Читать онлайн Империя травы. Том 2 бесплатно

Тэд Уильямс
Империя травы
Том 2

Часть вторая
Осенний холод

Глава 31
Небытие


Танахайа провела ночь, исследуя сгоревшие руины дома и сады Имано, тщетно пытаясь превратить свое горе во что-то полезное. Гибель столь знакомого и любимого места так походила на ее сны, вызванные отравленными стрелами, что иногда у Танахайи возникало ощущение, будто она все еще находится во власти убийственной лихорадки. Когда солнце наконец снова взошло на небо, смертный юноша проснулся, все еще полный сомнений и тревог. Танахайа жалела, что не может предложить ему ничего, кроме собственной опустошительной скорби, но, как учил ее мастер, постаралась показать Моргану уверенность и стойкость, хотя внутри у нее воцарилась холодная пустота скалы, выстуженной ледяным ветром.

– Разве мы никуда не идем? – спросил он, вернувшись после умывания в ручье.

Морган также пытался делать вид, что он в полном порядке, но у него получалось гораздо хуже, чем у Танахайи: она чувствовала запах его страха и видела сомнения в каждом движении тела.

– Нам нет никакого смысла здесь оставаться, – продолжал он. – Вдруг норны вернутся?

– Они и не уходили, – сказала ему Танахайа. – У меня нет ни малейших сомнений, что хикеда’я пришли в великий лес, и их было как никогда много. Я думала, что те, кто следовали за тобой, всего лишь разведчики, но теперь вижу, что проблема гораздо серьезнее. Маленький отряд или даже Рука Когтей королевы не смогли бы застать Имано врасплох – мой мастер обладал огромными знаниями и возможностями. Нет, его победили превосходившие силы врага. Они явились большим отрядом и совершенно сознательно убили моего наставника, который никогда и никому не причинил вреда и жил лишь для того, чтобы учить. Я не могу представить… – Ее голос прервался.

– Тогда у нас еще больше причин отсюда уйти, – сказал Морган. – Вернемся в мою страну, как ты и предлагала, где будем в безопасности. Мои дедушка и бабушка с радостью тебя примут. Они любят твой народ, Танахайа. И постоянно о нем говорят.

Она постаралась ободряюще улыбнуться, но настроение у нее оставалось мрачным.

– Это приятно слышать, и твой народ хорошо обращался со мной, когда меня ранили, – во всяком случае, так мне рассказывали. Но я до сих пор не до конца понимаю, что произошло в Цветущих горах. Я бы хотела провести здесь больше времени, чтобы исследовать окружающую местность и подумать. Лес скоро скроет следы того, что произошло, и правда окажется навсегда для нас недоступной, как Энки э-Шао’сэй, поглощенный гниением и лианами.

– Энки?.. Я не знаю, что это такое, – признался Морган.

– Один из девяти знаменитых городов моего народа – теперь заброшенный.

Лицо Моргана оставалось напряженным – он пытался контролировать свои эмоции.

– Нам не нужны старые легенды, Танахайа. Мы должны уйти отсюда сейчас, до того, как вернутся норны.

Она покачала головой.

– Они сюда не вернутся. В этом нет нужды. Их цель, пусть я ее и не понимаю, состояла в том, чтобы уничтожить Имано, а не чтобы править Цветущими горами.

– Значит, мы останемся здесь? – растерянно спросил Морган.

– Нет, не здесь. Я узнала все, что могла. Но мы должны рассказать остальным. Они не просто убили моего наставника, доброго ученого и собирателя мудрости. Это составляющая, как я теперь подозреваю, войны королевы Утук’ку, и мне необходимо разобраться – и рассказать зида’я о том, что случилось.

На лице смертного юноши появилось задумчивое выражение.

– Отец однажды сказал мне: «Недостаточно знать, что произошло, ты должен понять почему». Ты имела в виду нечто похожее?

– Складывается впечатление, что твой отец Джон Джошуа также был ученым, – сказала Танахайа, позволив утреннему солнцу омыть себя и придать сил. – Много лет назад я пришла в Цветущие горы к лорду Имано, чтобы узнать, как следует учиться, и буду недостойной ученицей моего наставника, если стану просто скорбеть о его гибели, не сделав все, что в моих силах, чтобы понять, что здесь произошло – и почему.

Принц Морган нахмурился, но скорее от разочарования, чем гнева. Это качество смертных Танахайа уже не раз замечала в мальчике, но не до конца его понимала.

– А что в том свитке, который ты нашла? – спросил он. – Что в нем сказано? Твой мастер пытался унести его с собой – он оказался важным?

Танахайа достала пергамент из куртки.

– Возможно, он действительно пытался спасти свиток, а не держал в руках, когда на него напали, но я не понимаю, в чем его ценность. Это очень древние записи хикеда’я из Наккиги. Я могу прочитать слова, но они не складываются в осмысленные предложения, которые объяснили бы, что произошло. Тут рассказывается нечто вроде истории того, что случилось до Прощания, когда кейда’я разделились на два племени, хикеда’я и зида’я – вы называете их норны и ситхи. – Танахайа посмотрела на плотно написанные руны, маленькие и четкие.

«Как нам повезло, – подумала она, – что лишь малая часть залита кровью учителя».

– Здесь довольно небольшая часть истории, списки того, что взяли с собой хикеда’я, когда отступили в Наккигу, что оставили и какие вещи стали предметом спора между разошедшимися в разные стороны племенами, но это старые распри и старые обиды. Хикеда’я всегда утверждали, что мы взяли лучшую часть наследства нашего народа себе.

Морган огляделся по сторонам, по-прежнему не в силах справиться с тревогой.

– Мне неизвестны эти истории. И я не знаю, что такое Сад.

Танахайа выпрямилась.

– Тогда я тебе расскажу. Даже если хикеда’я не смогут довести до конца свои планы, направленные против нас, я боюсь, что наступит день, когда эти земли станут принадлежать только смертным. И будет очень обидно, если о нашем народе не сохранится даже памяти. – Она спрятала пергамент в куртку. – Но твой урок будет проходить не здесь. Я могу думать и говорить по пути. К тому же у нас теперь появилась новая, очень важная задача.

– Вернуться в Хейхолт – в мой дом.

– Нет, хотя со временем я тебя туда отведу. Но сначала я должна рассказать своему народу в Х’ран Го-джао, что тут произошло. То, что я нашла тебя, важно, но им это уже известно. Однако ты даже представить не можешь, какое огромное значение имеет то, что я здесь обнаружила.

Морган собирал свои скудные вещи, но теперь остановился и с недоумением посмотрел на Танахайю.

– Но как ты смогла рассказать им, что нашла меня? Когда? Я думал, тебе не удалось найти зеркало Имано. Его Свидетеля.

– Да, я его не нашла, – кивнула Танахайа. – Но когда несколько дней назад я в первый раз обнаружила твой след в лесу и догадалась, что дальше ты стал передвигаться по деревьям, я поняла, что не смогу нагнать тебя верхом. Тогда я отправила своего коня к друзьям и дала им знать, что видела твой след в лесу, но он удаляется от твоего дома.

Непонимание на его лице только усилилось, и это вызвало у Танахайи улыбку, хотя скорбь не покидала ее все это время.

– Неужели лошади ситхи умеют говорить? – спросил Морган. – Как ты могла сообщить обо мне своим друзьям?

Танахайа рассмеялась, и малая часть ее горя улетела, немного облегчив состояние духа.

«Спасибо тебе, Жизнь, – подумала она. – Спасибо за дар памяти о том, что было, и о том, что когда-нибудь снова может быть».

– Нет, наши лошади не говорят, – сказала она. – Какие странные идеи у смертных о нас! Я написала слова обожженной палочкой на коре и положила ее в седельную сумку. Но даже если Адиту и Джирики прочитают мое послание, они не будут знать, что я тебя нашла, а новость о том, что Имано убит, гораздо важнее для моего народа. Мой мастер был одним из величайших и мудрых старейшин, его хорошо знали даже в Наккиге. Убившие его хикеда’я попали сюда не случайно. Они пришли, чтобы расправиться с Имано.

– Но мы не можем пойти в лагерь ситхи! Ты сказала, что хикеда’я окружают нас со всех сторон! – Морган пытался сохранять спокойствие, но у него не очень получалось. – Я… скучаю по дому. Я хочу туда вернуться. Пожалуйста.

Она постаралась, чтобы ее голос прозвучал успокаивающе.

– Я не собираюсь возвращаться до самого Х’ран Годжао. Ты прав – он далеко, а новость слишком зловещая, чтобы ждать так долго. Мы должны как можно скорее отыскать Свидетеля.

– Но почему его у тебя нет, если это так важно?

– Их осталось совсем немного. Свидетеля, которого мне дали, когда я отправилась с миссией к твоим дедушке и бабушке, у меня украли в ваших землях после нападения. – Она замолчала, почувствовав тревогу из-за того, что слишком сильно доверилась смертному юноше, но решила оставаться честной до конца.

– И, если уж совершенно откровенно, против моего нынешнего отъезда яростно возражали защитник Кендрайа’аро и еще кое-кто из ситхи, и мне не удалось получить еще одного Свидетеля. Но не отчаивайся. – Она указала вниз, вдоль склона холма, где зелень деревьев смягчала тень гор. – Там мы найдем ручей, который стекает с горной вершины, а внизу впадает в великую реку Т’си Сайасей – я думаю, ваш народ называет ее Эльфвент. Если мы пойдем вдоль ручья на север, то через день или два доберемся до Да’ай Чикизы, древнего города моего народа, заброшенного много лет назад.

Танахайа видела, что Моргану совсем не хочется идти на север.

– И ты думаешь, что там будет один из Свидетелей? Но ты же сказала, что город давно заброшен.

– Да’ай Чикиза был заброшен, да. Но после уничтожения Джао э-тинукай’и и смерти Амерасу во время события, которое вы называете войной Короля Бурь, некоторые представители моего народа покинули Маленькие лодки, чтобы вернуться к прежним обычаям и старым местам жизни, заявив, что они не хотят иметь ничего общего с двумя соперничающими племенами. Они назвали себя Джонзао – «Чистые», пожалуй, именно так переводится это слово на твой язык – и часть из них осела в Да’ай Чикизе. Если существует Свидетель на расстоянии нескольких дней пути отсюда, мы найдем его там.

– Значит, ты даже не уверена, что он там есть?

– Чистые чтят старые традиции еще больше, чем мы. Но нет, принц Морган, я ни в чем не уверена, кроме того, что опасность усиливается с каждым днем. Хикеда’я все еще малочисленны и не станут начинать войну так далеко от собственного дома, просто следуя капризу. Что-то происходит – что-то жуткое. Я это ощущаю, как смертный способен чувствовать запах пожара или пролитой крови.

– Но даже если у Чистых есть Свидетель в городе, как ты собираешься идти вдоль реки через лес пешком? Это займет ужасно много времени!

На этот раз Танахайа рассмеялась, пораженная и почти довольная полной беспомощностью смертных.

– О, Морган! Твои предки прибыли сюда, переплыв западные моря! Ты наверняка сможешь построить лодку!

– Только не я, – мрачно сказал Морган. – Меня учили сражаться и складывать числа. Я принц.

– Тогда я тебе покажу, – пообещала Танахайа и снова улыбнулась, хотя у нее продолжало болеть сердце. – Так я смогу почтить память моего наставника Имано.



Сверчки гудели в сухой траве, когда они спускались по склону холма, и семена цеплялись к одежде Моргана, точно маленькие отчаянные беженцы. Солнце стало таким ярким, что ему пришлось набросить плащ и опустить капюшон на лоб.

Разговор о Свидетеле заставил Моргана со смущением подумать о вещах, которые он скрыл от Танахайи.

– А может ли кто-то говорить с тобой, но без Свидетеля? – спросил он у нее. – Скажем, во сне?

Она бросила на него странный взгляд.

– Возможно, некоторые адепты на такое способны, в особенности если они близки к Мастеру Свидетелю. Всегда существовали вопросы о Дороге Снов и достоверности полученных с ее помощью сообщений. Но я все еще молодая ученица. Я не знаю ответа, Морган.

– Я не понимаю большей части того, что ты мне говоришь, – признался он. – Свидетель, Дорога Снов. Об этих вещах я слышал только в детских сказках. Но есть нечто, о чем я должен тебе рассказать. – Он сделал несколько вдохов, как ребенок, делающий признание родителям. – Ваша королева Ликимейя говорила со мной. В пещере с бабочками. Она говорила у меня в голове. Я ее слышал!

– Я знаю.

Он в полнейшем изумлении посмотрел на Танахайю.

– Ты знала?

– Конечно. Случилось нечто странное, нечто невероятное – неужели ты думаешь, что Адиту и Джирики не рассказали мне об этом после того, как я пришла в себя после вызванной ядом лихорадки?

Такая мысль не приходила ему в голову.

– Значит, ты знаешь. Но ты не можешь знать – и они тоже – что она продолжает говорить со мной. В моих снах.

– Ликимейя говорит с тобой в твоих снах? Ты уверен, что это она?

– Да, ваша королева, – сказал Морган. – Но прошло уже некоторое время с тех пор, как это случилось в последний раз.

Танахайа задумчиво покачала головой.

– Ликимейя не королева – она Са’онсера, титул куда более редкий и благородный, но я не стану сейчас пускаться в объяснения. Скорее расскажи мне, что она тебе говорила.

Морган поведал Танахайе все, что сумел вспомнить, но сны и слова Ликимейи были странными и сбивающими с толку, даже когда он услышал их в первый раз, и большая часть выветрилась из его памяти.

Когда Морган закончил рассказ, Танахайа долго молчала.

– Эти тайны мне недоступны, – наконец заявила она. – С ними придется подождать до тех пор, пока я смогу поговорить с более мудрыми, чем я. – Она издала тихий мелодичный звук, возможно, вздохнула. – Но мне становится очевидно, что ты имеешь огромное значение в этой истории, Морган. Ты слышал слова спящей Са’онсеры, видел Туманную долину, встретил ее чудовищного стража и выжил – практически ни с одним представителем нашего народа такого не случалось. Течение судьбы занесло тебя в такие места, где смертные бывали очень редко или не бывали никогда. И я верю, что ты – как и твой дед – должен сыграть какую-то роль в делах моего народа, но какую – мне пока неизвестно.

– Какую-то роль в чем? – Какое бы сильное впечатление ни произвели на Моргана слова Танахайи о его исключительности, они едва ли могли прогнать его растущую тоску по дому.

– В части бесконечного сражения, которое никогда не кончается, – ответила она. – В войне между зида’я и хикеда’я – ситхи и норнами, как вы нас называете. Потому что это и твое сражение. Слишком часто смертные расстраивали планы хикеда’я. И они хотят уничтожить твой народ еще сильнее, чем мой. Из чего следует, что у вас нет выбора – вы должны быть готовы присоединиться к сражению.

– О какой войне ты говоришь? Я тебя не понимаю.

– Конечно, не понимаешь. Как ты можешь? Но тебе необходимо знать легенды, принц Морган, в особенности если ты однажды станешь править другими смертными. И, если мой народ все еще будет здесь, когда придет твое время, ты должен нас понимать. А если мы уйдем, тебе придется учиться на наших ошибках.

Морган лишь махнул рукой, сдаваясь. Он знал: когда те, что были старше, собирались ему что-то рассказать, они это обязательно делали, и их не волновало, хочет он их слушать или нет.

– Значит, ты собираешься не только научить меня, как строить лодку, но и преподать пару уроков истории?

Танахайа улыбнулась, и печаль ее улыбки показалась ему знакомой. На лице его отца часто появлялось такое же выражение в последний год его жизни, когда он уходил от семьи, чтобы вернуться к занятиям, отнимавшим почти все его время.

– Боюсь, я должна, – ответила Танахайа. – И, как я уже говорила, именно так я смогу сохранить мастера Имано в своем сердце – и, быть может, в твоем, пусть ты и не будешь об этом знать.

Морган вздохнул.

– Тогда продолжай.

– До того как ты увидишь Да’ай Чикизу, куда мы направляемся, – начала она, – ты должен узнать, как мой народ пришел в эти земли изгнания. Потому что наше путешествие началось очень далеко, в совершенно другой земле – Вениха До’сэ, Потерянном Саду. Если мой народ и существовал до Сада, память об этом утрачена, не осталось ни письменных свидетельств, ни легенд. Даже старейшие из кейда’я не помнят времена до Сада.

– Кей-дай-я? – Он смотрел, как зеленушка прыгала с ветки на ветку и пожалел, что он не птица и у него нет возможности просто вернуться на деревья.

Там жизнь была намного проще. Он почти ею наслаждался.

– Да, кейда’я, так мы называли себя в те дни. Это означает «Дети ведьминого дерева». В Саду, в Звездной долине, рядом с великим Морем Мечты, ведьмины деревья были центром нашего мира. Сначала они росли произвольно на склонах гор, но в самые ранние дни, что мы помним, нам удавалось собирать семена и выращивать их для себя; ухаживать за ними и придавать нужную форму, и использовать не только само дерево, но и кору, плоды и листья. Мы строили дома вокруг этих садов – и так вырос наш первый город, Тзо – «Звезда», потому что по ночам их свет был подобен сиянию созвездий на небе. Мы также научились выращивать хлебные злаки и фрукты, чтобы кормить население, которое постепенно увеличивалось.

Морган уже слышал негромкое журчание реки внизу и старался не отставать от Танахайи, когда та уверенно шагала вниз по склону.

– Ведьмино дерево давало нам инструменты и строительные материалы, – продолжала она, – мы становились лучше, чем были раньше. Его плоды даровали жизнь – а не просто существование, и постепенно мы стали жить дольше. Листья и цветы дарили сны, помогавшие понять, кем мы были и куда движемся. Но сны, какими бы мрачными они ни бывали, не предупредили нас о том, что произойдет, какую суровую судьбу мы на себя навлечем.

– Что ты хочешь сказать? Что случилось?

– Я объясню столько, сколько возможно, Морган. Но это еще не часть истории. А теперь слушай. – Она остановилась, и Морган также замер, решив, что она услышала, как кто-то за ними идет, но Танахайа продолжала: – Мы, кейда’я, создали собственное ведьмино дерево, подчинявшее живой мир нашей воле. Мы думали, что так и должно быть, и будет длиться вечно. Но Сад начал противиться нашей власти – хотя мы тогда этого не поняли. – Несколько мгновений она не могла найти слов. На солнце ее золотая кожа казалась гладкой и блестящей, точно металл. – Сначала это было загадкой и страхом. Из Моря Мечты стали появляться жуткие существа, которые наводили на наших людей ужас. Морские звери разбивали корабли. Странные тени рыскали там, где прежде обитал лишь лунный и звездный свет. Драконы – тогда их увидели впервые – выбрались из глубин, уничтожая всех, кто пытался встать у них на пути. – Она снова пошла вперед, спускаясь вниз по склону, в сторону журчащей воды.

– Каждый из Великих Лет моего народа длится столько, сколько жизнь смертного, и многие Великие Годы прошли в новом Саду, где был нарушен порядок, – месте, в котором прежде все дышало радостью, а теперь поселился мрак. Мы сражались с огромными драконами и другими ужасными существами, выходившими из Моря Мечты – моря, которое стало нашим врагом, хотя мы этого еще не понимали, или, по меньшей мере, соперником в борьбе за суверенность Сада. Некоторые из нас – например, великий воин Хамако Червеубийца – загнали змеев на вершины самых высоких гор, и на некоторое время возникло впечатление, что их вовсе не существует, но передышка оказалась недолгой.

Са’онсера, подруга Хамако, наделенная ясновидением и склонностью к созерцательности – тогда как ее муж был отважным и не знал сомнений, – отправилась в Храм Собирателей и постилась много дней. Наконец ей приснился сон, где Сад был огромным существом, а Море Мечты величайшей частью, его окружавшей, с существами, мирно плавающими в глубоких и неизведанных водах. Из этого сна родилась Тропа Са’онсерей, по которой мы, зида’я, все еще стараемся следовать, однако ее сон приняли не все, для кого Тзо был домом.

Именно с этого момента и началось легендарное Прощание норнов и ситхи – не в тех землях, что известны тебе, Морган, но еще в нашем старом доме, который сейчас никто, кроме древней Утук’ку, и не помнит. Последователи Хамако Червеубийцы продолжали верить, что, только уничтожив все угрозы, мы сможем выжить. Они не понимали тех, кто обладал разумом Са’онсеры, утверждавшей, что нам следует найти способ жить в гармонии с окружающим миром.

Ее сторонники ждали нового рассвета понимания, так они себя видели. Последователи Хамако считали, что мрак океана и ужасы, из него выходившие, уничтожат свет кейда’я, и лишенный их силы народ обречен на полнейшее уничтожение. Так, впервые, они начали называть себя Дети Рассвета и Дети Облаков, и между ними пролегла граница веры. Последователи двух разных путей продолжали жить вместе, выходили замуж друг за друга и работали бок о бок, даже в старейших семьях, но возникшая трещина стала постепенно расширяться.

Танахайа и Морган добрались до подножия горы и смогли разглядеть реку, шепчущую и поющую, окруженную коричневым и серым тростником, который рос по берегам. Они немного отдохнули у воды, по крайней мере Морган – Танахайа продолжала стоять, она все еще не знала покоя, и ее слова продолжали литься бесконечным потоком.

– Однако Сад не переставал нас удивлять, – продолжала Танахайа, точно поток, однажды начавший свой путь, уже не мог остановиться, пока он не доберется до самого конца. – После многолетней войны с драконами и другими жуткими существами, в результате которой погибло много наших людей – и огромное количество драконов и чудовищ, хотя о них никто и не думал скорбеть, – в Саду появились тинукеда’я. Никто не знал, откуда они пришли, хотя существовало мнение, что из самого Моря Мечты, и их стали называть Детьми Океана. Сначала они не были похожи на нас, но со временем оборотни стали все меньше и меньше отличаться от кейда’я, и вскоре мы уже с трудом отличали одних от других. Однако, несмотря на внешнее сходство с нами, тинукеда’я мыслили не так, как мы. Часть из них основали поселения рядом с нами, чтобы показать возможности, до которых мы не додумались сами.

Но другие, принимавшие странные формы, жили далеко от кейда’я – и некоторые из них не слишком отличались от животных. Вскоре не слишком похожих на людей оборотней начали превращать в рабов, чтобы они делали работу, которую кейда’я не хотели или не могли выполнять сами. Хуже того, мы стали разводить их, как смертные собак и лошадей, в соответствии с нашими нуждами, потому что оборотни могли принимать разные формы даже при переходе от одного поколения к другому. Со временем мы научились делать так, чтобы они размножались в нужном нам направлении. Носильщики, ниски и даже волосатые существа, которых смертные называют гигантами, – все они сначала появились в потерянном Вениха До’сэ, где мы создали их собственными руками, для себя.

– Я знаю, кто такие ниски, – сказал Морган, который обрадовался, что ему хоть что-то знакомо в истории Танахайи. – Ну и гигантов, конечно. У норнов, напавших на нас возле Риммерсгарда, был гигант. Солдаты и даже мой дедушка сказали, что он самый большой из всех живых существ, что они видели.

– Значит, он был старым, – сказала Танахайа. – Они не перестают расти, так мне говорили. Некоторые из самых старых гигантов даже умеют говорить.

– В самом деле?

– Да. Потому что ниски, гиганты или даже носильщики, к которым относятся как к тягловым животным, – Дети Океана. И, несмотря на свой внешний вид, они не животные.

– Значит, и чикри такие же? – спросил Морган. – Тинуки… они тоже оборотни?

На мгновение на лице Танахайи появилось недоумение.

– «Чикри» – маленький народец, живущий на деревьях, с которым ты путешествовал? Да, я почти уверена, что они также тинукеда’я, хотя мне не доводилось видеть таких, как они, раньше.



Они пошли вдоль берега ручья, следуя за его течением между золотыми горами, под аккомпанемент стрекота насекомых и птичьего щебета. Некоторое время Танахайа молчала, что стало облегчением для Моргана, ошеломленного огромным количеством имен и сложной истории, но тут ему в голову пришла новая мысль.

– Ты говорила, что ваш народ покинул Сад, – сказал он. – Но почему? Если Сад был таким прекрасным местом, почему вы пришли сюда?

– Потому что в своем высокомерии Хамака совершил ужасную ошибку. – Танахайа склонила голову набок и прислушалась. – Мы уже совсем недалеко от реки – быть может, сегодня у тебя на ужин будет рыба, Морган.

Но даже такая упоительная перспектива не могла сейчас его отвлечь.

– Какую ошибку? – спросил он.

– В своей решимости уничтожить драконов и других существ, рожденных Морем Мечты, последователи Хамако – в том числе и его потомок Утук’ку – начали искать новые способы уничтожения врагов. И это привело их к открытию Небытия.

– Небытия? – В первый раз Морган поставил под сомнение безупречное владение Танахайей вестерлингом. – Ты уверена, что говоришь правильно? Это же бессмыслица.

Танахайа посмотрела Моргану в глаза, и он вдруг увидел у нее на лице печаль, напомнившую ему о ее возрасте.

– Я бы хотела, чтобы так было, – сказала Танахайа. – На нашем языке – А’до-Шао. На твоем – «Небытие» подходит больше всего. Других понятий у вас попросту нет. Есть некоторые вещи, смертный принц, – продолжала она, – которых быть не должно. Обычные слова не могут их описать ни в твоем языке, ни в моем. Как что-то может быть огромным и маленьким одновременно? Живым и мертвым? Как нечто может существовать и не существовать? Но Хамако открыл этот секрет, тайну Небытия. Оно не просто уничтожало то, к чему прикасалось, но делало так, будто его вообще не существовало прежде.

Пока Морган пытался понять, как такое может быть, они продолжали шагать по крутому, заросшему травой склону, между искореженными дубами с ветвями более изломанными, чем конечности калек, просящих милостыню перед собором Святого Сутрина. Теперь и Морган слышал шум реки внизу – грохот на фоне звонкой музыки близкого ручья, глухой рев толпы, кричащей одновременно на значительном расстоянии.

– Я не понимаю, – наконец признался он. – Это нечто, похожее на чуму? Что-то вроде Красной смерти?

Танахайа покачала головой.

– Сейчас мы совсем мало знаем про Небытие, но оно не похоже даже на самый худший мор. Мать Амерасу, Сендиту, последняя зида’я, помнившая Вениха До’сэ, могла лишь рассказать, что оно распространилось по Саду как грозовая туча, и от того, к чему оно прикасалось, не оставалось ничего – ни травы, ни камня, ни неба, ни даже сожалений. Ничего. Небытие пожирало все, что оказывалось у него на пути.

– Но как это случилось? И как твоему народу удалось выжить?

– Нас спасло только то, что поначалу оно двигалось медленно, но, когда процесс начался, его уже нельзя было остановить или заставить повернуть назад. Я не знаю, откуда оно появилось. Философ Хамака по имени Нерудад создал Небытие – или обнаружил, – и именно его первого оно поглотило. – Теперь Танахайа говорила с трудом. – Старейшины рассказывали, что этот ужас был подобен черному огню, который ничто не могло потушить, хотя он не имел формы и от него не исходило жара – пустота, которая превращала в пустоту все на своем пути.

– Но ведь здесь его нет? – с тревогой спросил Морган.

Он с трудом заставил себя не оборачиваться, чтобы проверить – не крадется ли за ними по склону Небытие.

– Нет. Говорят, что тайна его создания умерла вместе с Нерудадом. Тем не менее оно живет в сердцах нашего народа, и порой мне кажется, что это нельзя исправить. – Она вздохнула. – Мне больно говорить о том, что тогда произошло.

Ручей, вдоль которого они шли, повернул в последний раз, когда они обогнули небольшую ивовую рощу, и Морган вдруг увидел огромную сверкающую реку, вытянувшуюся на дне долины, точно чудовищная змея, а ее поверхность волновалась под косыми лучами солнца, уже начавшего клониться к закату.

– Здесь, – сказала Танахайа и остановилась.

И вдруг, невероятно удивив Моргана, громко запела на своем языке, он не понимал текучих модуляций ее голоса, мелодия поднималась и опускалась, словно плыла по темной стремительной реке.

– Я спела о реке Т’си Сайасей, – сказала она, когда короткая песня закончилась. – Вот что она означает: «Ее кровь холодна, Ее мысли зелены, Она старше Мысли, шире Времени». Это гимн великому лесу и рекам, что являются его венами. – Танахайа широко развела руки в стороны. – Я рада снова тебя видеть, – воскликнула она, словно река могла ее услышать. – Хорошо. – Она повернулась к Моргану, по ее губам пробежала улыбка, и она стала похожа на озорную девушку. – Теперь, когда мы наконец до нее добрались, – продолжала она, – ты сможешь поймать рыбу? Или предпочитаешь резать тростник?

– Я уверен, что смогу поймать рыбу, – заявил Морган без особой убежденности.

– Ну, тогда займись рыбой, а я буду резать тростник, – предложила Танахайа.

– Зачем?

– Чтобы сделать лодку, конечно.

Морган в смятении смотрел на редкие хрупкие стебли, росшие вдоль ручья, и куда более густые на берегах реки.

– Мы будем строить лодку из этого?

Танахайа рассмеялась, Морган уже довольно давно не слышал ее смеха, подобного птичьей трели, и он показался ему ободряющим, но совсем не похожим на смех смертных.

– Если только ты не рассчитываешь добраться до Да’ай Чикизы вплавь, тогда да, принц Морган, мы будем строить лодку.



Бинабик поставил камень на границе лагеря, почесал Вакану за ушами, что всегда нравилось волчице, и она вываливала язык и закрывала глаза. Они не стали разжигать огонь из-за норнов, которых заметили всего два дня назад.

– Нет, не спеши пока упаковывать наши немногочисленные вещи, – сказал Бинабик Сискви. – Нам нужно устроить семейный совет и многое обсудить.

– Позволь мне совершить еще одну попытку, – сказала Квина. – Клянусь нашими предками, я смогу отыскать след.

– Но сегодняшний день говорит мне другое, – ответил ее отец. – Нет, сначала мы должны сесть и все обсудить, как семья.

– Но здесь не Минтахок, – недовольно возразила Квина. – Тут нет огня, чтобы за ним ухаживать, нет поручений, которые следует раздавать. И чем выше забирается в небо солнце, тем больше мы теряем времени.

– Именно так, – ответил Бинабик. – Если ты преследуешь то, что не в силах увидеть, тебя могут застать врасплох враги, которых ты не заметил.

– Избавь меня от старых поговорок, отец, – с кислым видом заявила Квина. – Я думаю, что слышала их все. Кто произнес эти мудрые слова? Твой мастер Укекук? Или хранитель манускрипта из нижних земель?

– Так уж получилось, моя острая на язык дочь, что эта фраза принадлежит моей матери – и твоей бабушке, – и она была права, потому что она и мой отец попали в снегопад и погибли. Вот почему ты не знала ее и своего деда – а только родителей матери.

Квина пожалела о своих последних словах, но не считала себя слишком уж виноватой.

– Почему именно сейчас? – спросила она. – Почему не поговорить вечером, когда мы не сможем искать принца Моргана?

– Потому что прошлой ночью я думал, – ответил ее отец. – Я думал долго, пока ты и Младший Сненнек издавали столько звуков во сне, что могли напугать медведей. И, кстати, раз речь зашла о нем, где твой нареченный?

– Сненнек отправился за водой для мытья, – вмешалась ее мать. – Он очень старается быть хорошим зятем.

– Да, ты права, – согласился Бинабик. – А я стараюсь быть хорошим отцом. По правде говоря, я так стар и настолько полон мудрости, что иногда боюсь лопнуть. Но моя дочь постоянно ставит под сомнение все мои слова. – Однако он не выглядел раздраженным, только усталым, и Квина подошла к нему и быстро поцеловала в щеку.

– Извини, отец, – сказала она. – Но ждать очень трудно, а в последние дни мы часто это делаем.

Сненнек вернулся в лагерь, и с его шеи, как седельные сумки, свисало полдюжины мехов с водой.

– Почему воды никогда нет на вершине горы, где мы неизменно разбиваем лагерь? – спросил он. – Это вопрос, который мучает даже мудрых. Или почему мы не разбиваем лагерь внизу, где есть вода?

– Москиты, – ответил Бинабик. – И медведи, которые спускаются на водопой посреди ночи. А еще есть Речной человек, который ждет, чтобы увлечь тебя в свое глубокое логово, пока твои легкие не наполнятся мутной водой. Но, если ты хочешь спать на берегу, чтобы облегчить себе утреннюю работу, у тебя есть мое разрешение.

Сненнек сбросил мехи с водой на землю. Рядом принялись фыркать и перебирать ногами бараны, которым предстояло их нести.

– Я вам отвечу нет, мастер. Я молод и все еще красив. И не хочу, чтобы мое лицо изуродовали летающие демоны, не говоря уже о медведях. Ведь тогда Квина может перестать меня любить.

– Я всегда буду любить твое лицо, мой нареченный, – сказала она. – В особенности когда ты помалкиваешь.

– Каким острым языком обладает моя дочь! – качая головой, сказал Бинабик, но на этот раз слова дочери понравились ему гораздо больше.

– О! Я ранен! Я ранен и при смерти! – Сненнек сел на землю рядом с Бинабиком. – Дайте мне отдышаться и промочить горло, и тогда мы сможем снова двинуться в путь.

Квина закатила глаза.

– Мой отец хочет поговорить, – проворчала она.

– Хорошо. – Сненнек поднял один из мехов с водой и сделал большой глоток. – Давайте сначала поговорим о том, где мы можем найти еще кангканга, потому что я скоро умру, если мне придется пить только воду. Даже пиво крухоков лучше для внутренностей. Вода хороша, если нужно напоить баранов, а когда становится очень холодно, она превращается в снег, и это тоже нормально, но это совсем неподходящее питье для Поющего.

– Ты еще им не стал, – заметил Бинабик. – А теперь присоединяйся к нам, жена. Мы поможем тебе с оставшейся работой позднее. И ты, дочь моего сердца.

Квина подошла ближе, села рядом со Сненнеком, протянула руку и вытерла ему лоб широким рукавом.

– Ты не привык проводить лето в этих краях, – негромко сказала Квина.

– Лето? Лето – это Синее грязевое озеро, где сияет солнце и дует ветер. – Сненнек нахмурился. – Там мужчина может жить и не становиться тощим. Здесь все не так. – Он вытер лоб, который снова успел покрыться потом. – Ваше «лето», как вы его называете, это все равно что поселиться на суповом камне и проводить все свое время на дне кипящего котелка. А ведь еще только утро!

– Мы останемся в южных землях еще некоторое время, – сказал Бинабик, – поэтому тебе придется смириться с жарой, Сненнек. Но мы не можем продолжать двигаться дальше по лесу. С каждым днем следы становятся все менее отчетливыми, нам приходится тратить много времени на их поиски, в результате расстояние между нами и Морганом увеличивается.

– Но это не имеет смысла, – пожаловался Сненнек. – Принц спустился с деревьев или перестал пользоваться железными когтями, которые я для него сделал. Почему его стало так трудно находить? Квина должна без проблем видеть его следы на земле.

– Я не знаю причин, – сказал Бинабик. – Но мне становится очевидно, что нам следует поступить иначе. Нас едва не поймали хикеда’я. Если бы не острый слух Сискви, мы были бы уже мертвы – все.

– Но мы двигаемся в другом направлении, – заметила Квина. – Едва ли нам следует беспокоиться из-за солдат норнов.

– Да. Однако нельзя исключать, что они также ищут Моргана, – заметил Сненнек. – Поэтому нам нужно найти его как можно скорее – и не важно, каким способом.

– Да. Поэтому мы поворачиваем в Эркинланд, – сказал Бинабик и поднял руку, когда Квина и Младший Сненнек начали протестовать. – Мы должны вернуться к Саймону и Мириамель в Хейхолт, чтобы рассказать им, что нам удалось узнать. Может быть, они даже не подозревают, что их внук Морган пропал, нам ведь неизвестно, добрались ли до них эркинландские солдаты с моим посланием. И если здесь, в великом лесу, появились хикеда’я, которые не осмеливались показываться тут в течение столетий, наши друзья должны обязательно об этом услышать.

– Но мы не можем перестать искать принца Моргана! – воскликнула Квина. – Мы же знаем, что он где-то рядом. И он не мог отрастить крылья, если только ты не врал мне всю жизнь относительно того, на что способны жители нижних земель.

Ее отец печально улыбнулся.

– Я говорил тебе только правду, моя маленькая снежная кошка, – во всяком случае, то, что знал сам, ведь никто не может знать всего. Но нам нельзя больше терять время. Будь мы ситхи, мы воспользовались бы магическими зеркалами, чтобы поговорить с друзьями, находящимися далеко. Если бы мудрая Джелой была еще жива, нам помогли бы птицы, которых она специально обучала, – так общались между собой члены Ордена Манускрипта. Но сейчас остались только мы, наши глаза и языки, и нам необходимо рассказать друзьям о принце. Они отправят на поиски в лес много солдат, и те сумеют разобраться с хикеда’я, если их встретят.

– Я не могу бросить принца Моргана, – заявил Сненнек. – У нас с ним общая судьба. И я знаю, что это правда.

– Только не говори мне о судьбе, пожалуйста, – с неменьшей уверенностью ответил Бинабик. – Сейчас речь идет о судьбах огромного количества людей – их столько, что не хватит всех счетных палочек во всем Минтахоке, чтобы их сосчитать. Мы должны уберечь как можно больше, невзирая на боль, которую нам причиняет это решение.

– Тогда мы продолжим поиски принца Моргана, – сказала Квина. – А ты и мама отправитесь в Эркинланд, чтобы сообщить новости. Мы со Сненнеком останемся и найдем принца. Мы знаем, какие опасности ему грозят, – а сколько пройдет времени, пока твои друзья пришлют сюда солдат?

– Не нужно вырывать наши сердца из груди, Квина, – вмешалась ее мать. – Саймон и Мириамель потеряли внука. Как мы можем лишиться единственной дочери?

– Вы и не лишитесь, – сказала Квина. – Мой нареченный часто слишком много говорит, но он умный и сильный – как и я. Мы больше не дети. Вы должны понять, что это лучший путь, и сейчас не важно, боитесь вы за меня или нет.

Конечно, ее мать и отец не согласились, но Квина отличалась упрямством, а Сненнеку хватило ума предоставить ей вести дискуссию. Почти час они спорили, возвращаясь к одним и тем же доводам, точно ласточки на озере Синей грязи, метавшиеся взад и вперед за веточками для строительства гнезда, пока обе стороны не возвели огромную стену из аргументов, но Квина была достойным продолжением не только матери, но и отца, и им не удалось ее переубедить.

– А если я прикажу тебе как отец идти вместе с нами? – наконец спросил Бинабик.

– Тогда я тебя ослушаюсь. Потому что ты не для того привел нас в этот мир, чтобы мы стали твоими глазами и руками и делали только то, чего хочешь ты. Ты создал нас цельными, с разумом, способностью мыслить самостоятельно и сердцами, умеющими отличать истинное от ложного. Неправильно упускать шанс найти Моргана после того, как мы так долго за ним идем – быть может, мы больше никогда не окажемся настолько к нему близко. Подумай, что произойдет, если он один встретится с хикеда’я и рядом не будет друзей, готовых ему помочь.

Наконец все замолчали. Отец Квины посмотрел на жену, и по его лицу Квина поняла, что победила, хотя у нее и не возникло ощущения, что она одержала над ним верх.

– Я не стану приказывать тебе идти с нами, – наконец сказал Бинабик. – Сискви, ты видишь другое решение?

– Если только ты не свяжешь их и, положив поперек седел, не повезешь до самого Хейхолта, – ответила Сискви. – Но мне страшно, Квина. Дочь моя, твоя правда, ты уже взрослая. Но мир велик и опасен – а сейчас стал еще более жестоким. Вмешательство в дела бессмертных может принести нам гибель. Знай, если с тобой что-то случится, мое сердце будет разбито, как и сердце твоего отца.

– Я буду ее защищать, уважаемая Сисквинанамук, – пообещал Сненнек. – Знайте, я отдам все, что у меня есть, чтобы она не пострадала.

– Это я буду тебя спасать, – фыркнула Квина, однако шутка не смогла скрыть пустоту, которую она вдруг ощутила. Они спорили о том, что могло случиться, но сейчас ей предстояло взглянуть в лицо холодному факту – она расстается с родителями в этих чужих землях. Квина глубоко вздохнула. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы уцелеть. Я все еще хочу увидеть день своей свадьбы. Постарайтесь не бояться за нас. Вы долго и хорошо учили нас обоих. – Она почувствовала, как по ее щекам побежали слезы, и вытерла их рукавом. – Вы будете нами гордиться.

– Мы всегда тобой гордились, – сказал Бинабик. Казалось, он постарел на несколько лет за час, который они разговаривали. – Слушай меня внимательно, пока я не передумал и не привязал тебя к седлу, как предлагала твоя мать.

– Я не предлагала, – резко возразила Сискви.

– Я знаю, любовь моя, – Бинабик вздохнул. – Иногда я шучу, чтобы отпугнуть собственный страх. – Он нахмурился и задумался. – Звезды, которые были такими ненадежными в том месте, где ситхи устроили свой дом, здесь стали какими-то растянутыми и еще более странными, – и я понятия не имею почему, – поэтому вам стоит помнить, что Белый Медведь и Старая Женщина уже не могут быть вашими надежными проводниками. Но если вы пойдете дальше по тропе, по которой шли в течение последних дней, в сторону заходящего солнца, то доберетесь до гор Вильдхельм. Замок Наглимунд, одна из твердынь Саймона и Мириамель, находится по другую сторону. – Он взял палочку и принялся рисовать на земле карту.

– На самом деле, через день или два вы можете найти древний город ситхи Да’ай Чикизу, расположенный на берегу Эльфвент, которая течет вдоль гор Вильдхельм. Оттуда тропа под названием Стайл уходит в горы и приведет вас к замку. Там вы можете получить помощь, и, если вам удастся найти Моргана, вы доведете его до Наглимунда, где он будет в безопасности.

– Но тогда зачем вам идти до самого Хейхолта? – спросила Квина. – Почему не отправить послание друзьям из Наглимунда?

– Потому что сердце внушает мне дурные предчувствия, Квина, и я не доверяю гонцам, – ответил ее отец. – Слишком много странных и смертельно опасных событий произошло в последнее время. Ты помнишь посла ситхи, Танахайю? На нее устроили засаду в самом Эрчестере, когда она направлялась к Саймону и Мириамель с миссией от ситхи, и она бы умерла, если бы ее не нашли в лесу. Кто-то не хотел, чтобы она добралась до наших друзей, и мы до сих пор не знаем кто. Либо холодная рука королевы норнов дотянулась почти до ворот Хейхолта, либо у наших друзей есть враг, находящийся так близко, что никто и подумать о таком не может. Нет, я намерен сам сообщить нашу важную новость.

– Но тогда ты и моя мать также будете в опасности! – сказала Квина. – Если кто-то напал на ситхи, вас они также смогут легко атаковать, чтобы помешать вам добраться до короля и королевы.

Бинабик кивнул.

– Да, так всегда и бывает, когда семья разделяется. Не только мы будем бояться за вас, но и вам придется опасаться за нашу судьбу. Никому не дается ничего, кроме жизни и нескольких часов на то, чтобы ее прожить. Мы должны молиться Дочери Гор, чтобы она помогла нам снова найти друг друга. Помните о доме и сохраняйте мужество.

Когда они расставались, в глазах у всех стояли слезы, даже у Младшего Сненнека, хотя он заявил, что виновата пыль, которую принес летний ветер.

Глава 32
Дыра в двери


Порто не позволял сержанту Левиасу умереть в течение первой ночи и второго дня, давал понемногу воду, чистил и бинтовал рану в животе, изо всех сил стараясь сохранить ему жизнь, но видел, что проигрывает сражение, и это было ужасно. Однажды он уже побывал в таком же кошмаре.

Много лет назад, во время сражения за Врата Наккиги, молодой Порто ухаживал за умирающим другом по имени Эндри до его самого последнего вздоха. Но Эндри ранили отравленной стрелой норнов; а Левиас получил свою от сравнительно чистой стали тритингов, что давало Порто хоть какую-то надежду на то, что он выживет. Но до ближайшего ручья идти было далеко, и, хотя тело товарища старого рыцаря горело и он жалобно просил воды, Порто не хотелось оставлять его одного. Именно во время такой отлучки умер молодой Эндри.

Хаос, воцарившийся в Танемуте, казалось, отступил на второй день. Время от времени Порто еще слышал, как кричат тритинги где-то в стороне от их убежища, но, судя по всему, сражения прекратились. Тем не менее Порто старался не отходить от умирающего сержанта не только из-за гордости и скорби: он знал, что, если Левиас умрет, ему предстоит долгий и трудный путь до Эркинланда, а такое даже и двадцать лет назад было бы для него совсем не простым делом.

«Но до тех пор, пока я могу держать в руках меч и кинжал, – подумал он, – у меня есть шанс выбрать смерть».

Когда на рассвете второго дня после схватки с тритингами Левиас начал дышать не так тяжело, Порто рискнул перенести его поближе к воде. Он взвалил сержанта на спину, побрел в сторону от Танемута и вскоре опустил свою нелегкую ношу на берегу одной из речушек, впадавших в Кровавое озеро. К концу лета река обмелела, и теперь между заиленными берегами текла лишь тонкая струйка, но вода оставалась проточной и показалась Порто сладкой, поэтому он затащил Левиаса в тень под деревьями, выстирал окровавленную нижнюю рубашку сержанта и вытер лоб Левиаса перед тем, как в очередной раз промыть рану. Во время сражений ему приходилось видеть множество ей подобных, и Порто знал, что у сержанта мало шансов выжить, но оставить его умирать в одиночестве – значило во второй раз покинуть Эндри.

Он весь день просидел рядом с Левиасом, периодически передвигая его так, чтобы жаркое солнце не светило ему в лицо, смывал темную запекшуюся кровь и давал сержанту напиться, когда ему казалось, что того мучает жажда. Он знал, что не сможет перенести Левиаса на значительное расстояние, и ему лишь оставалось ждать, когда Господь заберет его друга к себе. Левиас перестал разговаривать. И у Порто не осталось компании, кроме его собственных мрачных мыслей.



Странный шум заставил Порто вынырнуть из легкой дремоты – скрипучий, продолжительный звук, словно кто-то пытался вытащить гвоздь из старого дерева. Он доносился со стороны ближайшей реки, поэтому, убедившись, что Левиас продолжает дышать, рыцарь взял меч и стал осторожно пробираться через высокую траву к воде, чтобы посмотреть, что там происходит.

Сначала Порто показалось, будто он видит великана, потому что всадник возвышался над своей лошадью, которая пила из реки, но потом понял, что незнакомец не так уж и велик – просто он сидел на спине небольшого ослика.

Мужчина повернулся в его сторону, хотя Порто не производил ни малейшего шума, лишь покрепче сжал рукоять меча, приготовившись сражаться или увести незнакомца от беспомощного Левиаса, но мужчина на ослике лишь кивнул и отвернулся, словно крадущийся по траве воин с мечом для него самое обычное зрелище. Незнакомец обладал мощной грудью и короткими ногами, как один из троллей, друзей принца Моргана, который вырос до размеров обычного мужчины, но от троллей его отличала длинная борода, заплетенная в косичку. Волосы почти полностью скрывали лицо, словно он был наполовину обезьяной или гюне, хотя черты показались Порто самыми обычными.

– Велагрум, – сказал незнакомец. – Вез жу хайа.

Порто потребовалось некоторое время, чтобы понять слова, произнесенные на языке тритингов, – всего лишь приветствие и пожелание здоровья.

– Жу данкан, – ответил Порто, – благодарю.

Бородатый мужчина понял, что Порто плохо владеет местным языком, и заговорил на хорошем вестерлинге, пусть и с сильным акцентом, который превращал каждое слово в звуки, состоявшие из острых колючек, точно сосновая шишка.

– Я вижу, ты не из Великой травы. Откуда ты?

– Из Эркинланда, хотя родился в другом месте.

– Мы не испачкали реку, мой друг Гилдренг и я? Не хочешь пить? Гилдренг очень своенравный, но я думаю, что он отойдет, если я его заставлю.

– У меня есть вода в бурдюке, – ответил Порто, оглядываясь по сторонам в поисках друга мужчины, старый рыцарь хотел ему верить, но опасался засады. – Но еды у меня нет. – Последние запасы остались в седельных сумках, исчезнувших вместе с лошадьми. И только после того, как он произнес эти слова, Порто вдруг понял, какой сильный голод испытывает. – Мой друг очень болен.

Мужчина внимательно посмотрел в его сторону.

– Выйди, пожалуйста, чтобы я мог на тебя посмотреть.

Порто выбрался из высокой травы, выпрямился и только теперь понял, что перед ним тритинг с татуировкой змеи, которая начиналась на правом запястье, шла по руке и выходила с другой стороны его рубашки без рукавов, чтобы обвиться уже вокруг левого запястья. Кроме того, на шее у него висело ожерелье из змеиных костей.

– А отчего заболел твой друг? – спросил тритинг.

Порто колебался, но потом решил, что лучше быть честным, – вдруг незнакомец знает кого-то, кто сможет помочь Левиасу.

– Он получил удар мечом. Сюда. – Порто показал на свой живот. – На нас напали – мы не искали схватки.

Бородатый мужчина кивнул, соскользнул в мелкую воду и, ведя ослика на поводу, пошлепал к берегу, где стоял Порто.

– Я посмотрю, – сказал мужчина. – У меня есть… умение. – Ему потребовалось время, чтобы отыскать нужное слово, но он его нашел, снова кивнул, словно не сомневался, что так и будет. – Я Рузванг, шаман Клана Змеи. Я кое-что знаю о целительстве. Сколько дней болеет твой друг?

– Два, – ответил Порто.

Волосатое лицо Рузванга стало печальным, и он покачал головой.

– Боюсь, уже слишком поздно. Но Обнимающий Землю может его пожалеть. Из какого клана твой друг?

– Он из Эркинланда, как и я.

Рузванг больше ничего не стал говорить, но последовал за Порто в лощину, где старый рыцарь спрятал Левиаса. Шаман привязал ослика к ветке и присел на корточки рядом со спавшим Левиасом, чье лицо показалось Порто таким бледным, что смерть, должно быть, стояла уже совсем рядом. Шаман проверил глаза и язык сержанта, осторожно снял повязки, сделанные Порто, и осмотрел рану, слегка пощелкивая языком.

Наконец, он повернулся к Порто.

– Ты молился и просил о помощи? – спросил Рузванг.

Удивленный Порто кивнул.

– Да, конечно. Нашему Богу.

Рузванг махнул рукой.

– Всем богам или одному богу. Должно быть, ты совершил много хороших поступков, раз они тебя услышали. Мы из Змеиного клана лучшие целители – это все знают.

– Ты можешь ему помочь?

– Я не говорю да, но и не говорю нет. Он очень слаб. – Шаман проверил, насколько надежно привязан к ветке ослик. – В ране и крови плохие духи. Только если он получит силу в дар от Безногого – Обнимающего Землю, – у него появятся шансы на спасение. Ты его отнесешь?

– Куда?

– Следуй за мной. Туда, где вода глубже.

К тому моменту, когда они остановились, Танемут оказался заметно ближе, и Порто снова слышал доносившиеся издалека голоса. Рузванг достал из седельной сумки пакет, завернутый в промасленную ткань, и направился к реке, которая в этом месте была гораздо шире, без малейших колебаний разделся догола и по бедра вошел в воду. Затем он стал мыться, тихонько напевая на языке тритингов, и на этот раз Порто не понял ни одного слова. Потом шаман вернулся на берег, натянул штаны и сел на землю рядом с Левиасом.

– Разожги костер, – сказал он и принялся доставать из сумки маленькие глиняные кувшины и кожаные мешочки, которые расставил перед собой на земле.

Когда костер разгорелся, Рузванг велел Порто принести воды в глиняной чаше, которую он ему дал, покрошил в нее какие-то листья, продолжая петь, и стал ждать, когда вода нагреется.

– А теперь скажи, как его зовут, – попросил Рузванг.

– Левиас.

– Странное имя, но я постараюсь назвать его духам так, чтобы они поняли.



Когда миновал полдень и тени потянулись на восток, шаман, продолжая непрерывно петь, промыл рану Левиаса водой с лекарственными растениями, потом накрыл ее кипячеными листьями и закрепил повязку при помощи длинных сухих листьев, которые достал из седельной сумки. Затем он попросил Порто принести еще воды, вскипятил ее, на этот раз добавив туда кусочки какого-то корня или клубня. Когда бульон немного остыл, он поднес его к губам Левиаса и стал потихоньку его поить. Эркинландер глотал, но он все еще выглядел ужасно, так что это ничего не изменило, во всяком случае, Порто не заметил улучшений.

– Остальное нужно давать понемногу, – сказал Рузванг, протягивая Порто чашу. – И так до захода солнца. Безногий ему поможет, если он того достоин.

– Он достойный человек, – сказал Порто, думая о юморе, отваге и вере Левиаса.

– Это решать не нам, а духам, – с некоторой суровостью заявил Рузванг. – Но теперь я расскажу тебе о Гилдренге, моем осле. Он свирепое существо, но если ты не станешь подносить руки к его зубам, то не пострадаешь.

– Почему? Зачем ты мне про него рассказываешь? – удивился Порто.

– Потому что я его тебе оставлю, – ответил Рузванг. – Я далеко от своего народа, и, даже если уйду сейчас, меня не будет долго. Они покинули Танемут шесть дней назад, чтобы вернуться на наши клановые земли на востоке.

– Ты отдашь мне своего осла?

– Даже если Обнимающий Землю спасет жизнь твоего друга, ему нельзя здесь оставаться, – сказал Рузванг, указывая на Левиаса. – Но и на моем осле ты не сумеешь доставить его живым в Эркинланд. – И тут в голову шаману пришла новая мысль. – Но я видел лагерь твоего народа, когда возвращался после обмена с шаманами Кланов Ястреба и Бизона.

– Моего народа?

– Я думаю, это было знамя Эркинланда – два дракона и дерево. Тебе оно знакомо?

Сердце Порто забилось быстрее.

– Да, это знамя Эркинланда. Ты действительно их видел?

– Об этом говорят все на землях, которые находятся к северу отсюда – народ утверждает, что обитатели каменных городов пришли договориться с новым шаном относительно важного человека, захваченного им в плен.

– Граф Эолейр? – спросил Порто. – Возможно, его зовут именно так?

– Больше я ничего не знаю. У шамана мысли совсем о другом. – Он пожал плечами, и косичка его бороды закачалась, точно хвост сидящей собаки. – Говорят, что Унвер хочет его обменять или попросить о чем-то у обитателей каменных городов, которые правят вашим Эркинландом.

– А ты знаешь, где они держат человека, которого захватили в плен? – спросил Порто.

Рузванг быстро приподнял бровь, похожую на весеннюю гусеницу, и на его дочерна загоревшем лице появилась улыбка.

– Ты задаешь вопрос не тому человеку. Змея дарует мне силу целителя, но не более того. Однако если новый шан собирается его обменять, значит, он у шана, тебе так не кажется?

Порто удивился еще больше. Зачем отряду эркингардов подходить к границе земель тритингов? Даже если речь идет о Эолейре, пусть он и очень важная птица? А потом он вспомнил о принце Моргане и провале их миссии, и стыд обрушился на него, точно клинок тритинга, нанесший рану Левиасу. Он не справился ни с одним заданием, которые ему поручили. И все же если он доберется до лагеря эркинландеров, то хотя бы сможет рассказать, что ему известно.

«Но я не могу бросить Левиаса, – сообразил Порто. – Я должен оставаться с ним до тех пор… до тех пор, пока он жив».

– Сейчас я уйду. – Рузванг снял седельные сумки со спины осла и забросил их на плечо, после чего стал еще больше похож на яйцо. – Я оставлю ягоды белой смородины для тебя и твоего друга – я их сложил вон там. Сначала ты должен их разжевать, а потом дать ему.

– Но я не могу взять твоего осла! – воскликнул Порто.

– Можешь. И должен. Так говорит мне Обнимающий Землю, а духи не лгут. Обращайся с ним хорошо, и тогда он понесет твоего друга с осторожностью. Он не такой злой, как кажется, старина Гилдренг, хотя может и лягнуть, когда у него плохое настроение. Я буду по нему скучать.

Потрясенный Порто продолжал сидеть на земле, а Рузванг поудобнее перехватил седельные сумки, подошел к ослу и потрепал его по носу – Гилдренг отвернулся, словно не верил, что его могут так легко оставить, – а потом шаман зашагал по тропинке, извивавшейся вдоль берега реки.

– И помни – держи руки подальше от его зубов! – крикнул Рузванг и вскоре скрылся за деревьями.

Остаток умирающего дня Порто провел рядом с Левиасом, вытирал пот со лба и давал по глотку отвара. Порто и сам хотел есть, но запах варева не внушал доверия, поэтому он съел немного ягод, которые ему очень понравились, но не смогли утолить голод.

Наконец, когда спустились сумерки, он заснул сидя, продолжая сжимать влажную рубашку Левиаса. Порто проснулся, когда наступила глубокая ночь, уверенный, что предыдущий день ему приснился, но осел Гилдренг был все еще привязан к ветке соседнего дерева, а его друг Левиас слабым голосом просил еще отвара.



Эолейру не очень нравилось, что он все еще остается пленником, но люди Унвера обращались с ним хорошо. Его посадили в один из множества фургонов, когда-то принадлежавших Рудуру Рыжебородому, дверь запирали снаружи, но окно в двери, пусть и не такое большое, чтобы он мог вылезти через него даже во времена своей юности, позволяло ему наблюдать за жизнью в лагере тритингов теперь, когда Танемут подходил к концу.

Безумие первых нескольких ночей после смерти Рудура отступило. Эолейру было трудно оценить различия в том, что происходило сейчас и в обычной жизни у Кровавого озера: женщины следили за кострами и готовили еду, мужчины занимались торговлей и обменом животными, играли в азартные игры и соревновались в силе. Но Эолейру казалось, что он видит изменения в настроении людей, бесцельное возбуждение первых дней Танемута уступило место относительному спокойствию и более осмысленному поведению. Возможно, это был результат каких-то действий Унвера, или так случалось каждый год после окончания буйных встреч тритингов.

Когда тритинги в первый раз подошли к его фургону, чтобы передать еду, Эолейра позабавило, что человека с подносом сопровождали двое вооруженных громил.

«Если они прислали к такому старику, как я, сразу трех воинов, значит, считают меня настоящим дьяволом», – подумал он.

Но когда мужчина с подносом поднялся по ступенькам и подошел к двери, Эолейр увидел, что он совершенно лысый, а еще у него не было усов и бороды – большая редкость среди обитателей лугов, где усы многое говорили о мужчине. А когда тритинг с подносом остановился возле двери, Эолейр заметил, что у него отсутствуют даже брови, хотя имелась короткая щетина, из чего следовало, что дело не в болезни. Тем не менее Эолейр нуждался в информации, и даже раб из другой страны мог что-то знать. Более того, опыт Эолейра подсказывал, что рабы охотнее говорят с чужаками. Убедившись, что два охранника стоят достаточно далеко от фургона, Эолейр заговорил.

– Я благодарю тебя, – сказал он на языке тритингов, как только дверь открылась и он взял поднос. – Как тебя зовут?

От запаха теплого хлеба и горячего супа у него потекли слюнки. Эолейра плохо кормили, пока он находился у разбойников Агвальта. Впрочем, они и сами ели не лучше.

Мужчина с легким удивлением посмотрел на Эолейра, но ничего не ответил. Вблизи Эолейр увидел, что его лицо и бритая голова покрыты синяками.

– Мой народ должен знать имя того, кто приносит еду, в противном случае мы не можем есть, – продолжал Эолейр, подумав, что, если бы аристократы из Эрнистира его услышали, то громко расхохотались бы, ведь большинство богатых людей не знали, как зовут их слуг. – Пожалуйста, ответь мне, чтобы я мог рассказать своим богам.

Мужчина покачал головой. Он не смотрел Эолейру в глаза.

– У меня нет имени, – только и ответил он.

– Что? У всех есть имя.

Безволосый слуга снова покачал головой, но на этот раз поднял глаза. Ненависть и отчаяние на его лице едва не заставили Эолейра отступить на шаг назад, и он с трудом удержал свой конец подноса.

– У меня отняли имя, – сказал безволосый мужчина так тихо, чтобы его не услышали другие. – Я предал свой клан. Я предал свой народ. У меня больше нет имени.

– Но я должен как-то тебя называть, – сказал Эолейр, которого заинтересовала история мужчины, – или боги не будут знать, кого следует наградить за то, что меня накормили.

В глазах мужчины загорелся огонь. Кожа вокруг них была пурпурной от старых ударов.

– Я же сказал тебе, у меня нет имени. А теперь я должен идти.

Когда он выпустил поднос и начал поворачиваться, Эолейр предпринял еще одну попытку.

– Тогда скажи мне, как тебя называют другие.

Лишенные волос брови выглядели противоестественно.

– Они называют меня Лысоголовый. – На мгновение на его губах появилась печальная улыбка. – Это можно считать моим именем, как видите. Когда вы будете беседовать со своими богами, скажите им, что они создали очень плохой мир.

Когда слуга повернулся, два вооруженных охранника повели его прочь, и Эолейр понял, что он не единственный пленник в лагере шана.



Второй посетитель пришел к Эолейру позднее, в тот же день, когда уже стемнело. Он не услышал, как она подходит, и понял, что рядом с фургоном стоит женщина, пока не услышал ее голос в окно в двери.

– Граф Эолейр, вы меня слышите? – К нему обратились на вестерлинге, что было немного неожиданно, хотя и с варварским акцентом.

Он встал с узкой кровати и подошел к двери.

– Я тебя слышу, – сказал он. – Я говорю на твоем языке, во всяком случае немного. Может быть, нам лучше перейти на него?

Стоявшая снаружи женщина была темноволосой и красивой, но в широко раскрытых глазах Эолейр видел волнение. В тусклом свете, падавшем от фургона, ему показалось, что она совсем недавно вышла из возраста деторождения. Эолейр подумал, что уже где-то видел ее лицо, но за последние месяцы его окружало столько тритингов, что он не мог вспомнить где.

– Нет! – Она огляделась по сторонам и заговорила тише. – Лучше использовать эти слова, пусть я не слишком хорошо их знаю, на случай, если нас кто-то услышит.

Он был заинтригован, и не только ее восхитительным лицом.

– Очень хорошо, миледи. – Он не мог удержаться и использовал уважительное обращение – она отличалась от других женщин, которых ему довелось здесь видеть, не говоря уже о том, что разговаривала с ним на чужом для себя языке. – Кто вы, если мне будет позволено спросить, и чего вы от меня хотите?

– Я Хьяра, – ответила она. – Шан, как я должна сейчас его называть, – мой племянник.

Эолейр был удивлен, и ему пришлось призвать на помощь весь свой опыт, чтобы это скрыть.

– Я рад с вами познакомиться, леди Хьяра, но я все равно не понимаю, почему вы здесь.

– Унвер планирует вас освободить – во всяком случае, так мне сказали, – продолжала Хьяра.

– Да, он и мне это говорил, хотя я уверен, что за мою свободу будет назначена цена и король с королевой, возможно, не захотят ее уплатить.

– Унвер совсем неглуп. Он хочет, чтобы вы вернулись и ваши правители были довольны. Война с вашим Эркинландом ему не нужна.

– Это не мой Эркинланд, если уж быть честным, но их интересы совпадают с моими. – Эолейр окинул девушку внимательным взглядом. Она выглядела встревоженной, но не испуганной, и он решил, что это хороший знак. И все же он не мог не опасаться, что она вовлечена в какой-то семейный конфликт или что-то еще более опасное. – Я снова вас спрошу – чего вы от меня хотите, миледи?

– Чтобы вы сказали своему королю и королеве, что тритинги не хотят с вами воевать. Рудур мертв, но Унвер умен. Его гнев направлен против Наббана. Расскажите об этом своим господам.

– Но Наббан является частью нашего королевства, – заметил Эолейр. – Они король и королева не только Эркинланда или моей родины Эрнистира. Верховный Престол включает в себя также и Наббан.

– Тогда народ Наббана должен оставаться под властью престола! – сердито сказала она, и вспышка гнева показала Эолейру, что в ней есть сила, о которой он не подозревал. – Они крадут наши земли, убивают людей, а потом винят нас. Унвер пришел с юга, где тритинги вынуждены постоянно сражаться с обитателями каменных городов. И его ненависть к ним, не может быть… – Она искала подходящее слово, но так и не нашла. – Он их ненавидит, – наконец сказала Хьяра. – И отбросит обратно к прежним границам. На траву прольется кровь, и нет способа это остановить. Но он не хочет воевать еще и с севером.

– Зачем ему война с севером? – спросил Эолейр. – Только глупец воюет с врагами, занимающими две разные стороны. Я расскажу своим правителям, что Унвер не хочет войны с ними, но они должны приглядывать за Наббаном как за собственным народом. Вот что значит Верховный Престол.

– Тогда они ввергнут мир в отчаяние, – решительно сказала она. – Вдовы и сироты, больше никого не останется. Вам известно, сколько воинов придет из лугов, чтобы сражаться за свои земли? Многие ненавидели Рудура, который утверждал, что является таном танов, однако ничего не делал, чтобы остановить атаки из Наббана. Тритинги созрели для войны, как плоды, висящие на ветвях осенью.

– Где вы научились так хорошо говорить на нашем языке? – спросил он, неожиданно даже для себя отвлекаясь в сторону. – Или вы жили в землях обитателей каменных городов, как вы их называете?

– Нет, хотя там жили другие члены моей семьи, – нетерпеливо ответила она. – Мой отец был таном. К нам приходили люди из других земель. Я научилась говорить, потому что внимательно слушала и хотела побывать в тех, других землях. – Она снова огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что рядом все еще никого нет. – Почему вы задаете столько вопросов?

– Потому что такова моя природа, моя добрая леди, – и работа. А Унвер так же хорошо знает вестерлинг? Какой он? Как мне с ним говорить, чтобы понять, чего именно он хочет от моих правителей? Я просил о встрече с ним, но никто не соглашается меня к нему отвести.

– Он ужасно пострадал от рук бешеного пса Рыжебородого, – ответила Хьяра. – Унвер едва выжил после пыток, и только воля духов помогла ему уцелеть. Он настоящий мужчина, поэтому станет говорить с вами, только когда не будет выглядеть слабым и страдающим от боли. Но снова став сильным, он возьмет в свои руки все кланы, как мужчина упряжку лошадей, и заставит их действовать заодно, направляя туда, куда захочет он. Твои правители понятия не имеют, что Унвер обладает несгибаемой волей, как он умен и каким яростным бывает его гнев, но я знаю хорошо и видела, что духи сражаются на его стороне, они послали воронов, чтобы уничтожить его врага, который был моим мужем Гардигом, – но я не скорблю о нем. Вашим хозяевам не следует провоцировать Унвера.

Эолейр почувствовал себя уязвленным.

– Король и королева – сильные и отважные правители, а не трусы, чтобы им кто-то диктовал условия, даже шан Унвер.

– Тогда мы увидим конец всему. Я знаю, что ваш народ многочислен и владеет сильными замками. Тритинги также будут умирать. – Ее лицо, пылавшее гневом всего несколько мгновений назад, побледнело и наполнилось ужасом, словно она увидела страшные события, которые только что предсказала.

– Леди Хьяра, я вас услышал, – сказал Эолейр, рассерженный на себя за то, что не сумел скрыть свои чувства. – Я не хочу войны между нашими народами и знаю, что ее не хотят наши король и королева. Поговорите с Унвером. Скажите ему, чтобы встретился со мной до того, как он отправит им сообщение, и мы вместе найдем способ сохранить мир.

Она решительно тряхнула головой.

– Я не могу говорить с ним – во всяком случае о таких вещах. Я не обладаю правом, и он не станет слушать.

– Если Унвер так умен, как вы говорите, – продолжал Эолейр, – и если он действительно любит свой народ, он вас послушает. Если же не готов принимать советы от женщины, быть может, согласится воспользоваться опытом старого эрнистирца, который видел многое и участвовал не в одной войне. – Эолейр похлопал ее по руке, которая лежала на раме окна. – У короля и королевы Верховного Престола есть враги куда более страшные и опасные, чем луговые кланы, – поверьте мне. Они хотят войны с тритингами не больше, чем вы. Скажите Унверу, что я буду посредником. До сих пор он обращался со мной достойно, и я позабочусь о том, чтобы мои хозяева, как вы их называете, поступили так же. Не отчаивайтесь, миледи. Пока на свете есть хорошие люди, всегда остается надежда.

– Но если войны хотят духи и сердца людей, ничто не сможет ее остановить. – Она повернулась и исчезла так же быстро, как появилась.

Когда Эолейр выглянул из фургона, он увидел лишь темную стройную тень, стремительно скользившую по траве.



Вернувшись в большой шатер, Хьяра обнаружила, что ее сестра стоит на коленях перед бывшей постелью Рудура, от которой воняло потом и засохшей кровью, и кормит бульоном сына. Раны Унвера частично зажили, но лицо оставалось изуродованным из-за порезов и воспалившейся плоти вокруг них. По его позе Хьяра видела, что спина все еще доставляет ему сильную боль, но, как и всегда, его лицо походило на застывшую маску. Она не раз видела такое мужество в мужчинах своего клана, восхищалась им и ненавидела. В результате любая боль, в том числе та, что испытывали другие люди, превращалась в нечто незначительное, и ее можно было игнорировать.

«Через месяц на коже Унвера появятся жесткие белые шрамы, – подумала Хьяра. – Но не все его раны исцелятся, как плоть».

Фремур также находился здесь.

– Тебе не следует разгуливать так поздно, Хьяра, – сурово сказал он. – Теперь ты родственница шана. Кто-то может захотеть причинить тебе вред.

«Интересно, какая часть его тревоги связана со мной, а какая с достоинством Унвера?» – подумала она.

Тритинги не любили, когда их женщины, даже старшие родственницы, гуляли свободно, без сопровождения или разрешения. Но Хьяра так долго прожила по этим правилам, что теперь не собиралась позволять снова лишить себя свободы, в особенности мужчине на десять лет младше ее.

«И он не запрашивал размеры моего выкупа невесты, – напомнила она себе. – Значит, кто он мне, если не считать того, что он является слугой сына моей сестры? Пусть говорит за себя, если хочет иметь право давать мне советы».

– Я лишь немного прогулялась, – сказала она. – Ничего больше. Как Унвер?

– С шаном все хорошо, – ответил Фремур.

– К нему вернулся аппетит, – добавила ее сестра Воршева.

– Клянусь Пронзающим небо, – прорычал Унвер, отталкивая в сторону костяную ложку, – разве я умер и мне нужен шаман, чтобы говорил за меня, точно духи предков?

Фремур выглядел довольным: быть может, его порадовало, что Унвер снова клянется тотемом Клана Журавля.

– Конечно нет, великий шан.

Унвер посмотрел на Хьяру.

– И что ты видела, когда гуляла?

Она колебалась.

– Много всего и ничего, как всегда. – Если бы он спросил, что она делала, следовало ли ей ответить?

Никто не приказывал ей держаться подальше от обитателя каменных городов, графа Эолейра, но она чувствовала, что Унверу не понравилось бы, если бы он узнал, что она просила чужеземца найти способ избежать войны, – скорее всего, он пришел бы в ярость. Ни один мужчина из луговых кланов не захочет, чтобы за него говорила женщина, тем более если речь шла о заключении мира.

К счастью для Хьяры, Унвера занимали другие вещи.

– Танемут практически закончен. – Он вытер суп с губ небрежным движением пальцев.

Воршева и Хьяра сбрили ему усы, чтобы промыть глубокие порезы, шедшие вдоль щек до верхней губы, и Хьяра не привыкла видеть мужчин такого возраста без усов. Он выглядел не так странно, как раб Фремура, мужчина, которого прежде называли Гездан Лысоголовый, – сейчас он сидел в углу шатра на корточках, уставившись в землю, – но вид Унвера все равно казался ей непривычным, точно он стал совершенно новым человеком.

«Он шан, – напомнила она себе. – Значит, действительно стал совсем другим человеком». Даже Эдизель из далекого прошлого не имел такой необычной истории, как ее племянник.

Хьяра впервые подумала об отце Унвера, принце Джошуа. Когда он впервые попал к тритингам, Хьяра была ребенком и практически не видела и не слышала его, ведь он являлся одним из послов своего отца, короля Джона, и встречался только с отцом Воршевы и Хьяры Фиколмием, таном Клана Жеребца. Когда через несколько лет Джошуа и Воршева вернулись, Хьяра стала достаточно взрослой, чтобы смотреть и понимать. Джошуа едва не умер от рук одного из любимцев ее отца, но, в конце концов, одержал победу, и пережитое унижение навсегда оставило злобную обиду в сердце Фиколмия. За следующие годы, пока Хьяра постепенно взрослела, лицо принца Джошуа исчезло из ее памяти, хотя она до сих пор помнила все, что он умел хорошо делать. Казалось, ее сестра вышла замуж за призрака, сверхъестественное существо, которое никогда не удается увидеть полностью.

Теперь, когда она смотрела в сильно израненное лицо Унвера, Хьяре казалось, что она видит черты давно забытого принца – высокий лоб, длинная челюсть и спокойные серые глаза.

«А что еще дал отец Унверу, человеку, который теперь будет править тритингами?» – подумала Хьяра.

Она не могла задать этот вопрос вслух – Хьяра даже сомневалась, что остальные ее поймут.

– Ты вырос среди обитателей каменных городов, шан Унвер, – вместо этого заговорила она. – Какие они?

Во взгляде его глаз иногда появлялось что-то невероятно далекое и холодное, но сейчас Хьяра почувствовала легкое недоверие, больше подходившее осторожному ребенку, чем правителю всех кланов тритингов.

– Что ты имеешь в виду, Хьяра?

– Не напоминай ему о плохих временах. – Воршева так резко поставила пустую суповую миску на пол, что ложка в ней задребезжала и закрутилась. – Нас бросили. Его отец нас оставил. Мы жили среди презиравших нас людей. Как ты можешь напоминать ему о таких вещах?

Легкая тень улыбки искривила губы Унвера, кое-где еще покрытые запекшейся кровью.

– Твои воспоминания не совпадают с моими, мать. Город возле болот не являлся для меня ненавистным местом, если не считать момента, когда меня оттуда насильно увезли. Вот тогда я их возненавидел, иначе мне бы пришлось ненавидеть себя.

Хьяру такой ответ обрадовал. Никогда прежде он не говорил о прошлом.

– Мне всегда было интересно, какой он, Кванитупул, – сказала она. – Один раз я видела торговца, который говорил о нем как о волшебном месте, полном разных людей и всевозможных вещей.

– Город был грязным и тесным, – быстро ответила Воршева. – Я часто стояла на крыше проклятой гостиницы и молилась, чтобы ветер изменил направление и я могла почувствовать чистый воздух лугов, а не отвратительное зловоние болот.

Унвер даже не глянул в сторону матери – он продолжал смотреть в глаза Хьяры, и по его губам бродила тень улыбки, хотя теперь на лице появилось нечто новое – гнев, причин которого Хьяра не понимала.

– Я думаю, ребенок может найти себе дом в любом месте, – сказал он. – Если там есть нечто твердое, на чем можно стоять.

Фремур неожиданно встал и подошел к тому месту, где сидел на корточках безволосый раб.

– Эй, ты! – сердито сказал Фремур. – Что ты тут делаешь, пес? Наши разговоры не для твоих ушей. Здесь шан, которого ты предал, однако ты сидишь в его шатре, как шпион, и все слушаешь. И только благодаря тому, что Хьяра просила сохранить тебе жизнь, иначе ты бы гнил на шесте. Убирайся отсюда, жалкое существо, или я сам вышвырну тебя вон.

Тот, кого звали Лысоголовым, молча встал и поспешно вышел, высоко подняв плечи и опустив голову, словно ждал, что в него бросят что-то тяжелое. Хьяра действительно просила Фремура сохранить ему жизнь, но не из-за сочувствия или мягкости. Отец безжалостно управлял ее жизнью, и она знала, что жестокие уроки порождают не послушание, а лишь предательское молчание.

– Мне бы следовало покончить с этим куском дерьма, как я и собирался, – сказал Фремур, глядя на Хьяру почти с упреком. – Если ты сохранишь жизнь псу, он тебя никогда не укусит, но людям доверять нельзя.

– Эй, Фремур, должно быть, ты знавал больше верных собак, чем я, – с коротким смехом сказал Унвер, хотя было видно, что ему больно смеяться из-за не совсем зажившего лица. – Я не знаю ни одного животного – собаки, человека или лошади, – которое, однажды получив оскорбление, не хотело бы отомстить.

– Нам больше не нужно бояться оскорблений и предательства, – сказала Воршева с твердой уверенностью человека, который не полностью во что-то верит, но очень хочет. – Теперь мы будем помогать тем, кто этого заслуживает, и наказывать всех, кто захочет причинить нам вред.

– А здесь, мать, – сказал Унвер, и улыбка исчезла с его лица, – мы с тобой находимся в полном согласии.

Глава 33
Тени на стенах


– Идемте, Верховный магистр Вийеки, – сказал принц Пратики. – Встаньте рядом со мной и смотрите, как наши воины делают свою отважную работу.

Принц-храмовник выглядел великолепно в древних доспехах из ведьминого дерева, которые стоили больше, чем все, чем владел Вийеки. Пратики заплел волосы в две нарочито небрежные боевые косы, на поясе у него висел знаменитый меч Лунный Свет. Однако Пратики не был обычным офицером Жертвой: принц-храмовник являлся родственником самой королевы, обладая чином, более высоким, чем те, о которых мог мечтать Верховный военачальник всех армий Наккиги. Пратики не достиг величия, оно было его частью, уверенностью, которой наполнялись каждый его вздох и мысль.

– Пожалуйста, милорд, – снова попросил он Вийеки, поворачиваясь, чтобы на этот раз посмотреть назад. – Присоединяйтесь ко мне.

Пратики, как узнал Вийеки, был чрезвычайно щедрым для аристократа Хамака и любезно держался со всеми, кто ему служил, даже с рабами. Но, как и все, кто с рождения обладал огромной властью, не понимал обязательств, которые его щедрость накладывала на тех, кто находился с ним рядом.

Вийеки присоединился к принцу с его отрядом личной стражи на вершине холма, хотя предпочел бы стоять в стороне, где ему не пришлось бы скрывать свои не всегда лояльные мысли. Луна исчезла за горами, но даже свет звезд позволял разглядеть армию генерала Кикити, безмолвно приближавшуюся к крепости смертных Наглимунд. Вийеки постоянно задавал себе вопрос: каково быть смертным внутри каменных стен, ведь они так плохо видят после захода солнца, а потому не смогут заметить, как из ночи появляется огромная армия врага.

«Смертные считают нас демонами и чудовищами. Как писал военный поэт Зинузо: «Силы тьмы и смерти перед нами, и они ненавидят все, чем мы являемся. Они ненавидят наше дыхание, ненавидят нашу теплую кровь». Однако он говорил о врагах, которым мы противостояли, когда первые тени сгустились над Садом. Мог ли он представить, что другие станут так же относиться к его собственному народу?»

– О, – сказал Пратики с живым интересом, как если бы наблюдал за особенно любопытной партией в «шейнат». – Смотрите! Вперед выходят Молотобойцы. Все говорят об их гордости. Как и ваши Строители, Вийеки, они, по словам многих, больше любят свои инструменты, чем собственные семьи. Но в наши дни их осталось так мало!

Дюжина Молотобойцев бежала вверх по склону под градом стрел, которые летели в них со стен. Несмотря на тяжелые инструменты, которые они держали в руках, Молотобойцы мчались вперед, словно птицы. Их действительно было немного, и один уже упал, пронзенный в грудь стрелой оборонявшихся смертных.

– Несомненно, их слишком мало, чтобы уничтожить стены, – сказал Вийеки. – Почему мы не привели с собой гораздо больше?

– Потому что в наше время армии полны полукровок, – ответил Пратики. – И большинство очень молоды, совсем дети, у них было слишком мало времени, чтобы овладеть древними искусствами. Но не беспокойтесь, магистр, – Кикити и остальные генералы все тщательно спланировали.

Защитники крепости появились на стенах, но обладавшие слабым зрением смертные лучники плохо видели хикеда’я и не могли как следует прицелиться, так что небольшой отряд Молотобойцев быстро добрался до внешней стены. По другим сражениям Вийеки знал, что они будут бить огромными каменными молотами с точностью ювелиров – каждый в определенную точку, пока стена не задрожит, точно звенящий кристалл. Если нанести достаточное количество таких ударов, даже самый толстый каменный барьер обрушится. Но отряд Молотобойцев был слишком маленьким!

Вийеки невероятно удивился, когда увидел, что первые удары Молотобойцы нанесли не по огромной стене, а по земле перед ней. Он смотрел, как они распределились вдоль стены и принялись долбить землю огромными молотами. Издалека удары казались беззвучными и совершенно бесполезными.

– Что они делают? – только и сумел спросить Вийеки, изо всех сил стараясь сохранить холодное спокойствие аристократа Наккиги. – Вы понимаете, принц-храмовник?

Пратики отвечал так, словно происходящее его развлекало.

– Я же сказал, чтобы вы не беспокоились, магистр. Стена рухнет довольно скоро – все стены падают. Но пройдет некоторое время, прежде чем остальная наша армия пойдет в атаку. Им предстоит пройти долгий путь от форта Дипинг, где они дожидались момента, чтобы выступить.

Вийеки не понял, что имел в виду Пратики, но его отвлекли Молотобойцы. Сначала уцелевшие воины разошлись вдоль внешней стены, но сейчас спешили обратно к центру и воротам форта. Наконец они встали почти плечом к плечу, одновременно взметнули вверх свое оружие и на этот раз сделали то, чего Вийеки ждал с самого начала, – обрушили огромные молоты на основание стены, на небольшом расстоянии друг от друга, и по связанным известкой камням смертных вдоль всей массивной стены разбежались трещины, подобные замерзшим молниям.

Они становились шире, и смертные в панике бросились в разные стороны, стараясь побыстрее покинуть верхнюю площадку зубчатой стены, а та ее часть, что находилась рядом с воротами, задрожала. Наконец, Вийеки почувствовал себя более уверенно – теперь то, что происходило, больше соответствовало его ожиданиям. Еще удар, и по меньшей мере одна секция внешней стены рухнет. Он уже видел бледные тени воинов-великанов, нетерпеливо ждущих своей очереди ниже по склону.

– Смотрите! Смертные не могут нас остановить или даже замедлить наше наступление, – заявил Пратики. – Генерал Кикити и его войска вместе с Северо-восточной армией возьмут крепость еще до рассвета. И тогда вы и ваши люди сделаете свою часть работы, Верховный магистр. Я уверен, что вам будет сопутствовать успех, как и нашим Жертвам.

И вновь Вийеки был немного смущен – он до сих пор не слышал упоминаний о Северо-восточной армии. Ну а слова о его собственной работе лишь напомнили ему, как мало он понимал в том, что здесь происходило.

– Надеюсь, вы правы, милорд.

Пратики бросил на него быстрый взгляд.

– Я слышу сомнение в вашем голосе, благородный Вийеки. Что вас тревожит?

Спокойные, даже мягкие манеры и разговор принца-храмовника иногда заставляли забывать о высоком положении и могуществе Пратики.

– Я был бы больше уверен в успехе моего ордена, ваше высочество, если бы знал, что именно должны сделать я и мои Строители. – Как только легкомысленные слова были произнесены, Вийеки тут же о них пожалел: даже самый мягкий член клана королевы мог посчитать подобные рассуждения предательскими.

– Сделать? – Принц-храмовник снова посмотрел на Вийеки. – Что вы имеете в виду, магистр?

– Прошу прощения, ваша светлость, – сказал Вийеки. – Конечно, я верю в миссию, порученную мне королевой и состоящую в том, чтобы отыскать древнюю гробницу Руяна Ве и добыть его доспехи. Но должен признаться, что не понимаю, как это может помочь нашей королеве.

– Так нужно для Короны из Ведьминого Дерева, что вам, Верховный магистр, прекрасно известно, – сказал Пратики, и его голос стал суровым. – Все, что мы делаем, направлено на возвращение Короны из Ведьминого Дерева.

Вийеки почувствовал огромное облегчение, что Пратики не поставил ему в вину сомнения, и сразу постарался заверить принца-храмовника в готовности сделать все в лучшем виде.

– Да, конечно, сир. Но до недавнего времени я слышал лишь редкие упоминания о короне, мой принц, и все источники не заслуживали доверия – до настоящего момента, хотя я уверен, – поспешил добавить Вийеки, – что мое неведение было необходимо. – Он немного поколебался, но решил, что зашел уже слишком далеко, чтобы поворачивать обратно; он должен был двигаться вперед, какой бы высокой ни оказалась вода. – На самом деле, я даже не знаю, является ли корона чем-то осязаемым…

– Смотрите, смотрите! – снова отвлекся Пратики. – Даже с таким небольшим количеством Молотобойцев нам сопутствует успех! Стена возле ворот осыпается – взгляните вон туда! – гиганты пытаются войти в крепость. – Принц помолчал, продолжая наблюдать за полем сражения. Слабые звуки битвы уже доносились до них в ночном воздухе. – Так вы не знаете, что такое Корона из Ведьминого Дерева?

– Признаю свое невежество, ваше высочество.

Пратики заговорил через несколько мгновений.

– Все дело в самом ведьмином дереве. Последние деревья умирают.

– Да, я слышал. – Это знали все – о том, что деревья умирают, шепотом говорили на самых могущественных советах даже до того, как после долгого сна проснулась королева. – Но что такое корона, если мне будет позволено спросить? И на что она способна?

– Королева знает, – медленно заговорил Пратики, словно повторяя то, что ему объяснили в юности, но с тех пор он об этом не задумывался. – Наша благословенная Мать всего сущего знает и, как всегда, приняла правильное решение. Она найдет способ вернуть ведьмино дерево. Ведь без него, лорд Вийеки, кто мы такие? Мы утратили Сад – неужели теперь мы потеряем последнее и самое драгоценное наследие тех земель? И станем такими же, как несчастные, проживающие короткую жизнь смертные?

– Никогда, мой принц. – Об этом Вийеки мог говорить без колебаний. – Мы должны сделать все возможное, чтобы сохранить наш народ.

– Совершенно верно, – сказал Пратики. – И мы должны верить, что нашему возлюбленному монарху известен способ этого добиться.

– Конечно, ваше высочество. Я слышу королеву в вашем голосе.

– Так и есть. – Пратики снова заволновался. – Смотрите! Видите, что происходит? Они услышали удары молотов – и пришли на призыв!

Вийеки увидел, как земля перед внешней стеной крепости сразу в нескольких местах начала вспухать, подобно следам туннелей, проделанных кротом, – вот только кроты были размерами с дом. Но Вийеки не мог сосредоточиться на зрелище, представшем его глазам, потому что ему в голову пришла поразительная идея.

«Клянусь Садом, породившим нас, я думаю, что даже принц Пратики не знает, чего хочет королева! – От этой мысли у Вийеки перехватило дух. – Принц королевского дома Хамака не знает тайны Короны из Ведьминого Дерева!»



Внезапное появление войска норнов возле стен Наглимунда казалось нереальным, словно кошмар. Сэр Элин и капитан Фейн сбежали вниз по ступеням башни и помчались к стене внутренней цитадели, но к тому моменту, когда они поднялись на бастионы, клиновидный участок внешней стены уже потрескался и рухнул, и первые огромные волосатые солдаты врага устремились внутрь, минуя развалины внешней стены.

– Да защитит нас Эйдон, – воскликнул Фейн. – Гиганты!

Элин смотрел, как чудовища пробираются сквозь неровную дыру во внешней стене и груды упавших камней, но еще больше его поразила их ноша.

– У них на плечах сидят солдаты норнов, – сказал Элин.

– Вы о чем? Я вижу только белых косматых монстров из ада. Видимо, ваши глаза лучше моих.

– Гиганты несут норнов с молотами! – объяснил Элин.

Дядя Эолейр рассказывал ему, что враги использовали магические молоты против стен Наглимунда во время войны Короля Бурь, но он думал, что это были ситхи, а не их кузены норны.

Часовые на оставшихся участках внешней стены поднялись на ноги и бросились к бреши, стреляя в атаковавших крепость солдат из луков, но, хотя одного из обладателей молота удалось сбить с плеч гиганта стрелой, остальные быстро перебрались через груды камней и побежали вверх по склону к внутренней стене крепости. Фейн выкрикнул приказ защитникам замка занять места на бастионах, лучники расположились по обе стороны от капитана и стреляли вниз, в норнов, сидевших на своих двуногих скакунах. После следующего приказа Фейна группа копейщиков выскочила из ворот навстречу врагу, но Элин сразу понял, что храбрых защитников явно недостаточно, чтобы остановить гигантов. После каждого взмаха волосатой бледной руки смертный солдат отлетал в сторону, и никто из них уже больше не поднялся.

– Нам нужны еще солдаты! – крикнул Элин капитану Фейну.

Снизу доносились громкие голоса защитников и рев косматых гюне. Гиганты спустили на землю своих всадников, которые образовали вокруг них широкое оборонительное кольцо. Затем, словно норнами овладело безумие, вместо того, чтобы попытаться разрушить внутреннюю стену, они начали колотить по земле молотами на длинных ручках.

– Что они делают? – спросил Фейн. – Факелы! Принесите факелы!

Дюжины смертных защитников Наглимунда столпились возле стены замка, чтобы посмотреть на мертвую траву и темную землю под ними. В свете факелов стало видно, что защитники замка быстро гибнут в неравной схватке с облаченными в доспехи гигантами.

Фейн понял, что атака смертных была бесполезной.

– Отступайте, – крикнул он защитникам. – Солдаты Наглимунда, отходите для защиты цитадели!

Не успел он произнести эти слова, как норны еще раз обрушили молоты на землю и остановились. На мгновение в крепости наступила тишина, и хотя несколько огненных стрел унеслось вниз с крепостной стены, норны и гиганты не обращали на них внимания.

Элин не мог понять, что происходит. Молотобойцы и гиганты проделали лишь небольшую брешь в стене, но если в нее сумели пройти гиганты, то ловкие норны проберутся внутрь, точно белые муравьи. Однако большая часть армии продолжала чего-то ждать у внешней стены. И Элин, которому и без того было страшно, почувствовал, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

«Почему не идут в атаку остальные? – подумал он. – Господи, почему? Чего ждут проклятые Белые Лисы?»

Глухой шум, похожий на непрекращающиеся раскаты грома, обрушился на землю, проникнув до самых костей Элина, и у него зачесались уши. Внешняя стена замка внезапно закачалась в том месте, где образовалась первая брешь, через одно биение сердца начали отваливаться огромные куски камня, и дыра в стене стала еще шире – но стоявшие с другой стороны норны не шевелились.

– Фейн! – крикнул Элин. – Фейн, сейчас у внешней стены произойдет что-то страшное!

Прямо у него на глазах внешняя стена внезапно приподнялась, и две большие секции справа и слева от бреши развалились на куски. Пораженный Элин мог лишь удивляться – неужели магия норнов сумела призвать невидимого гиганта присоединиться к осаде. И тут он увидел, как нечто громадное выбралось из обломков и движется в их сторону.

Нет, сообразил Элин, не так – нечто стремительно движется под землей в их сторону. Судя по огромной массе вытесненной земли и рушащимся домам, оно направлялось к цитадели. Элин уже не сомневался, что это что-то невероятно огромное.

Гиганты и солдаты норны, уже проникшие во внутренний двор замка, стали разбегаться в разные стороны, когда невидимое существо пропахало то место, по которому они наносили удары молотами. На мгновение его спина появилась из-под перемещавшихся слоев земли – круглая, покрытая влажной грязью громада, похожая на перевернутый киль корабля. Элин с удивлением и ужасом вдруг понял, что знает, кто это.

Камнебур. Но такой огромный! Он видел следы копающих животных с множеством ног на горной гряде Грианспог и слышал легенды о том, что некоторые из них достигают размеров призового быка, но это существо, кем бы оно ни являлось, было больше любого быка в дюжину раз – огромным, как амбар.

А потом у Элина уже не осталось времени удивляться: прятавшееся под землей существо устремилось в их сторону с устрашающей быстротой и врезалось в основание ворот цитадели.

Стена содрогнулась и зашаталась под ногами Элина и его соратников, точно молодое деревце под порывом ураганного ветра. Элина и капитана Фейна отбросило назад, и им с трудом удалось удержаться на ногах, но полдюжины солдат Фейна, находившихся ближе к воротам, с криком полетели вниз. Затем, пока остальные с ужасом смотрели им вслед, наружу выбралось чудовище, какие появляются только в ночных кошмарах, а его многочисленные ноги молотили землю впереди. Элин не ошибся, это был камнебур, похожий на мокрицу и невообразимо громадный. Огромные челюсти сомкнулись на камнях, раздробили их, потом чудовище рухнуло обратно в туннель и снова принялось разрушать основание стены цитадели.

– Бегите! – закричал Элин. – Это камнебур величиной с дом. Он способен сожрать камень прямо у нас под ногами!

Фейн, следует отдать ему должное, не стал ставить под сомнение слова Элина и проревел приказ всем следовать за ним. Они помчались к лестнице, а цитадель содрогалась у них под ногами, точно корабль во время шторма. Чудовище снова и снова наносило страшные удары, и последнее, что увидел Элин, присоединившийся к убегавшим солдатам, была оставшаяся часть армии норнов, которая устремилась в замок через брешь во внешней стене.

Элин сбежал по ступенькам вниз, уверенный, что в любой момент они могут рухнуть у него под ногами.

– Эрнистирцы! – выкрикнул он. – Люди Эрнистира, где вы? Я сэр Элин, и я вас зову! Скорее сюда! Ко мне!

Когда он оказался на земле внутреннего двора замка, стена у него за спиной начала медленно оседать. Дюжины эркинландских солдат спешили к ним из других частей замка, но капитан Фейн кричал, чтобы они оставались на своих местах. Прошло совсем немного времени с того момента, как Элин и Фейн стояли на крепостной стене, но она уже стала рушиться, одна из башен обвалилась, и во все стороны полетели куски камней величиной с винную бочку.

Как только им удалось отвести уцелевших солдат на безопасное расстояние, Фейн наклонился, чтобы восстановить дыхание, а потом выпрямился, и Элин увидел, что его лицо стало почти таким же бледным, как у норнов.

– О милосердная Элизия, божья мать. Гиганты. Копающие чудовища. Как в древних легендах. Что мы можем сделать против подобных существ? Как защитимся от них?

– Мы можем совсем не много, пока нас так мало, – сказал Элин. – И боюсь, что уже слишком поздно защищать стены. Видите, у них есть еще чудовища – стены начинают шататься и в других местах, и Белые Лисы проникают в замок с разных сторон. Сейчас нам остается лишь отступить в цитадель.

Фейн крикнул своим солдатам, чтобы они отходили к центру крепости.

– А что будете делать вы и ваши солдаты? – спросил Фейн у Элина. – Это не ваша война.

– Теперь уже наша, – ответил Элин. – Мы не можем оставить вас сражаться в одиночку.

Пока Элин говорил, стена, на которой они только что стояли, снова зашаталась, от нее стали отваливаться огромные куски и с одинаковой легкостью давить бегущих солдат и разрушать целые дома. За ними Элин увидел гигантов, доставивших к замку молотобойцев, они пробирались внутрь замка через брешь во внутренней стене, и прямо у него на глазах сразу двух солдат Наглимунда прикончил один удар огромной дубины.

– Поспешите! – кричал Фейн голосом, полным гнева и горечи. – Все отступаем к цитадели! Здесь мы не сможем их остановить.

Пока капитан и Элин отводили уцелевших защитников крепости внутрь замка, один из преследовавших их гигантов победно взревел, размахивая над головой безвольно повисшим телом одного из смертных солдат, точно знаменем. Элин почувствовал стыд. Он знал, что ему следует бежать, но мертвое тело солдата, с которым обращались, словно с тряпкой, внезапно наполнило его яростью. Он схватил кусок стены величиной в два кулака и швырнул в гиганта. Любой камень, который он мог бросить, был слишком маленьким, чтобы причинить серьезный вред, но снаряд попал в мохнатую ногу, и чудовище закричало от боли. Отшвырнув в сторону тело солдата, гигант бросился за Элином и Фейном.

– Клянусь головой Эйдона, вы это сделали! – крикнул капитан Фейн. – Беги, друг, беги!

Они заметно отстали от остальных уцелевших солдат, и уже через несколько мгновений Элин услышал тяжелое дыхание и рев гиганта. Схватив Фейна за локоть, он оттолкнул его в сторону, и дубина величиной со ствол дерева ударила в землю, но Элин не сумел спасти капитана стражи от второго удара, последовавшего через мгновение. Раздался глухой влажный звук, и Фейна отбросило на несколько шагов. Капитан умер еще до того, как его тело упало на землю, дубина снесла ему полголовы, руки и ноги были повернуты под невообразимыми углами, как у раздавленного в пыльном углу паука.

Элину отчаянно хотелось за него отомстить, но он понимал, что с таким оружием, как меч, у него нет никаких шансов против волосатого монстра. А до тех пор, пока его люди оставались в живых, они в нем нуждались, и он не имел права распоряжаться своей жизнью.

Гигант почти его догнал. Элин метнулся в пустое здание, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. И почти сразу понял, что нашел убежище в одной из часовен замка – месте, где его собственные боги даже не смогут его увидеть.

«Я глупец, – выругал себя Элин, перемещая скамейки к двери. – Момент моей слабости стоил жизни Фейну, а Наглимунд лишился одного из самых стойких защитников. Если вы способны слышать меня, великие боги, я прошу вашего прощения!»

Ревущий гигант, оставшийся за дверью часовни, казалось, забыл о главном сражении, так сильно ему хотелось добраться до Элина, и принялся колотить в тяжелую дверь. Элин взобрался на ковчег, а оттуда на подоконник бокового окна и неуклюже спрыгнул на землю.

Когда он бежал в сторону цитадели, он видел, как вокруг падают внутренние стены, камнебуры продолжали свое черное дело. Бледные норны были со всех сторон, они выволакивали кричавших смертных из их временных убежищ и почти всех тут же убивали. Кроме того, они окружили основные строения крепости, а ревущие злобные гиганты выламывали двери.

«Уже слишком поздно, – сообразил Элин. – Мы проиграли. Наглимунд обречен».



Всюду, куда смотрел Кафф, бледные, похожие на людей существа заполняли внешний двор замка, как случалось, когда ему доводилось потревожить крысиное гнездо на крыше. Бледные существа убивали всех; он видел, спрятавшись в узком темном переулке, как один из них ударил копьем священника и побежал дальше, не обращая внимания на предсмертные судороги своей жертвы.

Кафф Молоток не всегда знал, что происходило вокруг него, но сейчас понимал, и это пугало его больше, чем что-либо прежде: демоны выбрались из ада, чтобы уничтожить живых! Только демоны причиняют вред священникам, которых бог послал, чтобы они заботились о Его детях и охраняли их от всего плохого, что есть на свете. Но сейчас даже священники стали беспомощны. Ад разверзся, и демоны собрались в замке Наглимунд.

Кафф бросился в переулок, чтобы спрятаться, и сейчас сидел на корточках и дрожал за грудой вонючего мусора. Крики ужаса умирающих женщин и детей вызвали у него слезы.

«Нет! Нельзя плакать, – сказал он себе. – Отец Сивард сказал, что ты не должен!» Плачут только маленькие дети – святой отец повторял это много раз.

Три солдата вбежали в переулок, Кафф успел разглядеть лебедей на туниках и понял, что они из Наглимунда, и уже хотел их позвать, но через мгновение появился высокий демон верхом на лошади, копыта которой цокали по камням. Еще полдюжины белокожих демонов появилось за своим командиром на коне, закрыв выход из переулка. Дьяволы держали в руках топоры и длинные странные копья, а их призрачные лица усмехались, словно они радовались какой-то ужасной шутке, но глаза оставались черными и пустыми. Кафф беззвучно плакал, в беспомощном ужасе глядя, как они подскочили к солдатам и быстро с ними расправились, но продолжали рубить тела даже после того, как они умерли.

Конный командир принялся всматриваться в переулок, и на миг Каффу показалось, что демон из ада его увидел. Сердце у него в груди билось так сильно и так быстро – и Кафф испугался, что его тело не выдержит и разорвется. А потом демон дернул поводьями, развернул лошадь и ускакал. Остальные последовали за ним, безмолвные, точно волки, вышедшие на охоту.

Крики и шум бойни стали постепенно удаляться, и к Каффу вернулась часть его мужества. Он выбрался из-за помойки и вышел из узкого переулка между двумя домами. Улицы внутренней части замка заполнили красные и оранжевые мерцающие огни, в более высоких зданиях пылал пожар, и жадные языки пламени вырывались из окон. Для Каффа Наглимунд был неизменным и бессмертным, точно скалистые горы Вильдхельма или сам великий лес. Теперь повсюду бушевал огонь и валялись мертвые тела. Он знал: наступил День последнего суда, конец всего мира, о котором его предупреждал священник, ведь вокруг было полно грешников.

Кафф посмотрел через двор в сторону цитадели и увидел, как из земли выбралось огромное чудовище и тряхнуло плоской головой, разбрасывая в разные стороны камни и землю. Кафф знал, что такое огромное и ужасное страшилище может быть только самим Искусителем, пришедшим, чтобы всех забрать. Он повернулся и, всхлипывая, побежал в сторону длинной стены пекарни, ближайшего строения, на которое мог взобраться. Кафф не слышал звуков погони, но, как только он вцепился пальцами в трещины на отштукатуренной стене и полез наверх, из тени появились три или четыре фигуры и мгновенно оказались рядом. Он попытался их опередить, но сильная рука схватила его за щиколотку, и он не сумел вырваться. Демоны умели лазать так же быстро, как он! Кафф посмотрел вниз, увидел кольцо белых, точно кости, лиц, смотревших на него черными глазами, успел издать пронзительный вопль – и его стащили со стены.



Сэр Элин считал, что его единственный долг – это разыскать оставшихся в живых эрнистирцев, которых он сюда привел, и вывести их из Наглимунда. Он был обязан помочь им выбраться из ада и уйти на юг, в Хейхолт, чтобы рассказать королю Саймону, королеве Мириамель и дяде Эолейру о том, что здесь произошло. Но он понимал, что сумеет выполнить свою задачу только в том случае, если спасется от чудовищ и переживет следующий час.

«Это твоих рук дело, Хью, – думал он, оставив часовню за спиной, и, если бы король Эрнистира сейчас стоял перед ним, Элин убил бы его без колебаний, несмотря на клятву верности. – Вся кровь сегодняшней ночи на твоих руках».

Элин, который так часто думал о том, как должен поступать дворянин, старался изо всех сил следовать примеру своего дяди, и сейчас с трудом сдерживал слезы из-за глубины предательства Хью не только своих подданных, но и всех смертных людей.

«Я позабочусь о том, чтобы ты ответил за все. Клянусь посохом Бриниоха», – подумал он.

Гигант сообразил, что его обидчик сбежал: Элин слышал, как он ревет от разочарования, выбираясь из разрушенной часовни, где никого не нашел, оставляя у себя за спиной растоптанные реликвии. Элин понимал, что должен отыскать своих людей, но с каждым мгновением надежды на то, что кто-то из них уцелел, становилось все меньше.

«Темнота возвращается. Остается лишь сражаться и умереть», – решил он.

Когда он приблизился к цитадели, перед ним неожиданно на фоне пылающих пожаров возник силуэт. Элин поднял меч, собираясь защищаться, но, к его удивлению, услышал из темноты знакомый голос:

– Нет, милорд! Это я.

– Джарет? Неужели, ты?

– Да, сэр.

– Тогда нам нужно спешить, за мной гонится гигант.

Джарет присоединился к нему и указал в сторону конюшен.

– Туда, сэр. Маккус и эйдонит седлают там наших лошадей – если они еще живы.

Элин слышал, каким охрипшим стал голос его оруженосца, но не мог винить юношу: уже одно то, что он сумел сохранить присутствие духа посреди царившего вокруг ужаса, свидетельствовало о его мужестве.

Рухнуло уже множество внутренних стен, в результате погасло большинство факелов, освещавших внутренний двор цитадели. Казалось, Белые Лисы повсюду, но вскоре Элин понял, что их не так много, как он подумал сначала. И все же внутри Наглимунда их набралось несколько сотен, и ему с Джаретом потребовалось немало времени, чтобы миновать цитадель, перебегая от одной тени к другой. Норны уже выводили пленников из внутренних зданий, мужчин убивали сразу, и Элин с трудом заставлял себя двигаться дальше.

«Мы никого не сможем спасти, – говорил он себе. – Мы погибнем сами, и тогда никто не сообщит о том, что случилось с Наглимундом. – Однако доводы разума не могли справиться со страшной болью, которая его наполняла. – Верховный Престол должен узнать о нападении норнов! Смерть коварно убитых людей требует отмщения!»

Внимание норнов было сосредоточено на схватке в цитадели, поэтому Элин и Джарет сумели добраться до конюшен, не вступая в бой, хотя несколько раз избежали его только чудом; однажды им пришлось сидеть на корточках в тени и смотреть, как норны с мертвенно-бледной кожей обезглавили нескольких наглимундцев, и среди них плачущую женщину, которая отчаянно сопротивлялась, и у Элина возникло ощущение, будто он проглотил медленно действующий яд.

Внутри конюшен Маккус Черная Борода и Эван Эйдонит седлали и взнуздывали лошадей так быстро, как только могли, не привлекая внимания белолицых воинов, рыщущих во дворе.

– Больше никого из наших не уцелело? – спросил Элин.

Он привел в Наглимунд восемь человек.

– Мы никого не видели, – ответил Маккус. – Там творится настоящее безумие. Безумие!

– Я знаю. У нас есть только один шанс – бежать в лес. В любом другом месте они нас перебьют. Белые Лисы – превосходные лучники.

– Я оседлал вашу лошадь, сэр Элин, – сказал Эван.

– Спасибо. – Элин похлопал Коннаха по загривку, и жеребец принялся нервно переступать копытами.

Запах дыма и шум схваток сильно напугали животных, но Элин надеялся, что они сумеют взять их под контроль, как только выберутся из конюшен.

– Выводите лошадей наружу и держитесь подальше от цитадели, – сказал он. – Мы не знаем, что там происходит, так что не садитесь в седла до моего приказа.

Как единственный воин дворянского происхождения, Элин настоял на том, что он должен первым выйти из конюшен, чтобы проверить, не ждут ли их там норны. Коннах задержался у входа, но Элин сильно потянул за поводья и осторожно выглянул наружу, продолжая шептать коню успокаивающие слова, и после недолгих колебаний Коннах последовал за ним.

Чудовищные атаки из-под земли разрушили большинство стен вокруг цитадели. Почти все огромные существа вернулись в свои норы, но бреши в стенах заполняли солдаты-норны, поэтому Элин и его спутники – эрнистирцы старались оставаться в тени. Белых Лис было слишком много, чтобы с ними сражаться, но Элин полагал, что их должно быть гораздо больше.

«Однако, – подумал он, – им не нужно столько солдат, сколько нам, ведь у них есть могучая магия, молоты, чтобы ломать стены, и копающие чудовища».

И тут он вдруг понял, что все это время не давало ему покоя. Он видел всего нескольких молотобойцев, атаковавших замок, и не мог представить, что они сумеют разрушить стены, не подавив сопротивление защитников Наглимунда на бастионах.

«Молотобойцы и не собирались разрушать все стены Наглимунда, – догадался Элин, – лишь некоторые, чтобы ворваться внутрь замка. После чего они использовали молоты, чтобы призвать огромных копающих чудовищ, которые способны очень быстро решить задачу».

Убедившись, что поблизости от конюшен нет норнов, он повернулся к своим людям.

– Садитесь в седла, но опустите капюшоны пониже, будем надеяться, что нас примут за норнов. Нам нужно двигаться к восточной стене, расположенной на склоне холма, найти брешь и выбраться из замка. Дальше поскачем вверх и свернем в лес Альдхорт, начинающийся по другую сторону холма. Вперед!

Они выехали на неровную землю двора замка и поскакали прочь от цитадели. Их окружали мечущиеся тени, дико увеличенные мерцающим пламенем пожаров, и Элин видел норнов повсюду вокруг цитадели, но пока их никто не заметил.

Им удалось выскочить из внутреннего двора, и, когда впереди показалась внешняя стена, Элин заметил в ней брешь между боковыми воротами и сторожевой башней в углу, которую не охраняли Белые Лисы. Через мгновение он увидел огромного камнебура, проделавшего туннель под стеной, после чего та рухнула, но обломков было так много, что массивное существо оказалось в ловушке; тупая верхняя часть туловища беспомощно раскачивалась из стороны в сторону, а ноги торчали вверх, словно чудовище пыталось дотянуться до небес, но громадная груда камней надежно его удерживала. Здесь был выход, но Элин не представлял, как они смогут миновать рвущееся на свободу чудовище и избежать его огромных щелкающих челюстей.

Но тут он увидел длинное копье, брошенное одним из защитников замка, и у него появилась идея.

– Джарет! – крикнул он. – Дай мне то копье. Остальные – следуйте за мной!

Джарет явно не понял, что задумал Элин, но соскользнул с седла, схватил копье, которое вдвое превышало его рост, и принес Элину.

– Возвращайся в седло. – Элин постарался уравновесить копье в правой руке, как во время рыцарского поединка.

Он не стал оборачиваться, чтобы проверить, следуют ли за ним остальные, пришпорил Коннаха и поскакал вперед, в сторону продолжавшего дергаться чудовища.

Элин не видел у него глаз – да и зачем они существу, живущему под землей? – поэтому решил, что крючкообразные челюсти будут самой подходящей целью, снова пришпорил своего жеребца, нанес удар копьем и мгновение так крепко на него давил, что длинное древко начало гнуться, а потом железный наконечник соскочил, копье выпрямилось и вырвалось из его руки. Элин на всем скаку соскочил с седла, больно ударился о землю, и у него перехватило дыхание.

На мгновение его окружили пламя и красные всполохи света, словно еще один громадный камнебур принялся расшатывать весь Наглимунд сразу. Но Джарет помог ему сесть, и Элин понял, что это его ошеломленный мозг заставил мир вращаться. Однако огромный зверь продолжал ворочаться среди обломков; атака Элина ничего не изменила.

– Он прожирает камень, – сказал Элин.

– Что, милорд? – спросил его оруженосец. – Мы должны что-то делать – Белые Лисы нас заметили!

Джарет был прав: несколько теней отделились от большой группы возле цитадели и поспешили к ним, но Элин лишь посмотрел на них и снова повернулся к чудовищу.

– Я глупец, он прожирает камень челюстями! – сказал он. – С чего я взял, что смогу причинить ему вред с этой стороны? – Элин вскочил на ноги и поднял копье. К счастью, оно не сломалось. – Скажи остальным, чтобы приготовились! – крикнул он Джарету.

На этот раз Элин не стал садиться на лошадь, а взобрался на груду камней и начал приближаться к слепому чудовищу, решив, что не будет атаковать его спереди, – он обошел его сзади и вогнал наконечник копья под перекрывавшие друг друга пластины брони. Через мгновение чудовище почувствовало, что его атаковали, и, щелкая челюстями, стало поворачивать переднюю часть тела назад. Внезапный рывок сбил Элина с ног, но он тут же вскочил, схватился за древко и еще глубже вогнал под пластины. Наконец Джарет и остальные эрнистирцы поняли, что делает Элин, и двинулись мимо чудовища, стараясь держаться от него как можно дальше. Джарет вел в поводу Коннаха.

Элин принялся вращать древко, пытаясь нанести как можно более глубокую рану, чтобы отвлечь многоногое чудовище от пробиравшихся мимо него людей, но уже дюжина норнов бежала в их сторону – Элин знал, что еще несколько мгновений, и его с товарищами ждет смерть.

Как только Элин еще раз надавил на копье, огромный зверь сделал последнее усилие и сумел наполовину выбраться из каменной груды, разбрасывая во все стороны огромные обломки. Элин услышал крик за спиной, но у него не оставалось времени обернуться, потому что он продолжал давить на копье, а чудовище отчаянно пыталось вырваться. Зверь сделал еще одно отчаянное усилие, рванулся вверх, и в воздухе оказалось еще полдюжины ног, каждая величиной с самого Элина.

Затем бронированный зверь наклонился в сторону и с легкостью вырвал копье из рук Элина – так взрослый отнимает веточку у ребенка, – но в результате чудовище ударило в дверцу сторожевой будки, каменное сооружение содрогнулось от основания до крыши и развалилось на части. А зверь, все еще не высвободивший нижнюю половину тела, оказался погребенным под обломками.

У Элина не было времени, чтобы насладиться зрелищем: норны уже почти их настигли. Маккус и Эван находились по другую сторону разрушенной стены, поэтому Элин повернулся, чтобы забрать поводья Коннаха у Джарета, но обнаружил только своего жеребца, стоявшего на дрожащих ногах с широко раскрытыми от ужаса глазами. Огромный кусок стены рухнул, и Джарет исчез, а на его месте осталась лишь окровавленная нога без сапога, торчавшая из-под груды камней.

Сморгнув слезы, Элин вскочил в седло Коннаха.

«Ты снова меня обокрал, Хью, сын Гвитинна! – подумал Элин, переезжая развалины стены, затем пришпорил Коннаха и поскакал вверх по темному склону. – Ты украл человека, близкого моему сердцу. И я позабочусь о том, чтобы ты за это заплатил. И, если сами боги не сделают меня лжецом, клянусь, я заберу твою жизнь за совершенные тобой преступления!»

Глава 34
Сбор тростника


Морган покачнулся и пошел назад, к плоскому участку берега, с трудом удерживая равновесие и проваливаясь в жидкую грязь по колено. Выбравшись на сухое место, он бросил охапку тростника, которую принес, и застонал.

– Как жарко. Как здесь вообще может быть столько грязи при таком палящем солнце?

Танахайа даже не посмотрела в его сторону, продолжая заниматься своим делом.

– К тому времени, когда начнутся дожди, здесь все высохнет. Таков следующий поворот колеса. – Она взяла несколько пучков тростника и связала их веревкой, которую сплела из травы, пока Морган шлепал по берегу реки и тупил свой меч, срубая длинный тростник, раскачивавшийся на ветру. – Помоги мне сложить тростник на бревна, – добавила Танахайа.

Морган помог ей поднять длинные пучки связанного тростника. Лодка получилась длиной в два роста Моргана.

– А она выдержит нас обоих? – спросил он.

– Ты постоянно жалуешься на голод, – сказала Танахайа, даже не улыбнувшись, – зато теперь ты стал достаточно легким, и лодка сможет нести нас обоих.

Морган не знал, шутит она или действительно им недовольна. Он старался изо всех сил, не жаловался, но рубить тростник под жарким солнцем было утомительной работой, к тому же его постоянно больно кусали всякие мелкие крылатые существа. Он смотрел, как Танахайа стягивает веревками пучки тростника.

– А лодка будет достаточно прочной? В средней части реки довольно сильное течение.

Танахайа бросила на него очередной непонятный взгляд и снова принялась связывать пучки тростника ловкими и быстрыми, – как пчелы, перелетающие с цветка на цветок, – пальцами.

– Верно. Есть места, в которых Т’си Сайасей течет очень быстро. Нам потребуются весла. Быть может, когда ты будешь рубить новый тростник, тебе удастся подыскать подходящие ветки.

– Я должен снова рубить тростник?

– Да, Морган. Но осталось немного. Еще один такой же пучок, как ты только что принес. Кроме того, нам нет нужды спешить – лодка должна сохнуть на солнце не менее дня, прежде чем мы сможем спустить ее на воду.

– Еще один день?

Теперь он не сомневался, что Танахайю забавляет и раздражает происходящее.

– Да. Принц Вопросов. Если только ты не хочешь идти до Да’ай Чикизы пешком вдоль берега реки. Но я думаю, ты начал понимать, как это будет трудно, пока занимался добычей тростника. И все же, как я сказала, тебе не нужно слишком спешить. То, что ты уже принес, займет меня на некоторое время. Ты можешь снова отправиться за тростником, когда солнце немного опустится и воздух станет прохладнее.



В первые мгновения после того, как он просыпался, и во все предыдущие дни, Саймон думал, что он повернется и увидит рядом спящую Мириамель, прекрасные волосы рассыпаны по подушке, и она громко дышит, из-за чего он не раз ее дразнил. Но еще до того, как он пошевелился, тишина напомнила ему, что ее здесь нет и их все еще разделяет множество лиг.

Саймон чувствовал себя странно, просыпаясь каждый день после сна, лишенного сновидений, и всякий раз испытывая боль из-за отсутствия Мириамель. Ему казалось, что происходящее лишено смысла. Они расставались на несколько месяцев, когда он воевал с тритингами. А сейчас Мириамель уехала в Наббан в тьягаре, септандер уже подходил к концу. Он должен был привыкнуть к ее отсутствию, не так ли?

Он сел, оперся спиной о подушки и сложил рядом покрывало. Хотя Мириамель отсутствовала уже очень давно, он все равно спал на своем месте, как будто она была с ним. Изгримнур и Гутрун около двадцати лет назад – или уже прошло тридцать лет? – подарили им кровать из ясеня. Просто поразительно, как быстро бежит время. Для Саймона – который все детство проспал на полу рядом с другими слугами и невероятно радовался, когда у него появилась собственная узкая койка, – подарок герцога и герцогини имел такое же огромное значение, как если бы он получил целый замок. Иногда, еще не до конца проснувшись, он лежал и смотрел на льняные занавески и представлял, что находится на корабле с парусами, наполненными ветром. Но теперь, когда он стал единственным пассажиром, ему иногда казалось, будто он оказался на корабле-призраке, обреченном скитаться по морям до конца времен.

Раздраженный собственными мрачными мыслями, Саймон сел и потянулся к чаше, стоявшей на маленьком столике. Когда он поднес ее к губам, в ногах кровати неожиданно появилось лицо, так сильно напугавшее Саймона, что он пролил вино на ночную рубашку.

– Вам что-то нужно, ваше величество? – Молодой Эвел потер глаза и сделал вид, что проснулся всего пару мгновений назад. Саймон совсем забыл о молодом слуге, который спал на полу в ногах его кровати.

– Клянусь святым Приапом, ты напугал меня, мальчик. – Саймон посмотрел на свою рубашку. – Мне требуется одежда, не испачканная вином, вот что мне нужно.

– Да, ваше величество. – Эвел поспешил к шкафу и принялся в нем рыться. – Следует ли мне пригласить лорда Джеремию? Он лучше знает, какую одежду вы носите днем.

Саймон вздохнул.

– Нет, не нужно. Просто дай мне что-нибудь чистое и королевское. Сегодня у меня целая куча дел. – Так и было, и именно по этой причине ему не хотелось выбираться из высокой кровати-корабля, чтобы ступить на сушу долга.

Саймон ждал послания от Осрика с границы с тритингами, ему следовало подготовиться к визиту графини Иссолы, дочери графа Стриве, которая, вне всякого сомнения, начнет предъявлять дурацкие претензии из-за вражды с Северным Альянсом. Саймон никогда не встречал эту женщину, и рассказы о ее железной воле и вспыльчивом нраве делали предстоящее знакомство нежелательным.

«Господи, как бы я хотел, чтобы Мири была здесь, – подумал он. – Я бы предоставил ей иметь дело с пердруинской волчицей». Он не сомневался, что королева никогда и никому не позволит себя победить, в особенности если речь о другой женщине. Однако Саймон знал, что плохо умеет спорить с прекрасным полом, а страх совершить невежливый поступок часто мешал ему гораздо больше, чем помогал.

– Как вам нравится вот это, ваше величество? – спросил Эвел, показывая толстую тунику из зеленого бархата.

– Ради Бога! – завопил Саймон. – Я приношу свои извинения за то, что упоминаю Его имя всуе, но о чем ты только думаешь, мальчик? Солнце будет сегодня таким жарким, что даже деревья начнут мечтать о тени.

– Смешно, сир, – сказал Эвел. – Деревья начнут мечтать о тени. Я запомню.

Саймон усмехнулся, и предстоящий день уже не казался ему таким мрачным.

– Старый конюх Шем часто это повторял, – сказал Саймон. – И я всегда смеялся. А еще он говорил: «Было так жарко, что я видел, как два дерева дрались из-за собаки».

Пока мальчишка размышлял над последней фразой, в дверь королевских покоев постучали. Вошел страж и сказал:

– Лорд-камергер.

– Я рад, что вы уже проснулись, – сказал ему Джеремия и посмотрел на пажа, державшего в руках тяжелую бархатную тунику. – О, отличный выбор, парень! Зеленый бархат… очень впечатляющий наряд, полагаю. Позволь мне подобрать к нему цепь, инкрустированную самоцветами, которая подойдет лучше всего. Пожалуй, вот эта, тяжелая, сделанная из серебра, просто идеальное украшение. Очень впечатляюще, очень по-королевски.

Саймон закрыл глаза и безмолвно пожелал вернуться обратно в постель, но его ждало столько дел. Люди в нем нуждались. И он был здесь единственным Верховным королем.



– Ну, старый друг, какие государственные проблемы нам предстоит решить сегодня?

Король старался говорить весело, но Тиамаку не понравилось то, что он увидел. Саймон, один из самых высоких мужчин, каких он знал, сидел на стуле, опустив плечи, как человек двадцатью годами старше, а темные круги под глазами говорили о том, что он плохо спал ночью. Тиамак бросил быстрый взгляд на жену, которую привел по собственным причинам, и понял, что Телия также внимательно смотрит на Саймона.

– Их очень и очень много, как всегда, – ответил Тиамак. – Оборона замка и готовность наших солдат, сэр Закиель хочет, чтобы вы уделили ему немного времени, но я полагаю, что он собирается прийти к вам после полуденной трапезы. Я все еще пытаюсь собрать лидеров Северного альянса, потому что они очень хотят поговорить с вами до того, как вы примете графиню Иссолу.

Саймон вздохнул.

– Конечно, хотят. Да, я обязательно приму Закиеля. Что же до купцов Северного Альянса, я доверяю тебе и Пасеваллесу с ними разобраться.

Пасеваллес, сидевший молча с кипой документов на коленях, кивнул.

– Как пожелаете, ваше величество.

Тиамак с удовольствием передал бы эти дела, а также многие другие, лорд-канцлеру. У него самого имелось множество забот. Работы в большой библиотеке прекратились из-за тревожной ситуации, возникшей в связи с возможным нападением норнов, а также странных, пугающих слухов из Эрнистира. Покои Тиамака и Телии были забиты книгами, которые он рассчитывал переправить в новое здание; множество других томов пришлось распределить по замку на временное хранение – в тех случаях, когда Тиамаку удавалось отвоевать место у дворецких и горничных.

Тот факт, что некоторым из уникальных книг было более ста лет, не производил ни малейшего впечатления на слуг, которые видели гораздо больше пользы в дополнительных метлах, гобеленах и запечатанных бочках с рыбным соусом, которые стояли (и, весьма возможно, давно протухли) еще со времен коронации Саймона и Мириамель.

Саймон махнул рукой, и один из пажей подошел, чтобы наполнить его чашу вином. На сей раз Тиамак не стал смотреть на жену.

– Как вы себя чувствуете, ваше величество? – вместо этого спросил он.

– О, упаси меня Господи – ваше величество? – Саймон огляделся по сторонам. – Здесь нет посторонних, только ты, я и Пасеваллес. Неужели формальности так необходимы?

– Мне легче о них помнить, когда рядом другие люди. Но я постараюсь не называть тебя «ваше величество», если тебе не нравится, Саймон.

– И не нужно ругать меня за то, что я спросил о делах. – Саймон нахмурился. – Просто у меня выдалась еще одна плохая ночь.

Тиамак понял, что наступил подходящий момент.

– Я хочу, чтобы ты позволил леди Телии сделать для тебя настойку снотворного. Как тебе известно, моя жена мастерица в этих делах.

– Совсем простую настойку, – быстро добавила леди Телия. – Немного мелиссы и, быть может, ромашки. Я бы еще набила подушку перечной мятой и розовыми лепестками, которые дарят успокаивающий сон.

Саймон покачал головой.

– Бинабик сделал мне амулет, и он навевал ужасные сны – так что стало даже хуже, чем когда у меня их совсем не было. Разве вы не помните? Ты ведь все видел, Тиамак. Я напугал несчастного ребенка в замке старого Нарви, когда ходил во сне.

Тиамак сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

– Но, Саймон, это же совсем другое дело. Из того, что мне сказал Бинабик…

– Амулеты или лекарства, какая разница? Как только Мири вернется, я буду в полном порядке. Я скучаю без нее, но она скоро будет здесь, и все снова наладится. Нет, никаких амулетов или настоек.

Тиамак посмотрел на Телию. Его злило, что король относится к их занятиям и серьезным экспериментам так же, как к колдовству тролля из Минтахока, но он уже понял, что сегодня ему не удастся добиться согласия короля по данному вопросу.

– Ну, что ж, в таком случае, – сказал Тиамак, – с чего начнем?

– Итак, что там по поводу Иссолы? – спросил Саймон. – Значит, она точно сюда приедет? Но зачем? Чего она рассчитывает добиться?

– Говорят, что она могущественная женщина, обладающая даром убеждения, ваше величество, – заговорил Пасеваллес. – Я не уверен, что вам стоит устраивать для нее личную аудиенцию.

Саймон приподнял бровь и нахмурился еще сильнее.

– Лорд Пасеваллес, вы, как и моя жена, считаете, что я не могу находиться наедине с женщиной, не выставив себя дурачком? Неужели вы думаете, что стоит ей распутно подмигнуть мне, и я решу пренебречь Северным альянсом ради Пердруинского синдиката?

– Разумеется, нет, сир. Конечно, это весьма сложный вопрос, но он не такой срочный, как проблемы с норнами. – Пасеваллес помолчал и сотворил Знак Дерева. – Ведь война уже совсем рядом. Синдикат и альянс пытаются не допускать друг друга в порты, которые они считают своими, а в нейтральных неизменно устраивают драки. Иногда в них погибают люди. Кроме того, они похищают матросов с кораблей соперников, а порой занимаются пиратским промыслом, впрочем, осторожно и выборочно.

– О, раз все настолько сложно, вы с Тиамаком непременно должны стоять у меня за спиной? Король Простолюдинов не сможет разобраться в столь непростых проблемах?

Пасеваллес нацепил маску напряженного терпения – Тиамак подозревал, что и сам он нередко прибегает к такому же приему.

– Нет, ваше величество. Все знают и уважают ваш здравый смысл. Но подобные споры невозможно разрешить, не изучив многочисленные договоры и контракты. Не думаю, что вы готовы заняться ими лично?

– Нет, проклятье, нет. – Сегодня терпение Саймона заканчивалось гораздо быстрее, чем обычно, заметил Тиамак и вновь пожалел, что король не позволяет им помочь ему поправить здоровье. Когда Саймон поднял руку, показывая свое неудовольствие, она задрожала, однако он, казалось, ничего не заметил. – Но я не думаю, что из моей беседы наедине с вашей Иссолой без целой армии писцов и чиновников, слушающих каждое наше слово, выйдет какой-то вред. Иногда люди гораздо проще, чем вам кажется, лорд Пасеваллес.

– Я уверен, что вы правы, ваше величество. – Пасеваллес кивнул и сел, но он все еще выглядел встревоженным, и Тиамак подумал, что ему следует больше работать совместно с нынешней Рукой короля, во всяком случае относительно плохого здоровья Саймона.

Даже если на время забыть о любимой библиотеке, Тиамак беспокоился, что слишком много важных дел еще не сделано. Из-за активизации норнов и сомнений в верности короля Хью проблема Джона Джошуа и его запрещенной книги, а также высокой вероятности того, что сын Саймона занимался исследованием подвалов Хейхолта, не обсуждалась уже почти две недели. Тиамаку совсем не нравилась мысль о том, что им придется защищать замок, полный подземных ходов, которые так и остались неизученными, но Саймон явно считал этот вопрос слишком болезненным, словно ему следовало предвидеть, что его сын может обнаружить подземные тайны замка и защитить от них Джона Джошуа.

«О, брат Этан, зря я тебя отослал в такое сложное время, – подумал Тиамак. – Мне бы не помешал еще один верный человек в замке! – Он вспомнил, что не ответил на последнее письмо монаха, которое уже несколько дней лежало на письменном столе в его покоях, похороненное под грудой других бумаг, требовавших немедленного внимания. – Я очень надеюсь, что ты сейчас в безопасности, брат. И все же, как и Саймон, я должен заниматься только теми вопросами, которые важны в настоящий момент, а не тем, чем мне бы хотелось. Нет сомнений, что буря приближается, хотя мы не знаем ни ее размеров, ни насколько сильным будет удар. Сейчас нам остается лишь готовиться и молиться, что удача окажется на нашей стороне».



– Ну как? – спросила Танахайа юного принца. – Разве не замечательную лодку мы построили?

Морган смотрел на лодку с подозрением и недоверием. Как и большинство смертных, он носил свои чувства точно богатую одежду, демонстрируя их всем напоказ.

– А она будет плавать? – спросил он. – Вдруг внутрь просочится вода?

Танахайа позволила себе рассмеяться, хотя и не испытывала особого желания.

– Вот почему тростник так плотно связан. А теперь помоги мне отнести лодку на воду.

Говорила Танахайа легко и уверенно, но испытывала совсем другие чувства: ей казалось, будто она проглотила орех в твердой скорлупе, и он застрял, не добравшись до желудка. Она не могла поверить, что ее наставник Имано мертв. Когда она оставила его, чтобы отправиться к Джирики и Адиту, Танахайа знала, что, возможно, им больше не суждено вместе наслаждаться долгими утренними часами, наблюдая, как трава отдает росу воздуху, в котором носятся разноцветные птицы, подобные вспышкам радуги, но даже представить не могла, каким окончательным окажется их расставание.

Ей было трудно помнить о настоящем ради более счастливого мира воспоминаний. Имано обладал способностью говорить о вещах, произошедших в далеком прошлом, так, словно они случились вчера; находиться с ним рядом значило одновременно побывать в далекой древности и в настоящем.

«Вот, – мог сказать он, – песня, которую поет дрозд, словно он только что ее сочинил и хочет, чтобы все услышали, как она мудра и красива! А ты знала, что Виндамейо не приступал к изготовлению своих стрел, не сходив сначала в сад, чтобы поблагодарить птиц за их перья? Ему не нравились города, он жил в окружении цветов, как мы, и двигался осторожно и тихо, чтобы не потревожить окружающую жизнь. Даже песни, которые он вплетал в свое ремесло, были не громче, чем жужжание одинокой пчелы».

Танахайа сидела рядом со своим наставником, наблюдала, как мохнатые пчелы перелетают с цветка на цветок, и ей казалось, будто Виндамейо Лучник тоже здесь, с ними.

Но она не могла долго игнорировать свои сегодняшние обязанности. С помощью Моргана Танахайа столкнула лодку на мелководье и, забравшись внутрь, протянула руку юноше, который с непонятным Танахайе сомнением ее взял. Сейчас Танахайю удивляла избыточная вера в свою способность жить среди смертных в качестве посла – так было всего несколько лун назад – и представлять свой народ, не прожив среди смертных хотя бы несколько лет. Она с трудом понимала этого ребенка, с его переменчивыми настроениями и взаимными недоразумениями.

«Ты был прав, Имано, мой дорогой наставник, когда сказал, что лучше всего мы учимся, поняв, как мало знаем».

Морган забрался внутрь, и лодка закачалась, но Танахайа знала, что построила ее хорошо, и она вполне надежная, принц слишком сильно наклонился в сторону, и они едва не перевернулись.

– Почувствуй движение, – сказала она Моргану. – Впусти движение лодки и воды в себя, но медленно, чтобы они стали частью тебя.

– Я уже плавал на лодках, – сказал он, нахмурившись.

– Я не хотела тебя обидеть. Но маленькая лодка, в особенности на быстрой реке, это совсем другое дело. Ты не можешь заставить ее вести себя как тебе захочется. Вода течет, куда пожелает, и лодка плывет вместе с ней. Однако ты можешь позволить ее движению проникнуть внутрь тебя, и тогда сам окажешься в центре.

Морган посмотрел на нее с новым выражением – прежде она такого не видела, – смех мешался с раздражением.

– Ты сказала, что являешься ученым, но на самом деле ты учитель, – заявил Морган.

– В твоих словах есть толика истины, – признала она. – Мой наставник Имано был и тем, и другим, и он хотел, чтобы я последовала его примеру. Знание – понимание – нельзя копить и держать в себе. Оно должно быть возвращено миру. История жизни и мысли – это все. И мы ее часть.

На лице Моргана появился интерес.

– Я как раз думал о вчерашнем дне, – сказал он. – И о том, что оказался в истории, как мои дед и бабушка. Дед часто повторял, что ты не можешь знать, какой получится твоя история, пока находишься в ее середине.

Танахайа кивнула.

– В таком случае он мудр – но я скажу тебе кое-что еще. Мы, каждое живое существо, находимся в истории – которая и есть жизнь, но в какой именно, не всегда понятно тем, кто в ней существует. Ученый – это тот, кто пытается увидеть очертания маленьких историй о людях и местах и более крупных, которые мы все разделяем, историй всего, что есть в нашем мире.

– Теперь я перестал тебя понимать. – Морган устроился на носу маленькой лодки.

– Я и сама не до конца понимаю, – призналась Танахайа и позволила боли, которую она ощущала, просочиться на поверхность. – А теперь я потеряла наставника, пытавшегося помочь мне найти понимание. Иногда я поражаюсь, как смогу дальше жить в этой истории – истории, в которой столько скорби.

Смертный юноша погрузился в долгие размышления.

– Я не думаю, что это имеет отношение к тому, чего мы хотим, – наконец заговорил он. – Я думаю, Бог помещает нас в историю, а потом оставляет, чтобы мы сами прошли свой путь.

Танахайа задумалась над словами принца. Она знала слово «Бог», но сама его не использовала, потому что оно казалось ей слишком маленьким, слишком… человеческим. Она рассматривала то, что сказал Морган, как если бы он говорил про солнце, небо, темноту и свет – память и надежду, – и обнаружила, что теперь стала лучше понимать идею. И с первым осознанием пришло следующее. Утрата Имано действительно стала частью ее истории, в точности как процесс обучения и смерть являлись эпизодами истории самого Имано.

– Я думаю, твои дед и бабушка очень хорошо тебя учили, – только и сказала Танахайа.



Танахайа много лет не была на реке. Они позволили течению нести их вперед, изредка направляя лодку веслами, сделанными из коры и длинных веток, и окружавшая Танахайю красота немного смягчила печаль от потери Имано. В некоторых местах деревья теснились и склонялись над водой, словно рассчитывали узнать интересные новости; в других – расстояние между берегами становилось больше, на отмелях рос качавшийся на ветру тростник, где чистили красные перышки дрозды, демонстрируя свои яркие эполеты миру, будто рассчитывая на поздравления. А река снова и снова сворачивала, находила новый путь – единственно правильный – с безупречностью, от которой у Танахайи перехватывало дыхание.

«Река – это история, но вода – жизнь, – думала она. – У нее нет уловок и цели. Она течет, куда должна, без желания или страха, будь то под светом Матери Солнца, или печальным пустым домом Отца Луны. Река придает воде форму и направление, но направление еще не сущность. Река лишь только там, где она есть, когда она есть, и иногда как она есть».

Последняя мысль стала увереннее, когда они добрались до первых порогов, где Т’си Сайасей стремительно неслась вниз, возбужденная и покрытая пеной. Лодка подпрыгивала, ее швыряло течение, они меняли курс, вода вокруг плескалась и ревела, и они то и дело рисковали перевернуться; а потом, благодаря твердой руке Танахайи, свернули к берегу, подняли тяжелую мокрую лодку и отнесли ее вниз, где река была спокойнее.

Танахайа видела, что мысли Моргана заняты едой, и подумала: «Должно быть, очень неприятно не уметь игнорировать подобные вещи, жить в теле, которое постоянно молит о пропитании, точно ребенок, еще не научившийся говорить». Тем не менее она не хотела останавливаться, пока они не будут готовы разбить лагерь, хотя у них не осталось никакой еды – лишь надежда поймать рыбу. Танахайа рассчитывала, что еще до остановки они увидят Да’ай Чикизу, хотя бы издалека, но уже знала, что сегодня этого не произойдет.

– Я хочу есть, – сказал Морган.

– Я знаю, – ответила Танахайа. – Мы скоро остановимся.

– А до него еще далеко? – спросил Морган, сидевший на носу и смотревший на гладкую безмятежную реку. – До города, куда мы плывем?

– Много сотен лет, – ответила она, – во всяком случае, в памяти. Но завтра мы туда доберемся.

– И они позволят нам воспользоваться зеркалом? Свидетелем?

– У меня нет полной уверенности, что кто-то из моих соплеменников все еще там живет. Чистые держались особняком с тех пор, как на Джао э-тинукай’и напали в то время, когда там побывал твой дед. Виньеда, госпожа преданий, привела в Да’ай Чикизу несколько своих родственников и приверженцев. Вполне возможно, что никому не удалось выжить. Но, если мы их найдем, ты должен предоставить мне говорить за нас обоих. Чистые очень горды и полны гнева по отношению к смертным.

Морган заметно удивился.

– Что ты хочешь сказать? Они могут попытаться нас убить?

– Я сомневаюсь, что они настолько утратили мудрость, – ответила Танахайа.

Река несла их дальше, и довольно долго они слышали только ее песнь.

– Я заметил, – наконец прервал молчание Морган, – что ты не ответила на мой вопрос.

– Я знаю. И я бы туда не отправилась, если бы у меня имелся выбор, – только и смогла сказать Танахайа.



Морган старался изо всех сил, пытаясь найти какую-нибудь еду, использовал все свои навыки, полученные от РиРи и ее семьи, собрал дикую смородину и выкопал большой гриб из-под сгнившего ствола. Мысли о маленьком существе, с которым он так долго путешествовал, неожиданно наполнили его грустью. Морган надеялся, что РиРи жива и находится вместе со своей семьей.

От РиРи мысли Моргана перенеслись к сестре Лиллии. Ей хотя бы не приходится опасаться змей и лисиц, но то, что сестра так далеко, причиняло ему боль. Она даже не знала, что он жив! Поэтому Морган твердо решил дойти вместе с ситхи до конца, чтобы иметь возможность вернуться к Лиллии и своим родным.

Когда он собрал достаточно, чтобы вместе с маленькой рыбкой, которую они поймали, у них получилась нормальная трапеза, Морган поспешил вернуться в лагерь на берегу реки. Он знал, что Танахайа больше скорбит о смерти своего наставника, чем ему показывает, и хотел как-то поднять ей настроение.

Поляна, которую Танахайа выбрала для лагеря, находилась в лощине, спрятанной между двумя сильно заросшими лесом холмами, и она развела костер. Морган достал ягоды и грибы из сумки и присел на корточки, чтобы передать свою добычу Танахайе. Она долго смотрела на нее, а потом улыбнулась.

– Спасибо тебе, Морган. Это очень хорошо, что я путешествую не одна и у меня есть друг.

Затем, невероятно его удивив, она взяла его голову в свои прохладные ладони, нежно притянула к себе и поцеловала в лоб.

– Ты добрый юноша, – сказала она.

Морган выпрямился, почувствовав, как его лоб и щеки внезапно стали теплыми, словно он вернулся в дом с холодного ветра.

– Спасибо, – ответил он.

Его должно было порадовать это проявление привязанности, даже наполнить счастьем, но Морган смутился и вспомнил тот день, когда видел, как Танахайа купалась в реке. Он пытался отбросить воспоминание о ее стройном золотистом теле, но оно постоянно оставалось где-то рядом и сейчас вернулось с такой силой, какой не имело даже во время долгих ночей, проведенных рядом с ней.

– Подожди немного, я приготовлю грибы, и тогда мы поедим, – сказала она. – А сейчас постарайся согреться. У тебя такая холодная кожа.



В течение первого часа спустившейся ночи поднялся ветер, и холод окутал речную долину, заставив замолчать ночных птиц и разбудив Моргана. К своему удивлению, он обнаружил Танахайю на земле рядом с собой – ситхи лежала, повернувшись к нему спиной, и, судя по всему, спала, а он редко видел, чтобы такое случалось за время их совместного путешествия. Дрожа от неожиданного и усиливающегося холода, Морган попытался снова заснуть, но не смог, и в голове у него всплыли рассказы деда и бабушки о днях войны Короля Бурь и наступившей в Эркинланде зиме, которая, казалось, никогда не закончится.

«Неужели все начинается снова? – подумал он. – И норны насылают на нас бури?»

– Это лишь осень, переходящая в зиму, – неожиданно заговорила Танахайа, казалось, подслушавшая его мысли, но так и не повернувшаяся к нему лицом. – Не бойся холода, в нем нет ничего сверхъестественного. И придвинься поближе ко мне, если ты сильно замерз.

Морган послушно подвинулся и оказался совсем рядом с ней. Его сонный разум в очередной раз подивился природе ситхи, способных все понимать, умевших контролировать погоду и не терять направление, а иногда управлять солнцем и светом в небесах. Но, если они так могущественны, тогда как обычные смертные смогут победить Королеву норнов?..

Его тревожные мысли постепенно потеряли смысл, и он погрузился в сон.

Когда Морган снова проснулся, наступила самая темная часть ночи. Костер едва тлел, и холод стал по-настоящему лютым, он еще теснее прижался к теплому телу Танахайи, и в этот момент ему показалось, что она не особенно отличается от других женщин, рядом с которыми он просыпался с тех пор, как стал мужчиной. Морган придвинулся к ней еще ближе, пока его лицо не зарылось в ее волосы и он не ощутил необычный, чистый аромат ее кожи.

Он вспомнил прикосновение ее прохладных ладоней к своему лицу и как она выглядела, когда купалась в реке, длинные стройные ноги и спину, влажную, блестящую кожу. Морган почувствовал просыпающееся желание, и ему захотелось прижаться к ней еще сильнее. Он обнял Танахайю одной рукой, а когда его губы задели ее шею, положил ладонь на нежный холмик груди.

Через мгновение он оказался на спине, а его рука и запястье горели так, словно их обожгло огнем. Танахайа склонилась над ним, и ее лицо показалось Моргану пугающе решительным в тусклом свете углей костра. Ситхи так сильно загнула его пальцы, что ему показалось: еще немного, и они сломаются.

– Ты что творишь? – резко спросила она.

Несмотря на сильную боль, Морган заметил, что ни одна другая женщина не задавала ему этот вопрос так спокойно.

– Я… я был… просто… я подумал… – Морган настолько удивился неожиданному изменению своего положения, что не мог внятно отвечать на вопросы и лишь лопотал как слабоумный. – Я хочу сказать, что не хотел…

Жесткое выражение лица Танахайи слегка смягчилось, и она отпустила его руку. Он откатился немного в сторону, сел и принялся растирать запястье, пока боль не начала стихать.

– Должно быть, тебе приснился сон и ты принял меня за кого-то другого.

У Моргана создалось впечатление, что она просто дает ему шанс сохранить лицо.

– Я не знаю…

– Да, – продолжала Танахайа. – Должно быть, так и случилось. Никаких неоправданных вольностей, просто путаница, которая иногда происходит во сне. Давай снова укладываться спать. Возможно, будет лучше, если ты ляжешь ко мне спиной.

Морган так и поступил. Он не понял, как ей удалось настолько быстро схватить и вывернуть его руку, а потом оказаться над ним – будто это был какой-то фокус. Он почувствовал, как она придвинулась к нему. Ее тепло обладало двойственным эффектом.

– Хорошо, – сказала Танахайа. – Так тебе удобно? Ты сможешь снова заснуть?

– Конечно, – солгал Морган.

– Ладно. Тогда постарайся отдохнуть. Тебе понадобятся силы, завтра нам предстоит преодолеть большое расстояние. Но лучше не думай о смертных женщинах, пока я пытаюсь тебя согреть.

– Я… я постараюсь изо всех сил.

– Потому что в любом случае есть кое-кто, кого я люблю.

Пристыженный и разочарованный Морган долго размышлял о том, что произошло, а также о ее последнем заявлении, пока снова не уснул.

Глава 35
Слишком яркие цвета


Не ищи мудрости в войне, написал поэт,

Смерть приходит ко всем; и, когда вокруг ее все больше,
она приносит лишь пресыщение и печаль.
Слишком громкие звуки, слишком яркие цвета,
чтобы они несли какой-то смысл.
Внезапная смерть – столь же бессмысленный урок,
Как удар чернильным камнем по костяшкам пальцев
Тупого ученика.
Нет, дитя мое,
Не ищи мудрости в войне.

Печально известные запрещенные строки Шан’и’асу было так же трудно игнорировать, как зловоние смерти, которое их окружало. Вийеки мог лишь озираться по сторонам и удивляться – почему он не испытывает радости от победы и почему слова стихотворения, которое его наставники называли предательским, звучат у него в голове.

Еще совсем недавно, половину Великого года назад, Война Возвращения закончилась поражением и унижением народа Вийеки. Он и его мастер Яарик вернулись в Наккигу из земель смертных на юге, их преследовали мстительные северяне, и сражения закончились только после того, как рухнула гора, прекратив осаду смертных и похоронив великие городские ворота. Во время бегства и многочисленных стычек Вийеки ощущал если не радость, то нечто вроде триумфа всякий раз, когда хикеда’я удавалось отбить очередные атаки врага. Он радовался гибели каждого смертного, ведь тем самым исчезала еще одна угроза.

Но уничтожение Наглимунда произвело на него совсем другое впечатление. Во время отступления хикеда’я защищались и пытались вернуться домой. С тех пор смертные ни разу не приближались к их землям: нападение на крепость смертных было в чистом виде актом агрессии, и Вийеки, который никогда бы не заговорил вслух о своих тревогах, считал, что снова злить смертных опасно и глупо со стороны его осажденного народа.

Они с Пратики спускались по склону с отрядом солдат принца-храмовника и въехали на лошадях в ворота еще недавно грозной крепости, стены которой рухнули, превратившись в обгоревшие развалины. Вийеки оставил свою собственную стражу – она ему не требовалась, ведь рядом было полсотни гвардейцев Хамака. Трупы смертных валялись повсюду, возле бреши в стенах и основания сгоревших башен, как оказалось, они не несли особой угрозы для атаковавших крепость норнов.

Генерал Кикити ждал их верхом на лошади внутри ворот, одетый в доспехи из ведьминого дерева, которое было так отполировано, что даже в сумрачном свете испускало ослепительное сияние. За ним, в идеальном порядке, расположилась полурота Жертв.

– Хорошая работа, генерал. – С тем же успехом Пратики мог поздравить Кикити с прекрасно накрытым столом или грамотно спланированным зрелищем. – Каковы наши потери?

– Менее двух десятков Жертв, ваше высочество, но часть из них лишь ранены и вскоре поправятся. Основные потери мы понесли после того, как стрела попала одному из гигантов в глаз и мы утратили над ним контроль. Но все солдаты смертных и большая часть мужчин, живших в городе, убита – более четырехсот человек. Сад нами доволен.

– В самом деле, – сказал Пратики. – Ваши Жертвы отлично поработали. Мать всего сущего будет довольна. Я позабочусь о том, чтобы она узнала, как вы и ваш орден прекрасно себя здесь показали.

– Вы очень добры, ваше высочество, хотя я не заслужил такой высокой оценки за то, что спланировала и приказала сама королева. Именно ей принадлежат все заслуги.

Пратики кивнул.

– Вы сможете сами сказать ей это. Скоро она будет здесь, – сообщил он.

Кикити был явно удивлен, как, впрочем, и Вийеки, который решил, что ослышался.

– Мать всего сущего прибудет сюда, ваша светлость? – На лице генерала появилось выражение бесконечного восхищения. – Неужели мы ее увидим?

– Это был не просто бессмысленный удар, направленный против смертных, – сказал Пратики. – А когда Верховный магистр Вийеки закончит свою работу и к нам придет королева, мы, наконец, одержим победу в Войне Возвращения.

Вийеки знал, что ему предстоит сыграть важную роль, но полагал, что всего лишь должен вернуть некий артефакт в Наккигу. Ему и в голову не могло прийти, что королева покинет гору и прибудет в столь удаленное место. Утук’ку оставалась в твердыне в Наккиге в течение всей его жизни.

– Я… удивлен такой честью, – слабым голосом ответил Вийеки. Теперь ему стало совершенно очевидно, что он еще долго не увидит Зои и свой дом, и эта мысль обеспокоила его больше, чем он предполагал. – Могу ли я спросить, когда появится Мать всего сущего?

– Об этом знает лишь она сама, Верховный магистр, – ответил Пратики, но в его голосе не было раздражения. – А теперь, генерал Кикити, покажите нам, что еще удалось вашим Жертвам для нас завоевать?

Они проехали через внешнюю крепость. Жертвы и рабы низших каст продолжали уносить тела смертных. Их не будут сжигать, все тела сбрасывали в огромную яму, вырытую в тени южной внешней стены.

– Я рад видеть, что вы получили мое сообщение, – сказал Пратики. – Сожжение тел смертных привело бы к появлению дыма, что позволило бы смертным слишком рано узнать о том, что мы находимся здесь. Я не боюсь ни одной армии смертных, но я бы не хотел давать еще одно сражение до прибытия королевы с другими нашими воинами.

– Да, так даже лучше, – заметил Кикити. – Эти существа пахнут еще более отвратительно, когда их сжигают.

– Вы позаботились о том, чтобы никто из них не сбежал? – спросил Пратики.

Кикити колебался всего несколько мгновений, и это было почти незаметно, но Вийеки не сомневался, что пауза не укрылась от внимания принца-храмовника.

– Мы думаем, что все уничтожены, но я еще не получил последних донесений. У дальней стены крепости мы потеряли несколько Жертв и до сих пор не знаем, что там произошло. Камнебур и несколько его погонщиков убиты рухнувшей стеной.

Казалось, Пратики это не слишком заинтересовало.

– Но вы послали патрули на склон холма и в лес? Мы не хотим, чтобы беженцы начали рассказывать о том, что здесь произошло.

Когда они ехали в сторону разрушенных ворот цитадели, раздался пронзительный крик, сверху рухнуло тело, отчаянно размахивавшее руками и ногами, и приземлилось на камни у основания сторожевой башни с треском упавшего яйца. Через несколько мгновений еще одного смертного пленника сбросили с бастиона. На этот раз он не кричал, но упал с таким же громким звуком.

– Скоро никого не останется, чтобы рассказывать истории о нас, – с улыбкой и определенным удовлетворением сказал Кикити. – Но вы выглядите расстроенным, магистр Вийеки. Неужели вас тревожит, что враги, укравшие нашу землю, получают заслуженное наказание? На самом деле, кто-то может сказать, что мы вели себя избыточно снисходительно и они умирали слишком быстро, но сейчас для нас важнее всего эффективность, и об удовольствиях следует забыть. Вы со мной согласны, принц-храмовник?

Пратики рассеянно улыбнулся. Казалось, он ничего не имел против криков и падающих тел, но и удовольствия от этого зрелища не получал.

– Они наши кровные враги, – сказал Пратики. – Будь у них возможность, они бы убили королеву и уничтожили весь наш народ. Здесь больше нечего добавить.

Когда они ехали мимо обугленного остова ворот, Вийеки увидел, что сброшенные с башни были не единственными казненными пленниками. Эскадрон Ночных Мотыльков Жертв собрался у ступеней церкви смертных, во всяком случае, Вийеки сделал именно такой вывод по ее архитектуре, хотя главный символ смертных – Дерево – уже убрали с островерхой крыши. Ночные Мотыльки, один из самых свирепых легионов Жертв, собрал целую толпу смертных пленников, – не солдат, а женщин, детей и мужчин, слишком старых, чтобы защищать замок. Их по одному выводили на широкую площадку лестницы, ставили на колени, потом Ночной Мотылек выходил из строя и отрубал ему или ей голову. На глазах у Вийеки женщину, которая стонала и плакала, заставили опуститься на колени, а затем обезглавили. Ее голова покатилась вниз по ступенькам, длинные волосы спутались, и через мгновение она остановилась среди других пленников. Жертвы смеялись и негромко переговаривались. Некоторые обменивались монетами, и Вийеки вдруг понял, что они делают ставки. Ему пришлось на мгновение прикрыть глаза, когда его охватило незнакомое чувство, и он закашлялся, попытавшись скрыть свою слабость.

Они проехали мимо лестницы и направились к главной резиденции, к той части крепости, что была ближайшей к горе, возвышавшейся над Наглимундом. Тут и там Жертвы казнили других пленных, но здесь они не спешили, отрубая конечности и наблюдая, как окровавленные существа пытаются сбежать, потом выводили следующего, чтобы испробовать другие варианты.

– Несомненно, это не самый эффективный метод, – сказал Пратики, и Вийеки показалось, что он впервые слышит неудовольствие в голосе принца-храмовника.

– Да, ваше высочество, так и есть. Но эти Жертвы сейчас свободны. Они развлекаются. Не беспокойтесь, мы уже отобрали женщин, которых отправим в Наккигу для рабских бараков.

Пратики медленно кивнул, не демонстрируя никаких эмоций.

– Да, конечно, – только и сказал он.

Вийеки обнаружил, что его тревожат такие ничем не оправданные пытки.

«Они наши враги, – напомнил он себе. – Если бы у них был шанс, они бы убили нашу королеву и уничтожили весь наш народ. Жалости нет места, когда речь идет о смертных».

Однако ему было совсем непросто скрыть свое смятение.

Несколько самых больших зданий в центре цитадели превратились в развалины, на земле все еще валялись трупы смертных, некоторые в доспехах, но большинство в обычной одежде. Но и эти тела уносили хикеда’я в черных доспехах. Среди трупов Вийеки видел много женщин. Попадались и дети. Даже те, что выглядели взрослыми и были в боевых доспехах, казались съежившимися после смерти и не представлялись опасными врагами, а походили на замерзших птиц, которые иногда падали с неба вокруг Наккиги во время неожиданных зимних бурь.

И вновь на память Вийеки пришли строки Шан’и’асу:

Я должен тебя убить, пока ты не убил меня. Это правда. И ты должен убить меня, или я стану твоей смертью. Мы как скорпионы в хрустальном кувшине – чтобы один выжил, другой должен умереть… Но кто создал кувшин? И кто в него нас посадил?

Говорили, что одних лишь этих строк хватило для Дворца-лабиринта, чтобы запретить все книги великого поэта. А вскоре после этого и сам Шан’и’асу исчез. Кое-кто утверждал, что поэт покинул Наккигу, чтобы отыскать лучший мир, о котором так часто писал.

Вийеки думал, что это может быть правдой, но только не в том смысле, какой имели в виду другие.

Когда рота принца-храмовника направилась к дальней части резиденции, Вийеки в первый раз увидел рухнувшую внешнюю стену и огромную массу единственного погибшего камнебура, наполовину засыпанного камнями сторожевой башни. Вокруг него столпились какие-то темные фигуры, и на мгновение Вийеки подумал, что они потревожили стервятников, уже начавших свое пиршество, огромных воздушных змеев или грифов, живущих в этих местах. Потом одна из темных фигур выпрямилась и посмотрела на приближавшихся всадников, и, несмотря на темно-алый капюшон, закрывавший лицо, Вийеки узнал Согейу, Старшую Певчую. Она ждала их приближения с неподвижностью змеи, наблюдающей за ничего не подозревающим животным, которое подходит к ее норе.

Когда их разделяло несколько дюжин шагов, Вийеки внезапно почувствовал, как изменился воздух, он показался ему более плотным и имел вкус молнии. Его кожу стало покалывать, и волосы на затылке зашевелились.

Принц Пратики также это заметил и придержал свою лошадь.

– Запах какой Песни я чувствую? Следует ли нам двигаться дальше, Кикити?

– Старшая Певчая Согейу сказала нам, что они нашли то, что искали, – ответил генерал. – Она ждет нас.

Согейу оставила других Певцов и подошла встретить принца-храмовника. Казалось, она скользит, словно ее ноги не касаются развороченной и политой кровью земли.

– Приветствую тебя, принц-храмовник, кровь нашей великой матери, – сказала она, опускаясь на одно колено. – Да живет Хамака вечно. И пусть змеи всегда нас охраняют.

Пратики кивнул.

– Благодарю за приветствие, Старшая Певчая. Генерал Кикити сказал мне, что вы успешно выполнили свою задачу.

Согейу отбросила капюшон. Ее лицо и выбритую голову украшали маленькие аккуратные руны коричневого цвета, которые, догадался Вийеки, нанесены высохшей кровью.

– Так и есть, ваша светлость. Я вижу, что с вами Верховный магистр Строителей. – Она кивнула Вийеки и сделала знак верности, но в ее глазах он увидел нечто неприятное. – Это хорошо, потому что мы нашли склеп Руяна.

Вийеки постарался не думать о неприятных картинах, которые только что видел.

– Это то место, где стоят на коленях ваши Певцы?

Земля здесь была плотно утоптана, но до заморозков оставалось не меньше месяца, а дождь сделал свое дело. Вести здесь раскопки будет не слишком сложно или трудно.

Согейу покачала головой:

– Нет, магистр Вийеки, не совсем так. На самом деле склеп находится глубоко под зданием и заключен в каменную оболочку. Базальтовые блоки – так я думаю, если судить по эху наших песен… но мне и в голову не пришло бы давать указания в этой области человеку с вашим опытом и знаниями. – На ее лице не появилось насмешливой улыбки, но у Вийеки сложилось впечатление, что она над ним потешается.

Ему не нравилась Согейу и не нравилась предстоящая работа. Тем не менее сейчас было совсем не то время, чтобы даже Верховному магистру ставить под сомнение приказы королевы.

– Вы сказали «глубоко», Старшая Певчая. Насколько глубоко?

– И вновь я не стану претендовать, что обладаю вашими знаниями, – ответила Согейу, – но я бы предположила, что около двадцати локтей камня разделяют поверхность и спрятанный под землей склеп.

– У вас сотня Строителей, магистр Вийеки, – сказал Пратики. – Несомненно, они сумеют без особых проблем добраться до такой глубины. И они должны, ведь к нам прибудет сама королева.

Неожиданно Вийеки почувствовал, как его сковал холод.

– Наш орден способен выполнить любое пожелание королевы, – сказал Вийеки. – Но количество и время всегда являются ограничивающими факторами, ваша светлость. Выше численность, меньше времени. Я полагаю, что мы справимся, но не раньше, чем потускнеет Луна Небесных Певцов.

– Это неприемлемо! – заявил генерал Кикити, даже не пытаясь скрыть гнев. – Мать всего сущего будет здесь через несколько дней. Вы предлагаете нам попросить ее подождать, пока ваши Строители будут слоняться без дела?

– Для перемещения огромного веса камня и почвы даже Ордену Песни потребуется немалое время и усилия, – сказал Вийеки, стараясь сохранять хладнокровие. – А громадные камнебуры – слишком неуклюжий инструмент для столь деликатной и важной работы. Вы можете передать мне ваших Молотобойцев, генерал, – это ускорит разрушение скалы. И, возможно, остальных солдат, да и ваши Певцы, Старшая Певчая, – могут помочь выносить обломки камня и землю, пока мои люди будут копать. Поймите, это земля, а не сплошной камень. Любые туннели необходимо укреплять опорами, иначе они обрушатся, и все придется начинать сначала. Не говоря уже о том, что многие Строители погибнут.

– Ну, так и пусть погибнут, – сказал Кикити. – Они живут, чтобы служить королеве, разве не так?

– Вы дадите мне ваших Жертв, чтобы они оказали нам помощь, генерал?

Кикити уже с трудом сдерживался.

– Жертвы – воины, а не… грызуны. Они обучены сражаться, а не копать. Наше присутствие здесь может быть обнаружено в любой момент, и тогда смертные нас атакуют. Кто будет сражаться, если легионы Жертв окажутся под землей?

– Действительно, кто? – повторил Вийеки. Ему удалось вывести из себя Кикити, что уже само по себе было небольшой победой, и это позволило ему сделать кое-что еще – то, о чем он думал с того момента, как вошел в покоренную крепость. Он повернулся к Пратики. – В таком случае я должен использовать рабов, ваша светлость. Смертных рабов. Тех, кто еще остался в живых, следует привести сюда, чтобы они помогали Строителям, если мы хотим добраться до склепа до того, как прибудет королева.

Принц-храмовник поджал губы и задумался, но Кикити продолжал сражаться с неприкрытой яростью.

– Для меня не имеет значения, что вы Верховный магистр своего ордена, лорд Вийеки, – это война, и рабы принадлежат Жертвам! Мы должны поступать с ними как прикажет королева, и никто другой. Вы не можете говорить мне, что следует с ними делать.

– Я говорю лишь о том, что необходимо для выполнения желаний королевы, генерал. На каждого строителя, долбящего камень, мне потребуется два помощника, которые будут уносить обломки. – Он снова повернулся к Пратики. – Но я думаю, что наш уважаемый генерал ошибается, ваша светлость, во всяком случае частично. Я подозреваю, что королева не стала бы посылать сюда члена своей семьи, если бы не хотела, чтобы все прошло быстро и гладко и до ее появления. Разве не так?

Согейу неожиданно поклонилась.

– Этот разговор не касается меня и моих Певцов. Мы еще меньше подходим для тяжелой физической работы, чем Жертвы Кикити. Прошу меня простить, ваша светлость, но мне нужно вернуться к моему ордену.

Пратики кивнул. Согейу повернулась и направилась к своим подчиненным в темных одеяниях, стоявшим на коленях и образовавшим круг, но успела бросить на Кикити быстрый взгляд, смысл которого Вийеки разгадать не смог, однако уловил раздражение на ее лице.

«Что бы ни решил Пратики, – подумал Вийеки, – если я сумею вызвать несогласие между своими врагами, значит, мне удастся сделать хотя бы одну полезную вещь за сегодняшний день».

– Давайте мы с вами немного отъедем, пока я думаю, – предложил Вийеки принц-храмовник. – Генерал, королева и Хамака довольны вами. Мать всего сущего гордится вашими Жертвами.

– Благодарю вас, ваше высочество, – сказал Кикити.

Пратики направил лошадь к дальней стене и отъехал на пару дюжин шагов от трупа камнебура. От него пахло не как от обычных мертвых существ, но окутывала густая, едкая вонь с металлическим привкусом.

Принц-храмовник посмотрел на громадное, покрытое грязью чудовище.

– Оно огромно, но все же что-то способно его убить, – сказал Пратики.

Вийеки почувствовал, что ответ не требуется. Он ждал, пока принц-храмовник размышлял о мертвом существе.

– Вам не следует создавать несогласие между орденами, Верховный магистр, – наконец сказал Пратики. – Это меня не порадует и совершенно определенно не доставит удовольствия королеве.

– Я приношу свои извинения, если несогласие возникло по моей вине, ваше высочество. Но у меня не было такого намерения.

– Ну, я в этом не уверен. И при других обстоятельствах не стал бы вас винить – Жертвы и Певцы давно ставят себя в привилегированное положение по отношению к другим орденам, и иногда с их высокомерием бывает трудно мириться. Но, хотя я и не согласен с вашими методами, вывод мне кажется правильным – мы ничего не выиграем, если убьем остальных пленных, когда нам нужны работники. Я прикажу Кикити собрать рабов, которые еще живы. Но ответственность за них я возлагаю на вас, Верховный магистр. Если они вам нужны, вы должны будете их кормить и следить, чтобы они оставались живыми и трудоспособными. Вы меня поняли?

– Конечно, ваше высочество. – Однако Вийеки знал, что перешел черту не только с Пратики и Кикити, но в своем собственном сердце. Пройдет много времени, прежде чем он сможет увидеть результаты своих сегодняшних действий. – Я слышу королеву в вашем голосе.

– Очень скоро вы услышите собственный голос королевы из уст Матери всего сущего. – Лицо Пратики снова стало похожим на непроницаемые маски, которые носили Старейшие.

Вийеки почувствовал внезапный страх от затеянной им игры, ведь он намерен использовать смертных рабов для решения вопроса, так интересующего королеву, – и пленники могут попытаться разрушить ее планы ценой собственной жизни. А он подверг себя опасности из-за того, что на миг пожалел несчастных страдающих существ – смертных людей, животных, которые хотели уничтожить его народ.

– Я вижу, что ваши мысли и внимание заняты чем-то посторонним, Вийеки сей-Эндуйа, – сурово сказал принц-храмовник. – Но я требую, чтобы вы выслушали меня очень внимательно. Если Утук’ку будет недовольна тем, что вы здесь сделаете, – тогда да сохранит вас Сад, потому что больше вам ничего не поможет.



– Почему я должен идти? – Ярнульф понимал, что отказываться не следует, но ему совсем не хотелось, чтобы Саомеджи провел его через весь лагерь хикеда’я.

– Потому что во время нашего путешествия в восточные горы ты удивлялся, почему мне доверена такая честь, – ответил Певец, и его необычные золотые глаза загорелись от яростной радости. – Почему столь молодого Певца, как я, выбрали для великой миссии королевы. Теперь ты все сам увидишь и поймешь.

– Ты неправильно понял мои мысли, – только и ответил Ярнульф, но с тем же успехом мог беседовать с ветром, который разгуливал среди горных хребтов.

Саомеджи продолжал, словно Ярнульф не произнес ни слова:

– Да, ты увидишь, смертный. Я доставил Мако сюда в надежде, что мой господин сможет сделать нечто великое с его разрушенным телом. И теперь ты увидишь!

Еще сильнее, чем прежде, Ярнульфу захотелось раз и навсегда избавиться от норнов, их странных честолюбивых стремлений и предательских распрей.

«Но мой Господь поручил мне священную миссию, – напомнил себе Ярнульф. – И я не только почти наверняка погибну после ее выполнения, но мою жизнь заберут именно эти хикеда’я, когда я добьюсь успеха».

И он постарался смириться с неизбежным, вручив себя в руки Господа.

– Скоро королева будет здесь, – сказал Саомеджи. – Сама Утук’ку, да прославится ее имя, увидит, что я сделал. Она узрит, что я помог для нее создать!

Наступила середина ночи, и в лагере в основном царила тишина. Хикеда’я редко спят, но когда им нечего делать – а сейчас, насколько стало известно Ярнульфу, им оставалось лишь ждать своего монарха, – они замолкали и переставали двигаться. Лишь несколько часовых безмолвно наблюдали, как Саомеджи ведет его к краю лагеря.

Ахенаби, лорд Песни, стоял рядом с тремя своими слугами в капюшонах, которые раскапывали яму, где похоронили Мако. Ярнульф старался не подходить близко к этому месту в течение трех дней, прошедших с того момента, как они запеленали тело командира и оставили его под землей, и изо всех сил пытаясь о нем не думать, но складывалось впечатление, что больше он не сможет держаться в стороне от жутких плодов их трудов.

– Не подходи ближе, – прошептал Саомеджи, хотя в предупреждении не было нужды; как только Певцы начали копать, наружу вырвалось такое зловоние, что Ярнульф почувствовал позыв к рвоте. Отчетливая вонь разложения мешалась с другими, совсем неожиданными запахами – резкого, соленого, соды, розовых лепестков и мочи.

Довольно скоро они добрались до тела, завернутого в саван, покрытый грязью и плесенью, и положили его на край ямы. Ахенаби, молча наблюдавший за ними, сделал короткий жест, и один из Певцов развернул голову Мако.

Сначала Ярнульф подумал, что с лицом командира случилось нечто ужасное. Вместо того чтобы полностью исцелиться или получить магический дар медленного выздоровления, командир хикеда’я выглядел мертвее некуда. Его рот все еще оставался зашитым, а кожа стала жуткой, серой и морщинистой, точно шкура безволосого кабана или южного кокиндрилла.

Неожиданно единственный глаз Мако открылся. Он больше не был темным, как у всех хикеда’я, но стал ярким, янтарного цвета, похожим на птичий. Ярнульф ахнул от удивления и сделал шаг назад.

– Разве я не говорил? – прошептал Саомеджи, довольный, как ребенок в День святого Таната.

– Поставьте его на ноги, – приказал Ахенаби. – Разрежьте нити, стягивающие рот.

Мако поставили на ноги; он раскачивался, точно дерево под порывами сильного ветра, и его поддерживали сразу двое Певцов. Третий достал нож, схватил кожистую серую щеку Мако, чтобы удерживать голову на месте, и быстро перерезал нити. Рот вождя открылся, и раздавленная трава сползла на подбородок. Оранжевый глаз отчаянно метался из стороны в сторону, словно пришедший в себя Мако пытался понять, где он находится и кто его окружает, но взгляд нигде не задерживался даже на миг.

– Некоторое время он не сможет говорить, – сказал Ахенаби. – Но он уже понимает мои слова, скоро к нему вернутся прежние силы, и даже больше – его мощь намного превзойдет все то, чем он владел раньше. Он понесет ужас и разрушение врагам королевы.

– Мой господин истинно велик! – воскликнул Саомеджи, радостно хлопая в ладоши.

Ярнульф повернулся и побрел прочь, не в силах выдержать взгляда желтого глаза Мако.

«Помоги мне уничтожить эту мерзость, мой благословенный Господь, – молился он снова и снова, изо всех сил сопротивляясь позыву к рвоте. – Позволь мне быть твоей сильной правой рукой. Позволь стать очищающим огнем».



Когда ее вернули в темную камеру, Зои села на пол и постаралась не плакать, но ей никак не удавалось справиться с отчаянной дрожью. Руки у нее тряслись так сильно, что ей пришлось переплести пальцы и положить их на колени. Она знала, что ей следует молиться, знала, что должна благодарить богов за то, что ей удалось сохранить глаза, – Эйдона, Грозу Травы и всех остальных, но сейчас ей хотелось только одного: чтобы у нее перестали дрожать руки.

Все едва не закончилось самым кошмарным образом. За столько лет жизни в полумраке, в заточении под горами камней, точно она уже умерла, ей довелось видеть солнце всего несколько раз в году, но мысль об утрате зрения приводила Зои в ужас. Когда она услышала эти страшные слова, ее кости едва не обратились в воду, и она с огромным трудом сумела не упасть на колени на каменный пол и не начать молить о пощаде Верховную Затворницу. Но за двадцать лет, проведенных пленницей в Наккиге, Зои многому научилась и прекрасно знала, что слезы для хикеда’я ничего не значат. Они относились к ним как к одной из странностей смертных, вроде звуков, которые издают животные. Даже Вийеки, самого доброго из всех хикеда’я, которых она встречала, никогда не трогали ее слезы, хотя он старался не сердиться на нее, когда она не выдерживала и начинала плакать.

Зои знала, хотя страх сжимал ее сердце неумолимыми пальцами, что Верховная Затворница не испытает жалости к смятенной рабыне, поэтому решила использовать свой ум.

– Но, пожалуйста, Верховная Затворница, – сказала Зои, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и уважительно, хотя происходящее казалось ей полным безумием. – Если я лишусь зрения, то стану бесполезной для Матери всего сущего.

Женщина в серой маске посмотрела на нее.

– Почему ты так говоришь, смертная?

– Потому что искусство, которому я обучена, требует сбора лекарственных и других растений. Перед приготовлением их следует найти. Если я лишусь глаз, то от меня не будет никакого проку.

– Но с этим вполне справятся Жертвы и слуги.

Зои попыталась заставить свой голос звучать спокойно и уверенно, хотя ей казалось, что она не может вдохнуть достаточно воздуха, чтобы заставить сердце биться.

– Я не смогу научить кого-то за одну смену луны вещам, которые сама осваивала долгие годы. Неужели вы готовы подвергнуть опасности здоровье королевы из-за того, что какой-то солдат не сумеет распознать разницу между репейником и таволгой? В период цветений они очень похожи. – В голове у нее метались и кричали мысли, отвлекая ее, точно птицы, пытающиеся выбраться из горящей рощи, но Зои постаралась подавить ужас и вспомнить то, чему ее учила валада Росква. – Древесный репейник снимает тяжесть в груди и облегчает дыхание. А таволга – нет, она даже может затруднить дыхание. – Зои отчаянно боролась со словами, которые пытались вырваться из-под ее контроля, утратить всякий смысл. – Пожалуйста, Верховная Затворница, позвольте мне сохранить глаза, чтобы я всеми силами служила королеве.

Каменная маска еще некоторое время изучала ее, потом глаза Затворницы закрылись. Сначала Зои подумала, что жрица королевы просто собирается с силами, чтобы отдать приказ ждавшим за дверью стражникам увести ее, но потом поняла, что Затворница ведет безмолвный разговор с самой королевой.

Наконец Темные глаза открылись, но сама Затворница оставалась неподвижной, как статуя.

– Это позволено, – сказала она. – Но тебе станут завязывать глаза и надевать капюшон в присутствии королевы. Если ты нарушишь это правило, тебя ждет жестокое наказание. И, если Мать всего сущего будет хотя бы в какой-то степени недовольна твоим уходом, тебя отправят в Холодные медленные залы. Таково Ее решение и Ее слова, так и произойдет, и я как Верховная Затворница тому свидетель.



Наконец Зои удалось немного успокоиться в темной камере, куда ее посадили, отыскала тонкий соломенный матрас, немного влажный, но вполне терпимый на ощупь.

– Сначала очень страшно, – услышала она тихий голос.

Зои думала, что она одна, и сердце у нее так сильно затрепетало от страха, что ей показалось, будто оно ударилось о грудную кость.

– Не бойся. – Голос был женским, и, хотя незнакомка прекрасно говорила на языке хикеда’я, он показался Зои необычным. – Я, как и ты, смертная. Вот почему тебя посадили ко мне в комнату.

– К тебе в комнату? – Зои все еще чувствовала, как сердце колотится у нее в груди, точно барабан. – Я не знала. Я не хотела вторгаться…

– Не извиняйся. Я рада, что у меня будет компания. Могу я подойти ближе? Я не причиню тебе вреда.

Зои услышала шорох тихих шагов, и через мгновение кто-то присел на матрас рядом с ней.

– Меня зовут Вордис. А кто ты?

– Зои.

– Это имя хикеда’я, но ты не принадлежишь к их народу.

– Мой… мой хозяин дал мне его. Ты действительно смертная? Как я?

Вордис рассмеялась, и Зои показалось, что она еще очень молодая. Она никак не ожидала, что когда-нибудь снова услышит смех, и это ее подбодрило. Незнакомка взяла руку Зои прохладными пальцами, легко сжала ее и сразу отпустила.

– Могу я коснуться твоего лица? – спросила Вордис.

Ее вопрос немного удивил Зои, но она уже ощущала запах другой женщины, кожи и чистых волос, и кислый – одежды, которую следовало постирать.

– Ты можешь, – ответила Зои.

– Я хочу тебя увидеть. – Зои почувствовала, как маленькие руки коснулись ее щек. Пальцы нежно двигались по скулам, легкие, словно ветерок, прошлись по бровям, лбу, носу и губам.

– Ты хорошенькая, – сказала та, что назвала себя Вордис, и снова взяла Зои за руку. – Ты можешь использовать свои руки, чтобы посмотреть на меня.

Зои так и сделала, но смогла понять лишь одно: Вордис еще не старая женщина – ее кожа была упругой, а скулы – гладкими. Возможно, такого же возраста, что и она сама, и наверняка не старше. Зои прикоснулась к глазам Вордис под тонкими шелковистыми веками, но не обнаружила шрамов или еще каких-то следов. Почему ее не ослепила Затворница?

– Как ты сюда попала?

Вордис снова рассмеялась.

– Я плохо помню, но мне кажется, очень давно. Моя мать служила в доме клана Янсу. Когда я была очень маленькой, одна из женщин хикеда’я взяла меня на руки и понесла к матери, ей не понравилось, что я гуляла по дому. Пока мы шли, я вдруг поняла – почувствовала руками, – что у нее внутри растет что-то уродливое и болезненное. Я рассказала матери, а та поделилась со своей госпожой. И я оказалась права, хотя изменить уже ничего было нельзя, и та женщина хикеда’я, внутри которой выросло что-то плохое, умерла через несколько месяцев. А потом хикеда’я обнаружили, что я могу… ну, вроде как «видеть» вещи, недоступные никому другому.

– Ты целительница.

– Нет, я не способна никого исцелить, – печально сказала Вордис. – Я могу только почувствовать, если что-то не так, и часто знаю, где именно и насколько все плохо. Я все еще была ребенком, когда меня привели сюда, во дворец, и я стала одной из Затворниц королевы. Ты вторая смертная, попавшая в эти залы. Я рада. Здесь… иногда очень одиноко.

– Но твои глаза… тебе сохранили глаза. – Мысль о том, что ее могли ослепить и она совсем недавно этого избежала, все еще приводила Зои в ужас.

На сей раз смех женщины был не таким веселым.

– Да, потому что от моих глаз нет никакой пользы. Я родилась слепой. Возможно, именно по этой причине я способна чувствовать вещи, недоступные другим.

– И ты действительно прислуживаешь самой королеве? – спросила Зои.

– Конечно. Во всей Наккиге нет более важной задачи. Ты должна гордиться. – Но что-то в ее голосе, какая-то незаметная непозволительная нотка заставила Зои задуматься.

– И чем ты занимаешься? И что буду делать я? У королевы хорошее здоровье?

– О, да, – ответила Вордис. – Королева сильна. С ней все хорошо. – Но, когда Вордис произносила эти слова, она сжала руку Зои, – очень сильно.

Ее послание не оставляло сомнений. То, что я сказала, ложь.

– Хорошо, – сказала Зои, стараясь скрыть удивление. – Я рада. Мы обязаны ей жизнью, и это сделает мою работу проще. – Она надолго погрузилась в размышления. – А наша комната… мы здесь одни?

– Другие Затворницы имеют собственные покои, у каждой свои. Но мы смертные – как странно произносить «мы»! – На мгновение у Вордис перехватило дыхание от волнения. – Мы живем отдельно.

– А кто-то нас слушает? Мы можем говорить здесь свободно?

– О, конечно, – небрежно сказала Вордис, но вновь ее рука сильно сжала пальцы Зои. – Кому интересна болтовня двух смертных женщин?



Определять ход времени в лишенном света месте, где их держали, было почти невозможно, но к ним четыре раза приходили стражники, приносили еду и чистый ночной горшок, они с Вордис два раза спали, и Зои решила, что прошло два дня с тех пор, как ее сюда привели. Все это время они с Вордис негромко разговаривали, стараясь не произносить слов, которые вызвали бы тревогу у тех, кто мог их слушать. Вордис постоянно задавала печальные вопросы о Наккиге, и Зои поняла: то, что ей самой казалось бесконечным, тягостным заключением, было мечтой о свободе для слепой женщины. Зои рассказывала о себе очень выборочно и ничего не говорила о временах до жизни в Риммерсгарде с Асталинскими сестрами, ведь хикеда’я уже об этом знали; и ни разу не упомянула о детстве в Кванитупуле с отцом, матерью и братом и ужасных годах, проведенных в лагере деда среди Высоких тритингов.

В свою очередь, Вордис рассказывала ей осторожные истории о своей жизни среди Затворниц, хотя она находилась отдельно от остальных и потому могла говорить лишь о том, как бывала с ними у королевы. Так и не произнесенные вслух слова о необходимости соблюдать осторожность означали, что Зои не удастся узнать ничего, кроме того, чего от нее ждут ее новые хозяева.

Зои приготовилась к смерти, точнее, думала, что готова. Теперь же ей предстояло принять то, что придется до конца своих дней жить в темной комнате – мрачная перспектива, даже с милой соседкой. Таким образом, когда стражники принесли пятую трапезу и молча наблюдали, как они едят свои скоромные порции, Зои почувствовала возбуждение, которое почти, но не до конца, преодолело опасения. Когда стражники молча показали, чтобы они следовали за ними, и Вордис взяла ее за руку, ноги Зои дрожали, как у новорожденного олененка.

Их повели по коридорам, освещенным лишь редкими факелами, но даже тусклый свет казался Зои ослепительным после дней, проведенных в темноте. Коридоры не были грубыми туннелями, но казались частью огромного дворца – плоские, ровные полы, стены и потолки из идеально обработанного камня, гладкого, словно шелк.

Стражники остановились возле двери, где стояли другие воины, и через мгновение завели их в помещение, где царила абсолютная темнота. Вордис сжала запястье Зои.

– Позволь мне вести тебя, – сказала она. – Перед нами ступеньки – довольно крутые.

Они спускались вниз, пока Зои не услышала плеск воды и глухое бормотание голосов. Ей навстречу поднимался влажный теплый воздух, запах мокрого камня и другие, более сложные ароматы. В самом низу на треноге в нише стояла единственная сфера нийо, сиявшая, словно первая звезда вечера, и Зои смогла разглядеть в ее свете обнаженные женские тела.

– Мы здесь моемся, а потом ждем Мать всего сущего, – прошептала Вордис. – Смертные и бессмертные, вместе. Для королевы все должны быть чистыми.

Пока глаза Зои привыкали к новому освещению, она с ужасом увидела у других Затворниц черные дыры на месте глаз. Бессмертные обладали красотой молодости, и их лица оставались спокойными – некоторые разговаривали или пели тихими задумчивыми голосами – но пустые глазницы создавали впечатление, будто помещение заполнено живыми черепами.

Зои повернулась к Вордис, размышляя о том, что она увидит, но ее спутница оказалась такой, какой Зои ее представляла, все еще в возрасте деторождения, с хрупкой девичьей фигуркой и хорошеньким круглым лицом. Глаза Вордис были устремлены в пустоту, но, по сравнению с остальными Затворницами, она выглядела как самая обычная девушка.

– Мы купаемся в трех бассейнах по очереди, в одном за другим, – сказала Вордис. – Сначала сними одежду.

Зои едва успела снять одежду, которую носила столько дней, что и сосчитать не могла, как другая женщина хикеда’я, одетая в темные цвета служанки, быстро ее унесла. Больше Зои ее никогда не видела. Затем Вордис помогла ей пройти процедуру мытья, сначала в такой горячей воде, что на лбу у Зои выступила испарина, потом в теплой с розовыми лепестками и, наконец, в прохладном бассейне. Когда они с Вордис вышли из него и стояли рядом, слегка дрожа, другая служанка принесла им свободные белые одеяния.

– Теперь мы уйдем отсюда. И будем молиться, – прошептала Вордис.

Дверь с другой стороны каменного зала бесшумно открылась, и Затворницы, одетые в белые одеяния, прошли внутрь. С другой стороны их поджидала жрица хикеда’я, и, пока она напевала слова какого-то древнего ритуала, появилось множество слуг, которые вручили каждой Затворнице маску, скрывавшую глаза, Зои уже видела такие. К ней подошел слуга и нетерпеливыми жестами показал, что ей следует опустить руки вдоль тела. Когда она повиновалась, хикеда’я завязал ей лицо тканью – и она снова погрузилась в темноту, – а потом надел на голову капюшон и закрепил тяжелую маску на лице.

– Сегодня ты будешь лишь находиться в присутствии королевы, – прошептала Вордис. – Ничего не говори, что бы ты ни почувствовала или услышала. Я все тебе объясню, когда мы вернемся домой.

Домой. Слово прогрохотало, как упавшая ложка, проникнув в грудь Зои. Она не могла бы словами выразить благодарность Вордис, но мысль о том, что лишенная света каменная коробка будет ее домом, заставила Зои ощутить такую сильную боль, что она не сумела бы произнести ни звука, даже если бы захотела.

Следующий час прошел, превратившись в пустое черное пятно. Их отвели в следующее помещение, и Зои услышала шелест одеяний других Затворниц, опустившихся на колени; Вордис тихонько надавила на ее руку, показывая, что и ей следует преклонить колени. Зои не сомневалась, что в этой комнате их ждала королева – она ощутила присутствие Утук’ку, точно кто-то распахнул окно в холодный день, и ее начал бить озноб. Она подумала о серебряной маске и лишенной возраста тайне, что пряталась под ней – самое древнее живое существо во всем мире, – и ей снова стало трудно дышать. Ее кожу покалывало, и она пошевелилась, как будто собиралась сбежать. Возможно, Вордис что-то почувствовала, потому что стиснула ее руку, но потом отодвинулась в сторону, оставив Зои стоять одну, окруженную мраком капюшона.

Из дальней части комнаты воспарил голос. Кто-то пел – мужчина. Зои никогда не слышала этой песни, и слова на языке хикеда’я понимала лишь выборочно. Странно, но после долгой тишины казалось, будто звук не потревожил ни одну из других Затворниц; они все еще занимались своим невидимым делом, пока Зои стояла, стараясь не упасть, но тут вернулась Вордис и сжала ее руки, чтобы поддержать. Голос певца не прерывался, эхом отражаясь от каменных стен комнаты, и мелодия показалась Зои печальной, как трели соловья.

Безразличие королевы и ее Затворниц к присутствию певца удивило Зои, которая поразилась еще больше, когда поняла, что певец не слишком хорош, во всяком случае по стандартам, которые она узнала, пока жила в Наккиге. Голос был юным и сладким, но ей казалось, что певец допускает ошибки, заметные даже ей – нехватка дыхания здесь, неразборчивый звук там, а один или два раза он не сумел выдержать ноту. Зои знала совсем немного о музыке хикеда’я, но не могла поверить, что могущественная королева не имела возможности обеспечить себе более качественные развлечения. Она слышала лучших артистов, выступавших на фестивальных празднествах, которые устраивала жена Вийеки, леди Кимабу.

Наконец воцарилась долгая тишина, все Затворницы продолжали сохранять неподвижность, и Зои почувствовала, что присутствие королевы стало отступать, а потом и вовсе исчезло, словно окно в суровую зиму закрылось. Женщин повели обратно в каменное помещение, где они снова искупались в обратном порядке – от холодной воды к горячей. У Зои появилось множество вопросов, но всякий раз, когда она пыталась заговорить, Вордис сжимала ее руку, заставляя хранить молчание.

Когда они, наконец, оказались в своей камере, в темноте, но не в одиночестве, Зои попыталась найти безопасные слова, чтобы спросить о том, что удивило ее больше всего.

– Певец, – заговорила Зои. – Он не показался мне… таким искусным, как я ожидала.

– Он прекрасно обучен. – В голосе Вордис появились мрачные нотки.

– В самом деле? Быть может, я не так хорошо разбираюсь в хикеда’я, как думала раньше…

– Он пел любимую песню Друкхи.

Зои потребовалось несколько мгновений, чтобы понять.

– Друкхи, сына королевы? Того, кого много лет назад убили смертные?

– Певец пел так, как Друкхи для своей матери, когда был маленьким, – объяснила Вордис, тщательно подбирая слова. – Он научился от другого певца, который исполнял ее до него, а тот у предыдущего, и так далее. Это третий певец-Друкхи с тех пор, как я сюда попала, но мне рассказали, что их было очень, очень много за прошедшие годы. Дюжины. И все произносили каждую ноту, слово и интонацию идеально, чтобы петь для королевы в точности как когда-то ее сын.

Зои настолько встревожило объяснение, что она даже забыла про другие вопросы. Наконец Вордис улеглась рядом с ней, и вскоре ее дыхание стало ровным, но Зои еще долго лежала без сна, и в ушах у нее звучала навязчивая неидеальная песня, но потом и она погрузилась в сон.

Глава 36
Штормовые ветра


Мириамель никогда не нравился Зал Доминиата, построенный во время Первого Империума, но, как и большинство общественных зданий, он не должен был создавать комфортную обстановку для тех, кто в него входил, или вызывать гражданскую гордость, но заставить испытать благоговение перед величием власти Наббана. Пока Мириамель ждала начала церемонии, она вдруг ощутила тоску по Большому залу в Хейхолте, месту, где, несмотря на размеры, человек чувствовал себя дома, развевающиеся знамена находились так близко, что ты почти мог до них дотянуться, а стены украшали портреты людей, настоящих людей, чьи лица рассказывали историю их жизни.

Крыша Доминиата была невозможно высокой, поднимаясь к пику высотой в тридцать или сорок локтей над мраморными полами, потолки украшали религиозные картины, находившиеся слишком далеко, чтобы рассмотреть подробности, словно напоминание обычным людям – впрочем, они крайне редко попадали в этот зал, – что они не могут сюда войти или даже понять высоких размышлений могущественных особ.

Колонны из великолепного мрамора, привезенного из Арча, шли вдоль двух длинных сторон, с большим запасом обеспечивая место для Пятидесяти правящих семей Наббана, чтобы они могли собраться и обсудить самые важные события, что они и делали в течение столетий. Мири сидела в конце зала в огромном кресле, когда-то предназначенном для самого императора, но уже в течение многих лет служившем любому значительному гостю, вроде герцога Салюсера, когда он приходил, чтобы выступить (или, еще чаще, выслушать лекцию Патриси – «Отцов» – глав самых могущественных семейных домов Наббана).

По правую руку от Мириамель сидели сторонники герцога Салюсера, по другую – коалиция Далло Ингадариса, ну а те, кто не сделал никого выбора, занимали центр. Мири видела, что тех, кто не поддерживал Короля-Рыбака или Буревестника, стало совсем немного – большая часть Доминиата выбрала ту или иную сторону.

На столе перед ней лежал церемониальный свиток нового Договора Октандера, результат работы клерков и адвокатов всех больших домов, написанный идеально красивыми буквами лучшими писцами Наббана. В конце документа стояла печать и подпись его святейшества, Ликтора Видиана, который – после огромных усилий королевы – наконец согласился поставить свое имя под историческим пактом, чтобы положить начало мира, как рассчитывала Мириамель, по меньшей мере на одно поколение между ведущими домами Доминиата, и прежде всего Бенедривинами и Ингадарисами. Хотя Видиан отклонил предложение принять участие в совете, он прислал эскритора Ауксиса, поручив ему призвать всех к единению и стать свидетелем подписания договора.

Но Ауксис выглядел несчастным, и даже Далло Ингадарис, сидевший на одном из двух почетных мест слева от Мири, казалось, утратил часть своего обычного самодовольства. В полдень зазвонил колокол, и во всем зале Патриси зашаркали ногами и принялись перешептываться, наклоняясь друг к другу.

– Ваше величество, несомненно, вы должны быть недовольны подобным проявлением неуважения, – громко заговорил граф Далло. – Мы все собрались. Договор ждет нас. Но где герцог?

– Я не знаю, милорд, – сказала она. – И, да, меня не радует его отсутствие, но я также испытываю беспокойство. Кроме того, я не могу не заметить, что вашего союзника, брата герцога, здесь также нет.

Невозмутимый взгляд Далло получился не слишком убедительным.

– Так и есть, но едва ли это существенно, ваше величество. Друсис не подписывает договор со стороны Дома Ингадарис – это должен сделать я, а я здесь. Но создается впечатление, что герцог Салюсер считает данную церемонию и присутствие всего Доминиата, а также эскритора Ауксиса – я уже не говорю о вашем королевском величестве – недостойным его времени.

Мири бросила на него холодный взгляд.

– А теперь вы придираетесь к мелочам, граф Далло. Да, Друсис не является главой Дома Ингадарис, но именно соперничество между ним и его братом Салюсером является причиной, по которой нам приходится подписывать договор. Именно роль Друсиса, поддерживающего вас, – и ваша, поддерживающего его, – против его брата и крови, привели к несчастному положению в стране, сделавшему Наббан опасным местом.

Далло помахал толстыми пальцами.

– Как скажете, ваше величество.

Он носил кольца на всех пальцах, кроме большого, а на некоторых два или даже три. Иногда у Мири возникал вопрос: как он умудряется вытирать зад, не опасаясь потерять одно из дорогих колец?

«Должно быть, – подумала она, – это делает кто-то из слуг».

– Вы улыбаетесь, моя королева, – сказал Далло. – Вы обнаружили нечто забавное в нынешней ситуации? Должен признаться, мне это не удается. Быть может, вы поделитесь своими мыслями с вашим покорным слугой?

– Так, случайная идея. – Мириамель увидела, что эскритор поднялся со своего места и направляется к ним.

В своих тяжелых одеяниях, слегка развевающейся золотой мантии, он выглядел как королевский корабль казначейства, который спускают на воду со стапелей.

– Прошу прощения, ваше величество, – тихо сказал эскритор. Все члены Доминиата внимательно следили за разговором, не столько в надежде узнать что-то новое – все видели, что герцог отсутствует – но из-за скуки, ведь им пришлось довольно долго ждать, а уйти они не могли, и теперь их привлекало любое разнообразие. – Я пришел, чтобы сотворить молитву, как вы знаете. Вы получили какие-нибудь известия от герцога? Он придет?

– Если только новость о нем не доставила мне крошечная муха, эскритор Ауксис. Полагаю, вы бы увидели, как я ее получаю, ведь я сидела на этом месте у всех на виду задолго до того, как прозвучал полуденный колокол.

Ауксис слегка покраснел, а Мири осталась недовольна собой. Сейчас не было никакого смысла создавать себе врагов – у нее и без того хватало их в Наббане.

– Я прошу прощения за глупый вопрос, ваше величество, – сказал Ауксис.

– Нет, это мне следует попросить у вас прощения, эскритор, за свой дурной характер. Как и все здесь присутствующие, я встревожена и обеспокоена отсутствием герцога. – Мириамель повернулась к сторонникам Короля-Рыбака и отыскала Идекса Клавеса, лорд-канцлера Наббана.

– Патрис Клавес, – сказала она, – вы видели герцога сегодня утром? Вам известна причина, по которой он отсутствует?

Идекс, стройный мужчина, который очень редко улыбался, покачал головой.

– Я отправил стражей в Санцеллан Маистревис. Полагаю, отсутствие герцога связано с какими-то незначительными проблемами. Из нашего утреннего разговора я знаю, что герцог собирался быть здесь, ваше величество.

– Тогда почему его нет? – выкрикнул из гущи сторонников Буревестника, расположившихся с другой стороны зала, другой Патрис, пухлый старейшина из Дома Ларексеан. – И где граф Друсис? Неужели его отправили в одну из темниц герцога, пока мы отвлеклись? Быть может, его сейчас пытают?

– Заткни свой рот, Флавис, – сказал Идекс, – или я подойду и сделаю это за тебя, предательская свинья. Мы все прекрасно знаем, кто организовал безобразия во время свадьбы, и ты в них участвовал!

Со всех сторон раздались крики, пока Мириамель не приказала стражникам, выстроившимся вдоль задней стены, сделать шаг вперед и ударить древками длинных копий о пол, в результате чего шум стих, но совсем незначительно. Тогда она подала новый сигнал, и солдаты начали стучать копьями о щиты, полностью заглушив крики и обмен оскорблениями. Мири заметила, что сэр Юрген собрал ее эркингардов и приготовился вмешаться, если королеве потребуется помощь, и даже граф Фройе, ветеран политических скандалов Наббана, шагнул к ее креслу, опасаясь начала мятежа.

– И это наследие великих императоров? – резко спросила Мириамель, когда в зале снова установилась тишина. – Доминиат, который когда-то правил миром? Клянусь всеми святыми, еще ничего не произошло, а вы подняли шум из-за того, что не случилось. Да, герцога здесь нет, и нам неизвестна причина его отсутствия. Также нет среди нас и его брата Друсиса. Но больше мы ничего не знаем, весьма возможно, что ничего и не произойдет. На самом деле, я уверена, что так и будет. Тем не менее вы ведете себя как дети, которых родители оставили без присмотра. Сегодня я стыжусь, что в моих жилах течет кровь Наббана, и я никогда не думала, что мне придется произнести эти слова.

– Ваше величество, – сказал с мрачным видом Риллиан Альбиас, вставая, точно один из древних ораторов. – Могу я кое-что сказать?

– Нет, – Мириамель встала, и Риллиан некоторое время в изумлении на нее смотрел, а потом обернулся к остальным собравшимся, которые, в свою очередь, беспомощно на него уставились. – Я не хотела вас обидеть, Патрис Альбиас, ни вас, ни кого-то другого, но время речей осталось в прошлом. Пришло время дать клятву верности не одной семье или другой, не этому дому или другому, но всему Наббану под руководством Верховного Престола. Если мы не можем это сделать без герцога Салюсера, то нет никакого смысла таким важным людям, как вы, сидеть здесь целый день. Мы готовы, но отсутствуют два лидера. Именем моего мужа, своим именем и властью Верховного Престола, в верности которому вы все поклялись, я закрываю сегодняшнее собрание. Мы найдем герцога и его брата и встретимся завтра в полдень, чтобы довести до конца то, что начали. И я не желаю больше ничего слышать. Ситуация слишком серьезна для споров.

Коллективный стон слетел с губ собравшихся аристократов. Многие из них прибыли в столицу всего на один день, и у них имелись планы и дела, которые они собирались осуществить до возвращения домой в провинцию, но, если они хотели бросить вызов оппозиции в Наббане или даже предложить силовую поддержку одной из сторон, никому из них не хватило дерзости поставить под сомнение волю королевы. Мири жестом предложила Фройе и сэру Юргену следовать за ней, после чего вышла со своим небольшим отрядом из Зала Доминиата. Патриси смотрели ей вслед, некоторые – так ей показалось – с нескрываемым неудовольствием, другие с восхищением, скорее ее смелым использованием власти, чем принятым решением.

– Все недовольны, – тихо сказал Фройе, когда они шли между рядами стражников Доминиата. – Я приношу извинения за свои слова, ваше величество, но вы всегда говорили мне, что хотите слышать правду, а не то, что удобно и приятно.

– Если честно, граф, – сказала Мириамель сквозь стиснутые зубы, – меня уже не слишком интересуют удовольствия тех, кто живет в этом ядовитом городе, полном злобы и клеветы. Сейчас я лишь хочу дать понять, что Верховный Престол не станет терпеть бессмысленные склоки и постоянные угрозы миру, который мой дед сюда принес.

На лице Фройе появилось странное выражение.

– У вас общая с ними кровь, ваше величество. И вы лучше других знаете, что наббанайцы более всего хотят не мира, а богатств соседей. Так было всегда.

– Тогда мой долг состоит в том, чтобы это изменить, – ответила она, чувствуя, какими пустыми кажутся ей собственные слова. – Однако сейчас я хочу выяснить, куда, именем Господа, подевался герцог Салюсер.

– И его брат, – добавил Фройе.

– Это меня интересует гораздо меньше, – ответила Мириамель. – По мне, так Друсис и Далло могут вместе отправляться к дьяволу, и я с радостью оплачу им дорогу.



Брат Этан смотрел на пик Ста-Мирор, который становился все выше, заполняя собой небо. Гора доминировала над Пердруином, точно запеченный кабан, которого на подносе поставили на середину стола, – остров с портом, где кипела жизнь, расположился в небольшой бухте, самое место, чтобы засунуть яблоко в раскрытые челюсти кабана. Этан радовался, что покидает Наббан, но картины другой необычной страны, открывшиеся перед ним с борта лодки, наполнили его меланхолией.

Лорд Тиамак сказал, что мужчине полезно увидеть мир, и Этан очень многое успел повидать за время своего путешествия: от сырых туманных болот Вранна до пустынных волнистых дюн южных пустынь. Он ел то, что, по его прежним представлениям, ни один человек не может даже взять в рот, в том числе зажаренную саранчу на деревянных переходах Кванитупула, а также голову козы, торжественно предложенную ему торговцем на границе пустошей Наскаду, когда Этан путешествовал на своем ялике. Этан не стал есть глаза козы, хотя торговец не понял, почему он отказывается от такого потрясающего деликатеса, но Этан объяснил, что ему не позволяет религия (впрочем, он вряд ли сумел бы отыскать место в Книге Эйдона, где хотя бы упоминались глаза козы). Он не хотел оскорбить торговца, очень доброго и гостеприимного хозяина, но недавно обретенная Этаном широта взглядов не распространялась настолько далеко.

Последняя часть путешествия, которую организовал для него Мади, оказалась не такой приятной. Капитан маленького торгового судна, курсировавшего вдоль побережья, также сильно стремился покинуть Наббан, как и Этан, и охотно взял серебро монаха в качестве компенсации отсутствия прибыли после неудачной торговли в городе. Огромные рынки были закрыты по приказу Санцеллана Маистревиса после столкновений между правящими фракциями – в некоторых случаях превратившихся в настоящие сражения, – торговые павильоны горели, а умирающие люди истекали кровью на мостовых. На улицах и на рынках стало небезопасно, повсюду рыскали вооруженные банды, использовавшие общественные беспорядки, чтобы безнаказанно грабить путешественников, а иногда убивать их просто ради развлечения. После того как он узнал все, что возможно, о днях принца Джошуа, проведенных среди братьев Усириса, Этан провел всего несколько ночей в жалкой гостинице рядом с портом, после чего решил, что пора двигаться дальше. Королеве Мириамель не будет грозить опасность на холме Маистревин с ее эркингардами и армией герцога, но скромный монах не имел подобной защиты, пусть он в определенном смысле и являлся королевским посланцем.

Но посреди всего этого хаоса, в местах, где Этан постоянно опасался за свою жизнь, Мади и два его юных отпрыска чувствовали себя счастливыми, как свиньи в мире, состоящем из грязи и навоза. По мере того как денежные запасы Этана убывали – а он уже давно научился делить пополам любую сумму, которую просил у него Мади, перед тем как начать торговлю со своим слугой и проводником, юные Парлиппа и Плекто взяли на себя обязанность наполнять семейные сундуки при помощи самых разнообразных краж и мошенничества, от кошельков до попрошайничества, – при этом они прикидывались калеками.

После того как парочка маленьких негодяев получила милостыню, а потом обокрала важного сановника в городе Разина, Этана и их отца схватили местные стражники и едва не повесили как преступников. Этану пришлось отдать существенную часть оставшихся у него денег, чтобы откупиться от местных властей. На самом деле, сомнительная семейка оставляла за собой след мелких преступлений по всему пути брата Этана, но события в Наббане приобрели скандальный характер. Однажды Этан вернулся в гостиницу и обнаружил, что дети прячут чью-то лошадь в его комнате, которая находилась на самом высоком, третьем этаже. Он так и не понял, как им удалось провести ее мимо владельца гостиницы, но Плип и Плек, как любовно называл их отец, не только отказались рассказать, где украли лошадь, но и сделали вид, что понятия не имеют, как она оказалась в его маленькой комнате.

Однако теперь он гораздо лучше понимал, что имел в виду лорд Тиамак, когда говорил, что мужчина развивается, когда видит мир. Тем не менее главным чувством, которое испытывал Этан, наблюдая за приближающимся Пердруином и огромной центральной горой, была тоска по дому.

Ну а изнеможение следовало сразу за ним.



Даже после стольких лет Этан видел следы огня, уничтожившего все вокруг дома, где когда-то жила Хранительница манускрипта леди Файера, в одном из кварталов густо населенного сетро рядом с доками, который местные жители называли Котелок. Большую часть домов давно отстроили, но от церкви, бывшей здесь самым высоким зданием, осталась лишь груда камней, наполовину засыпанная землей, хотя она все еще сохранила грубые очертания Святого Дерева. Частично выстояла лишь наполовину рухнувшая стена башни, где находился вход, однако на ней по-прежнему остались следы огня, несмотря на десятилетнюю работу дождей и ветров.

– Я был здесь ризничим, – сказал кто-то у него за спиной на превосходном вестерлинге. – Мы передавали друг другу ведра с водой из порта, но так и не сумели остановить пламя.

Этан повернулся и увидел пожилого согбенного мужчину, глаза которого сохранили зоркость, а выражение лица позволяло предположить, что с головой у него все в порядке, и у Этана сразу появилась надежда. Он уже говорил со многими местными жителями, но никто из них не узнал имени Файеры и не вспомнил о визите принца Джошуа.

– Вы здесь жили? – спросил Этан.

– Каким бы ризничим я был, если бы жил в другом месте? В те дни мы жили и умирали, продолжая служить одной церкви. – Он покачал головой и задумчиво потер кончик солидного носа. – Не так, как сейчас, когда люди бродят, как нищие, пытаясь отыскать место получше, неизменно завидуя тем, кто получает больше.

Этан кивнул, не столько соглашаясь, сколько стараясь подбодрить старика, чтобы он продолжал говорить.

– А как здесь все было до пожара? – спросил Этан.

Достойный сын церкви оглядел его с головы до ног, отметил монашеское одеяние, старое и грязное, явно после долгого путешествия.

– Как и большинство других мест, я полагаю. Полное грешников и глупцов. Если бы не Мать Церковь, Господь сжег бы весь мир, как Он сжег эти дома. Как Он сжег нашу церковь. – Складывалось впечатление, что старик так до конца и не простил Бога.

– А вы помните женщину, которая здесь жила? Ее звали Файера – леди Файера.

Мужчина вздрогнул и отступил на шаг.

– Ведьма? – Он сотворил Знак Дерева, и на мгновение Этану показалось, что он сейчас сбежит.

– Значит, ее так называли?

– А как еще ее могли называть? – Казалось, любопытство мешалось в старике с тревогой, и в результате он раскачивался, точно деревце на ветру. – Огромный дом, полный языческих книг, странные гости, которые приходили к ней в любые часы дня и ночи – и даже в святые дни, когда им следовало стоять на коленях и молиться! – Он снова сотворил Знак Дерева. – Вы ведь божий человек, не так ли, сэр? Из какого-то странствующего ордена, делаете добрую работу. Или вы из тех, кто когда-то носил сутану, но отказался от своего сана? Почему вы спрашиваете о такой женщине, быть может, вы ее даже знали?

– Назовите мне ваше имя, сэр, ради любви Усириса и Его Святого Отца, а я назову вам свое и отвечу на ваши вопросы.

Старик нахмурился, его явно раздирали противоречивые чувства.

– Бардо. Бардо из церкви Святого Кузимо, как меня называли когда-то, – наконец ответил он. – Многие зовут так и сейчас, хотя церковь погибла много лет назад.

– Пусть Бог дарует вам долгую здоровую жизнь, добрый Бардо. Я брат Этан, и я открою вам секрет.

Этан вспомнил, что ему однажды сказал Тиамак, когда говорил о рыбе, которую нужно поймать, чем в детстве и юности регулярно занимался вранн.

«Когда рыба начинает клевать, ты должен замереть, – сказал Тиамак Этану. – Это время, когда любое резкое движение может ее спугнуть, и больше она уже не попадется на твой крючок».

Этан осторожно достал из сутаны письмо. Он носил его так долго, что оно совсем не походило на свиток, а больше напоминало мясо, которое тритинги возят между седлом и спиной лошади. Ему пришлось разворачивать его очень осторожно, чтобы не порвать, – пергамент сплющился, и процесс стал очень непростым. Закончив, Этан поднес его к носу мужчины.

– Вы можете его прочитать?

– Я… мои глаза уже не так хороши, как прежде, – ответил Бардо. – К тому же я никогда много не читал, – вызывающе добавил он.

– Но вы ведь видите печать, верно? Это королевская печать Верховного Престола Эркинланда. Король и королева послали меня, чтобы найти Файеру, если она еще жива, и задать ей несколько вопросов. И я уверяю вас, что у меня самые праведные намерения.

Старик нахмурился, наклонился поближе к пергаменту, но лишь повинуясь рефлексу, а потом поднял взгляд.

– И что вы хотите знать, брат Этан? – наконец спросил бывший ризничий. – Что вам может сказать старый Бардо? Да, я знавал ведьму в те дни – или леди, если вам так больше нравится.

Этан обратил внимание на тонкие запястья старика, небритые щеки и рваный плащ, который он надел в такой жаркий день, вероятно, чтобы скрыть еще более старую одежду под ним.

– Я отвечу вам, сэр, но сегодня я шел все утро и ужасно проголодался. Есть ли здесь поблизости место, где мы могли бы перекусить – и выпить по чаше эля?

Бардо колебался.

– Надеюсь, вы не станете возражать, если я потрачу немного денег Верховного Престола ради вашего комфорта? – спросил Этан.

Бардо облизнул губы.

– По правде сказать, здесь есть таверна у подножия холма, куда я иногда захожу. У хозяина всегда найдется несколько жирных перепелов на вертеле. – Он вытер губы тыльной стороной ладони. – И эль… он там весьма хорош.



В тот день, много лет назад, Джеса и один из ее старших братьев стояли у входа в пещеру, прорытую в скалистой горе – и то и другое, большая редкость в равнинном болотистом Вранне. Тогда она была маленькой и пошла за Хото, не зная, что он хотел ей показать, или почему скрыл от остальных их поход. Но когда они остановились около темной дыры в земле и Джеса посмотрела на серое небо, жаркое и влажное, которое нависало над деревьями, ей стало страшно, и Хото крепко схватил ее за руку, чтобы она не убежала. Вход в пещеру был похож на большой рот, точно пасть одного из многочисленных огромных кокиндрилов, обитавших во Вранне, и она представила, что вот сейчас он ее проглотит. Она начала вырываться, но Хото лишь сильнее сжал руку.

– Не будь дурой, – сказал он сестре. – Я просто хочу кое-что тебе показать. А теперь смотри. – Одной рукой он продолжал крепко сжимать ее запястье, а другой поднял камень, скатившийся со склона холма, и швырнул его в зияющую темноту.

Через мгновение Джеса услышала шуршание крыльев и пронзительный визг множества маленьких существ, которых было столько, что на несколько долгих мгновений они закрыли собой свет. Крылья задевали ее волосы, лицо и плечи, Джеса не понимала, что происходит, только видела, что мир вокруг погрузился во мрак и взорвался, развалившись на верещащие осколки. Она попыталась упасть на землю, но брат ее удержал, и только после того, как штормовая туча рассеялась, она поняла, что кричит от ужаса.

Хото хлопнул ее по макушке и выпустил руку.

– Прекрати орать! Тебя мама услышит!

Но Джеса не могла остановиться, и тогда он ударил ее еще раз. Наконец, рассерженный и пристыженный, Хото поднял сестру на руки – ее крики постепенно превратились во всхлипывания – и понес в дом. Хото не мог скрыть ее ужас, и мать страшно на него рассердилась, а он повторял снова и снова: «Но я хотел показать ей, где живут летучие мыши!»

Именно так Джеса воспринимала Санцеллан Маистревис в этот жуткий момент, когда повсюду бегали люди, кричали, что герцог исчез, кто-то его похитил или убил. И все, что Джеса могла сделать, не начать кричать, как в тот день, много лет назад. Только ребенок у нее на руках помог ей сохранить голову на плечах, и она прижимала к себе маленькую Серасину, точно амулет, но сердце Джесы билось так быстро, что у нее начала кружиться голова.

– Как такое может быть? – снова спросила герцогиня Кантия. Она рыдала, ее лицо было влажным и красным, но она резко отмахивалась от своих дам, когда они пытались вытереть ее слезы. – Где мой муж? Сотня стражников и никто его не видел? Что за безумие?

Джеса сидела на корточках в углу комнаты и укачивала Серасину, которую держала на руках. Кормилица попыталась накормить девочку, но даже ребенок почувствовал неправильность происходящего, девочка слышала тревожные крики и топот ног и отказывалась от груди. Джеса прижимала маленькую, гладкую как шелк головку к себе и тихонько напевала мелодию и обрывки слов, которые пели ей в детстве, когда она была напугана.

Ветры штормовые дуют, дуют, дуют,
Но наш дом прочен, прочен, прочен.
Дождь падает на землю, на землю, на землю,
Но наша крыша высока, высока, высока…

Вошла королева Мириамель и села рядом с Кантией. Она почти ничего не говорила, чтобы успокоить герцогиню, но взяла ее за руку. Как всегда, Джеса восхитилась спокойной силой королевы. Лицо не выдавало ее чувств, лишь легкая гримаса говорила про неудовольствие, когда начинала кричать или плакать одна из горничных.

– Хватит, – сказала королева служанке, бесполезной болтливой идиотке, которая, как часто думала Джеса, и часа не прожила бы во Вранне, а сразу забрела бы в гнездо ганта или пасть кокиндрила. – Герцогиня нуждается в твоей помощи, а не в рыданиях. – Она посмотрела на Джесу и ребенка, потом снова перевела взгляд на служанку. – Где юный Бласис?

Лицо горничной потеряло форму от страха и превратилось в ложку пасты болотного ямса.

– Он… он со своим наставником, – сказала она, подыскивая нужные слова. – Это день… сегодня день занятий. Он их ненавидит, но герцог настаивает… – При мысли о герцоге ее рот перекосился, словно она снова собралась заплакать.

– Тогда найди и приведи его сюда, – сказала королева, и ее слова прозвучали твердо и звонко, как молоточек ювелира. – И его наставника. Они могут продолжать уроки здесь.

Горничная сделала неуклюжий реверанс и бросилась к двери.

– А ты иди с ней, – велела королева другой горничной, которая хотя бы не кричала и не плакала. – Найдите наследника герцога и приведите его сюда.

– Но что могло произойти? – снова спросила Кантия. Одна из ее дам принесла чашу вина, и герцогиня не глядя ее взяла и выпила до дна. – Где может быть Салюсер?

– Его найдут, – сказала королева Мириамель. – Ты увидишь. Но помни, ты герцогиня – сердце Наббана. Неужели ты хочешь, чтобы враги герцога сказали, что ты развалилась на кусочки при первых признаках неприятностей?

– Первых признаках! – От гнева и ярости голос Кантии дрогнул, и на мгновение Джеса испугалась, что она ударит королеву. – Первых признаках? В течение последних месяцев не было ничего другого, кроме неприятностей! Это все Друсис, проклятый, подлый предатель, который мутит воду! И ядовитый змей, граф Далло… – Голос Кантии стал пронзительным, и все в комнате посмотрели на нее. Она наконец поняла, что привлекла всеобщее внимание, и замолчала, тяжело дыша. – А теперь они забрали моего мужа!.. – И вновь из ее глаз брызнули слезы и покатились по щекам.

В этот момент дверь комнаты отдыха распахнулась, и графиня Алурея, жена графа Риллиана, влетела в комнату в сопровождении смущенных стражников, которые явно не понимали, следовало ли ее впускать. Когда Джеса взглянула на смертельно бледное лицо и широко раскрытые, как у филина, глаза Алуреи, внутри у нее все сжалось от страха, такого сильного, что она едва не уронила ребенка.

– Да спасет нас добрый Усирис! – воскликнула графиня, которая качалась так, словно стояла на палубе корабля в бушующем море. – Он мертв! Его нашли в часовне! О, клянусь Леди и ребенком в ее святом чреве, ему перерезали горло. Они убьют нас всех!

– Да спасет меня Господь! – Кантия снова заплакала. – Салюсер! – Герцогиня вскочила на ноги, ее лицо стало еще более бледным, чем у Алуреи, и она рухнула на пол.

Королева держала ее за руку, но не смогла помочь устоять на ногах.

– Герцогиня упала в обморок, – сказала королева, и, хотя ее голос оставался ровным, Джеса подумала, что она видит страх на лице Мириамель. – Кто-нибудь, принесите нюхательную соль. – Она повернулась к графине, словно призрак из пьесы, стоявшей возле двери. – Прекратите кричать, как торговка рыбой, графиня. Что произошло? Кто мертв? Речь о герцоге?

Несколько долгих мгновений Алурея смотрела на нее так, словно королева говорила на неизвестном ей языке. Затем, в тот самый момент, когда она открыла рот, чтобы ответить, из коридора донеслись крики и звон оружия. Не думая, Джеса схватила Серасину, опустилась на пол, чтобы спрятаться за деревянным сундуком, но не успела до него добраться, когда услышала знакомый голос:

– Великий ад, что здесь происходит? Неужели никто не заметил, что я исчез? Что за глупцы мне служат?

Герцог Салюсер стоял в дверях, окруженный стражниками.

– Кантия! – с тревогой вскричал он, увидев жену. – Что с ней? Что за безумие тут творится?

– С ней все в порядке, – ответила королева. – Просто она упала в обморок. Я рада, что с вами все хорошо, герцог. Но сейчас, я думаю, нам нужно выслушать графиню Алурею.

Казалось, графиня не заметила появления герцога, хотя он стоял у нее за спиной, она по-прежнему была бледной, и у нее отчаянно дрожали руки.

– Друсис, – сказала она. – Граф Друсис. Он… о, клянусь Деревом, я не могу произнести это вслух!..

– Говорите же! – рявкнул Салюсер.

Пораженная графиня обернулась.

– О, милорд! Милорд! Ваш брат… он мертв!

– Мертв? Этого не может быть. – Салюсер посмотрел на своих солдат, словно один из них мог помочь ему решить эту загадку. – Что значит – мертв?

– В часовне, в особняке Далло. Его там нашли. Вашего брата ударили клинком и перерезали ему горло – весь двор об этом говорит. – Она подняла руки, словно пытаясь защитить себя. – Буревестники пронесли его тело по городу, а потом подожгли доки. Они нападают на всех, кто носит знак Короля-Рыбака – многие уже мертвы. О, Господь всемогущий, ты наказываешь нас, наказываешь!..

– Вы сообщили нам вашу новость, графиня, – сказала королева, и ее голос был мрачным, как сама Судьба. – Благодарю вас. А теперь самое время вам немного помолчать.

– Но как такое могло случиться? – спросил Салюсер, и Джеса подумала, что он искренне удивлен. – Как это произошло?

– Вы задали не тот вопрос, – сказала Мириамель, поднимаясь со стула. – Сейчас мы должны решить, как нам подготовиться.

– Подготовиться?..

Королева Мириамель взяла нюхательную соль у вернувшейся в комнату горничной, расправила широкие юбки, присела рядом с герцогиней и поднесла флакон к носу герцогини, та закашлялась, застонала, и ее веки затрепетали.

– Да, герцог, – сказала королева, помогая Кантии сесть. – Приготовиться к приближающейся буре. В противном случае она унесет нас за собой.

Часть третья
Укус зимы

Слушайте барабаны!

Слушайте барабаны!

Зверь или брат, но я должен с тобой покончить.

Моя королева сказала. Ее слова – это мои мысли.

Зверь или брат – все едино.

Без моей королевы у меня нет глаз, нет рук, нет ног,

Нет души.

Какая польза от слепого солдата?

Какая польза от призрака, лишенного конечностей?

Слушайте барабаны!

Слушайте барабаны!

Я должен сражаться с тобой, будь ты зверь или брат,

Брат или зверь,

Или предать самого себя

И уйти безымянным в длинную тень.

Зинузо из Квейверинг-рич

Глава 37
Змеи на тропе


Похоже, шаман Рузванг оказался искусным целителем, лихорадка сержанта почти прошла, хотя Левиас оставался ужасающе слабым, и рана открылась, когда Порто посадил его на ослика, чтобы перевезти в другое место. Однако теперь его кровь и рана не пахли так отвратительно, как в первые дни, и это позволило Порто легче переносить фантомные воспоминания об умершем друге Эндри, которого он много лет назад спасти не сумел.

Осел снова остановился, с недоверием глядя на кривую палку, лежавшую перед ним.

– Будь ты проклят, глупый зверь! – возмутился Порто. – Это не змея! Это кусок дерева.

Гилдренг посмотрел на палку и фыркнул, выражая несогласие.

Порто вздохнул, пристроил Левиаса поудобнее и слез с ослика. Его длинные ноги почти касались земли, когда они ехали, поэтому старый рыцарь с легкостью соскользнул с его спины, поднял палку и отбросил ее в густые заросли.

– Ну вот, палки больше нет. Теперь ты доволен?

Осел показал ему зубы и фыркнул – очевидно, счастье оставалось для него недостижимым, но пока он согласился на отсутствие палок. Порто неловко взобрался на спину Гилдренга и придвинулся поближе к сержанту, чтобы его поддерживать.

– Ты кладешь слишком много соли в хлеб, бабушка, – пробормотал его раненый друг.

– Я знаю, – ответил Порто. – Ты мне уже говорил.

– Я проголодался, бабушка, – сказал Левиас. – Поспеши.

– Мы и так спешим.

Они ехали уже три дня после судьбоносной встречи с шаманом. Гилдренг оказался не самой удачной заменой красивой лошади, которую Порто получил от Пасеваллеса. Старый рыцарь потерял ее у Кровавого озера, но своенравное животное было несравнимо лучше, чем пешее путешествие с таким крупным спутником, как Левиас, неспособным даже стоять, не говоря уже о том, чтобы идти.

«Я буду помнить твою доброту, Рузванг, – обещал Порто. – И, если появится возможность тебе за нее отплатить, я это сделаю, клянусь моим Богом и своей семейной честью».

Местность вокруг границ Эркинланда была холмистой, временами встречались участки леса, рощи буков и дубов, и совсем мало дичи, но по дороге они несколько раз выходили к ручьям с чистой проточной водой – каждый солдат знает, что к ним следует относиться, как к дарам богов, и принимать с благодарностью. Порто давал Левиасу напиться от души, старался держать в чистоте его рану, как велел Рузванг, а когда они останавливались, привязывал осла так, чтобы тот мог добраться до травы. У них с Левиасом было совсем мало еды, Порто не хотел оставлять сержанта одного, чтобы отправиться на поиски пищи, но разжевывал маленькие кусочки вяленого мяса, которое оставил им шаман, чтобы раненый мог их проглотить.

«Он становится сильнее, – сказал себе Порто. – Все не так, как с Эндри. И, если это будет зависеть от меня, он не умрет».

И все же то, что Левиас чуть-чуть вышел из тени смерти, не могло прогнать темные мысли Порто. Он и остальные защитники принца попали в засаду, и их почти полностью перебили тритинги, в чем не было его вины, однако он не сумел справиться с заданием, которое ему дал тролль Бинабик: отыскать графа Эолейра и освободить его из лап разбойников. На самом деле, если Рузванг не ошибся и графа Эолейра продали новому вождю тритингов, шану Унверу, то единственное, чего добились они с Левиасом, – так это потеряли своих лошадей.

«Лорд Пасеваллес будет недоволен, – подумал Порто. – Во всяком случае, на его месте я бы рассердился. Столько золота – и превосходная лошадь!»

И, словно для того, чтобы подчеркнуть разницу между его прежним скакуном и нынешним, осел Гилдренг внезапно остановился посреди долины и отказался двигаться дальше. Их окружали могучие дубы, изогнутые ветви которых почти скрывали полуденное небо, и сначала Порто подумал, что осел услышал какого-то крупного зверя. Он обнажил меч и некоторое время молча сидел, но потом решил, что это просто очередное проявление дурного характера Гилдренга, и ударил пятками по костлявым бокам.

– Ну, давай вперед, вперед! – Слова из его детства пришли незваными, иногда так его отец говорил кривым гвоздям и непокорным инструментам. – Клянусь всеми святыми, неужели Бог создал тебя только для того, чтобы мне насолить?

Ослик фыркнул, сделал несколько шагов вперед и снова остановился. Порто спешился, потянул за уздечку и попытался заставить животное сдвинуться с места, но Гилдренг только отклонялся назад, отчаянно упираясь копытами в землю и отвернув голову в сторону, словно уловил запах чего-то отвратительного.

– Ты сведешь нас в могилу, – сердито сказал ему Порто, хотя уже несколько дней назад понял, что пристыдить это животное невозможно.

Как только последнее слово слетело с его губ, что-то пронеслось мимо так близко, что Порто поднял руку, чтобы хлопнуть себя по щеке, решив, что это кусачее насекомое, но тут увидел стрелу, которая вошла глубоко в землю в двух шагах от того места, где он стоял, и его сердце устремилось вверх, к горлу.

Порто резко развернулся, пытаясь понять, откуда прилетела стрела, но поляна оставалась пустой. Затем он услышал новый хлопок, и вторая стрела вонзилась в землю рядом с первой.

Порто поднял руки, продолжая сжимать меч.

– Не убивать нас! – закричал он на языке тритингов. – Не враги. – Он не мог вспомнить слово «раненый». – Мой друг больной! Нет золота!

С отчаянно бьющимся сердцем он ждал долгое безмолвное мгновение, а когда услышал голос, тот донесся откуда-то сверху.

– Клянусь всеми святыми! – прозвучал ответ на вестерлинге. – Никто не говорит на языке Луговых тритингов хорошо, потому что это варварский бред – но старый Порто умудряется сделать его еще ужаснее!

Порто вгляделся в кроны деревьев, пытаясь отыскать лучника.

– Если ты друг, слезай. Если нет, забирай, что тебе нужно, и позволь мне спокойно ухаживать за раненым другом. Мы никому не желаем вреда.

– Могу спорить, ты имел в виду ничего полезного, – сказал голос, а потом что-то зашевелилось в высоких ветвях одного из дубов на краю поляны. И через мгновение Порто с удивлением смотрел на сэра Астриана, свисавшего с ветки на одной руке, продолжая сжимать лук в другой. Он спрыгнул на землю с грацией кошки и поклонился. – Я никак не ожидал тебя здесь увидеть, старина. Неужели ты забрался так далеко, чтобы не встречаться с нами? Как видишь, у тебя не получилось. Ольверис, спускайся. Это самый древний на свете воин, и с ним мертвый толстый тритинг, сердце которого разорвалось, пока они сражались.

На нижней ветке ближайшего дерева появился Ольверис.

– Как бы я хотел на это посмотреть. Толстый против старого. Схватка отважных.

Порто слез с осла и стащил Левиаса со спины животного. Тяжело дыша, он опустил раненого друга на землю и подошел обнять Астриана, который сразу постарался высвободиться.

– Ну-ну, дядя Порто, – сказал он с язвительной улыбкой. – Слишком много сантиментов, в особенности от такого грязного типа, коим ты сейчас являешься. Как ты здесь оказался?

Ольверис спустился с дерева и принялся внимательно разглядывать Левиаса.

– И где ты взял этого парня? – поинтересовался Ольверис. – Ты не довел дело до конца, когда решил его прикончить. Он еще дышит.

Удивленный и ошеломленный, чувствуя, как кровь стучит у него в ушах, Порто, тем не менее, сразу вернулся к прежнему стилю отношений со старыми приятелями. Как и всегда, он плохо понимал, в какие моменты они шутят.

– Он мой друг и получил серьезное ранение в схватке с тритингами. Думаю, вы его знаете – это Левиас, сержант эркингардов.

– Левиас? – спросил Астриан. – Тот самый, что не одобряет игру в кости и женское общество?

– Он благочестивый человек, вот и все, – сказал Порто. – И хороший солдат. Он нуждается в покое, ему больше не следует ехать на этом несчастном осле, который раскачивается из стороны в сторону и останавливается, как фургон с кривым колесом. Может быть, кто-то из вас сможет взять его на свою лошадь? – Тут ему в голову пришла новая мысль. – Кстати, клянусь всем святым, что вы делаете в пустошах?

– Стреляем из лука в стариков, – ответил Ольверис. – Отличное развлечение.

– Любое место можно назвать пустошью только в том случае, если там нет интересных людей, – заявил Астриан. – А раз мы тут, это уже не «пустоши».

– И, тем не менее, я никак не ожидал увидеть вас обоих, в особенности в здешних краях.

– Мы тут с герцогом Осриком, самым упрямым человеком из всех, кто когда-либо надевал доспехи, – объяснил Астриан. – Он разбил лагерь на другом берегу реки от земель исключительно нервного Клана Бизона – с тем же успехом можно устроиться спать рядом с гнездом скорпионов. – Он покачал головой. – Мы с Ольверисом должны спасти старого графа Эолейра и юного принца Моргана от варваров тритингов. Но его светлости потребовалось много дней, чтобы позволить Ольверису и мне заняться тем, что поручил нам сам король.

Порто покачал головой, но радость от встречи с друзьями исчезла, и его лицо помрачнело.

– Графа Эолейра вы можете найти – тут я готов вам кое-что рассказать. Но тритинги не сумели схватить Моргана. Он сбежал в лес.

Астриан долго смотрел на Порто, потом они переглянулись с Ольверисом, чье лицо выражало не больше чувств, чем лезвие лопаты.

– Это не слишком хорошие новости. Расскажи нам все.

Порто покачал головой.

– Сначала мы должны доставить Левиаса в лагерь герцога. Пожалуйста, Астриан, посади его на свою лошадь.

Лицо рыцаря помрачнело.

– Нет. Ольверис, это задача для тебя, – решительно сказал Астриан. – Ты достаточно большой. Если толстяк упадет на меня, я не удержусь в седле.

Ольверис не стал спорить, но взгляд, которым он наградил Астриана, говорил сам за себя. Тем не менее он покинул поляну и вскоре вернулся с двумя отличными лошадьми. Порто посмотрел на них с печалью и завистью, снова осознав, что удача от него отвернулась и он потерял такого же превосходного скакуна.

– Не стой без дела, – сказал Ольверис, подводя одну из лошадей к ослу. – Помоги мне посадить его на лошадь. – Они вдвоем сумели втащить Левиаса в седло, после чего Ольверис сел за спиной сержанта. – Что бормочет этот глупец? – спросил Ольверис. – Он постоянно повторяет, что хочет еще каши.

Порто взял поводья осла и направился к Астриану, который вскочил в седло своей лошади. Когда старый рыцарь дал ему понять, что намерен сесть в седло за ним, Астриан посмотрел на него, словно на бешеного пса, с челюстей которого стекает слюна.

– Нет и нет, – заявил Астриан. – У тебя ничего не выйдет. Посмотри на себя, старик, ты весь в крови, и лишь благословенный Усирис знает, в чем еще, к тому же от тебя воняет, как от тухлой селедки, неделю провалявшейся на полу. Нет, у тебя имеется собственный скакун, Порто, полагаю, он отлично тебе подходит. Если ты действительно так беспокоишься о своем друге, сержанте, который ненавидит радость и считает, что игра в кости придумана дьяволом, советую тебе пришпорить свою отважную лошадку, чтобы не отстать от нас.

Оба быстро развернулись и ускакали с поляны, предоставив Порто забираться на осла. Гилдренгу, как обычно, это не слишком понравилось, и он последовал за двумя рыцарями, точно приговоренный к месту казни.



Лысоголовый, как обычно, принес вечернюю трапезу, но Эолейру показалось, что житель лугов чем-то обеспокоен. Он постоянно оборачивался через плечо на двух бородатых стражей, которые, в свою очередь, решили, что граф не представляет опасности, в особенности в фургоне с тяжелой дверью, разделявшей их самих и невооруженного дипломата. Когда Эолейр взял поднос, Лысоголовый наклонился к нему поближе.

– Я должен кое-что тебе сказать, – шепотом начал он.

– Ну так говори, – ответил Эолейр.

Тот бросил еще один быстрый взгляд через плечо.

– Унверу нельзя верить, – продолжал он. – И особенно его помощнику, Фремуру из Клана Журавля. Они предадут любого, как предали собственных танов, а потом обвинили меня во всех смертных грехах.

Эолейр постарался не отклоняться от мужчины, чье странное бритое лицо не делало его привлекательным.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, чтобы я не доверял Унверу? Я пленник. У меня нет возможности никому доверять.

– Но твой король ему поверит, и это будет плохо для тебя и других обитателей каменных городов. – Лысоголовый снова оглянулся, но оба стража не смотрели в сторону фургона. – Скажи своему королю, что Унвера следует уничтожить. Он планирует сжечь ваши города. Он будет лгать, что хочет мира, но я знаю: он собирает кланы, чтобы начать против вас войну.

Эолейр не стал возражать, хотя совсем не верил этому странному человеку.

– И почему?

Лысоголовый выглядел разочарованным.

– Потому что он хочет еще больше власти! Унвер верит, что он шан, а шан – это вождь тритингов во время войны – не с другими кланами, но тот, кто ведет все кланы против чужаков. Так бывает всегда!

– Я расскажу своим королю и королеве то, что ты мне поведал.

Мужчина еще сильнее понизил голос, и Эолейру пришлось прижать лицо к железной решетке, чтобы его услышать.

– Когда они пришлют за вами, когда заплатят за вашу свободу, возьмите меня с собой! Я расскажу вашим правителям все, что знаю. Я помогу им сражаться с Унвером. – Лысоголовый посмотрел Эолейру в глаза, и граф подумал, что видит на его лице нечто темное и извивающееся – страх? Ненависть? Но это не опровергало того, что он сейчас говорил.

– Я не смогу дать тебе свободу, но сделаю все, что в моих силах, чтобы мои правители узнали то, что ты рассказал, и постараюсь, чтобы они тебе помогли.

Эолейр решил, что Лысоголовый, скорее всего, пытается продать ему информацию, которая могла бы заинтересовать графа, чтобы избавиться от жизни слуги, но войны выигрывались и не такими отвратительными сделками, а граф был практичным человеком.

Лысоголовый поджал губы.

– Вы мне не верите.

– Я никому не верю без доказательств, – заявил Эолейр. – Но будь уверен, что у меня нет к тебе недоверия. Я обдумаю то, что ты сказал. И тебе не следует недооценивать мудрость Верховного короля и Верховной королевы.

Раб презрительно фыркнул.

– О, да, я понимаю. Вы хотите сначала получить информацию, а потом, если пожелаете, поможете мне. – Он отпустил поднос. – Думать так неправильно. Вы ошибаетесь. Ваши города будут гореть из-за того, что вы приняли меня за лжеца.

Эолейр не нашелся, что ответить, но это не имело значения. Лысоголовый уже спустился по ступенькам фургона и вернулся к двум стражам, которые увели его, даже не взглянув в его сторону.

Но когда Эолейр смотрел сквозь зарешеченное окно двери фургона, продолжая держать в руках поднос с остывающей похлебкой из баранины, он увидел кое-что еще, заставившее его забыть о предупреждении Лысоголового. Женщина, завернувшаяся в тяжелый плащ, шла через загон в наступающих сумерках. Сначала его внимание привлекли коротко подстриженные волосы. Он не сомневался, что перед ним жена принца Джошуа Воршева, или та самая женщина, которую он видел, когда разбойники везли его на Танемут. Было уже довольно темно, но она находилась всего в тридцати или сорока шагах.

– Воршева! – позвал он. – Это я, Эолейр – друг Джошуа!

Она подняла голову, как только его услышала, но увидела, откуда доносится голос, и сразу отвернулась. Эолейр чувствовал, что это не смущение и не страх перед пленником-чужеземцем, и то, что она ускорила шаг, направляясь к шатру, не изменило его мнения.

«Что она здесь делает, если это действительно Воршева? Почему находится среди людей Унвера? Она принадлежала к Клану Жеребца, а Унвер – к Клану Журавля, как мне успели рассказать».

Возможно, Воршева пленница нового шана? Нет, у Эолейра складывалось впечатление, что она свободно гуляет по лагерю, без стражи или охраны. Быть может, она стала женщиной одного из сторонников Унвера.

Эолейр наблюдал за Воршевой, пока она не исчезла из виду, но так и не сумел понять, куда именно она пошла. Наконец граф оторвался от окна и занялся ужином, но его не покидали беспокойные мысли.



Военный лагерь герцога Осрика показался Порто странным местом. Сначала цирюльник-хирург зашил рану Левиаса, потом занялся менее серьезными ранениями Порто, и старый рыцарь услышал, как солдаты упорно повторяют, что принц Морган находится в заложниках у тритингов, его похитил вождь по имени Унвер, и это часть стратегии, направленной против Эркинланда. Порто знал от Бинабика и других троллей, что Морган сумел сбежать в лес, и из того, что он слышал за время пребывания возле Кровавого озера, никто из тритингов не знал, что наследник Верховного Престола находится где-то поблизости.

– Мне необходимо поговорить с герцогом Осриком, – сказал он Астриану и Ольверису. – Он должен узнать о том, что я видел. Тролль Бинабик отправил послание королю и королеве – разве они его не получили?

– Послание? – сказал Астриан. – Кажется, я помню, что Ордвайн что-то имел при себе, когда умер.

– Ордвайн мертв? – Порто нравился непочтительный молодой солдат. – Упокой Господь его душу. Как он погиб?

– Должно быть, это как-то связано со стрелами тритингов, которые в нем оказались, – ответил Астриан, продолжая точить нож на точильном камне.

– Но если послание тролля дошло, почему все говорят, что принц Морган у тритингов? Его у них нет. Я же вам сказал, что он сбежал в лес. Это показали его следы.

– Ну, тогда конечно, – сказал Астриан. – Если его следы это показали, должно быть, все так и есть. И когда ты стал таким специалистом по следам принцев?

Порто покачал головой.

– Просто, прошу вас, отведите меня к герцогу. Сейчас не время для шуток.

– Вот какое сейчас время, старина, – сказал Ольверис, протягивая ему мех с вином. – Как ты считаешь, оно подходит для этого?

Порто бросил на него обиженный взгляд, но взял мех и сделал большой глоток. Он не пил ничего, кроме отвратительных напитков тритингов в течение двух недель, когда закончились его запасы вина, – какую-то ужасную дрянь, которую они называли джерут, кислый, как уксус, и густой, как сыворотка, – и не мог отказаться от настоящего вина, как бы сильно ни торопился.

– А теперь, пожалуйста, отведите меня к Осрику.

Астриан пожал плечами.

– Как пожелаешь. Но говори осторожно о его внуке. У него не хватает терпения, когда речь заходит о Моргане, и он ненавидит тритингов.



– И ты хочешь, чтобы я поверил на слово маленьким дикарям троллям? – сказал герцог Осрик, так мрачно хмурясь, что Порто стало не по себе. – Из-за того что один из них видел следы, я должен принести извинения всадникам-варварам и вернуться в Эркинланд, предоставив им делать все, что они пожелают?

Порто никогда не видел Осрика таким рассеянным – герцогу не удавалось ни на чем сосредоточиться дольше пары мгновений.

– Пожалуйста, ваша светлость, я говорю то, что знаю и слышал сам. Тролли превосходные следопыты, а тот, кого зовут Бинабиком, показал мне следы принца Моргана и графа Эолейра, которые вели от леса к полю битвы, а потом следы Моргана снова свернули к лесу. Когда сержант Левиас придет в себя, он сможет вам рассказать…

– Что рассказать? Что он верит в эти сказки? Нет, любому глупцу понятно, что произошло. Зачем отряду тритингов атаковать вооруженных эркингардов, если у них не было особой цели? Они хотели заполучить заложников. Наследник Престола, разве можно мечтать о лучшем призе? – В мерцающем пламени костра Осрик походил на яростного бога севера с длинной бородой и нахмуренным лбом, напоминавшим грозовую тучу.

– Но Моргана не было с остальными эркингардами, когда напали тритинги, – сказал Порто. На герцога было трудно смотреть, когда он не соглашался с тем, что ему говорили. – Принц и Эолейр отправились на переговоры с ситхи, как и собирались. Варвары налетели на лагерь в их отсутствие. То, что сказал Бинабик, звучит вполне разумно – когда они вернулись, сражение уже закончилось…

– Тогда зачем было бежать в лес? – Осрик двумя руками потер лысую голову, словно пытался отогнать посторонние мысли. Становилось холодно, и он накинул на плечи меховую мантию, из-за чего стал еще больше похож на одного из танов тритингов. – Почему мой внук сбежал, когда битва закончилась?

Порто изо всех сил старался не показывать раздражения.

– Потому, ваша светлость, что битва закончилась, но поле боя не было пустым. Мы нашли следы следующей схватки, рядом с которой обнаружили обрывок плаща Эолейра.

– Тьфу. – Осрик презрительно сплюнул в огонь. – Истории. Предположения. Знаки! Король хочет, чтобы я мирно договорился с всадниками-убийцами, поэтому я послал сообщение их вождю Унверу, в котором предложил ему привести сюда моего внука, за вознаграждение, разумеется. И графа Эолейра, Руку Престола, конечно, – добавил он, не дожидаясь напоминаний Порто. – Больше я не намерен говорить о своих целях, сэр. Ты сделал все, что мог. Король и королева услышат об этом, не беспокойся. – Герцог все еще с трудом удерживал взгляд на Порто, его глаза метались по шатру, словно в нем находилось несколько дюжин других людей, хотя внутри были только герцог, Порто и молчаливый паж, который двигался лишь для того, чтобы следить за костром. – А теперь иди. Если шан Унвер будет вести себя со мной не так, как следует, я найду способ вернуть внука. Я не могу тратить время на споры о тенях и дыме, и о том, что могло быть или не быть.

Снаружи Порто ждали оба его друга. На лице Астриана застыла кислая, всезнающая улыбка.

– Ну, теперь ты видишь, старый мешок с костями, – мрачно сказал он, – герцог Осрик ничего не желает слушать. Он и без тебя знает все, что ему требуется.

– Не станет же он начинать войну – ведь Моргана там нет! – воскликнул Порто.

Астриан рассмеялся.

– Людям не нужны причины, чтобы начать войну, – во всяком случае серьезные. Но кое-кто готов тебя выслушать. Более того, мы хотим, чтобы ты нам рассказал все, что ты помнишь о лагере тритингов, в особенности той части, где находится крепость шана Унвера.

– Это не крепость, – раздраженно ответил Порто. – А всего лишь несколько шатров внутри огороженного загона. Они не готовятся к войне и не собираются защищаться.

– Тем лучше, – сказал Астриан. – Ведь если мы вдвоем с Ольверисом сумеем туда пробраться и вызволить графа Эолейра и если Морган действительно находится где-то в другом месте, как ты утверждаешь, причин для войны не будет.

У Порто вдруг появилась надежда. Он видел крови более чем достаточно.

– Быть может, ты прав, – сказал Порто.

Астриан поклонился.

– А разве я когда-нибудь ошибался?

Ольверис фыркнул.

– Всякий раз, когда называл себя фехтовальщиком. Или говорил про свои успехи у дам.

– Мне больше нравится, когда ты молчишь, сэр, – сказал ему Астриан. – На самом деле, ты всем нравишься больше, когда молчишь.

Глава 38
Две предложенные сделки


– Не забирайся на него, Лиллия.

– Почему? Он же не живой, глупый. Драконов больше не осталось.

– Мне все равно. К тому же он очень тяжелый. Он может упасть и ударить тебя.

– Он не тяжелый, дедушка! Смотри, он не падает, когда я делаю это…

– Лиллия! – Голос короля означал: «Я сейчас рассержусь».

Лиллия неохотно слезла с трона, сделанного из костей дракона.

– Значит, я могу посидеть у тебя на коленях? – спросила она.

– Только совсем недолго. У меня сегодня много дел. Почему бы тебе не пойти наверх, чтобы заняться… чем-нибудь? Чем-нибудь другим?

Лиллия по ноге Саймона забралась к нему на колени, одновременно цепляясь за ручки кресла, что заставило ее деда крякнуть. Однако она знала, что не сделала ему больно, потому что Король дедушка Саймон был очень большим и ничто не могло причинить ему боль. Лиллия не сомневалась, что именно поэтому он убил дракона, который теперь стал троном, так ей сказала одна из ее нянюшек.

– Наверху ужасно, ужасно скучно, вот я туда и не пошла, – объяснила Лиллия. – Тетушка Рона там теперь не бывает, а все няни злые. У няни Лоис большое красное лицо, и она кричит. А Эйдонита и Эливелда уехали со своей мамой в деревню, и теперь мне не с кем играть, кроме как с глупыми мальчишками, которые только и хотят, что изображать из себя рыцарей.

Дед перевел на нее взгляд.

– А ты никогда не притворялась рыцарем? Я видел, как ты скакала по коридору Монахов на деревянной лошади и с копьем в руках, – спросил Саймон.

– Я не делала вид, будто я такой рыцарь, какими они хотят быть. Я была героем.

– Ну, тогда все в порядке. – Но Лиллия видела, что ее дед думает о чем-то другом, и это ее сердило.

– А почему тетушка Рона не хочет со мной играть?

– Потому что сейчас происходят очень важные вещи, и она вместе с мужем помогает мне. – Он огляделся по сторонам. – А где Тиамак?

– Важные вещи – это глупости, – высказала Лиллия свое мнение. – А когда вернется бабушка Мири? Я по ней скучаю.

Король печально улыбнулся.

– И я по ней скучаю, – ответил он. – Она должна задержаться в Наббане, чтобы закончить то, что там начала. А как твоя другая бабушка? Разве она не хочет проводить с тобой время?

– Бабушка Нелда все время молится и пытается заставить молиться меня, я так и делаю, но потом начинаю думать о других вещах и забываю слова. Тогда она сердится и говорит, что я должна просить доброго Бога за дедушку Осрика и Моргана. А зачем? Я напоминаю Богу про них каждый раз перед сном, снова и снова.

Теперь король выглядел сердитым.

– И это все, что она тебе говорит? Ну, так вот, дедушка Осрик уехал, чтобы вернуть Моргана.

– Почему? Морган потерялся?

Ее дедушка тяжело вздохнул.

– Не совсем. Но он оказался в землях тритингов – на бескрайних лугах, расположенных на другом берегу реки Гленивент.

– Я знаю про Гленивент. Мы там были, когда мама брала меня с собой в Мермунд. – Лиллия что-то вспомнила и нахмурилась. – У меня тогда болел живот. – Лиллия решила не думать об этом. – А почему Морган там оказался?

– Он отправился с визитом к ситхи. Я же тебе рассказывал. Ну а почему он попал к тритингам… это длинная история. Но твой дедушка Осрик поехал за ним. Бабушка Нелда очень волнуется. Так что просто помолись с ней, когда она тебя просит. И тогда она будет чувствовать себя лучше, потому что она так же скучает по твоему другому дедушке.

Лиллия наконец сумела найти удобное место на середине колена Короля дедушки Саймона. Его нога была немного костлявой, но удобной, потому что он носил шерстяные штаны. Ее ноги не доставали до пола, поэтому она болтала ими, как на больших садовых скамейках.

– О, – сказал ее дедушка и поморщился. – Лиллия, ты становишься слишком большой для таких штук. Ты сломаешь мне ногу.

Она рассмеялась его шутке.

– Когда вернется Морган? Я и по нему скучаю. Он обещал свозить меня на озеро Кинслаг, чтобы посмотреть на гнездо цапли, но потом снова уехал, и мне не удалось на него посмотреть. – Тут ей в голову пришла новая мысль. – Как ты думаешь, моя мама уже в Раю?

– Я в этом уверен. Скорее всего, она приглядывает за тобой оттуда. Поэтому тебе лучше не делать плохих вещей, в особенности сейчас, когда мы все очень заняты и не можем внимательно за тобой следить.

На мгновение мысль о том, что все взрослые слишком заняты, чтобы внимательно за ней следить, пролетела мимо нее, точно очень холодный ветер в жаркий день, одновременно возбуждающая и пугающая.

– Правда? – спросила она.

– Правда что?

– Не имеет значения. – Лиллия соскользнула с его колен. – Значит, Морган и бабушка Мири скоро вернутся? Когда?

– Я не сказал «скоро», но я на это надеюсь. Я не знаю, они очень далеко отсюда и… – На мгновение Лиллии показалось, что король потерял голос. Когда он снова заговорил, его голос стал хриплым. – Не забывай молиться о них. И о дедушке Осрике. И о своей маме, конечно.

– Но мама на Небесах, с Богом. Поэтому я не должна о ней молиться, – заявила Лиллия.

И ее дедушка улыбнулся, быстро и нежно.

– И все же помолись, юная Лиллия. Это не помешает.



Покои, которые выделили Энгасу как Первому Купцу Северного Альянса, были большими, но, к несчастью, темными, из-за того что они выходили на восточную стену внутреннего двора. В окна проникало совсем мало света, и в гостиной горело множество свечей. В окружении мерцающего пламени Тиамак чувствовал себя так, словно снова оказался на крыше своей давно утраченной хижины во Вранне, когда звезды сияли на вечернем небе.

Тиамак вздохнул.

– Я обманул ожидания двоих самых доверенных людей, – сказал он, когда Бреннан, повар Энгаса, поставил перед ним на стол, заваленный книгами и пергаментами, чашу вина.

Вино Эрнистира было слишком кислым на вкус Тиамака, но несколько глотков помогли привести в порядок его мечущиеся мысли.

– Ну, ты сделал грандиозное и эгоцентричное заявление, мой дорогой маленький друг, – с насмешливой улыбкой сказал Энгас. – Но, если ты хочешь облегчить свою совесть, тогда, конечно, продолжай. Я здесь для того, чтобы выслушать и согласиться с тобой – из чистой лояльности, – что ты самый ужасный злодей нашего столетия. – Он сделал вид, что устраивается поудобнее на большом деревянном кресле: процесс во всех отношениях символический, ведь он мог лишь повернуть голову в сторону Тиамака и переложить руки на коленях. – Продолжай, дорогой. И как же ты сумел обмануть чьи-то ожидания?

Тиамак даже не попытался улыбнуться в ответ.

– Ты шутишь, но правда очевидна. Моя задача состоит в том, чтобы предвидеть появление проблем и попытаться решить их, стараясь зря не беспокоить Верховный Престол. Норны, исчезнувший наследник, попытки убийства и неожиданные смерти – я не сумел решить ни одну.

– И не забывай, что мой Северный Альянс воюет с волчицей графиней Иссолой и ее Пердруинским морским синдикатом, – с некоторым удовлетворением заявил Энгас. – Это также можно считать твоей неудачей. Мало того, так она еще прибыла сюда, чтобы высказать свою точку зрения королю, а ты ее не остановил. Не говоря уже о том, что погода в этом году была слишком засушливой, но ты ничего не сделал, чтобы ее изменить.

– Мне не до шуток, Энгас. И да, торговый конфликт – это моя неудача, потому что в тот момент, когда мы могли разрешить противоречия…

– Противоречия? С загребущей хладнокровной сукой?

– Потому что в тот момент, когда мы могли разрешить противоречия, – продолжал Тиамак, повысив голос, – мы были заняты другими вещами, часть из которых теперь кажутся настолько незначительными, что мне хочется плакать. Но более всего я обманул ожидания Ордена.

– Ты имеешь в виду Северный Альянс? Ты действительно сделал для нас не так много, как тебе следовало бы, но не скажу, что в данном вопросе ты совершил ошибок больше, чем в других.

– Энгас, я же сказал, что мне не до шуток. Я по-настоящему расстроен. Кроме того, я хочу сообщить тебе кое-что важное, но твои непрекращающиеся насмешки делают это невозможным. Я имел в виду Орден манускрипта.

– Господи! Я очень давно не слышал, чтобы ты о нем упоминал.

– И это только усугубляет мои неудачи. Когда доктор Моргенес умер, у Ордена не осталось главы, ведущей силы, которая его объединила бы. Им мог стать принц Джошуа, но тогда он был новым человеком в наших рядах и не хотел принимать на себя ответственность. Подошел бы тролль Бинабик, но он живет слишком далеко, а после гибели Джелой, когда обученные ею птицы постарели и умерли, мы не сумели их заменить, и общение между нами стало сильно затруднено. Послание в Минтахок шло полгода или даже больше.

– А это где? На луне?

Тиамак нахмурился.

– С тем же успехом могло быть и там, – со вздохом сказал он. – Поэтому, если кто-то и несет ответственность за Орден манускрипта, так это я. Однако на меня свалилось столько работы, в особенности в первые годы после окончания войны Короля Бурь. Столько всего требовалось восстановить! Столько людей оказалось без крова и еды, да еще добавились тяготы ужасной, жестокой зимы. Я все свое время тратил на претворение в жизнь планов Верховного Престола, одновременно пытаясь реализовать свои. Мы многое могли сделать лучше, будь у нас время… и золото…

– Между нами имеется существенное различие, если в двух словах, как говорим мы, жители Эрнистира. – Энгас откашлялся и махнул рукой Бреннану, чтобы тот снова наполнил его чашу. – Боги, как же у меня пересохло в горле. Друг мой, ты все делаешь настолько тщательно и скрупулезно… благодарю, Бреннан, сходи-ка, поищи какой-нибудь еды для лорда Тиамака, он выглядит таким худым и измученным. Но у тебя слишком грандиозные и неосуществимые идеи. Я же твоя противоположность. Мои научные изыскания настоящий ужас для тех, кто любит строгость и порядок, но я понимаю суть человеческих существ гораздо лучше тебя. Я утратил веру в людей задолго до того, как потерял ноги, в то время как ты до сих пор считаешь, будто людей можно сделать идеальными – и идеально счастливыми.

– Это одна из причин, по которой я хотел поговорить с тобой сегодня… – начал Тиамак, но Энгаса было уже не остановить.

– Ты винишь себя за то, за что другие не винят себя никогда, однако люди всегда будут тебя подводить. Если не лично, то группой. Твои идеи – такое же заблуждение, как вера эйдонитов, представление об идеальном Боге, который каким-то непостижимым образом умудрился создать человечество столь несовершенным. Быть может, это грандиозная шутка и мы не в силах оценить ее масштабы? Возможно, они думают, что их Богу настолько скучно, что лишь бессмысленные и пустые деяния Его созданий могут Его развлечь, или Он и в самом деле поставил перед ними задачи, которые ни один из них не в силах выполнить? Жестокость, мой болотный друг, – я называю такую идею крайней жестокостью.

Тиамак сделал несколько медленных вдохов.

– Быть может, я слишком много на себя беру, как ты говоришь, Энгас. Быть может, долгие годы мира неизбежно привели к ослаблению и постепенному распаду Ордена, нас осталось совсем мало, и мы разделены огромными расстояниями. Но непреложным фактом является то, что в тот момент, когда нужда в нас резко возросла, когда мудрость и знания стали единственным, что нам поможет, Орден манускрипта распался на части. На самом деле, нас осталось всего двое: Бинабик и я. Джошуа давно исчез, как и Файера, если она еще жива. Возможно, Этан сумеет что-то о ней разузнать, но я в этом сильно сомневаюсь, ведь в противном случае она бы обязательно с нами связалась.

– Может быть, дело в том, что мы до сих пор не можем отыскать никаких свидетельств существования «Короны из Ведьминого Дерева» и ее предназначения? – Энгас махнул рукой в сторону лежавших на столе книг и свитков. – Очевидно, что она имеет огромное значение для хикеда’я и зида’я. Мы нашли о ней не менее полудюжины упоминаний с того момента, как начали поиски, и почти все они отличаются друг от друга. Награда, предмет погребального обряда, стратегическая игра для развлечения ситхи… а что, если все это лишь ложный путь или обман, как сущность мечей, собранных во время войны Короля Бурь?

– Все возможно, – признал Тиамак. – Бессмертные, и в особенности королева норнов, разыгрывают очень длинную партию, и мы не можем понять ее смысла и целей. Однако факт остается фактом: когда Орден так необходим, он практически прекратил свое существование. И во многом по моей вине.

– Ну, я не в силах выдать тебе парочку членов Ордена из ничего, – с обидой сказал Энгас. – Я могу накормить тебя и выслушать жалобы. Но реформировать Орден не в моей власти, ведь я не являюсь его членом.

– Ну, если быть честным до конца, именно об этом я и хотел с тобой поговорить, – после некоторых колебаний продолжал Тиамак.

Энгас долго на него смотрел, а потом моргнул медленно и нарочито, точно лягушка, сидящая на частично затопленном дереве.

– Неужели?

– Ты сам сказал, что видишь многие вещи не так, как я, – продолжал Тиамак. – У нас с тобой совершенно разные опыт и жизнь, однако ты обладаешь одним из самых изворотливых умов из всех, которые я знаю, и умением замечать вещи, проходящие мимо меня. Твои научные изыскания, по твоим собственным словам, не обладают особой четкостью и строгостью – по правде говоря, ты позволяешь себе уходить в сторону, встретив понравившуюся тебе новую идею…

– И не только идею, – сказал Энгас, когда его повар принес поднос с луком-пореем, хлебом и сыром. – Красивое лицо или фигура могут также произвести на меня впечатление, хотя я могу лишь смотреть на них, да будут прокляты Небеса. – Он указал на стол. – Поставь все сюда и дай нам возможность побеседовать наедине – хорошо, Бреннан? – Энгас вздохнул. – Он весьма красив, не так ли? Но, хотя Бреннан отказался от сана священника, он все еще проповедует аскетизм. Еще одна причина презирать эйдонитов. – Энгас неловко потянулся к куску сыра. – Я прошу прощения за то, что перебил тебя. Ты говорил какую-то ерунду об Ордене манускрипта, и, насколько я понял, – хочешь, чтобы я стал его членом, правильно?

Тиамак кивнул.

– Все так. Нет смысла горевать о том, что следовало сделать в прошлом. Но мы можем попытаться исправить наши ошибки, даже если окажется, что уже слишком поздно. Я восстановлю Орден, и хотел бы, чтобы ты присоединился ко мне. – Он посмотрел другу и коллеге в глаза. – Ты готов?

Энгас покачал головой.

– Пусть боги любят тебя и присматривают за тобой, мой дорогой друг, – нет, нет, сто раз нет. Мне нужно очень многое сделать, а времени осталось совсем мало. Я провел почти четверть года в Эрчестере, пытаясь помочь тебе с ведьминым деревом и жуткой книгой епископа Фортиса, практически совсем забросив обязанности купца. Мало того что я сижу здесь, в темных покоях, пока Иссола пытается убедить короля Саймона пойти ей навстречу и подписать выгодные договоры для волчицы и ее проклятого синдиката, в то время как я пытаюсь читать древние тексты, – так ты хочешь, чтобы я еще больше погрузился в дела твоего Ордена? Нет, мой друг вранн с по-прежнему мокрыми ногами, это совершенно невозможно. Мои союзники и так очень мной недовольны.

Тиамак почувствовал, как у него сжимается сердце.

– Пожалуйста, Энгас. Ты должен понимать, что я обратился к тебе с этой просьбой не с легким сердцем.

– Что толку, если нас станет трое вместо двух, а один из троих калека, как я, неспособный никуда пойти самостоятельно – меня приходится носить, как Ликтора Видиана в его священных носилках, – пусть мне и не нужно, о чем я должен сразу сказать, надевать такие смехотворные шляпы?..

– Мы не остановимся на числе три. Я уже давно готовил брата Этана. И мне бы хотелось, чтобы ты с ним познакомился, я же читал тебе его письма.

– Тот самый Этан, которого сейчас водит за нос твой друг хирка?

– Этан не слишком опытен в житейских вопросах, но у него острый ум и доброе сердце. Да, брат Этан. И еще есть моя жена. Телия знает намного больше меня о самых разных вещах, и, как и ты, не переносит глупцов. Однако она намного вежливее тебя.

Энгас хрипло рассмеялся.

– О, значит, я могу присоединиться к тебе, твоей жене и эйдонитскому монаху, чтобы сразиться с надвигающейся катастрофой. Ну как тут можно отказаться?

– Конечно, ты можешь говорить все, что пожелаешь. Но я прошу тебя потому, что ты мне нужен, Энгас. Даже если мы переживем то, что на нас надвигается, нам необходимо сделать все лучше в будущем, если мы намерены предотвратить еще более страшные угрозы. Я не хочу умереть, когда Орден манускрипта будет находиться в полном упадке. Я не могу.

Некоторое время Энгас смотрел на него, и выражение его лица было не самым добрым. С немалым трудом он сумел поднести чашу с вином ко рту и сделать большой глоток. У него отчаянно дрожали руки.

– Сделка, – наконец сказал он. – Я предлагаю тебе сделку, лорд Тиамак, друг мой. Я пренебрегал своими обязательствами по отношению к Альянсу, помогая тебе отыскать смысл понятия «Корона из Ведьминого Дерева», а это кое-что для меня значит, если не для тебя. Мы месяцами просматривали бесчисленные старые тома, точно священники Усириса, пытающиеся найти обоснования для самоудовлетворения, и мои коллеги ужасающе на меня злы. – Энгас поставил чашу на широкий подлокотник.

Она едва не перевернулась, и Тиамаку пришлось подскочить к креслу и поставить чашу подальше от края, не обращая внимания на острый укол боли в ноге из-за резкого движения.

– Сделка? – спросил Тиамак. – Какого рода?

– Мне рассказали, что графиня Иссола прибудет из Пердруина через два дня. Будут публичные приемы, конечно, но король уже дал согласие на личную аудиенцию, чтобы обсудить с ней ее жалобы и требования.

– Конечно.

– Ну, вот мое условие. Если ты сможешь узнать, о чем на встрече говорили король и графиня, я присоединюсь к твоему Ордену.

Тиамак смотрел на Энгаса, наполовину уверенный, что неправильно понял его слова.

– Ты говоришь о личной аудиенции короля? Но это невозможно!

– Не беспокойся, тебе не придется прятать меня и мое кресло в тронном зале! – Энгас криво улыбнулся. – Молодой Бреннан стройный, как примула, и у него отличный почерк – ты же знаешь, что он не только мой повар, но и секретарь. Его можно спрятать в подходящем месте, где он будет все слышать, но его никто не увидит, и он запишет для меня их разговор. И тогда я смогу послужить моим коллегам из Альянса и не буду страдать из-за того, что уделяю им слишком мало времени, занимаясь проблемами твоего Ордена манускрипта.

Тиамак покачал головой. Ему стало холодно, и он почувствовал себя больным.

– Нет. Нет, Энгас, это невозможно. Я не могу предать доверие моего короля. И меня шокировало, что ты обратился ко мне с такой просьбой. Это было бы преступлением против всего, что мне дорого. – Он встал. – Прости меня. Я должен уйти. Сожалею, что отнял так много твоего времени.

Пока он шел по коридорам к своим покоям, Тиамак с тревогой почувствовал, что его глаза наполняются слезами. Он постарался их сморгнуть, потом вытер рукавом, чтобы все следы исчезли к тому моменту, когда он окажется у двери.

Телия все равно почувствовала: что-то пошло не так, но после нескольких коротких ответов поняла, что Тиамак не хочет ей ничего рассказывать, и предоставила ему самому справляться с собственными проблемами. Он сел и попытался читать, но не мог сосредоточиться на словах. Тиамак чувствовал себя так, словно атака пришла с самой неожиданной стороны, как если бы к нему сзади подскочил грабитель и ударил дубиной по голове.

«Как я мог так ошибаться?» – думал он, и этот вопрос повторялся в его сознании снова и снова, как грохот колокола, в который звонит безумец.



Час спустя кто-то постучал в дверь покоев Тиамака. Молодой Бреннан выглядел суровым, как родитель ребенка, на которого напал один из его приятелей.

– Это для вас, милорд, – сказал он и вручил Тиамаку письмо с личной печатью купца. – Вы оба меня удивили.

Тиамак взял письмо дрожащими руками и вернулся к себе в кабинет.


«Мой любимейший вранн!

Позволь мне не тратить время на ненужные формальности. Ты был прав. Я предложил тебе бесчестную сделку и пожалел о своих словах, как только ты ушел, хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы отсечь мякину моего гнева от зерна наших разногласий. Честно говоря, я был бы в тебе разочарован, если бы ты согласился. Во мне есть часть, которая иногда хочет убедиться, что другие столь же продажны, как я думаю, но это не та моя часть, которую я люблю.

Мне приятно, что ты чист сердцем, как я и подозревал, хотя боюсь за тебя в нашем опасном мире. Я позволил своему циничному сердцу взять над собой Вверх, в результате чего нанес вред нашей дружбе, которая для меня гораздо важнее, чем любой Альянс или Орден. Я надеюсь, что ты меня простишь, а если нет, придумаешь способ, который позволит мне однажды заслужить твое прощение.

Конечно, я присоединюсь к твоему Ордену ученых, если ты все еще готов меня принять. Я не полностью эгоистичен и вижу угрозы, которые беспокоят тебя. Как и ты, я опасаюсь будущего. Конечно, люди доброй воли, обладающие отважным сердцем, должны делать все, что в их силах, чтобы улучшить положение вещей, но так же должны поступать и те, чьи души не безупречно чисты, ведь таких, как я, больше, чем таких, как ты.

Дай мне знать, будем ли мы продолжать общение. Я плохо поступил с тобой, и за это никогда себя полностью не прощу. Я хочу, чтобы ты думал о моем поступке, как об ошибке слабого человека, которого посетила еще бо́льшая слабость.


Неизменно твой союзник, пусть я и перестал быть твоим другом.

Энгас эк-Карпилбин»


Когда Телия вернулась домой в начале вечера, она заметила, что настроение Тиамака улучшилось, но почувствовала, что сейчас им владеет не просто незначительное разочарование, а нечто большее, поэтому старалась говорить о самых простых вещах – цветах в саду и птицах, которых видела. Он принял ее подарок с благодарностью, и, поужинав холодным мясом и хлебом, супруги рано улеглись спать и провели мирную ночь.



Саймон оглядел небольшую группу собравшихся на совет. У него болела голова, и более всего ему хотелось вернуться в постель, хотя без Мири она уже не казалась ему надежным убежищем.

– Граф Ниал и графиня Рона, благодарю вас, – сказал он. – Вы, конечно, знакомы с сэром Закиелем, лордами Пасеваллесом и Тиамаком. – Он помолчал, на мгновение потеряв мысль. – Да. И еще с нами лорд Даглан, наш посол в Таиге, который вернулся, чтобы доставить нам ответ короля Хью. – Даглан, стройный лысеющий эркинландер, в жилах которого текла еще и кровь Эрнистира, выглядел мрачным. Саймон уже слышал новость и посчитал выражение его лица вполне подходящим. – В таком случае расскажите, что передает нам король Эрнистира, милорд.

– Он приносит свои извинения, но сейчас не может прислать своих солдат. – Лорд Даглан сделал вдох. – Он не станет собирать войско для войны, поскольку не считает угрозу настолько серьезной, как мы предполагаем, и утверждает, что даже если действительно норнов видели, это лишь незначительный рейд, который разобьется о защиту Эрнистира и Эркинланда, точно волна о скалистый утес.

– Лжец! – вскричал капитан Закиель, а потом огляделся по сторонам. Капитан понял, что из всех присутствующих он казался наименее взволнованным. – Я приношу извинение за слишком сильное выражение, ваше величество. – Я знаю, что Хью – ваш брат монарх…

– Мне никогда не нравилось это выражение, – сказал Саймон. – И в данный момент мне совсем не нравится король Эрнистира, так что не беспокойся о том, чтобы обуздать свой язык. Значит, Хью называет племянника Эолейра лжецом? Неужели он думает, что Элин выдумал историю об огромной армии норнов?

Даглан нахмурился.

– Он не сказал это прямо, но много говорил о том, что Элин находится под влиянием графа Эолейра, как он выразился. Король Хью утверждает, что дядя каким-то образом убедил молодого сэра Элина в угрозах, которых не существует.

Саймон откинулся на спинку трона, изо всех сил стараясь сдержать гнев.

– С тем же успехом он мог бы назвать меня лжецом прямо в лицо, если он так говорит об Эолейре, одном из самых осторожных и разумных людей, которых я когда-либо встречал.

– Сторонники Хью – большая часть двора – в последнее время потоками извергают подобную чушь, – сказал граф Ниал. – У меня сердце сжимается от боли, когда я произношу эти слова, но, я думаю, уже не вызывает сомнения тот факт, что король Хью хочет, чтобы ваши силы были измотаны сражениями с норнами – и тогда он сможет прибрать к рукам то, что останется. Даже в самом лучшем случае он не собирается и дальше оставаться под правлением Верховного Престола.

– Ну, тогда он проклятый предатель своего народа! – Саймон ударил кулаком по ручке кресла. – Неужели он не понимает, что норны не друзья смертным? Неужели рассчитывает, что они уничтожат Эркинланд, но позволят ему делать все, что он захочет?

– Главный вопрос состоит не в том, верит он в это или нет, – сказал Тиамак, – а почему? История показывает, что ситхи и Эрнистир были союзниками. Король Элиас единственный смертный, с которым норны подписали договор, но в самом конце они и его предали.

– Все дело в безумном почитании Морриги, – сказала Рона. – Оно одурманило разум Хью и многих его придворных.

Лорд Даглан кивнул.

– Графиня права, и ситуация быстро ухудшается. Только за прошедший месяц, со словами, что они возобновляют веру в богов Эрнистира, король и леди Тайлет построили святилище, посвященное Темной матери в самом Таиге.

– Клянусь колесницей Бриниоха! – Граф Ниал повернулся к Даглану, словно собирался схватить его за плечи. – Неужели это правда? Скажите, что я вас неправильно понял.

– Не могу. Они заявили, что это святилище Талам, которой до сих пор пренебрегали, но всем известно, что Талам Земли еще одно имя богини войны и смерти с тремя лицами. Вот почему ее перестали почитать – во всяком случае так было до сих пор. – Даглан повернулся к Саймону. – Чтобы быть честным до конца, ваше величество, я, конечно, отправлюсь туда, куда вы меня пошлете, но мое сердце подсказывает, что в Эрнистир лучше не возвращаться. Эрнисдарк стал странным, темным местом, по крайней мере, так мне представляется.

– О! Ваши слова разбили мне сердце! – воскликнула Рона. – Я никогда не думала, что мои соотечественники перейдут в тень так быстро и так беспечно. Моррига!

Пасеваллес откашлялся.

– Я понимаю ваше беспокойство и сожалею о том, насколько далеко от норм приличий, как складывается впечатление, ушел король Хью, но сожаления не решат нашу проблему, ваше величество. Если король Эрнистира нам не поможет, где мы найдем людей и оружие, необходимые для защиты Эрчестера от норнов? Герцог Осрик увел многих рыцарей и тысячу пехотинцев к границе с тритингами в поисках вашего внука.

– Мы получали какие-нибудь известия от герцога Гримбранда из Риммерсгарда? – спросил Саймон.

Пасеваллес кивнул.

– Сын Изгримнура остается нашим надежным союзником, но у герцога хватает собственных проблем. Норны все чаще стали появляться на Рефарслод, Лисьей дороге, они грабят фермы и поместья по всей ее длине, убивают людей и наводят на всех ужас. Герцог Гримбранд также опасается, что Хью строит планы по захвату земель на юго-западе Риммерсгарда. Уже сейчас в фортах на их общей границе больше войск Эрнистира, чем в прежние годы.

– Клянусь проклятым Святым Деревом, – громко выругался Саймон. – Похоже, щенок думает, что он Тестейн! Неужели Хью планирует атаковать Хейхолт и занять Верховный Престол? Если бы у нас не возникали проблемы со всех сторон, я бы сам отправился в Эрнисдарк, чтобы преподать ему урок! Извини, Пасеваллес. Что может Гримбранд нам прислать?

– Он думает, что сумеет выделить тысячу пехотинцев и сотню рыцарей, но боится обнажить свои границы. – Пасеваллес печально улыбнулся. – Он просит, чтобы вы не считали, будто он увиливает от своих обязанностей. Он пришлет всех, кого сможет, но предупреждает, что они могут прийти не скоро, в особенности если норны перекроют дороги к северу от Эркинланда.

Саймон с шумом выдохнул.

– Ну, это серьезная головоломка. А что с герцогом Салюсером? Что пишет Фройе из Наббана?

Пасеваллес пожал плечами.

– Похоже на ситуацию у Гримбранда, однако проблемы герцога Салюсера возникли внутри самого Наббана – его брат и Далло Ингадарис, и все Пятьдесят семей скорее предпочтут воевать с тритингами ради собственной выгоды, чем отправить армию для защиты от угрозы, в существование которой они не очень верят.

– Они действительно думают, что мы выдумали норнов? Как они могли забыть, что всего тридцать лет назад Белые Лисы едва не уничтожили всех нас? – Саймон почувствовал, что у него горит лицо. Тиамак смотрел на него с тревогой, что только усилило гнев короля. – Значит, в тот момент, когда они нужны нам больше всего, все наши союзники заняты собственными проблемами!

Выражение лица вранна стало более задумчивым.

– Складывается впечатление, что кто-то плетет заговор, чтобы мы стали слабее, чем при обычных обстоятельствах, разве не так? – спросил Тиамак. – Как только королева Утук’ку посылает своих солдат в земли смертных, один из наших союзников внезапно вспоминает о древних религиях и начинает поклоняться темной богине. А посла, которого отправляют нам ситхи, пытаются убить стрелами тритингов.

– Я ничего не слышал о стрелах, – сказал Саймон. – Ты имеешь в виду женщину ситхи, которую едва не убили в Кинсвуде? Почему мне не сказали, что в нее стреляли стрелами тритингов?

– Потому что у меня не было доказательств – их и сейчас нет, – ответил Тиамак. – Из того, что стрелы оперены, как принято у тритингов, еще не следует, что стреляли именно они. Но интересно, что обитатели лугов стали причиной других наших проблем, и это дало повод Наббану не посылать к нам свои войска – и, конечно, возможное похищение вашего внука, принца Моргана.

Саймон вдруг понял, что у него голова идет кругом.

– Я не думаю, что понимаю тебя – ты хочешь сказать, что за всем стоит кто-то из тритингов? Мне казалось, нашим врагом является королева норнов.

Тиамак нахмурился.

– Она – наш самый страшный враг, тут нет никаких сомнений. Я должен подумать, ваше величество – записать все, чтобы иметь возможность оценить общую ситуацию. Я не знаю, как бессмертные могут незаметно для всех устроить для нас неприятности в Наббане, но остальное вполне им по силам – в особенности если они получают помощь от… от кого-то из наших.

– От кого-то из наших? – Саймон не понял, что сказал Тиамак. – Ты имеешь в виду тритингов? Или предполагаешь, что враг находится ближе? Мы знаем, что Эрнистир не заслуживает доверия, но… – Он посмотрел на Ниала и Рону. – Я имею в виду свинью Хью, конечно, а не добрых людей – таких, как вы.

Граф Ниал отмахнулся от его извинений.

– Пожалуйста, ваше величество. Я и сам ужасно разгневан тем, что творит Хью, поэтому только общая нужда и более серьезная опасность заставляют меня оставаться здесь. В противном случае я бы отправился в Эрнисдарк сегодня и обвинил Хью в преступлениях, которые он совершил.

– Нет, ты бы так не поступил, – заявила Рона. – В таком случае они бы просто тебя убили, а потом умерла бы я.

– Пожалуйста, прекратите, все, – взмахнул руками Саймон. – Никто никуда не поедет. Нам нужно о многом подумать, но еще больше требуется сделать. С помощью наших союзников или без них мы должны подготовиться к вторжению норнов в Эркинланд. Нам необходимо знать, где они сейчас находятся и что замышляют. Капитан Закиель, теперь ваша очередь. Расскажите нам, каких разведчиков мы можем послать, какие новости получены из Наглимунда, Леймунда и других северных пограничных крепостей.

Но, хотя Саймон очень хотел услышать новости от сэра Закиеля, на него обрушились собственные воспоминания о норнах и об их белых нечеловеческих лицах, которые преследовали его во сне столько лет.

«Мои худшие сны становятся реальностью. Нет, не худшие, – напомнил он себе и сотворил Знак Дерева, чтобы отвести злую судьбу. – Мири и Морган все еще живы. Они вернутся ко мне».



Пасеваллесу пришлось напрячься изо всех сил, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, когда он попрощался с королем и остальными и покинул тронный зал. Ему казалось, что мощный пульсирующий огонь пылает у него на спине, мозг кипит, и он с трудом скрывал дрожь в руках.

«Сопротивляйся гневу, – говорил он себе. – Гнев тебе не поможет». Ему ужасно хотелось иметь ясность взгляда сверху, божественного взора. Его обуревали ярость и страх из-за слов Тиамака – маленький человечек слишком близко подошел к истине. Вранн практически сказал королю и остальным аристократам, что кто-то из обитателей Хейхолта помогает врагам.

Некоторое время Пасеваллес шел по крепостным стенам, делая вид, что проверяет бастионы, но даже это место, дающее хороший обзор, не могло прогнать беспокойные, мрачные мысли. Он был так близок к победе – так близок! Однако каждый час, приближавший его к цели, также делал его положение более уязвимым. Неудача в одном из звеньев цепи – и его роль станет понятна всем. Наказание его не пугало, но сама идея поражения, мысль о несостоявшейся мести, горела в его душе так сильно, что ему хотелось кричать. Он спустился со стен и направился в свои покои канцлера.

Но, когда он к ним приближался, к нему подбежал паж, чтобы предупредить, что его ждет отец Боэз. Пасеваллес тут же развернулся и зашагал в противоположном направлении, к своей резиденции, он не хотел иметь со священником ничего общего. С тех пор как Боэз заменил Джервиса, упорный священник стал проявлять интерес даже к самым мелким проблемам и задавал неприятных вопросов больше, чем ног у сороконожки.

Однако все мысли Пасеваллеса сейчас занимал Тиамак. Если бы маленького человечка не связывали такие близкие отношения с королем, его давно можно было убрать, впрочем, существовало слишком много препятствий, не последним из которых являлась осторожность вранна. Пасеваллес подумал, не станет ли леди Телия более простой целью, но не смог убедить себя, что ее смерть принесет больше пользы, чем вреда. Овдовевшему Тиамаку будет совсем нечего терять, и он приложит еще больше усилий, чтобы отыскать предателя, в существовании которого уже почти не сомневался.

Пасеваллес даже рассматривал вариант просто отправиться к ним в спальню однажды ночью и убрать обоих с игровой доски раз и навсегда, но он знал, что в нем говорит разочарование. Он не для того зашел так далеко, чтобы потерпеть поражение из-за очевидных ошибок. Два десятилетия он потратил на то, чтобы стать незаменимым и полностью заслужить доверие короля и королевы.

Пока он шел к своим покоям, Пасеваллес на лестничной площадке натолкнулся на молодую горничную. Рядом с ней стояла большая корзина с бельем, и она опиралась руками в колени, переводя дыхание. Увидев Пасеваллеса, она покраснела еще сильнее, выпрямилась и сделала неуклюжий реверанс.

– О, милорд! Простите меня!

– Тебе нехорошо, дорогая?

– Нет. Просто корзинка очень тяжелая. Я остановилась, чтобы немного отдохнуть. – Она схватилась за ручки и начала поднимать корзину.

– Остановись, юная леди, ты себе навредишь. – Он немного помедлил, раздумывая. Все, кто проходили мимо него по лестнице, уже давно исчезли из виду, поблизости никого не осталось. – Я могу предложить тебе сделку. Но сначала скажи, как тебя зовут?

– Табата, милорд, рада вам помочь, – сказала она и сделала еще один реверанс, на этот раз более уверенно.

Ее лицо было круглым, но хорошеньким под краской румянца.

– Ну, Табата, вот мое предложение. Мне нужна твоя помощь для того, чтобы кое-что сделать наверху. И, если ты мне поможешь, я отнесу твою тяжелую корзинку, куда тебе требуется.

– Нет, милорд, я не могу вам позволить!

– Конечно можешь. Услуга за услугу – это честно, не так ли?

Она посмотрела на него с некоторой опаской.

– Но какая помощь может вам потребоваться от такой, как я?

– Ничего сложного, моя дорогая. Возможно, это даже покажется тебе приятным разнообразием в твоей обычной работе – ты ведь много работаешь, верно?

– О, да, хотя мне не следует так говорить. Старшая горничная иногда дает нам очень много работы, в особенности когда погода становится такой жаркой, как сейчас. – Она убрала локон с влажного лба.

– Тогда оставь белье здесь и пойдем со мной. Нет, сначала я должен быстро кое-что сделать. Отправляйся на верхний этаж и жди меня там. Давай, дитя, поторопись. Я занятой человек и не могу тратить на разговоры целый день.

Табата выглядела смущенной, но пошла вверх по лестнице. Пасеваллес подождал, когда она окажется на следующем этаже, наклонился, взял корзину и понес ее вниз. Он оставил ее на первом этаже рядом с дверью, выходящей в сад, и поднялся наверх. Как Пасеваллес и рассчитывал, его мысли пришли в порядок, ярость почти исчезла, и к нему вернулось спокойствие. Иногда такое случалось. Невозможно добиться серьезных результатов, если иногда не расслабляться.

Она ждала его в коридоре верхнего этажа, озираясь по сторонам так, словно никогда здесь не бывала.

– Кто-нибудь поднимался сюда? – небрежно спросил он, словно его не особенно интересовал ответ.

– Нет, милорд, только вы.

Пасеваллес зажег факел, который принес с собой, от канделябра на стене.

– Я хочу показать тебе комнату в конце коридора. Там ужасно пыльно, и никто не знает, как много слуг привезет с собой графиня Иссола из Пердруина, поэтому нам нужно подготовиться. – Он пропустил горничную вперед, вошел вслед за ней и закрыл за собой дверь.

Несмотря на то что Табата была горничной, ее немного удивило, что ее попросили исполнить работу горничной, но она постаралась сделать вид, что полна энтузиазма.

– Здесь не так уж плохо, милорд. Я все сделаю за час.

– Сначала я хочу показать тебе кое-что еще – ты уже бывала здесь раньше?

– Один или два раза убирала, когда только начала работать в замке.

– Ну, могу спорить, что этого ты не видела. – Он подошел к потайной двери за камином, снял канделябр и толкнул ее вперед. Дверь распахнулась почти бесшумно, но за ней была лишь темнота. Он повернулся к девушке и увидел, что она разинула от удивления рот и широко раскрыла глаза, румянец моментально исчез, и она сильно побледнела.

– Клянусь нашей Леди, что это такое? – спросила она.

– Зайди и увидишь. – Однако девушка не шевелилась, и Пасеваллес направился к ней, продолжая улыбаться. – Это действительно очень интересно, Табата. Ты никогда не догадаешься, что находится в конце прохода.

– Нет, я не могу это сделать, милорд, – в таких местах мне становится ужасно страшно. Я просто не могу.

– О, да, моя дорогая. – Теперь его мысли полностью прояснились, стали прозрачными, как воздух, чистыми, точно лед. Он видел все – представлял ясно и четко, его план открылся ему, точно прозрачный сияющий дворец. – Да, ты можешь. – Пасеваллес схватил ее за руку, зажал рот ладонью и потащил в сторону нетерпеливо ждущей темноты.

Глава 39
Дом голосов


– Мне знаком этот участок реки, – сказала Танахайа. – Мы уже почти добрались до первых ворот. – Она впервые за несколько часов заговорила с Морганом.

Он тоже молчал. Морган все еще испытывал стыд из-за прошлой ночи, и всякий раз, когда открывал рот, чтобы что-то сказать, воспоминания о собственной глупости не давали ему говорить.

– Ворота? – спросил он через несколько мгновений. – На реке?

– В некотором смысле. – Казалось, она была полна решимости держаться так, словно он ничего не сделал, но из-за этого Моргану становилось только хуже, как будто он был ребенком или животным, не знавшим, как себя вести. – На самом деле, ворота являются мостами через Т’си Сайасей – когда-то вдоль обоих берегов шли дороги, но те, кто приплывали в Да’ай Чикизу по реке, называли их воротами. Первые, которые мы увидим, называют Ворота Журавлей.

Морган смотрел, как мимо скользят деревья, росшие по обоим берегам. Когда время приблизилось к полудню, свет уже начал добираться между стволами до самой земли, и казалось, будто они плывут через огромную церковь с колоннами, но без стен. Если не считать энергичного плеска воды, Морган слышал лишь пение птиц и ругань белок, и это было хорошо. Он не мог придумать слов, которые следовало произнести, и не знал, что могла сказать Танахайа, чтобы он не чувствовал себя таким глупцом.

По положению солнца Морган определил, что после полудня прошел приблизительно час, когда они наконец добрались до узкого изогнутого моста из полупрозрачного камня, оплетенного плющом и ветвями более сильных растений. Резьба на камнях стала почти неразличимой из-за времени и погоды. Большая каменная птица слепо смотрела на них с самой высокой точки пролета моста. Ситхи могли называть его Воротами Журавля, но длинный клюв птицы и распростертые крылья давно стерлись, и Морган подумал, что теперь она стала больше похожа на кусок глины, ждущий, чтобы руки гончара слепили из нее что-нибудь более изящное.

Они проплыли еще под несколькими каменными мостами, и все они отличались один от другого. Танахайа последовательно произносила их названия: Черепаха, Петух, Волк, Ворон и Олень, хотя Мост Оленей превратился лишь в груду обломков на обоих берегах, а Мост Волков лишился такого количества камней, что не приходилось сомневаться: очень скоро он отправится в реку, вслед за Мостом Оленей.

Морган потерял счет воротам, под которыми проплыла их лодка, когда они оказались возле моста, коричневые камни которого, скрепленные синими швами, выглядели прочнее остальных. Резные детали почти не пострадали от воды и ветра: маленький острый клюв высеченной из камня птицы, сидящей на мосту, открыт в песне, края четко очерчены, Морган даже сумел разглядеть круглые глаза.

Он повернулся к Танахайе, чтобы спросить, почему эти ворота выглядят новее, чем остальные, но так и не открыл рта, когда увидел ее полуприкрытые глаза – казалось, она спит или мечтает. Внезапно Танахайа запела странную навязчивую мелодию, слова, недоступные его пониманию, раз за разом повторялись, лишь с небольшими вариациями.

Затем, так же неожиданно, Танахайа смолкла и направила маленькую лодку в сторону потрескавшегося каменного причала, расположенного за излучиной реки.

– Мы оставим лодку здесь, – сказала она. – Будь осторожен. Пирс очень старый, как и все мосты. Ступай очень медленно, переноси вес с одной ноги на другую только после того, как убедишься в надежности опоры.

– Песня, которую ты пела, – сказал Морган после того, как выбрался на каменный пирс, а потом на берег, заросший папоротником и дикой земляникой. – О чем она?

– Это песня о Дженджияне Соловье – ворота заставили меня ее вспомнить. Друкхи, сына королевы Утук’ку, убили смертные. Его жена, Ненаис’у, была дочерью Дженджияны, и Дженджияна скорбит о потере своего ребенка не меньше, чем Утук’ку горевала о своем, но без гнева. Дженджияна долго жила в Тумет’ай на севере, пока лед и снег не похоронили город и зида’я его не покинули. Но с тех пор она всегда надевала теплое платье, которое носила в том холодном месте, как если бы время остановилось для нее, когда умерла ее дочь. Вот как звучит песня на твоем языке:

Одетое в волны,
Скорбное белое облако,
Нежное, без дождя,
Но оно все еще плачет.
Скорбное белое облако,
Унесенное ветром,
Унесенное печалью,
Где ты сейчас скитаешься?

Она расставила пальцы так, что большие касались друг друга.

– Это лишь малая часть длинной песни. Я не смогу спеть ее на твоем языке, это моя вина, а не твоя. Теперь следуй за мной. Ты увидишь нечто потрясающее.

Танахайа повела его вдоль излучины реки. Хотя в некоторых местах берег выглядел ровным, словно здесь когда-то была дорога, большая часть заросла деревьями с узловатыми корнями и густым подлеском, на который Морган не обращал особого внимания, пока Танахайа не остановила его, положив ему руку на плечо.

– Смотри! – сказала она. – Ты пришел к Дереву Поющего ветра. Лишь немногие смертные могут сказать, что они его видели.

Впереди река сворачивала направо, ее берега густо поросли черемшой, колокольчиками и папоротником, а дальше исчезали в туннеле из ольхи, дружно сомкнувшей кроны наверху. Но со стороны реки, где они стояли, лес не рос близко к берегу, и деревья и растения имели странные угловатые формы. Морган долго на них смотрел, пока не сообразил, что перед ним не просто деревья, оплетенные плющом, но разрушенный город, который почти полностью поглотил лес.

Теперь он уже различал вдоль всего берега обломки лишенных крыш зданий среди поглотившего город леса, одинокие дверные проемы и бесчисленное множество разрушенных стен. Тут и там на земле виднелись блестевшие на солнце куски белого камня, который выглядывал из плотного мха и папоротников. Город уходил далеко в лес, где Морган разглядел изящные очертания развалин стройных башен. На некоторых еще сохранились шпили, хотя настолько опутанные плющом, львиным зевом и виноградной лозой, что их основания, должно быть, исчезли уже очень давно, и теперь они напоминали призраки башен, засыпанных листвой.

– Это… это?..

– Развалины Да’ай Чикизы, одного из Девяти легендарных городов. После того как Тумет’ай исчез подо льдом, Да’ай Чикиза считался самым красивым поселением нашего народа – более прекрасным, чем даже Энки э-Шао’сэй в восточном лесу.

– Но что с ним случилось? – Морган почувствовал тяжесть в груди, словно возраст этого места не давал ему дышать, заставляя сердце биться быстрее, чтобы он мог устоять на ногах. – Куда они ушли? Почему твой народ оставил город?

Танахайа покачала головой.

– Это было еще до моего рождения, но в наших хрониках написано, что с рекой Т’си Сайасей случилось что-то нехорошее. – Она указала на широкий водный поток. – То был город жизни, вот почему мой народ назвал его «У нее холодная кровь» – в честь реки и леса. Но что-то произошло примерно в то же время, когда мой народ бежал из Асу’а, Король Бурь убил своего отца, а потом погиб сам, сражаясь со смертными северянами. Многие зида’я ушли сюда, но река неожиданно пересохла. А спустя некоторое время внезапно вернулась, могучая и беснующаяся, и затопила город. Многие зида’я погибли, многие потеряли все, что принесли с собой из Асу’а или Тумет’ай. Большинство бежали дальше в лес, поклявшись никогда больше не строить то, что они не в состоянии унести. Но, как я уже говорила, я тогда еще не родилась.

– Сколько тебе лет?

Танахайа окинула Моргана внимательным взглядом, и он испытал огромную благодарность за то, что она не улыбнулась.

– Я не слишком стара, по стандартам моего народа, хотя никто из нас не живет столько, сколько раньше, с тех пор как утрачено ведьмино дерево.

– Это еще один вопрос, на который ты так и не ответила.

Некоторое время Танахайа молчала.

– Я дитя Второй ссылки. Мое рождение пришлось на время между утратой нашим народом Асу’а и остальных городов. Но я уже родилась, когда твой прапра… много раз дедушка Эльстан Фискерн впервые пришел со своей речной женой к замку, в котором ты родился. Ты хочешь знать больше?

На мгновение Морган был ошеломлен. Древний разрушенный город и сам по себе приводил его в растерянность, но мысль о том, что это юное женственное существо родилось раньше его на столетия, не укладывалось у него в голове.

Когда они шли по неровной земле в сторону заросших обломков стен и пустых дверных проемов, Морган споткнулся и упал в заросли папоротника. Когда он сумел подняться на ноги, его пальцы стали липкими.

– Здесь нужно соблюдать осторожность, – сказала Танахайа. – Если присмотришься к местам, где растительность не такая густая, ты сможешь увидеть то, что было там раньше. – Она указала туда, где сквозь мох проглядывало что-то тусклое, раздвинула в стороны несколько растений и стряхнула грязь – и глазам Моргана предстали битые плитки, оплетенные корнями.

Он увидел разные цвета, но не сумел разобраться в потускневших фигурах и узорах.

– Это Дом Обмена, – продолжала Танахайа. – Жители Да’ай Чикизы собирались там, где лодки причаливали к берегу, иногда устраивали фестивали. Во время Ежегодного Танца все вокруг заливало сияние разноцветных светильников, их устанавливали даже на лодках на реке. Мой наставник Имано однажды рассказал мне, что у всех, кто оказывался здесь в такие моменты, возникало ощущение, будто они вознеслись высоко в небо и оказались среди звезд.

Танахайа говорила, и ее голос становился все более далеким, словно она произносила слова не для Моргана, а для себя. Когда Танахайа снова на него посмотрела, она улыбнулась, но улыбка получилась усталой и недовольной, словно она осуждала себя.

– Скоро наступит время Ежегодного Танца, но я сомневаюсь, что в этот раз зида’я соберутся вместе. Джао э-тинукай’и, последнее место сбора, более не существует. Как и ведьмино дерево. А наш народ стал совсем малочисленным и разбросанным на огромных расстояниях, как никогда прежде.

Танахайа вела его все дальше в заросшие лесом развалины, пока дневной свет не стал полностью зеленым, а шум реки не превратился в далекий шепот. Город оказался настолько сильно разрушен, что Морган уже не мог определить, какой ширины были улицы Да’ай Чикизы – время, бури и лес неузнаваемо изменили это место, – и ему никак не удавалось представить, что он в городе, все находилось под какими-то неправильными углами, а руины огромных сооружений соседствовали с развалинами совсем маленьких домиков.

Они уходили все дальше от берега реки и вскоре оказались на поляне, и лишь чуть позже Морган понял, что они вышли на открытое пространство, с трех сторон окруженное развалинами зданий, напомнившее ему площадь перед собором Святого Сутрина в Эрчестере. В некоторых местах корни деревьев пробили землю, открыв фрагменты сломанных, заросших самыми разными растениями плит.

– Еще одно место собраний, – сказала Танахайа. – Его называли Дом Голосов, потому что люди здесь…

Если она не закончила фразу, Морган этого не услышал: что-то ударило его в голову – не смертельный удар и не очень сильный, но достаточный, чтобы он на мгновение потерял ориентировку и упал на колени. Пока он тряс головой, пытаясь понять, что произошло, до него дошло, что они с Танахайей накрыты толстой сетью из переплетенных виноградных лоз.

– Что?.. – Он едва успел произнести это слово, как заметил белые фигуры, бегущие к ним со всех сторон, они выскакивали из леса и из-за разрушенных стен, двигаясь с ужасающей безмолвной быстротой призраков.

Морган начал сопротивляться, но сеть была слишком толстой и тяжелой.

– Морган, не нужно сражаться! – резко сказала Танахайа. Он уловил в ее голосе сомнение, а также то, чего никогда не слышал раньше, и это его напугало. – Мы не сможем сбежать. Не провоцируй их, они могут нас убить.



Вакана отправилась охотиться, баран Сискви подкреплялся осокой у края поляны. Бинабик снял куртку и тонкую рубашку, чтобы насладиться теплым вечером, и теперь с довольным видом похлопывал себя по большому животу.

– Во время путешествия у нас возникло много трудностей, – сказал он, – но нельзя не признать, что птицы в этом лесу чрезвычайно приятны на вкус. Куропатки были просто великолепны!

Сискви даже не улыбнулась.

– А для меня они немного суховаты – их даже сравнить нельзя с сочными белыми куропатками. Возможно, ты их полюбил из-за того, что провел слишком много времени в южных землях.

Бинабик рассмеялся.

– Ты ужасная врунья, моя любимая. Я знаю, что ты каждый год с нетерпением ждешь, когда мы отправимся на озеро Голубой грязи, где такие вкусные птицы и другие деликатесы. Ну прям «такие сочные». Думаешь, я не помню, как ты говорила, что белые куропатки похожи на старые снегоступы?

Сискви подбросила в костер несколько веток.

– Может быть, один раз, много лет назад. Но не думай, что ты легко сможешь меня развеселить и отвлечь от тревоги о нашей дочери.

Его лицо снова стало серьезным.

– Это не входило в мои намерения, – заявил Бинабик. – Я и сам о них беспокоюсь. Но наша Квина – самое умное молодое существо из всех, кого я знаю, и даже Сненнек – хотя у него есть несколько не самых лучших качеств – весьма находчивый юноша. У них просто свадебная прогулка – самое время побыть вдвоем.

– Нигде в книгах наших предков не сказано, что свадебная прогулка должна проходить там, где враги могут тебя убить. – Она еще сильнее ткнула в костер длинной веткой, и пламя на мгновение взметнулось вверх, озарив купол деревьев желтым светом.

– Ну, я совсем другое имел в виду, – сказал Бинабик. – К тому же на свете существует немного мест, куда тролли могут направиться – в Икануке, в наших горах или здесь, в этих землях, – где им не грозила бы опасность.

– Я знаю, муж мой.

– Здесь так тепло, – сказал он через некоторое время. – Почему бы тебе не снять куртку, чтобы почувствовать приятную прохладу? Лето уже закончилось. Скоро снова придут холода, а ты жалуешься на жару с тех пор, как мы покинули Риммерсгард.

– Я не люблю тепло южных земель, – призналась Сискви. – И мне не нравится душная тяжелая одежда. Но еще меньше я люблю, когда меня кусают разные мошки. Они здесь даже хуже, чем на озере Голубой грязи, клянусь! Как ты думаешь, почему я все время тыкаю палкой в костер? Дым помогает их отогнать. Во всяком случае немного.

Бинабик кивнул.

– В таком случае будет неплохо отвлечься. Иди полежи рядом со мной, и мы сможем потереться лицами. Ну, а потом посмотрим, что получится.

Сискви бросила на него суровый взгляд.

– Когда я беспокоюсь о моем единственном ребенке, а надо мной кружат кровожадные существа? Нет, муж мой, мы не станем трясти палатку сегодня.

– Могу ли я заметить, что у нас нет палатки? – Бинабик похлопал по одеялу. – Только деревья и небо в качестве потолка. Наших детей здесь нет. Мы одни.

– Ты знаешь, что я имела в виду, – сказала Сискви. – И в любом случае у меня неподходящее настроение для занятий любовью. Быть может, позднее, когда мы найдем место, где тучи мошек будут не такими густыми, как дым нашего костра.

Бинабик хлопнул себя по груди, приподнял палец, чтобы осмотреть врага, хотел сделать замечание относительно его размеров и свирепости, но передумал.

– Ну, ладно, – сказал он. – Если ты уверена, моя дорогая. Я много путешествовал без тебя и научился жить в одиночестве.

Она бросила на него еще один взгляд, даже более кислый, чем предыдущий.

– Такие глупости не действовали на меня даже в те времена, когда я была молода, Бинбинакегабеник из Минтахока.

– Ну, что-то у меня все-таки получалось, – заметил он. – Ведь мы поженились, и у нас родился ребенок.

Сискви едва не улыбнулась.

– Тут есть над чем подумать, – сказала она после паузы. – Вместо того чтобы сидеть на одеяле, давай завернемся в него, чтобы защититься от кусающих существ. И тогда, когда мы окажемся близко друг к другу, – ну, быть может, мы узнаем, что у нас получится, как ты сказал.

– Превосходная идея, – с усмешкой ответил он. – Еще раз ткни в костер. Пусть лес наполнится дымом, пока маленькие монстры не улетят. И тогда мы начнем осуществлять твой план.

– Ты любишь поговорить, муж мой, – сказала она, вставая и встряхивая свое одеяло из медвежьей шкуры. – По большей части, это глупости, но иногда ты заставляешь меня смеяться.



Утром они уже поднимались на гряду холмов. Бинабик не ехал на Вакане, потому что внимательно отслеживал появление следов других путешественников, но не отпускал волчицу далеко от себя. С тех пор как Бинабик и Сискви расстались с младшими кануками и свернули на юг, они дважды едва не столкнулись с солдатами норнов. Только нос Ваканы предупредил их об опасности, и они успели спрятаться.

– Я встревожен, – сказал Бинабик, нарушив долгое молчание. – Мне это кажется бессмысленным. Почему норны уходят так далеко от дома – и зачем? Неужели они хотят уничтожить ситхи? Но после жестокого поражения в войне Короля Бурь разве они достаточно для этого сильны?

– Возможно, как ты говорил раньше, они шли в какое-то другое место. – Сискви направила своего барана Ооки в сторону, чтобы обогнуть свисавшие до земли ветки.

Ее скакун не знал усталости, но далеко не всегда обращал внимание на удобства своего всадника.

– Но тогда я думал, что их всего несколько, – сказал он. Вакана застыла на месте, подняв лохматую белую голову, и Бинабик остановился вслед за ней. Сискви натянула поводья барана, и они молча ждали, пока Вакана снова потрусит дальше. – А теперь я удивляюсь, – продолжал Бинабик, заметно понизив голос, – не начало ли это нового грандиозного замысла королевы норнов – да еще Корона из Ведьминого Дерева, назначение которой до сих пор нам неизвестно. Это вещь, оружие или сокровище? Какой-то план?

Они приближались к вершине холма.

– Я чувствую запах воды, – сказала Сискви.

– Да, я тоже. Значит, мы уже рядом с озером Джелой.

Сискви сделала несчастное лицо.

– Озера – это мошкара. И мухи. И одни лишь наши предки знают, какие еще кусачие существа.

– До тех пор пока они не норны, я не против, любимая. К тому же, если хижина Джелой еще сохранилась, мы сможем провести в ней ночь и так решить проблему с мошкарой.

Они поднялись на вершину, оказались в небольшой березовой роще, прошли еще немного и наконец сумели увидеть, что находится впереди. Они стояли на одном из заросших лесом холмов, окружавших темно-зеленую чашу долины с озером, гладким, словно зеркало. Раздался пронзительный зов выпи, и в долине снова установилась тишина.

– Здесь находилась хижина Джелой, – сказал Бинабик и указал рукой. – У берега.

– Я не вижу там никаких домов.

– Она за деревьями, и мы доберемся до него задолго до захода солнца. – Бинабик встал и прислушался. – Здесь всегда царит тишина. Впрочем, норны не склонны шуметь, в особенности когда они воюют, так что давай будем настороже.

Сискви кивнула.

– Не беспокойся, я в любом случае буду внимательна. Я никогда не доверяла этим землям, а Белые Лисы вызывают у меня ужас.

Они спустились по высохшему руслу ручья вниз, и Бинабик повел их вдоль склона в густую ольховую рощу. Густые заросли расступились только после того, как они оказались возле заболоченного берега. Стволы других давно умерших деревьев торчали из воды, как нищие калеки, решившие помыться в священном фонтане.

– Боюсь, я ошибся, – признался Бинабик, оглядываясь по сторонам. – Я мог бы поставить свои лучшие кости, что именно здесь стояла хижина Джелой. Но посмотри! Не осталось ни одной доски или палки. Я не понимаю. Подожди меня.

Несмотря на протесты Сискви, Бинабик снял сапоги и зашагал вдоль берега, пока не исчез из виду за группой серебристых ив. Довольно скоро он вернулся и вышел на берег.

– Хижина не могла находиться в другом месте, – сказал Бинабик. – Она стояла здесь, а теперь все исчезло. Как такое может быть? Да, прошло много времени, но обязательно должны были остаться какие-то следы, однако посмотри – ничего.

– Я сожалею, что у нас не будет двери, которую можно закрыть, чтобы не пускать насекомых, – сказала Сискви, – но я не понимаю, почему ты так хочешь найти хижину Джелой, которая уже много лет мертва. Что может быть интересного в ее доме?

– Скорее всего, ничего – после стольких лет. Однако она была необычайно мудрой женщиной, и я надеялся, правда, совсем немного, что могли остаться какие-то из ее книг, где я мог бы найти объяснение относительно Короны из Ведьминого Дерева или хотя бы пролить свет на планы королевы норнов. – Он нахмурился и потыкал в землю дорожным посохом.

Где-то рядом Вакана преследовала в зарослях несчастное маленькое животное.

– Пустые надежды, так мне кажется, – сказала Сискви. – Неужели ты думал, что после стольких лет здесь останется что-нибудь полезное?

– Мне следовало прийти сюда много лет назад, – проговорил Бинабик. – Джелой не походила на других людей. Кое-кто утверждал, что она была наполовину тинукеда’я. Уж не знаю, правда ли это, но она обладала редкими талантами, и я надеялся на подарок судьбы. – Он вздохнул. – Полагаю, нужно разбить лагерь. Мне бы не хотелось разводить костер так близко к берегу озера, где его сможет увидеть всякий, кто окажется на другом берегу…

– А что это такое? – спросила Сискви. – Там, посреди озера?

Бинабик прищурился.

– У меня не такие зоркие глаза, как у тебя, моя любимая. Что ты увидела?

– Там, взгляни – неужели ты и правда не видишь? Сначала я подумала, что это бревно, но у него более правильная форма, похожая на крышу дома или хижины – островерхая верхушка, поднимающаяся над поверхностью воды. Может быть, хижина Джелой упала в озеро и ее отнесло от берега?

Бинабик довольно долго смотрел на темную воду.

– Кажется, я вижу. Возможно, ты права.

– Но я никогда не слышала о таких вещах, – сказала Сискви. – Как хижина могла оказаться посреди озера? Как ее могло отнести туда так, что она осталась целой?

– Еще одна головоломка. – Казалось, Бинабик собрался добавить что-то еще, и Сискви внимательно на него посмотрела. – Многое из того, что связано с Валадой Джелой, мы, скорее всего, никогда не узнаем, – наконец заговорил он. – Но, должен признать, что мне тут не по себе, хотя я и не могу назвать причину. Давай найдем более надежное убежище, чтобы развести костер, а завтра покинем это место вместе с его тайнами. В конце концов, до цели нашего путешествия еще очень и очень далеко, а зима быстро приближается.



В первый момент, когда на них упала сеть, Танахайа подумала, что их поймали хикеда’я, и ее сковал холодный страх. Но когда она безуспешно сопротивлялась, пытаясь освободиться, Танахайа узнала сплетение лиан, и ее охватили совсем другие чувства.

«Кто мог познать так много Чистоты и остаться здесь», – подумала она.

– Братья и сестры! – крикнула она. – Что вы делаете? Я ваша родственница!

Но пленившие их люди в белом никак не отреагировали на ее слова. Сеть стянули вокруг нее и смертного принца, а потом сверху туго завязали кольцами веревки. Что-то ударило Танахайю по ногам, не настолько сильно, чтобы сделать калекой, но достаточно, чтобы она почувствовала боль и сообразила, что они хотят, чтобы она встала.

– Вставай, Морган, – сказала она на вестерлинге. – И не сопротивляйся. Позволь мне сделать то, что я должна.

– Кто они? Что происходит?

Что-то его ударило. Она не видела, но услышала звук и его стон.

– Оставьте его в покое, – громко сказала Танахайа на родном языке. – Если хотите, накажите меня – это я его сюда привела.

Фигуры в белом ничего не ответили; когда юноша неловко поднялся на ноги, их обоих заставили идти к Дому Голосов. Всякий раз, когда Морган спотыкался, его наказывали ударами длинных, покрытых рунами гибких прутьев из отвердевших веток ивы, которые держали в руках Чистые. Танахайа протестовала всякий раз, когда ему наносили удар, но у многих на боку висели мечи, и она не сопротивлялась.

Пленников заставили спуститься вниз по ступенькам длинной лестницы, продолжая подталкивать прутьями, так что даже Танахайа с трудом сохраняла равновесие. Одной рукой она крепко держала Моргана за рубашку, помогая ему оставаться на ногах. Танахайю ошеломила жестокость ее народа.

Наконец они с Морганом, все еще опутанные сетью, оказались в более свободном пространстве с гладко отполированным камнем под ногами, тут и там поблескивали источники света, тусклые, точно последние звезды перед рассветом. Затем их заставили опуститься на пол и грубо сорвали сеть и веревки.

Они находились в круглом помещении с потолком из плотно сплетенных между собой палок и ветвей и, глядя на пустой постамент в центре, Танахайа догадалась, что их привели в Дом Рассветного камня в Да’ай Чикизе. Вокруг замерли вооруженные люди в белом, лица большинства были выкрашены серой краской или пеплом, но золотая кожа и глаза говорили о том, что это зида’я, как и она сама. Возле постамента стояла высокая женщина ситхи с лишенными возраста чертами – очевидно, она прожила очень долго.

– Госпожа Виньеда, – сказала Танахайа величественной женщине. – Я Танахайа из Шисейрона.

– Я знаю, кто ты. – Виньеда смотрела на нее с нескрываемым отвращением. – Ты ученица Имано, из чего следует, что ты так же глупа, как он. Я лишь не понимаю, зачем ты сюда явилась и какое безумие позволило тебе привести смертного в Да’ай Чикизу.

– Смертный невиновен. Я привела его…

– Смертные не бывают невинными, – с холодной убежденностью перебила ее Виньеда. – Смертные убили Ненаис’у, дочь Соловья. Смертные убили Амерасу, Рожденную на корабле. И то, что ты привела сюда смертного, не является для него оправданием – это лишь делает тебя его сообщницей.

Глава 40
Кровь ее врагов


Нежеру слышала легенды о Древнем Сердце в течение всей своей короткой жизни. Она часто думала о том, доведется ли ей когда-нибудь увидеть Мать Лесов, но даже представить не могла, что их первая встреча произойдет в то время, когда ее будут преследовать хикеда’я. И все же, зная, что солдаты Жертвы находятся менее чем в дне пути, она не смогла не придержать поводья своей лошади, когда оказалась под сводами великого леса.

Как много разных деревьев! Все известные ей леса вокруг великой горы Наккига по большей части состояли из сосен, елей и редких отважных берез. Они напоминали самих хикеда’я, стройных и белых, – оставшихся в живых, сумевших уцелеть, когда все остальные погибли. Здесь, на северной границе великого леса, также попадались вечнозеленые деревья, но они были совсем не одиноки: дубы, буки, грабы, липы и бесчисленные другие виды росли густо, подобно столпившимся в бараке рабам, тысячи других зеленых растений тянулись вверх между ними.

Повсюду пели птицы – трели, свист, чириканье, – все это так сильно отличалось от лесов у нее дома, где можно услышать лишь хриплое карканье ворон. Благовонный воздух также производил ошеломляющее впечатление, он был напоен самыми разными ароматами: коры, сладкими запахами гниющих веток, острым привкусом мха и грибов и даже теплым благоуханием самой земли, которая усваивала все, что на нее падало, и обновляла – оставаясь живой и настолько полной изменений, что у Нежеру кружилась голова.

Она направила лошадь между деревьями, где первый лунный свет просочился между переплетением ветвей, словно длинные серебристые копья, и ей было трудно думать о врагах, которые ее преследовали. Интересно, подействует ли на них удивительная магия леса. Даже ожесточившаяся Жертва должна остановиться, ошеломленная, как Нежеру, полнотой жизни величайшего из всех лесов.

Однако Нежеру не могла на это рассчитывать. Многие из ее преследователей не были искалечены примесью смертной крови, как она. Они не жили в течение полугода в смятении, которое она испытала, когда все, что она знала прежде, стало вызывать у нее сомнения, а тот, кого она считала своим смертельным врагом, сохранил ей жизнь, которую мог легко отнять.

Она безмолвно выругалась и резко нагнула голову. Нежеру снова подумала о Ярнульфе, и едва не налетела на низкую ветку. Почему она не может избавиться от мыслей о предательском существе, даже оставшись в одиночестве?

Нежеру обнаружила, что ее ладонь сама легла на рукоять Холодного Корня, словно Ярнульф появился перед ней. Она обещала себе, что, если Сад будет к ней добр, однажды она рассчитается с этим так называемым Королевским Охотником. И перед тем, как Ярнульф умрет, она заставит его рассказать, почему он проклял ее таким образом, вырвет из него объяснение, прежде чем насладится его последним вздохом. Она не позволит какому-то смертному преследовать ее всю жизнь.



По мере того как Нежеру углублялась все дальше в лес, ей стали попадаться следы самых разных зверей, оленей, лисиц и даже широкие отпечатки копыт, крупнее, чем у ее лошади, возможно, бизона. Но либо животные ее избегали, либо что-то другое недавно появилось в этой части леса и спугнуло их. Впрочем, причины ее не особо занимали. Имел значение голод. Четыре дня назад у нее закончилась вся еда, она не спала и не знала отдыха почти вдвое дольше, и это мешало игнорировать боль в желудке. Она понимала, что ей не поможет, если она сбежит от преследователей, а потом вывалится из седла, потеряв сознание от голода.

Ее научили находить пищу среди окружающей природы, а плодородные зеленые залы с ковром из палой листвы должны были упростить задачу; но неспособность поймать даже белку заставила Нежеру подумать, не утратила ли она нечто большее, чем место в Ордене Жертв. Казалось, она потеряла возможности и силу хикеда’я, и теперь могла лишь скитаться по лесу, как один из несчастных смертных, который не может жить без крыши над головой и согревающего огня и питается холодную часть года тем, что сумел собрать за теплые месяцы. Мысль об этом ужасно ее разозлила, но к концу первого дня в Альдхорте она уже не могла игнорировать наполнившую ее горькую ненависть к Ярнульфу.

Нежеру вдруг подумала, что теряет разум.

«Быть может, чем дальше я удаляюсь от Наккиги, тем меньше от меня остается, – подумала она. – Неужели так все и случилось с нашим народом во время Войны Возвращения? Неужели все, что делает нас теми, кто мы есть, отважными и настоящими, верными слугами королевы, просто высыпается из нас, точно песок в песочных часах, когда мы оказываемся в землях смертных, и так продолжается до тех пор, пока мы не становимся слабыми и пустыми?»

И тут, когда она спускалась по длинному склону, густо заросшему арумом, а уродливые мысли метались у нее в голове, словно жалящие мухи, Нежеру почувствовала запах дыма.

Она остановила лошадь, и ее кожу стало покалывать. На мгновение она подумала, что ее преследователи оказались гораздо ближе, чем она рассчитывала, но после коротких раздумий пришла к выводу, что это маловероятно: хикеда’я редко разводят костры даже в холодную погоду и никогда так не поступают, когда кого-то выслеживают. Ее сердце немного замедлило свой бег, и она слегка коснулась каблуками боков украденной лошади, чтобы та пошла дальше. Нос подсказал ей, что в костре горит дерево липы, не самые лучшие дрова, как показал ей Ярнульф, когда они огибали южный Диммерског, – неужели кто-то станет жечь липу, когда вокруг полно ясеней и берез.

Немного ниже по склону Нежеру снова натянула поводья от неожиданности. Вместе с запахами горящего дерева до нее донесся аромат готовящейся еды, и, хотя ее рот тут же наполнился слюной, сердце снова забилось быстрее. Это были грибы, которые она хорошо знала, они назывались «мертвые пальцы», и, несмотря на неприятное название, считались деликатесом в Наккиге. Успокоив себя тем, что хикеда’я редко разводят костер, она могла совершить фатальную ошибку.

Но после того, как она просидела неподвижно так долго, что воздух снова наполнился пением птиц, Нежеру поняла, что слышит голоса, столь слабые, что она с трудом различала их в шуме ветра, разгуливавшего в кронах деревьев у нее над головой. К собственному удивлению и облегчению, она уловила несколько слов – и это не был язык хикеда’я.

Нежеру бесшумно спешилась, привязала поводья лошади к прочной ветке и стала медленно пробираться в сторону дыма и голосов. Вскоре она оказалась достаточно близко, чтобы увидеть темные плащи незнакомцев, ее рот наполнился слюной от запаха жарящихся грибов, но она сохраняла осторожность, сделала еще несколько шагов, пока не смогла разглядеть лица тех, кто сидел вокруг огня, и с облегчением обнаружила, что они не хикеда’я – но и не смертные. Существа с пальцами, похожими на пауков, и огромными головами, казалось, явились из детских сказок, которые рассказывала ей мать, и на мгновение Нежеру почти поверила, что наткнулась на стаю лесных гоблинов. А затем, с удивлением, она их узнала.

Делверы. Около дюжины тинукеда’я, и, хотя этот вид оборотней сейчас стал редким в Наккиге, они оставили след в большой части города, расположенного внутри горы. Делверы обладали невероятным даром обработки камня и создания туннелей в скалах. Почти все великие города кейда’я построены с их помощью – точнее, благодаря их подневольному труду. Но тысячи делверов умерли от лихорадки, которая обрушилась на тинукеда’я Наккиги, и теперь лишь немногие жили внутри горы. Компания делверов посреди Древнего Сердца оказалась для Нежеру столь же неожиданным зрелищем, как живой дракон.

«Однако я уже видела живых драконов», – подумала она.

Ветер поменял направление, и запах жареных грибов вновь коснулся ее ноздрей, заставив забыть обо всем остальном, желудок болезненно сжался, и рот наполнился слюной. Она поднялась на ноги, вытащила из ножен Холодный Корень и выбралась из зарослей папоротника.

Делверы дружно посмотрели на нее, когда она вышла на поляну, большие головы повернулись на тонких шеях, точно цветы за солнцем, черные глаза широко раскрылись от ужаса, несколько существ, находившихся достаточно далеко, вскочили и неуклюже побежали в лес, но остальные лишь сжались, продолжая смотреть на Нежеру. Она поняла, что они не станут защищаться.

– Дайте мне немного еды, – сказала она на своем родном языке, но никто не пошевелился. – Я знаю, что вы меня понимаете. Я также из Наккиги. Я не ела много дней. Дайте мне еды. – Она указала на огонь и гроздья «мертвых пальцев», обложенных листьями, которые готовились на углях у края костра.

– Я говорю на вашем языке, – сказала после долгого молчания одна из них. – Не причиняйте нам вреда. Мы отдадим вам часть нашей еды. Вот – берите, сколько хотите. – Она указала длинным дрожащим пальцем на шипящие гроздья грибов.

Нежеру наклонилась, схватила одну гроздь, слегка обожгла руку, но ей было все равно, и отошла к краю поляны. Она положила меч на колени и ножом разрезала листья, чтобы грибы немного остыли. Делверы, сбежавшие в лес, вернулись и стояли у противоположного края поляны, с опаской за ней наблюдая.

Грибы оказались пресными, им не хватало приправ, но после нескольких дней, когда ее единственной пищей была пригоршня ягод, они стали истинным наслаждением. Грибы оказались очень горячими, и Нежеру обожгла язык и рот, но не могла остановиться, пока не проглотила все. Она понюхала съежившиеся от огня листья, стряхнула пепел, а потом съела и их.

– Не причиняйте нам вреда, – повторила женщина- делвер. У нее были седые волосы, редкие, как мох на камне, и она походила на морщинистого тощего ребенка, выросшего до размеров взрослого. А руки, как и у остальных делверов, большие, точно блюдо, а пальцы невозможно длинные. – Ешьте все, что хотите.

– Кто вы? – спросила Нежеру, дожевывая остатки листьев.

– Я Зин-Сейва, – сказала женщина-делвер. – А это мои друзья. Мы не причиним вам вреда.

– Я вас не боюсь, – сказала Нежеру. – Почему вы здесь?

Зин-Сейва повернулась к остальным и заговорила с ними. Пока они беседовали, Нежеру снова подошла к костру и взяла другую гроздь грибов, продолжая внимательно наблюдать за делверами – не замышляют ли они чего-то дурного. Однако оборотни лишь смотрели на нее, но она нигде не видела мечей, луков или ножей.

«Что за глупые существа, разгуливающие по лесу без оружия?» – подумала Нежеру.

– Мы тинукеда’я, – наконец заговорила Зин-Сейва. – Вы должны знать нас, если вы хикеда’я. Мы пришли с гор, которые называются Приют Облаков.

Приют Облаков, горный хребет далеко к северо-западу от леса, там находился величественный город Хикехикайо, прежде один из самых замечательных городов ее народа, но сейчас пустой и заброшенный, как кроличий садок.

– Мы и правда не причиним вреда вам или кому-то другому, – продолжала делвер, возможно, испуганная молчанием Нежеру. – Мы хотим лишь одного – уйти с миром.

– Ты продолжаешь это повторять. – Нежеру проглотила последний кусочек гриба. Ее голод отступил настолько, что она пожалела об отсутствии пуджу, чтобы сделать трапезу более вкусной. Тем не менее нищие не должны просить соли, как гласит поговорка, и, хотя Нежеру не была нищенкой, не она обеспечила этот пир. – С каких бы гор вы ни спустились, здесь вам делать нечего. Как вы оказались посреди Древнего Сердца?

Вновь делверы начали перешептываться.

– Мы здесь из-за того, что нас позвали, – ответила Зин-Сейва. Один из других делверов что-то сердито добавил, но Зин-Сейва покачала головой. – Нет, я не вижу смысла что-то скрывать. У этого солдата есть меч. А мы безоружны. Нет нужды скрывать правду о голосах, которые нас призвали. – Она посмотрела на Нежеру, и взгляд ее огромных глаз с тяжелыми веками был таким умоляющим, словно она вот-вот заплачет. – Вы ведь ничего не имеете против нас, отважная хикеда’я? Вам нет нужды причинять нам вред. Мы отдадим вам все, что вы пожелаете.

Нежеру порадовало, что ей не придется вступать в схватку, но невероятно раздражало нежелание делверов защищаться. Все детство ее убеждали, что порабощение тинукеда’я уже само по себе означало, что они ничего другого не заслуживают.

«Они даже не сражаются, чтобы спасти собственных соплеменников, – рассказал Нежеру один из ее наставников, когда она жила в доме Ордена Жертв. – Эти существа настолько слабы и трусливы, что они не просто заслуживают порабощения – рабство спасло их от полного уничтожения».

То, как легко сдались тинукеда’я, несмотря на огромное превосходство в численности, казалось, доказывало, что ее наставник был совершенно прав. И вновь Нежеру почувствовала гнев и печаль из-за того, что утратила после бегства из Наккиги – свой народ, воспоминания о прошлом, все. И первая трапеза после долгого голода не могла это компенсировать.

Снова пошел дождь, он заливал всю поляну и капал с листьев окружавших ее деревьев. Делверы сбились в кучу, и их большие головы стали похожи на шляпки грибов. Нежеру знала, что ей нужно уходить. Ее преследователи не станут сидеть и слушать жалостливые истории – они гонятся за ней.



По дороге обратно в лагерь Ярнульф остановился, чтобы посмотреть, как Го Гэм Гар помогает собрать огромную повозку, которая повезет дракона до Наккиги. Деревянные колеса были высотой почти с самого гиганта, и потребовалось шесть инженеров Жертв, чтобы удерживать их на месте, когда он поднимет ее так, чтобы ось оказалась на нужной высоте. Тележка была такой тяжелой, что Го Гэм Гар громко стонал, удерживая ее, пока инженеры Жертвы использовали обмотанные тканью молотки, чтобы надеть колеса на ось.

Наконец гиганту разрешили опустить тележку на землю. Продолжая стонать, он побрел в тень большого тисового дерева, хотя осенний день был не таким уж и жарким.

«И все же, – подумал Ярнульф, – у него столько шерсти».

В одной руке Ярнульф держал связку кроликов и толстого гуся, которого поймал, когда тот слишком медленно поднимался над прудом. Он отдал добычу одному из рабов у палатки повара, а затем направился к Го Гэм Гару.

Гигант наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Когда Ярнульф сел на землю в нескольких шагах от дерева, Го Гэм Гар оперся спиной о ствол тиса, который заскрипел, как корабельная мачта в шторм, но выдержал, хотя его крона задрожала и иголки посыпались на землю, точно серо-зеленые снежинки.

– В последнее время ты не слишком много времени проводишь в лагере, – заметил гигант. – Уходишь с рассветом, возвращаешься поздно.

– Если бы я хотел иметь жену, то давно бы ее завел, – ответил Ярнульф, развязывая куртку. – И подозреваю, что мне удалось бы найти не такую уродливую, как ты.

Гигант показал ему желтые клыки длиной в палец.

– Я говорю лишь потому, что хикдайа это также могли заметить, смертный.

– Я ухожу на охоту. Человек не может постоянно есть грибы, грибную похлебку и существ с множеством ног.

– И все же, если учесть, как долго он отсутствует, великий охотник Ярнульф приносит очень скромную добычу. Гусь и пара кроликов? Этого даже не хватит, чтобы накормить старого Гэма.

Ярнульф бросил на него мрачный взгляд.

– Я охочусь не для тебя, а для себя, и толстый гусь сделает меня счастливым на несколько дней.

Если бы гигант был смертным человеком, Ярнульф подумал бы, что Го Гэм Гар развлекается.

– Почему ты такой сердитый? – спросил гигант. – Ты можешь покинуть это место и не возвращаться. А вот у меня… – Го Гэм Гар поднял руку и прикоснулся к тяжелому ошейнику, в который можно было бы засунуть голову быка, – …нет такого везения.

– Мы оба рабы. Я просто другой, и все.

– Будь ты рабом, ты давно сбежал бы, если бы смог. – Гигант оглядел лагерь, а потом обратил свои светящиеся глаза на Ярнульфа. – Почему ты до сих пор здесь, смертный человек? Разве ты не знаешь, кто скоро сюда прибудет?

– Я знаю. – Конечно, это и было истинной причиной, по которой он тут оставался. Но гиганту Ярнульф доверял ничуть не больше, чем хикеда’я. – Скажем так, я хочу взглянуть на Королеву, Которая Никогда Не Умирает. Я слышал о ней с тех пор, как был ребенком, но никогда не видел во плоти.

– Я видел, – Го Гэм Гар так произнес эти слова, что Ярнульф не понял, стоит ли за ними нечто большее, чем просто констатация факта.

Ярнульф встал.

– Хотя ты ставишь под сомнение мои умения, мастер гигант, чуть позже я принесу кролика, зажаренного в гусином жире, сомневаюсь, что ты от него откажешься.

Го Гэм Гар снова показал зубы.

– Если подойдешь слишком близко, я заберу еще и твою руку. Я думаю, что с гусиным жиром у нее будет отличный вкус.

– Ты заставляешь меня пожалеть, что ни ты, ни я никогда не попробуем этот деликатес, – сказал Ярнульф и отвесил перед уходом насмешливый поклон. – Но я все еще могу пользоваться руками! – И уже через плечо добавил: – Обеими!



Слова гиганта встревожили Ярнульфа больше, чем он был готов признать. Может быть, хикеда’я действительно стали обращать внимание на его длительные отлучки? Эта мысль его обеспокоила, но он говорил себе, что скоро произойдут события, которые все изменят. Ярнульф не знал, добьется он успеха, или его ждет провал, но в любом случае он понимал, что у него очень мало шансов уцелеть.

Он устроился в своем обычном месте отдыха, на краю лагеря, и огляделся по сторонам, проверяя, не наблюдает ли за ним кто-нибудь. Довольно скоро он заметил Саомеджи, расхаживавшего взад и вперед рядом с тележкой, на которой насильно кормили дракона. Певец потратил много времени, чтобы все узнали, что именно он исполнил волю королевы, приказавшей отыскать и привезти его сюда – как если бы Нежеру и Ярнульф, сделавшие больше всех, чтобы доставить чудовище, попросту исчезли.

Но это не удивило Ярнульфа. Даже смертные в рабских бараках Наккиги сражались друг с другом, чтобы втереться в доверие к хозяевам, доносили на своих соседей, иногда даже выдумывали ложные обвинения, которые могли привести к казни, чтобы сохранить собственную жизнь и получить еду. Почему все должно быть иначе среди жестоких, воинственных хикеда’я с их фанатичной преданностью королеве? Они столь же опасны и ненадежны, как осы. Но, конечно, он мог использовать в собственных целях отсутствие у них гибкости. Ярнульф прибыл сюда вместе с Саомеджи, и до тех пор, пока все считали, что он совершил великое деяние, хикеда’я были готовы не обращать внимания на присутствие смертного, почти животного – так народ Ярнульфа не замечает чужого охотничьего пса.

«А к тому моменту, когда их мнение изменится, – сказал он себе, – они уже не смогут исправить свою ошибку».

Правда состояла в том, что в течение последних двух недель, проведенных хикеда’я в лагере, Ярнульф лишь малую часть времени проводил за охотой. Остальные часы он оттачивал ряд умений – немалых по большинству стандартов, но он до сих пор не был уверен, что их хватит для достижения успеха. Ярнульф знал, что у него будет всего один шанс, скорее всего, в момент, когда королева Утук’ку прибудет, наступит хаос, все присутствующие придут в смятение, и их глаза будут устремлены на Мать всего сущего.

Ярнульф продолжал изучать лагерь, отметил про себя бледную, неподвижную фигуру перед входом в шатер Ахенаби. Это был Мако – или существо, которое прежде звалось Мако. Командир Руки почти не двигался в последнее время, часто проводил дневные часы, а также существенную часть ночи, неподвижно сидя на одном и том же месте – мертвое серое лицо, отсутствие эмоций, яркие ястребиные глаза устремлены в пустоту. Хикеда’я славились терпением, но тут было что-то другое. Не слабость: Ярнульф видел, как возрожденный Мако тренировался с тяжелым мечом, который ему дали вместо Холодного Корня, исполняя танец Жертвы с поразительной грацией и быстротой.

Ярнульф повернулся к дракону, судорожно дергавшему головой, когда он пытался увернуться от своих погонщиков – он больше не хотел есть. Саомеджи и Жертвы под его руководством вытащили воронку, убрали мешок с рубленым мясом и костями и натянули ремни, стягивавшие пасть дракона. Не вызывало сомнений, что еда придала дракону силы: он сражался со своими цепями и отчаянно стонал, но, когда Саомеджи вдул пригоршню пыли ему в морду, быстро успокоился. На мгновение Ярнульф посочувствовал плененному зверю, но тут ему в голову пришла новая мысль.

«Даже самые маленькие существа могут победить больших и могущественных врагов», – подумал он.

Разве он и несколько хикеда’я не сумели пленить огромное чудовище? Затем он подумал о королеве в серебряной маске, могущественной, словно богиня, и столь же опасной, как дракон. Но даже и ее можно победить, если найти подходящие инструменты, – во всяком случае, так он надеялся и молился.

«Разум. Планирование. Внезапность, – сказал он себе. – Вот инструменты, при помощи которых даже маленький человек сможет победить величайшего врага. Но только с твоей помощью, мой великий Господин, мой Бог».

Ярнульф знал, что он не готов. И еще что у него осталось совсем мало времени. И как бы ни сложилось все в решающий момент, он едва ли его переживет. И в этом он находил странное утешение.



Нежеру проснулась, когда ей на голову попала вода, удивив и испугав ее. Она вскочила на ноги и взмахнула Холодным Корнем, готовая защищаться, но увидела лишь несчастных делверов, в страхе на нее смотревших. А еще через мгновение она сообразила, что большой лист не выдержал натиска дождя, сложился и вылил на нее накопившуюся воду.

Она с ужасом поняла, что умудрилась заснуть сидя, оставшись беззащитной, хотя ей и показалось, что прошло всего несколько биений сердца. Несмотря на годы тренировок, усталость и полный желудок, который так долго оставался пустым, заставили ее задремать, совсем как беспомощного смертного. Она убрала клинок в ножны, чувствуя отвращение к своей слабости. В любом случае, пришло время двигаться дальше: вероятно, преследовавшие ее хикеда’я отстали всего на несколько часов.

Ее лошадь пощипывала траву там, где она ее привязала.

«Она устала не меньше меня, – сказала себе Нежеру. – День за днем мы двигались вперед без остановок».

Держа поводья в руке, Нежеру провела лошадь по поляне к тому месту, где собрались делверы.

– Я сожалею, что съела всю вашу еду, – сказала она Зин-Сейве. – Я долго ничего не ела. За мной охотятся. Сейчас я уйду, и вы сможете продолжить свой путь.

Зин-Сейва развела в стороны длинные руки.

– Мы не можем с вами сражаться, – печально сказала она. – Мы благодарны вам за то, что больше ничего не стали у нас забирать. Мы найдем еще еды.

Нежеру надела капюшон и палочкой почистила сапоги от грязи перед тем, как сесть в седло.

– Куда вы направляетесь? – спросила она.

– Мы не знаем. Нам известно лишь то, что мы видели.

– Видели?

– В наших снах. Она говорит с нами в наших снах. Она призвала нас выйти из туннелей под городом Облачного замка – велела прийти сюда.

Нежеру была смущена. Она отбросила палочку.

– Вы пришли сюда из самого Хикехикайо? Из старого города? Но кто эта «она», призвавшая вас? Королева Утук’ку?

– Мы не знаем, но у нее сильный голос, и мы не можем его игнорировать. Нам пришлось повиноваться. – Зин-Сейва повернулась и что-то сказала остальным делверам, Нежеру ничего не поняла, но некоторые из них кивнули и принялись раскачиваться взад и вперед, продолжая оставаться на том же месте. Затем другие начали негромко покрикивать, и Нежеру догадалась, что они поют. – Она призывает нас каждую ночь, когда мы лежим в темноте. Она говорит: «Приходите. Я в вас нуждаюсь. Я нуждаюсь во всех Детях Океана». Иногда мы видим тенистую долину и темную фигуру, огромную, точно гора. И мы знаем, что она находится впереди, где-то в лесу. – На лице Зин-Сейвы появилось отчаяние.

– Вам нас не понять, воин. Эти сны и зов нас преследуют. Некоторые сошли с ума. У нас больше не получалось не обращать внимания на ее призыв. Когда мы вышли из Замка Туч, нас было в два раза больше. Дорога оказалась трудной, и слабые погибли. Но зов не прекращался ни днем, ни ночью. Как и вы, мы не могли остановиться, не могли найти утешения. Но вас преследуют, а нас призвали.

Нежеру была заинтригована, но решила: пусть это останется тайной.

«Что Ярнульф говорил об историях? У всех думающих существ есть те, что принадлежат только им? Что ж, сейчас моя история встретилась с их историей, но никто из нас не узнает, чем закончилась другая».

Она наклонила голову, чтобы не задеть ветку, с которой стекала вода, сделала последний глоток, вдруг делверы что-то крикнули, и Нежеру услышала, как Зин-Сейва подходит к ней сзади. Проклиная себя за доверчивость, она схватила рукоять меча и резко повернулась, чтобы встретить предательство, но женщина-делвер остановилась в нескольких шагах от нее и, раскачиваясь, протянула длинную руку, словно хотела о чем-то попросить. А потом рухнула лицом на землю, из ее спины торчала длинная черная стрела. За те доли секунды, которые потребовались ей, чтобы упасть, еще одного делвера сбило с бревна, на котором он сидел, словно его сбросил могущественный, но невидимый призрак. Кровь брызнула из длинной шеи, в которой дрожало длинное древко стрелы.

«Черные перья, – увидела Нежеру с похолодевшим сердцем. – Хикеда’я».

Ее преследователи были ближе, чем она думала, но у Нежеру не осталось времени проклинать себя за самоуверенность. Еще несколько стрел пролетели мимо нее, когда она прыгнула в седло, наклонилась к шее лошади и ударила ее пятками по бокам. Она слышала высокие панические крики делверов у себя за спиной, когда лошадь помчалась прочь с поляны между деревьями, делверам Нежеру уже никак не могла помочь.

Еще одна стрела пролетела мимо на расстоянии пальца и со звучным шлепком вошла в ствол дерева. Теперь лошадь скакала во весь опор, легко перепрыгивая через упавшие стволы и ветки, продираясь сквозь подлесок, доходивший ей до самой груди. Нежеру слышала, как преследователи перекрикиваются между собой, не только для того, чтобы поддерживать связь, – они хотели ее напугать, она это прекрасно знала.

Нежеру стиснула зубы.

«Но я не обычный беглец, – подумала она, и на мгновение что-то жарко запылало у нее в груди. – Я королевский Зуб».

Нежеру скакала все дальше, прижимаясь к шее лошади, думая только о спасении, однако она понимала что ее гонят на юг, все глубже и глубже в древний лес, которого она совсем не знала и где ее поджидало множество опасностей, а не только отряд Жертв, мчавшийся за ней по пятам.

«Быть может, мне следует повернуть и принять бой?»

«Нет, – сказала она себе и положила голову на плечо лошади, чтобы избежать удара мощной мокрой ветки, внезапно возникшей перед ней. – Я могу попытаться сбежать… я постараюсь выжить. Ну, а если нет, я сделаю все, чтобы у меня был хороший конец».

Ее лошадь хикеда’я оказалась перед оврагом на слишком большой скорости, чтобы остановиться, и прыгнула через него. Когда они летели вперед, Нежеру почувствовала, что ее поднимает в седле, и едва не вылетела из него, когда лошадь с глухим стуком приземлилась на противоположной стороне. Лишь колени, сжавшие бока лошади, и пальцы, вцепившиеся в гриву, помогли Нежеру удержаться на спине коня. Они помчались дальше, едва не задевая стволы деревьев, до которых Нежеру могла дотянуться рукой.

«И, когда наступит мой конец, я обещаю, что перейду в Сад с кровью максимального количества врагов на клинке моего меча».

Глава 41
Сердце из пепла


– После стольких лет верности нашей семьи короне Эркинланда, ваше величество, меня приводит в уныние то, что вы мне не верите! – Герцог Салюсер не выглядел унылым, его переполняла ярость. Зал совета Санцеллана был забит до отказа – герцогиня Кантия, дядя герцога Энваллис и еще несколько человек, – но Салюсер ни разу не присел, расхаживая вокруг стола, который находился в центре комнаты, лавируя между собравшимися придворными.

– Я не отказываю вам в доверии, ваша светлость. – Мириамель с трудом сдерживала раздражение и гнев. – Пожалуйста, не говорите за меня. Я лишь попросила повторить ваш рассказ о том, что с вами произошло, чтобы я могла понять.

– Пустая болтовня, в то время как моего брата убили!

– Улицы полны мятежников. На каждом углу Ингадарисы обвиняют вас в убийстве. И это не «болтовня», герцог. – Она повернулась к Энваллису. – Милорд, пожалуйста, помогите вашему племяннику меня услышать.

Пожилой мужчина кивнул.

– Королева не враг тебе, Салюсер. И никто из нас.

Герцог остановился на мгновение и оглядел комнату, словно хотел убедиться, что его дядя сказал правду.

– Тем не менее существует заговор. Кто-то пытается взвалить на меня ответственность за убийство брата – моего собственного брата! Но я невиновен, и пусть Бог покарает меня, если я солгал.

– Я не сомневаюсь в вас, – повторила Мири. – А сейчас, пожалуйста, расскажите, что произошло. Вы говорите, что получили послание.

– Да, от Друсиса. Оно было написано его рукой – неужели я мог не узнать почерк брата?

– Как оно к вам попало? – спросила Мириамель.

– Я уже говорил. Его подсунули под мою дверь посреди ночи. Вот, посмотрите сами. – Герцог вытащил сложенный пергамент и помахал им, а потом развернул и прочитал: «Мы должны поговорить, брат. Есть вещи, которых ты не знаешь. Встретимся в десять часов в Мертвом доме. – Салюсер сумел немного успокоиться, но его лицо все еще оставалось красным и возбужденным. – Так мы с Друсисом в детстве называли мавзолей Бенедривин. Ты ведь помнишь, Энваллис?

Тот кивнул, и по его губам пробежала тень улыбки.

– Да, помню. Ваша мать считала это ужасным кощунством и запрещала вам в нем играть.

– Совершенно верно. Кто еще, кроме Друсиса, мог это знать? И взгляните, его почерк!

– Я вижу, – сказала Мири. – И что вы сделали? Расскажите еще раз.

– Я не глупец и не пошел туда один. Я не так сильно доверял Друсису. Я взял с собой своих лучших и самых надежных стражей. Мы через сад направились в сторону парка. Я видел дядю Энваллиса, спавшего в кресле в оранжерее. – Он повернулся к старику. – Ты спал, когда следовало готовиться к встрече в Доминиате.

– Я ждал тебя, – просто ответил Энваллис.

– В любом случае ты можешь подтвердить, что видел, как я прошел мимо тебя вместе со стражами.

– Если ты говоришь, будто я спал, как я могу подтвердить, что видел тебя? – обиженно сказал Энваллис.

– Достаточно, – вмешалась Мириамель. – Продолжайте, ваша светлость. Вы прошли через парк к семейному мавзолею?

– Да, но там никого не оказалось – ни Друсиса, ни вообще кого бы то ни было. Стражники могут подтвердить мои слова.

«Конечно, они подтвердят, – подумала Мириамель. – Но они поступили бы так же, если бы помогали тебе убить собственного брата».

И все же на данном этапе Мириамель склонялась к тому, что Салюсер говорит правду. И не только из-за его искреннего изумления, когда герцог вернулся во дворец и узнал печальную новость; если его покрасневшие глаза и полное удивления негодование были игрой, герцог являлся одним из самых одаренных актеров из всех, что ей доводилось встречать.

– Я вошел первым, точнее за одним из солдат, естественно. Я не знаю, бывали ли вы в усыпальнице Бенедривин, ваше величество, но она очень большая, настоящие катакомбы. Мы обнаружили, что никто нас там не ждет, кроме мертвецов. – Он снова замолчал, встревоженный собственными словами. Его рот перекосился, возможно, от гнева или скорбных чувств, но он отбросил их и продолжал: – Два других стража, ужасные болваны, последовали за нами, чтобы помочь в поисках. Пока мы ходили по склепу, кто-то запер тяжелую дверь, но мы этого даже не слышали. И поняли, что случилось, только после того, как попытались выйти.

– Значит, пока мы ждали вас в Зале Доминиата, вы находились в склепе? До тех пор пока не появились здесь?

– Да, и пусть Святой Эйдон уничтожит меня на месте, если я произнес хотя бы одно слово лжи. В конце концов нам удалось открыть дверь. Кто-то подпер ее куском дерева, который взяли из парников, расположенных на склоне над мавзолеем. Я вернулся и обнаружил это… безумие.

Наконец, словно опустошив себя, точно грозовая туча, Салюсер упал в кресло рядом с женой. Она сжала его руку, он попытался высвободиться, но Кантия не позволила. «У нее лицо, – подумала Мириамель, – как у женщины, которая не в силах вырваться из кошмара».

Мири и сама испытывала похожие чувства.

– И, пока вы были заперты в гробнице, Друсиса убили в собственной часовне, – сказала королева. – Один человек не мог успеть в оба места одновременно – поместье Ингадарин находится слишком далеко, чтобы кто-то, даже верхом, сумел сделать и то и другое. Если все, что вы нам рассказали, правда, Салюсер, значит, имеет место заговор.

– Конечно, я сказал правду!

– Я не говорила, что вы лжете, ваша светлость. Успокойтесь. Я лишь хотела сказать, что ваши воспоминания о времени и обстоятельствах могли быть не совсем точными. – Мириамель окинула взглядом присутствующих. Все выглядели, как и положено невинным людям, – казались напуганными, но были полны решимости справиться со своим страхом. Королева посмотрела на Кантию, продолжавшую упрямо сжимать руку мужа. – Герцогиня, я повторяю еще раз: вы должны немедленно взять детей и покинуть город.

Кантия была поражена.

– Я не поеду в Домос Бенидриан и не оставлю мужа одного. Мое место рядом с ним. Ведь я не просто его жена, я еще и герцогиня!

– А ваши дети – наследники, – сказал Энваллис. – Королева права, мадам. Кто знает, что может произойти, если Далло заставит своих сторонников забыть про здравый смысл?

– Вы действительно считаете, что Кантии следует уехать? – Салюсер казался сбитым с толку, словно только сейчас осознал серьезность положения. – Как я смогу ее защитить в Домосе Бенидриане? Там всего несколько дюжин солдат. – А в Санцеллане их сотни.

– Я не имела в виду ваш городской дом, – сказала Мириамель. – Он находится слишком близко от очага волнений, и его совсем непросто защищать. Нет, я считаю, что ваша жена и дети должны уехать как можно дальше. Ардивалис на севере является сердцем владений Бенидривинов. Отправьте вашу семью туда.

– Нет! – сказала Кантия. – Я не поеду! Даже Верховный Престол не может заставить меня покинуть мужа.

– В таком случае ты очень глупа, – сказала Мириамель, и ее резкие слова потрясли собравшихся. – Как и твой муж, если он позволит тебе убедить себя. – Она посмотрела на герцога. – Неужели вы не видите, что это не случайное нападение, а план, задуманный и исполненный несколькими людьми. Мы не знаем, кто захотел убить Друсиса – пока не знаем, – а потом устроил все так, словно в его смерти виновны вы, но два события, вне всякого сомнения, являлись частью одного большого заговора. И до тех пор, пока вы будете оставаться здесь с детьми, под угрозой не только ваш титул герцога, но и выживание всего вашего дома.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что мы не знаем, кто убийца? – резко сказал Салюсер. – Как вы можете называть меня глупцом, а потом делать вид, что вам неочевидно, кто стоит за тем, что произошло? Далло! Далло Ингадарис, толстый паук!

– Может быть, – ответила Мири. – Но Друсис женился на племяннице Далло всего полтора месяца назад. Далло не стал бы рисковать и ставить под угрозу свой лучший шанс на герцогство.

– Но, ваше величество, – сказал виконт Матре, – кому еще выгодна смерть графа Друсиса?

– Возможно, многим, – Мириамель покачала головой, на нее вдруг навалилась усталость, ей захотелось встать и уйти в свою спальню. Она представила здесь мужа – любимого Саймона, который мог не знать ответов ни на один из вопросов, но успокоил бы ее одним лишь фактом своего присутствия, пока она пыталась бы разобраться в том, что тут происходит. – И это лишь одна из загадок, которую мы должны решить. Герцогиня Кантия, возможно, я могла бы заставить вас уехать из города против вашей воли, но у меня нет такого желания. Прежде всего, я ваш друг. И ради ваших детей, ради юного Бласиса и маленькой Серасины я прошу вас меня послушать.

Кантия ничего не ответила, лишь бросила на королеву гордый взгляд, хотя ее глаза стали влажными от слез.

– Позаботьтесь о том, чтобы за оборону дворца отвечали офицеры, которым вы доверяете, ваша светлость, – сказала Мири герцогу. – И, ради любви к Элизии, Божьей матери, скажите им, чтобы не применяли силу против народа, если только им не придется защищать собственную жизнь! Наббан полон диких слухов и разгневанных граждан – но в нем много напуганных людей, не понимающих, что происходит и почему тридцать лет мира внезапно закончились. Я сомневаюсь, что кто-то из нас сумеет уснуть сегодня ночью из-за волнений и убийства графа, но это лишь еще одна причина, чтобы Санцеллан Маистревис постарался не усугубить ситуацию. Может произойти все, что угодно, но давайте не будем поджигать собственную крышу.



«Девятнадцатый день анитула, год 1201 от основания


Мой дорогой лорд Тиамак,

Я приветствую вас и верю, что вы все еще находитесь под любовной защитой Бога. У меня для вас поразительная новость. Я нашел живую леди Файеру!

Я не стану задерживать вас рассказами о бесконечных проблемах с Мади и его жутким потомством, маленькими преступниками, разоряющими меня, – из-за них мне дважды пришлось покинуть гостиницы, потому что владельцы вызывали нас в суд. Теперь мне остается лишь попросить вас прислать мне приличную сумму денег, не менее двух золотых владельцу таверны под названием «Ли Кампино», как только вы получите это письмо, или я проведу остаток своих дней в Пердруине, в одной из тюрем графини Иссолы.

Теперь я готов перейти к главной цели моего письма.

Человек, знавший леди Файеру, рассказал мне, что многие считают ее живой, однако она покинула Ансис Пеллипе несколько лет назад и перебралась в горную деревушку под названием Пига-Фонто на дальней стороне Ста-Мирор, поэтому я нанял мула и поехал туда, оставив Мади и его разбойничье потомство в таверне, что оказалось серьезной ошибкой, как я обнаружил позже, – именно по этой причине мне и требуется два золотых, – но я не позволю моим горестям помешать мне продолжить свой рассказ.

Я не нашел Файеру в Пига-Фонто, и никто там не знает этого имени, но мне рассказали о женщине, которую зовут Гранди, – кое-кто считает, что она «ведьма», – она поселилась в хижине на утесе и зарабатывает на жизнь, выращивая овощи и лекарственные травы, из коих готовит на продажу настойки. Поэтому я сел на своего мула и поехал дальше, вверх по склону, пока не добрался до обветшалого домика, окруженного садом с множеством растений, я их узнал – как узнали бы вы и ваша жена, например, иссоп и пустырник».



Она стояла на пороге своей хижины, наблюдая, как мул тащится по извивающейся тропе. У нее были длинные распущенные волосы, совсем седые, которые развевались на осеннем ветру, подобно облачному существу. На лице у нее застыло жесткое, подозрительное выражение, но он не заметил страха, которого можно ожидать от женщины при появлении незнакомого мужчины у двери ее дома.

– Вы та, кого жители деревни зовут Гранди? – спросил он.

– Меня по-разному называют в Пига-Фонто. Гранди – одно из имен.

Несмотря на недовольный тон, она четко произносила слова и говорила на вестерлинге заметно лучше, чем большинство местных жителей. Вдали от Ансис Пеллипе и его портов лишь немногие знали другой язык так хорошо.

– Тогда я желаю вам доброго дня. Меня зовут брат Этан из Эрчестера. Я бы хотел с вами поговорить. У меня есть деньги, и я могу сделать так, чтобы вы не зря потратили свое время.

Конечно, денег у него осталось совсем немного, но он надеялся, что, если это окажется еще одной дорогой, ведущей в никуда, ему придется заплатить ей по местным стандартам. Город и постоянные взятки сильно истощили его кошелек.

– Ты красивый молодой человек с идиотской тонзурой, – сказала она. – Но у меня нет обычая приглашать незнакомцев в свой дом. – Она указала на полено, которое наполовину поглотил дикий тимьян. – Можешь присесть на мою скамейку, мы будем смотреть на мой сад, пока беседуем.

Когда Этан услышал эту суровую шутку, его сердце забилось немного быстрее.

– Вы слишком добры, миледи.

Она искоса на него посмотрела.

– Итак, я не слишком много могу тебе предложить, брат, но всегда стараюсь быть вежливой с посланцами Бога, даже если они появляются на муле. Хочешь выпить вина из лопуха?

– Да, благодарю вас. Сегодня прохладно, ведь осень уже на подходе, но подниматься наверх под лучами солнца было жарко.

Женщина исчезла в своей крошечной хижине, пока Этан привязывал мула и расчищал себе место на бревне. Она вернулась с двумя глиняными чашками, протянула одну ему, а сама вернулась к дверному проему.

– Прости, что не сажусь с тобой, – сказала она. – Пока я сижу, все прекрасно, но больно, когда приходится вставать. – Она сделала глоток. Когда немолодая женщина подняла взгляд, черты ее лица заострились. – Так что же привело странствующего монаха к дверям Гранди?

– Если честно, миледи, я бы хотел поговорить не с Гранди. – Он сделал глоток из чашки и вдруг подумал, что, возможно, перед ним безумная старуха, которая травит путешественников, а потом их грабит. После таких мыслей вино из лопуха показалось ему кисловатым, но он храбро его проглотил. Не для того Бог позволил ему забраться так далеко, заверил он себя, чтобы он умер на холме в Пердруине. – Я ищу леди Файеру.

К его удивлению, женщина рассмеялась низким гортанным смехом и довольно долго не могла успокоиться. К тому времени, когда ее смех смолк, ей пришлось вытирать глаза.

– Значит, это ты, после стольких лет, – сказала она, потом снова рассмеялась, но теперь ее смех сразу стих. – Ты.

– Прошу прощения? – удивился Этан. – Разве мы с вами встречались?

– Нет, нет. Но я знала, что кто-нибудь придет, только не думала, что это займет так много времени – или что посланец, когда он появится, будет… таким, как ты.

Неудовольствие Этана, вызванное естественной обидой на произнесенные слова, унесло волной триумфа.

– Значит, это действительно вы? Вы леди Файера? Вы не представляете, как долго я вас искал и как много мне пришлось пройти.

– Ты из Эркинланда, – сказала она. – И, хотя ты сам не потратил двадцать лет на мои поиски, могу поспорить, что тот, кто тебя послал, именно столько пытался меня найти. – Она пожала плечами, ее веселье давно исчезло. – Но это не имеет значения. Двадцать лет назад или сегодня – история не меняется. Я никуда с тобой не пойду, так что, если именно таковы твои намерения, забудь. И не пытайся меня заставить. – На мгновение он увидел внутреннюю силу на ее гневном лице. – Я намерена здесь умереть. В одиночестве, если повезет. И никто не уведет меня отсюда. Здесь я почти нашла мир, который будет со мной, пока Бог не заберет меня.

– Я пришел не для того, чтобы уничтожить ваш мир, но затем, чтобы принести немного мира тем, кто хочет знать, что случилось с принцем Джошуа.

– Ха. Конечно. Мне бы следовало догадаться, что не мое благополучие беспокоит тех, кто живет в Эркинланде.

Этану совсем не понравилось выражение ее лица.

– Вы плохо говорите о моих друзьях, леди. Они вас искали, и довольно долго, как вы правильно догадались. Но никто не знал, что с вами произошло. Я провел в Пердруине более двух недель и не прекращал поисков, но мне просто повезло, когда я встретил человека, который что-то о вас слышал.

Файеру его слова не слишком заинтересовали.

– И кто остался в старом Ордене? Ведь именно они должны были тебя послать. Отец Стрэнгъярд, быть может, раз уж ты священник?

– Отец Стрэнгъярд умер несколько лет назад от лихорадки. Меня послал лорд Тиамак.

На этот раз ее смех был не таким горьким, но Этан все равно уловил в нем боль.

– Лорд Тиамак? Ничего себе, ученый из болот так далеко продвинулся в вашем мире? Это он тебя послал? А кто еще жив? Маленький тролль? Я забыла его имя.

– Бинабик из Минтахока. Да, он жив.

– Я познакомилась с троллем много лет назад, когда встретила Джошуа. – Она сделала глоток из своей чашки. – Ты и в самом деле хочешь услышать мою историю? Я предупреждаю, она не приведет тебя к принцу.

Этан постарался проглотить разочарование, хотя не позволял себе особо надеяться на успех.

– Расскажите мне, что вы знаете, миледи, пожалуйста.

– Хорошо. Но это не самая интересная история – ты не уйдешь отсюда окрыленный новой верой в Бога, или с чем-то в таком же духе.

– Я сам разберусь со своей верой, леди Файера, вы можете не беспокоиться.

– Я вижу толику стали под грязной сутаной. Как, ты сказал, тебя зовут – Этан? Очень хорошо, брат Этан. Итак, моя встреча с Бинабиком произошла одновременно со знакомством с принцем Джошуа, хотя к этому моменту Джошуа уже давно отказался от своего королевского происхождения. Когда мои дни в Ордене манускрипта только начинались, Джошуа пригласил Хранителей манускрипта того времени в свой дом в Кванитупуле. Почему он решил поселиться в таком захолустье, я не понимаю до сих пор, но он и его жена владели гостиницей, которая называлась «Чаша Пелиппы». – Она говорила и одновременно наполняла чашку вином из кувшина. – Но рассказ о «Чаше Пелиппы» лишь уведет нас в сторону от того, что тебя интересует. И все же, если ты хочешь понять, я должна начать историю с еще более раннего периода своей жизни – если ты не слишком торопишься.

– Я приму с благодарностью любое время, которое вы сможете мне уделить. Я ваш слуга, леди.

– Ха! Прошло много лет с тех пор, как кто-то был моим слугой. Однако я ловлю тебя на слове. Тебе следует знать, что я родилась не в такой же хижине, как эта. Я была единственной дочерью барона Амандо, пердруинского аристократа, владевшего некоторым состоянием. Как его единственная дочь и наследница, я пользовалась популярностью. В молодости я танцевала при дворе, и за мной ухаживали многие, хотя едва ли ты поверишь в это сейчас.

Файера немного оживилась, и на миг Этан увидел за опустошенным, морщинистым и грязным лицом молодую женщину, за которой стоило ухаживать.

– Сам граф Стриве был мной увлечен, но из нашего романа ничего не вышло. Тем не менее поклонников хватало, но я не особенно ими интересовалась. Меня завораживали книги, поэзия и натурфилософия, и я не могла представить, что выйду замуж за мужчину, который запрет меня в клетке и будет демонстрировать точно хорошенькую птичку. А закончится все гневом и скандалами. Мой отец хотел, чтобы я вышла замуж и родила мальчика, и таким образом продолжилось бы наше семейное имя, но мои родители умерли от красной смерти, когда она опустошила Ансис Пеллипе в конце войны Короля Бурь. Я продала семейное поместье и купила симпатичный дом на берегу океана. Там я устроила настоящий рай для артистов, бардов и поэтов и жила, никому не подчиняясь.

Я стала в некотором роде ученым; частично благодаря унаследованным деньгам могла покупать занимавшие меня книги, даже те, которые, по мнению многих, навсегда исчезли из мира людей. У меня были приятели и близкие друзья – любовники, – но учение стало моей самой глубокой страстью, в особенности возвращение старого, давно утраченного знания.

Однажды я получила письмо от Джошуа, прежнего принца Эркинланда. Конечно, я о нем слышала, но мне было неизвестно, пережил ли он войну. Он узнал мое имя от одного из своих друзей среди братьев Усириса – небольшого сообщества людей, покупавших и изучавших редкие книги. Я была знакома с некоторыми из них. У Джошуа возникли вопросы относительно предмета, занимавшего меня больше остальных, – гадания, которое практиковали древние ситхи.

Мы стали переписываться – обменялись множеством писем! – мои познания и интересы произвели на него впечатление, а меня поражала его мудрость. Через год или два переписки он спросил меня, не хочу ли я присоединиться к Ордену манускрипта. Я слышала о существовании Ордена и его роли во время войны Короля Бурь, и его предложение показалось мне привлекательным, но еще больше меня занимал сам Джошуа, который даже в письмах отличался от всех знакомых мне мужчин. Поэтому я согласилась.

Еще через несколько лет он пригласил всех членов Ордена приехать в его гостиницу в Кванитупуле – и там я познакомилась с троллем Бинабиком, вранном Тиамаком и отцом Стрэнгъярдом, который сначала показался мне не слишком умным и интересным человеком, но очень скоро я поняла, что он обладал удивительной глубиной и широтой знаний, в чем превосходил всех нас. Но самое сильное впечатление, конечно, произвел на меня Джошуа. – Она замолчала, затем откинулась назад с закрытыми глазами, и на мгновение Этан подумал, что она больше ничего не скажет.

– Ты не поймешь, – наконец сказала она, все еще не открывая глаз, – каково это было – познакомиться с ним в реальности. Я уже хорошо представляла себе Джошуа – его доброту и мудрость, – и полагала, что буду разочарована, когда увижу его во плоти, – и ошиблась. Он был красивым мужчиной. Его брат Элиас тоже, по крайней мере, так говорили, но его сердце оказалось слабым, и он поддался порче. Джошуа представлялся мне святым, сошедшим с пьедестала, – высокий, спокойный, с серыми глазами, настолько полными участия и понимания, что ты легко забывал, насколько он умен. Даже потерянная им рука делала его трагической фигурой, а не героической.

Наверное, я в него влюбилась, хотя нельзя исключать, что уже немного любила Джошуа до того, как приехала в «Чашу Пелиппы», благодаря письмам, которыми мы обменивались в течение года. Однако в них он неизменно был для меня коллегой – и не более того. Коллегой и другом. Но я поняла, что мне этого мало. Тогда я едва перешагнула порог тридцатилетия, и мое сердце все еще оставалось молодым.

Конечно, рядом с ним все время находилась его жена Воршева. Она была красива какой-то устрашающей темной красотой, дочь вождя варваров, подобно грозе, полная гнева и жизни. Она сразу невзлюбила меня – Воршева ни на шаг не отходила от Джошуа, требовала его внимания и очень скоро стала раздражать меня не меньше, чем я ее.

Файера налила себе еще немного вина из кувшина.

– Да, я знаю, – продолжала она. – Я не имела никакого права плохо относиться к его законной жене, которая лишь защищала то, что ей принадлежало. Но я была одинока, и не только из-за отсутствия плотской любви, мне не хватало общения двух разумов, двух душ, чего я никогда не знала прежде. Джошуа казался идеальным мужчиной для меня. – Она хрипло рассмеялась. – С тех пор ничего не изменилось. Разве это не печально?

Когда Этан ничего не ответил, а лишь встал, чтобы наполнить свою чашку лопуховым вином, она покачала головой.

– Тебе ничего не нужно говорить. Твое отношение я могу прочитать по лицу. Ты вел жизнь мужчины до того, как стал монахом? Испытывал неразделенную любовь? Нет? Тогда ты не сможешь меня понять, чему бы тебя ни учили.

В любом случае я никак не выказывала своих чувств, а когда остальные стали разъезжаться, последовала за ними и вернулась в свой дом в Пердруине. Несмотря на множество гостей и слуг, он показался мне пустым. И тогда я решила: раз уж Джошуа для меня недоступен, я должна показать ему, что со мной следует считаться, и предложить ему дары моей эрудиции – то, в чем жена из лугов никогда не сможет со мной сравниться. И я еще сильнее погрузилась в изучение наук. Война Короля Бурь причинила огромный вред всем народам, но то, что люди впервые за много столетий сражались рядом с бессмертными, принесло в мир новые знания. Некоторые, как молодой король Саймон, жили среди них и даже подружились с ситхи – во всяком случае, так я слышала. Наступило замечательное время для тех, кто изучал знания бессмертных.

Именно тогда в письмах Джошуа, продолжавших приходить ко мне довольно часто, – я ценила их так, словно в них шла речь о любви, а не о науке, – появились тревожные интонации. Складывалось впечатление, что он состоял в переписке с молодым ученым, который следовал знакомыми мне тропами. Но то был не обычный священник или дворянин. Речь шла о принце Джоне Джошуа, сыне короля Саймона, наследнике Верховного Престола Светлого Арда.

Пораженный Этан сотворил Знак Дерева.

– Принц Джон Джошуа? В каком году это было? И как давно? – нетерпеливо спросил Этан.

Файера нахмурилась и убрала с лица пряди волос, которыми продолжал играть ветер.

– Я не уверена. Вскоре для меня все изменилось. Но Джон Джошуа тогда был очень молод – вероятно, лет двенадцати или тринадцати, – умный, замкнутый ребенок, очень рано нашедший свое призвание, во всяком случае, так мне рассказывали. Принца назвали в честь Джошуа, его двоюродного дядюшки, и нет ничего удивительного в том, что он охотно делился с ним своими первыми открытиями. Однако юный Джон Джошуа уже забрел на запретную территорию, и это тревожило старшего Джошуа – я чуть не сказала «моего Джошуа», – очень сильно тревожило. Я не помню деталей, но молодой принц нашел в Хейхолте какие-то книги и документы, имевшие отношение к искусству гадания на магическом кристалле ситхи, и Джошуа боялся за него. «Так попал в ловушку Прайрат», – написал мне Джошуа, и его слов оказалось достаточно, чтобы меня напугать. Прайрат также являлся членом Ордена, пока злые мысли и злая магия не овладели его душой.

– Я знаю, – ответил Этан. – Но меня удивило, что Джон Джошуа заинтересовался подобными вещами в столь юном возрасте.

Файера пожала плечами.

– Я почти ничего не знаю. Помню лишь то, что рассказал мне в письмах Джошуа. Конечно, я хотела ему помочь, я была готова почти на все, чтобы заслужить его одобрение, но еще я немного боялась. В любом случае в течение следующего года Джошуа все больше и больше тревожили занятия юного принца – то, что он читал, и его мысли.

Тогда меня еще интересовали подобные вещи из-за собственных изысканий. Однажды торговец, который регулярно находил для меня необычные книги, а иногда непонятные предметы, прислал мне сообщение. Он обнаружил нечто не только диковинное, но и очень редкое, и сразу понял, что я стану для него лучшим покупателем. И он действительно наткнулся на нечто поразительное, и, хотя это обошлось мне в круглую сумму – пять золотых империалов, если мне не изменяет ослабевшая память, – он был прав. Находка оказалась удивительной и стоила заплаченного мной золота.

– И что это было? – Тут Этану пришла в голову новая мысль. – Книга?

Она покачала головой.

– Скоро я все объясню, брат. В тот вечер, когда я принесла домой свое новое сокровище, я получила письмо от Джошуа, в котором говорилось, что он отправляется в Эркинланд, чтобы повидать племянника принца, но по дороге рассчитывает заехать в Пердруин, встретиться со мной и получить совет, потому что гадание на хрустальном шаре являлось одним из моих основных интересов. Я была взволнована – можно даже сказать, испытывала трепет – и сразу ответила, что с радостью его приму. Какая-то часть моего сознания просто радовалась, что я буду наедине с Джошуа, ведь семья не сопровождала его в этом путешествии, а кроме того, я рассчитывала удивить его моей находкой и не стала упоминать о ней в письме.

Так, наконец, он приехал в Пердруин. Я отослала своих гостей, хотя «гости» не совсем правильное слово – большинство просто жили в моем доме на мои средства. Постепенно я в них разочаровалась – ведь я все больше и больше погружалась в науку. Джошуа удивился, когда обнаружил большой пустой дом, где никого не было, кроме меня и слуг, но наш первый вечер получился просто замечательным. Мы говорили обо всем на свете, избегая проблем принца Джона Джошуа, – я видела, что его это тревожит, но не хотела, чтобы что-то испортило нашу первую встречу после Кванитупула.

В тот первый вечер меня переполняло настоящее счастье!.. Если Рай устроен иначе, я буду разочарована, потому что не могу придумать ничего лучше. И, если честно, я думаю, что Джошуа был ко мне слегка неравнодушен. В тот момент мне казалось, что нас связывает нечто большее, но мы выпили много вина. Сильно за полночь мы, покачиваясь, отправились в свои спальни, и я помню, как молилась, чтобы он пришел ко мне – да, кощунственные мысли, – но этого не произошло.

– Я вас не осуждаю, миледи, – сказал Этан, хотя не был уверен, что говорит правду. – Но мне очевидно, что вы осуждаете себя.

– Ты не можешь этого знать. – Ее гнев вернулся, так вспыхивают тлеющие угли под внезапным порывом ветра. – В любом случае на следующий вечер за ужином мы обратились к теме, которой так старательно избегали, – к юному принцу Джону Джошуа и его опасным глупым изысканиям.

– И в чем же они состояли?

Файера нетерпеливо отмахнулась от его вопроса.

– Я уже рассказала о том, что помню. Его завораживало умение ситхи говорить на больших расстояниях, он искал в замке старые книги и обнаружил самые разные вещи, не просто книги, но кое-что еще, и, хотя Джошуа не поделился со мной деталями, я видела, что он сильно встревожен.

– Он что-то говорил о книге под названием «Трактат об эфирных шепотах»?

– Потерянной книге Фортиса? – Файера бросила на Этана быстрый пронзительный взгляд. – Нет, я не думаю, что он о ней упоминал. Я бы запомнила, несмотря на дальнейшие события.

– Тогда, пожалуйста, продолжайте.

– Я понимала, что мое время с Джошуа ограничено, – он собирался уехать на следующий день, чтобы продолжить путешествие в Эрчестер и Хейхолт. Вероятно, меня переполняла ярость, ведь мы столько времени беседовали о таких далеких от моих чувств вещах, о принце и давно умерших ситхи, и при этом Джошуа сидел совсем рядом со мной. Наконец я сказала, что хочу кое-что ему показать, и принесла свою дорогую покупку – хрустальный шар ситхи.

– Хрустальное зеркало? – Этан не сразу понял, что она имела в виду.

– Зеркало, но особенное, сделанное из чешуи дракона, – так гласит легенда. Ситхи использовали их, чтобы беседовать друг с другом на больших расстояниях. Они называют их Свидетелями.

– Свидетель! – воскликнул Этан. – О! Теперь я понимаю. Конечно. – Он никогда не видел таких зеркал, но они несколько раз упоминались в «Трактате» Фортиса, и он слышал, как Тиамак положительно о них отзывался. – Мне рассказывали, что когда-то у короля Саймона было такое зеркало. Значит, и вы владели столь удивительным предметом!

Файера помрачнела.

– Да, владела – но совсем недолго. Я думала, что оно приведет Джошуа в восхищение. Такие вещи редко встречаются, их так же сложно отыскать, как кусочек Древа Казни или осколок чаши, из которой Пелиппа поила Искупителя. Возможно, я даже считала его подарком любви, который могла бы с ним разделить. Однако он пришел в ужас.

– Почему?

– Он сказал, что оно опасно – невероятно опасно. Потом заговорил о Прайрате и даже отшельнике Фортисе, написавшем книгу, которую ты упоминал. Джошуа сказал, что многие считают, будто Фортис отыскал такое зеркало, а когда попытался использовать, оказался перед темными силами, и его дальнейшая судьба была таинственной и ужасной.

– Я никогда об этом не слышал, – признался Этан, которого охватила сильная тревога. – А что случилось потом?

Файера кисло улыбнулась.

– Не думай, что я скажу, будто Джошуа взял у меня зеркало, или мы использовали его вместе, а потом он исчез. Это совсем другая история. Я никак не могла понять его нежелания даже заглянуть в зеркало, и это меня обидело. Я предложила ему лучший дар из всех возможных, а он швырнул его мне в лицо, во всяком случае, у меня возникло именно такое ощущение. Наш спор стал ожесточенным, хотя ни один из нас не испытывал гнева – Джошуа был не таким человеком, – и я вдруг поняла, что зеркало не только не сблизило нас, а наоборот – оттолкнуло его от меня. Именно тогда я и совершила непоправимую ошибку.

Файера вновь замолчала, и на этот раз ее взгляд был устремлен на собственные мозолистые руки, которые она сжала. Прошло некоторое время, и Этан не выдержал:

– Вы совершили ошибку, миледи?

– Сейчас еще изучают Сениго? Сениго из Канда? – спросила она, продолжая смотреть на свои руки.

– Конечно, я его знаю.

– Тогда ты должен помнить, что он сказал о правде: «Это как наперстянка. В нужных дозах едва ли не лучшее лекарство. Но когда ее слишком много, она приносит страдания и смерть». И он был прав.

Этан невольно покачал головой.

– Боюсь, я вас не понимаю, леди Файера. Что вы сказали Джошуа?

– Ты меня слушаешь, монах, или ты беспросветно глуп? – На мгновение, во время вспышки гнева, Этан увидел гордую аристократку, какой она была прежде, наполненную собственной значимостью и болью. – Неужели ты ничего не понимаешь в мужчинах и женщинах? Я сказала Джошуа правду и тем самым прокляла себя. Я открыла ему, что люблю его. – И, пока она сражалась с охватившей ее скорбью, лицо Файеры превратилось в маску глубочайшего страдания. Этан не знал, что сказать. Когда Файера заговорила снова, ее голос стал хриплым. – Всего несколькими словами я уничтожила счастье своей жизни. – Она допила содержимое чашки одним большим глотком и налила себе еще вина так поспешно, что половина выплеснулась на землю рядом с бревном. – Что ему оставалось делать – он мог лишь от меня отвернуться.

После долгой паузы Этан решился задать новый вопрос:

– Что сказал Джошуа, когда вы признались ему в своих чувствах?

Файера посмотрела на него покрасневшими глазами.

– Обычные слова, которые произносят в таких случаях. Что я ему не безразлична. Что много для него значу. Но у него есть жена, и он ее любит. – Ее губы дрогнули, как у ребенка, собирающегося заплакать. – Я была в ярости и испытывала такую боль, что едва могла говорить. Вместо того чтобы принять от меня жизнь двух родственных умов, он выбрал цепи, которые приковали его к этой… варварской женщине, к ревнивой дикарке, совершенно его не понимавшей. Но хуже всего была его доброта. Пока я бушевала, оскорбляла его жену и называла его глупцом, он ни разу не потерял терпения.

Я до сих пор просыпаюсь посреди ночи и вспоминаю его печальное лицо и страшные слова, произнесенные так мягко, что я наконец замолчала, чтобы его выслушать. Джошуа сказал: «Я хочу остаться твоим коллегой и другом, Файера. Не заставляй меня выбирать между дружбой и браком, который я заключил». Но, клянусь Богом и Его святым сыном, монах, я бы предпочла, чтобы он меня ударил, – я бы хотела, чтобы он пронзил мое сердце. На самом деле он так и сделал, пронзил мое сердце, но при помощи слов, с безупречным королевским участием. А потом он ушел. И оставил меня в огромном пустом доме. Я отослала слуг после ужина, чтобы мы могли провести вечер вдвоем. Он собрал свои вещи и покинул мой дом, постоянно принося извинения, словно был в чем-то виноват.

Но виновата была я, когда повела себя как последняя дура. Вина моя состояла в том, что я не могла заставить его меня полюбить. Вина состояла в том, что я слишком долго жила с чувствами к Джошуа и не могла поверить, что он не разделяет их хотя бы частично.

На этот раз Этан промолчал. Файера смотрела на заросший лесом склон холма за маленьким садом, точно усталая хищная птица, чудом спасшаяся после ужасающей бури.

– Наверное, я немного обезумела, – наконец заговорила Файера. – Я пила вино и расхаживала взад и вперед, взад и вперед. Я желала снова увидеть Джошуа, повернуть время вспять, сказать, что я все выдумала, решила неудачно пошутить – все, что угодно, чтобы изменить то, как он от меня ушел. И, охваченная безумием, я взяла зеркало ситхи. Я хотела только одного: взглянуть на его лицо и узнать, что на нем написано. Печален ли он? Переживает ли из-за меня хотя бы немного? Или я увижу лишь презрение? Я смотрела в хрустальное стекло, в Свидетеля, и думала о нем с горечью и надеждой, кипевшими у меня внутри. И постепенно отражение стало меняться. Там кто-то находился – но не Джошуа.

– Что вы увидели?

Она снова махнула рукой, но то был усталый жест умирающего.

– Я не помню. Или помню совсем немного. Я была пьяна и безумна от горя и любви. В зеркале что-то находилось, и оно обращалось ко мне, но я не слышала слов и не помню, что оно говорило. Однако оно потянуло меня к себе, и я провалилась.

– Провалились? Упали в зеркало?

– Я не знаю подходящих слов, монах. Упала, пролетела насквозь, оказалась на другой стороне… я не знаю. Как я уже сказала, у меня в памяти сохранилось совсем немного. Через какое-то время я обнаружила, что хожу по дому, чувствуя себя холодной, жесткой и лишенной жизни, точно каменная статуя, я подожгла картины, мебель и собственную кровать, и вскоре все горело. А потом я оказалась снаружи и смотрела на пожар так, словно это сделал кто-то другой. – Файера тяжело дышала, острые ключицы поднимались и опускались над корсажем потрепанного платья. – Мне больше нечего рассказать. Я сошла с ума.

Я жила во мраке дольше, чем в силах вспомнить, – как животное. Затем какие-то добрые люди отвели меня к Сестрам Пеллипы, и они ухаживали за мной, как могли. Шли годы, и постепенно разум ко мне вернулся. Снова став прежней, я ушла из аббатства и вернулась в мир, но там для меня больше ничего не осталось. Моего дома не было, все считали, что я умерла, и, если честно, я чувствовала себя мертвой. Позднее я узнала, что Джошуа исчез после той ночи, и с тех пор часто спрашивала себя, могло ли существо из зеркала причинить ему вред или еще того хуже, позволило мне причинить вред Джошуа. – Она ломала руки, которые изгибались немыслимым образом. – Монах, если ты обладаешь глазами самого Бога и способен заглянуть в мою грудь, ты увидишь сердце из пепла. Но мое тело не умерло, и я должна в нем жить, пока меня не заберет Искупитель. Я постаралась устроить свою жизнь, как могла. Во всяком случае, мои знания позволили мне делать лекарственные настойки и стать целительницей. Я долго жила одна. И часто думала о том, что тогда произошло. И все же я жалею, что ты сегодня ко мне пришел.

Файера с усилием оттолкнулась от дверного проема, Этан увидел, как дрожат ее ноги, потом повернулась к нему, и ее глаза стали холодными и далекими.

– Я не знаю, что случилось с Джошуа, если не считать того, что последние мгновения, которые он провел со мной, будут преследовать меня до самой смерти или даже и после нее. Я сомневаюсь, что ты его найдешь. Либо он мертв, либо не хочет, чтобы его нашли. А теперь, брат Этан из Эрчестера, я думаю, тебе пора уходить.

Глава 42
Единственная стрела


Фремур и Унвер последними пришли к камню, который прозвали Молчун. Фремур считал, что сцена пыток не самое лучшее место для сбора, но Унвер думал иначе.

Фремур подошел, чтобы помочь ему сойти с лошади. Раны шана исцелились, превратившись в глубокие сине-пурпурные шрамы на лице, груди и спине, но он все еще сильно хромал.

– Если ты еще раз предложишь мне руку на глазах у всех, я тебе ее отрублю, – сказал Унвер. – Многие из этих людей называли меня бесполезным полукровкой и смеялись, когда Рудур устроил мне испытание Летней Розой. Они не должны видеть мою слабость.

Он соскочил с седла и пошел вверх по склону, скрывая хромоту только усилием воли. Две дюжины мужчин, представлявших главным образом западные и южные кланы, ждали его возле Камня Духов – таны Утки и Стрекозы, Гадюки, Лисицы и Рыси. Лица большинства оставались пустыми, на других застыло открытое подозрение. Только Одобрег и высокий бородатый шаман Вольфраг выглядели совершенно спокойными.

К удивлению ждавших его танов, Унвер прошел мимо них к высокому камню со следами его засохшей крови. Подойдя к нему, он повернулся и сел на землю, скрестив ноги и прислонившись спиной к шесту так, что Молчун возвышался за ним, точно спинка высокого трона короля обитателей каменных городов. Фремур сел справа от Унвера, Одобрег занял место слева. Остальные присоединились к ним, образовав полумесяц напротив шана. Фремур смотрел на танов и вспоминал следы волчьей стаи, которая сидела на их месте в ту долгую ночь – точно подданные перед великим повелителем. Он надеялся, что и они это помнят.

Полуденное солнце уже начало клониться к горизонту, и его косые лучи окутывали вершины Холмов Духов почти неземным сиянием, таны сидели и молча смотрели на Унвера, а тот сделал нечто совершенно обычное, взял бурдюк сделал пару глотков и протянул его Фремуру, который отпил кислого огненного джерута и передал Анбальту, тану Клана Гадюки из Озерных земель.

Бурдюк переходил от одного тана к другому, и Фремур почувствовал, как они постепенно расслабляются. Поделиться джерутом было не жестом будущего монарха, но старого лугового вождя, первого среди равных. К тому моменту, когда бурдюк обошел всех и вернулся к Одобрегу, который перевернул его и вылил в рот остатки густой огненной жидкости, таны уже смотрели на Унвера по-другому.

Вольфраг начал напевать молитву, но Унвер поднял руку.

– Духи сберегли и спасли меня здесь, – сказал он. – У нас нет нужды просить у них разрешения тут находиться. Я не остался бы в живых, если бы они не хотели видеть меня в этом месте.

Лицо шамана оставалось невозмутимым.

– Как пожелаешь, шан Унвер.

– Если я шан, это не мой выбор. – Таны зашевелились и стали обмениваться взглядами. – Но раз уж духи-хранители всех кланов поверили мне, я не могу от них отвернуться. Я отдаю мою жизнь нашим кланам. Я отдаю мою жизнь вам, вождям кланов. – Он помолчал, и всем показалось, что сейчас Унвер попросит танов вверить ему свои жизни, но он сказал: – Кто с нами, Одобрег?

– Все, кого ты здесь видишь, – ответил тан Клана Барсука. – И многие другие из тех, что покинули Кровавое озеро со своими людьми, потому что Первая красная луна прибывает, а им далеко идти. Клан Антилопы и Клан Фазанов отказались принести клятву верности. Таны Выдры, Дикой лошади и Канрет Седобородый, вождь Клана Грифа, приносят свои извинения, но у них маленькие сердца, и они приползут к тебе, если ты останешься сильным.

– А что значит слово сильный? – Унвер положил руки на колени, и его спина была прямой, как копье рядом с забрызганным кровью шестом. – Означает ли это защиту наших людей и земель? Тогда я буду сильным. Означает ли развязывание войн, которые принесут нам больше вреда, чем пользы? В таком случае я разочарую некоторых из вас.

– Нас не может разочаровать выбор духов, – сказал Этвин, тан Белоголовой Утки, один из молодых вождей. – Мы все видели, что произошло. Ты шан.

– Тогда скажи, в чем нуждаются наши люди.

Этвин колебался, он не ожидал, что ему предложат говорить открыто.

– Они нуждаются… мы нуждаемся… в защите наших земель от людей Наббана. Каждый год они забирают все больше территорий в Озерном крае. Каждый год мы должны отступать дальше в пустые скалистые земли, пока они строят свои дома и замки на берегах наших рек.

– Унвер об этом знает, – сказал Фремур. – Мы – Журавли, помните? Мы многие годы воевали с обитателями каменных городов вдоль границы болотистого Вранна.

– Я больше не Журавль, – сказал Унвер без гнева, но с мрачной завершенностью. – И я не Жеребец, хотя ими были моя мать и дед. Если я шан, то шан всех кланов. Но я помню, что был журавлем. Фремур верно говорит. Я не намерен игнорировать то, что делают люди Наббана, и Этвин также говорит правильно. Если мы мужчины, то должны положить конец воровству. Если они тянутся к нашему кухонному огню, нам следует отправить их восвояси с обожженными пальцами.

– Отправить их домой без пальцев! – добавил Анбальт из Клана Гадюки.

Унвер улыбнулся.

– Ну, это лишь выражение. Я не боюсь пролить кровь. Всякий, кто меня знает, тому свидетель.

– Я видел, как шан Унвер убил много обитателей каменных домов, – сказал Фремур. – Очень много. Он спас дюжину наших сородичей, когда вооруженные люди Наббана их окружили. Он сам сражался, как Тасдар Железная рука. – Ему вдруг стало стыдно за свои поспешные слова – являясь самым младшим из танов, он не хотел выглядеть несерьезным юнцом. – Унвер победил моего брата Одрига, который был больше и сильнее любого из здесь присутствующих, хотя Унвер устал и получил много ран после предыдущей схватки.

– Мы все знаем, что он сильный и умеет сражаться, – сказал один из танов. – Мы слышали истории и сами видели, как он пережил то, что убило бы любого другого, попавшего в руки Рыжебородого. – Он повернулся к Унверу. – Но станешь ли ты сражаться против собственного народа? С людьми твоего отца?

Несколько мужчин зашевелилось, кое-кто даже положил ладони на рукояти мечей, предчувствуя насилие.

– Это возмутительный вопрос, – сказал Вольфраг, и впервые Фремур увидел проявление эмоций у шамана, искру гнева. Фремур все еще ему полностью не доверял – уж слишком быстро Вольфраг переместил свой фургон из загона Рудура, как гласит поговорка, однако он был самым уважаемым из всех шаманов тритингов; его поддержка Рудура во многом сделала из Рыжебородого человека, которого боялись, а поначалу и уважали.

– Мир, Вольфраг. – Казалось, Унвер не чувствует себя оскорбленным. – Обитатели городов не мой народ. Я не жил среди них с тех пор, как был ребенком. Мой отец – будь проклято его имя, и я не стану его произносить, пусть канюки растащат его кости, – бросил нашу семью без единого слова или извинений. Я ничего не должен ни ему, ни его миру. – Он поднял руку, не давая говорить другим. – Но я знаю мир обитателей каменных городов лучше, чем любой из вас, их замки построены не для того, чтобы обитатели могли спрятаться от дождя и ветра. Они используют камни, чтобы защищаться друг от друга – и от нас. Их крепости действительно сильны. Даже если мы объединим многие кланы, мы все равно будем тщетно биться в каменные стены.

– Значит, мы подобны бессильным диким собакам перед волками Наббана, которые будут отгрызать нашу землю кусок за куском? – Этвин, тан Белоголовой Утки, говорил с такой яростью, что у него дрожал голос. – Я родился возле Мелкого озера. Пастбища моей семьи, место, где отец привязывал лошадей и построил свой первый фургон, теперь принадлежат аристократу из Наббана. Он вышвырнул нас с наших земель, словно мы крысы на мусорной куче.

– Не думай, что мы будем беспомощно сидеть, – ответил Унвер. – Но, когда мы нанесем ответный удар по Наббану – а мы это сделаем, клянусь Пронзающим Небо и Грозой Травы, – обитатели каменных городов пошлют конных рыцарей в доспехах и пехотинцев, бесчисленных, как муравьи. Мы не можем сражаться с ними прежними методами – в противном случае как король Саймон и его люди сумели бы разбить нас так легко двадцать лет назад, хотя нас было больше в три раза?

Собравшиеся таны переглянулись, и на их лицах появился стыд. Воспоминания о той войне до сих пор вызывали боль, даже у тех, кто тогда не воевал.

– Мы потерпели поражение из-за того, что воевали устаревшими методами, – продолжал Унвер. – Каждый воин был своим собственным таном, никто никого не слушал. В результате нас оттеснили тогда в пустоши, и в дальнейшем обитатели каменных городов из Наббана будут заставлять нас отступать все дальше на восток. Если только мы не научимся сражаться иначе, если не станем расой воинов, а не сборищем кланов, которые собираются вместе только в случае нужды.

Несколько танов одобрительно закивали, но остальные продолжали сомневаться.

– Ты говоришь о Верховном короле, – сказал Анбальт. – Прямо сейчас он сидит у ворот наших загонов и предъявляет требования. Поговаривают, что ты ведешь с ним торговлю, но наши земли забирают не только люди из Наббана. Эркинландеры начали появляться на наших пастбищах и охотничьих землях вдоль всей Амстреи. Мы часто не можем даже напоить лошадей, и нам приходится вступать с ними в схватки. А их каменный город, который они назвали Гадринсетт, растет, точно нарыв. Однако ты о них молчишь.

Все глаза обратились к Унверу.

– Вот об этом и речь, – сказал Унвер. – Мы, люди лугов, подобны детям, наше внимание привлекает каждое новое событие, и мы забываем о том, что произошло раньше. Люди Верховного короля пришли на наши земли, чтобы выкупить одного из своих аристократов. Он старый друг короля и королевы. Они готовы за него много заплатить.

– Сколько много? – спросил один из северных танов. – И если они заплатят золотом, как оно будет поделено? Кто захватил аристократа?

Унвер смотрел на него до тех пор, пока тан не опустил голову.

– Золото? – спросил Унвер. – Что золото нам даст? Где мы его потратим? На рынках обитателей каменных городов, конечно, как делаем всегда. Нет. Я не хочу золота от Верховного короля.

– Лошади? – спросил другой тан.

– Ха, – сказал Одобрег. – Лошади из Эркинланда? Я предпочту ездить на баранах, как снежные тролли, чем сяду на одну из старых кляч с тяжелыми ногами.

Унвер покачал головой.

– Не золото и не лошади. Мы получим взамен за человека, которого они так ценят, соглашения. Договоры. Мы заставим их подтвердить, что все земли, находящиеся ниже Амстреи, принадлежат нам.

Теперь несколько танов отреагировали с откровенным смятением, и Фремур перехватил взгляд Одобрега, которым тот предупреждал, что нужно приготовиться к худшему.

– Мы заключали договоры после последней войны! – вскричал Анбальт. – Наббан нарушил все!

– Но не Верховный Престол, – сказал Унвер. – Король и королева держат свое слово. – Он рассмеялся, но Фремур видел, что в нем клокочет гнев. – Вы ведете себя как глупцы! Не думайте, что я верю, будто Эркинланд навсегда оставит нас в покое. Рано или поздно им потребуются новые земли, захочет того Верховный Престол или нет, обитатели каменных городов Эркинланда придут к нам. Но это даст нам время, необходимое для того, чтобы научиться с ними сражаться. И, пока у нас будет мир с Верховным Престолом, мы поведем войну против подлого Наббана, который думает, что ему удастся забирать наши земли без борьбы. Неужели вы хотите воевать одновременно на севере и на юге? Или предпочтете сначала сразиться с нашими главными врагами сейчас, а с северным противником разобраться позже?

Закончив свою речь, Унвер дал танам возможность обсудить ее между собой, а сам просто сидел и смотрел вдаль. Солнце уже почти село, но его свет еще оставался на западном горизонте, словно кровь, стекающая в воду.

– Вот мое слово, – наконец заговорил он, и бородатые воины замолчали, глядя на него с суеверным благоговением. Фремур видел, что Унвер сумел сделать больше, чем просто убедить, – он заставил их думать. – С этого часа любая вражда между кланами прекращается. Тех, кто не сможет разрешить свои споры мирно, приводите ко мне – ко всем нам, – и мы достигнем согласия. Мы больше не станем тратить силы на войну между собой.

– Но куда нам их приводить? – спросил Этвин. – Ты будешь править нами из лагеря Журавлей на юге, шан Унвер, или из лагеря Жеребцов на севере?

– Я останусь здесь, – ответил Унвер спокойно, и всем стало очевидно, что он уже давно принял решение. Его слова снова вызвали волнение среди танов. – Это священное место для всех нас. Именно здесь духи выбрали меня. К тому же тут находится центр всех наших земель – и я не стану править как воин из Высоких тритингов или каких-то других, но как шан, и Холмы Духов станут землей моего клана, а Молчун будет средоточием власти.

– Я слышу, как духи говорят твоим голосом, – торжественно объявил Вольфраг.

– А я слышу, как голод рычит в моем желудке, – сказал Унвер.

Высокий шаман выглядел оскорбленным, но таны засмеялись.

– Пойдем, в моем лагере есть еда для всех – устроим настоящий пир, – сказал Унвер. – Моя мать сама следила за приготовлениями, и, если вы думаете, что я опасный враг, тогда вам лучше по достоинству оценить ее гостеприимство. Давайте спустимся с холма и отпразднуем новый день в луговых землях. – Он встал на ноги с такой легкостью, что никто, кроме Фремура, не поверил бы, что ему было трудно подняться по склону горы час назад.

Таны, ждавшие его как мужчины, с которыми он не расплатился по долгам за игру в кости, теперь старались оказаться поближе к нему – каждый хотел идти рядом с шаном.

Фремур не возражал против того, чтобы уступить им свое место. Он переместился в заднюю часть толпы, пока они шли вниз по древней тропе к тому месту, где привязали лошадей. Он следовал за Унвером с самого начала – и ему ничего не требовалось доказывать, но теперь кто-то всегда будет должен прикрывать шану спину.



У Эолейра имелся только один источник света в тесном фургоне, маленькая масляная лампа, но читать ему было нечего, так что это значения не имело.

Две недели, проведенные им в качестве пленника в лагере Унвера, тянулись очень медленно. Он написал письма сестре в Над-Муллах и Инавен в Эрнисдарк – тщательно избегая всего, что могло вызвать подозрения короля Хью, – но отправить письма, конечно, не мог. Они дожидались своего часа в его кошеле, и, если все пойдет так, как он рассчитывал, то довольно скоро он сможет сам передать их королевской почте Верховного Престола.

Снаружи быстро темнело – тот кусочек внешнего мира, который он видел в окно, стал цвета спелого винограда, – и Эолейр уже ждал вечерней трапезы, когда снаружи послышался шум, ворчание и даже, как ему показалось, крик боли. Он подошел к запертой на засов двери и выглянул наружу, но увидел лишь траву и далекую ограду загона. Он вернулся и сел на стул, когда что-то сильно ударило в фургон, рядом с дверью, заставив его вздрогнуть от неожиданности.

Он повернулся, ожидая, что она откроется, но ничего не произошло. Эолейр снова встал и тихо подошел к окошку, в котором внезапно появилось бородатое лицо, забрызганное кровью и искаженное гримасой – Эолейр даже споткнулся и едва не упал. Некоторое время оно прижималось к прутьям решетки – потом глаза закатились, остались только полумесяцы белков, – а потом исчезло.

Эолейр смотрел на дверь, чувствуя, как сердце отчаянно бьется в груди, но тут в зарешеченном окне появился еще кто-то, но он не смог толком разглядеть кто. Дверь распахнулась, раб по имени Лысоголовый шагнул в фургон и закрыл ее за собой. Когда он шел к Эолейру, на него упал свет лампы, и граф увидел безволосое лицо и одежду из мешковины, забрызганную кровью.

– Что происходит? – спросил Эолейр, которому совсем не понравилось выражение лица Лысоголового и его рот, искаженный странной усмешкой. – Чье лицо я видел в окне двери?

– Одного из стражников. – Лысоголовый держал в руке большой охотничий нож, длиной в пол-локтя и испачканный кровью. – Я выпустил кишки первому еще прежде, чем он понял, что происходит, второй оказал сопротивление, но я сумел перерезать ему горло. Они забыли, что Гездан совсем недавно стал рабом. Прежде я был воином. – Его улыбка стала еще шире. – И я все еще воин. Они могут рассказать это другим мужчинам, которых я прикончил и отправил в иные миры.

У Эолейра не оставалось места для маневра. Он отступал назад, пока не оказался у дальней части фургона, рядом с узкой койкой (на которой сидел – стульев в его темнице не было) и где на полке стояла маленькая масляная лампа.

– Гездан? Значит, так тебя зовут на самом деле?

– Это не имеет значения, – сказал окровавленный тритинг. – Во всяком случае для тебя, эрнистирец. Ты можешь называть меня, как захочешь… когда окажешься на другой стороне. – Лысоголовый выставил перед собой нож.

Эолейр мог защищаться только голыми руками.

«Если ты помнишь хоть что-то с тех пор, как забирал чужие жизни, – сказал себе Эолейр, – то главное, не бояться».

Он подумал о том, чтобы бросить в своего врага лампу в расчете, что масло окажется достаточно горячим и причинит ему вред, но уже спустились сумерки, и мысль о том, чтобы драться с вооруженным противником в темноте, показалась ему не слишком привлекательной. Поэтому Эолейр попытался отыскать хоть что-то, но из фургона вынесли почти все, чтобы сделать из него тюрьму, и ему удалось схватить лишь тонкое одеяло. Он намотал его на руку, и в тот момент, когда Лысоголовый сделал выпад, выставил ее перед собой. Лезвие сразу разрезало одеяло, и Эолейр почувствовал холодный ожог на коже, но ему удалось закрыть тело от ножа. Однако он понимал, что не сможет защищаться долго – Лысоголовый был моложе и сильнее.

– Зачем ты это делаешь? – крикнул Эолейр, который рассчитывал отвлечь противника, ответ его не слишком интересовал, потому что в глазах Гездана горел огонь безумия. – Я не сделал тебе ничего плохого. – Ему удалось ногой отодвинуть койку от стены, и она оказалась между ними. – Унвер тебя убьет, если ты причинишь мне вред.

– Меня здесь не будет, и полукровка до меня не доберется. – Лысоголовый сделал ленивый выпад в лицо Эолейра. – Но, когда ты умрешь, твой король возложит вину на него и начнет войну. Обитатели каменных городов придут, чтобы отомстить за тебя, и тогда Унвер и его лишенные матери последователи умрут.

Эолейр видел, что из руки у него сочится кровь, сильно толкнул кровать в колени врага, заставив того сделать неловкий шаг назад, но он все еще оставался в ловушке у стены, а Лысоголовый быстро восстановил равновесие.

Одна из женщин оставила метлу в углу, когда убирала в фургоне, и, хотя назвать палку с прутьями оружием было нельзя, Эолейр схватил ее и ткнул в глаза Лысоголового, рассчитывая, что сможет ошеломить его и выскочить из фургона. Но тритинг оказался опытным бойцом и догадался о намерениях Эолейра; он просто шагнул в сторону и закрыл ему путь к спасению.

– Достаточно, – сказал Лысоголовый. – Хватит играть. Ты тратишь мое время, старик. – Он наклонился, схватил койку и швырнул ее в Эолейра, одна из ножек ударила его в челюсть, он упал на спину, и койка свалилась на него сверху.

«Небесный Бриниох, прости своего заблудшего сына», – только и успел подумать Эолейр.

Ошеломленный ударом в лицо, Эолейр услышал грохот и подумал, что Лысоголовый ногой отбросил кровать в сторону, но быстро сообразил, что все еще находится под ней. А когда смертельный удар так и не последовал, он попытался выбраться наружу, ожидая, что нож вот-вот вонзится в его тело. Когда Эолейр наконец освободился, он увидел, что Лысоголовый больше на него не смотрит. Дверь фургона была распахнута, слабый огонек освещал фургон, и его пламя колебалось под порывами ветра.

– Ради Бога, – сказал кто-то, – у Лысого только нож. Ольверис, кинь ему свой меч.

Еще один человек поднялся по ступенькам в фургон, и Эолейр обнаружил, что его второй спаситель на голову выше первого.

– Иди и трахни себя, Астриан. – Он увидел, что Эолейр скорчился на полу рядом с перевернутой койкой. – Мои извинения, граф. Фатюстит, Астриан. Я не стану отдавать едоку травы свой меч.

– Ну, тогда придется обойтись ножами, – со вздохом сказал более низкий мужчина, убрал в ножны меч и вытащил из рукава длинный кинжал.

Эолейр мог лишь наблюдать за воцарившимся в фургоне безумием, он даже подумал, что падение повредило его разум, но Лысоголовый испустил яростный вопль, прыгнул к более низкому мужчине, и его длинный нож сверкнул в свете лампы.

Рука Астриана, быстрая, как лягушка, которая охотится на муху, метнулась вперед, когда охотничий нож стал опускаться, и его кинжал пронзил запястье тритинга. Лысоголовый издал пронзительный крик боли, но успел нанести удар левой рукой в лицо врага, заставив Астриана отшатнуться. Лысоголовый стоял, сжимая запястье, и кровь сочилась у него между пальцами.

– Свиньи из каменных городов! – прорычал он.

– Пытаешься драться честно, и что получаешь в ответ? Оскорбления.

Астриан лягнул тритинга по колену, увернулся от ответной атаки охотничьего ножа, вонзил кинжал в тело тритинга, и того с глухим стуком отбросило к стене фургона. Когда Астриан отступил назад, Лысоголовый уронил нож и посмотрел на рану в своем животе, откуда еще только начала течь кровь, а потом, не сводя с нее глаз, соскользнул вдоль стены на пол, пока жизнь его не оставила.

– Да, много от тебя было помощи, – проворчал Астриан, обращаясь к своему высокому спутнику.

– Ты же сам хотел, чтобы схватка была честной, – ответил тот.

– Что вы здесь делаете? – резко спросил Эолейр, с трудом поднимаясь на ноги. – Я вас знаю, видел обоих в Хейхолте. Но что, во имя сияющей дочери Ринн, вы делаете здесь?

– Я вижу, он не рвется нас отблагодарить? – сказал Астриан. – Мы здесь, чтобы вас спасти, граф Эолейр. Сэр Ольверис и я приносим вам извинения за то, что вмешались в исключительно важное событие в вашей жизни.

Эолейр посмотрел на мертвого тритинга.

– Оставьте мне кинжал и уходите. Я скажу, что сделал это сам. Унвер хочет провести переговоры с Верховным Престолом, и если вас здесь поймают, его план отправится псу под хвост!

Астриан поджал губы.

– Боюсь, уже слишком поздно, ваша светлость, – сказал он. – Возможно, вам удастся объяснить мертвеца в фургоне, но снаружи еще два трупа и перевернутый поднос с ужином. Нет, вы должны пойти с нами – мы вас спасем, хотите вы или нет. Когда мы вернемся в наш лагерь, вы посмотрите на вещи иначе.

– Вы сошли с ума? Унвер согласился меня вернуть. Он хочет мира. – Эолейр сердито тряхнул головой. – Он действительно хочет мира. Но лишь одни боги знают, что он станет делать теперь. Кто вас послал?

– Герцог Осрик, – ответил Астриан. – И вы можете поспорить о плюсах и минусах данной ситуации с его сиятельством. Но, если вы не пойдете с нами миром, мы вас свяжем и заберем отсюда против вашей воли.

– Спроси его про принца, – вмешался Ольверис, который явно отличался немногословием.

– О, да. Правда ли, что принца Моргана нет среди тритингов? Или глупец Порто, который едва держится на ногах, все перепутал и в этом случае? Он ошибся на целую лигу, когда объяснял, где находится лагерь Унвера.

Эолейр все еще не мог поверить в то, что с ним произошло.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, но Моргана здесь никогда не было. Он сбежал в лес до того, как я попал в плен.

– Ну, что же, очень жаль. – Астриан указал в сторону двери. – Так мы идем?

Эолейр позволил рыцарям вывести себя из фургона. Более низкий из них был прав – ему будет трудно объяснить трупы двух стражников возле фургона толпе тритингов, и без того ненавидевших чужаков. И даже если Унвер поверит в его историю, едва ли шану удастся убедить других танов. Кроме того, Эолейр мог сделать еще одну вещь, которая, возможно, изменит ситуацию к лучшему.

Как только они спустились по ступенькам из фургона, переступив через тело стражника, которого убил Лысоголовый, Эолейр сразу направился в сторону палаток, находившихся в другой стороне лагеря. Второе тело лежало рядом – еще один бородатый труп. Он упал на землю, держа в руке поднос с ужином для пленника.

– Послушайте, вы идете с нами, милорд? – спросил Астриан, словно Эолейр был капризным ребенком. – Наши лошади там, за деревьями.

– Если вы намерены мне помешать, сэр, вам придется меня убить. И тогда король и королева сдерут с вас шкуры. Я знаю, что делаю. Либо следуйте за мной и держите рот на замке, либо устройте драку, чтобы тритинги немедленно нас схватили. – Он огляделся по сторонам. – А куда все подевались?

Астриан ускорил шаг, чтобы не отстать.

– Они устроили пир в сетте, вон там. Мы посчитали это самым удобным временем, чтобы вызволить вас из плена. А многие мужчины куда-то ушли.

– Мы идем не в ту сторону, – заметил Ольверис, который не стал ускорять шаг и заметно отстал.

Эолейр проигнорировал обоих и быстро зашагал по траве к большому шатру. Изнутри доносились голоса, и, войдя внутрь, он увидел большую группу женщин и несколько стариков, которые готовили еду и напитки, чтобы отнести их в поле. В центре, как он и рассчитывал, точно военачальник, стояла Воршева, отличавшаяся от остальных короткими волосами, жена принца Джошуа.

– Воршева! – позвал он. – Леди Воршева!

Одна из женщин вскрикнула и уронила поднос – Хьяра, которую он сразу не узнал.

– Эолейр! – сказала она. – Клянусь Грозой Травы, что вы здесь делаете? На вас кровь!

Он даже не взглянул в ее сторону, а сразу направился к Воршеве, которая трясла головой, словно ей казалось, будто это сон.

– Леди Воршева, – сказал он. – Я знаю, что вы меня помните. Я граф Эолейр из Над-Муллаха, я был одним из самых близких соратников вашего мужа. Саймон и Мириамель, Верховные король и королева, многие годы пытаются вас найти. Идемте со мной. Ваши друзья вас ищут… и Джошуа. Где он?

Глаза Воршевы широко раскрылись, ноздри затрепетали, и она швырнула на пол поднос, который держала в руках.

– Знаю ли я вас? Я знаю лишь, что вы один из них. Я знаю, что вы один из тех, кто пытался увести его от меня. Уходите. Я никуда с вами не пойду. И я плюю на ваших короля и королеву.

– Вы заметили, что она, похоже, не хочет с вами идти, – вмешался Астриан.

Какие-то женщины бросились вон из палатки, одна из них столкнулась с Ольверисом, который вошел именно в этот момент и испугал ее. Эолейр понимал, что у него остались считаные мгновения, пока кто-то не позовет на помощь.

– Пожалуйста. Воршева. Я искал вас с того самого момента, как сюда попал. Пойдемте со мной, я хочу лишь, чтобы вы поговорили с королем и королевой! Они примут вас с почестями! И вернут обратно домой с подарками – они хотят только одного: поговорить с вами!

Воршева повернулась и схватила со стола нож, не такой длинный, как у Лысоголового, но с достаточно опасным лезвием, предназначенным для резки мяса.

– Я ударю тебя, если ты ко мне прикоснешься. А теперь беги, городской человек, беги, пока мой сын не пришел тебя убить.

Эолейр испытал отчаяние и сделал еще один шаг к ней, не сводя взгляда с ножа. Воршева была худой, но не хрупкой, и Эолейр сомневался, что сможет отобрать у нее нож прежде, чем она нанесет ему серьезную рану.

– Быть может, вам лучше написать письмо, милорд, – сказал Астриан, но тревога в его голосе не вызывала сомнений. – Я слышу крики.

Эолейр бросился вперед, рассчитывая, что сможет схватить Воршеву за руку, прежде чем она нанесет ему смертельную рану, а потом вытащит ее из шатра, но она отреагировала на его движение и направила лезвие ножа ему в живот.

– Нет! – закричала Хьяра, встав между ними. – Воршева, не надо!

Но было уже слишком поздно: клинок вонзился в грудь Хьяры. Она сделала еще шаг и упала на пол, а ее платье моментально потемнело от крови.

Чья-то рука сомкнулась на запястье Эолейра и рванула его назад. Воршева упала на колени рядом с Хьярой, рыдая и взывая о мести на языке тритингов, но слов Эолейр понять не смог.

– Нужно бежать, – сказал Астриан, толкая Эолейра к выходу из шатра.

– Хьяра! – кричала Воршева. – Нет! Я убью их всех!

Ольверис выскочил наружу и махал им рукой. Эолейр уже слышал топот ног и голоса со всех сторон. Только теперь он понял, что совершил, и у него подогнулись колени, но Астриан поддержал его с одной стороны, а Ольверис – с другой, и они потащили его через огороженное пространство загона к темным деревьям.



– Ты меня спас. – Левиас попытался сесть, но он все еще испытывал сильную боль, и ему пришлось снова опуститься на соломенный матрас. – Слава Богу, и пусть Он сохранит тебя, Порто. Ты спас мне жизнь.

– Ну, если быть честным до конца, твою жизнь спас тритинг – шаман по имени Рузванг. Ты его помнишь?

Левиас покачал головой:

– Нет, но я благословляю и его. И твоих друзей. Я их помню.

Порто вспомнил, как он ехал на упрямом осле в лагерь за Астрианом и Ольверисом, которые направлялись туда верхом на своих лошадях.

– Да, – кисло сказал он. – Пусть Бог благословит и их тоже.

– У нашего Господа Усириса есть на меня планы – я это чувствую. – Левиас потянулся к Порто и взял его за руку. – И на тебя тоже, друг мой. Вот почему он сохранил нам жизнь, когда мы находились среди обитателей лугов. Бог-Отец заготовил работу для нас обоих, святую работу. И я стану восхвалять его имя с радостью и благодарностью.

Порто кивнул.

– Бог был добр к нам обоим. Это удивительно, ведь я не самый послушный Его сын.

– Он прощает всех, – сказал Левиас и зевнул. – Он хочет тебя вернуть, ведь все отцы хотят, чтобы сыновья к ним вернулись.

Порто подумал о своем отце, хорошем человеке, несмотря на все его недостатки.

– Я могу в это верить. Хочу верить.

– Ничего другого от тебя и не требуется. – Левиас снова зевнул. – Мы проводим на земле совсем мало времени и очень много в следующей жизни. Ты хочешь провести его рядом с Богом или в каком-то более темном месте?

– Ты слишком долго не спал, – сказал Порто. – Я счастлив, что ты поправляешься, но я веду себя слишком эгоистично. Тебе нужно отдохнуть.

– Ничего эгоистичного, друг мой. – Левиас сжал его руку. – Я никогда не забуду, что ты для меня сделал. Как и Бог.



Порто бродил по лагерю и махал в ответ солдатам, которые его приветствовали. Его возвращение с Левиасом стало поводом для многих разговоров, и в первые вечера после их появления его угощали выпивкой у костров, а наутро он просыпался с головной болью и незнакомыми до сих пор сожалениями. В порядке ли Левиас? Быть может, Бог говорит ему, что следует перестать пить и готовиться к переходу на Небеса? Увидит ли он там жену и детей? И бедного Эндри, своего друга, смерть которого в северных землях была так ужасна.

Астриан и Ольверис снова исчезли, из чего следовало, что у него появилось нечто вроде выбора: потворствовать своим желаниям или воздержаться, и сегодня вечером, после разговора с Левиасом, он не чувствовал такой же сильной жажды, как обычно. Нет, конечно, ему хотелось выпить, и он слышал сладкую песнь вина, приглашение к темноте и забвению или к умеренному бездумному счастью, но дни, когда он пытался отнести своего раненого друга подальше от лагеря тритингов, изменили его взгляд на мир. Он не мог не вспоминать тот вечер, когда умер Рудур Рыжебородый и обитатели лугов словно сошли с ума. Мужчины дрались и убивали друг друга, женщин тащили в лес и насиловали, забытая кровная месть вспыхивала с новой силой. Казалось, перед ним встают картины ада, где несчастные грешники мучают друг друга, – и даже демонам ада там нечего делать.

«Мы создаем собственный ад на земле», – подумал Порто.

Но разница состояла в том, что смерть положит конец этому аду. Однако другой, тот, что поджидает непрощенных грешников, предназначен не только для убийц, но пьяниц и воров, к двум последним принадлежал Порто – и его ждал ад. И в этом аду, подобном гнетущей ужасающей ночи в лагере тритингов, страдания будут длиться вечно.

Порто понял, что умудрился добрести до границы лагеря, где эркингарды построили бастионы на берегу Лестфингера. Другую сторону широкой реки окутывала тень, там не было холмов и не росли деревья. Но, когда Порто шел вдоль бастионов, он увидел тритингов из Клана Бизона, которые держали в руках зажженные факелы, кричали и дразнили эркингардов, а иногда метали копья, падавшие в реку. Один или два раза им удалось сделать дальний бросок, и копье вонзилось в песок на берегу эркингардов.

Кто-то из часовых на бастионе окликнул Порто, он подошел, и ближайший эркингард протянул ему мех с вином. Ночь была такой холодной, что Порто сделал глоток, но когда ему снова предложили выпить, отказался. Он продолжал думать о том, что сказал Левиас.

– Милость божья, опять пришел тот большой тритинг, – сказал один из стражей.

Порто поднял голову и увидел, что все смотрят через земляной вал на противоположный берег. Тритинг, такой огромный, что из-за мерцающего света факелов он казался диким чудовищем, приближался к берегу со стороны лагеря неприятеля. Копье исчезло из его руки, проплыло в темноте и с хрустом вошло в песок уже у ближайшего берега.

– Рано или поздно он достанет кого-то из нас, помяните мое слово, – сказал один из солдат.

– Ну, тогда не высовывайтесь, – ответил сержант. – Проклятые глупцы.

Но один из стражников встал и натянул лук.

– Эй, ты что собрался сделать? – спросил сержант. – Убери лук, или я прикажу тебя выпороть. Ты решил устроить тут безобразие?

– Просто хотел посмотреть, смогу ли я его достать, – ответил солдат, глядя вдоль приготовленной стрелы. – Ха! Вот и он. Как бы я хотел всадить стрелу в его волосатое брюхо.

– Он снова готовится метнуть копье, – сказал кто-то еще. – Опустите головы!

Порто посмотрел между двумя огромными бревнами бастиона, увидел, как великану тритингу дали другое копье, и он подбежал к кромке воды. За ним последовала еще дюжина обитателей лугов, которые размахивали факелами и одобрительно кричали. Огромный тритинг сделал последний шаг, но в последний момент споткнулся, копье пролетело небольшое расстояние и упало в бурлящую реку. А великан неуклюже шагнул вперед и рухнул на колени. Вокруг собрались его соплеменники, и Порто увидел длинную оперенную стрелу, торчавшую из его живота.

Сержант также увидел стрелу.

– Клянусь проклятым Деревом Эйдона, Ренвард, что ты сделал?

– Это не я! – ответил солдат. – Смотрите, вот моя стрела. – И он помахал луком и оставшейся у него в руках стрелой, словно это могло что-то изменить.

– Святой Усирис, кто-то же это сделал! – вскричал сержант. – Теперь мы все в дерьме, уж можете не сомневаться!

Раненый метатель копья упал на землю, и соплеменники обступили его со всех сторон. Один из них издал пронзительный вопль ярости, в нем не было ничего человеческого, и вошел в реку с копьем в одной руке и топором в другой, продолжая что-то гневно кричать. Остальные тритинги последовали за ним. Не прошло и дюжины ударов сердца, как они уже бежали по берегу к баррикадам эркинландеров, крича, как души умерших, испытывающие чудовищные муки в аду, – примерно так только что представлял Порто.

– Кто-нибудь, трубите в рог, во имя Небес! – крикнул сержант. – Поднимайте тревогу! На нас напали!

Порто услышал, как спотыкающийся зов горна пронзил вечерние сумерки, и ему тут же ответили другие горны удивленных эркинландеров.

– Они идут! Обитатели лугов атакуют! Все к бастионам! К оружию!

Глава 43
Кое-что для бедняков


Тучи дыма от факелов и аромат благовоний наполняли собор Святого Граниса, а сумрак, словно туча, клубился над головами скорбящих, затемняя витражные стекла с изображениями святых и последователями Искупителя. Мири смотрела в окно, надеясь увидеть солнечный луч или хотя бы какой-то цвет сквозь серую пелену.

Она совершенно точно не хотела смотреть на тело Друсиса в гробу, который стоял на похоронных носилках перед высоким алтарем. И проблема была не в том, что оно ужасно выглядело, – погребальные священники хорошо сделали свою работу, и все полученные им раны удалось скрыть. Граф Друсис с руками, сложенными на мече, выглядел так, словно он просто отдыхает перед тем, как поднять голову и повести Наббан в сражение с захватчиками-варварами. Но никогда прежде Мириамель так не беспокоилась о стране своей матери, и мертвец являлся средоточием ее страха.

Кто его убил и почему? Мири бросила незаметный взгляд на герцога Салюсера, который решил присутствовать на похоронах брата, несмотря на ее предупреждение. Он больше всех выигрывал от гибели Друсиса, и она не сомневалась, что многие, если не все пришедшие на похоронную мансу, уверены, что герцог виновен, в особенности из-за странной истории, когда его обманом заманили в семейный склеп, где заперли почти на целый день, пока кто-то убивал Друсиса. Но именно смехотворная природа истории заставляла Мириамель сомневаться в участии Салюсера в убийстве брата. Самый могущественный человек Наббана мог легко организовать покушение так, чтобы не выглядеть настолько достойным осуждения.

И все же она не представляла, кто еще мог выиграть от смерти Друсиса. Далло Ингадарис, сидевший с мрачным лицом через несколько кресел от Салюсера, утратил лучший инструмент для борьбы с правящей семьей. Его племянница только что вышла замуж за Друсиса – зачем Далло лишаться такого серьезного преимущества?

Мири не могла ничего понять по выражению лица Турии, его скрывала темная вуаль, но догадаться было нетрудно: девочке всего тринадцать, а она уже стала вдовой. Мири не сомневалась, что Далло снова выдаст ее замуж, выбрав мужа, который обеспечит его необходимыми ему инструментами в борьбе с другими могущественными семьями Наббана. Мири казалось, что Турия хорошо держится, – королева не заметила в ней отчаяния или слабости в течение долгой погребальной мансы, – но девочка наверняка находилась в ужасе от столь стремительных изменений в ее жизни.

Эскритор Ауксис наконец перешел к последней части Мансы сеа куэлоссан. Мири слегка изменила позу, она устала долго сидеть на одном месте. Ликтор Видиан очень вовремя отбыл в свой зимний дворец в Сина Гави – вовремя для себя, – предоставив Ауксису нести знамя Матери Церкви. Если до сих пор у нее и имелись сомнения относительно будущего наследника Видиана, то теперь они исчезли. На короткое мгновение Мири подумала, что Ауксис манипулирует всеми, но, хотя он ей не особенно нравился, она сомневалась, что он мог убить важного аристократа ради удовлетворения собственных амбиций.

«Добрая Мать Элизия, упаси меня от безумия! – молилась она. – Я подозреваю всех и во всем». Когда Мириамель согласилась приехать в Наббан, она опасалась, что снова окажется втянутой в горькую и многолетнюю борьбу за власть, которая поставит ее в отвратительное положение; и этот страх оказался ужасающе реальным.

«Договор Октандера можно считать провалившимся, – подумала Мириамель. – Я в последний раз попытаюсь убедить Далло Ингадариса и Салюсера его подписать, но теперь Далло понимает, что преимущество на его стороне, как и симпатии народа».

Неужели этого достаточно, чтобы Далло решился на убийство Друсиса? Мириамель никак не могла разобраться в том, что вокруг нее происходило. Друсис был гораздо полезнее в качестве живого игрока – как скрытая альтернатива брату. А теперь Далло стал лидером оппозиции, и, хотя маленького толстяка переполняло тщеславие, у него хватало ума понимать, что ему не слишком доверяют даже союзники.

Когда Ауксис начал финальное благословение и все встали, герцог Салюсер сотворил Знак Дерева и вместе с охранниками направился в заднюю часть собора, чтобы покинуть его перед процессией, которая понесет тело Друсиса обратно во дворец, где его похоронят в семейном склепе. Мири одобрила осторожность герцога. Улицы заполняли разгневанные горожане, и их ярость станет еще сильнее, когда вынесут тело графа Друсиса.

Мириамель подняла взгляд и увидела, как тонкий солнечный луч на мгновение озарил стеклянное окно с изображением святого Граниса над высоким алтарем. Он молился около Дерева Казни, горестно подняв руки перед извивающейся, перевернутой фигурой Усириса. И еще одну фигуру высветило солнце – святого Истрина, рядом с которым лежала его лопата. День Истрина только что прошел – день рождения Саймона, – и Мири вдруг испытала боль любви и огорчения. Она скучала по мужу и ругала себя за то, что вот уже несколько дней не писала ему, несмотря на произошедшие события, – а ему было необходимо о них знать. Она решила, что обязательно напишет вечером, чтобы уже утром отправить письмо с почтовым кораблем.

Эскритор Ауксис закончил церемонию. Носильщики гроба выступили вперед, чтобы отнести его на повозку, которая перевезет его в склеп Бенидривин. Мири встала, заверила графа Фройе и капитана Юргена, что она в порядке, и стала ждать, когда все выйдут из собора. Мириамель собиралась нарушить традицию и идти в конце процессии, а не в начале, как требовал протокол, но она решила, что это подходящий момент, чтобы Верховный Престол отстранился от кипевших в Наббане убийственных страстей.



Сияющие лучи солнца исчезли за тучами, пришедшими со стороны моря, и скорбящих поливал дождь, когда они поднимались вверх по склону холма Маистревин от собора Святого Граниса к мавзолею семьи Бенидривин. Однако процессия остановилась перед тем, как продолжить путь к дворцу герцога.

– Что такое? – спросил сэр Юрген. – Почему мы остановились?

– Нас кто-то атаковал? – сказал Фройе, нервно трогая Дерево, висевшее у него на груди.

– Это выглядит слишком организованным, чтобы быть атакой, – ответила Мири.

– Давайте обойдем их, – предложил Юрген. – Мы пробьем себе путь во дворец.

– Не позволяйте своим людям обнажать оружие до тех пор, пока не будет прямой угрозы, – предупредила Мириамель. – Это приказ. Я не стану причиной беспорядков. Не сегодня.

Когда они пробирались вдоль края толпы, заметно увеличившейся из-за людей, которые не были в церкви, Мириамель увидела, что повозка с гробом Друсиса остановилась перед воротами Санцеллана Маистревиса. Даже дождь не помешал ей заметить лица в окнах дворца, и она не сомневалась, что среди них есть и герцог, ведь он ушел из собора первым, а его солдаты уже стояли на стенах замка в полном вооружении. Королева испытала некоторое облегчение – теперь она могла быть уверена, что герцог и его семья в безопасности. Но почему погребальная процессия остановилась? Что делает Далло?

Она получила ответ довольно быстро. Массивный мужчина в сопровождении солдат, с символом Буревестника Ингадаринов, взобрался на открытую повозку и встал рядом с гробом. Кода луч солнца нашел просвет в тяжелых тучах, граф Далло откинул капюшон и посмотрел на скорбящих, которых после остановки процессии становилось все больше.

– Сегодня день скорби для всех нас! – закричал Далло так громко, что даже те, кто находился далеко от повозки, его услышали. – Друсис, граф Тревинта и Эдне, павший от рук подлых убийц в часовне своего собственного дома, лежит в гробу. Двенадцать ран ему нанесли – двенадцать раз ударили жестокими ножами – и оставили умирать на полу. И убийцы все еще находятся среди нас!

Ропот толпы превратился в гневный рев.

– Клянусь любовью Искупителя, что он делает? – спросил граф Фройе. – Неужели он собирается заставить их атаковать дворец?

– Нет, – ответила Мири. – Он действует намного тоньше. Юрген, не обнажай меч. Мы гости в Наббане.

– Я никому не позволю причинить вам вред, ваше величество, – ответил сэр Юрген.

– Никто и не собирается причинять мне вред – во всяком случае пока, – заметила Мириамель.

Далло продолжал с жаром проклинать убийц, а Мири смотрела на тех, кто находился ближе всего к повозке, и сразу за ней заметила леди Турию, которая отбросила вуаль и не сводила с дяди глаз, но ее лицо было застывшим и пустым. О чем она сейчас думает? Сердце Мири сжималось от сочувствия к девочке, которой пришлось принимать участие в таких же страшных событиях, как самой Мири, когда ее отец сошел с ума. Но, какие бы планы ни вынашивал Далло, она не сомневалась, что он не захочет, чтобы пострадала его племянница, скорбящая вдова Друсиса.

– И последний из них нанес удар в его сердце – в львиное сердце, которое билось для Наббана и его народа! – Далло перечислил раны Друсиса. – И только после этого он перестал сражаться с жестокими убийцами. Только после того, как его благородная кровь залила камни часовни, Друсис прекратил сопротивляться. Они убили великого человека.

Рев толпы стал более грозным, и Мириамель поняла, что еще немного, и начнется насилие. Она вдруг подумала, что Далло может попытаться штурмовать Санцеллан Маистревис.

– Мы стоим перед дворцом наших правителей, – продолжал Далло. – Перед сердцем нашей нации, и я спрашиваю герцога Салюсера: где убийцы твоего брата? Быть может, их кто-то скрывает? Почему их еще не предали справедливому суду?

Мири слышала крики тех, кто находился рядом.

– Сожжем дворец! – закричал кто-то, и Юрген построил своих людей так, что они окружили королеву, графа Фройе и других придворных, которые выглядели напуганными. Мириамель прекрасно понимала грозящую опасность и уже хотела отдать приказ Юргену и солдатам начать пробираться сквозь толпу, когда Далло неожиданно поднял руки вверх.

– Но сегодня не просто день скорби, – закричал он. – Это день празднования жизни Друсиса, который заботился о своем народе больше, чем о себе. Потому что граф Друсис не только сражался за Наббан против варваров луговых земель и всех предателей и бесчестных людей здесь, в нашем великом городе, но оставил завещание, в котором разделил все свое состояние с вами, с народом, который любил больше всего на свете.

Далло сделал знак своим солдатам, и двое взобрались на повозку с деревянным ящиком в руках, который они с трудом подняли наверх. Далло отбросил крышку, засунул внутрь руку и снова поднял ее вверх, чтобы показать толпе. Под серыми небесами и косым дождем ярко вспыхнуло золото.

– Друсис сказал: «Если моя смерть будет безвременной, отдайте мое золото народу!» И я не могу не исполнить его желание. – С этими словами Далло швырнул горсть золотых и серебряных монет в толпу. Часть из них кто-то умудрился схватить на лету, многие падали на землю у ног скорбящих, и те, подобно выдрам, преследующим рыбу, принялись кричать и бороться, чтобы схватить разлетевшиеся в стороны монеты.

– Не нужно драться! Друсис этого не хотел бы! Здесь достаточно, чтобы получили все, кто его любили! – Далло вытащил новую пригоршню монет и бросил их в другую часть толпы. – Друсис сказал: «Отдайте людям мое золото!»

Монеты носились в воздухе, точно сияющие кусочки солнца и звезд, часть из них удавалось поймать на лету, другие падали в лужи, мужчины и женщины сражались за них в грязи, а ошеломленная Мири застыла на месте. Граф Далло явно получал удовольствие, и ему, наверное, было все равно, что погиб его союзник, он продолжал швырять золото в толпу, наблюдая за отчаянными схватками, возникавшими тут и там.

– Нам нужно уходить, ваше величество, – сказал запаниковавший Фройе. – Даже если они не собираются штурмовать дворец, Ингадарис начнет мятеж. Здесь нельзя оставаться. Вам грозит опасность.

Юрген и остальные солдаты начали прокладывать дорогу к воротам замка, а Мири продолжала оглядываться назад, пытаясь понять, на что рассчитывает Далло, устроив этот безумный спектакль. Сначала он практически прямо обвинил брата Друсиса в том, что тот прячет убийц, но вместо того, чтобы раздуть пламя ненависти в чудовищный пожар гнева, превратил похоронную процессию в фестиваль грязи и золота.

Толпа возле повозки с гробом становилась все больше, несмотря на все усилия Буревестников Далло. Тут и там толкались нищие, не имевшие шансов на победу в схватках за монеты, которые продолжал разбрасывать Далло, поэтому они штурмовали повозку, и множество рук тянулось к Далло Ингадарису и гробу графа. Некоторым даже удалось пробиться мимо стражников, они забирались на повозку, и она начала терять устойчивость, откатываясь то в одну сторону, то в другую, пока солдаты стаскивали нищих обратно.

Наконец, на глазах у Мириамель один упорный нищий в рваном плаще взобрался на повозку и пополз вдоль гроба к ногам Далло, но вместо того, чтобы схватить золото из ящика или поднять руки и просить, как остальные, вцепился в ноги Далло. Пока граф раскачивался и пытался его оторвать, нищий махнул рукой, задел живот Далло, словно хотел его оттолкнуть, продолжая за него держаться, потом резко отпустил графа, скатился с повозки и исчез в озверевшей толпе. Далло продолжал стоять прямо, не понимая, куда исчез нищий в рваном плаще, затем посмотрел на себя и медленно поднес руки к лицу.

На мгновение из-за продолжавшегося дождя и тусклого света Мири подумала, что пальцы Далло испачканы грязью, но граф покачнулся, сделал шаг и рухнул на гроб Друсиса, пачкая его кровью. Стражники упали на колени рядом с ним, а люди, находившиеся рядом с повозкой, закричали от ужаса.

– Да хранит нас Матерь Божья! – крикнула Мири. – На Далло напали! Поспеши, Юрген. Мы должны уйти отсюда как можно скорее.

Как лосось, плывущий в стремнинах Гратуваска, королева и ее отряд пробирались сквозь толпу, которая устремилась к повозке, чтобы выяснить, что происходит. Мгновения наступившей тишины сменились криками ужаса и отчаяния. Один из стражников залез на место возницы погребальной повозки и направил лошадей вперед, пока другой держал на руках Далло. Многие не успевали уступить дорогу и оказывались под копытами лошадей или огромными колесами.

– Быстрее! – сказала королева. – Быстрее! Мы должны добраться до дворца, или мы здесь погибнем!

Солнце снова исчезло за тучами, дождь полил сильнее, и люди в толпе превратились в орущие существа с широко раскрытыми глазами.



Джеса снова оказалась в их хижине в лагуне Красной свиньи. Поскрипывала лестница. Снаружи завывал ветер, и дождь стучал по соломенной крыше, но она все равно слышала характерный звук и поняла, что кто-то поднимается по ступенькам лестницы.

И вот она стоит возле дверного проема. Дом опустел, она одна. Сначала Джеса увидела голову, красивое лицо с пухлыми губами и вьющимися волосами, мокрыми после дождя. Она попыталась сказать лорду Друсису, что не она ему нужна и он пришел не туда, – но не смогла произнести ни слова, словно кто-то наложил на нее заклинание молчания, и она отступила от двери, беспомощно вскинув вверх руки.

Друсис поднимался все выше, и Джеса увидела, что он завернулся в белую простыню, на которой во многих местах проступила кровь. Это не показалось ей странным, хотя пустое выражение лица пугало. Но когда нежданный гость вошел в хижину и выпрямился во весь рост, она увидела, что у него вывернуты назад руки, а локти направлены на нее, и она узнала дхуту, злого, вечно голодного призрака. Джеса попыталась закричать, но ее голос все еще оставался запечатанным в горле. Друсис сделал сначала один шаг к ней, потом еще и еще, и каждый следующий звучал громче предыдущего…

Джеса застонала и проснулась, и в тот же миг в ночном небе прогремел гром.

Она скатилась с кровати на пол и осталась стоять на четвереньках, чувствуя, что сердце пытается выскочить у нее из груди, словно пойманная птица. Как только Джеса снова смогла дышать, она, все так же на четвереньках, метнулась к колыбели Серасины, но девочка мирно спала на животе, повернув голову в сторону, а ее пухлые щечки растеклись по подушке, словно сгустки теста. Джеса уселась на полу рядом с кроваткой и немного поплакала.

Ей уже не в первый раз снился этот жуткий сон. Однажды мать рассказала, как ее дядя Джаравег, которого сожрал кокиндрил, пришел к ней во сне в виде призрака с вывернутыми назад руками, преследовал ее в болотах и кричал, что ему холодно спать так долго в глубинах лагуны. В детстве история о дяде матери вызывала у Джесы ужас, и, хотя она никогда его не видела и понятия не имела, как он выглядел, он нередко приходил к ней в кошмарах.

Теперь у призрака было новое лицо.

Джеса над спящим ребенком вознесла молитву к Тому, Кто Всегда Ступает по Песку, и Той, Что Заберет Нас Всех.

«Берегите ее, – умоляла она. – И не уводите от нас прежде ее времени. Позвольте пережить эти страшные дни».

Снаружи полыхнула молния, и через несколько мгновений, когда Джеса закончила молитву, громыхнул гром, точно взревел злобный кокиндрил.

«Что с нами будет? – подумала Джеса. – Сначала брат герцога, теперь граф Далло. Быть может, бог людей суши решил расправиться с врагами герцога? Или решил убить нас всех, одного за другим?!»

«Большой Дом сгорит изнутри. – Голос старой женщины-вранн с рынка снова прозвучал у нее в голове, и каждое слово было ледяным и болезненным, точно удар ножа. – Многие погибнут».

Джеса понимала, что ей больше нельзя оставаться в этом обреченном месте, но не могла оставить маленькую Серасину. Она подошла к шкафу и нашла заранее собранную сумку для побега. От мысли, как будет напугана герцогиня, если она заберет ребенка и унесет его в безопасное место, у Джесы заболело сердце, но она сказала себе, что потом Кантия поблагодарит ее за то, что она спасла ее дочь. Почему никто не понимает, что их бог, все боги – разгневаны… и вот-вот случится что-то еще более страшное?

Когда Джеса открыла сумку, она услышала шум за спиной и обернулась. В дверях стояла фигура в белом, и Джеса издала сдавленный крик.

– Ой! – сказала герцогиня. – Я не хотела тебя напугать, но я встревожена и никак не могу заснуть. Я хочу подержать на руках мою малышку.

Джеса могла лишь смотреть на свою госпожу, внезапно, как только что во сне, лишившись дара речи. Кантия пересекла комнату и вынула Серасину из колыбели. Девочка принялась возмущаться, но не проснулась.

– Пойдем с нами, Джеса, – сказала герцогиня. – Пойдем и ляжем вместе, дорогая Джеса. Мой муж наверху – он сегодня не будет спать. Герцог и его советники пытаются… пытаются… – Внезапно она смолкла, лишившись голоса, совсем как Джеса, и вышла из комнаты с ребенком, прижимая девочку к груди.

Джеса выдохнула, быстро засунула сумку в шкаф и поспешила за герцогиней.



Это был один из редких дней, когда небо вдруг очистилось, хотя воздух оставался холодным. Мириамель со своими дамами отправилась в сад, но, если она и рассчитывала, что прогулка между лишенными листвы фруктовыми деревьями их подбодрит, она ошиблась. Женщины могли говорить лишь об опасностях и роке, введении комендантского часа, смертях Друсиса и Далло, улицах Наббана, куда они уже не осмеливались выходить даже в сопровождении солдат герцога.

Мири только что приняла решение, что уже поздно отсылать их обратно в Эркинланд, да и сама она еще не могла вернуться домой, и тут появился слуга герцога, который попросил ее прийти в тронный зал.

Салюсер, его дядя Энваллис и еще несколько человек из внутреннего круга герцога уже ее ждали. Большинство пришли на совет с мечами, признавая, что наступили опасные времена. Они поклонились Мири, когда она вошла со своими стражами, однако ей показалось, что она видит на многих лицах скрытое негодование, в том числе на лице герцога Салюсера, и почувствовала, как ее охватывает гнев. Неужели они полагают, что дела в Наббане шли бы лучше, если бы Верховный Престол не присутствовал здесь в эти мрачные дни?

– Мы получили ответ от Саллина Ингадариса, сына Далло, – сообщил ей Салюсер. – Я подумал, что вы хотели бы с ним ознакомиться.

Мириамель взяла письмо из рук герцога.

«Если я даже не могу устроить моему отцу достойные похороны, – писал Саллин, – едва ли вам стоит рассчитывать, что я подпишу соглашение, отбирающее права и привилегии у моего дома. Солдаты герцога не позволяют мне выйти на улицы собственного города…» – Мириамель подняла голову.

– Я поняла общий смысл, – сказала королева. – Только одна ли я из всех, кто здесь находится, считаю, что Саллин, этот надутый кусок мяса, не писал данное послание?

– Сейчас уже не имеет значения, кто его писал, – ответил старый Энваллис. – Саллин поставил свою подпись, и он говорит от лица Хонса Ингадарис.

– Послание полно лжи, – сказал Салюсер. – Саллину никто не запрещал присутствовать на похоронах отца. Ему лишь не разрешили устраивать публичную церемонию.

– А для Ингадарисов это одно и то же, – сказал лорд-канцлер Идекс.

Мириамель знала, что Энваллис прав: не имело значения, кто написал письмо – Саллин, бесполезный сын графа, которого интересовали только охота и выпивка, или какой-то семейный советник. Договор Октандера, подписанный Ликтором Видианом только благодаря шантажу, прекратил свое существование.

– У них ничего не осталось, – раздраженно сказала Мириамель. – Какой бы курс они ни выбрали и кто бы ни был виновником, Дом Ингадарис лишился мозга и направляющей силы. Почему они не хотят заключить мир?

– Гнев, – ответил Салюсер. – У Далло был план по захвату трона, или он рассчитывал получить власть, сравнимую с моей. Теперь у них нет ничего. – Он посмотрел на Мири. – Вы останетесь, ваше величество?

– Вероятно, нет. Но, если вам удастся договориться о новом пакте, я вернусь. – Она вздохнула, но попыталась это скрыть, решительно повернувшись и сделав несколько шагов к двери. – Лорд Энваллис, вы не уделите мне немного своего времени?

Дядя герцога поднялся с кресла.

– Конечно, ваше величество. Вы оказываете мне честь.

Они вышли вдвоем в коридор.

– Сэр Юрген, вы пойдете с нами, – сказала Мириамель капитану своей охраны. – И возьмите с собой пару солдат. Немного позже у меня будет для вас задание.

Когда они вошли в ее покои, Мириамель оставила Юргена и его людей снаружи.

– Лорд Энваллис, вы выпьете со мной чашу «Кудомани»? – спросила королева.

– Да, благодарю вас, – сказал он. – Вы очень щедры, ваше величество.

– Я щедра с чужими подвалами. А это совсем другое дело, – заметила Мириамель.

Когда горничная разлила яблочный бренди и ушла в спальню, Мири сделала глоток и посмотрела на немолодого аристократа. Энваллис, как и многие другие, следуя боевому настроению, взял с собой меч. Для своего возраста он был худым, и Мири не сомневалась, что до сих пор прилично владел оружием, но сейчас видела, что ее собеседник чем-то встревожен.

– Как я могу вам помочь, ваше величество?

– Я размышляла о том, что Салюсера заманили в семейный склеп, и я бы хотела, чтобы вы поделились со мной своими мыслями на этот счет. Прежде всего, мне представляется сомнительным, что письмо написал сам Друсис, вы со мной согласны? Насколько я слышала, Друсис уже был мертв рано утром. Даже пешком посланец мог доставить письмо от Дома Ингадарис до Санцеллана за полчаса. Тем не менее оно оказалось здесь только в десять.

Энваллис подергал бороду.

– Полагаю, вы правы, если только Друсис не написал письмо заранее и не попросил, чтобы его доставили позднее.

Мири кивнула.

– Может быть. Но почему Друсис хотел встретиться с Салюсером на его территории, к тому же перед самым подписанием договора в Доминиате? И как герцог мог добраться до мавзолея, не пройдя через главные ворота Санцеллана Маистревиса? Я просила своих людей проверить – нет ли другого пути на кладбище.

– Хм-м-м, да. – Энваллис выглядел озабоченным. – Вы подняли интересный вопрос, ваше величество.

– Но если письмо написал не Друсис, то кто? Кто мог так хорошо подделать его почерк? И кто знал, что братья в детстве любили пробираться в мавзолей – Салюсер говорит, что это было известно только Друсису?

– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, ваше величество, – сказал Энваллис. – Для меня все это слишком сложно.

– В самом деле? Однако мне пришло в голову, что вы, Энваллис, единственный из тех, кто остался в Санцеллане и видел, как росли мальчики, и кто знал Друсиса достаточно хорошо, чтобы подделать его почерк.

На лбу Энваллиса появилась легкая испарина.

– Я… я не… – Он облизнул губы. – Вы меня обвиняете, ваше величество?

– В убийстве Друсиса и Далло? Нет. В написании письма и в том, что вы позаботились, чтобы герцог не мог доказать свою невиновность в убийстве Друсиса? Да, лорд Энваллис, я думаю именно так. – Она допила остатки бренди, встала, принялась ходить по комнате и продолжала: – Салюсер видел, что вы спали в саду. Или он только думал, что вы спите. Но совсем не сложно доставить письмо в темноте, а потом подождать в саду, когда наступит нужное время.

– Это полнейшее безумие, ваше величество. Я всегда был одним из самых верных членов Дома Бенидривин!..

– Интересно другое, – продолжала Мириамель, словно Энваллис ничего не говорил, – когда мои солдаты искали другие пути к кладбищу, они обнаружили старые ворота, наполовину скрытые ивами, ведущие из оранжереи, где Салюсер увидел вас спящим, к тропе, по которой вы легко могли последовать за герцогом и его стражниками, подождать, когда они войдут внутрь, после чего запереть дверь снаружи.

– Не будь вы моей королевой, я бы потребовал удовлетворения за оскорбление чести! – Лицо Энваллиса покраснело, но его возмущение не показалось Мири убедительным. – У вас нет никаких доказательств вашим… диким фантазиям.

– Насколько я поняла, у Салюсера есть весьма болезненные способы получения доказательств у тех, кого он подозревает в преступлениях, – сказала королева. – Я надеюсь, вы признаетесь сейчас, чтобы мы смогли выяснить, кто заставил вас это сделать и кто на самом деле стоит за последними событиями – не прибегая к подобным методам!

– Я ничего не делал! Это нелепо!

– Сэр Юрген! – крикнула Мириамель, дверь мгновенно распахнулась, и капитан стражи вошел в комнату. – Лорда Энваллиса следует проводить в его покои и там запереть. Если кто-то из людей герцога попытается вас остановить, вот мое кольцо. – Она вручила ему кольцо. – Я намерена поговорить с герцогом Салюсером.

Энваллис продолжал доказывать свою невиновность и даже сделал несколько невнятных угроз, когда Юрген его уводил, но Мири подумала – не без некоторого удовлетворения, – что пленник делал это без особой внутренней убежденности.



В течение двух следующих дней Мири заметила определенное охлаждение, возникшее в Санцеллане Маистревисе, во многом направленное на нее, хотя это проявлялось лишь во взглядах и разговорах шепотом. Самого Салюсера лишь с трудом удалось отговорить от немедленного освобождения Энваллиса, остальные его советники были ошеломлены. Только герцогиня Кантия поддержала Мириамель.

– Энваллис всегда был тобой недоволен, – сказала она мужу. – Он держал свои мысли при себе, и я не думала, что он способен на предательство, тем не менее это правда.

– О чем ты говоришь? – резко спросил Салюсер.

– Когда твой отец умер и Верховный Престол сделал тебя герцогом, Энваллис был очень зол. Он считал, что ты слишком молод, а также говорил многим, что он, как самый старший мужчина дома, должен был стать регентом до тех пор, пока ты не достигнешь нужного возраста. Кое-кто из них за прошедшие годы рассказал мне о его недовольстве.

– Кто? Кто рассказал?

– Это не имеет значения, ваша светлость, – вмешалась Мири. – Я не стану утверждать, что Энваллис принял активное участие в убийстве вашего брата. Мы знаем, что он не покидал Санцеллан в тот вечер и утро. Не исключено, что он думал, будто доставил письмо, которое Друсис хотел написать, но не осмелился.

– Это не имеет ни малейшего смысла, – сердито возразил Салюсер, но его отвлекло появление одного из герольдов, одетого в великолепный синий плащ с золотой эмблемой Бенидривинов Короля-Рыбака. – Что ты хочешь?

Герольд, следуя протоколу, низко поклонился королеве, потом своему господину и герцогине.

– Ваша светлость, леди Турия Ингадарис с шестью вооруженными солдатами с символами Буревестников находится у ворот. Вдова вашего брата просит аудиенции.

– Зачем сюда явилась эта девчонка? И зачем мне ее принимать, в особенности если она привела с собой солдат?

– Всего полдюжины, – заметила Мири. – Минимальное число, которое необходимо в наши дни любому аристократу для защиты. Она пришла не для того, чтобы на нас напасть. Возможно, она хочет переговоров.

– Но зачем мне вести переговоры с ребенком? – нахмурился Салюсер. – Ладно, приведите ее. Но солдат следует разоружить. Если она мне не доверяет, у нее есть собственный дом, куда она может вернуться, – хотя сейчас там явно не хватает мужчин, даже если принять в расчет болвана Саллина.

Герольд довольно скоро вернулся, остановился перед входом в тронный зал и провозгласил:

– Леди Турия Ингадарис, графиня Эдне и Дрина.

Девочка была одета во все черное, на плечах плащ с капюшоном от дождя, но Мири обратила внимание на изысканность ее траурного наряда из кандианского шелка с изящной вышивкой, в которой поблескивали нити из иленита. Турия остановилась сразу за порогом, сделала реверанс Мириамель и выпрямилась.

– Ваш герольд ошибся, – у нее был тихий и высокий голос, тем не менее все ее хорошо расслышали. – Я вдова брата герцога. Меня следует называть Турия Бенидривис.

Салюсер постарался скрыть раздражение.

– Наши извинения, невестка. Мы также выражаем свои соболезнования по поводу смерти вашего дяди.

Турия мимолетно, но холодно улыбнулась.

– Благодарю вас от имени семьи графа Далло. А теперь, поскольку до начала комендантского часа, который вы установили, осталось не так много времени, и я бы не хотела, чтобы меня арестовали ваши солдаты, герцог Салюсер, я рассчитываю получить аудиенцию…

– Я очень занят, леди Турия, – поспешно сказал Салюсер. – Конечно, я могу уделить немного времени вдове моего брата…

– Вы не дали мне закончить. – На этот раз в голосе появился легкий привкус яда. Придворные, наблюдавшие за происходящим с широко раскрытыми глазами, принялись перешептываться. – Я не ищу аудиенции с вами, речь о ее величестве, королеве Мириамель. Я прошу о частной встрече, наедине.

Мири удивилась, но постаралась этого не показать.

– Конечно, миледи. Если герцог не против, я могу поговорить с вами в его кабинете. – Она повернулась к Салюсеру. – Вы не возражаете, герцог?

Салюсер, удивленный не меньше, чем королева, и заметно оскорбленный – цвет его щек подчеркнул тонкость бакенбард и усов, и седые волосы стали почти незаметны, – через мгновение резко махнул рукой.

– Как пожелаете, ваше величество, – сказал Салюсер. – Но ради вашей безопасности я поставлю стражу у дверей.

Мири нахмурилась.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, герцог Салюсер. Во всяком случае, на время моей беседы с понесшей тяжелые утраты молодой женщиной, ведь мы будем находиться там вдвоем.

Герцог очень неохотно согласился. Когда Мири и леди Турия выходили из тронного зала, он заговорил с Идексом Клавесом, и она услышала, как оба громко рассмеялись.

Когда они оказались в кабинете герцога, а верный Юрген остался стоять за дверью, Мири села и жестом предложила Турии устроиться на скамье, обитой тканью с вышивкой.

– Не хотите выпить вина? – предложила королева.

Турия покачала головой:

– Нет, ваше величество. Я не намерена здесь задерживаться. У меня для вас короткое, но очень важное сообщение.

Капли дождя поблескивали на мехе, которым был оторочен капюшон плаща, настоящие бриллианты сверкали в черных волосах, узкий ободок самоцветов, которые стоили как небольшое поместье. Однако Мириамель не могла прочитать выражение лица Турии. Безмятежное, во всяком случае на первый взгляд, но за ним что-то скрывалось. Гнев? Горе?

– Пожалуйста, поделитесь со мной вашим сообщением, – предложила Мириамель.

– Оно очень простое, – сказала девочка. – Для вас наступило время покинуть Наббан.

Турия произнесла эти слова настолько сухо и спокойно, что Мириамель даже не сразу поняла их смысл. Когда у нее не осталось ни малейших сомнений в том, что она услышала именно то, что услышала, королева постаралась взять себя в руки.

– Это совет, леди Турия, или предупреждение? Возможно, угроза? – спросила Мири.

– Да, совет и предупреждение, несомненно. – Темные глаза девочки так долго смотрели на королеву, что Мири пришлось первой отвести взгляд. – Когда мы встретились с вами в первый раз, ваше величество, я вам сказала, что уважаю вас и восхищаюсь вами. Это была правда, и с тех пор ничего не изменилось. Но вы находитесь в месте, которого больше не понимаете – если понимали когда-либо. И, если вы не уедете, я не могу обещать, что вы будете в безопасности.

Мириамель боролась с подступающей яростью – неужели девчонка сошла с ума? Неужели скорбь из-за смерти мужа и дяди, которые последовали так быстро друг за другом, отняла у нее разум?

– Прошу меня простить, но вы, кажется, только что сказали Верховной королеве всего Светлого Арда, что вы не можете гарантировать мою безопасность? Если честно, я даже не представляю, что могу ответить на такое оскорбление, леди Турия.

– Тогда не считайте мои слова оскорблением. – Девочка снова улыбнулась, сверкнула белая полоска зубов, точно кость, открывшаяся под ножом мясника. – Считайте их искренним предупреждением. Вы не понимаете Наббан, королева Мириамель. Возможно, в ваших венах течет его кровь, но не в сердце. Вы не понимаете виндиссы.

Под гневом Мири зашевелилось нечто иное, недоверие, медленно превращавшееся в нечто похожее на страх, но, когда она заговорила, в ее словах прозвучал жар страсти.

– Вы хотите сказать, я не понимаю, что такое месть, миледи? Или мне неизвестен смысл этого слова на наббанайском языке?

– Боюсь, вы не понимаете идеи и что она здесь означает. В Наббане мы не ждем, что короли и королевы решат за нас наши проблемы. Когда проливается кровь – кровь семьи, – мы мстим. Мой муж убит. И будет виндисса. И, даже если мои действия приведут к тому, что на нас обрушится ярость Бога – если для этого мне придется сжечь весь город, – я позабочусь о том, чтобы убийца Друсиса понес наказание.

Она произнесла эти слова с такой спокойной уверенностью, что сначала Мири не нашла, что ответить.

– Вы говорите ужасные вещи, Турия. Вы полны горя и гнева…

– Вовсе нет.

– …но вы не понимаете, что сейчас сказали. Я не могу уехать, даже если бы захотела. Город и страна балансируют на лезвии ножа. Я останусь здесь до тех пор, пока не будет восстановлен мир. Неужели вы думаете, что я не хочу вернуться домой, к мужу и внукам? – Она подумала о пропавшем Моргане и вдруг ощутила укол страха, который не сумела скрыть, у нее перехватило дыхание, и ей пришлось сделать паузу. – Нет, Турия, затмевающий здравый смысл гнев – не тот путь, на который следует ступать. Вы не знаете, кто убил вашего мужа.

– Я знаю. – Она говорила со спокойной уверенностью. – Я знаю все, что мне нужно. И заставлю убийцу заплатить.

– А как же ваш дядя? Его также убили. Найдете ли вы его убийцу, распространится ли ваша виндисса и на его смерть? Неужели всему Наббану придется наблюдать бесконечную кровную месть, когда одно убийство следует за другим, и все ради мести, неужели для вас это так важно?

Турия рассмеялась. И в данных обстоятельствах ее смех показался Мири странной реакцией – девчачья трель, какую она ожидала бы услышать от ребенка, танцующего вокруг дерева Ирмансол на веселом фестивале, – но темный взгляд оставался холодным и пустым.

– Я не выбираю месть, как не выбираю, дышать мне или нет. Она была для меня предназначена. И не только вы этого не понимаете. Вы говорите о смерти моего дяди. Он пытался сказать мне, что месть за гибель Друсиса совсем не так важна, что она может подождать, пока не будут решены определенные проблемы, и что, если я буду терпелива… и так без конца, точно кузнечные мехи, снова и снова, без малейшего смысла.

Мне не потребуется устраивать виндиссу из-за смерти дяди, королева Мириамель, потому что это моих рук дело. Он пытался запретить мне мою месть. Если вы намерены поступить так же… ну, тогда все закончится плохо для вас и Верховного Престола. Я не угрожаю вам, ваше величество. – На этот раз улыбка получилась почти смущенной; Мириамель все еще не до конца поверила, что услышанные ею слова произнесла хорошенькая розовощекая девочка. – Как я уже говорила, я вами восхищаюсь. Кроме того, у меня нет ни малейшего желания начинать сражение с Верховным Престолом. Но Наббан принадлежит мне. Чтобы его получить, потребуется много месяцев или даже лет, но я молода и терпелива. Если вы не уедете, меня это не остановит ни на день, но создаст более сложную ситуацию для всех. И в таком случае вам будет угрожать опасность.

Турия неожиданно встала и сделала реверанс, пока Мириамель пыталась понять, что она мгновение назад услышала.

– Вы убили графа Далло?

Турия пожала плечами.

– Он пытался указывать мне, что я могу и чего не могу делать. Но если вы расскажете это герцогу или его придворным, конечно, я буду все отрицать. И даже если они вам поверят и попытаются удержать меня здесь, к завтрашнему дню сторонники моего дома сровняют с землей Санцеллан, чтобы меня освободить, и тогда погибнет много людей, а не только убийца Салюсер, – очень много. Я этого не желаю. И не вижу необходимости.

– Необходимости?

– Да. Я объявляю виндиссу только против тех, кто причинил мне вред. Но ее будет нелегко осуществить без множества смертей, и чем дольше мне придется ждать, тем больше будет потерь. Город полон гнева, моя королева, – гнева, который мой дядя вскармливал долгое время, а его глупец сын, мой кузен Саллин, теперь намерен использовать к собственной выгоде. Он думает, что теперь Дом Ингадарис принадлежит ему, но очень скоро поймет, что ошибается.

– Прекратите! – Мириамель встала на ноги. – Это безумие, Турия. У меня болит сердце за вас, выросшей в таком окружении. Теперь я вижу, что граф Далло отравил ваше понимание мира, сделал темным сердце…

– Далло научил меня многим вещам, которые необходимо знать. Но ему не хватало решимости. – Турия кивнула и надела капюшон. – Я пришла, чтобы честно вас предупредить, ваше величество. Моя месть не будет ждать. Уезжайте прежде, чем Наббан вас убьет. Оставьте его тем, кто понимает, как здесь устроена жизнь.

Турия распахнула дверь и вышла из кабинета. На мгновение Мири хотела приказать Юргену ее остановить, удержать девочку, чтобы заставить выслушать доводы разума. На миг Мири сказала себе, что она сможет убедить Турию проявить благоразумие. Но потом вспомнила холодные глаза Турии, ее мелодичный смех, когда девочка говорила об уже совершенных убийствах и будущих, и поняла, что лжет самой себе.

– Я совершила ошибку, – сказала она вслух, хотя в комнате не осталось никого, кто мог ее услышать. Мириамель смотрела на закрывшуюся за леди Турией дверь. – Ужасную, страшную ошибку.

Глава 44
Отъезд


Зои благодарила всех богов, которых смогла вспомнить – мученика Эйдона, Грозу Травы Клана Жеребца и даже Тайного бога Асталинских сестер, – за то, что осталась зрячей. И если завтра ее ослепят, она всегда будет помнить этот момент. Она так сильно дрожала, что ухватилась за подоконник кареты, чтобы устоять на ногах. Вне всякого сомнения, даже жившие дольше всех хикеда’я никогда не видели ничего подобного.

Королева Утук’ку покидала Наккигу.

Зои, задыхавшаяся и испуганная, наклонилась к окну фургона. Процессия сильно растянулась, первые легионы Жертв уже добрались до далеких ворот, в то время как Зои, Вордис и остальные Затворницы ждали на Поле Знамен, в тени горы. Вдоль всей древней Королевской дороги собрались толпы обитателей Наккиги, рассчитывавших хотя бы издалека взглянуть на свою богоподобную королеву. Многие годами не видели солнца. Они стонали, плакали и кричали, возбужденные и напуганные этим беспрецедентным событием.

Сотни всадников Жертв на могучих черных лошадях ехали за пешими солдатами, за ними грохотала вереница огромных фургонов, в которых сидели аристократы Наккиги. Каждая повозка напоминала большой дом, запряженный дюжиной козлов Наккиги с мощными ногами необычной формы. Королевский поезд ждал за фургонами придворных. Передвижной дворец Утук’ку, составленный из полудюжины более крупных фургонов длиной с торговый корабль, начал поскрипывать, когда козлы, полдюжины упряжек, связанных вместе, натянули упряжь.

Повозки покатили вперед, их тяжелые колеса разбивали и без того неровную булыжную мостовую. Нескольких зевак, по большой части смертных, огромная толпа вытолкнула вперед, и некоторые из них оказались под громадными колесами, но фургоны даже не замедлили движения. За процессией шли рабы с длинными шестами с крючьями и оттаскивали изуродованные тела в сторону.

Наконец, первая часть огромной процессии проехала в старые ворота пригорода Наккиги-Какой-Она-Была. Битком набитые фургоны, где находились Зои, Вордис и полдюжины смертных рабов, также пришли в движение, раскачиваясь и кренясь, медленно покатили мимо гор мусора, скопившегося после осады и падения горы. Зои слышала проклятия возниц и щелканье хлыстов и едва не вывалилась из фургона, подскочившего на рытвине, хотя они остановились всего на мгновение. Под бой барабанов и свист хлыстов рабы изо всех сил натягивали толстые веревки и пели песни унижения и отчаяния, и фургон снова двинулся вперед.

– Что ты видишь? – спросила Вордис с пола, где она сидела вместе с другими смертными рабами.

– Все.

– Расскажи, пожалуйста.

Зои постаралась описать процессию, которая растянулась по широким пространствам диких земель, начинавшихся сразу за Наккигой-Какой-Она-Была, но ее отвлекла собравшаяся у дороги и неистово вопившая толпа.

– Что это? – спросила Вордис, напуганная шумом.

– Я не уверена, я… – Зои смолкла, продолжая смотреть в окно.

Даже среди рабов прошел слух, что королевы нет внутри огромного поезда, и Зои решила, что Мать всего сущего сядет в один из фургонов, когда процессия отправится в путь. Однако сейчас, оглянувшись назад вдоль линии фургонов, она увидела огромную темную массу, появившуюся из мрака горы, – это была королева Утук’ку, сидящая на самом невероятном и пугающем звере из всех, что видела Зои, существе, которое даже представить невозможно.

Однажды одна из Асталинских сестер рассказала ей историю о легендарной императрице Кандии, раз в год появлявшейся на огромном звере по имени Эбур, животном, чей рост в три раза превосходил рост человека, со змеей в качестве носа и крыльями вместо ушей. Зои сомневалась, что чудовище не выдумка, но королева норнов только что выехала из Наккиги на тусклый солнечный свет на спине монстра, который напугал бы до смерти любого Эбура, если бы тот существовал.

Жуткий зверь походил на своих кузенов, пробивавших туннели в лишенных света глубинах Наккиги, его тело покрывала такая же чешуйчатая блестящая темная броня, но это существо заметно превосходило любого из них и обладало бесчисленным количеством пар ног. На тупой голове Зои увидела множество блестящих глаз, а рот представлял собой отвратительную группу движущихся частей, которые могли быть челюстями или дополнительными ногами. Королева и несколько аристократов со стражами Зубами сидели в павильоне, укрепленном за огромной головой зверя. Когда жуткое существо выбралось на свет, зрители закричали, но Зои не смогла понять, напугал их чудовищный скакун Утук’ку, или причиной послужило неожиданное появление королевы.

Женщина хикеда’я из низшей касты подняла вверх ребенка, когда многоногое чудовище приблизилось, – возможно, рассчитывала получить благословение королевы, – но огромная тупая голова метнулась в сторону и мгновенно проглотила ее и ребенка. Вокруг воцарился ревущий хаос, все пытались избежать страшной участи, а шагавшие рядом с чудовищем погонщики, вооруженные длинными копьями с раскаленными концами, принялись тыкать ими в глаза многоногого монстра, тот отпрянул, и больше никто из зрителей не пострадал.

– Почему они кричат? – спросила Вордис. – Что происходит?

– Королева, – сказала Зои, и тут ее едва не покинул дар речи. – Королева покидает гору.



Шли дни, огромная королевская процессия двигалась на юго-восток, не так быстро, как выходила из Наккиги, но все равно с удивительной скоростью, черных козлов часто заменяли свежими, и они успевали отдохнуть к тому моменту, когда снова наступала их очередь. В результате поезд королевы надолго не останавливался.

Королева Утук’ку выбралась из павильона на спине многоногого зверя, как только они миновали внешнюю стену, окружавшую сердце земель хикеда’я, и с этого момента ехала в одном из фургонов. В течение следующего дня погонщики монстра продолжали вести его в конце колонны, а когда с неба посыпались первые зимние снежинки, огромное существо заметно сбавило шаг и стало отставать. Зои видела его в последний раз, когда ее и Вордис перевели в королевский фургон: огромное чудовище лежало на земле – оно умерло или умирало, свернувшись клубком, словно брошенная лента, и снег собирался между пластинами его брони. Спектакль был сыгран, и очень скоро королевская процессия оставила зверя далеко позади.

Несколько раз Зои, Вордис и остальных Затворниц призывали в огромные, соединенные между собой фургоны Утук’ку, но Зои оставалась с остальными рабами, ей не позволяли ухаживать за королевой, и она не понимала, зачем ее отыскали в убежище у подземного озера и избавили от смерти, которую она считала неизбежной, – и все лишь для того, чтобы не обращать на нее ни малейшего внимания.

Наконец настал день, когда призвали только Зои.

– Что я буду там делать без тебя? – спросила она у Вордис. – Что, если я не сумею понять слов королевы? Я не так хорошо, как ты, знаю хикеда’ясао.

Вордис коснулась ее лица прохладными пальцами.

– Не бойся, дорогая подруга. Мать всего сущего объяснит свои желания. Жди указаний и делай только то, что тебе скажут. Это страшно, но ты умная и смелая.

Зои не считала себя особенно умной, но понимала, что у нее нет выбора. Она позволила бесстрастному стражнику хикеда’я поднять себя из продолжавшего двигаться фургона и усадить в свое седло. Лошадь оказалась крупной и сильной, с густой черной шерстью. Прошли годы с тех пор, как Зои в последний раз сидела на лошади – с тех времен, когда жила с Асталинскими сестрами и иногда ездила на старой кляче в березовую рощу за полезными лекарственными растениями для валады Росквы. Чувствуя под собой мощную спину лошади, Зои задумалась о том, как много у нее отняла судьба. Всякий раз, когда ей удавалось достичь умиротворения – в детстве, потом в Кванитупуле, недолгое время в Эркинланде после побега от тритингов или в чудесные годы, проведенные с Асталинскими сестрами, и даже во время неожиданных моментов относительно спокойствия с Вийеки в Наккиге, – кто-то обязательно отнимал у нее все.

«Почему ты выбрал для меня такой путь? – Она и сама не знала, кого спрашивает, не понимала, молится или нет, но вопрос продолжал ее преследовать. – Почему счастье остается для меня недоступным?»

Ее передали от одного стража другому в конце первого в серии фургонов королевы, а потом отвели к группе Затворниц, которые молча помыли Зои и приготовили для встречи с Утук’ку. После того как ее умастили мазями и переодели в чистую одежду, завязали глаза и надели маску, одна из Затворниц отвела ее в соседний фургон, где было влажно, тепло и тихо. На этот раз никто не пел голосом Друкхи. Зои не слышала дыхания или движения в комнате, поэтому решила, что она одна.

– Подойди ближе, – прозвучал лишенный тепла голос, казалось, раздававшийся сразу со всех сторон. Зои вздрогнула и едва не упала на оставшуюся за спиной дверь. – Подойди ближе, – повторил голос; она слышала его отовсюду, но только не ушами.

Зои не знала, откуда он исходил и куда ей следует идти, но после того, как снова овладела своим отчаянно дрожавшим телом, сделала шаг от дверей.

– Сюда.

Чувствуя, как у нее дико кружится голова, а сердце трепещет, точно крылышки шмеля, Зои сделала шаг, потом другой, вытянув вперед руки, чтобы не наткнуться на препятствие. Через мгновение она коснулась чего-то твердого и массивного, остановилась, ее пальцы осторожно двинулись вдоль препятствия, и она сообразила, что это приподнятая кровать или стол.

– Не бойся, смертное существо. Я пригласила тебя не для того, чтобы причинить вред.

Источник слов не приблизился, но Зои ощущала что-то совсем рядом с кончиками своих пальцев и колебалась.

– Я не знаю, что делать, о, Великая королева, – заговорила она, с трудом контролируя голос. – Я не знаю, как тебе служить.

– Я страдаю. – Слова проникли в мысли Зои, словно принадлежали ей самой, но их сила и могущество не имели с ней ничего общего. – Я испытываю боль. Мои целители не в силах мне помочь. Делай то, чему научил тебя твой народ. Если ты добьешься успеха, тебя ждет награда.

В данный момент единственной наградой, которая что-то значила бы для Зои, была возможность вернуться в фургон к Вордис и остальным рабам и больше никогда не приближаться к ошеломляющему и пугающему существу, но она не могла произнести эти слова вслух. Зои была едва способна думать.

– Но тогда я… тогда я должна прикоснуться к вам, Великая королева, – наконец сумела ответить Зои. – Я ничего не смогу узнать, не попытавшись найти признаки болезни вашего тела. – И как только она заговорила, Зои почувствовала надежду, ведь Мать всего сущего не позволит, чтобы к ее телу прикоснулись руки смертной.

– Делай, что должна.

Зои сглотнула, потом еще раз осторожно потянулась вперед, пока ее пальцы не коснулись почти неосязаемого барьера одеяла из паучьего шелка, покрывавшего холодное тело королевы: Утук’ку лежала на спине, как труп, приготовленный для погребения. Впервые Зои почувствовала искреннюю благодарность за повязку, мешавшую ей видеть, – она сомневалась, что сможет заглянуть в глаза королевы с такого близкого расстояния и ее сердце после это не остановится.

Зои позволила своим пальцам скользить вдоль тела королевы, но поверх одеяла. Теперь, когда ее руки лежали на узкой грудной клетке, она улавливала медленное дыхание Утук’ку, один вдох на каждые полдюжины вдохов Зои, нашла важную точку на шее королевы, сразу под холодным металлом маски, и нащупала пульс. Сначала, напуганная и испытывающая стыд, она была уверена, что совершила какую-то ошибку, потому что не смогла его отыскать. Наконец, она его нашла – там-там, – почувствовала облегчение, стала ждать повторения и насчитала множество собственных ударов сердца, прежде чем он возник снова. Там-там. Медленно, так медленно! Но как она могла понять, что является нормальным для существа, прожившего так долго? Она даже не представляла, сколько королеве лет, – из того, что Зои слышала, Утук’ку прожила тысячу или десять тысяч.

На несколько мгновений Зои замерла из-за безнадежности задачи, которую от нее требовали решить. Как могла она, обычная смертная, помочь бессмертному существу? Но она знала, что если этого не сделает, то окажется лишь бесполезной рабыней, а Вийеки много раз рассказывал ей о Полях Безымянных.

Зои провела рукой до конца бедра королевы и с удивлением обнаружила, что Мать всего сущего примерно такого же роста, как она сама, – быть может, немного выше, но более стройная, с тонкими костями, как у птицы, парящей в небе.

Наконец, она засунула руки под одеяло, изо всех сил стараясь унять дрожь, и прикоснулась к коже королевы. Она не знала, чего ожидать, и наполовину боялась обнаружить нечто ужасное, но нашла женское тело, худощавое, но не лишенное плоти, с сухой и прохладной кожей. Она приложила пальцы к животу и слегка нажала, стараясь отыскать воспаленные органы, однако не почувствовала ничего необычного, а королева, казалось, не испытала боли от ее прикосновений.

– Я… я не нашла ничего очевидно неправильного, – наконец, сказала Зои. – В любом случае мне необходимо собрать лекарственные растения прежде, чем я смогу вам помочь, Великая королева. В Наккиге у меня не было сада – прошло уже много лет с тех пор, как я занималась целительством, а сейчас уже поздняя осень, но я могу попытаться отыскать растения, которые облегчат вашу боль.

– У тебя есть разрешение. – Вторая мысль получилась более резкой: — Тебя будет постоянно сопровождать стража.

– И мне нужно… кое-что еще. – Сердце Зои продолжало биться слишком быстро. Даже в самых безумных мечтах она не могла представить, что такой момент наступит. – Мне нужны жидкости тела для изучения. – Зои сглотнула. – Жидкости вашего тела.

– Затворницы обеспечат тебя ими. Помоги мне, и ты будешь вознаграждена. Подведешь – и будешь долго страдать.

Зои отдернула руку, словно обожглась, но снова заставила себя коснуться тела королевы, с трудом подавила дрожь, пытаясь понять, способна ли она угадывать ее мысли. «Как Бог, – подумала она. – Как они говорят о Боге: Он видит все и знает все…»

– У меня он есть! – произнес голос за спиной Зои, так сильно напугав ее, что она едва не упала на королеву. – Он созрел! О, я его вижу! Прапрапрабабушка будет так довольна, она наверняка даст мне еще…

– Джиджибо! Молчи! – Гневная мысль королевы громыхнула в голове Зои, точно удар грома, отчего она упала на колени, и ее голову наполнила жуткая вибрация.

– Но ты не можешь сердиться на своего покорного внука! – выпалил вновь прибывший. – Посмотри, последний уже созрел! Он красив, словно кровь!

– Выйди, смертная.

Не приходилось сомневаться, что приказ относился к Зои, она вскочила на ноги, отчаянно пытаясь вспомнить, где находится дверь фургона, почувствовала, как кто-то прошел мимо нее, и ощутила странную смесь различных запахов, цветов персика, испорченного мяса и кислый аромат крови, но все перекрывала сильная вонь, которая могла окутывать шлюху-рабыню из самых грязных бараков.

Джиджибо, наконец сообразила она, ее мысли стали хаотичными и замедленными. Должно быть, вновь прибывший был потомком королевы, одним из тех, кого Невидимые называли Спасителем или господином, Лорд-Мечтатель.

Зои ощупью нашла дорогу к двери, где с кем-то столкнулась, должно быть, с Затворницей, пришедшей на безмолвный зов королевы. На мгновение они мешали друг другу двигаться дальше, и маска Зои слегка сдвинулась. Затворница резко протолкнула ее в дверь, Зои споткнулась о высокий порог, маска свалилась на пол, повязка на лице сдвинулась, и один глаз открылся. Она снова упала на колени и, охваченная ужасом, попыталась поднять маску. Наконец она ее нашла и поднесла к лицу, но в этот момент услышала какой-то шум, который заставил ее обернуться.

Дверь осталась открытой, фургон покачнулся на неровной дороге, и она распахнулась сильнее. На мгновение Зои увидела внутреннее помещение, точно одну из религиозных картин в северной церкви.

Слепая Затворница в маске помогала королеве сесть, закутанное, точно труп, тело Утук’ку полностью скрывала простыня, за исключением головы в маске. Странный мужчина в рваной одежде стоял перед ней на коленях, держа в руках оранжево-розовый на фоне закатного неба фрукт, круглый, размером не больше толстой сливы, и Зои показалось, будто он излучает собственный свет.

Она поспешно натянула маску на лицо, повернулась и быстро, как только могла, поползла по переходу в глубину фургона, чувствуя, как огромные колеса подскакивают на рытвинах, размалывая все, что под них попадало. Еще одна Затворница подняла ее на ноги и повела дальше, и все закончилось быстро, точно сон.



Кафф Молоток проводил свои дни, перетаскивая тяжелые обломки камней среди руин Наглимунда, а его ночи проходили в грязной яме вместе с другими рабами. Ему было трудно спать, когда умирающие стонали, а живые плакали, но усталость заставляла погрузиться в тяжелое забытье.

Каждую ночь ему снились сны.

С самого детства подкидыш Кафф только одну вещь умел делать лучше остальных – забираться в самые разные места. У него были короткие, но сильные ноги, а руки – длинные и мощные, как у брата Аарта, кузнеца аббатства. В детстве, если он совершал ошибки, сердившие взрослых, Кафф убегал и прятался на крышах. Позднее, когда подрос, он залезал на сторожевые башни или самые высокие стены цитадели. Иногда часами просиживал где-то на высоте, пока священники или другие люди, которые были им недовольны, ходили от дома к дому и кричали, чтобы он спустился и принял наказание.

В конце концов отец Сивард пришел к выводу, что удивительные способности Каффа есть дар божий – «дар тому, у кого нет никаких других», сказал священник – и убедил остальных давать ему поручения, которые соответствовали бы его способностям. Вскоре Кафф чинил черепицу в цитадели или соломенные крыши городских домов, звонил в колокол на шпиле Святого Катберта, гонял голубей и грачей со статуй святых, украшавших фронтон церкви. «Молоток», так стали его называть, и Кафф невероятно гордился своим новым именем. Как кузнец – брат Аарт – или колесный мастер – брат Гирт: это значило, что у него есть собственное ремесло и он исполняет волю Бога.

Кроме того, Кафф был сильным, его руки налились мускулами от постоянного лазанья, а пальцы, способные сжимать ветку или выступ на стене, стали подобны когтям совы, не выпускающей свою добычу. Иногда солдаты с крепостных башен давали ему грецкий орех, чтобы он сломал его большим и указательным пальцами. Они даже делали ставки с теми, кто раньше не видел этот фокус. Кафф немного беспокоился, что делать ставки нехорошо по отношению к Богу, и не рассказывал о них отцу Сиварду, но с удовольствием показывал, на что способен. Ему нравилось иметь друзей, пусть они иногда и дразнили его и называли плохими именами, когда он делал что-то неправильно. Кафф не винил их, когда они сердились. Он знал, что его мысли движутся медленно, а язык далеко не всегда работает как нужно.

Сначала Кафф был Катбертом в честь аббатства, куда его подбросили; отец Сивард любил повторять, что оно вдохновило его, когда он решал, как назвать подкидыша, потому что Катберт являлся покровителем хромых и увечных. Но маленький Кафф никак не мог правильно выговорить имя святого, хотя оно стало и его собственным. У него получалось «Каффер», потому что он умел произносить не все звуки, а «Кафф» оказалось еще проще.

Он не всегда чувствовал себя счастливым, но считал свою жизнь полезной. Ему казалось, что он понимает, чего от него хочет Бог, и считал, что это ему по силам, и, наверное, однажды его призовут на Небеса. Он верил во все это… пока демоны с белыми лицами не напали на его дом, не убили друзей и не сделали его рабом.

Каждую ночь он спал, дрожа на влажной земле, и ему снились сны – но не о счастливых временах, что помогло бы ему спастись от реальности хотя бы на время. Нет, ему снилось, будто кто-то его зовет – точнее, призывает. Сны приходили и до падения Наглимунда, но сейчас, точно река, вышедшая из берегов, превратились в ревущий поток – с того момента, как он закрывал глаза и пока не просыпался. Они были почти одинаковыми – из темноты звучал голос женщины, который его звал, умоляя к ней прийти.

«Ты нужен, – говорила она ему одну ночь за другой. – Мы тебя ждем».

Но день за днем он просыпался в грязной яме, оставаясь пленником белолицых демонов, не в силах пойти куда бы то ни было, кроме бесконечного движения между разрушенной церковью и растущей горой мусора, который сносили туда он и остальные рабы. Но теперь сны не оставляли его в покое даже днем, и, хотя Кафф думал медленно, когда начинал, уже не мог остановиться.

Быть может, святая Мать Элизия зовет его на Небеса? Кафф рассказал другим рабам про свои сны, просил их объяснить, что значит голос, который его зовет, но никто не мог дать ему ответ. Одни лишь молча на него смотрели, другие начинали сердиться. Все они медленно умирали, избитые, голодные и уставшие, порабощенные лишенными сердца существами, уничтожившими их дома и убившими почти всех родных. Некоторые многое бы отдали, чтобы им снились сны Каффа – и у них оставалась хоть какая-то надежда.



Вийеки казалось, что ему никогда не удастся избавиться от Шан’и’асу. Поэт Пика Голубого призрака написал:

Опасайся благотворительности.
Если ты дашь голодающему ребенку корку хлеба,
То скоро почувствуешь жалость к слугам, забывающим
Умастить маслами твою ванну.
Ты можешь перестать бить своих рабов,
Когда они смотрят на тебя без любви.
Все хорошее зашатается и рухнет
Из-за корки хлеба.

Вийеки всегда считал, что короткое стихотворение полно иронии: сочувствие Шан’и’асу к низшим классам стало одной из главных причин запрета на его творчество, наложенное Кланом Хамака. Но сейчас Вийеки казалось, что в словах поэта больше правды, чем он думал прежде.

«Ведь когда разрешено одно исключение, – думал Вийеки, – как не пойти дальше? Как остановиться?»

Вийеки подавил вздох, недостойный магистра, и поднял руку.

– Нонао, – сказал он секретарю, – передай десятнику, чтобы перестал бить смертного раба.

Нонао выкрикнул приказ, и десятник Строителей повернулся с разгневанным лицом, но, как только увидел Верховного магистра, наблюдавшего за ним со ступенек, уронил прут, упал на колени и прижал лоб к влажной земле.

Вийеки спустился вниз, двигаясь соразмерно своему положению. Первая часть работ не заняла много времени, инженерам потребовалось менее двух дней, чтобы при помощи молотов и крюков обрушить остов храма смертных, который теперь лежал в руинах. Но Вийеки знал, что расчистить место от обломков так же быстро не удастся, и камень нужно будет сначала убрать, чтобы Строители начали откапывать находившееся под землей старое здание. Даже помощь нескольких сотен смертных рабов могла ускорить работы лишь до определенного предела – ведь большинство из них были женщинами, детьми или стариками, – и Вийеки ждал прибытия королевы с тем же трепетом, с каким фермер перед сбором урожая ждет приближения бури.

«Но это необходимо сделать. Мать всего сущего не разделяет симпатию к Шан’и’асу. Она без колебаний казнит нас всех, если будет недовольна».

Вийеки подошел к десятнику, который все еще стоял на коленях. Он избивал раба – мужчину, который выглядел здоровым и сильным, хотя сейчас закрывал руками голову. В живых осталось совсем немного смертных, и было бы досадно потерять еще одного.

– Что здесь произошло? – спросил Вийеки.

Десятник теперь сидел на корточках, но не осмеливался посмотреть в глаза Верховному магистру.

– Тысяча извинений, милорд, но этот… этот раб, он говорит с остальными. Он их отвлекает, и, насколько я понимаю, подстрекает против нас.

– Не позвольте им его убить! – взмолилась другая рабыня, женщина. – Он просто не понимает, вот и все. Он туповатый.

Вийеки не настолько хорошо владел языком смертных, чтобы понять все ее слова, но уловил «понимать» и «туповат», а остальное додумал. Он посмотрел на раба, которого избивали, – тот смотрел на него между пальцами.

– Как его зовут? – спросил Вийеки у женщины.

– Кафф, милорд. Так его все называют. Он туповат. Но он не имел в виду ничего плохого.

Вийеки отмахнулся от ее объяснений и посмотрел на сгорбленную фигуру. У раба были длинные сильные руки, но, когда он их опустил, Вийеки разглядел лицо и недоуменный взгляд и уже не сомневался, что правильно понял женщину.

– Кафф, – сказал Вийеки. – Тебя так зовут?

Раб быстро закивал головой и широко улыбнулся, показав, что у него не хватает нескольких зубов.

– Кафф, – повторил он. Его язык был слишком большим, а речь медленной и невнятной. – Кафф Молоток. Это правда! Кафф – хороший парень. – А затем, совершенно неожиданно, прежде чем Вийеки, его секретарь или десятник успели что-то сделать и его остановить, раб подбежал к Вийеки, распростерся перед ним и обнял за ноги. – Не делайте больно Каффу. Я стараюсь работать! Стараюсь!

Десятник поспешил к ним, чтобы оттащить раба от магистра, но было уже слишком поздно – магистерская мантия Вийеки была испачкана. Десятник схватил нарушителя и швырнул его в грязь. Раб остался лежать на спине, он плакал, поджав руки и ноги, точно умирающее насекомое. Десятник вытащил из-за пояса остро заточенное тесло и вопросительно посмотрел на магистра, спрашивая разрешения избавиться от раба.

– Стараюсь работать! – пронзительно завизжал раб.

В течение тысяч лет хикеда’я избавлялись от таких ошибок природы при рождении, защищая священную королевскую кровь и чистоту расы, какой она вышла из Сада. Но сейчас они жили в другом веке – связь аристократов хикеда’я со смертными женщинами приветствовалась, полукровки, вроде дочери Вийеки, должны были помочь спасти их народ. Уверенность, в которой его воспитывали, теперь поколебалась, в точности как сказал Шан’и’асу, и Вийеки знал, что он один из тех, кто помог ослабить основы. Возможно, поэт, несмотря на разговоры о его предательских симпатиях к отверженным, видел правду, которая ускользала от аристократов Хамака – даже королевы. И как только врата жалости приоткрыты, пусть и совсем незначительно, их совсем непросто снова закрыть.

«И чем все это закончится?» – Вийеки не знал ответа на свой вопрос. Но он прекрасно понимал, что до прибытия королевы осталось совсем немного времени, и ему был необходим каждый раб, которого удалось спасти от мести Жертв Кикити.

– Мы должны сохранить здоровых и сильных рабов, когда есть такая возможность, – сказал он десятнику. – Пусть он работает один, чтобы его болтовня не отвлекала других.

Десятник удивленно посмотрел на магистра, но быстро опомнился – теперь его лицо выражало лишь полное послушание.

– Как скажете, Верховный магистр. – Десятник снова засунул тесло с длинной рукоятью за пояс.

Потом грубо схватил раба за руку и повел к куче мусора, которая находилась довольно далеко от места работы остальных смертных. Жестами и шлепками по голове и плечам раба десятник объяснил ему, что следует делать.

– Все смертные – животные, – сказал Нонао, когда остальные рабы вернулись к работе. – Они даже хуже животных. Смотрите, это существо испачкало вашу одежду, милорд.

– Мы все должны чем-то жертвовать ради общего блага, – сказал Вийеки. – Для нашей расы. И для Сада, нас породившего.

– Я слышу королеву в вашем голосе, – ответил секретарь, но Вийеки чувствовал, что сомнения все еще не оставили Нонао.

«И все из-за корки хлеба», – подумал Вийеки, проклиная поэзию.



После того ужасного дня, когда повязка соскользнула с ее глаз, сон Зои стал прерывистым и наполненным кошмарами, но время шло, и королева больше ее не призывала. Хикеда’я либо ничего не заметили, либо им было все равно.

«Единственное преимущество быть слугой, – подумала она. – Ты настолько не имеешь значения, что тебя просто никто не видит».

Она молилась, чтобы все так и оставалось.

Зои даже не рассказала Вордис о том, что произошло, но подруга почувствовала ее страх, когда она вернулась, и постаралась утешить.

– Мы все боимся, когда ждем первого посещения Матери всего сущего, – сказала слепая женщина. – Не позволяй страху тебя преследовать. Он пройдет. Скоро он станет твоей второй натурой.

Зои не могла представить, как страх может стать второй натурой, но ее вполне устраивало, что королева утратила к ней интерес. Если бы ее забыли окончательно, Зои была бы счастлива. Однако случилось иначе.

На четвертый или пятый день после первого посещения королевы один из Зубов появился в фургоне и знаками дал понять, что ему нужна Зои. Напуганная, не понимающая, поведут ее к королеве или на быструю казнь, она двигалась столь же беспомощно, как в одном из своих жутких снов, позволив поднять себя в жесткое седло лошади стража, точно груду тряпья. Небо было высоким и ярким, дул сильный ветер, и, когда страж тряхнул поводьями, лошадь двинулась вперед. Зои огляделась по сторонам – быть может, она в последний раз видит небо.

Снегопад прекратился, хотя горы, возвышавшиеся на северо-востоке, покрывали шапки снега, и Зои без особого интереса спросила у себя, где они сейчас находятся. Должно быть, они уже пересекли границу и едут по землям смертных – впрочем, это не вызывало сомнений, – но где именно? Как далеко они от того места, где валада Росква и Асталинские сестры приняли ее к себе много лет назад? Удалось ли выжить кому-то из них? Быть может, они сумели отстроить свое поселение после нападения скалияров. Зои искренне на это надеялась. Ей будет легче умирать с уверенностью, что кто-то из последовательниц Росквы жив и продолжает работать и смеяться, разделяя все, чем они владели.

Мысль о новой встрече с королевой приводила Зои в ужас, но, когда страж направил лошадь в сторону от фургонов, Зои ощутила пронизывающий холод. Значит, ее ждет смерть. Ее увезут подальше и убьют. В Наккиге ее бы отправили в Поля Безымянных. А здесь ее кости обглодают животные, их будет хлестать дождь, и на холодной земле останутся только белые осколки.

Молчаливый страж ехал до тех пор, пока фургоны не превратились в далекие продолговатые тени у них за спиной. Когда они оказались возле березовой рощи, страж остановил лошадь, спустил Зои на землю и указал вниз. На короткое безумное мгновение она подумала о том, чтобы попытаться сбежать. Палачу будет трудно ее преследовать в тяжелых, покрытых эмалью доспехах из ведьминого дерева. Но ветер изменил направление, и холодный воздух наполнился белыми лепестками.

«Анемон», – подумала Зои.

Она уловила мускусный запах листьев.

«Я не побегу», – решила она.

Страж снова указал на землю. Она опустилась на колени и начала молиться. Запах листьев анемона и шум ветвей берез над головой настолько заполнили все вокруг в последние мгновения ее жизни, так казалось Зои, что, когда что-то мягко коснулось ее затылка, она не пошевелилась, спокойно дожидаясь смертельного удара.

Затем она ощутила новое прикосновение, более твердое. Зои подняла голову и увидела, что страж смотрит на нее, – и в прорезь в шлеме заметила недоумение в его глазах. Он снова махнул в сторону земли, потом деревьев, широко развел руки в стороны и указал на Зои. Его меч оставался в ножнах.

Тогда она поняла. Он привез ее сюда, исполнив приказ королевы, чтобы она собрала лекарственные растения.

Зои вознесла еще одну быструю молитву, после чего поднялась и на нетвердых ногах пошла в сторону белых деревьев.



«В этом году я начала слишком поздно», – с тоской подумала она, глядя на то, что ей удалось собрать: листья коровяка, пурпурные ягоды бузины и два корня горлеца, а также корневой побег колокольчиков Риаппы, полезное средство от женских болей, – хотя кто мог знать, что поможет лишенной возраста королеве норнов? Скудный урожай. Ни один целитель не найдет даже части нужных растений, которые ей требовались, в период Луны Огненного рыцаря.

«Нет, – поправила себя Зои. – Я больше не в Наккиге. Я могу назвать это время, как народ моей матери, третья красная луна. Или даже, как мой несчастный исчезнувший отец, – новандер. Я снова нахожусь в мире смертных».

Зои посмотрела по сторонам, и, хотя она все еще находилась в странном созерцательном состоянии, овладевшем ею, когда она уже не сомневалась, что скоро умрет, она ощущала отчаянную радость оттого, что чувствует тепло солнца и порывы ветра на лице. Наккига осталась далеко позади. И у нее над головой сияло небо – небо!

Пожалуй, это было самое диковинное ощущение в самое странное время ее жизни, но Зои поняла, что именно сейчас она испытывает счастье, какого не знала уже очень давно.



Даже короткие минуты свободы кружили Зои голову, но дни становились короче, ведь осень уже вступила в свои права, и солнце стало клониться к закату гораздо раньше, чем ей хотелось. В ближайших холмах завыли волки, и стражу не пришлось долго ей объяснять, что пора возвращаться.

Длинная вереница фургонов остановилась – пришло время менять упряжки козлов, чтобы уставшие животные могли напиться в ближайшем ручье, и Зои со стражем довольно быстро догнали караван. Зои удивилась, когда страж миновал фургоны с рабами и продолжал ехать вперед. В какой-то жуткий момент ей показалось, что ее везут к королеве, но страж остановился рядом с одним из других фургонов Утук’ку, и его лошадь застыла в неподвижности рядом со ступеньками входа в фургон. Зои ждала вместе с ним, она не понимала, что происходит, но страж никак не отреагировал, когда она осторожно постучала по его закованной в доспехи руке.

– Он не станет двигаться, пока я его не отпущу, – прозвучал голос у нее в голове – с ней говорила королева, напугав Зои так, что ей снова стало холодно. Однако голос принадлежал не королеве, это был странный, холодный, напевный шепот, отдававшийся эхом, словно ему пришлось преодолеть большое расстояние, пока он не добрался до Зои. – Я заморозил его мысли, как жука под снегом. Когда я закончу, то согрею его и верну к жизни. Входи внутрь. Входи ко мне.

Это была не просьба, а приказ. Зои неловко сползла с седла, и ее созерцательное настроение моментально исчезло. Она подошла к ступенькам лестницы, но не осмелилась коснуться двери. Однако это не имело значения – дверь распахнулась сама.

Она шагнула внутрь, и ее поглотили жар и ароматический дым. Внутри большого фургона не было окон, и мрак прочерчивал красный свет, единственным источником которого являлся поднос с тлеющими углями на полу. У подноса, скрестив ноги, как нищий, сидело непонятное существо, и Зои затаила дыхание.

Видение напоминало человека, завернутого в плащ с капюшоном, словно даже в жарком фургоне он отчаянно мерз. Под плащом она сумела разглядеть еще какое-то одеяние – так тело готовят к похоронам, – старые бинты, обуглившиеся по краям, и красный цвет, проступавший в выношенных частях. Кроме этого, она видела только глаза, но не могла смотреть в две горящие точки – страх сразу заставил ее отвернуться. Она сосредоточилась на подносе с углями, изо всех сил стараясь устоять на ногах. Если бы Зои могла управлять своим телом, она бы побежала, но ноги стали безжизненными, точно палки.

– Итак, ты здесь. – Голос шуршал у нее в голове, как ветер в камышах, как шелест мертвых листьев, преследующих друг друга на пустой улице. От одних этих звуков ей хотелось разрыдаться, как ребенку. – Я хотел посмотреть на тебя во плоти, увидеть больше, чем просто узелок на гобелене, коим ты являешься. Смертная форма, которую я ношу, сгорает, и очень скоро я уже не смогу видеть то, что происходит по эту сторону двери.

Зои больше не могла стоять. Она во второй раз за день опустилась на колени, отдавая свою судьбу этой неотвратимой силе.

– Значит, моя сестра-триада призвала тебя к себе. Я не удивлен.

– Кто… кто вы такой? – наконец сумела пробормотать Зои.

Она сама с трудом понимала, какие слова произнесла.

– Ты не единственный необычный путешественник в караване королевы, – произнес далекий голос. – Я тот, кто находился за дверью. Один из Трех, чье формирование принесет окончательные ответы. Я тот, кто уходит за грань и возвращается. Есть еще один, стоящий у двери, тот, что никогда не пересечет порог. Мы Триада, и мы положим всему конец. Ты видишь, смертное дитя камня и травы, существует порядок, который придает форму всему, – и понять его могут лишь те, кто стоит за стенами смерти.

Зои не могла смотреть на тлеющую красную пустоту, взиравшую на нее из-под темного капюшона, а когда опустила глаза, то увидела, что существо в плаще парит на высоте в ладонь над полом фургона, точно горка горящего пепла. Она закрыла глаза.

– Но зачем вы меня призвали? – прошептала Зои и заплакала. – Что вам нужно от такой, как я?

Слова пришли к ней все с такого же невообразимо большого расстояния.

– Потому, что вы все связаны с тем, что должно случиться. И даже с учетом всего, что я наблюдал сквозь безвременные тени, в коих существовал, у меня сохранилось любопытство. Твоя кровь есть единственная алая нить, пересекающая великую картину, которую мы продолжаем ткать. Мертвые не могут лгать, и вот что я тебе скажу – твоя нить судьбы такова, что даже я не в силах увидеть ее полностью.

А теперь иди. Перед концом мы встретимся еще раз. Это я тебе обещаю, дитя смертного мужчины и смертной женщины.

Угли зашипели и погасли, над подносом заклубился дым, поглощая видение в плаще во вращающемся вихре мрака, и лишь отдельные алые сполохи показывали, что он все еще здесь. Зои неожиданно поняла, что снова способна владеть своим телом, развернулась и, спотыкаясь, выбралась из фургона.

Снаружи ее ждал страж из королевских Зубов, неподвижно сидевший на лошади. Зои потребовалось несколько мгновений, чтобы восстановить дыхание и успокоить трепещущее сердце, но мысль о том, что по другую сторону двери фургона находится парящее существо, все еще служила источником жуткого страха. Она забралась в седло позади стража, подумав, что ей следует его как-то разбудить, но через мгновение, словно ничего не произошло, он тряхнул поводьями, развернул лошадь и поехал в конец каравана. Свежих черных козлов уже впрягли в фургоны, и возницы готовились тронуться в путь. Когда запели хлысты, козлы недовольно заблеяли, и караван поехал мимо них. Внутри у Зои все сжалось, а живот пронзила боль – она дала жизнь новому существу – ее ребенок появился в мире нескончаемого ужаса.

Страж помог ей спуститься на землю, протянул Зои мешок с растениями, которые она собрала, и уехал, прямой, застывший и безмолвный.

Зои наклонилась, ее сильно вырвало, и скудное содержимое желудка оказалось на земле у ступенек фургона.

Глава 45
Пыль древних мыслей


Всю жизнь Моргана учили, что он должен сидеть спокойно и ждать, когда наступит его очередь говорить – и он всегда это ненавидел. Сейчас ему ничего не оставалось, как наблюдать за Танахайей и рассерженной, одетой в белое главой ситхи – Чистых, как они себя называли. Но за месяцы, прошедшие с тех пор, как Морган познакомился с ситхи, он понял одну важную вещь: его пониманию недоступны многие особенности их мира, а потому лучше помалкивать, пока не узнаешь больше. Он так стиснул зубы, что у него заболели челюсти, и убрал руку подальше от рукояти Грозы Змей. Сейчас его жизнь находилась в чужих руках – точнее, зависела от переговоров. А так как он даже представить не мог, о чем спорят на своем быстром музыкальном языке две женщины, сердце отчаянно билось у него в груди.

Должно быть, Танахайа это поняла по выражению его лица.

– Тебе не нужно тревожиться, – сказала она Моргану. – Нам это не поможет. – Потом снова повернулась к Виньеде и Чистым, но, к удивлению Моргана, перешла на вестерлинг. – Все ученые знают, что Амерасу, Рожденная на корабле, в последний раз говорила в Ясире на языке смертных из-за присутствия Сеомана Снежная Прядь, которого очень уважала.

Виньеда сказала что-то на языке ситхи, и Моргану не показалось, что она согласилась с Танахайей.

– Дело в том, что стоящий перед вами смертный – это Морган из Эрчестера, внук того самого Сеомана, – ответила Танахайа, и, хотя никто не стал широко раскрывать глаза и ахать от изумления, Морган заметил, что теперь Виньеда и ее последователи стали смотреть на него иначе. Впервые он почувствовал, что к неприязни примешивается солидная доля любопытства. – Он имеет право слышать, что про него говорят… и против него, – продолжала Танахайа. – Са’онсера из Дома Ежегодного Танца, величайшая из нас в этих землях, постановила, что так будет справедливо для его деда. Готовы ли Чистые отрицать мудрость Амерасу?

Виньеда стояла и молча размышляла, остальные Чистые смотрели на Моргана так, что ему потребовались большие усилия, чтобы и дальше хранить молчание, но выражение лица Танахайи не оставляло ни малейших сомнений: Это опасно. Не вмешивайся.

Наконец Виньеда снова к ним повернулась.

– Я не прощу тебе такое использование моего благоговения к нашей Первой Бабушке, Танахайа из Шисей’рона. – Ее слова были тщательно продуманы, и, хотя она произнесла некоторые из них странно, Моргана удивило ее мастерство владения его языком. – Из уважения к памяти Амерасу я буду говорить так, чтобы он понимал, но меня не интересуют смертные короли или короны. Присутствие деда этого мальчика в Джао э-тинукай’и не принесло нам ничего, кроме смерти и разрушений.

– Вовсе не присутствие Сеомана Снежная Прядь привело к гибели нашего дома, Виньеда, – сказала Танахайа. – Оно стало следствием предательства королевы Утук’ку и хикеда’я – и вам это известно так же хорошо, как и мне.

– И все же, – сказала Виньеда. – Мое мнение не изменилось. Я буду говорить на животном языке судхода’я, но из этого не следует, что мы простим его проступок. Мы, Джонзао, порвали со всеми, кто отвернулся от древних обычаев. Мы отвергаем любые союзы между нашим народом и смертными. И, если нас не устроят твои ответы, Танахайа, ты будешь изгнана в лес, а что до смертного юноши… – Она со значением посмотрела на Моргана, отчего его сердце снова затрепетало, как у испуганного кролика. – …Мы все равно его уничтожим, из принципиальных соображений.

– Тогда вам придется уничтожить и меня, – спокойно сказала Танахайа.

– Я знаю множество вещей, о которых пожалела бы больше, – ответила Виньеда. – Зачем ты нас искала?

– Меня привело сюда отчаяние. И страх за наш народ, а не только за себя. Хикеда’я повсюду в лесу, я видела их даже на границах Туманной долины.

– Нам это известно, – сказала Виньеда.

– В таком случае вам должно быть известно, что хикеда’я убили моего наставника Имано и сожгли его дом в Цветущих Холмах.

Виньеда молчала, и, хотя Морган никогда не понимал, что думают бессмертные с каменными лицами, ему показалось, что она удивлена. Некоторые ситхи стали задавать ей вопросы, и она быстро ответила им на своем языке, после чего снова повернулась к Танахайе и Моргану.

– Откуда ты знаешь, что это сделали хикеда’я? – спросила она у Танахайи.

– Они оставили следы повсюду. Неужели ты думаешь, что даже целая армия смертных могла бы застать моего наставника врасплох?

– Как давно это случилось? – спросила Виньеда.

– Я не могу сказать. Быть может, прошел лунный цикл, но определенно не больше. Перед тем как похоронить Имано и его нынешнего ученика, я внимательно осмотрела их тела.

Виньеда присела на корточки и довольно долго молчала.

– Tsianhpra Venhya! – наконец сказала она с истинным чувством. – Не секрет, что мы с Имано расходились по многим вопросам, но я скорблю о его смерти. Хикеда’я лишились остатков разума, они потеряны еще в большей степени, чем самые глупые представители нашего племени. – Она прищурилась. – Однако это все еще не объясняет, почему ты здесь. И почему путешествуешь со смертным, вне зависимости от того, кто его предки.

Танахайа быстро рассказала о том, что с ней произошло с того момента, когда она в последний раз побывала в Х’ран Го-джао. Виньеда повторяла ее слова на языке ситхи для своих соратников, которые внимательно смотрели на нее и слушали – теперь их собралось уже около трех дюжин. В окружении бесстрастных лиц с золотыми глазами Морган едва осмеливался дышать.

Когда Виньеда закончила переводить рассказ Танахайи, она снова к ним повернулась. К удивлению Моргана, он увидел, что по губам ее тонкого рта пробежала быстрая улыбка.

– И ты действительно произнесла эти слова, обращенные к Кендрайа’аро, или немного приврала, чтобы сделать свою историю более эффектной?

– Я ученый и историк, как и вы, леди Виньеда, и ваша восхитительная сестра, – холодно прозвучал ответ Танахайи. – Я рассказала вам о том, что со мной случилось, настолько правдиво, насколько было в моих силах.

Улыбка исчезла.

– Не нужно бросать мне в лицо имя моей сестры. Зинджаду избрала собственный путь. Она ушла с остальными, чтобы помочь смертным – деду этого щенка – и встретила свою смерть. – Виньеда замолчала, а когда заговорила снова, ее голос показался Моргану бесстрастным. – Значит, вы пришли сюда в поисках Свидетеля, чтобы получить возможность рассказать сыну и дочери Ликимейи о том, что произошло. Они решили отказаться от древних обычаев. Мы очистились от подобных вещей.

– А вы можете очиститься от хикеда’я и их безумной королевы? – спросила Танахайа.

– Мы не должны тебе отвечать, юная леди. – Виньеда встала. – Ты не принадлежишь к Чистым. В этом смысле ты ничем не отличаешься от Утук’ку, которая послала смертного, чтобы убить Амерасу – смертную!

– Не отравляйте нашу беседу глупостью. Я очень сильно от нее отличаюсь, – сказала Танахайа. – И что бы вы ни думали, я все еще считаю, что мы единый народ, одна кровь. Вы утверждаете, что нет никакой разницы между хикеда’я и остальными зида’я. А норны Утук’ку не видят разницы между вами и нами – и у них одинаковые планы для смертных и ситхи, они намерены уничтожить всех. Утук’ку не позволит никому из прежних кейда’я выжить, если они не станут ей поклоняться.

Виньеда покачала головой.

– Слова.

– Да, но именно слова мы используем, чтобы построить мир. – Танахайа засунула руку в куртку, но замерла, когда несколько одетых в белое воинов вскинули луки. Морган вдруг понял, что его руки, будто сами собой, сжались в кулаки. – Я не собираюсь доставать оружие, – спокойно сказала Танахайа. – Вы говорите о словах, повелительница знаний Виньеда. Позвольте кое-что вам показать. – Танахайа достала сложенный свиток, и Морган узнал пергамент, который она нашла на теле Имано.

Виньеда посмотрела на него.

– Что это? Прежде ты ничего о нем не говорила.

– У меня не было возможности, ведь угрозы смерти и изгнания сыпались на нас без перерыва, не говоря уже об утверждении, что между нами и хикеда’я нет никаких различий. – Она протянула свиток Виньеде. – Я нашла его под телом Имано – мой наставник упал, пронзенный стрелами, и его оставили умирать, как собаку на обочине дороги.

Виньеда осторожно развернула пергамент.

– Здесь очень мало крови, – заметила она.

– Значит, нам повезло. Это древние руны хикеда’я, но я недостаточно хорошо их знаю, чтобы прочитать с полным пониманием, – мне известны лишь отдельные слова и мысли, – сказала Танахайа.

– Я должна его изучить, – медленно проговорила Виньеда, – и попытаться понять, почему Имано так старался спасти свиток. – Она огляделась по сторонам. – Но мы не можем оставаться здесь, в Доме Голосов. Мы не хуже тебя знаем, что хикеда’я стали дерзкими, и, хотя они до сих пор не осмеливались входить в наш город, из этого не следует, что они не могут подобраться достаточно близко, чтобы выпустить несколько стрел, в особенности если они нас услышат. Мы пойдем в архивы. – Пока она говорила, ситхи начали выходить из помещения, тихо, точно крадущиеся кошки. – Но вы остаетесь нашими пленниками, – добавила Виньеда. – И, если вы об этом забудете, вам не поздоровится.



Подлесок был таким густым, что Младшему Сненнеку пришлось прорубать топором дорогу сквозь заросли лещины, папоротника и пираканты, и они продвигались очень медленно, а его ладони и пальцы начали кровоточить.

– Ты навредишь себе, – сказала ему Квина. – Подойди ко мне и позволь перебинтовать твои руки. Солнце скоро сядет – сегодня мы уже не сможем продвинуться далеко вперед.

Сненнек скорчил гримасу, но позволил Квине промыть руки и натереть многочисленные порезы и царапины листьями из ее запасов. Пока она бинтовала их чистым полотном, которое прихватила из Эркинланда, он оглянулся через плечо.

– Но река должна быть совсем рядом! – разочарованно сказал он. – Я чувствую ее запах! И почти слышу плеск воды!

– И я чувствую запах, – сказала Квина. – Но бараны устали, и ты тоже. – Она посмотрела на двух скакунов. Фалку Сненнека и ее Ооки жевали ростки сухой осенней травы, грустно повернув головы чуть в сторону. – У нас осталась пара птиц от твоей превосходной вчерашней охоты. Давай разведем костер, и ты отдохнешь, пока он догорит до углей. А я заверну мясо в листья чеснока. И тогда у тебя будет возможность наслаждаться запахом, который тебя не раздражает.

Сненнек улыбнулся, поцеловал Квину в нос и встал.

– Мне нравится твой план. Но сначала мне нужно сделать одну вещь. Я заберусь на высокое дерево и посмотрю, как много отвратительных колючек и папоротников отделяет нас от реки. Быть может, существует более легкий способ до нее добраться.

– Тебе не следует лазать по деревьям, пока твои руки кровоточат, – выругала его Квина. – Если ты испортишь мои повязки, я не стану делать их заново. И если запах твоей крови привлечет какое-нибудь голодное животное, я и пальцем не пошевелю, чтобы тебя защитить.

Сненнек ударил себя кулаком в грудь.

– Я услышал тебя, внучка Пастыря и Охотницы! Я буду максимально осторожен с повязками. И, если какой-нибудь свирепый зверь учует мой запах и решит, что я подходящий ужин, у меня за поясом будет топор, и я сумею убедить напавшего на меня врага в глупости его планов.

– Сначала тебе лучше наточить твой топор, – сказала Квина. – Ты так долго рубил кусты, что он стал таким же тупым, как твой язык.

Сненнек приподнял бровь.

– Но он никогда не станет таким же острым, как твой, моя нареченная. – Однако Младший Сненнек достал точильный камень, привел в порядок лезвие топора и только после этого полез на дерево.

Квина слышала, как он задевает ветки высоко наверху, Сненнек шумел, как ласка, попавшая в корзину. Она наклонилась поближе к огню и растащила в сторону ветки, чтобы они прогорели быстрее.

– Ты в порядке? – крикнула Квина. – Видишь что-нибудь?

– Листья! – крикнул он в ответ. – Больше грязных листьев, чем ты можешь представить. Но, если я поднимусь повыше, то смогу… – Он замолчал, но продолжал шуметь, взбираясь выше. – А теперь я действительно вижу реку! Она совсем недалеко, и мы можем найти более удобный путь через мерзкий подлесок.

Квина вздохнула и отодвинулась от огня, из-за которого начала потеть.

– А нет ли возможности обойти его с другой стороны? – Она услышала громкий шелест у себя над головой. – Сненнек?

– Что? Дочь гор, женщина, я пытаюсь сделать то, что ты попросила!

Что-то продолжало шелестеть в кроне дерева над ней, но Сненнек забирался по соседнему.

– На деревьях есть кто-то еще! – крикнула Квина. – Будь осторожен!

– Что ты сказала? Я тебя не слышу. Ты трясешь дерево? Неужели ты хочешь, чтобы я упал и сломал все свои самые полезные части?

– Это не я! – ответила Квина. – Что-то прячется на другом дереве – очень крупное! – Она замолчала, увидев, как дрожат листья рядом с кроной. Через мгновение какое-то большое существо перебралось на дерево, соседнее с тем, на котором находился Сненнек. – Немедленно спускайся! К тебе кто-то направляется!

– Что ты говоришь? – спросил Сненнек. – Кто ко мне направляется?

Ветви продолжали раскачиваться, но густая листва дерева крушины не позволяла Квине ничего разглядеть – она видела лишь движение. И прежде, чем она успела выкрикнуть новое предупреждение, какое-то существо перепрыгнуло с вершины крушины на дерево, в листве которого скрывался Сненнек.

– Спускайся! – закричала Квина.

Она не получила ответа. Через мгновение вся верхняя часть дерева Сненнека начала гнуться, ветки пришли в движение – и Квина поняла, что сквозь них пробирается кто-то тяжелый. Она услышала удивленный крик Сненнека, потом он громко выругался. Квина выхватила горящую ветку из костра, подняла нож, которым разделывала птиц, и бросилась к стволу.

– Сненнек! Что происходит? – крикнула она. – Я здесь. Я иду к тебе!

– Нет! – закричал он хриплым от страха голосом.

Квина снова услышала шум, с треском начали ломаться ветки. Ее нареченный издал громкий крик, а через мгновение что-то стало падать вниз. Сначала оно ударилось об одну ветку, затем о другую, согнув большую и сломав маленькую. Квина отпрыгнула в сторону, когда оно ударилось о ветку, находившуюся в дюжине футов от земли, на мгновение повисло на ней, не удержалось и с глухим стуком упало на покрытую мхом землю.

– Сненнек! – вскричала Квина, подбежав к нему. Его глаза открылись, лицо было испачкано кровью. – Ты жив? О, ради наших предков, не будь мертвым!

Он посмотрел на нее, потом оглянулся через плечо, глаза его широко распахнулись, он толкнул ее на землю и навалился сверху, когда что-то большое спрыгнуло головой вперед с дерева. Застонав от усилий, Сненнек оттащил Квину назад, подальше от узловатых корней.

Огромное существо поднялось на задние ноги, оказалось, что оно в два раза выше Квины, ростом с человека с материка, и она почувствовала, как ее сердце от ужаса ударило в ребра. Она никогда не видела ничего подобного. Существо было человекоподобным, но человеком не являлось, с тусклой странной кожей разных цветов, грязно-серой, коричневой и зеленой. Его лицо показалось Квине застывшим ужасом с черными выпуклыми глазами и трепещущим ртом на конце тупого рыла. Чудовище подняло передние конечности – руки, – и Квина увидела, что каждая из них заканчивается лапами с когтями, нечто среднее между ладонями человека и плоскими ногами ящерицы.

А потом оно бросилось на них, и у троллей не осталось времени на раздумья. Чудовище схватило сначала Квину, но Сненнек все еще держал в руках топор, хотя не успел перехватить его поудобнее, и ему удалось нанести удар лишь тупой стороной, впрочем, довольно сильный, и одна из пластинчатых рук чудовища тут же повисла вдоль тела, сделавшись бесполезной, но другая вцепилась в волосы Квины и дернула ее к себе. Квина не могла сопротивляться – существо оказалось очень сильным, поэтому она подняла горящую ветку и изо всех сил ткнула в разинутую пасть. Существо зашипело, над его головой стал подниматься дым, оно отпустило Квину и издало пронзительный свистящий вопль.

Сненнек сумел правильно перехватить топор, запрыгнул на врага и принялся наносить тяжелые удары лезвием по шее и голове, а чудовище шипело и пускало пену из раненой морды. Беспрестанные удары Сненнека оставляли следы на бронированном теле, но не причиняли видимого вреда.

– Пойди и принеси!.. – крикнул он, но Квина уже метнулась на четвереньках к костру, чтобы схватить свое копье Охотницы. Когда она вернулась, чудовище держало Сненнека за шею. Квина не осмелилась атаковать его в туловище, опасаясь задеть своего любимого, поэтому прицелилась в затылок, и двумя руками вогнала копье в кожистый промежуток между бронированной головой и похожей на раковину спиной. Острый каменный наконечник пробил шкуру, и наружу брызнула бледная жидкость. Квина рванула копье на себя, и чудовище выпустило Сненнека. Однако оно так яростно дернулось в сторону, что Квина выпустила копье из рук, но Сненнек наконец освободился. Он отскочил к поляне, схватил большой камень, вскинул его над головой, пока чудовище пыталось подняться на ноги, и обрушил свое новое оружие на череп жуткого зверя. Кость хрустнула, голова треснула, как яйцо, и превратилась в липкую дрянь. Некоторое время кошмарное существо еще дергало конечностями, но постепенно перестало шевелиться.

Квина и Сненнек стояли на четвереньках, как больные собаки, втягивая в себя воздух. Наконец она выпрямилась и на трясущихся ногах подошла к своему возлюбленному.

– Ты сильно пострадал?

– У меня останутся синяки, которые я буду чувствовать несколько дней, – ответил он. – Но ничего более серьезного. А как ты, моя отважная нукапика?

– У меня поцарапана шея, – сказала она. – И я не успокоюсь, пока ее не промою. Что это за отвратительный ужас?

Сненнек встал и стряхнул грязь и листья с одежды.

– Я не знаю. – Он подошел к мертвому существу и пнул его ногой, обутой в сапог.

– Такое впечатление, что у него панцирь как у краба, – сказала Квина. – Или у жука.

– Гант, – удивленно сказал Сненнек, словно обнаружил новую звезду на небе. – Сердца наших предков, клянусь, это гант. Только я о таких никогда не слышал. Но что он делает в Альдхорте?

– Они живут в южных болотах, разве не так? Я помню, как отец о них рассказывал.

– Они никогда не заходили настолько далеко на север, – согласился Сненнек. – И о них не говорилось даже в легендах просвещенных народов, которые я изучал. Но королева Мириамель и ее друзья сражались с ними во Вранне во время войны Короля Бурь – Мириамель и герцог Изгримнур даже пошли в гнездо гантов, чтобы освободить лорда Тиамака, когда он попал к ним в плен. Но те ганты не были настолько похожи на людей – да еще такими большими. Этот почти в два раза крупнее обычного ганта. – Сненнек взял все еще тлевшую ветку из рук Квины и повернул голову ганта, чтобы разглядеть то, что осталось от его морды. – Смотри, глаза у него впереди, как у человека. И вот – почти человеческие руки, а у настоящих гантов должны быть клешни. – Он смотрел на мертвое чудовище и хмурился. – Мы не хотим, чтобы он валялся возле нашего лагеря. Давай оттащим его подальше.

– Я не стану к нему прикасаться, – твердо сказала Квина. – Я соберу ветки, мы их сплетем и закатим его туда. – Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть ганта, но не выдержала – уж очень страшным было разбитое лицо с разинутой пастью. – Ты слышал, какие звуки он издавал? Словно пытался произносить слова, как человек.

– Не говори таких вещей, даже если это правда, – сказал Сненнек. – Нам и без того будет трудно заснуть сегодня ночью. Я даже боюсь, что потерял аппетит.

– Значит, ты действительно расстроен.

Сненнек вытащил копье Квины из тела ганта и вытер его о траву.

– Клянусь Киккасутом, Крылатым Отцом, так и есть! – Он протянул ей копье. – Ты хорошо сражалась, моя будущая жена, клянусь всеми священными горами Иканука, я рад, что мы почти добрались до реки, если такие существа лазают здесь по деревьям. Хотелось бы знать, что делает болотный демон посреди леса?



Морган понял, что Да’ай Чикиза не просто огромные развалины, которые он видел вначале. Виньеда вела их в глубину города, и, когда они спустились на нижние уровни, Морган увидел множество подземных помещений и переходов, но они не являлись работой смертных рудокопов или туннелями с надежными подпорками, установленными осадными инженерами, а тщательно отстроенным продолжением наземных зданий. Хотя стены новых переходов покрылись мхом и черным лишайником, Морган сумел разглядеть кое-где под ними камень, защищенный от воздействия стихий, хотя некоторые поверхности постепенно истаяли, точно марципан под солнечными лучами. Здесь резьба оставалась четкой, словно ее сделали вчера: Морган видел детали рук, лиц, листьев и цветов, а также дюжины других вещей, частично скрытых мхом и землей.

Многочисленные картины, невероятно красивые и все же нечеловеческие, наполнили его такой сильной тоской по дому, какой он не испытывал уже несколько месяцев. Весьма возможно, что другие смертные ничего этого не видели, и ему бы следовало удивляться и испытывать восхищение, но он чувствовал себя маленьким и ничтожным. Тяжесть древнего заброшенного великолепия превратила его собственную жизнь – быть может, всю историю смертных – в нечто проходящее, блеск на крыльях стрекозы в сиянии летнего солнца, короткую вспышку, рожденную лишь для того, чтобы умереть.

Наконец они добрались до огромного подземного зала, почти такого же большого, как Дом Голосов, хотя его крыша находилась сравнительно невысоко, всего лишь в три роста Моргана. Стены тоже украшала резьба, но лишайник и мох тут убирали, а в нишах вдоль стен стояли дюжины светильников, давая достаточно света, чтобы Морган смог разглядеть древние, высеченные в камне фигуры, а не гадать, что хотели изобразить резчики. Однако его внимание привлекли собравшиеся здесь ситхи – молчаливые, точно олени, их было более сотни. Многие посмотрели на Виньеду, когда она ввела их в зал, и Моргану вдруг показалось, что они испугаются неожиданного шума и убегут.

Такое количество бессмертных, естественно, напомнило Моргану лагерь Адиту и Джирики в Х’ран Го-джао, но те ситхи занимались повседневными делами: работали, танцевали и смеялись, а Чистые показались ему какими-то сонными. Некоторые стояли или сидели небольшими группами в разных частях зала, но он не заметил, чтобы они разговаривали между собой. Другие небольшие группы что-то негромко пели, но если музыка в другом лагере ситхи вызывала радость в его сердце, то сейчас мелодии больше походили на стенания скорбящих.

– Что они тут делают? – шепотом спросил Морган у Танахайи.

– Здесь, в Да’ай Чикизе, живет гораздо больше ситхи, чем я предполагала, – сказала она. – В плохие времена даже мой народ можно убедить отказаться от истории, хотя они утверждают, что полностью ее принимают.

По большей части, ситхи выглядели мрачными, холодными и негостеприимными, поэтому Морган почувствовал облегчение, когда Виньеда вновь заговорила на вестерлинге.

– Мы отойдем от остальных, чтобы я могла прочитать пергамент Имано. – Она жестом предложила Моргану и Танахайе следовать за ней.

– Они не слишком рады нас видеть, – заметил Морган, но даже ему самому шутка показалась неудачной.

– Почти все здесь обрадовались бы, если бы мы оба были мертвы, – ответила Танахайа. – Но самым опасным врагом часто оказывается не тот, кто не скрывает свою ненависть.

Морган попытался найти утешение в отцовском мече, висевшем у него на боку, но это не слишком помогло. Он уже видел, как быстро двигаются ситхи, когда захотят, и сомневался, что даже легендарный сэр Камарис сумел бы победить столько врагов сразу; Морган знал, что он всего лишь смертный принц, который слишком много времени проводил за выпивкой с Астрианом и Ольверисом в таверне «Безумная девица» вместо того, чтобы тренироваться.

Они вошли в помещение поменьше, и находившиеся там ситхи – около дюжины – подняли головы, но, увидев Виньеду, вернулись к чтению. Судя по всему, они оказались в самом центре архива с множеством альковов в стенах, в некоторых лежали свитки, другие оставались пустыми, и там скопилась пыль.

«Пыль идей, – подумал Морган, и у него появилось неприятное ощущение, от которого начала зудеть кожа. – Пыль идей далекого-далекого прошлого, которого уже никто не помнит, даже сами ситхи».

Куда подевались те, кто их написал – кто рассказал в них о своих мыслях?

«Не имеет значения, – сказал он себе, почувствовав гнев. – Они мертвы. А я жив. И хочу продолжать жить».

Виньеда подошла к плоскому столу, срезанной колонне из блестящего серого камня, – ничего похожего Морган в городе не видел, – положила пергамент, который отдала ей Танахайа, и придавила его двумя гладкими круглыми камнями, вероятно, найденными в русле реки.

– Я не могу говорить на языке смертных и читать тайный язык старой Наккиги, – сказала Виньеда, – поэтому некоторое время буду молчать. Однако я попрошу, чтобы вам принесли поесть и утолить жажду. Может ли что-то из нашей пищи оказаться ядовитым для смертных?

Морган не понял, шутит она или говорит серьезно.

– Я не уверен, что мне стоит отвечать на ваш вопрос, – ответил он.

Виньеда неожиданно улыбнулась, хотя это выглядело как легкое движение губ и уголков рта в сторону острых скул.

– Я лишь имела в виду, что нам следует избегать подобных вещей. Я полагаю, вода, хлеб и мед тебе не повредят.

– А вина у вас нет?

Улыбка исчезла.

– Только не такое, какое я могла бы тебе предложить, смертное дитя. – Она сделала жест в сторону одного из молчаливых ситхи, который повернулся и выскользнул из комнаты, точно парусный корабль под усиливающимся ветром.



Моргана удивляло, что всего за несколько часов он перешел от страха за собственную жизнь к полнейшей скуке, но именно так и случилось.

Он все еще не верил ситхи, во всяком случае, этой мрачной разновидности, одетой в белое, но простой факт наличия полного желудка оказал на него успокаивающее действие. После еды ему было нечем заняться, оставалось лишь смотреть, как Танахайа и Виньеда берут свитки из пыльных альковов, читают и обсуждают их на текучем языке ситхи, а потом возвращают на прежние места.

«По крайней мере Танахайа хорошо проводит время», – подумал он.

Она много раз называла себя ученым, но за то время, что они провели вместе, тратила все силы на то, чтобы оставаться в живых – точнее, охраняла жизнь Моргана, если уж быть честным до конца. Но теперь он наблюдал, как она занимается тем, что ей нравится, и выглядело это так, как если бы воин наконец обнажил меч и получил возможность сражаться с врагами. Танахайа уверенно двигалась в незнакомом месте, и ему показалось, что даже Виньеда это заметила. Морган даже не пытался делать вид, что понимает бессмертных, но ему показалось, что старшая ситхи перестала относиться к Танахайе как к врагу и стала общаться с ней почти как с равной. Конечно, несколько раз они принимались спорить, и, по стандартам бессмертных, их спор можно было бы назвать жарким, но Виньеда больше не вела себя пренебрежительно.

Морган надеялся, что теперь ситхи не станут его убивать: Виньеда являлась одним из их лидеров, и ее мнение могло оказаться решающим в вопросах жизни и смерти. Морган совсем не хотел умирать, поэтому он спокойно сидел и даже не спрашивал разрешения выйти из тесного архива.

– Хей! – неожиданно громко сказала Виньеда, и ее интонация заставила Моргана насторожиться.

Танахайа бросила на него быстрый взгляд – предупреждение? Неужели она не заметила, как тихо и спокойно он себя вел?

– Что вы нашли, сью’эса? – спросила Танахайа на вестерлинге.

Ситхи с серебристыми волосами подняла взгляд, и на мгновение на ее лице промелькнуло удивление, словно она забыла, что смертный находится в архиве.

– Ответ. Так мне кажется. Как я уже говорила, это дворцовый шифр из эры Десятого Служителя, но я такого прежде не встречала. Вот он. – Виньеда указала на пергамент, развернутый на каменном столе.

Морган, которому надоело сидеть на месте, встал и подошел к ним, но не слишком близко.

– Значит, нам повезло, – сказала Танахайа. – Но руны очень старые. Это шифр отшельника Ибиса? Я о нем не слышала.

– Как и большинство других ученых, ведь сохранились всего несколько источников. Во времена великого раздора среди хикеда’я, когда тайные послания стали обычным делом, знаменитый философ Йедад придумал этот шифр. – Длинные пальцы Виньеды забегали вдоль непостижимых символов, больше похожих на стилизованные изображения насекомых, чем на настоящие руны. – Они получены не из самих слов, но от… я забыла слово – клянусь Садом, неужели я должна постоянно говорить так, чтобы смертное дитя меня понимало? От кайют.

– Движения кисти? – уточнила Танахайа.

– Да, от числа движений кисти, при помощи которых создается каждая руна, – от единицы для «А» до тринадцати для «ХИН». Но хватит об этом. Давайте посмотрим, что мы сможем извлечь из пергамента Имано. Я буду расшифровывать руны, а ты их запишешь.

Это заняло немало времени, но обе ситхи работали с вновь появившимся энтузиазмом. Морган медленно разгуливал взад и вперед за их спинами, размышляя о том, получится ли у них что-нибудь в результате. Быть может, наставник Танахайи просто читал пергамент перед смертью и попытался спастись от врагов, продолжая сжимать его в руке. Но, даже если они и найдут там что-то важное, какая разница? Это не вернет наставника Танахайи к жизни и не изменит положения Моргана, который все еще остается посреди огромного леса, ужасно далеко от дома и своих родных.

– А теперь прочитай, – сказала Виньеда, когда они закончили.

Танахайа посмотрела на то, что написала, и выражение ее лица изменилось, глаза раскрылись чуть шире, но Моргану после долгих часов безделья показалось, что она закричала.

– Вам что-то удалось узнать? – спросил он и прикусил губу, когда Виньеда бросила на него ледяной взгляд.

– Это хроника основания Асу’а, – медленно заговорила Танахайа, глядя на записанный ею текст. – Места, где ты родился, принц Морган, смертные называют его Хейхолт.

– Но Хейхолту сотни лет, – сказал Морган.

– Я же говорила тебе, что мы построили там наш величайший город Асу’а, до того, как пришли смертные. А теперь молчи и слушай: ты и Эолейр говорили с Джирики – речь здесь именно об этом.

Пока Морган пытался вспомнить, о чем тогда шел разговор, Танахайа медленно прочитала текст на языке ситхи, а потом перевела для него на вестерлинг.

– «Но в те дни страшная вражда возникла между…» – Танахайа немного помолчала. – Я не знаю подходящего слова на твоем языке, но скажу, что это нечто вроде «уважаемых» и «могучих». «Между двумя самыми могучими кланами кейда’я, во главе которых стояли Хамако Червеубийца и его жена Са’онсера Хранительница. Великий Хамако не смог увидеть новый мир, и его поглотило Небытие, когда пал Сад, но из его склепа потомки забрали Корону из Ведьминого Дерева, которая была похоронена вместе с ним. Затем Хамака во время строительства большого дворца тайно спрятали корону под замковым камнем Асу’а, и вместе с ней дюжину зерен ведьминого дерева, принесенных из самого Сада, чтобы даже после самой страшной катастрофы народ не остался без священных фруктов, священных листьев, дерева нашего народа, вскормленного на земле того места, где родилась наша раса».

– Корона из Ведьминого Дерева, – вспомнив, сказал Морган. – Именно ее не раз обсуждали мои бабушка и дедушка, Эолейр и остальные. – Разговоры, которые он слышал несколько месяцев назад, всплыли в его памяти. – Мы получили сообщение от неизвестного, который путешествовал вместе с Белыми Лисами, – смертного. – Морган задумался. – Он написал, что норны хотят вернуть Корону из Ведьминого Дерева. Значит ли это, что речь идет об одной и той же короне?

Виньеда смотрела на руны так, словно они скрывали что-то еще, но Танахайа повернулась к Моргану, и он увидел нечто в ее лице, отчего внутри у него все похолодело.

– Боюсь, это не может означать ничего другого, – сказала она. – Зачем еще мой наставник Имано пытался спасти древний пергамент? Вероятно, он его где-то обнаружил и понял, насколько он важен, но хикеда’я каким-то образом узнали про его находку. Они его убили, чтобы заставить молчать. Убили для того, чтобы скрыть то, что они ищут на самом деле. – Танахайа с трудом сдерживала гнев, но Морган видел еще и страх. – Королева Утук’ку хочет получить семена ведьминого дерева, похороненные с короной Хамако, потому что других больше нет. Если они сумеют снова выращивать такие деревья, Утук’ку и ее самые могущественные последователи вернут свою бессмертную силу. И теперь мы знаем, где они будут их искать. Корона и последние зерна из Сада похоронены под замком, где ты родился, Морган, – под Хейхолтом.

Глава 46
Тревоги епископа


Пасеваллес находился уже на середине лестницы за потайной дверью, когда вспомнил, что не надел толстые кожаные перчатки. Он поставил поднос и вытащил их из-под ремня. Никогда не следует пренебрегать предосторожностями, в особенности если находишься в подземелье, принадлежащем красному существу. У Пасеваллеса не было никаких гарантий, что оно не начнет снова оставлять отравленные иголки и гвозди в таких местах, где они могут оцарапать неосторожного посетителя. Они заключили нечто вроде мирного договора, и Пасеваллес соблюдал свои обязательства – приносил еду, как делал сегодня, иногда приводил молодых женщин, но он не был уверен, что имеет дело с человеком – он даже сомневался в том, что оно живое. Кто знал, когда ему надоест соблюдать их договоренности?

Надев перчатки, Пасеваллес продолжал спускаться к месту, где всегда оставлял поднос. Он не заметил никаких следов горничной, которую привел сюда несколько дней назад, но и не рассчитывал их найти. Что красное существо делало с молодыми женщинами, которых он приводил, Пасеваллес не знал, но никогда не находил ничего, что могло бы рассказать про их судьбу.

Когда он поставил поднос на пол, ему показалось, что он слышит негромкий шум, доносившийся откуда-то сверху, из паутины у него над головой – словно крыса пробежала по одной из упавших потолочных балок.

– Это ты? – спросил он, не рассчитывая на ответ и не получив его. – Я принес тебе кое-что с кухни. Мясо. Надеюсь, тебе понравится. – Пасеваллес присел на карнизе, который свалился сюда из широкого дверного проема.

Доступ в темное пространство за ним перекрывали обломки дерева и каменной кладки. Эта подземная часть замка находилась между самыми нижними уровнями строения смертных и началом развалин ситхи, в результате получилась диковинная смесь старых подвалов и еще более древнего места, носившего название Асу’а. Пасеваллес изучил все, что позволило красное существо, но ему не нравились развалины на глубине. Он неизменно чувствовал, что за ним здесь наблюдают, даже в тех случаях, когда невидимый хозяин находился в другом месте. Пасеваллес слышал невнятные голоса, чувствовал потоки воздуха там, где их не должно было быть, и ощущал запахи, которые никогда не возникали в замке наверху.

– Я снова размышлял о тебе, – продолжал Пасеваллес, обращаясь к окружавшему его мраку. – Что ты такое. Кто ты. Как здесь оказался. Нет, не думай, у меня нет желания положить конец нашей… дружбе и попытаться тебя найти. Все что-то скрывают. Каждый имеет право оставаться в тени, если таков его выбор. Но для меня это игра мысли – упражнение. Я бы не хотел, чтобы ты дал ответ и сказал, верны ли мои предположения. И все же мой разум не может успокоиться, как язык постоянно трогает место, где прежде находился сгнивший зуб.

Ты носишь красное и охраняешь башню Прайрата, в особенности то, что находится под ней. Но многие видели, как умер священник, его тело сожгли, а пепел развеял его бывший хозяин Король Бурь. Тем не менее, если смертный сможет пережить такие испытания, он станет Красным Священником. Но захочет ли он прятаться? Мне так не кажется.

Быть может, ты монах Кадрах, друг королевы. Его тело не обнаружили после того, как рухнула Башня Зеленого ангела – впрочем, многих не нашли, хотя несколько человек умерли в башне в тот последний день. Глубокую дыру, оставшуюся после ее падения, забросали камнями и землей, а потом произнесли мансу.

Или ты кто-то другой? Неужели Прайрат открыл дверь в какое-то тайное место, дав тебе свободу? И его смерть оставила тебя в незнакомом мире? Такое также возможно – я много узнал об исследованиях Красного Священника, хотя понимаю далеко не все из того, что он делал.

Он немного посидел, наслаждаясь тишиной. Красное существо, если оно продолжало его слушать, хранило молчание.

– Ты видишь, я думаю о многом, – продолжал Пасеваллес. – О вещах, которые скрываю от тех, кто находится наверху. Как и ты, я должен прятать большую часть себя. Ты используешь темноту и глубину в качестве плаща, а я – честное лицо – слова и бесконечную осторожность, чтобы хранить свои секреты. Но это становится утомительным – всех вводить в заблуждение. И как в тебе есть часть, стремящаяся увидеть свет, пусть лишь свет звезд – да, я знаю, что ты нашел способ подниматься сквозь камни башни Хьелдин на крышу, – иногда и мне хочется поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Я устал говорить правду только себе.

Знаешь, я много думал про Верховный Престол и довольно долго мечтал о том, чтобы отобрать его у недостойных людей, которые его получили, медленно подорвать их правление – в точности как ты каким-то образом переместил крупные камни, чтобы обрести свободу в башне Хьелдина. В течение бесконечных лет я хотел только одного – отнять все, что Бог дал королю простолюдинов и его безжалостной жене, дочери безумного короля. Мои отец и дядя умерли, чтобы эти двое могли править. Меня с позором изгнали из собственного дома, и я был вынужден бродить по улицам, как нищий и вор, пока они с удобствами сидели на троне Светлого Арда.

Сначала мне казалось, что будет достаточно разорвать их империю на части и смотреть, как они страдают после смерти сына. Но, когда они сделали своего внука наследником, мне стало ясно, что, если я буду вести свою игру с мужеством и отвагой, то однажды смогу управлять через него. О, я думал, что это будет замечательная шутка – внук моих врагов пляшет под мою дудку. Глупец в качестве марионетки, которая станет делать все, что я захочу, пока ему будет на что пьянствовать.

Но теперь, мой молчаливый друг, я считаю, что это слишком скромная цель. Король и королева никогда не были сильными правителями, они слишком легко прощают врагов, стараются успокоить тех, кого труднее всего удовлетворить – в особенности Саймон, существо низкого рождения, несмотря на ложь, которую они придумали, чтобы доказать, что он потомок короля Эльстана. Он и его жена сами посеяли зерна своего будущего падения. Но потом какие-то глупцы тритинги напали на отряд, сопровождавший Моргана, и вмешались в мои планы. Какой смысл быть доверенным советником, если нет того, кто тебе верит? Какая польза от принца-марионетки, если он умрет до того, как займет трон?

Но, как и ты, мой скрытный друг, я не сдаюсь легко. Я никогда не хотел просто их уничтожить. Это слишком легко. Любой может убить короля или королеву. Фокус в том, чтобы их падение было медленным – и они видели, как это происходит. Отнять их драгоценный Верховный Престол постепенно, чтобы они скорбели о каждой утраченной части, лишить их семьи и союзников, чтобы одна смерть следовала за другой. Я планировал в конце покончить с ними самими, и тогда остался бы только я в качестве доверенного советника Моргана, когда тот стал бы королем, но теперь Моргана нет, и даже я не знаю, где он сейчас и жив ли.

Пасеваллес замолчал, он с трудом сдерживал охватившую его ярость. Если бы перед ним сейчас оказались варвары, которые доставили ему столько проблем, он бы нарезал их на кусочки, наслаждаясь каждым стоном и криком. Тупые животные сумели уничтожить годы сложнейшего планирования!..

Он закрыл глаза, дожидаясь, когда ярость немного отступит, а потом сделал глубокий вдох.

– Да, но, видишь ли, именно в этот момент меня посетило озарение. Зачем переживать из-за потери марионетки? Ведь если король и королева потерпят поражение или умрут, кто-то все равно займет Верховный Престол. Кто-то должен их заменить, когда настанет такой день.

Почему не я?

Он встал.

– Знай – я ничего у тебя не прошу. Я не раскрою тайну твоего существования. Даже если одержу победу и займу трон из костей дракона – поверь мне, я не буду испытывать глупого восторга – и не стану вытаскивать тебя из твоего убежища или рассказывать о тебе другим. Ты помог мне выполнить мою задачу, за что я безмерно благодарен. Мои размышления лишь развлечение, и мне все равно, кто ты – бессмертный призрак самого Прайрата или нищий, который случайно забрел в руины под Хейхолтом. Я не хочу знать, и мне не нужны твои секреты. У нас договор, и я его не нарушу – я приносил все, что тебе требовалось, в обмен на разрешение использовать Лунное Облако, Мастера Свидетеля. Не забывай, что я выполнил все свои обещания. Без меня тебе пришлось бы самому охотиться за тем, что тебе требовалось, рискуя быть пойманным и извлеченным на свет.

Мы союзники. Я напоминаю тебе об этом. Сегодня мне больше ничего от тебя не требуется. Наслаждайся тем, что я принес. Обещаю, я принесу еще. И, если ты сохранишь верность мне, ты всегда будешь получать желаемое.

На мгновение ему показалось, что он видит блеск глаз в тени под нависающими балками, но, скорее всего, это был лишь блик от его собственного угасающего факела. Пасеваллес поклонился в ту сторону, где, как ему казалось, пряталось красное существо, повернулся и стал подниматься наверх.



Тиамак встретил жену на лестнице. Он уходил, а она возвращалась.

– Подожди, – сказала она. – У меня есть к тебе вопрос – и послание.

Он ждал, не скрывая нетерпения.

– Слуги переносят книги по моему поручению, – объяснил Тиамак. – И мне даже подумать страшно, что они могут сделать с некоторыми старыми томами, если я не буду за ними присматривать.

– И куда ты их намерен переместить? Я думала, что работы в здании библиотеки на данное время прекращены.

– Так и есть, миледи. Но лорд Джеремия волнуется, потому что нам нужны дополнительные покои для свиты графини Иссолы, и он заявил, что мои книги нужно убрать оттуда, где я их сложил. Их необходимо защитить, а не оставлять в дырявых шкафах, и никто, кроме меня, не позаботится, чтобы этого не случилось. Ты ведь понимаешь, что я не могу доверить Джеремии и его слугам выполнение такой важной задачи. – Он помолчал. – Кажется, ты сказала, что у тебя ко мне послание.

Телия с сомнением на него посмотрела.

– О послании ты помнишь, а о моем вопросе – нет? Сначала я упомянула вопрос.

– Ну, хорошо. Сначала вопрос.

– Ладно. Как работает твоя хлебная печь?

Тиамак с недоумением посмотрел на жену.

– Моя что?

– Ну, помнишь, есть такая штука, которую ты называешь хлебная печь. Твой алхимический горн, который находится в сарае.

– Печь алхимика? Боже мой, зачем она тебе понадобилась, жена? Я думал, твоя религия запрещает занятия подобными глупостями?

– Ну, хватит насмехаться. Я не собираюсь заниматься алхимией, просто мне нужно кое-что выяснить. Понимаешь, я нашла простыни.

– Теперь я нахожусь в полной растерянности. Какие еще простыни?

– Те, что лежали на кровати, когда ситхи привезли в замок в месяце маррисе. Одна из горничных нашла их на дне сундука с другими льняными простынями и уже собиралась их постирать, когда я о них узнала. И едва успела спасти.

– От чего ты их спасла?

Телия прищурилась.

– Ты и в самом деле настолько увлечен своими делами, муж? Где твой острый ум? Мы так и не нашли стрел, которые едва не убили ситхи. Мы все еще не знаем, какой яд использовали убийцы. Но на простынях остались черные следы – следы яда, так я бы предположила, когда Этан вытаскивал их из тела бедной ситхи. Стрелы исчезли, но кто-то оставил простыни. Быть может, одна из горничных поленилась, не стала их сразу стирать и просто решила спрятать в сундук.

– Или боялась яда, как всякий разумный человек, – ответил Тиамак. – Однако ты намерена этим заняться?

– С осторожностью, конечно. Ты женился не на дуре. – Она почти улыбнулась. – Но я не знаю, как разжечь твою глупую печь, а мне нужен жар для того, что я задумала. Как это сделать?

Растерянный Тиамак постарался собраться с мыслями.

– Брат Теобальт, не самая адекватная замена Этана, может тебе показать, что нужно сделать, хотя за ним необходимо постоянно приглядывать, чтобы он не сжег весь сарай. Но обещай мне, что ты будешь осторожна, дорогая? Яд, которым отравили ситхи, может оказаться очень опасным.

– Я уже говорила тебе, что буду соблюдать осторожность. Мне довелось иметь дело с таким же количеством ядов, как и тебе. А теперь иди и проследи за своими книгами, а я отправлюсь на поиски Теобальта.

– Теперь уже ты меня дразнишь, Телия. Ты говорила о послании для меня?..

– О, да. Оно пришло ко мне окольным путем. Я думаю, епископ Боэз хочет сохранить тайну. Он не стал доверять его бумаге, но попросил одного из своих слуг пошептать мне на ухо.

– Пошептать?

– Я преувеличиваю, но не слишком. Епископ Боэз просит аудиенции, как только у тебя появится свободное время – но не здесь, а в месте раздачи милостыни.

Тиамак вздохнул.

– Пусть Тот, Кто Всегда Ступает По Песку, даст мне терпения. И я полагаю, «как только у него появится свободное время» означает «даже если неуклюжие слуги будут неправильно обращаться с бесценными манускриптами».

– Только не втягивай в это меня, – проворчала Телия. – Однако я думаю, что Боэз хороший человек и не станет просить тебя прийти просто так.

Тиамак приподнялся на цыпочки, чтобы поцеловать жену в щеку.

– Я обещаю, что навещу епископа, как только смогу убедиться, что слуги правильно обращаются с книгами и рукописями и не отправят в огонь бесценный том Сениго. И кстати, об огне…

– Я буду очень внимательно наблюдать за Теобальтом. А теперь отправляйся к своим драгоценным книгам.

– Ни одна из них не сравнится с тобой, моя драгоценная жена.

Она состроила гримасу.



Когда священник-счетовод провел Тиамака в заднюю комнату монастыря, Боэз встал, чтобы его приветствовать.

– Прошу меня простить за столь необычное послание, лорд Тиамак, – сказал епископ. – Вы бы не хотели освежиться? – Он посмотрел на стол, где высились горы счетов, словно среди них могли оказаться кувшин с вином и тарелка с печеньем. – Я могу попросить, чтобы нам что-нибудь принесли, – добавил он после паузы.

– Пожалуйста, никого не беспокойте, – ответил Тиамак.

Боэз обошел письменный стол, вытер очки о край стихаря и водрузил их на нос. Он слегка косил и часто наклонял голову вперед, словно хотел рассмотреть собеседника более внимательно, как если бы сомневался, с кем именно разговаривает.

– Хорошо, в таком случае мы сразу перейдем к делу, милорд. Вы не против со мной прогуляться?

Священник производил впечатление человека, которому недавно сообщили дюжину или даже больше важных вещей и он пытается их все удержать в голове и из-за этого чувствует себя отвратительно. Он напомнил Тиамаку его старого друга, отца Стрэнгъярда. Тиамак не очень хорошо знал Боэза, но из-за сходства епископ ему нравился.

– У меня не было случая поздравить вас с новым… с повышением, епископ, если это правильное слово, – сказал он. – Тут следует винить мое языческое воспитание.

Боэз небрежно махнул рукой.

– Мы говорим рукоположение. Так решил архиепископ Джервис, если уж быть честным до конца. Он не мог пережить, что его место займет обычный священник. Не думаю, что для короля это имело какое-то значение. В любом случае так я стал епископом. – Он остановился, словно забыл, что делать дальше, потом снял очки и снова принялся их вытирать. – Где?.. О, да. Вы пройдете со мной в сад архиепископа? Да, Джервис теперь эскритор, если говорить о титулах и всем таком прочем. Вы не согласитесь посетить сад эскритора, лорд Тиамак?

День выдался серым и холодным, но дождя пока не было. Тиамак поплотнее завернулся в плащ и без особого успеха постарался не отставать от довольно быстрого епископа. Наконец Боэз это заметил и пошел медленнее, бормоча извинения.

– Все в порядке, – ответил Тиамак. – Старая рана. Она начинает беспокоить меня сильнее, когда наступают холода. – Он оглядел густую живую изгородь и деревья, которые раскачивались на ветру. – Что вас тревожит, ваше преосвященство?

Боэз остановился на середине дорожки.

– Я никогда не привыкну к тому, что ко мне обращаются «преосвященство», – сказал он.

Тиамак рассмеялся.

– Прошло много лет, но я так и не привык к своему титулу. Не беспокойтесь. Титулы и почести нас не меняют – разве что после того, как мы решим, будто их заслужили, и, как правило, к худшему.

Епископ улыбнулся, но на его лице застыло тревожное выражение.

– Я рад, что вы пришли, милорд. Я ни с кем не осмеливался об этом говорить, за исключением, быть может, короля, но он настолько занят в последнее время… – Боэз откашлялся. – Дело в том, что я рискую, даже беседуя с вами, но из всех тех, кто мог бы… ну, из тех, кто может… – Он снова принялся энергично протирать очки. – Простите меня. Я и без того все запутал.

– Начните сначала, – предложил Тиамак.

– Да, конечно. В последнее время, как вы понимаете, я пытался разобраться с бухгалтерскими книгами архиепископа – фу, я опять все перепутал! – эскритора Джервиса. И дело вовсе не в том, что он и священники, которые исполняли его приказы, вели их не слишком аккуратно. На самом деле, они записывали все, не только доходы и расходы, но и бесчисленные мелкие указания, разъясняющие самые разные вещи. Но их организация показалась мне… странной. Джервис доверял эту работу священникам-счетоводам, сменявшим друг друга, и у меня сложилось впечатление, что они далеко не всегда общались между собой, не говоря уже о том, чтобы создать общий порядок, которому следовали бы все. Поэтому моя работа продвигается очень медленно. Иногда я испытываю разочарование.

– Я понимаю, как такое может быть, – сочувственно сказал Тиамак.

Боэз кивнул. Усилившийся ветер растрепал его волосы.

– Мне следовало надеть шляпу, – сказал он и погрузился в размышления о своей ошибке, пока Тиамак не потерял терпение.

– Вы имеете в виду счета по раздаче милостыни? – спросил Тиамак.

– Да, конечно. По мере того как я продвигался все дальше, мне стали очевидны определенные… несовпадения. Сначала я связывал их со странными способами составления отчетов, и никому о них не говорил, но теперь я уже больше не могу отрицать то, что мне удалось обнаружить. И все, с кем я мог бы поделиться… даже вы, милорд, если вы простите мне эти слова, – оказываются внутри круга тех, кто… ну, вы понимаете…

– Пока я понимаю очень мало, епископ. Что вы обнаружили?

Казалось, Боэз собирается с духом, как человек, готовящийся спрыгнуть с высоты, – а место приземления ему плохо знакомо.

– Деньги, милорд. Деньги, которые исчезли и касательно которых я не обнаружил никаких отчетов.

Тиамак постарался прогнать кислое выражение, которое появилось у него на лице. Он знал, что практически невозможно безупречно распоряжаться всеми деньгами, и даже в сердце Верховного Престола встречались жадные люди, пытавшиеся ими воспользоваться, но не это вызвало огорчение Тиамака. Он начал жалеть, что не остался со своими любимыми книгами.

– Мне печально это слышать, епископ Боэз. О каких суммах идет речь и известно ли вам, на что они потрачены? – спросил Тиамак.

– Мои последние подсчеты показывают, что расхождение достигает двух тысяч золотых тронов. Плюс-минус несколько дюжин.

Еще за мгновение до этого Тиамак чувствовал раздражение. Теперь у него возникло ощущение, что в него ударила молния.

– Две тысячи! Но это чудовищная сумма! – Те, Что Наблюдают и Творят, как могло исчезнуть столько денег?

– Они исчезали постепенно, – ответил Боэз. – Иначе было бы очень трудно скрыть недостачу. И, как я уже говорил, мне не до конца удалось во всем разобраться. Но я обнаружил, начиная с какого-то времени, постоянное уменьшение средств в самых разных местах – двадцать золотых заплачено тут, пятьдесят там. Мне удалось это заметить только из-за круглых сумм. – Боэз снова снял очки, но просто повертел их в руках и водрузил обратно на нос, где и закончилось их короткое путешествие. – В любом случае вы можете представить, как трудно отыскать истину в каждой покупке или заказе, в особенности если они сделаны несколько лет назад. Тысячи записей. Но теперь, когда я понял схему, она стала бросаться в глаза. Вы хотите, чтобы я объяснил вам закономерности и как именно фальсифицированы платежи? – Тиамаку показалось, что в голосе епископа прозвучала надежда.

– Нет, благодарю вас, епископ. Позднее. Хотя ваше открытие меня завораживает. – Тиамак остановился и оглядел пустынный сад, чтобы убедиться, что их никто не слышит. – Скажите правду. Вы думаете, что это Джервис?

На лице Боэза появилось болезненное выражение.

– Клянусь милосердным Богом, надеюсь, что нет! Но не могу утверждать с уверенностью, лорд Тиамак. Если уже быть честным до конца, это могли быть и вы, хотя я сильно сомневаюсь, раз уж доверился именно вам и никому другому.

– А почему вы так уверены, что это не я? – спросил Тиамак, чувствуя, как ему становится смешно, несмотря на потрясение от невероятной кражи. – Я язычник, иностранец, практически дикарь, получивший огромную власть из рук короля и королевы. Многие посчитали бы меня вполне подходящим кандидатом, если не самым вероятным.

Боэз нахмурился, но Тиамак видел, что епископ просто собирается с мыслями.

– Я мало что знаю о вещах, которые вы упомянули, но для начала, всем известно, что вы живете очень скромно. Если честно, в некоторых кругах это вызывает непомерное удивление. Вы одеваетесь как монах, и у вас с женой есть лишь небольшие покои в Хейхолте, в то время как ваш титул гарантирует вам землю и хороший доход, но ни один из вас ни разу не показал заинтересованность в подобных вещах.

– Деньги, в особенности такие большие суммы, как названные вами, необязательно тратить только на украшения и земельные владения, – возразил Тиамак. – С их помощью можно покупать другие вещи. Влияние. Власть.

– Я знаю. И, если я ошибся, вы должны меня убить каким-нибудь языческим способом враннов, чтобы сохранить свою тайну. – Боэз посмотрел на него почти с вызовом. – Но я должен был кому-то довериться.

– Но почему не королю? Он единственный, кто находится вне подозрений. Престолу бессмысленно красть у самого себя.

Вызов в глазах нового епископа внезапно сменился смущением, и он ответил далеко не сразу.

– Потому что, если уж идти до конца, милорд, я не доверяю и королю. Нет! – сказал он, когда Тиамак собрался сердито возразить. – Я имею в виду совсем другое. Я хотел сказать, что король Саймон такой… он поглощен текущими проблемами и у него нетерпеливый характер, – и я не могу быть уверен, что он сохранит спокойствие и будет молчать. Того, кто столько лет проявлял удивительную осторожность, очень непросто вывести на чистую воду. К тому же всем известно, что король легко впадает в гнев, но также и быстро всех прощает. Здесь нельзя действовать, повинуясь импульсу. Кто-то уже несколько лет ворует у Верховного Престола огромные суммы. Никто из имеющих доступ к казне не тратил больших денег, значит, тут что-то другое, их собирали и прятали или использовали ради целей, коих мы пока не в силах понять. Милорд, я считаю, что нам нужно сначала выяснить, кто ворует деньги и зачем, прежде чем мы кому-то об этом сообщим.

Тиамак вновь почувствовал восхищение Боэзом.

– Я не вижу ошибок в ваших рассуждениях, хотя считаю, что необходимо рассказать о вашей находке королю в самое ближайшее время.

– Да, я согласен. Но прежде… если честно, я не знаю, с чего следует начать.

– Я считаю, что вы должны продолжить свои изыскания. Впрочем, король и все остальные с радостью вам скажут, что так я отвечаю на все вопросы. – Тиамака не особенно рассмешила собственная шутка, но Боэз попытался улыбнуться. – Кто еще имеет доступ к казне Верховного Престола?

Боэз снова зашагал вперед, забыв о хромоте своего собеседника, и Тиамак, стиснув зубы, поспешил за ним.

– Ну, для начала я сам, – сказал Боэз. – А также лорд-камергер граф Эолейр, лорд Пасеваллес как лорд-канцлер. И, конечно, эскритор Джервис.

– Скажите, а много ли краж произошло после того, как Джервис и Эолейр покинули замок?

– К сожалению, нет. Было бы намного проще вести расследование, если бы удалось сузить число подозреваемых. Но я назвал далеко не всех, кто мог это сделать, даже половины. Конечно, король и королева, хотя ни я, ни вы не можем представить, что они виновны. – Он погрузился в размышления. – Герцог Осрик как лорд-констебль управляет большими денежными потоками, хотя ему было бы трудно скрыть свое участие, если бы он на такое пошел. Я думаю, ему пришлось бы искать сообщника либо в канцелярии, либо в монастыре.

Ну, и, конечно, такие люди, как сэр Закиель, надзирающий за выплатой жалованья эркингардам и другими расходами герцога Осрика. У лорда Джеремии в роли лорда-камергера также есть собственный бюджет и масса самых разных возможностей. А также мастер лошадей лорд Марин и Хранитель тайной печати. – Боэз подумал немного и назвал полдюжины людей, имевших отношение к королевской казне. – И еще может существовать человек, не на самом высоком положении в канцелярии или среди тех, кто отвечает за раздачу милостыни, не распределяющий деньги, но с доступом к учетным книгам, способный подделывать записи ради собственной выгоды или тех, кто находится за пределами замка. Более того, истинный преступник может вообще находиться не в Эркинланде, если у него имеется сообщник внутри.

Тиамак сжал локоть Боэза.

– Давайте немного замедлим шаг, я уже начал задыхаться.

– О, прошу меня простить, лорд Тиамак. Мне трудно думать о нескольких вещах одновременно. Извините меня, пожалуйста. Вот, давайте присядем на скамейку.

– Таким образом, у нас есть более дюжины подозреваемых, – сказал Тиамак, усаживаясь на скамью и давая отдых больной ноге. – Вам известно, чтобы кто-то из них недавно тратил большие суммы денег? – Тиамак нахмурился и погрузился в раздумья. – Кроме того, нам следует выяснить, нет ли среди них игроков. Я знаю, что Осрик немного играет, но никогда не слышал, чтобы он делал большие ставки, которые требовали бы крупных сумм для выплаты долгов.

– Я тоже. Никто из названных мной людей не тратил деньги так, чтобы это бросалось в глаза. Никто из них не живет так скромно, как вы, милорд, но в поместье Пасеваллеса находится управляющий, сам он не посещал его полтора года, ничего там не менял и не покупал новые земли. Джервис – ну, пожалуй, трудно верить человеку, который так ценит пышные наряды эскритора, но наш бывший архиепископ никогда не славился распутством. Я уже успел проверить возможные варианты и не нашел очевидного источника расходов, который мог бы указать на виновного в воровстве.

– Это вызывает у меня тревогу, – сказал Тиамак, потирая икру через свое одеяние. – Ведь если тот, кто крадет из казны, не тратит деньги на собственные удовольствия, тогда на что он их использует?

– Я также сильно встревожен, милорд, вот почему я попросил вас о разговоре. Теперь это бремя я не буду нести в одиночестве.

«Зато новое бремя ляжет на мои плечи, – подумал Тиамак. – Еще один страх. Еще одна тайна».

Он смотрел, как ветер срывает последние желтые листья с почти голых ветвей лещины, и они, кружась, падают вниз, на выложенную камнем тропинку.

«Охраняйте меня сейчас, если когда-либо охраняли прежде, – молился Тиамак своим богам. – Помогите найти песок под ногами, ведь я не верю ни одному из путей, что лежат передо мной».



Тронный зал Хейхолта заполнили придворные в своих лучших одеждах.

Роусон Вездесущий, конечно, тоже здесь находился, и во всех отношениях выглядел как богатый тупица, коим и являлся, в модной мягкой шляпе, больше похожей на подушку для кресла, и с золотым медальоном размером с грелку, который болтался у него на груди. Герцогиня Нелда, раздраженная отсутствием мужа, герцога Осрика, отправившегося выполнять опасную миссию в земли Луговых тритингов, сумела отставить в сторону свои переживания и пришла в замысловатом платье, расшитом жемчугами, и головном уборе в форме полумесяца, имевшем опасное сходство с коровьими рогами.

«Они явились лишь потому, что им захотелось посмотреть на графиню Иссолу из Пердруина, – подумал Саймон, – или за последние несколько мрачных месяцев соскучились по дворцовым приемам». В тронном зале присутствовали эскритор Джервис, епископы Путнам и недавно назначенный Боэз, лорды Тостиг, Даглан и Эворик – иными словами, почти все высокопоставленные придворные. Даже Пасеваллес, который обычно предпочитал темную одежду, пусть и очень высокого качества, надел камзол цвета морской волны. Казалось, всех переполняла решимость напомнить южным гостям, что, хотя Эрчестер и не является самым большим и богатым городом мира, зато самым важным, благодаря тому, что тут находится Верховный Престол.

Джеремия подергал рукав нового роскошного камзола Саймона, чтобы расправить складки. Король терпел сколько мог, но потом решительно оттолкнул руку Джеремии.

– Твои усилия ничем не помогут этим дурацким рукавам, – сказал он лорду-камергеру.

– В Пердруине все носят такие камзолы, – осуждающе ответил Джеремия.

– А разве не ты говорил всего несколько недель назад, будто в Пердруине все носят что-то вроде фальшивой рыбной чешуи? Ты нашил на мой камзол множество кусочков металла, и я выглядел как мешок медяков.

– Это было более года назад, – возразил Джеремия и снова потянулся к рукаву Саймона, но в последний момент передумал. – Даже уже почти два года! Мода меняется.

– Зато я не меняюсь, – проворчал Саймон.

С другой стороны от Саймона появились Тиамак и леди Телия, и Саймон обрадовался, увидев, что они одеты совершенно нормально, к тому же без дурацких безвкусных украшений.

– Добрый день, ваше величество. Все хорошо?

Саймон решил не упоминать о камзоле, который вызывал у него раздражение.

– Ну, наверное, но я бы хотел…

Он не договорил, потому что из тронного зала послышался шум, за которым последовало три торжественных удара. Саймон поднял руку, и стража распахнула большие двери.

Первым вошел сэр Закиель с отрядом эркингардов – они выглядели очень воинственными и красивыми в своей зеленой форме, и Саймон почувствовал, что гордится ими. За ними следовали придворные из Пердруина, около дюжины, многие в праздничных разноцветных камзолах – синих, зеленых и желтых. На мгновение возник легкий хаос, и было невозможно понять, кто есть кто, но после того, как все оказались внутри, стража выстроилась по сторонам зала, толпа великолепно одетых придворных расступилась, и в центре осталась одна женщина.

– Ее превосходительство Иссола, графиня Пердруина, – провозгласил герольд.

– Это она? – шепотом спросил Саймон, но его голос прозвучал громче, чем ему бы хотелось. – Милосердный Риап, Джеремия, почему ты не сказал мне, что она такая молодая? Как это может быть?

Если Саймон и не был уверен в том, кто стоит перед ним, одно то, как Иссола подняла на него взгляд, заставило его отбросить все сомнения: казалось, встреча с Верховным королем произвела на нее не больше впечатления, чем с нищим на обочине дороге. Она была в черном платье с алыми полосами и мантии с меховым капюшоном в тон. Придворные уже начали перешептываться, обсуждая дерзость ее наряда.

«Ей немногим больше тридцати», – с удивлением подумал Саймон, глядя на длинную изящную линию шеи и твердую челюсть. Иссола не стала надевать на прием шляпу или другой модный головной убор, ее золотисто-каштановые волосы были заплетены в простую косу, закрепленную тонким серебряным кольцом и отброшенную на спину. Овальное худое лицо с выразительным носом и большие глаза на мгновение напомнили Саймону Адиту.

– Ваше величество, – с тревогой заговорил Джеремия. – Она ждет. Все ждут.

Саймон пришел в себя и протянул руку.

– Графиня. Мы вас приветствуем.

Иссола пошла ему навстречу, высокая и царственная, а когда оказалась у подножия помоста, сделала изящный реверанс, потом подняла руку. Саймон спустился и поднес ее к губам.

– Миледи, добро пожаловать.

– Благодарю вас, ваше величество, за ваше любезное приглашение, – ответила графиня. – Я приветствую вас от имени ваших пердруинских подданных. – В ее речи Саймон не уловил даже следов акцента, но короля это не удивило – жители Пердруина славились знанием языков своих более могущественных соседей.

Ошеломленный ее молодостью и грацией, Саймон забыл почти все, что собирался сказать.

– Надеюсь, путешествие не слишком вас утомило? – только и сумел произнести он.

– Оно получилось весьма посредственным, но не по вине капитана или его команды, – ответила графиня. – Я не знала, что сейчас на севере стало так много килп. Представляете, целых три штуки взобрались на палубу моего корабля ночью, когда мы приближались к Вентмуту! Команда сумела от них отбиться, и все закончилось хорошо, но я думала, что только нам, в южных водах, приходится беспокоиться о подобных вещах.

Саймон нахмурился.

– Мне весьма огорчительно слышать такое. Складывается впечатление, что их становится все больше. – Он снова забыл о том, что собирался сказать. – Ну, нам следует возблагодарить Господа, что вы и ваши люди не пострадали.

– Да, мы молились и молились, – сказала Иссола. – И сидели в наших каютах, пока матросы не сказали, что опасность миновала.

Саймон не слишком поверил, что графиня была так напугана, как она говорила. Несмотря на стройную фигуру и молодость, она производила впечатление женщины, которая вполне могла взять в руки дубинку, чтобы помочь матросам.

– В любом случае добро пожаловать в Эрчестер и Хейхолт, – сказал Саймон. – Пожалуйста, позвольте лорду-камергеру отвести вас и ваших придворных в отведенные вам покои. Я надеюсь, вы сможете присоединиться к нам во время вечерней трапезы. Повара приготовят нечто особенное. Так мне сказали – не правда ли, Джеремия?

Его старый друг слегка поморщился – ведь его назвали по имени перед важными гостями, но он смело выступил вперед и сделал изящный поклон.

– Его величество совершенно прав, графиня. Кухня обещает нам настоящие чудеса.

– Благодарю вас, – сказала графиня. – Надеюсь, там будет не только рыба. За время путешествия она успела нам надоесть.

Улыбка лорда-камергера потускнела, однако он собрался с духом и снова поклонился.

– Я уверен, что вы не будете разочарованы, графиня. Пожалуйста, следуйте за мной…

Когда придворные из Пердруина присоединились к своей госпоже, Джеремия повернулся к одному из слуг и громким шепотом велел ему передать поварам, чтобы те приготовили на ужин что-то еще, кроме даров моря, а потом с улыбкой повел гостей в их покои.

– Надеюсь, скоро у нас появится возможность поговорить, – сказала Иссола Саймону. – Наедине, конечно, без шумной толпы придворных, советников и прочих назойливых персон. Я прошу не слишком много, ваше величество?

– Вовсе нет, – ответил он так быстро, что почти почувствовал неодобрительный взгляд Тиамака. – Я позабочусь о деталях.

– Я очень, очень сожалею, что королевы Мириамель здесь нет, – добавила Иссола, и Саймон подумал, что ее голос является очень приятным инструментом. – Я восхищаюсь ею с тех самых пор, как была ребенком.

– Я и сам об этом сожалею, – сказал Саймон, – но, как вы знаете, в Наббане сложилась очень напряженная ситуация. – Он посчитал, что должен добавить что-то еще. – Она бы с радостью с вами встретилась, графиня.

Первые слова, сказанные им в этот день, которые показались Саймону не до конца правдивыми.

Глава 47
Долг умереть достойно


«Долг каждого дворянина показать простолюдинам, как следует встречать смерть», – часто повторял отец Элина, и его слова не выходили у него из головы, когда он и его спутники скакали вниз по склону горы, удаляясь от Наглимунда, а их преследовали Белые Лисы, демоны из старых легенд.

Его отцу Эреллу не удалось умереть славной смертью – он заболел дизентерией и ушел в мир иной, изливаясь из всех отверстий своего тела. Тем не менее он сделал все, чтобы жить в соответствии со своими принципами, отказываясь от всего, кроме воды, и прогнал священников Дана, которые пришли, чтобы петь молитвы и раскрашивать его лицо вайдой.

«Если боги узнают меня в этой жизни, то нет никакого смысла красить мое лицо в синий цвет, чтобы они поняли, что мое время пришло!» – заявил он.

Эрелл был страстным человеком и отказывался сдаться даже перед лицом смерти, а в конце отослал юного Элина и его мать, потому что их рыдания его расстраивали.

Теперь у Элина появился шанс, в котором отцу было отказано, он мог умереть в сражении, показав пример менее благородным людям – впрочем, таких у него осталось очень мало. После того как его оруженосец Джарет погиб под развалинами внешней стены Наглимунда, Элина сопровождали лишь эйдонит Эван и Маккус Черная Борода. Норны, которые последовали за ними после того, как они выбрались наружу через брешь в стене, рассыпались вдоль склона и перекликались странными птичьими голосами. Только густо растущие деревья мешали норнам поразить их стрелами. Однако одна из них попала Эвану в спину над правой лопаткой. Маккус сумел вытащить древко, но юноша истекал кровью, и ему едва удавалось держаться в седле. Элин понимал, что очень скоро он и его спутники окажутся на открытой местности, и тогда их быстро прикончат.

В просвет между несколькими близко стоявшими деревьями он заметил разбитую каменную башню, вздымавшуюся над кронами, и ему показалось, что он видит разрушенные стены за ней. Из рассказов своего много путешествовавшего дяди Элин знал, что на дальних склонах холма, на котором стоял Наглимунд, есть древние руины, однако сам никогда их не видел, и сейчас сердце забилось у него в груди, и появилась надежда. Если они сумеют найти путь через подлесок и густо растущие деревья, у них будет шанс отыскать проход в каменных стенах и принять последний бой.

– Спешиваемся! – энергично прошептал он, указывая в сторону развалин. – Ведите лошадей на поводу к грудам камней.

– Это языческое место, – слабым голосом сказал Эван. – Старое языческое место. Здесь живет зло.

– Зло идет за нами, – напомнил ему Элин. – И у него есть стрелы. Я выбираю развалины. Торопитесь!

Он помог Эвану спешиться и взял скользкие от крови поводья его лошади. Эрнистирцы спотыкались о корни, продирались сквозь заросли ежевики, острые шипы рвали кожу и одежду, им приходилось нырять под ветки, которые норовили вцепиться им в лицо, словно длинные пальцы ведьм. Элин слышал крики, доносившиеся со склона, – норны пытались их окружить. Он провел своих людей и лошадей мимо стены, и они оказались на заросшем папоротником дворе, где увидели полдюжины странных фигур в капюшонах, дожидавшихся их с луками в руках.

– Бросайте оружие! – сказал самый высокий.

Он говорил на не слишком хорошем вестерлинге, но его странно приглушенные слова вполне можно было понять.

Элин приготовился к атаке, но молодой Эван, ослабевший от потери крови, покачнулся и упал на землю рядом с ним. Маккус, понимая, что сопротивляться бесполезно, опустил острие меча к влажной земле.

– Бросайте оружие, – хрипло повторил лидер. – И не шумите.

Птичьи крики норнов звучали совсем рядом. Через несколько ударов сердца Элин услышал ответный зов уже издалека, и постепенно они стали удаляться.

Элин не совсем понимал, что происходит. Он посмотрел на Маккуса, потом перевел взгляд на потерявшего сознание Эвана, по бледному лицу которого стекали капли дождя.

– Ладно, – сказал он и бросил свой клинок. – Пощадите моих людей и делайте со мной, что хотите.

– Мы сделаем что захотим со всеми вами, – сказал высокий. – Не тебе принимать решения. – Он откинул капюшон, и Элин увидел худое жесткое лицо бессмертного с высокими скулами, раскосыми глазами и тонкими губами, в коротких черных волосах поблескивала седина, однако кожа незнакомца не была мертвенно-бледной, как он ожидал: перед ними стояли не норны, а ситхи. Казалось, они сошли с фрески, изображавшей старых мрачных богов Эрнистира. – Но наша задача не в том, чтобы причинить вам вред. Мы должны доставить вас к нашей госпоже. Разведчики рассказали ей, что смертных преследуют хикеда’я. – Он стукнул себя в грудь. – Меня зовут Лико Скворец. Теперь вы пленники. Если вы начнете шуметь или попытаетесь сбежать, для вас это плохо закончится.

Элин совсем ничего не понимал.

– Похоже, у нас нет выбора. Но кто ваша госпожа, которую волнует, что случится со смертными вроде нас?

– Не мне говорить вам о ее намерениях, – сказал ситхи с седыми волосами. – Мне лишь известно, что госпожа из высокого и древнего Анвиянья приказала мне найти вас и привести к ней. Оставь свои вопросы, смертный. Я не стану на них отвечать.



Реку заполнили тритинги, которые бежали по воде к лагерю