Читать онлайн Носочки-колготочки бесплатно

Носочки-колготочки: [сборник рассказов]

Серия «Легенда русского Интернета»


Рисунок на переплете – Ирина Шкловер



Редакционно-издательская группа «Жанровая литература»

представляет книги

МАРТЫ КЕТРО


Бродячая женщина

Все девочки снежинки, а мальчики клоуны

Горький шоколад. Книга утешений

Госпожа яблок

Женщины и коты, мужчины и кошки

Жизнь в мелкий цветочек

Знаки

Искусство любовной войны

Как поймать девочку

Как сделать так, чтобы тебя любили. (В Интернете)

Книга обманов

Лимоны и синицы

Магички. Орден Воробьиного сычика

Московские фиалки

О любви

Осенний полет таксы

Песни о жестокости женщин, мужском вероломстве

и общечеловеческой слабости

Письма Луне

Справочник по уходу и возвращению

Три аспекта женской истерики

Улыбайся всегда, любовь моя

Умная, как цветок

Хорошенькие не умирают

Хоп-хоп, улитка

Чтобы сказать ему


АВТОР-СОСТАВИТЕЛЬ:

Вздохнуть! И! не! ды! шать!

Зато ты очень красивый

Лисья честность

Мартовские коты


Носочки-колготочки

Плохие кошки

Психи и психологи

Скажи!


© М. Кетро, составление, текст, 2020

© Коллектив авторов, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Счастье Муры (Отрывок из повести)
Наринэ Абгарян

Благотворительному фонду «Созидание» – за добрые дела

Глава 1
Бабушка

– Бабуль! «Баранки» от слова «барашки»?

Мура смотрит сосредоточенно и требовательно. На круглой щеке, чуть ниже скулы, длинная неглубокая царапина.

– А нечего заводить себе такие растопыренные щёки! – приговаривал вчера Гришка, аккуратно обрабатывая царапину йодом. – Щиплет?

– Щиплет, – шмыгала носом Мура, но стоически терпела. А потом всё-таки не удержалась и сладострастно разревелась: – Я же не виноватая, что у кустика такая колючая ветка!

– Так тормозить надо вовремя! Разбежалась и полетела. Вот и напоролась, – зудел Гришка.

Гришке девять с половиной, Муре пять. Гришка почти совсем взрослый, ест как не в себя, и руки стали длинные-предлинные. Мама Тоня говорит, что мальчики растут как попало – неравномерно, скачками. Сначала шея вытянется, потом руки. Гришка при ходьбе размахивает ими так, что думаешь – сейчас оторвутся.

– Ишь, гоблин, – ласково говорит о нём бабушка.

Бабушка три раза смотрела фильм про Властелина колец и теперь знает наизусть все нечеловеческие расы. Консьержка Римма Петровна у неё энт, потому что высокая, как дерево, и корявая – что нос, что локти. А голос такой, словно из дупла говорит. А вот дворника Касима бабушка называет хоббитом. Потому что маленький, уши врастопыр. И брови мохнатые – глаз не увидать.

– Поднимите ему брови, – говорит про дворника бабушка.

Касим словно чувствует, что брови – главный камень преткновения в общении с бабушкой. Поэтому при встрече всегда приглаживает их указательными пальцами. А потом вытягивается в струнку, словно бравый солдат. Только метла сбоку криво торчит.

– Здравствуйте, Зинаида Андреевна! – говорит Касим.

– Салям алейкум, – отвечает бабуля.

Мура сначала думала, что она Касиму про колбасу салями говорит. С которой к завтраку делает вкусные бутерброды – тонкий кружочек колбасы, ломтик сыра и листик салата.

Но бабушка объяснила, что «салям алейкум» – это приветствие на языке Касима. Бабушка вообще очень умная и много непонятных слов знает.

– Бабуль. Ну чего скажешь? – торопит её Мура. – «Баранки» от слова «барашки»?

Бабушка гладит её по вьющимся льняным волосам.

– Нет, солнышко, «барашки» от слова «баран».

– А «баранки»? – не сдаётся Мура.

– А «баранки» от слова «баранка».

– Ага. Буду знать.

Гришка с бабушкой сегодня снова делали русский. Разбирали слова – где корень, где суффикс, где приставка. Мура ходила кругами, запоминала.

– Гриша, это же так просто! – терпеливо объясняла бабушка. – Давай, например, возьмём слово «пирог».

– Давай, – оживился Гришка (он всегда голодный, когда делает уроки).

– И подберём к нему уменьшительные суффиксы.

– Уменьшительные? Это что такое? Я уже забыл.

– Ну как можно забыть? Сын – сыночек.

– А, вспомнил. Значит так. Пирожок подойдёт?

– Подойдёт. Ещё?

– Пирожочек.

– Хорошо. А ещё?

Гришка крепко задумался:

– Пирожо… пирожооооо… пик?

Бабушка даже не нашлась, что ответить. Сидела молча и только выразительно моргала.

Мура всегда с волнением наблюдает, как Гришка с бабушкой делают уроки. Сначала бабушка терпеливая, а Гришка смирный и исполнительный. Но по ходу занятий бабушка начинает жаловаться на давление, а Гришка ёрзает и скрипит стулом. Если у бабушки совсем кончается терпение, она уходит на кухню – пить чай.

– Надо остыть, – приговаривает она, отхлёбывая из большой кружки кипяток.

Гришка тем временем тоже остывает. Скачет кубарем по комнате или корчит смешные рожицы в окно. Гришка вообще весёлый. Если не заставлять его делать уроки. Особенно русский. Русский у него совсем не идёт.

– Такой же неспособный к языкам, как его отец, – жалуется бабушка, обмахивается журналом «Траволечение» и пьёт чай.

Муре жалко и её, и Гришку. Поэтому она утешает обоих, как умеет. Сегодня подарила Гришке синий карандаш, а бабушке – красный. Карандашей в коробке много, двадцать восемь штук. Хватит надолго. Когда карандаши закончатся, она ещё что-нибудь примирительное придумает.

Пока бабушка пьёт чай, Мура развлекает её разбором слов. «Хлеб» у неё от «хлебницы», а «баранки» от «барашков». Она водит глазами по кухонным полкам, подыскивая новые предметы. Цепляется взглядом за глиняную фигурку козы, цепенеет.

– Бабуль, – пронзённая догадкой в самое сердце, шепчет Мура. – «Коза» от слова «козявки»?

Бабушка отставляет чашку с чаем и выразительно моргает. Потом тяжело встаёт, вытаскивает из холодильника пузырёк с валерьянкой и капает себе полчашки капель.

– Приехали, – говорит она. – И эта в Володю. Хоть он ей и не отец.

Володя – это бабулин сын. И Гришкин отец. Муре он не родной папа, а приёмный. Мама у Муры своя. А папы нет. Когда Муре было три года, её мама и Гришкин папа поженились. И у Муры от этого получилась большая семья – мама, папа, Гришка, бабушка и дедушка.

Папу своего Мура не помнит – она была слишком маленькой, когда родители расстались. Папа переехал в другой город и перестал отвечать на звонки и письма.

Бабушки с дедушкой у Муры тоже никогда не было. Потому что мама выросла в детском доме. Это такое место, где живут дети без родителей.

Гриша не понимает, как родители могут отказываться от своих детей. Мура тоже этого не понимает.

– Хорошо, что наши мама с папой поженились, да, Гришка? – говорит она.

Гришка щёлкает её по носу и улыбается.

– Конечно, хорошо.

Раньше у Гришки не было мамы. То есть она когда-то была, но потом заболела и умерла. И Гриша какое-то время жил у бабушки с дедушкой. Потом, когда папа Володя женился на маме Муры, они забрали Гришу к себе. И зажили большой семьёй. Гриша называет Мурину маму мамой Тоней. А Мура называет Гришкиного папу папой Володей. И свою маму называет мамой Тоней. Чтобы быть как Гришка.

А вот ещё про имена. Гришку на самом деле зовут Григорием. А Муру – Марусей. Но все их называют Гришкой и Мурой. Потому что так ласково звучит.

Родители сейчас в отъезде. Уехали на полгода в Тюмень – работать в большой компании. Правда, полгода почти уже прошли, осталось всего ничего до их возвращения.

За Мурой и Гришей всё это время приглядывали бабушка и дедушка.

Про маму Тоню, папу Володю и бабушку вы уже немного знаете.

А про дедушку в следующей главе написано, в этой не уместилось. Переворачивайте страницу.

Глава 2
Дедушка и прочее хозяйство

Дедушка живёт в деревне, в одноэтажном деревянном доме. Дом старенький, но очень уютный. С пыльной мансардой и крохотной скрипучей верандой. Раньше бабушка тоже там жила, но, когда папа Володя с мамой Тоней уехали в Тюмень, она переехала к внукам. А дедушка остался в деревне. Кому-то ведь надо приглядывать за хозяйством.

Хозяйство у дедушки большое: огород, яблони, смородина. Ну и живности тоже много – восемь кур, петух Сергеич, коза Валентина и пёс Толик.

Если у Гришки случаются каникулы, бабушка отпрашивает Муру в садике, и они уезжают в деревню. И деду помочь, и свежим воздухом надышаться. Детям эти поездки очень нравятся. Гришке потому, что не надо в школу ходить. А Муре потому, что ей вообще всё нравится. Кроме манной каши. Но это можно как-то пережить.

Мама Тоня про дедушку с бабушкой говорит «нашла коса на камень». А папа Володя называет их «война и мир». Кто из них война, а кто мир, не очень понятно. Но ясно одно – врозь они друг по другу скучают, а когда оказываются рядом – начинают ссориться. По всяким пустякам. Притом ссорятся они по-разному. Бабушка выговаривает дедушке громко, с чувством, с расстановкой. Загибая пальцы и призывая в свидетели небесные силы. А дедушка молчит-молчит, потом не вытерпит, скажет «мхм» и выйдет из дому, оглушительно хлопнув дверью.

– Вот и весь разговор! – разводит руками бабушка и садится пить чай. Остывает. – Этот человек мне снова всю душу вынул! – говорит она про дедушку.

Бабушка всегда называет его «этот человек», когда сердится. Если очень сильно сердится, называет «старый пень». А когда совсем не сердится, называет Ванечкой.

Зато дедушка называет бабушку по имени. Зиночкой. Ну, или Зинаидой, если они совсем чего-то не поделили.

Мура с Гришей относятся к ссорам взрослых с пониманием. А как ещё относиться, когда каждый из них по-своему прав? Вот, например, дедушка. Поехал на птичий рынок за канарейкой. Нет, сначала они с бабушкой, по своему обыкновению, поссорились.

– Зачем канарейка в деревне? – выспрашивала у него бабушка.

– Хочу певчую пичужку, – объяснил дед.

– Кругом лес! Тебе мало пения лесных пичужек?

– Мхм!

– Не ну ты мне объясни! – не унималась бабушка. – Зачем тебе, старому пню, канарейка? Ей ведь клетку надо купить, поилку. Витамины, небось, какие-то специальные. Тебе что, деньги некуда девать?

Дед помолчал-помолчал, потом сказал: «Зинаида!», надел пиджак и уехал в райцентр.

Вернулся он оттуда смирный, без канарейки. Зато с козой.

– Нечаянно купил, – смущённо почесал он в затылке. – Даже сам не понял, как это получилось. Смотрю – стоит. Белая, с рожками. Ну, я и не вытерпел.

Бабушка накапала себе валерьянки и пошла знакомиться с пополнением в хозяйстве. Коза глянула на неё своими жёлтыми глазами, вежливо мемекнула, покивала головой, здороваясь.

– Ишь какая, – хмыкнула бабушка.

Назвали Валентиной.

Теперь коза живёт в курятнике. Дедушка выделил ей небольшой угол, загородил сеткой, чтобы куры туда не ходили, подстелил опилок, чтобы мягко было спать. Одно время Валентина гуляла по деревне и паслась, где ей вздумается, но после того, как она случайно обглодала крыжовник председателя сельсовета, одну её на выпас не выпускают.

Председатель, обнаружив обглоданные кусты, прямиком пришёл ссориться с бабушкой и дедушкой. Дедушка сразу перед ним извинился. Но председатель всё не мог успокоиться и требовал, чтобы козу забили. Чем вывел из себя бабушку.

– Я лучше тебя забью, ясно? – рассердилась она. – Ни стыда ни совести. Чисто Саруман[1].

– Какой Саруман? – опешил председатель.

– Известно какой! – отрезала бабушка.

Председатель поперхнулся на полуслове, пожевал губами и ушёл. С тех пор бабушка его недолюбливает. Не может простить, что он требовал забить Валентину.

Так вот, возвращаясь к ссорам взрослых. Гриша потом голову ломал, пытаясь сообразить, кто же всё-таки был прав.

– Наверное, бабушка была права? Ведь дед послушался её и не купил канарейку, – предположил он.

– Ага, – кивнула Мура.

– Но с другой стороны, он ведь не зря съездил в райцентр. Вон, козу купил. Значит, и дед был прав?

– Ага! – с готовностью согласилась Мура.

Так и не поняли, чью сторону принимать.

– Пусть дед с бабулей сами разбираются, – решил Гриша.

Поездка к дедушке – не только удовольствие, но и работа. У каждого в хозяйстве свои обязанности. Дед носит из колодца воду, топит баню, копает огород. Бабушка хлопочет по дому – убирается, готовит.

У Гришки самая ответственная обязанность – выгуливать Валентину. Выгуливает он её в ошейнике пса Толика. Чтобы она нечаянно ещё чего-нибудь запретного не обглодала. Валентина от ошейника делается несчастной и тащится еле-еле, кося жёлтым глазом на крыжовник председателя сельсовета.

За Гришкой и Валентиной, повизгивая от счастья, трусит дворовый пёс Толик. У Толика солидное имя – Тлоке Науаке. Так его папа Володя назвал. В честь ацтекского бога дождя. Ацтеки – это такие индейцы, которые живут в Америке. У них было много разных богов, а бога дождя звали Тлоке Науаке. Вот папа Володя и назвал в его честь пса. Потому что нормальные собаки в сырую погоду нос из конуры не высовывают. А Толик бегает по двору и радостно облаивает каждую дождевую каплю.

Тлоке Науаке, конечно же, красиво. Но Толик звучит привычнее. Поэтому собаку все зовут Толиком.

Пока Гришка гуляет по посёлку с Валентиной, Мура занимается разными полезными делами. То за дедом хвостиком по огороду ходит, то бабушке истории рассказывает, пока та с обедом возится. А то вообще опыты над животными ставит. Например – кормит кур картофельными очистками. Правда, куры наотрез отказались есть сырую картошку. Они поклевали её, скривились и ушли гулять по участку, чего-то там клокоча себе под нос. В общем, опыт провалился.

С забора за курами наблюдает петух Сергеич. Сергеич настоящий зверь. Так его уважительно бабушка с дедушкой называют. По виду он, конечно, совсем обычный петух – гребешок там, клюв, большие крылья. Крепкие ноги со шпорами. Но характер у него о-го-го какой. Если Сергеич проснулся не в духе, соседям покоя не бывает. Потому что он склочно кукарекает с забора целый день. И затихает, только когда совсем охрипнет.

Иногда, правда, очень редко, Сергеич просыпается в хорошем настроении. В такие счастливые дни он сидит на заборе нахохленный и зловеще молчит.

– Сил набирается, – говорит бабуля.

Жизнь в городе очень отличается от деревенской жизни. В городе находишься в постоянной беготне. А в деревне тишь да благодать. Ну, кроме всполошенного «кукареку» Сергеича, но к этому понемногу привыкаешь.

Дом у деда совсем небольшой – спальня и кухня. В спальне стоят две кровати. На одной спят бабушка с Мурой. А на другой – дед с Гришкой.

Мура спит как мышка. Свернётся калачиком, подложит под щёчку ладонь и моментально проваливается в сон. Бабушка прижимает её к себе, подтыкает одеяло, чтобы спину не надуло. И слушает, как на соседней кровати бьются дед с Гришкой.

Дед говорит, что Гришка спит, словно воюет. То локтем в бок заедет, то ногой наподдаст. Или же ляжет поперёк тебя, раскинет длиннющие руки, одним кулаком в нос заедет, а другим в колено. А колени у деда больные. Скрипят и ноют в дождливую погоду.

– С тобой, как на минном поле, – бурчит утром дед, – шаг вправо или влево – конец.

– Чего конец? – виновато сопит Гришка.

– Не чего, а чему. Жизни конец!

Гришка смущённо хихикает.

Вечерами Мура с дедушкой сидят на крыльце. Провожают солнышко. Дед говорит, что у его предков поморов так принято. «Поморы, – объясняет дедушка, – это люди, которые населяют север России, берег Белого моря. Оттуда они и поморы, что живут у моря».

– Скромные, работящие и достойные люди, – говорит дед.

Мура залезает к нему на колени, трётся щекой о колючую, пахнущую табаком бороду.

– Дед, а дед. Можно я тоже буду помором?

– Можно, – крякает дед.

Так и сидят, обнявшись, и провожают солнце.

Глава промежуточная
О рухнувших надеждах

Мура с Гришей знают эту историю наизусть, хотя случилась она давно, почти тридцать лет назад, когда папе Володе было столько же лет, сколько сейчас Гришке.

Дедушка всю жизнь мечтал о машине «москвич» оранжевого цвета. Но денег на неё никак не удавалось накопить. Они уходили на разные другие нужды. Сначала дом в деревне купили, забор поставили, баньку срубили. Затем пришлось на море каждое лето ездить, потому что маленький Володя болел. Море помогло, Володя прекратил болеть, и дед, наконец, вздохнул с облегчением.

Пять долгих лет он копил на машину. Но когда нужную сумму наконец-то удалось собрать, случилась большая денежная реформа, и все накопления пропали. На ту малость, что деду выдали в банке, можно было приобрести только бампер от машины «Москвич». Дед погоревал-погоревал, съездил в соседнюю деревню и купил свинью. И назвал её в честь своих рухнувших надежд Бампером.

Свиньи давно уже нет, но соседи до сих пор её помнят. И почтительно называют деда Егорыч, Хозяин Бампера.

Глава 3
Вася Прохвостов

Через месяц у Гриши наступят очередные школьные каникулы, и снова можно будет ехать к деду в деревню. Мура ждёт не дождётся этого дня. А пока жизнь протекает как обычно – с утра бабушка будит внуков и собирает на выход. Муру в садик, а Гришу – в школу.

Мура просыпается легко, с полуслова. А Гриша спит до последнего. Пока бабушка не встанет над ним и не рявкнет: «Кому говорено, в школу пора!» А потом он сидит за столом, хмурый и недовольный, клюёт носом.

– Ешь, – говорит ему бабушка.

– Я готов круглые сутки спать, лишь бы в школу не ходить, – бурчит Гриша.

– Я тебе дам в школу не ходить!

– Мхм, – тоном дедушки говорит Гриша и откусывает от бутерброда такой огромный кусок, что остаётся одна горбушка.

У Гриши всегда хороший аппетит. Бабушка говорит, что он ест как не в себя. У Муры аппетит не очень. Но на фигуре это никак не отражается. Щёки у неё круглючие, и пузо воинственно торчит. Вообще-то Мура этого не замечала, пока Васька Прохвостов не обозвал её толстухой. Мура сразу же полезла драться, но Васька кинул в неё кубиком и угодил в лоб.

– Дурак, – сказала ему Мура и ушла в другой конец комнаты.

Раньше Мура очень любила садик. А теперь из-за Васьки не любит. Она бы тоже, наверное, круглые сутки спала, лишь бы не встречаться с Васей. Но что поделать, ходить туда нужно. Не оставлять же ребят лицом к лицу с такой бедой, как Васька Прохвостов!

– Ну ты и фрукт! – говорит Ваське Прохвостову детсадовская нянечка тётя Галя. А потом разводит руками, качает головой и растерянно цокает языком: – Тц-тц-тц!

Мурина группа искренне недоумевает, как можно такого мальчика, как Васька Прохвостов, называть фруктом? Будь на то воля Муриной группы, Ваську называли бы кирпичом. Или крокодилом. Или как-нибудь ещё, но чтобы обязательно противно. Манной кашей, например. Хотя это как посмотреть. Манная каша тумаки не раздаёт, плохими словами не обзывается и игрушки не ломает. В сравнении с таким мальчиком, как Васька Прохвостов, манная каша выглядит очень даже выигрышно. Поэтому если перед Муриной группой поставить выбор – манная каша или Вася Прохвостов, симпатии явно будут на стороне каши. Дети готовы есть её на завтрак, обед и даже полдник, лишь бы Васю Прохвостова перевели в другую группу. А лучше – в другой садик. Ещё лучше – в другую страну. И вообще идеально – на необитаемый остров. Потому что в другой стране тоже живут дети, и их тоже жалко.

С виду Васька Прохвостов обычный мальчик – два глаза, два уха, две руки и две ноги. И пальцев у него столько же, сколько у нормального ребёнка. Пять. А, нет, десять. Или вообще двадцать, если ещё и на ногах посчитать. Только внешность бывает обманчивой. А в случае с Васькой Прохвостовым обманчивой настолько, что у детей нет-нет да и закрадывается сомнение – а вдруг всё-таки он не обычный мальчик? Вдруг под обликом обычного мальчика скрывается какой-нибудь зловредный инопланетный разум? Который прилетел на планету Земля затем, чтобы истребить всё живое в одной отдельно взятой детсадовской группе?

Мура отлично запомнила день, когда в садике появился Вася Прохвостов.

– У нас пополнение, – воспитательница Нина Григорьевна, широко улыбаясь, ввела в комнату высокого кареглазого мальчика. – Зовут его… – тут она сделала паузу, давая новенькому возможность представиться.

Новенький громко шмыгнул и утёр нос рукавом кофты.

– Вася! – укоризненно покачала головой Нина Григорьевна и протянула салфетку: – Возьми. И больше не утирай нос рукавом.

Мальчик немного подумал, ещё раз шмыгнул носом и утёр его теперь уже другим рукавом.

Так все узнали, что новенького зовут Васей.

Дети сначала обрадовались прибавлению в группе – им как раз не хватало рук, чтобы правильно собрать из мелких деталей башню – она получалась слишком высокой и от этого упорно заваливалась набок.

– Поможешь? – попросили они Васю. – Подержать надо.

Вместо ответа Вася пнул башню. Башня упала и развалилась на части.

– Ты зачем её сломал? – спросил Федя. Он был так удивлён поведением нового мальчика, что даже растерялся.

– Затем, – ответил Вася и толкнул Федю. – Захочу – и тебя развалю.

– Ты чего дерёшься? – подскочил Миша.

– Ня-ня-ня ня-ня ня-ня! – передразнил противным голосом Вася. – Хочу и дерусь! – И двинул Мишу в бок.

Через секунду мальчики катались по полу, увлечённо мутузя друг друга.

– Нина Григорьевна! Нина Григорьевна! – зашумели дети. – А новенький дерётся!

Нина Григорьевна и нянечка тётя Галя подоспели к тому моменту, когда Вася, сидя верхом на Феде, колотил его кулаками в спину, а Миша пытался оттащить его в сторону.

– Стоять! – крикнула тётя Галя хорошо поставленным басом дрессировщика клыкастых хищников и попыталась отколупать Васю от Феди.

Отколупываться Вася не желал. Тёте Гале пришлось изрядно попотеть, чтобы его угомонить. Но Вася не успокаивался, он размахивал руками и ногами и случайно угодил пяткой в колено тёте Гале.

– Ах! – ахнули дети.

– Ох! – охнула тётя Галя, выпустила Васю и побежала на кухню – выпрашивать у повара что-нибудь из морозилки, чтобы приложить к ушибленному месту.

Нина Григорьевна отругала всех, но особенно – Федю с Мишей и новенького Васю. Федю с Мишей за то, что они вдвоём полезли на одного, а Васю за то, что он дерётся.

– Он первый начал! – попытался добиться справедливости Федя. – Мы его вообще не трогали, мы поиграть его позвали. А он нашу башню развалил!

– Слышать ничего не хочу! – отрезала Нина Григорьевна. – Во-первых, разваленная башня – не повод для драки. Во-вторых… – тут она повернулась к Васе. – Ты зачем башню развалил?

– Не знаю, – шмыгнул носом Вася.

– Вот и подумайте каждый над своим поведением! – заключила Нина Григорьевна.

Объяснять воспитательнице, что разваленная башня – это о-го-го какой повод для драки, особенно когда вы её любовно, деталька к детальке, собирали всё утро, дети не стали. Всё равно не переубедят.

Но в одном они были согласны с воспитательницей – лезть в драку всем на одного нечестно. Да и вообще драться нечестно. Зачем размахивать кулаками, когда можно решить всё на словах?

Поэтому Федя с Мишей покрутились-покрутились и снова подошли к Васе – мириться.

– Хочешь поиграть с нами?

– Нет, – отрезал Вася. – Я с вами не дружу.

И пошёл отбирать куклу у Светы Петровой. А чтобы та не задавалась, дёрнул пребольно её за косички. Два раза, по числу косичек. Света Петрова подняла такой крик, что собрала вокруг себя весь садик. Даже повар прибежал. С пакетом замороженных куриных грудок. На случай, если вдруг ещё кому-нибудь нужно холодное к ушибу приложить.

Нина Григорьевна отругала Васю и поставила его в угол на пятнадцать минут. Как ни странно, на протяжении этих пятнадцати минут он вёл себя тихо, даже ни разу не шелохнулся. Правда, потом, когда время вышло, всем стала понятна причина его мирного поведения. Вася просто отдирал штукатурку со стены, и к тому моменту, когда закончилось его наказание, добрался до бетонной плиты. Он бы, наверное, и бетон навылет исколупал, ели бы его оставили в углу на пять минут дольше.

– Ну ты и фрукт! – выдохнула тогда впервые тётя Галя.

Знала бы она, как часто придётся повторять эти слова!

Занятие по лепке Вася сорвал на первой же минуте – подложил большой ком пластилина под Серёжу Потапова. Серёжа с размаху сел на пластилин и испачкал себе брюки. Тётя Галя быстро отстирала пятно и повесила брюки сушиться на батарею отопления. А потом тщательно отскребала со стула пластилин. Пока брюки высыхали, Серёжа Потапов ходил по игровой комнате в пижамных штанах и душераздирающе вздыхал. На всякий пожарный случай, чтобы Вася ему ещё чего не подложил. Вася сидел нахохленный и лепил большую чёрную пушку.

За обедом намученная опытом тётя Галя сидела рядом с Васей и следила, чтобы он чего-нибудь не вытворил. Вася заметно скучал и нервничал. Но вытворить ничего не мог – тётя Галя с него глаз не сводила.

Потом настал тихий час. Заснули все, даже те, которые никогда днём не засыпали. Даже тётя Галя уснула на соседней с Васей кровати. Просто дети и воспитатели так устали от выходок новенького мальчика, что сильно нуждались в отдыхе.

После сна Вася принялся с удвоенной силой терзать своих одногруппников. К тому времени, когда за ним, наконец, пришли, выдохлись все – и Нина Григорьевна, и тётя Галя, и вся группа.

– Нам нужно поговорить о поведении вашего сына, – обратилась к мужчине, который пришёл забирать Васю, Нина Григорьевна.

– Ну что вы, это не мой сын! – замахал руками и даже испугался мужчина. – Я водитель Васиного папы.

– Вы можете передать родителям Васи, что мне надо поговорить с ними?

– Я-то передам. Но они вряд ли придут. Очень занятые люди, даже в выходные работают. Лучше позвоните Васиной маме. Вот её визитка.

Нина Григорьевна задумчиво повертела визитку в руках.

– А кто же тогда Васей занимается?

– Няни. Только они часто меняются, потому что не выдерживают. Мальчик-то особенный, совсем неугомонный, – тут водитель горько вздохнул.

Нина Григорьевна понимающе закивала.

– Когда увольняется одна няня, вожусь с ним я, пока другую не найдут, – ободренный её кивком, продолжил водитель. – Мы же, – тут он понизил голос, – пятый садик меняем. Пятый! Нигде дольше месяца не задерживаемся.

– Так! – сказала Нина Григорьевна, когда взмыленный водитель, кое-как натянув на Васю ветровку, вывел его из раздевалки. – С этим надо что-то делать.

– Может, он и у нас не задержится? Уж месяц мы как-то потерпим, а? – с надеждой шепнула нянечка тётя Галя.

– Ну уж нет! Я этого так не оставлю! – отрезала Нина Григорьевна и ушла советоваться с детсадовским психологом Анной Гавриловной.

Мура всю дорогу рассказывала бабушке о Васе. Бабушка сначала выслушала её, а потом давай возмущаться.

– Завтра поговорю с Ниной Григорьевной, – пыхтела она. – Не страдать же вам оттого, что Вася не умеет себя вести!

Но вечером позвонили мама Тоня с папой Володей, и, когда бабушка поведала им о Васе, они попросили её не вмешиваться в эту историю.

– Мальчик попал в незнакомую среду. Дайте ему время пообвыкнуться, – сказал папа Володя.

– Хорошо. Дадим ему три дня.

– Неделю!

– Ладно, неделю, – нехотя согласилась бабушка.

На том и порешили.

Глава 4
Бабушка грозится кузькиной матерью

«Неделя – это очень долго», – думала утром Мура, собираясь в садик.

Дворник Касим с таким остервенением шкрябал по тротуару метлой, что слышно было аж на восьмом этаже. Мура прижалась носом к оконному стеклу, понаблюдала за ним. Вздохнула, пошла чистить зубы.

Консьержка Римма Петровна, водрузив на корявый нос крохотные очки, внимательно читала объявления на последней странице журнала. Заметив выходящих из лифта Муру с бабушкой и Гришей, она распахнула окно своей комнатушки.

– Зинаида Андреевна, как вам это нравится? «Потомственная ведунья в восьмом поколении матушка Аглая вылечит язву двенадцатиперстной кишки и другие заболевания опорно-двигательного аппарата за один сеанс магии и колдовства».

– Очень не нравится, – хмыкнула бабушка.

– И ведь кто-то попадается на такие идиотские объявления!

– Идиоты и попадаются.

Римма Петровна кивнула и, посчитав беседу законченной, захлопнула окно. Но возмущаться не перестала.

– Бу-бу-бу-бу-бу, – раздавалось из её комнатушки.

– Бабуль, а чего вы так рассердились? – спросила Мура.

– Развелось шарлатанов, вот и сердимся.

– А что такое шарлатаны?

– Обманщики.

– А-а-а, – протянула Мура, – понятно.

Гришка помахал им рукой и скрылся за воротами школы. Над многоэтажным домом, что возвышался за парком, кружила целая стая большекрылых голубей. Мура понаблюдала за их полётом, вздохнула.

– Бабуль, ты бы хотела летать?

– Не знаю. Наверное, хотела бы.

– Вот и я бы хотела.

Светофор моргнул жёлтым, переключился на красный. В специальном окошке для пешеходов весело зашагал зелёный человечек.

– Пошли. – Бабушка шагнула на пешеходную линию, потянула за руку Муру.

– Вот если бы мы умели летать, то не стали бы дожидаться, пока включится светофор. Просто перелетали бы дорогу, – мечтательно закатила глаза Мура.

– Тогда бы, наверное, придумали правила полёта по городу? – предположила бабушка.

– Это как?

– А вот как. Представляешь, если бы все люди разом взлетели? Наверху негде было бы протолкнуться. Поэтому если бы мы умели летать, то и в воздухе висели бы светофоры.

Мура представила потоки летящих над головой людей, светофоры, которые, мигая огнями, пропускают то тех, то этих…

– Всё равно было бы здорово!

– Наверное, да, – согласилась бабушка.

– Интересно, Вася и в воздухе бы себя плохо вёл?

Бабушка издала очень странный звук. Словно из неё разом выпустили весь воздух.

– Сколько дней прошло после нашего с Володей телефонного разговора?

– Три.

– Подождём до пятницы, а там я покажу родителям Васи кузькину мать.

Мура похолодела. Если бабушка грозится показать кузькину мать, то дело заканчивается скандалом. Как в тот день, когда в дверь квартиры позвонили какие-то тётеньки с подозрительно честными глазами и предложили купить за пятьсот рублей лекарство от тараканов. Бабушкина кузькина мать в тот день гремела аж на все восемь этажей, которые тётеньки преодолели за рекордно короткое время, не дожидаясь лифта.

Муре стало страшно за маму и папу Васи. Хоть они и родили противного мальчика, но кузькиной матери всё равно не заслужили.

– Может, обойдётся? – нерешительно предположила Мура. – Может, Васе занятия с Анной Гавриловной помогут?

Анной Гавриловна – садиковский психолог. Вот уже три дня она занимается с Васей. Правда, пока без особых результатов. Вася как третировал свою группу, так и продолжает третировать. И останавливаться на достигнутом не собирается.

– Там посмотрим, – хмыкнула бабушка.

Скоро показался высокий забор детского сада. Кругом было пустынно и совсем тихо.

– Кажется, мы сегодня первые, – сказала бабушка.

Но она ошиблась. Впритык к воротам стояла большая чёрная машина. Мура сразу её узнала – на ней привозили и увозили Васю. Обычно водитель сопровождал его наверх. Но сегодня он почему-то переминался с ноги на ногу у ворот.

– Здравствуйте, – звонко поздоровалась Мура.

– Доброе утро, – отозвался водитель. И зачем-то добавил: – И вам не хворать. – А потом засуетился, распахнул калитку: – Проходите.

– Спасибо, – поблагодарила бабушка.

– Там наверху мама Васи, – зачем-то сообщил водитель. И смутился.

– Мама Васи? – нехорошо прищурилась бабушка. – И что она там делает?

– Разговаривает с воспитательницей.

Бабушка пожевала губами.

– Мура, я, пожалуй, не стану заходить к вам. От греха подальше.

– Хорошо, бабуль.

Мура чмокнула бабушку в мягкую щёку и заспешила наверх. Ей не терпелось взглянуть на маму Васи. Интересно, как выглядят женщины, у которых получаются такие зловредные сыновья?

Глава 5
Счастливая развязка

Васина мама была очень похожа на сына. Такая же крупная, круглолицая, с высоко вздёрнутыми бровями. Она стояла посреди раздевалки и пахла сладкими духами. Мура потянула носом, чихнула.

– Вы должны уделять больше внимания сыну, – говорила маме Васи Нина Григорьевна. При виде Муры она оборвала себя на полуслове, поздоровалась, подождала, пока та переоденется и уйдёт в игровую комнату.

– Но мы много работаем, у нас нет времени, – сердито ответила мама Васи. Она говорила так громко, что слышно было даже за закрытой дверью.

– Пожалуйста, тише. Я бы не хотела, чтобы наш разговор слышали дети.

– А я не умею по-другому!

Вася притаился за дверью и делал вид, что ему совершенно безразличен разговор взрослых. А чтобы никто не сомневался в его безразличии, он разрисовывал дверь цветными мелками. Сколько хватило роста.

Мура пригляделась. Вася нарисовал вражеский самолёт. Самолёт летел по небу и отплёвывался тяжёлыми чёрными бомбами.

– Он потому такой ершистый, что… – Нина Григорьевна на минуту подняла голос, а потом, спохватившись, снова перешла на шёпот.

– Не выдумывайте. У него всё есть! – прогромыхала мама Васи.

Нина Григорьевна заговорила быстро, но ничего, кроме «проще откупиться», которые она повторила несколько раз, дети не расслышали.

Мура немного подумала и решила завести разговор с Васей. Чтобы отвлечь его от беседы взрослых. А то, судя по количеству бомб, выпущенных самолётом, беседа Васе явно не нравилась.

– Давай я помогу тебе смыть рисунок, – предложила она.

– Ещё чего!

– Тебя ведь снова отругают.

– Ну и пусть!

– На двери нельзя рисовать.

– А мне можно. Мне вообще всё можно.

Мура ушла в туалетную комнату, намочила и тщательно отжала тряпку, которой тётя Галя мыла подоконники. Вернулась к Васе.

– Давай я всё-таки сотру рисунок. А то тебя в угол поставят.

Вася промолчал, но подвинулся, чтобы Муре было легче смывать рисунок. Мура сильно удивилась, но не подала виду.

– У тебя есть книга про динозавров? – спросила она.

Вася ничего не ответил. Он угрюмо наблюдал, как влажная тряпка стирает самолёт с бомбами.

– А знаешь, кто самый страшный динозавр? – как ни в чём не бывало продолжила расспросы Мура.

Вася недовольно фыркнул, отобрал у неё тряпку и сам домыл дверь. Попинал ножку стола. Громко почесал себя в живот.

– Ну и кто самый страшный динозавр? – наконец не выдержал он.

– Тираннозавр, – с готовностью откликнулась Мура. – Он очень кровожадный и ужасный. А знаешь, кто самый большой динозавр?

– Знаю.

– Кто?

– Ну, такой, зелёный. С длинной шеей.

– Амфицелия.

– Ага, амфицелия.

– А самый маленький?

– Не знаю.

– Компсогнат! Он ростом с обычную собаку.

У Васи вытянулось лицо.

– Как ты эти трудные слова запоминаешь?

– Нравятся, вот и запоминаю. Правда, я всего три таких слова знаю. Тираннозавр, амфицелия и компсогнат. Другие запомнить не могу.

Вася подумал.

– А ты смотрела мультик «Мама для мамонтёнка»? Там мамонтёнок потерялся и искал свою маму? – спросил он.

– Смотрела, ага.

К тому времени, когда стали приходить другие дети, Мура с Васей успели обсудить все свои любимые мультики. Мура тихо радовалась тому, что Вася сегодня не такой, как обычно. Оказывается, он вполне себе нормальный мальчик. Если увлечь его интересным разговором.

К сожалению, покладистость Васи закончилась ровно в тот миг, когда в комнате появились остальные ребята. В его голове словно щёлкнул какой-то переключатель, и он снова принялся задирать всех и отбирать игрушки. Но теперь Вася делал это не с обычным энтузиазмом, а словно по привычке. А потом вообще помог Свете Петровой пристегнуть застёжку на сандалии. Света так удивилась, что несколько секунд простояла с широко разинутым ртом. А потом всё-таки очнулась и поблагодарила Васю. Вася дёрнул её за косичку, чтоб не задавалась, правда, небольно дёрнул, и только за одну косичку, а потом принялся носиться по комнате и биться плечом то в одну, то в другую стену.

– Посторонись! – кричал он. – А то зашибууу!!!

Пока дети под бдительным оком нянечки тёти Гали собирались в игровой комнате, с Васиной мамой общалась психолог Анна Гавриловна. Разговор получился тяжёлый – Васина мама не соглашалась с тем, что её сыну не хватает внимания и любви родителей.

– Мы его любим! Мы для него всё делаем! Мы даже работаем так много потому, что хотим ему обеспечить нормальное будущее! – твердила она.

– Поймите меня правильно, – говорила ей ровным голосом Анна Гавриловна. – Ребёнок нуждается в общении с вами. Никакие няни, никакие игрушки ему вашу любовь не заменят.

– Но мы очень стараемся…

– Значит, недостаточно стараетесь! Обнимайте чаще Васю, говорите, как сильно вы его любите. Проводите с ним выходные. Чем больше вы вложите в него любви, тем счастливее будет ваш сын.

– Я подумаю, – поджала губы мама Васи.

– Здесь не думать надо, а действовать, – Анна Гавриловна встала, протянула ладонь. – До свидания.

Васина мама пожала протянутую руку психолога и молча, не попрощавшись, вышла из кабинета.

– Ну как? – заглянула в кабинет Нина Григорьевна.

– Надеюсь, я до неё достучалась.

Когда Нина Григорьевна вернулась в группу, дети завтракали овсянкой, бутербродами с сыром и какао.

– Поговорили? – спросила шёпотом тётя Галя.

– Поговорили.

– Как успехи?

– Не знаю. Поживём – увидим.

День прошёл как обычно – занятия по математике (Вася сломал три карандаша, просто так, ради интереса, чтобы узнать – сломаются они или нет). Прогулка (Вася взобрался на дерево, чтобы скинуть оттуда кормушку для птиц, зацепился за ветку штанами и, если бы не вовремя подоспевшая воспитательница, рухнул бы на землю и переломал себе руки-ноги). Обед (Вася вышиб стул из-под Серёжи, хорошо, что Серёжа успел уцепиться за край стола и не упал). Тихий час (тётя Галя периодически заглядывала в спальную комнату и каждый раз удивлялась, до чего же мирный вид у спящего Васи). Полдник (Вася вылил остатки кефира за шиворот Пете Романову, пришлось тёте Гале, по привычке ругая Васю фруктом, отмывать пострадавшего и его футболку).

А потом все вздохнули с облегчением, потому что за Васей пришёл папа. Настоящий. Высокий, худой, в костюме и галстуке. С пятью воздушными шарами-уточками на разноцветных ленточках. Вася был так удивлён, что даже не взглянул на уточек. Он какое-то время заворожённо смотрел на отца, словно не веря своим глазам, а потом молча надел ветровку. Сам.

– Сегодня мы пойдём домой пешком, – сказал ему папа. И посмотрел на Нину Григорьевну так, словно сдаёт ей экзамен.

Нина Григорьевна незаметно кивнула.

– Совсем пешком? – не поверил ушам Вася.

– Совсем. Прогуляемся, поговорим о том о сём. Поедим мороженое. Ты какое любишь?

– Любое! – быстро ответил Вася и взял папу за руку. – Пошли.

Дети наблюдали в окно, как они идут по детсадовскому двору. Вася вертелся, скакал на одной ножке и сыпал вопросами, но руки отца не выпускал. Утки на ленточках подпрыгивали в такт его подскокам и весело переливались на солнце. Папа сначала чеканил шаг, потом расслабил узел галстука, снял пиджак и перекинул его через локоть.

– Ты знаешь, кто самый страшный динозавр? – долетел до ребят голос Васи.

– Налоговый инспектор?

– Ну, пап!

Мура смотрела вслед Васиному папе и тихо радовалась. Он такой худенький и несчастный, и голова вся в лысине. И уши большие, как у мамонтёнка из мультика. Такой бы точно бабушкину кузькину мать не пережил. «Хорошо, что всё обошлось», – думала Мура и с умилением наблюдала, как над Васей и его папой весело перемигиваются воздушные уточки.

«Бабай» и другие истории
Юка Лещенко

Бабай

Мама, когда сердилась, всегда говорила так:

– А не будешь слушаться, придёт ужасный бабай и заберёт тебя.

И мальчик понимал, что надо, надо скорей съесть кашу, помыть руки, убрать игрушки, перестать кривляться, не трогать конфеты. У мальчика было очень много трудов в его маленькой жизни. Перед сном мама целовала его в сладкую макушку и говорила:

– Засыпай быстренько, а то бабай придёт.

Когда под закрытой дверью исчезала жёлтая полоска света, мальчик сползал на пол и заглядывал под кровать.

– Пришёл? – спрашивал он.

– Ну, пришёл, – отвечал ужасный бабай шёпотом.

– Поиграем? – спрашивал мальчик.

– Ну, поиграем, – соглашался бабай.

И они так играли, что у торопливо тенькающих часов стрелки залипали на полуночи, и время растягивалось, как июльская сосновая смола, из ковра вырастали горы, и плюшевые медведи бродили по лесам, а в пенном море одеяла поднимался такой шторм, что корабль трещал и шёл на дно, но подушковый кит спасал от верной гибели, высаживал на северном острове, где в полированной пещере гномы прятали в носках несметные сокровища. И мальчик кричал:

– Йо-хо-хо!

А бабай говорил сердито:

– Тише, ты что. А то придёт мама и заберёт тебя.

Заячий пирог

Сижу с компрессом, облепленная ватой, пропитанная спиртом, завёрнутая в целлофан, под носом кружка с горячим, масляной пенкой набухающим чаем, и бабушкины руки пахнут аптекой, на указательном – рыжий йодовый след, на мизинце зелёнка.

– Ну, пей уже.

Я умею выпадать из плохих минут, главное, зажмуриться до звёздочек, скукожиться и вот чтобы носки не кусали пятки. Душно, влажно, пневмония, и по стенам ходит страшное – караморы на длинных лапках, шерстяной пучеглазый бабай, вытянутое лицо фонаря – жёлтое с зелёным, главные цвета болезни.

– Ну, пей, пей, скоро дедушка придёт.

Я знаю, дедушка идёт к нам через лес – в лесу живут морщинистые сосны, белка, чужие дядьки и ягода земляника, потом через поле – летом поле цветёт гречихой и жужжит пчёлами, а зимой там бегают куропатки – такие птицы в крапинку, раньше их ели, теперь едят кур, они всё равно некрасивые.

Дедушка идёт с работы, у него чёрный портфель с блестящей, как будто солёной застёжкой, дедушка никого не боится. Когда дедушка доходит до полянки – от неё три дорожки вверх, одна к нам, – из тучи выползает луна, я знаю, что она не из сыра, но ночью так вкусно прикусить её плавающий в окне краешек – зубам холодно и язык в пупырышках.

Дедушка останавливается возле пенька – под ним живут мурашки, если засунуть к ним палочку, а потом облизать, будет кисло, тоже хорошо. Дедушка говорит в темноту:

– Я тут.

Из-за пенька выходит зайка, ну, заяц – настоящий, только в серой шубе, они летом всегда переодеваются в серое.

– Юленька хорошо себя вела? – спрашивает заяц строго, прямо как бабушка.

– Хорошо, – говорит дедушка, он немножко врёт, но это не страшно.

– И все лекарства выпила? – снова спрашивает заяц и прядает мягким ухом.

– Все, все, – говорит дедушка и складывает указательный и средний крестиком, чтобы враньё не считалось.

– И чай? – удивляется заяц. – Горячий масляный чай? С мёдом?

– Да, – выдыхает дедушка, он настоящий октябрёнок и не сдаётся. – Почти всё, на донышке осталось.

– Ах, какая хорошая девочка! – говорит заяц и улыбается, и лапкой закрывает зубы – просто зайцы боятся стоматологов, прямо как я, и никогда к ним не ходят – ни даже на минуточку просто посидеть в клеёнчатом кресле. – Раз она такая умница, я передам ей что-то секретное, что-то очень вкусное.

– Спасибо, – говорит дедушка и прячет в портфель пакет. – До завтра.

– Ладно, – отвечает заяц, – там видно будет.

Дедушка идёт дальше по тропинке – сосновые иголки поют под ботинками, где-то в папоротнике топает ёж, и звёзды такие чисто вымытые, что прямо поскрипывают…

– Ну, пей, – снова говорит бабушка и смотрит на часы. – Пять минут осталось.

Компресс прилип, караморы смотрят сердито. Я вылущиваюсь из одеяла и в пять огромных, торопливых – в горле щёлкает и ухает, как сова, – глотков выпиваю чай.

– Молодец, – говорит бабушка.

И я слышу шкряб-шкряб-шкряб ключа в замочной скважине, покашливание, шелест пакета.

Дедушка снова прошёл через лес – он протягивает мне крошащийся треугольник пирога, с изюминами, с сахарной корочкой, с прилипшей сосновой иголкой.

– От зайца? – спрашиваю я шёпотом.

– От зайца, – шепчет дедушка. – Только он сказал…

– Он сказал – ещё чая, – киваю я, я знаю правила, я часто болею.

Дедушка дует на лампу – и та гаснет. Когда-нибудь я тоже так научусь. А пока у меня есть заячий волшебный пирог. Самое удивительное, что бабушка печёт такой же – но у заячьего совсем другой вкус.

Дизель до Африки

Они встречаются на занозистой скамейке – вокруг трава, июль, щекотный стрекот кузнечиков, сзади улица с мелкими, заборами забранными домами, впереди рельсы, нагретые солнцем, горячие серебряные ручейки, окуни палец – пройдет насквозь, слева – переезд с усатой теткой, машущей прощально флажком каждому поезду, справа – соседские козы Маня и Саня, пёстрые и бодучие поедательницы васильков, ромашек, промасленных газетных обрывков, сверху – небо, синее синего, внизу – земля, щебёнка, подорожник, четыре болтающиеся сандалии, муравьиная дорожка, надкушенная груша и бутылочные осколки.

– Ты своим сказала?

– Ещё чего. А ты своим?

– Я записку написала.

– Ну и дурища. Ей-божечки, дурища! И зачем я с тобой связалась?

– Сама дурища. Я её спрятала в шубу, в карман.

За рельсами оплывает – как кремовая башенка на торте – здание вокзала. Там в буфете тёплый «Буратино» и набитые белым холодом вафельные стаканчики, липкие перила, очереди в кассы с недостижимо высокими окошками, хлопающие двери, бесхозная собака Шнырик, и кто-то обязательно ест пупырчатую куриную ногу, а кто-то спит, страшно смяв лицо в сгибе руки.

– У тебя сколько?

– Рубль двадцать пять. А у тебя?

– Целых два.

– Думаешь, нам хватит?

– Ну что ты дёргаешься? Испугалась – так и скажи.

– И ничего не испугалась. А вдруг там контролёр?

– А мы скажем – родители пошли в соседний вагон к знакомым.

– А вдруг там милиционер?

– Ну и что, мы же не пьяницы и не воры какие-нибудь.

– А вдруг там… Вдруг там цыганы с мешком?

– Цыганы днём не заберут, что они, придурошные?

– А вдруг там хулиганы?

– Хулиганы в дизелях не ездят.

Проползает длинный товарняк, погромыхивая цистернами с чем-то опасным, гудя, проезжает дрезина. Семафоры смаргивают с жёлтого на красный. Прибывает мариупольский, потом – минский, в окнах скучные лица, плещутся занавески, стоянка десять минут, дядьки в шлёпках бегут за пивом, им командуют вслед – семачек купи, мужчина; местные старушки в цветастых халатах продают пирожки, бумажные, в красных и чёрных подтеках кульки с паречкой и черникой, молодую картошку, пучеглазых чебурашек с шерстяными влажными ушами и духи «Ароматы полей». Отбывает минский, прибывает сочинский.

– А скажи ещё раз, как мы поедем.

– Я сто раз говорила уже – дизелем!

– И что?

– И всё. Сначала до Будо-Кошелёва, потом до Гомеля, а потом уже Африка.

– А дедушка говорил, они только до Гомеля идут.

– Это обычные – до Гомеля. А наш – до Африки. Главное, его не пропустить.

Сочинский отбывает, тяжело виляя хвостом. На переезде поднимается шлагбаум, и усатая тётка уходит в свою будку пить чай, не выпуская из рук жёлтый флажок. Небо бледнеет – как будто его штрихуют белым мягким карандашом. На колено садится божья коровка. С улицы, где за заборами пионы, помидоры, брезентовый гамак и фантиком от ириски заложенная книжка, кому-то кричат: «Юлька, обедать, суп стынет!»

– Твоя бабушка.

– Да слышу я!

– Ну, так что, пойдём?

– Пойдём.

Они отлепляются от скамейки, обходят опасных коз, крапиву и канаву с остатками вчерашнего ливня.

– Не реви! Подумаешь – не успели. Завтра уедем.

– Честное октябрятское?

– Да чтоб мне не сойти с этого места!

У кромки асфальтовой дороги они оборачиваются. Красный дизель, перестукивая, медленно уходит на мост – через Днепр, через овраги, деревни, кукурузные поля, перелески и дальше, дальше – до самой Африки.

Секретная рыба

Рано утром вставать неохота. Под одеялом тепло, ухо прижимается к подушке, там немного щекотно и колко от вылезшего пера, сон внутри висит на ниточке, специальный июльский сон, тревожный и сладкий, но дедушка дует в другое ухо и говорит – пора, вставай, проспишь свою рыбу.

Юлька брыкается, сонная ниточка рвется, какие-то мягкие мятные шары улетают и лопаются в висках, она открывает глаза, вокруг серенько, зябко. Майка и шорты шершавые, кеды влажные, бутерброд невкусный. По утрам, целых пятнадцать минут, Юлька не любит дедушку.


Они долго идут. Сначала по дороге – и Юлька старательно переступает трещины в асфальте, потому что если наступить, это знают все, случится страшное, – потом через луг, мокрый, тяжелый, и ноги по колено в мурашках, дальше березы, высоченные, до самого неба, а внизу уже мутно-синяя, вся в тумане, река.

Дедушка знает тайное место – там не топко, желтый песок и три больших камня у самой воды.

– Сегодня тебе повезет, – говорит дедушка. – Помнишь, что самое главное?

– Тишина, – шепотом отвечает Юлька.

Она достает из железной банки дождевого червяка, плюет на него – это тоже дедушкин секрет, – насаживает на крючок, замахивается гибкой бамбуковой удочкой, леска блестит, червяк шлепается в воду, расходятся медленные круги, Юлька замирает, не отрывая взгляда от красно-белого поплавка, дедушкин красно-синий покачивается рядом.


Сначала она ненавидела эти ранние подъемы и то, что надо было сидеть тихо. Хотелось бегать, хотелось зарываться в песок и строить замок, спрашивать дедушку про то и про это, рассказывать про школу, про противную училку и хорошую училку, про подругу Соню и как они хотели уехать в Африку, про то, что все мальчишки дураки и зря их принимают в октябрята, про то, что мама работает не покладая ног и ключ от квартиры надо носить на шее, чтобы не потерялся, потому что Юлька же растяпа, все теряет, даже голову, мама постоянно говорит: «Юля, ну где твоя голова!», а она вроде бы на месте, но иногда нет, потому что в ней бывают такие звон и пустота…


Но дедушка сказал, что рыба любит тишину. Хотя какая рыбе разница – у нее под водой и так тихо, может, рыбе, наоборот, хочется вынырнуть из воды и посмотреть, кто там сидит на берегу, какие там стрекозы летают и чайки.

Еще дедушка сказал, что есть одна секретная рыба, про которую никто не знает.

И Юлька заранее обиделась. Подумала, что сейчас дедушка расскажет скучную сказку про золотую рыбку. Ладно, Дед Мороз, Юлька сама его видела однажды ночью, когда проснулась. Худой, маленький, бородатый, в красной хламиде, прятал под елкой блестящую коробку. Юлька тогда зажмурилась, чтобы не спугнуть, и нечаянно заснула. А утром нашла под елкой кукольный сервиз, о котором мечтала, и мама даже пила с ней чай из крошечных пластмассовых чашек, сидела в своем красном халате, улыбалась, и все было по-настоящему.

Или Пиковая Дама! Они с Соней вызывали ее по всем правилам, в темной ванной, поставили перед зеркалом свечу, налили духи в рюмку, положили карту с портретом Дамы и смотрели, смотрели в зеркало. Было очень страшно, и Соня вдруг пискнула, как мышь, свеча погасла, но перед этим, одну секунду, они видели в зеркале чье-то строгое лицо, честное октябрятское. Мама потом, правда, так рассердилась, что даже не ругалась, а только плакала и говорила: «Юля, где твоя голова, это же были “Клима”!» Взрослые постоянно огорчаются из-за всякой ерунды.

А в золотую рыбку не верят даже лопоухие детсадовцы!


Но дедушка сказал другое.

– Есть такая рыба, называется зеркальный карп. И если в него посмотреть, можно увидеть всё, что захочешь. И прошлое, и будущее, всё-всё.

– А ты сам в него когда-нибудь смотрел? – недоверчиво спросила Юлька.

– Нет, – признался дедушка. – А ты думаешь, почему я хожу на рыбалку?


И Юлька поверила в зеркального карпа. Каждое утро шла с дедушкой на камни ловить свою секретную рыбу. Но им ни разу не повезло. Были караси, окуни, какая-то блестящая мелочь, которую бабушка жарила на раскаленной сковороде целиком, до хрустящей корочки. А зеркального карпа не было.

Когда Юлька уезжала обратно в город, дедушка сказал:

– Ничего, следующим летом обязательно его поймаем.


Сначала Юлька ужасно ждала лето. Зеркальный карп приплывал в ее сны, большой, гладкий, серебристый. Потом вокруг все стало меняться так быстро, что она не успевала ничего понять и запомнить, дни пролистывались, как скучный учебник, и голова терялась постоянно. А перед каникулами мама сказала, что Юлька больше не будет ездить к тем дедушке и бабушке.

– Почему? – спросила Юлька.

– Потому что так сложились обстоятельства, – сказала мама. – И пожалуйста, не задавай никаких вопросов, хорошо?

– Почему? – спросила Юлька.

Мама хлопнула дверью, до вечера сидела на кухне, курила, и глаза у нее были красные и сердитые.


А лето было хорошее. Они вместе летали на море – и Юлька все высматривала в соленой теплой воде своего зеркального карпа, но видела только медуз и чужие пятки и локти. Бамбуковые удочки, камни, стрекозы, дедушка в смешной газетной шапке-кораблике, бабушкины ладони, пахнущие клубникой, – все потихоньку выцветало, как выцвел за лето синий нарядный сарафан.


Однажды зимой Юлька вернулась из школы. Мама в последнее время снова стала веселой, куда-то уходила по вечерам, целовала Юльку в макушку, говорила: «Делай уроки, ужинай и ложись спать, ладно? Ты же у меня взрослая, правда?» Юлька кивала и думала, что, когда тебе говорят о взрослости, ничем хорошим это никогда не кончается.


– Юлька, – сказала мама, – вымой руки на кухне. Там в ванне рыба плавает, не пугайся. Представляешь, сто лет не видела в магазине живых карпов, а тут так повезло. Два часа стояла в очереди, думала, не хватит. Приготовлю на ужин. И знаешь, к нам сегодня один человек придет, мой друг, давай договоримся, что ты будешь себя вести как взрослый человек. Юля! Ну, где твоя голова, я же с тобой разговариваю.

– У нас в ванне карп? – спросила Юлька.

– Ну да, зеркальный карп, я же говорю, повезло, они страшно дефицитные!

Юля прошла мимо мамы – мама что-то говорила про ужин и что надо будет найти ту красивую скатерть, – включила свет, закрыла дверь и села на краешек ванны. Карп еле заметно шевелил плавниками. Он был большой, гладкий, сонный. И ничего волшебного в нем не было. Никаких серебряных чешуек.

Юлька опустила руки в воду, потрогала скользкую спину.

– Все неправда, – сказала она. – Ты просто глупая рыба, обыкновенная глупая рыба.

Юлька вытерла руки и вышла в коридор, где мама сердилась и опять спрашивала, что происходит, и говорила, что сегодня у нее важный вечер и не надо все портить.

Юлька прошла мимо в свою комнату, забралась под одеяло, прижалась ухом к подушке – от вылезшего пера было щекотно и колко, – зажмурилась, и скоро в ее сон приплыл настоящий зеркальный карп, тот, секретный, которого не смог поймать дедушка, но она, Юлька, обязательно поймает. И тогда узнает всё, что захочет, хоть про прошлое, хоть про будущее, всё-всё.

Хорошее слово

После ужина самое плохое время. Сначала толстое и медленное, как та мохнатая гусеница, которую видел в траве и хотел раздавить, но испугался, не испугался, а было противно от слов, которые про нее подумал – толстая, медленная, как время после ужина, самое плохое. Тарелки уже убрали, а крошки еще лежат на столе, приходит большая с тряпкой вытирать стол, говорит – что ты все сидишь, иди умывайся, спать пора. А ты говоришь – не пора, пожалуйста, не пора. А она говорит – ну вот опять ты, ну что ты каждый раз так, посмотри за окно, там темно, а когда темно, всегда пора спать. Всегда – очень плохое слово.


Когда уже умылся и в пижаме, можно постоять в дверях, тут свет и там свет, справа желтый и мягкий, тут спальня, слева белый и твердый, там коридор. По коридору приходит большая, говорит – давай ложись, все-все уже спят, зайчик спит, и мышка спит, и тебе пора спать. А ты говоришь – не пора, пожалуйста, не пора. А она говорит – ну вот ты опять, ну сколько можно, ложись, я оставлю ночник, не ходи в темноту, спи уже. Темнота – тоже плохое слово.


До кровати семь шагов и еще половина. Раньше они были большие, теперь маленькие. Главное, не ошибиться – семь и еще половина. На кровати все правильно. Тут одеяло, там подушка, на стене зверь волк бежит с Иван-царевичем, за стеной поезда, сначала один скорый, стоянка пять минут, потом один товарный, он гудит, потом снова скорый, стоянка три минуты. Ту-тук, ту-тук, говорят рельсы.

Надо не шевелиться, не закрывать глаза, не смотреть на дверь, за дверью темнота, там спит большая, спят зайчик и мышка, гусеница, медленное толстое время, крошки, все-все спят, спят навсегда, до самого утра. Утро – хорошее слово.

Про разнообразное детство
Алиса Нагроцкая

Кате и Захару

Про разнообразное детство

Действующие лица:

Собственно, автор

Веронюша – мама автора

Габи и Эля – двойняшки автора

Тушка – кошка автора


Собственное детство я помню картинками – короткими клипами.

Моя мама, будучи беременна мною, отсмотрела целиком один из первых фестивалей фильмов ужасов в Доме кино. Полагаю, основным режиссером там был Хичкок. После этого в доме всю ночь горел свет, и она могла заснуть, только держа папу за руку. при полной иллюминации. Она как-то услышала, как папа говорил кому-то по телефону: «Вероника так тяжело переносит беременность». Мама так ему и не призналась, потому что была уверена – узнав, он ее просто пристукнет за безответственность.

Я не могу смотреть фильмы ужасов вообще, а так-же читать что-нибудь на эту тему. Если случайно увижу что-то похожее (например, последний кадр фильма «Пятница, 13», просто не вовремя прошла мимо телевизора), то не могу выключить свет и не сплю вообще на протяжении нескольких ночей. Известный фантастический рассказ про железную руку фон Кого-то там привел меня к стабильным приступам паники лет эдак на десять, может, написав это, я не буду спать и сегодня.


Когда я родилась, мои родители не могли договориться, как меня назвать. Папа хотел Алисой, а мама – Василисой. Мама хотела меня исправить посредством имени, полагая, что хотя бы одно качество Василисы закрепится во мне. Она просто не подозревала, что дети рождаются красненькими и глаза у них могут быть не сфокусированы. Поэтому папа и бабушка получили из роддома записку следующего содержания:

«Мои дорогие! У меня родился не просто некрасивый ребенок, а очень некрасивый ребенок. Это крест, который я буду нести всю жизнь, и больше мы никогда об этом не заговорим».

С папой и бабушкой была истерика. Дядя Изя, который меня принимал, многократно посылал их в нецензурной форме, объясняя, что родилась чудная красивая девочка, но они упорно требовали пересчёта конечностей. Когда папа первый раз меня увидел, он потерял дар речи. Его первые слова через какое-то время были: «Боже мой!!! Какая красавица!»


Я отзывалась всю свою жизнь только на имя Алиса. Документы у меня были частично на Алису, частично на Василису. В Израиле наступил момент истины, в моем заграничном паспорте стояло «Алиса-Василиса».


Первые пять лет моей жизни мы жили в коммуналке на Марата в тридцатиметровой комнате, разделенной перегородками на три комнатки, в одной спали родители, в «салоне» – няня, а в углу, отделенном от «салона» занавеской (дверь просто не могла туда поместиться), жили мы с бабушкой. Родители между тем были знатными тусовщиками, и у них постоянно собирались толпы народа.

Моя же кроватка пряталась за занавеской, и я либо стояла, наблюдая за всем этим действом, либо плюхалась спать. Рок-энд-ролл и вопли мне совсем не мешали. Орала я только тогда, когда занавеску задергивали и мне было не видно гулянки. И родители, разумеется, решили, что я глухая. Они выждали момент, когда я заснула, подкрались к кроватке и лопнули у меня над головой бумажный мешочек, наполненный воздухом.

Я проснулась и выжидающе посмотрела на них. Родители отползли, смутно разочарованные результатом. «Она проснулась от сотрясения воздуха» – логично заметил папа-инженер. Снова выждали, пока я засну, взяли две огромные чугунные сковородки и ударили ими изо всех сил у меня над головой. Я проснулась и дико заорала. «Слышит», – успокоились родители. Как же мне повезло, что они не проверяли мое зрение!

Веронюша к детсаду уже была свободна как ветер, ибо после того, как она постоянно опаздывала на кормление в связи с любованием привозными тряпками и покупкой оных, бабушка взяла все воспитание меня на себя. Она была человеком долга.

Я ела по часам. Более того, как великий педиатр бабушка требовала в младенчестве, чтобы меня взвешивали до и после кормления. То, что я родилась 3 кг 950 г, ее не останавливало. Из-за этого Верусик как-то, затрындевшись, уронила меня с весами с холодильника. Правда, успела поймать. Думаю, из страха, что ее папа и бабушка размажут.

Но мне и без этого было не скучно. Дело в том, что каждый вечер мне мерили температуру. Не потому, что я была болезненным ребенком. Я, конечно, пару раз попыталась безуспешно сдохнуть, но к градуснику это отношения не имело. Просто бабушку как педиатра интересовала моя температура. Всегда.

Я была удивительно спокойным ребенком. Меня укладывали в десять, и просыпалась я в десять. С рождения. Но! Бабушка среди ночи меня будила на кормление. А вы помните: перед и после – обязательное взвешивание. Но даже это не заставляло меня плакать. Орать я начинала, только когда мне мерили температуру.

Вы знаете, как младенцам меряют температуру градусником? Советским ртутным? Нет. Не под мышку. И не в рот. Он ртутный. В общем, вы поняли. Это было единственное время, когда Веронюша не могла похвастаться обычным номером «какая у нас спокойная девочка». Правда, вопли не помогали. Бабушка, как я уже говорила, была человеком долга.


С кормлением тоже складывалось тяжело. Бабушка до выхода на пенсию никогда не готовила, но кормление любимой внучки – это святое. И бабушка, выйдя на пенсию в связи с моим рождением с поста заведующей двух отделений Педиатрического института и после сорока двух лет, проведенных в медицине, взялась за дело с огоньком.

Она звонила своим подругам, профессоршам медицины, и говорила:

– Дружочек Вера Алексеевна, ты не подскажешь, как варить ребенку манную кашу?

Третья по счету обычно отвечала. А моя, а раньше Веронюшина няня, баба Дуня говорила:

– Вольга Николавна, да ты чё дергаешси? Дадим пиздрику тюри и усё.

Бабушка трепетала и кричала:

– Дуся! Какую тюрю?! Боже мой! И прекратите называть ребенка такими словами! Как вам не стыдно!

– Да не кипятись ты, Вольга Николавна. Да пиздрик, пиздрик и есть.

Всё детство я провела на блюдах, которые умел готовить профессорский состав Педиатрического института. Поэтому я обожала еду в обычной советской столовке. Мне она казалась верхом совершенства. Я и вкус хлористого кальция обожала. Потому что мне его давали каждый день. И не говорите мне, что это невкусно.


В детском саду я была ровно четыре раза, и благоприятного впечатления он на меня не произвел. Ну, не произвел. Дети удивили меня своим отношением к жизни и общей неначитанностью. Как и поведением.

Я была томной барышней с понятиями о том, КАК ДОЛЖНА СЕБЯ ВЕСТИ НАСТОЯЩАЯ ЛЕДИ. Подглядывания за мальчиками в туалете в эти понятия не входили, кроме того, мне искренне было непонятно, о чем сыр-бор. Нет. Вы не подумайте, я не огульно охаиваю.

Я попыталась слиться с коллективом, но впечатления увиденное на меня вообще не произвело. Можно же было и энциклопедию полистать на досуге. Медицинскую. Ну и вопли и прыжки в группе меня удивляли. Спасали постоянные ангины. Четырех визитов мне хватило за глаза и за уши. Так что, какой мамой была моя мама Веронюша, когда я ходила в детский сад, я сказать не могу. Я туда не ходила.


Одно из самых ранних воспоминаний – единственный в жизни поход в ленинградский зоопарк. Я запомнила только тигра. Клетку окружали люди, а тигр метался внутри, с презрением и ненавистью глядя на толпу. Мы с папой стояли сбоку. Вдруг тигр поднял лапу и пустил струю прямо в толпу. До сих пор помню единственный кадр, как с мужика слетает шляпа из-за напора струи, пущенной ему в лицо.

С тех пор невероятно уважаю тигров и всех кошачьих. На нас с папой почти не попало, но я помню одну брызгу тигровой мочи на рукаве своей синей курточки. До сих пор воспринимаю ее как тигриную милость.


В шесть лет у меня был компрессионный перелом позвоночника, и меня положили на вытяжение.

От чтения я начала получать удовольствие значительно позже. Но висеть на намордничке, который прикреплялся к наклонной кровати, было очень скучно, поэтому я придумала игру. Вытягивала нитки из старой простыни, скатывала в маленькие яички и их клала в намордничек прямо под щеку, чтобы высиживать.

Наутро их никогда не оказывалось на месте, но это меня не расстраивало. Потому что я точно знала, что из них вылупились маленькие птички и просто улетели.

Лет эдак в двенадцать у меня случился полный паралич, и я месяца три лежала в больнице. Это было лучшее время в моей жизни. Единственное, что страшно раздражало, – одноэтажный дом с треугольной крышей и без окон, который был виден из окна палаты. Дом почему-то был наполовину красный, наполовину белый, как будто состоял из двух половинок разных домов, и в месте соединения некоторые кирпичи выступали на другое поле.


А потом меня вызывали в Педиатрический и показывали как редкий случай полного излечения. Сажали на стол и били молоточком по коленкам и локтям. А зал был полон студентов. Так я узнала, что такое слава.


В классе девятом я прогуляла неделю, была на кинофестивале. Пришла через неделю, довольно бледненькая, по четыре фильма в день смотреть – это не каждая пцыца вытерпит. Встречает меня наша безумная классная руководительница. Ну, думаю, трындец тебе, мальчик, будет неуд по поведению и вообще. Вдруг она бросается раненой птицей с воплем: «Как ты себя чуствуешь?!»

Я дипломатично ответила, что значительно лучше. После этого водопад милостей и примерное поведение захлестнули меня. Долго этому удивлялась, пока через годик не выяснила, что она решила, будто я делала аборт. До сих пор непонятно, почему ее это так очаровало. Через год благорасположение классной поутихло, я вела себя хорошо, никуда на неделю не сбегала.

В общем, разочаровала, и оценки мои на ее предмете стремительно поползли вниз. Но тут решила пойти в бассейн, а у меня попросили справку от кожника. И пошла я в кожно-венерологический диспансер, благо после шестнадцати из детской поликлиники выписывают. Пришла туда ни жива ни мертва, к дверным ручкам не прикасаюсь. И кого же я там вижу? Мою классную. Она долго требовала у меня диагноз, даже показывала свой, написанный на бумажке (что, надо сказать, ничего для меня не прояснило).

Я бы ей и сказала, но ни одно венерическое заболевание, кроме сифилиса, мне было неизвестно, а сказать «сифилис» не поворачивался язык. Например, слова песни «и в результате он поймал лишь триппера» понимались мною как «поймал три пера». То бишь три ножа, возможно, в какие-нибудь важные части тела (ох, и издевались же надо мной, когда это выяснилось).

Во всяком случае, до конца школы больше проблем с поведением у меня не было никогда. Видимо, классная решила, что я твердо стою на правильном пути. Надо заметить, что я даже еще и не целовалась ни с кем, что меня ужасно мучило. Эта история осталась для меня загадкой и по сей день.


– А я помню ощущение покоя и счастья. Я была маленькая, а по телевизору выступал Брежнев. И как-то так его хорошо было видно. И как волосинки топорщились в бровях в разные стороны и одна выбивалась в сторону. А я возила кошку в коляске вокруг стола. Больше такого и не припоминаю. А у тебя было ощущение счастья?

– Да. Конечно, было, и я очень хорошо это помню. Единственный в моей жизни раз, еще бы не помнить. Мне было двенадцать лет, и я парализованная лежала в боксе в Институте детских инфекций. А за стеной другие больные дети, но более или менее ходячие, играли в пациентов и доктора. Мне даже не было жалко, что я до них доползти не могу.

Если вы хотите завести близнецов

Ничто так не радует мать, как возможность поделиться своим опытом


Очень хорошо подумайте. К этому процессу надо подходить серьезно.

Забудьте все советы о том, как нужно готовиться к будущему материнству. Вы никогда не сможете таскать два набитых мокрым песком мешка, которые орут.

Кроме того, это не даст вам полного ощущения реальности, так как эти мешки очень трудно заставить вырываться, лягаться и рвать ваши жалкие остатки волос. Но вам имеет смысл серьезно подготовиться к процессу физически и психически. Сначала очень важно отрастить еще одну пару рук и минимум три-четыре щупальца. Желательно увеличить размах плеч и отрастить еще два глаза, лучше всего на гибкой ложноножке. Эти первые нехитрые приспособления помогут вам освоиться с нелегкой долей матери.

Если вы думаете, что двойняшки – это один ребенок, просто умноженный на два, советую немедленно выкинуть вредное заблуждение из головы. Фига вам. Это две глубокие индивидуальности, с абсолютно противоположными желаниями и планами на ближайшее будущее. Единственное, в чем они абсолютно солидарны и абсолютно одновременны – в желании висеть у мамы на руках немедленно и обе сразу.


Вообще к радости материнства вас начинает готовить уже, собственно, беременность. Известный факт, что во время беременности начинает болеть всё, когда-либо болевшее в жизни, очевиден, но также вы узнаете о дополнительной массе болевых точек организма, доселе неведомых, если только вы не страстная поклонница особо сложного и изысканного мазохизма. Ну, разумеется, о сне имеет смысл забыть, ибо никогда вы не найдете той удачной позы, в которой этот воздушный шар, наполненный кирпичами, который ранее именовался вашим животом, позволит забыться тяжелым сном.

С едой значительно проще. Тут или дети, или еда. То и другое в вас просто никогда не поместится.

Радости общения один на один с каждым из существ, растущих внутри, вы вряд ли познаете. Вы им по большому счету вообще не нужны, им вполне хватает общества друг друга, и взаимодействие с огромной, глубоко страдающей матерью просто испортит им настроение. Зато вы сразу почувствуете, как внутренняя компания, выстроившись свиньей, замышляет недоброе, досконально обсуждая свои планы на будущее.


Известный момент – счастье движений ребенка. Оно, конечно, да. Вот только двигаться они будут всенепременно одновременно и в разные стороны. Сильно. Одновременно. В разные. Тонкие ощущения того, как один ребенок танцует джигу у вас на мочевом пузыре, а второй равномерно, с небольшими перерывами для восстановления сил, будет пинать вас в печень – обещаю.

Кстати, спина не будет разделять ваших восторгов от появления малышей. Ох, не будет. Она постарается покончить с собой, чтобы наконец прекратить эти мучения. Ультразвук доставит вам и вашему врачу незабываемые несколько часов. Врач, тихо, но явственно матерясь, будет пытаться выяснить некоторые подробности о физиологии деток, которые в этот момент начнут активно прятаться, готовясь не выдать свой пол даже под пыткой, хотя последняя обеспечена вам. Эту штуку вам будут ввинчивать под ребра с таким рвением, что радистка Кэт стала бы звать маму в аналогичной ситуации значительно раньше наступления родов. Живописные синяки на уже вполне потерявшей всякий товарный вид поверхности живота вас порадуют разнообразием форм и цвета.

В последние месяцы беременности желательно запастись пластиковым табуретом, благодаря которому стометровку вы будете преодолевать в рекордные пятьдесят пять минут.


Итак, вы доползли до конца беременности. Последние месяца два вас будет мучить предчувствие, что роды, собственно, не произойдут. Вы просто лопните с легким хлопком, благо всё к этому идет.

Текст, поступающий от организма, будет следующим: «Лопну, и хрен со мной. Терпеть больше всё равно мочи нет». Врач с горящими глазами будет вас уговаривать подождать еще. Потому как это же ужасно интересно, когда большие близнецы, и они еще так интересно лежат, одна головой вверх, а вторая поперек. Ну, давай дождемся схваток, и попробуешь родить сама.

В глазах врача будет явно светиться новая статья об успехах в престижном медицинском журнале. В ваших – немая тоска и виденье собственной распотрошенной тушки.

Наконец врача удается убедить, получить дату операции, скрипя зубами, сообщить эту дату отцу детей, понимая, что шансы наслаждаться видом будущего папаши, нервно бьющегося в истерике, потому как роды стали происходить в четыре утра, стремятся к нулю. Также стремятся к нулю шансы увидеть этого гада без сознания на полу в родилке.

Но вот наконец-то наступит великий день.

Особенную радость вы ощутите в предвкушении, что наконец-то мама перестанет удивляться, почему у вас такое плохое настроение. И больше не будете выслушивать легенды о том, что вот когда она была беременна вами, она исключительно была счастлива, весела и радовала своих близких, даже не подозревая, что родит такого упыря, как вы.

Не знаю, как дело обстоит в других городах, но вместо больницы мне решили перед операцией показать основные достопримечательности Восточного Иерусалима. Если бы папа детей не был приведен в сознание особо циничным способом, мне бы удалось повидать и Бейт-Лехем, и, возможно, посетить сектор Газа.


Итак, вы дома после родов. С легкими повизгиваниями уже удается самостоятельно добраться до ванны. Это значит, вы полностью здоровы и можете приступать к своим непосредственным обязанностям, хотя представление о них у вас туманное.

Инструкцию к использованию детей так и не дали. Тем более выяснилось, что родственники умудрились превратить детскую в некое подобие джунглей и камеры пыток, видимо от волнения не разобравшись с разными сложными приспособлениями. Несколько точных пинков просветляют их мозг – и детей можно складывать в вольеры.

Не забудьте, уже с самого рождения ребенок предпочитает существовать у вас на руках. В случае с двойней первые месяцы как раз удачны. Вы можете, положив детей на плечи, сидеть у компьютера и даже отвечать на почту, придерживая младенцев локтями. Они пока не больше трёх с половиной кг каждый и не особенно вырываются.

Удержать двух семикилограммовых вырывающихся детей на руках одновременно без помощи дополнительных щупалец не представляется возможным. Но вашу жизнь могут облегчить заранее купленные беруши. Потому как с весом растет и понимание происходящего, и видеть конкурента на руках у мамы обычному ребенку не под силу, и он выражает вам свое возмущение как может.


Для молодых мам, склонных к особо тонкому мазохизму, рекомендую отдать детей в бассейн для младенцев с трех месяцев. Погружение в воду в девять утра, после бессонной ночи, доставит вам вполне острые ощущения. Очень хорошо выбрать бассейн, к которому ведет лестница не ниже одесской, но с более высокими ступеньками и, желательно, извилистая.

В первый раз с трёхкилограммовым ребенком на руках вы будете беспомощно стоять у подножья, понимая, что теперь навсегда поселитесь в бассейне и отрастите жабры, потому как по ней не подняться даже в одиночку.

Не расстраивайтесь. Через три месяца вы будете, как горный козел, с семикилограммовым орущим младенцем преодолевать ее в считанные секунды, чтобы дождем не намочило ваше чадо. В самом бассейне тоже не придется скучать. Ведь у вас двойня. А со вторым ребенком в воде находится отец. Вот тут-то вам в первый раз и пригодятся глаза на ложноножке и небольшое косоглазие.

Конечно, детей двое, но всё равно будет неприятно, если молодой папаша в ажиотаже водных процедур всё же достигнет своей цели и утопит одного из них. Второй глаз пригодится, чтобы в процессе наблюдения за папашей и вторым ребенком вы от волнения не утопили первого.


Запомните, двойняшки одновременно едят, но не спят. Они делают это только по очереди! Также они не едят одинаковую смесь. У одного из них, скорее всего, будет аллергия на молоко, и кормить его можно будет только соевой смесью. Постарайтесь не перепутать бутылочки в пять утра. Это важно, но сложно с закрытыми глазами. Зато вы научитесь не только виртуозно одновременно втыкать бутылочки в орущие пасти, но и статично пристраивать их, чтобы дети могли пить из бутылочек самостоятельно. Иначе – лажа. Индивидуальный подход к процессу еды приведет к голодной смерти детей и вашему самоубийству, благо пока вы будете кормить первого – второй будет вопить, требуя своей пайки, а первый есть не будет, так как он будет вопить из сострадания к второму.

Со сном проще. Они никогда не будут спать одновременно. Неспящий будет при этом будить спящего, поэтому имеет смысл увозить его в коляске куда подальше, чтобы хотя бы один ребенок смог подремать. Собственный клон в этом случае очень бы вам пригодился.


Пы Сы. Каждое утро вы станете посвящать благодарственные молитвы человеку, который изобрел памперсы. Пусть имя его будет благословенно отныне и во веки веков. В юности я наблюдала маму двойняшек в Питере, когда еще не было памперсов. Сорок восемь пеленок каждую ночь помогали ей с пользой провести свободное время, которого, как ни странно, у нее не было.


Итак, вам удалось пережить первый год. Значит, первый уровень вы прошли успешно. Не каждая мать может этим гордиться. За это время выяснилось, что для успешного выживания надо освоить несколько нехитрых приемов.


Очень полезно в редкие свободные минуты заняться штангой. Лучше это делать вне дома, потому что штангу надо будет хранить в таком месте, до которого не доберутся дети. Опыт показывает, самое безопасное место – на потолке.

Занятия штангой могут вполне сводиться к процессу доставания и запихивания ее на место. Но такие занятия позволят вам осилить двоих вырывающихся детей по десять килограмм каждый.

Парадокс, с которым вы столкнетесь, – дети способны добраться в девяносто девяти процентах в максимально сложнодоступные места самостоятельно и за рекордно короткий срок. Их скорость может достигать скорости гепарда при беге на дальние расстояния, но направление их движения всегда будет противоположно тому, куда их надо доставить, и, что удивительно, противоположно направлению движения каждого из них.

Грубо говоря, они расползаются в противоположные стороны и друг от друга, и от вас. Математика здесь бессильна, но результат опытов однозначен.


Хорошо заняться стрельбой из тяжелого оружия. Это помогает выработать быструю реакцию и твердую руку, что необходимо при кормлении. Теперь кормление из бутылочки каждые два часа вспоминается как прекрасный сон.

На сегодняшний день вы уже должны запихивать детей в стульчики, умудриться их пристегнуть и при этом не оставлять без присмотра одного из них, когда занимаетесь другим. Даже если запихивание прошло успешно, это ничего не значит.

Опыт показывает: пристегивание детей ремнями безопасности к детскому креслу для кормления эту безопасность не обеспечивает ни фига. Ребенок даже без помощи брата/сестры за полторы секунды поворачивается к вам попой и встает на ножки в кресле.

Пока вы судорожно пытаетесь его удержать с тыла, передними конечностями сметается и сбрасывается на пол всё, что находится в пределах трех метров от ребенка. Приоритеты отдаются жидкой еде.

Счастье, если у второго ребенка есть чувство юмора и в этот момент он тихо сидит в своем стульчике и, хихикая, размазывает по себе и окружающим предметам то, что вы запихнули ему в рот, и что, выплюнув изо рта, используется как материал для строительства или дизайна.

Кормить детей надо одновременно. Если у детей (например, из-за аллергии) разное меню, вам имеет смысл утопиться сразу. Не стоит продлевать мучения. В случае одного блюда необходима твердая рука, очень быстрая реакция и артистизм исполнения русских народных песен и частушек, а также способности пародиста.

Ни в коем случае нельзя упустить ту секунду, когда у кого-нибудь из них от изумления вашими талантами откроется рот. Недрогнувшей рукой нужно впихивать ложку в ближайшую открытую пасть и продолжать художественное выступление, чтобы ребенок от удивления сглотнул, не распознав вовремя, что вы только что с ним сделали. Оба ребенка должны располагаться на расстоянии вашей вытянутой руки так, чтобы вы могли видеть их обоих одновременно. Но ни в коем случае не близко друг другу.

Даже минимум сэкономленных детьми продуктов может быть размазан по очень большой площади комнаты и, главное, по всей площади обоих детей, вне зависимости от того, у кого из них осталась выплюнутая или уроненная еда.

Опыт показывает: очень трудно найти и запихнуть еду в рот ребенка, если он стоит столбиком в стуле к вам тылом. Пихание ложки в то, что вы видите перед собой, к положительным результатам не приведет.


Стиральная и сушильная машины являются недостаточными, но необходимыми условиями вашего выживания!!! Пять ручных стирок в день вам вряд ли по силам. Мысли о том, как женщины могли вырастить близнецов без памперсов, отбрасываются. Вам всё равно никогда не хватит воображения, чтобы это себе представить.

Использование друг друга для достижения собственных целей (как то: один ребенок кладет другого на пол, встает на него ножками, чтобы дотянуться до чего-нибудь запрещенного) быстро развивается и приобретает новые, совершенно неожиданные аспекты. Вы никогда не сможете предугадать, как ваш ребенок сможет приспособить второго для достижения чего-нибудь, чего нельзя трогать.

Например, ручки окна. Иногда используемый ребенок орально очень хорошо описывает процесс. (То бишь диким ором.) Пытается дать понять первому, что тот не прав. Это ему не удается никогда, но до вас доходит быстро, и вы сможете вовремя прекратить этот процесс. Чаще всего дети действуют сообща, и вы узнаете всё только по результату. В этом случае оба ребенка объясняют вам орально же, что вы не правы и они что-то ушибли, стукнули или поцарапали.

Ваша речь будет обогащена многими детскими стихами, половины которых вы не помните и поэтому пытаетесь досочинить сами (иногда исходным материалом могут служить не очень приличные частушки, адаптируемые вами с неожиданной легкостью для детского восприятия), а также новыми определениями, как, например, «открыла визжало». Словосочетание новое, но с точностью описывающее процесс.


Нам уже год и два месяца. На кое-какие вопросы ответы нашлись. Но хотелось бы объясниться с некоторыми взрослыми.

Эля (1 год 2 месяца). Вот меня все ругали, что я всё отбираю у сестры. Это неправда!!! Позавчера я честно накакала маленькими катышками в памперс и первое, что я сделала, – угостила сестру! Самым дорогим!

Габи (1 год 2 месяца). Мало того, что у меня всё отбирают, меня еще и говном кормят! Требую справедливости!!!

Эля (1 год 2 месяца). Хозяйке на заметку. Если использовать в качестве подставки не только сестру, но и вспомогательные предметы, например, те же пачки памперсов, то можно запросто выяснить, что находится внутри у такой большой штуки, которая музыку играет. И хорошо ли летают и грызутся эти замечательные блестящие диски! А еще, если покачаться на шнуре от лампы, то рано или поздно лампа сорвется со стены и, во-первых, будет замечательный «бум», а во-вторых, полетят разные мелкие и очень интересные штучки!

Габи (1 год 2 месяца). А если тебе что-то не нравится, имеет смысл поплакать на ультразвуке маме. Через очень короткое время она обязательно прибежит и возьмет на ручки. А если она на ручки возьмет, но не даст то, что просишь – надо так же поплакать няне и папе. Опыт показывает, кто-нибудь из них обязательно сломается.

Габи (1 год 2 месяца). Вообще, конечно, очень унизительно доедать кусочек еды, которую тебе дали, только в одной позе: попой вверх в щели между батареей и диваном, но всегда можно поплакать на сестру, и тогда тебя обязательно пожалеют и дадут два кусочка еды, и будут оберегать от сестры Эли.

Эля (1 год 2 месяца). Да чего они, в самом деле! Я просто играю!

Пы Сы. Эля и Габи (1 год 2 месяца). А если тянуть кошку одновременно в разные стороны, то, во-первых, мама, оказывается, умеет очень быстро прыгать на очень далекие расстояния, а во-вторых, царапины от кошки ей очень даже к лицу.


Усталость молодых матерей неописуема.

Это чистая правда, прочувствовала каждое слово. Сегодня были долгожданные гости из Тель-Авива. Я только успела накормить детей, немного очистить от отходов продуктов питания – звонок.

Я, подходя к двери, говорю: «Габи, прекрати немедленно. Тушка, иди в жопу», – а подходя вплотную: «Алло?»

Несколько дней назад, лежа в постели, минут пять пыталась снять очки. Скребу себя лапой по рыльцу – очки не снимаются, скребу-скребу, а результата нет. Пришлось зажечь свет – смотрю, лежат себе зайки. Оказывается, успела их снять за полчаса до описываемых выше действий.

Пойти в душ в очках или позвонить по пульту от телевизора – обычная вещь. Стоять в душе в очках и с телефоном – любимое дело. Купить какую-нибудь совсем уже странную вещь. Слава богу, есть Веронюша, она большая любительница вещей вообще, поэтому всегда в ее доме найдется место какой-нибудь странной штучке. Типа держалки для туалетной бумаги со встроенным радио. Это с учетом того, что у меня сделан ремонт и как бы всё уже есть, причем подобранное по цвету. Но Верик была рада.


Поймала себя на том, что в течение часа с глубоким интересом смотрела канал «Лули» для самых маленьких. Махала рукой телепузикам, считала вслух, сколько цветочков появилось на экране. Хлопала в ладоши. Поняв это, слегка испугалась. Интересно, когда я начну пересказывать содержание мультфильмов для младенцев подругам вместо умных книг и фильмов? Так себе и представляю: «…И тут телепузик Тинки-Винки начинает ходить по экрану и получается треугольник, представляешь? А в это время По прыгает с мячиком!»


С одеждой в детском бассейне – понятно. Забыла взять футболку для сменки. Так как купальник я забыла уже изначально, то зимой в мокрой футболке как-то неуютно. Пришлось варганить на скорую руку кофточку из пелёнок не первой свежести. Получилось фантазийно, но изделие всё время пыталось развалиться в такси. И это не в первый раз.

Памперсы бедным деткам мы частенько забываем надеть, а потом искренне удивляемся: что это у девочек хлюпает в ботиночках? Ах, это! Ну да, конечно…


Все мои свитера из чистой шерсти давно постираны при температуре девяносто пять градусов. Один – отдала дочке подруги как теплую футболочку. Она тонюсенькая юная леди четырнадцати лет, ей малость жмет, зато очень тепло. Свитер изначально вмещал в себя человека четыре, а если мелких, то и шесть. Другой – приспособила для полировки мебели, мне бы в этих «убирающихся дамах» вывесить идею. Один теперь носят дети. Он им, правда, ниже колена, но и им всего полтора года. Скоро из него вырастут, на фиг.


Педикюр решила сделать, забыв снять колготки. После маникюра как-то расстегивать брюки не было возможности, поэтому ступни колготок просто попросила отрезать. Причем шла из дома. Не холодно. На педикюр. Ну что со мной делать, если мозги врозь?

Стригусь обычно в том случае, если детский магазин должен открыться через тридцать минут, а около него открыта парикмахерская. Что вам сказать… Хорошо, что не крашу волосы, иначе меня бы дети выперли из дому, как печально известного бабая.

В доме зато ничего не теряется. Всё запихнуто и развешано под потолком. Теперь если чего нет – смотрю тоскливо наверх, думаю о прекрасном. Жду момента, когда все эти вещи уже наконец найдутся.


Сегодня гость, бывавший у меня раньше, рассказывал гостье, которая пришла в первый раз:

– У нее до родов так элегантно было! Всё продумано. Вот этот столик в салоне, он со стеклом, из черного чугуна, парный вот тому, задвинутому в угол. Нет, так ты не увидишь. Ну, этот – на нем просто сейчас одеяло лежит, а скатерть под ножки засунута. И воротцев не было на кухню, и качели не висели. А пол тоже очень красивый. Нет, ты не увидишь. Алиска мне говорила: у нее тут два ковра поперек комнаты лежат, а сверху этим красным покрыты для красоты. Ну да. Ты же те два ковра не видела, так чего говоришь? А здесь как-то странно. А!!! Это под камин сделано. Только раньше как-то красиво было. А!!! Так ты все финтифлюшки убрала! Только бабочек времен мандата оставила? Габи! Не трогай бабочек. Они застеклены. Тоже думаешь убрать? А тогда как будет? Еще хуже? Думаешь, надолго? Ага. Так вот, что я говорю… Говорю, жалко, что ты не видела, как раньше было. Очень элегантно было.


Время неумолимо, но благосклонно.

Вашим деткам почти два года. Вы уже практически напоминаете хомо сапиенса, знакомые перестали смотреть с жалостью и ужасом. Вы даже можете пройти несколько метров на каблуках не матерясь. Работаете, говорите по телефону. Вообще потихоньку возвращаетесь в жизнь. Местами. Иногда.


Ваши дети.

Запомните мантру: «Дети – это большое счастье».

Повторение мантры поможет в самых сложных ситуациях. В это время фекальная проблема может повернуться к вам лицом, и это лицо вы вряд ли полюбите. Утверждения знакомых: «Ах, ты будешь вспоминать это время с умилением» – правда. О, да. Вам есть что вспомнить. Два ребенка могут уделать комнату в двадцать метров ровным слоем говна в среднем за две и одну десятую минуты.

Это включает в себя раздевание ниже пояса и сам процесс, включая размазывание. Не грустите. Это значит, что ваши детки вполне готовы к приучению к горшку.

Не надо забывать: приучение к горшку еще не есть хождение в него, это лишь шаги в правильном направлении. Если детки успешно справляются с горшком, обычно их награждают бурными аплодисментами. Поэтому, когда утром вы просыпаетесь от того, что ребенок принес колбаску второго ребенка и положил вам под нос на подушку, то правильные действия следующие:

1. Повторите мантру «Дети – это счастье».

2. Наградите детей бурными аплодисментами.

3. Выбросите какашку, не забудьте поменять наволочку, иначе на следующую ночь вы можете проснуться от такого знакомого запаха говна и в три часа ночи начать бурно аплодировать. Вас не поймут.

4. Вымойте детей.

5. Теперь это сделал второй ребенок, а уже покаканный принес какашку сестры. Повторите всё с начала.

Запомните: вдвоем дети способны на многое. Утром вы можете найти их на гладком комоде без ручек, высотой в полтора метра. Вы никогда не узнаете, как они туда забрались. Не надо ломать голову. Просто каждое утро ровно в семь имеет смысл снять их оттуда.

Ваш день, обычный день, может выглядеть следующим образом:

7:00. Снять детей с комода.

7:05. Упасть в койку.

7:07. Вымыть детей, убрать снятые памперсы и размазанное, вымыть пол, всё мягкое закинуть в стирку.

7:11. Вернуться из ванной и снять детей с комода, объяснить ребенку, что согнутую антенну от магнитофона не надо запихивать в причинное место.

7:13. Разогнуть антенну, надеть памперсы на детей. Вытереть лужи.

7:20 – 8:00. Играть с детьми. Не пытайтесь им читать. В семь утра у вас вряд ли получится открыть глаза.

8:00–10:30. Отдать детей няне, выкинуть всех на улицу и упасть в койку.

8:01-05-15-31-40-52, 9:04, 10:20 вы отвечаете на следующие звонки:

– Нет, это не Йоси… Нет не Йоси, неправильно набран номер… Нет, не Йоси, быстро пошел в жопу, а то я найду по телефону твой адрес и буду звонить до пяти утра каждые пять минут… Да, привет. Я сплю. Покончил с собой? Да, я знаю. Неделю назад. Да. Скажи, почему ты решила обсудить со мной это в восемь утра? Чудно. Я тебе позвоню… Да, милый. Я знаю, что твоя секретарша дура. Да. Что ты говоришь? Ну, надо же! Ага… Ага… (закрываются глаза, монотонно агакаешь). Да. Обязательно. Детки гуляют. Они каждый день гуляют в том парке в это время. Да, милый, да. Ты каждый день к ним туда приходишь. И каждое утро в девять ноль-ноль спрашиваешь, где они. Да, я знаю, что ты на работе. Я не понимаю связи… Нет, я не буду страховаться… Да, Веронюша. Почему папа – козел? Какие рамочки он не померил? Я не буду с ним сейчас говорить. Я сплю. Я сплю. Я СПЛЮ!!! Да, целую. Нет, не умрешь. Скорее я сдохну… И так далее.

11:00–17:00. Блаженство и отдых. Вы на работе.

18:00–21:00. Ваше общение с детьми.

Некоторые рекомендации:

Не надо лежать на диване и смотреть ТВ, согнув задние лапы и слегка их раздвинув. Один из детей это обязательно заметит, подберется с подветренной стороны, встанет ножками на подлокотник дивана и прыгнет вам на лобок и, оттолкнувшись, врежется со всего размаха коленями и локтями вам в живот.

Ваши действия:

– Дддддетттти этттто счасссссстье.

Не орать от боли, ребенок может испугаться. Не блевать, ребенок запачкается, тем более ту же процедуру уже проделывает второй ребенок, он: а) испачкается, б) поскользнётся.

Мыть двух орущих детей и себя – трудно и нервно. Расслабьтесь. Скажите детям, какие они молодцы, идите в ванную, закройте за собой дверь и тихонько повойте с шипением. Пройдет. Подумайте о том, как хорошо, что вы женщина. В другом раскладе это были бы ваши последние дети.

Приходит с работы папа. Один из детей вместо «здрасьте» запихивает себе в нос что-нибудь мелкое. Это уже не в первый раз. В первый раз вы не сориентировались и удивлялись, почему ребенок сильно пованивает, особенно когда ветер в вашу сторону? До такой степени, что хочется выйти из комнаты?

Ребенку запрещено пихать что-нибудь в нос. Требуйте от отца детей, чтобы он поговорил с ребенком. Ребенок начинает дико орать. Папаша держится ровно четыре секунды, после чего начинает покрывать ребенка бурными поцелуями. Дети дружно кричат: «Папа – кака!» Вы тихо радуетесь, представляя, как ваши дети будут мстить папаше в дальнейшем.

Ведете детей к врачу. Приходится брать двоих, потому что они отказываются расставаться.

Врач «ухо-горло-нос» вас хорошо знает, он не рад визиту. Ваш ребенок хорошо знает врача и тоже не позволяет себе порадоваться новой встрече. Не в первый раз этот врач вынимает ему из носа каку. От вопля трясутся стекла и убегают пациенты. Кака вынута из носа. Дети и папа утешены.

Дети принесены домой, покормлены и положены. И они, мля, лежат. Они бурно и интересно провели день и устали. Вы тоже.

21:00. Вы падаете на диван. У вас болит всё, за что вас дернули, по чему стукнули и от чего оттолкнулись и прыгнули. Пол выглядит примерно как авгиевы конюшни. Для вас этот Геракл и его конюшни – щенки. Главное, встать. Вы продолжаете страдать от радикулита, но он больше вас не волнует.

23:00. Квартира слегка прибрана. Можете обсудить по телефону разводы, похороны и любовников, но почему-то не хотите. Вы, собственно, вообще ничего не хотите. С трудом понимаете, зачем люди занимаются сексом, особенно незащищенным. Возможно, это один из видов садо-мазо в вашем представлении. В отличие от них, вы понимаете, что может получиться в итоге.

Дети – это большое счастье. Вам абсолютно не хочется вернуться в прежнюю жизнь. Парадокс.

Некоторые детские вопросы

Вашим деткам уже два с половиной. Предчувствие во время беременности, что детки, выстроившись свиньей, замышляют долговременную кампанию против вас – оправдалось на сто процентов. И даже превзошло самые буйные фантазии на эту тему. Вам никогда не удастся сравниться с ними по скорости. Достаточно сказать простое «аллё» на звонок, как тут же наступает тишина.

Тишина – ваш враг.

Нагнетающая страх музыка из фильмов ужасов – мультики на этом фоне. Совершенно понятно, что дети шкодят вовсю. За полторы секунды дети успевают открыть дверь в ванную, распотрошить упаковку тампонов, выстирать их в унитазе, съесть четыре помады, намазать вашим кремом для лица друг друга, все предметы в ванной и пол, отполировать полученный результат смягчителем для белья и засыпать сверху прокладками, полотенцами, живописно украсив полученную инсталляцию разноцветными колбасками зубной пасты из трех тюбиков.

Вы давно не выясняете, что из вышеперечисленного они употребили орально. Нервно реагируете только на ацетон или ртуть, а по всяким мелочам даже смешно дергать ваших хороших знакомых из токсикологического центра. За время воспитания деток вы стали их хорошим другом и скоро пригласите в гости, тем более им интересно посмотреть на ваших детей. В чисто экспериментальных целях.

Фекально-анальная проблема ослабла, но иногда дает рецидивы. Рецидивы она дает только в присутствии гостей. Дети недовольны, что их отправляют спать, когда вокруг такие интересные дяди и тети. Славным развлечением для гостей будет вид ребенка, которого вы несете в ванную на вытянутых руках, завернув в тряпку.

Ребенок счастлив, благоухает на всю квартиру и покрыт понятно чем, целиком, поэтому сложен в переноске. Тем более мило выглядит, с точки зрения гостей, следующий пейзаж: живописный прудик, с небольшими островками на середине комнаты, а детки, стоя на четвереньках на берегу этого практически рукотворного прудика, пытаются облегчить уход за собой, окуная головы в жидкую среду. Состав среды и островков понятен. Если у ваших гостей еще нет детей, то вам лучше не видеть их лиц. Понятно, что их род прервется. И вы за это ответственны.

Умение ходить на горшок приобретает новые формы. То есть дети хоть на горшок не ходят, но зато требуют вашего присутствия в туалете и помощи в высаживании на унитаз своих игрушек. Игрушек у них много. Вы высаживаете каждую на горшок, после чего спускаете воду и выдаете детям игрушку для вытирания игрушечной жопы.

На пятидесятой игрушке вы на сто процентов замучаетесь им жопы вытирать. Тем более особенные игрушечные любимцы срут по несколько раз. Вам не дождаться, пока весь выбор игрушек ваших деток окончательно просрется. Вы повеситесь. Кстати, дети сами совершенно не собираются пользоваться полученными умениями в личных целях.

Ваши коммуникативные способности развиваются не по дням, а по часам.

«Пидорчик», «кондомчик» – это помидорчик, карандашик. Но это поймет даже еж. Вас можно отправлять в любое африканское племя, найти с ними общий язык вам уже легко.


Очень славно, если папа детей не будет знать русский. То есть он будет его учить вместе с детьми, а вы это слушать.

Папа:

– Бабник!

Дети:

– Нэт! Шея слоника.

Перевод: «Дети, посмотрите, бабочка!» – «Нет, папа. Лучше посмотри, как чудно садится солнышко и какой божественный закат за окном».

Папа поет:

– А бабник чики-бум-ки, а корбишек плюм-бим-бам-бум.

Это вольный пересказ на тему: «А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк».


Мать близнецов не должна любить литературу. Вообще лучше, чтобы ей были незнакомы книги, кроме «Курочки Рябы» и подобных. В любом случае, если ваша тяга к книгам непреодолима, уговорите себя, что на пенсии сходите в библиотеку. Вы замучаетесь каждый день ставить на полки сотни томов. Ваши детки с воплями: «Кинги, мами!» будут с упорством, достойным лучшего применения, с грохотом опустошать полки, создавая интересные горки и буераки из книг. А еще по ним очень смешно скатываться. Если вас раздражает, когда от книг отрывают обложки – просто застрелитесь. Другого выхода нет.

Если мама принципиально не ест вечером, когда детки уснут, то поесть у нее есть шанс только на работе. Когда ваши дети видят, что вы что-то пытаетесь судорожно проглотить, не сомневайтесь: это «что-то» будет вырвано из материнского рта и отправлено по назначению. Ибо – не фиг.

Ваши скоростные возможности по мгновенной уборке помещений поражают даже вас. Вы легко можете освоить смежную специальность высококачественной уборщицы, специализирующейся на уборке помещений после кровавых разборок, сопровождающихся массовыми драками. Платить за это должны неплохо, а вам это раз плюнуть.

На самом деле, у вас появляется возможность поступить в элитные боевые части. В плане физической подготовки, выносливости, возможности не выдать информацию врагам, командирских способностей и установления железной дисциплины в отделении вам нет равных. Подумайте о расширяющихся карьерных возможностях.


Браво! Вы уже втянулись. Призрак веревки стал уже смутным, в общем, вы готовы и дальше грудью встречать трудности.

Ваши детки уже всё понимают и даже формулируют. Проблема в том, что вам не нравятся их формулировки, а они не в восторге от ваших. Любимые фразы: «Нэт», «нэ надо» и «сама». Всё время сталкиваетесь с тем, что воспитание детей – это палка о двух концах, поэтому окружены частоколом.

С одной стороны, ваше чувство прекрасного и их чувство прекрасного не пересекаются. С другой – дети должны быть счастливы, и пресекать их творчество смерти подобно. Поэтому ваша квартира ровным слоем фантазийно разрисована фломастерами на уровне метра и ниже. Вы просто радуетесь, что они используют фломастеры, а не собственные испражнения.

Фекальный период вы прошли с большими муками и вполне искренне, глядя на ободранную штукатурку и разноцветную живопись, говорите: «Очень красиво». Потому как не воняет. Вы уже один раз за дело дали по попе так, что зазвенело. Поэтому уже полгода каждый вечер грызете себя за это в лучших традициях русской литературы.

Дети в долгу не остаются, у них есть любимая игра при гостях: «дети-ангелы». В разгаре умиления взрослых один из детей по предварительной договоренности с другим, увидев, что все гости обратили на него внимание, радостно говорит: «Мама не будет бить по попе».

Гости смотрят на вас в немом ужасе, и вы понимаете, что скоро в дверь постучатся работники социальной службы. Жалкий лепет: «Это было только по попе рукой и один раз, только за то, что они три дня подряд разрисовывали все стены говном и пытались забраться на ограждение балкона», – не проходит. Вы – злобное чудовище. Дети – счастливы.

Они уже вполне готовят вас к будущему. Ребенок в два с половиной года в девять часов вечера подходит к маме и радостно говорит: «Бай-бай, мама. Габи идет в парк. Габи вернется завтра».

Кодовая фраза: «Мама купит». Причем к маме забираются в сумку и тырят кредитную карточку. Попытки объяснить деткам, что кредитную карточку надо тырить у папы и нести маме, не проходят, хотя обоснования, почему золотая кредитная карточка лучше, приводятся бесконечно.


С возрастом скорость передвижения увеличивается невероятно, догнать детей не представляется возможным. Битвы за маму становятся серьезнее. На этом этапе имеет смысл отрастить второе туловище, вторую голову вам не надо. Это не есть ваше самое сильное место в понимании детков.

Очень неплохо научиться развивать скорость гепарда, это важное качество, вкупе с высокой маневренностью очень облегчит вам жизнь. Глаза орла – необходимое приобретение – желательно совместить с ночным видением. Лучше всего отрастить еще по одному фасеточному глазу по бокам головы и, возможно, на затылке. Без этих нехитрых приспособлений вы можете не справиться. Второе тулово (оно должно быть абсолютно полноценным) необходимо почти всегда. На руки каждый ребенок хочет одновременно со вторым. 16 х 2 кы гы живого веса вам уже фигня, но этот живой вес вырывается, кусает соперника и орально требует обе руки и ноги в свое распоряжение.

С одним туловом вы можете справиться во время таких тихих игр, как «Сорока-ворона». В этом случае каждый ребенок получает по руке и честно играет в игру «Сорока-ворона кашу варила». Настигает осознание того, что у вас не тройня, и в этом есть плюс. А также как справляются мамы, которые родили пятерых? Какую конечность они дают пятому ребенку для этой игры?

В случае игры «Мы маленькие младенцы» вы тоже можете справиться с одним туловом. Главное, хорошая реакция и координация движений. Дети подходят к вам с текстом: «Я младенец», – и вы берете одного на руки и баюкаете. В это время второй стоит рядом, бьет копытом и требует, чтобы младенцем стал он. Быстро спускаете с рук первого и берете второго. Повторить до двадцати пяти раз. Очень хорошее упражнение для укрепления мышц рук и нервной системы.


Генетика тоже радует. Один ребенок в папу. Однажды вы услышали, как папа спрашивает ребенка: «Какого цвета мячик?» Вы, нервно запихивая посуду в посудомойку, слышите, что он задал этот вопрос ровно 54 (прописью: пятьдесят четыре) раза. Поэтому когда ваш ребенок что-то хочет, этот предмет будет назван ровным тоном столько раз, сколько вы выдержите, пока не сломаетесь и, выдирая на себе волосы, с нервным тиком выдадите желаемое. Любые объяснения и уговоры не срабатывают. Долгая практика в игре «Купи слона» поможет выжить в домашних условиях.


Правильное решение учить детей плавать с трех месяцев разовьет скорость ваших реакций и лишит многих романтических иллюзий. Отдых с мамой у воды превращается в счастливые визги и метание совершенно обезумевшей женщины с выпученными глазами в воде в попытках поймать детков, которые плавают значительно лучше и быстрее, чем она. Более ранние представления о милой женщине в шикарном купальнике, с мартини, в шезлонге около бассейна ушли в небытие.

Хотелось бы в этом контексте упомянуть и семейный отдых.


Если вы хотите отдохнуть в Эйлате с близнецами…

Совет номер один.

Никогда этого не делайте. С собой надо брать няню, а лучше десяток крепостных, которые будут знать, что если что – их запорют на конюшне.

Мы поехали теплой компанией: дедушка, я и детки. Дедушка приехал отдохнуть, попал на каторгу и как-то привык. С другой стороны, есть положительные моменты. Веронюша обрывала нам телефон с требованием выслать папу обратно немедленно, потому как это – раз. Она умирает с голоду – это два. Мы – суки и отдыхаем в пятизвёздочной гостинице, а она – сирота.

Переговоры обычно проходили вечером, и мы были в таком состоянии, что просто мрачно говорили: «А приезжай, нам тоже тебя не хватает. Кстати, ты живешь сейчас в центре, а там есть магазины. И продуктовые. Правда. Попробуй пройтись по улице. Разок. Не напрягаясь».

Моя внешность претерпела некоторые изменения. Для начала на первый день «отдыха» я выходила из крутящихся дверей, а дедушка и детки уже вышли и радостно неслись по лестнице. Дедушка не поспевал. Я ломанулась изо всех сил, забыв, что нахожусь в стеклянном отстойнике на выходе. Ломанулась, как хорошо умею. Достойно ломанулась. По-моему, гостиница закачалась. Стекло выдержало только потому, что оно было противопулевое.

В результате во лбу у меня горит не звезда, как хотелось бы думать, а серьезная шишка с царапиной. Охранник кинулся ко мне, вытащил из отстойника, но я, мотая головой, как тупой бык, продолжала вопить: «Дети!» и рваться из его рук. Он понял, что спокойнее будет меня отпустить, ибо до приезда врача и психиатра он меня не удержит.

Потом загар. Ровный загар привлекательной женщины.

Ну, как вам сказать… Я напоминаю слегка траченного молью немолодого мраморного дога светло-коричневого окраса. Потому как когда ты мажешь детков стопроцентной защитой от солнца, то естественно, что они мажут маму в ответ. Но не все успевают намазать. Обалдевшая мать не успевает этого даже заметить. Результат волшебный.


Первая ласточка чирикнула, сука, в лифте. Элька сообщила, что пойдет пешком. На восьмой этаж. Была подавлена («Алиса в Стране чудес»). После этого она в лифте передвигалась только у меня на руках, сопровождая передвижение музыкальным воем. Причем количество сумок в расчет не бралось. Особенно запомнилась нашей семье поездка на кораблике на коралловый риф. Поверьте, я буду описывать устройство корабля не просто так.

Кораблик небольшой: палуба, с которой очень просто навернуться в воду, очень крутые маленькие лестницы в стеклянный трюм. Посередине этого трюма (все это очень небольшое, а народу до… хм, очень много) деревянная скамеечка, разделенная посередине деревянным же трехсантиметровым довольно острым бордюрчиком что ли, как бы делящим эту скамью вдоль пополам.

Итак… Один ребенок требует немедленно спуститься в трюм. Пока тянешь по о-о-очень узкой и крутой лесенке первого ребенка в трюм, второй, стоя на четвереньках, оглашает море такими воплями, что косяки рыб уплывают в Иорданию от греха. Потом ставишь одного ребенка в трюм, на четвереньках влетаешь на палубу и берешь второго ребенка, который уже синенький от воплей, в трюм не хочет, но от мамы отцепиться не может. В это время первый завывает в трюме и пытается сам забраться на лесенку. Несешься со вторым вниз, уговаривая, что всё это время она будет у мамы на ручках.

Первый возмущается, но очень хочет посмотреть рыбок и тоже у мамы на ручках. Масса посторонних детей вокруг. В результате мама садится причинным местом на разделительный барьерчик, сверху взгромождаются вторые пятнадцать килограммов пластом, а на оставшееся место еще семнадцать, которые при этом прилипают к стеклу и вопят: «Маааенькая ибка! Мама! Мотри! Ибка мааленькая плывееет!»

И они мне рассказывают о радостях секса. Ну-ну. Разделительный барьерчик однозначно дает очень сильные ощущения. В некоторые моменты качки просто феноменальные.

Вообще, впечатления хорошо действуют на детей. Иногда они от избытка чувств могут броситься на пол и начать по нему кататься с ором. Ничего страшного. Это нормально.


Кстати, гостиница, наша гостиница, была действительно приспособлена для детей. И только. Родители – это такая сволочь, которая приставлена к маленьким принцессам крови. Если я еще раз увижу одного ублюдочного льва, я ему, прости господи, в морду вцеплюсь. Разговор с Красной Шапкой тоже не выйдет приятным. А кроме того, количество детей… Ощущение, что вы в Артеке, в который согнали ясли из целого района. Они там кишмя кишат. Причем там же отдыхают и беременные.

Удивительное дело, я бы на их месте давно прыгнула бы с балкона или утопилась в бассейне, а они ничего, лежат себе брюшками кверху. К концу визита вид детей не вызывал у меня радости. Нет, правда. Причем я очень люблю детей.


Понравилась тяжелая, но благородная работа спасателей. В первый день у нас не было спасательных жилетиков, а были круги. Расползаясь по поверхности бассейна, детки обычно синхронно поднимали ручки и со свистом уходили под воду в дырочку от круга. Я их меланхолично вылавливала, причем на поверхность они вполне поднимались сами. Но спасатель этого не знал.

Третий раз навернувшись с бортика в воду, он доступно объяснил мне, что думает о моей семье и моих способностях, но если я еще раз, падла, зайду с детьми в этот бассейн без надлежащих приспособлений, он конкретно меня своими руками утопит, недоумку тупую, но получит от этого большое удовольствие и не пожалеет ни на секунду, отбывая пожизненное заключение. Его будет поддерживать воспоминание о моем трупе. В общем, мягко порекомендовал купить жилетики. Ну, мы и купили.


Детские магазины – радость для мамы. Очень оживляет отпуск оттаскивание малышей от игрушек. Все получают огромное удовольствие. Несколько раз я ломалась, в результате у нас появились: мячи, грабли, два телефона, соединенные проводом, можно разговаривать из разных комнат. Два псевдотелефона, чудовищная обезьянка фиолетового колера, бутылочки с конфетками, конфеты типа изумрудов, загорающиеся при нажатии кнопки, перо от живого попугая (досталось бесплатно. Попугай и хозяин не были рады) и т. д. и т. п.

В общем, счастливые и довольные, мы вернулись домой.

У мамы:

огромный рог на лбу (кстати, болит, гадина, ужасно), повышенная пятнистость, сорванная диета (я вообще не помню, что и в каких количествах ела, главное – подкрепить силы), нервный тик;

прошу прощения – огромный синяк на той части тела, которая позволила мне стать матерью (ощущения, кстати, сказочные, и он, как вы понимаете, возник не от секса);

несколько белых юбочек, которые с одной стороны стали нежно-фиолетовыми (виноградное мороженое), с другой нежно-розовыми (малиновое мороженое), покрытые ровным слоем синяков голени.

Загар проходил так. Во время передвижения в Эйлат и обратно на коротких бивуаках я поднимала сзади футболку, таким образом, у меня сгорела поясница, а во время дневного сна – на балконе выставляла клешни на солнце, любуясь фантазийным узором из синяков. Остальное время проведено в бассейне.

Кстати, уроки плавания с трех месяцев – окупились. Это единственное место, где нервничали только спасатели, ибо мелкий опт в спасательных жилетиках с невероятной скоростью носился практически по поверхности взрослого бассейна, играя в водное поло. Вот там они были в безопасности.

Отдых получился насыщенным.

В следующий раз обязательно поеду с Веронюшей и детьми. Пусть познает радости материнства и бабушкизма. Зато можно будет осуществить две мечты. Веронюша мечтает о парашюте. Обычно я ее отговариваю, потому как с ней мы разберемся, да и мой папа замечательно ухаживает за больными любой степени тяжести, а вот оплачивать потерю кормильца семье инструктора я не потяну. Но над морем можно, пущай полетает, а я поплаваю с дельфинами.

В этот раз мы до них не добрались, потому как я представила себе Эльку, несущуюся в бассейн к дельфинам и рвущую их, как бобик тряпку, в попытке добраться до матери, и сломалась. Но в следующий раз – обязательно.


И вот детям уже четыре года.

Звучит, как фраза из фантастического романа, но вы начинаете привыкать. За время, прошедшее с момента родов и чудовищного первого года жизни с близнецами, вы изменились. Уверенность в том, что вы перестали быть женщиной, и внешне и внутренне покачнулась.

Правда, качали вы ее долго. Но несколько пластических операций, невыносимые мучения долгой жесткой диетой, и вы опять хороши собой, о внутренних душевных травмах можно не оповещать мужское население. Правда, если вы проживаете в Израиле, то фиг вам это поможет. Даже когда после родов вы шкандыбали по улице, оставляя вмятины на асфальте и таща в руках набитые авоськи, местные жители предлагали утешение, выраженное в сексуально-эротической форме. Пятна молока на футболке их не смущают.

В конце концов, в этой стране все традиционно обожают детей и высоко держат знамя национального темперамента. Но вот вы идете на каблуках, хороши безумно, и ваши глаза сияют, не важно, что от невыплаканных слез. И ни одна собака не обращает на вас внимания. Ибо мой народ делает это не из похоти, а лишь из жалости и любви. Но это лирика.


Дети продолжают радовать. В основном, характерами.

Характеры хорошие, но сложные и, что самое паскудное, – диаметрально противоположные. Таинственная старшая (на три минуты) душа немедленно требует «Маугли», тогда как таинственная младшая (на три минуты) душа вопит, что она хочет читать про Дюймовочку. Таинственная старшая душа в большом бассейне вопит и цепляется за маму, тогда как таинственная младшая душа уже самостоятельно рванула пересекать олимпийский бассейн, чтобы прыгнуть с тумбочки.

Вы когда-нибудь пробовали быстро плыть за ребенком, страхуя его, когда на вас висит и цепляется другой ребенок, вопя, что он желает немедленно залезть в лягушатник, и только вместе с мамой, а с младшим ребенком ему, в общем-то, неинтересно? «Душераздирающее зрелище», как говорил ослик Иа. Я теперь без ребенка могу олимпийский бассейн любым стилем на скорость – как два пальца об асфальт.


Дети – Весы. Вы, как настоящая мать, прочитав их гороскоп, выяснили для себя, что самая большая проблема для Весов – принимать решения. Вообще-то это полная фигня. Но раз написано… Поэтому в день рождения у нас есть традиция. Если бы в баню… Мы идем в магазин и покупаем подарки по выбору каждого деньрождённого ребенка. С решениями у них плохо? Ага. Чтоб у вас было с ними так плохо, как у них. Еще надо заметить, что старшая детка – страшная тряпичница, переодевается по пять раз в день.

У нас не только проблема с самостоятельным одеванием решена лет сто назад, включая пуговицы, шнурки и так далее, но и проблема доставания вещей с любой полки шкафа. Причем память – как у слона. Ребенок четко помнит, что где лежит, и его не обманешь. Более того, у нее очень развита прыгучесть, цеплячесть (в смысле цепляния, а не дитя курицы) и упорность. Ежели что решила надеть, то все могут гореть синим пламенем.

Так как количество туалетов у нас уже давно переходит все разумные пределы, то дитям был куплен трехдверный шкаф, высокий, ибо потолки у нас три с полтиной по минимуму. Но нам, бешеным собакам, семь верст не крюк. Сижу как-то около компа, тишина, детки, по идее, смотрят мультик. Вдруг раздается бешеный вой: «Мама, я упаду!!!»

Влетаю в комнату и вижу картину маслом. Старшая девочка повисла на руках на одной из верхних полок шкафа, в то время как младшая-киноман, мирно открыв варежку, наслаждается самым важнейшим для нас искусством, абсолютно голая, но почему то в наколенниках… Старшая висит где-то в полутора метрах над полом. И орет. Как она туда забралась, не имею представления.

Я, метнувшись кабанчиком, немедленно стала ее стаскивать. Ребенок не стаскивался ни за что, а орал что-то неразборчивое, что впоследствии расшифровалось как «Юбочка!!!», и продолжал цепляться за полку. Тогда я сменила тактику и просто ее стала поддерживать. Целеустремленно ввинтившись голой попой кверху в глубину самой высокой полки, продолжая рыдать, она вытащила именно ту юбочку, которую хотела, и прекратила рыдать, только когда ее надела.


Итак, мы приволоклись в магазин за подарками. На выбор, ясен пень. Так как вначале подарки обсуждались, то младший ребенок потребовал «мааленького, малюсенького гемотика и маленького ебудика. И их мам. И еще тиночка. Обязательно, непременно тиночка». [Тинок – младенец (ивр.) + русское ласкательное окончание. Так называются у нас все младенцы и маленькие дети.]

Старшая сообщила, что она желает юбочку и туфельки. На каблучках. Только на каблучках. И обязательно розовые. Поэтому магазин был выбран большой, где существуют и игрушки, и одежда. Называется «Машбир». Потому как он ближе всего, а у мамы кризис со спиной. Но кого это волнует? День рождения всё же. Доковыляла я до детского отдела, это было непросто, ибо старший ребенок, увидев набор нижнего белья для специалисток древнейшей профессии, завопил, что хочет именно это.

«Этим» оказались два набора, из которых дитя не могло выбрать. Один пеньюар был зажигательного красного цвета, с кокетливой опушкой из красного же пуха и такими же помпончиками, пришитыми к неожиданным для пеньюара местам. Второй набор был ядовито-розового цвета, прозрачный и с выбитыми розами.

Душа моя не выдержала. Ребенок был оттащен силой с обещаниями: «Немножко вырастешь – куплю». Еще повезло, что не было черного кожаного с шипами и разрезами, думаю, ей бы понравился. Второе же дитя индифферентно обозревала развешенные роскошества и желаний не высказывала, кроме одного: «Когда будет тиночек?»

Вообще с женскими чертами характера у нас всё отлично. Старшая без тряпок и розового цвета (я ее этому не учила никогда!) вообще жить не может. При проходе через парфюмерию шантажом вынудила продавщицу набрызгать её последней новинкой, духами от Сары Джессики Паркер. Розового цвета, естественно. Выступает она примерно как кот из «Шрека-2». Смертельное тайное оружие: голова наклоняется, а огромные трагические глаза смотрят на продавщицу, обещая наполниться слезами. Ни одна пока не устояла.

Я мудро отвлекла ее внимание, когда мы бежали мимо декоративной косметики. Разрисованный и скользкий от косметики ребенок сложен в процессе покупок, тем более если на вас белые штаны.

У второй сильно развит материнский инстинкт. Видели бы вы лицо папы детей, когда он поинтересовался, почему я катаюсь по полу, и я ему перевела. Девочка (трёх с половиной лет) кокетничала со своим дальним родственником (десяти лет). После всех показательных выступлений типа танец попкой, стрельба глазками и т. д. и т. п., ребеночек поднял футболочку, показал животик и доверительно сообщил: «А скоро у меня в животике будет тиночек». И, помолчав минуту, не увидев ожидаемого невероятного восторга, посмотрела внимательно в глаза объекта и многозначительно добавила: «Мальчик». Восторг получила.

Наконец многострадальная мать дошкандыбает до детского отдела. Пока до отдела игрушек. Старший ребенок без особого интереса обозревает полки, потом видит куклу типа Барби, но, слава богу, намного дешевле, в розовом платье и в розовых туфельках на каблуках.

Догадайтесь, согласилась ли она на что-нибудь другое? В это время младшая в немом восторге замерла перед стеллажом с тиночками.

– Мама, этого тиночка?

– Ща посмотрю. Сколько-сколько стоит этот тиночек? В нем что, запаян бриллиант?

– Ну, что вы! – вступает продавщица. – Просто этот младенец плачет, смеется, пьет из бутылочки и после этого писает. И у вас есть скидка.

– И сколько после скидки? Сколько?! Нет. Я услышала. Я просто должна это осознать. Может быть, проще купить ребенку БМВ?

Ага. Вот именно его мне и не хватало. Особенно чтобы после бутылочки младенец писал. Можно сказать, что последние четыре года именно о писающих игрушках я и мечтала.

– Солнышко, а может, выберем другого тиночка? Видишь какой миленький, вон там, наверху?

– Неееееет! Я хочу только этого тиночка! Это мой тиночек, ты видишь? Он знает, что я его мама! Он будет плакать! Ты обещала…


Да. Я действительно обещала. Тем более у Габика очень нежный голос, но воет она как сирена, причем басом. И долго. Мучительно долго. Так что при первом понижении октавы… Да и обещала…

Более того, ночью я умудрилась на младенца сесть. Тиночек действительно заплакал и описался.


Детки, нежно обняв выбранное, переползают в отдел одежды. Тут Элькина вотчина. Габик опять-таки индифферентно обозревает залежи одежды и меланхолично замечает, что она согласна, может быть, спать вон в той ночной рубашке. Эля своего не упускает. Мое счастье, что выбор розовых юбочек в «Машбире» ограничен, поэтому детка просто снимает все розовые юбочки и дает мне.

Выражение лица у нее при этом угрожающее. К сожалению, мне уже не вспомнить все гениальные педагогические ходы, но мы вышли с одной юбкой на каждую, с ночной рубашкой, платочком, двумя пижамками и блузкой в кружевах. Но цель достигнута. Дети, как нé фиг делать, принимают решения.


Жить они друг без друга не могут, но держать ухо востро рекомендуется. Недодаденное одной количество поцелуев потом отольется кровавыми слезами. Иногда приходится разруливать ситуации.

– УУУУУУУУУУУУУУУУ!

– Что ты воешь?

– ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ! Габик сказала, что она меня не любит…

– Врет.

– Да?

– Зуб даю.

– А еще она сказала, что я некрасивая, – шмыгает носом.

– Тем более врет, ты красавица.

– ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ! (Второе меццо-сопрано.) Я этого не говорилааааааа… Я хорошая девочкааааааа!!!

Конечно, хорошая, кто бы спорил. Хорошие, красивые и очень индивидуальные девочки. Замечательно умеют принимать решения. На мою голову.


Очень важный человек в жизни матери близнецов – няня.

Няню я «забивала» еще на четвёртом месяце беременности, иначе могли перехватить конкуренты. Ради нее я была готова на всё, до сих пор не понимаю, почему эта милая женщина на меня согласилась, видимо, черт попутал. Лучше няни Майи я никогда не видела и не слышала. Дети ко мне относятся как к тренажеру, игрушке и вообще милой для игр и облизывания вещи, но вещи вполне бесполезной.

В серьезных вопросах, как то: еда, купание, смена памперсов и мытье поп, укладывание спать – они хотят только ее, понимая, что тут они могут быть абсолютно спокойны. Авторитетом родители, а в особенности бабушка и дедушка, у них не пользуются. Но когда приходит ОНА, то…


С тех пор как няня Майя у меня поселилась, больше уже никто ничего не должен делать. Всё как-то само собой происходит. На самом деле это Мэри Поппинс, но с чудным характером, она балует всех окружающих, включая кошку Тушку. В ней есть что-то таинственное. Она практически не ест, не спит, но при этом я никогда не видела ее подключенной к розетке. Не понимаю, где она берет энергию, может, меняет батарейки ночью?


Когда люди входят в мой дом и видят няню, то на некоторое время их покидает присущий им дар речи. Они представляют перед собой голландскую картину XIX века. Их встречает пожилая женщина с очень добрым лицом. На ней длинное темное платье, белый передник с кружевами, а на голове белоснежный кружевной чепец. Как сказала мне моя подруга: эффект примерно такой, если на пороге стандартной современной трехкомнатной московской квартиры вас встретит Бэрримор и на безукоризненном английском предложит чай и бутерброды с огурцом.


О том, как няня любит детей и как они любят ее, вообще говорить не буду. Но, конечно, няня «попала». Она выдерживает мои сигареты и мат, даже научилась от меня говорить: «Твою мать!», но сама ужасно пугается сказанного. Я боюсь, что испорчу ее. Она пристрастилась к современной литературе, хотя до этого ничего более экстремального, чем Чехов, в руки не брала. Планирует попробовать почитать «Голубое сало». Честно говоря, я думаю, что это для нее рановато. Во всяком случае, книга «Мастер и Маргарита» ей не очень понравилась. Стала разбираться в современном роке и теперь может в светской беседе сообщить, что Кукрыниксы – это «Король и Шут»-лайт.

Но при этом она уже лет пять занимается тай-чи и потрясает мое воображение тем, что иногда с разными моими знакомыми, увлекающимися чем-нибудь в этом роде, начинает делать какие-то сложные пассы. Мои же знакомые, писая от восторга, пытаются выполнять то же и консультируются по поводу особенно хитрого изгиба тулова.

Мне непонятно одно: откуда няня всё знает? Знает, например, как выращивать любые растения, может запросто объяснить, из чего и как делается дренаж для роз, бесподобно шьет, готовит, пишет маслом, вышивает, разбирается в болезнях людей и животных. По специальности она строитель и много лет была прорабом на прокладке труб для Газпрома, умеет обивать мебель. На самом деле, список можно продолжить.

Она находит общий язык со всеми хорошими людьми, несмотря на их отличие в чем угодно. Недавно с одним маргиналом увлеченно беседовала часа два. Она считает, что у каждого человека должны быть дети, причем социальная принадлежность и убеждения для нее роли не играют. Маргинал, по-моему, ушкандыбал перерожденный. Папа детей готов запросто отказаться от меня, но отдаст все сокровища мира, чтобы она не ушла.

Я понимаю только одно. Я буду рожать без перерыва каждые года два – не хочу, чтобы она уходила. Я буду поставлять ей работу, пока смогу. Это нечестно, я знаю, что у нее есть дочь и внук, но сделать уже ничего не могу. Это как наркотик.


Недавно видела программу о животных – гомосексуалистах. Там долго и красочно описывались разнообразные гомосексуальные пары и трио. Наконец дело дошло до львов. Фраза, которую произнёс ведущий передачи, вызвала у меня некоторые сомнения в его компетентности, но идеально описала ситуацию: «Львицы не вступают с другими львицами в гомосексуальные контакты, но при этом живут совместно для воспитания детей. Эти пары наиболее стойкие в прайде и очень устраивают партнеров. Поэтому такие пары львиц, несмотря на то что они не вступают в половую связь друг с другом, мы считаем также лесбийскими».

Няня Майя несколько удивилась тому, что, по мнению авторов этой программы, мы с ней лесбийская пара, но против определения не попрешь.


Рассказываю что-то о детях. В процессе спрашиваю:

– Ну и что бабушка об этом безобразии думает?

Веронюша (очень медленно):

– Алиса, бабушка умерла.

Я (очень медленно):

– Веронюш, бабушка – это ты. Моя бабушка им бы приходилась прабабушкой.

Веронюша в ужасе:

– Я?! (Пауза.) Знаешь, я как-то не готова к этой идее.

– Веронюш, ну а когда тебя дети начнут называть «баба Вера»?

– Я?! Я «баба Вера»?! Да только через мой труп! Ты обязана их научить называть меня Вероничка или Веронюша. Если ты этого не сделаешь, я навсегда перестану с тобой разговаривать!


Дети планируют свою будущую жизнь. Естественно, с принцами. Габик собирается жить с принцем и родить одного ребенка, а Элька сказала, что с принцем жить не будет, зато детей будет много.

Веронюша возмущается:

– Алиса, ты должна Эличке объяснить, что если принц живет один, то, скорее всего, он жуткий молодой человек с пониженной социальной ответственностью. Девочку надо подготовить к жизни.


– Мама, я очень волнуюсь. Мне нужно быстро-быстро научиться читать. Я же пойду в первый класс. Что я буду делать? Вот, посмотри. Я написала новое слово.

Смотрю в тетрадку. Там удивительно аккуратно написано «О.Н. Земцова».


Няня Майя читает детям сказку:

– «Я от зайца ушел, я от волка ушел, я от медведя ушел, а от тебя, лиса, и подавно уйду…

– Славная песенка! – сказала лиса. – Да то беда, голубчик, что стара я стала – плохо слышу. Сядь ко мне на мордочку да пропой ещё разочек.

Колобок обрадовался, что его песенку похвалили, прыгнул лисе на морду и запел: “Я колобок, колобок…” А лиса его – гам! – и съела». Сейчас я вам, детки, расскажу, о чем эта сказка.

Мы с Веронюшей хором:

– О том, что не надо садиться неизвестно кому на мордочку!


В первый раз, зайдя в пустую комнату и услышав в непосредственной близости рык льва и вопли мартышек, я подпрыгнула на два метра и насторожилась. Но всё быстро выяснилось. У детков есть незамысловатая игрушка: доска, на которой вырезаны животные. Если вынимать или вставлять фигурки, раздаются громкие, очень натуральные вопли этих животных. Фигурки животных были потеряны на второй день. А у доски оказались фото, блин, элементы, и она реагирует воплями на любое изменение света. Но мы привыкли, даже кошка Тушка не реагирует на вопли джунглей, когда перескакивает через доску.

Вечер начался обычно. Зарычал лев, заорали мартышки, трубанул слон. (Кстати, зебра, оказывается, гадостно орет.) И тут вдруг раздался душераздирающий стон раненого минотавра, перешедший в хрип. Видимо, его душили. Как нежная мать сначала я рванула в комнату детей с визгом: «Спать немедленно всем!» Ангелы проснулись и орально объяснили матери, что она не права.

Сорок пять минут пролетели незаметно, было выпито молочко, детки были облизаны, ради такого случая им разрешили выковырять маме глазик и скормить ей хвост от резиновой змеи. Странные вопли при этом повторялись с завидной регулярностью.

В два часа ночи я пошла искать источник звука. Обнаружила много интересного, в процессе убрала квартиру, но источник не нашла. Мне уже мерещились щупальца и кровавые руки, вылезающие из унитазов, привидения в шкафах. Если бы не материнский инстинкт, я бы уже давно сиганула от ужаса с балкона или же понеслась к первому попавшемуся молодому человеку, обещая любые виды секса за ночёвку. Но нет. Долг оставил сохатого в доме.

В четыре утра, двадцать восьмой раз выскочив из кровати, я споткнулась о детский горшок. И тут эта пластмассовая сука издала стон и хрип. Видимо, в процессе пописа детки или подружка писанули на музыкальную кнопку этого горшка. До этого он мелодично в процессе пописа наигрывал ламбаду, но произошли химические реакции, и его заклинило.

Я вспомнила предыдущий музыкальный горшок. У него заклинило кнопку, правда, он не хрипел, а просто четыре часа без перерыва исполнял детскую песенку, и я пятнадцать минут, вооружившись большим столовым ножом, неистово колотила в кнопку, иллюстрируя собой «основной инстинкт». Хотела бы я посмотреть на вас после четырех часов такой пытки.

В четыре утра я не могла повторить этот подвиг, поэтому, завернув горшок в одеяло, запихнула его в стиральную машину. Звук стал тише. Проснулась утром, умылась слезами, пошла на работу.


Еще немного советов молодым матерям.

В 1812 году мне нужно было в университете для курса «Неформальное образование» придумать игру. Думать было очень лень, поэтому пришла я неподготовленная. И вот все стали выдавать игры. Мама дорогая, чего они только не напридумывали! Дошла очередь до меня, объяснила я свою игру в двух словах и затаилась. Тут-то и выяснилось, что все придуманные игры были дидактические, а моя – то что надо. Но это понятно, я вообще не понимаю, чему такому я могла бы научить.

А история игры была следующая. На заре туманной юности, когда змеи были большими, я с моей подругой в Питере пытались подготовиться к экзаменам. Ее дочь четырёх лет от роду спать не собиралась, а стремилась к общению. И я придумала эту игру, после чего счастливый ребенок немедленно затих с чувством выполненного долга.

Курица

Берется ребенок. Одна штука. И далее ему объясняется, что он курица, а ты ее будешь готовить. Далее ты делаешь всё ровно то, что с курицей. Держишь над огнем, чтобы спалить перья, моешь, намазываешь майонезом, добавляешь специи, разрезаешь животик и убираешь внутренности. Можно шпиговать чесноком. Ребенок – счастлив. После этого ребенок кладется «в духовку» – под одеяло. Через некоторое время ребенок вынимается и родители пробуют ножки и так далее. Остатки курицы на завтра убирают в постель, то есть в холодильник, до утра. Курица с чувством выполненного долга засыпает.

Если курица много разговаривает в процессе, имеет смысл усомниться, свежая ли курица и можно ли ее готовить?

Игра работает от четырёх до одиннадцати. В одиннадцать дети сами приволокут поваренную книгу и выберут, будут они курицей или форелью. После одиннадцати в курицу превращаетесь вы сами, а дети вас готовят.


Когда этот рассказ был закончен, ко мне пришли дети и рассказали свой детский секрет. И хотя Верусика уже нет с нами, нашей семье, похоже, удалось передать очень определённый взгляд на жизнь.

– Мам, я хочу тебе рассказать мой детский секрет. Помнишь, я всегда дрожала, когда входила в море?

– Помню, конечно.

– Мне всегда было дико холодно. И однажды кто-то около меня пописал в море, и мне стало теплее. Только тогда я не знала, я думала, что море обо мне заботится. И зная, что мне холодно, пытается меня согреть.

А Габик сказала:

– Теперь я знаю, что все израильтяне писают в море. Но на самом деле, я могу думать, что они просто таким образом пытаются согреть маленьких замерзших детей.

Давайте искать неожиданные хорошие новости в чём угодно. Может быть, детство именно об этом.

Оборотень
Мария Шенбрунн-Амор

Оборотень

– Дедушка, а чья это шкура?

Мама не разрешает ходить в дедушкину комнату, но мамы целый день нет дома, а одному скучно.

Дедушка поворачивает вертящееся кресло, двигает шкуру по полу ногой в тапке. Голова зверя страшно дёргается и блестит глазами.

– Эта? Волка, конечно!

Антоша и сам знает, что волка, вон какая страшная оскаленная морда и какой большой серый хвост. Это он спросил просто, чтобы завести с дедушкой разговор. Теперь он смелее, пролезает в кабинет и прикрывает за собой дверь. Тут висит густой дым папирос, а мама не любит этот запах. Если она его учует, то догадается, что Антон опять таскался к старому мерзавцу. Она и про балкон так же узнаёт – по истоптанному снегу. Поэтому на балкон стоит ходить только тогда, когда там нет снега. И можно свешиваться через перила и плевать вниз, никто не узнает. А деньги кидать нельзя, оказывается.

– Откуда у тебя эта шкура, деда?

– Я его убил, – говорит дедушка, выдыхая драконий дым.

– Сам? – недоверчиво уточняет Антон.

– Сам, – кивает дед и наливает в свой стакан что-то булькающее.

Антоша представляет себе, как дед дрался с волком ни на жизнь, а на смерть, и от волнения теребит себя за ухо. Это у него такая вредная привычка.

– А где ты волка встретил?

– На фронте. В лесу. А ты знаешь, что я сам – волк?

Антоша осторожно отступает назад. Зря он дверь закрыл.

– Ты не волк, – объясняет он честно. – Ты – пьяница.

Дед усмехается и опять наливает своё плохое питьё в стакан:

– Это тебе мама так сказала?

Антоша кивает, не спуская с деда глаз, чтобы успеть убежать, если тот начнёт злиться.

– Я волк-оборотень! – рявкает дед и выпускает еще одно страшное облако дыма.

Антоша не выдерживает, поворачивается, нашаривает ручку двери, выскакивает из кабинета, с силой захлопывает дверь с маминой стороны, несётся в мамину спальню и эту дверь тоже захлопывает на всякий случай. Оборотень никогда не посмеет прийти в мамину кровать.

Но сердце всё равно стучит, как индейский там-там, потому что дед сказал правду: раньше он был хорошим, рассказывал про войну, про убитых фашистов, пел песни, играл с Антоном в шашки, пока один раз не превратился в оборотня. Он тогда схватил Антошу и очень больно бил его маминой туфлей, каблуком по попе.

Мама потом плакала и запретила Антоше входить в комнату деда. Теперь она думает, что дед плохой, не разговаривает с ним и собирается его отселить. А он не плохой, он просто оборотень: пьёт, пьёт, а когда напьётся, становится волком, как Иванушка козлёнком от болотной водицы.

Дед говорит – это война виновата, не он. Только им с Антошей от этого не легче.

Опыт

Если тебя, человека в расцвете сил и способностей – лет шести, примерно, – разбудят посреди ночи, и скажут торжественным шёпотом: «Организовывается очень важная экспедиция на Марс. Ты должен ее возглавить!» – то, конечно, ты не станешь задавать дурацких вопросов. Ты тут же вскочишь с постели, потому что такое срочное и ответственное дело требует спешных и сложных приготовлений.

Ты найдешь свой лыжный шлем, который запросто может служить космическим скафандром, попробуешь, ярко ли светит любимый фонарик, стащишь с верхней полки на кухне коробку с шоколадными конфетами, – мама поймет: во время дальнего пути космонавтам надо вкусно питаться! – отыщешь свои варежки и мохнатую шапку, потому что на Марсе холодно. Вытащишь спрятанную под кроватью палку против Чудовищ и Страшилищ и наберешь во фляжку волшебной воды (ее берут из собачьей миски). Сдержанно простишься со львом и лошадкой, строго велишь собаке хранить секрет от родителей – сам просигналишь, когда долетишь! Брата вообще не станешь будить – четырехлетних в межпланетные путешествия не берут, он примется канючить и побежит жаловаться маме, а если кто-то может помешать успешному освоению Марса – так это рассерженная мама.

И ты полностью готов для обратного отсчёта.

Только одного ты не сделаешь: ты не заявишь: «Вы что, с ума сошли? Я же маленький! Я не могу! Я не умею!»

Потому что для этого ты должен вырасти, прочитать множество книг, окончить школу, университет и приобрести жизненный опыт. Только когда ты станешь большим, сильным, умным и взрослым, ты потеряешь веру в себя.

Память

Хозяева старенькие, а Владимир Николаевич еще и слепой, поэтому колли Даша – Дезире, когда неслушничает, – вся изводится, пока они, помогая друг другу, оденутся, пока прицепят поводок, переспросят по сто раз: не забыли ли ключ, и выключен ли чайник, и взяла ли Надежда Сергеевна конфету для Насти?..

Настя так же нетерпеливо ждет во дворе. У нее своей собаки нет, вообще много нужного нет, например, бабушки с дедушкой. Раньше свой дедушка был, но напивался и дрался, и его отселили в кооператив. Когда Настя вырастет, она его разыщет и будет ездить к нему в гости. А собаки у нее нет, потому что родители Насти думают, что собака в квартире не поместится. Конечно, поместится! В доказательство Настя фломастерами нарисовала на полу коридора крохотную собачку.

Наконец, мама уговорилась, и они поехали в клуб собаководов, а оттуда, по полученному адресу, куда-то на другой конец Москвы, к щеночкам чихуа-хуа. При виде малюсеньких комков у Насти перехватило дыхание, она хватала то одного, то другого, не зная, кого выбрать, такие они все были изумительные, и так любяще тыкались в нее мордочками, но мама извинилась и утянула Настю без щеночка. А по дороге к автобусу сердито сказала:

– Я что, с ума сошла?! За такие безумные деньги босоножки можно купить.

От таких странных, непонятных слов у Насти даже слезы высохли.

Но теперь всё это позади, потому что Настя подружилась с Дашей. Из всех собак их двора у Даши самые добрые хозяева, они позволяют поводок держать. А иногда после прогулки зовут к ним пить чай, и колли счастливо сидит у Настиных ног. Настя поглаживает мягкую шерсть ногой и знает, что Даша тоже хотела бы быть ее собакой, но не сложилось, у каждого из них своя семья.

Надежда Сергеевна угощает пирогом, а Владимир Николаевич честно пытается увидеть сквозь слепоту, включила Настя свет или выключила. Он как-то провел рукой по ее лицу, чтобы знать, как она выглядит. Настя потом сама много раз так делала: закрывала глаза и трогала свой лоб, нос и щеки, пробуя, что в ней можно увидеть пальцами. Голубые глаза и веснушки только угадывались, зато длинные ресницы и ямочки на ощупь были видны за километр.

Через пару лет Настя переехала с проспекта Мира на Аэропорт, и стариков с Дашкой больше никогда не видела.

Она могла бы сказать, что они, мол, всё еще живут в ее благодарной памяти, но зачем врать? Если честно, она почти не вспоминает о них. Родной дед-алкоголик, и тот закончил свою жизнь в окружении одних птиц в клетках, так и не дождавшись, чтобы внучка выросла и разыскала его. Собаки у Насти по-прежнему нет – где взять время с ней гулять? К тому же она часто уезжает, с кем оставлять? Прочнее всего в памяти застряла фраза о босоножках, да и та уже не потрясает своей бредовостью, если вспомнить советскую нищету.

Только в автобусе взгляд иногда падает на какого-нибудь ничейного дедушку. Голова у него мелко трясётся, дрожащие пальцы ощупывают набалдашник палки, и внезапно к горлу подкатывает слёзный ком. Этот дурацкий, никому не нужный и беспричинный приступ мучительной жалости, как всё в этой жизни, объясняется усталостью и гормонами.

Помогает уставиться в окно и поменять песню в плеере.

Немного солнца

К пяти годам за моей спиной, – точнее, в лёгких, – имелся солидный послужной список с шестью воспалениями, и я упорно метила на погоны с туберкулезными палочками. Поэтому летом мама повезла меня в Ялту, к солнцу и морю. В моем сером московском детстве с его строгим детсадом-шестидневкой и холодным белым кафелем больниц эта поездка светится, как луч солнца из пыльных портьер.

В первый же вечер мы с мамой потерялись, и до поздней ночи блуждали по безлюдным улочкам в темноте, вглядываясь во все одинаково крытые виноградными лозами дворы. Несколько раз проходили мимо кирпичной фабрики с освещёнными окнами. Мама подхватывала меня под мышки, поднимала к высоким окнам и держала на вытянутых руках, чтобы я могла разглядывать безлюдные цеха и странные станки. Так и бродили, пока нас не нашла хозяйка.

Хозяйка разрешала мне гулять с коровой Нюркой, а корова разрешала гладить себя. Потом мы вместе поехали на рынок, продавать Нюрку. Мне повязали на макушку пышный розовый бант, и я стояла рядом. Если корову купят, мне дадут пять рублей. Я старалась не оказаться позади Нюрки, потому что тетю Галю, сестру хозяйки, одна корова когда-то затоптала, и тетя Галя – раньше она была ветеринаром – уже двадцать лет лежит на кровати в проходе. Мы с мамой ходим мимо нее в свою комнату.

Нюрку так никто и не купил, несмотря на мой бант, но это даже хорошо, потому что я хочу и дальше пасти ее. Я слежу, чтобы она ела траву, а не сорняки и крапиву.

Еще мы с мамой ходим на пляж. Там к нам подходят много веселых дядечек. Они все хотят дружить и играть со мной. Один из них даже плавал со мной на глубину. Он плыл, а я сзади держалась за его мокрые, загорелые плечи, и мы заплывали далеко в море, где было только ослепительное солнце, соленые брызги и счастье взхлёб. Потом мама заснула, а я строила замок. Для строительства нужно много воды, и приходилось таскать ее из моря в картонном коробе маминой книги. Картон быстро размок, это меня расстроило, и я догадывалась, что маму тоже расстроит, а иметь дело с расстроенной мамой не хотелось. Поэтому я закопала негодный короб глубоко в песок.

Обедать мы ходили в столовую с нависающей над морем террасой. В туалете столовой на краю грязной раковины лежал гадкий обмылок с черными трещинами. Мне было противно до него дотрагиваться, но мама сказала, что мыло микробов не передает. Мы приходили задолго до открытия и стояли в какой-то длинной, не двигающейся очереди. Мама вздыхала:

– Время мирное, а очередь военная.

Так вот, мы стояли, стояли в этой очереди, а потом одна девушка потеряла сознание, упала и ударилась до крови. От страха и жалости я тоже зарыдала. С тех пор, если мне приходится долго стоять,

я вспоминаю ту девушку, и у меня начинает тянуть ноги и неприятно кружится голова.

После обеда пошли на почтамт, там тоже была длиннющая очередь, мне на почтамте скоро надоело. Когда мама отпустила мою руку, я вышла на солнечную набережную, где играла музыка и перед ступеньками стояла большая красивая чёрная машина. В ней сидел дяденька с большими усами – сразу видно, хороший, потому что улыбнулся и добрым голосом спросил:

– Девочка, хочешь посидеть в машине?

У меня прямо дух захватило. Я залезла на переднее сиденье. Внутри машины было очень красиво. Везде темно-красный мягонький плюш и золотенькая бахромка. И радио с музыкой. Я очень люблю знакомиться и беседовать с взрослыми.

– Конфетку хочешь?

Я вежливо взяла из большой коробки шоколадную конфету, и мы с этим чудесным дяденькой беседовали о жизни и прочей всячине. Я чувствовала себя настоящей принцессой: все, все видят, в какой красивой машине я сижу, впереди, как большая! Тут я случайно посмотрела в окно и увидела в окне мою забытую на почтамте маму. Она носилась по улице с перекошенным, безумным лицом и отчаянно, на весь променад кричала:

– Маша! Маша!

Мне стало стыдно за маму и страшно за себя. Дядя с большой машиной – это не картонный короб, в песок не закопаешь.

Больше я в ту поездку от мамы ни разу не убегала. Кроме одного раза, который не считается, потому что тогда мимо нашего дома ехал на лошади дядя в высоких резиновых сапогах. Он спросил, хочу ли я покататься верхом? От этого отказаться было невозможно. Но я никуда не убегала, это лошадь сама увезла меня далеко от дома, и я не смогла найти дорогу обратно. К тому же, когда все коровы возвращались по домам, меня все-таки нашли.

В плохо охраняемом колхозном саду мы с мамой набрали мешок недозрелых абрикосов. Абрикосы хранились под кроватью, и я потихоньку лазила туда и ела их тайком. Это кончилось так, как только могло кончиться неумеренное потребление незрелых и немытых абрикосов. Это из-за этих абрикосов я правой ногой провалилась в деревенский нужник.

Ногу пришлось показать маме, и мама поволокла меня к уличной колонке. Она ругала меня и жёсткой мочалкой оттирала отвратительную нам обеим ногу. Подходили всякие люди, наверное, им нужна была вода. Может, они возмущались, увидев у своего колодца чужую обосранную девочку. Мама со слезами объясняла им, что я, сволочь, дрянь, мученье и наказание, провалилась в выгребную яму, и что теперь со мной делать? Мне было непереносимо стыдно, но я тоже не могла придумать ничего лучше, чем отмыть меня.

Ну, подумаешь, ругалась. Ну и что? Зато всё-таки отмыла. Зато была молодая, красивая, сильная. И поднимала меня ввысь, к этим заманчивым фабричным окнам.

Место подвигу

Если ты человек в расцвете сил и способностей, – почти шесть лет! – то за секунду до того, как окончательно проснуться, ты решаешь, что сегодня будет отличный день. Распахиваешь глаза и убеждаешься, что солнце послушно светит, птицы поют, мир ждет тебя, а Багира стучит хвостом, а это значит: большой и сильный хозяин, я готова тащить твои сани до самого Северного полюса!

Вчера все планы скомкались, потому что мама заставила есть тыквенную кашу. Но сегодня ничто не помешает тебе совершить кучу важных, замечательных дел. Сначала надо открыть в океане необитаемый остров, населённый каннибалами, победить их в отважном бою и вызволить моряков из огромной кастрюли. Один из них, Санька, – ну и смешной же он с бородой! – будет от страха размазывать по щекам слезы и сопли. А ты ему скажешь, вытирая кровь с клинка:

– Чего разревелся, как девчонка? Будешь еще дразниться, дурак?

На обратном пути затопишь корабль пиратов. Попугая и, может, пленную Лариску возьмешь себе, хоть она и вредина. Еще обязательно надо зарубить

дракона до того, как он отложит яйца с детёнышами. В общем, разлеживаться некогда!

Ты уже почти вскочил, но тут входит мама:

– А, масяня, проснулся!

И целует в нос, в глаза и в щеки, и ты уворачиваешься, потому что от ее поцелуев Северный полюс тает, пираты сбегают в открытое море, и размокает карта острова. А она добавляет, таким сюсюкающим голосом, как будто ты маленький:

– А кто у нас совсем большой мальчик и сегодня оденется сам?

Сам?!

Как будто мама не знает, что эти трусы, сколько ни проверяй и ни примеряйся, всегда умудряются надеться задом наперёд. И пуговицы упрямо выворачиваются из тугих петелек, а шнурки придуманы нарочно, чтобы ты так и не сумел попасть на Северный полюс. Но главное – всё это совсем, совсем не то, ради чего ты сегодня проснулся!

Но маме наплевать, что случится с человечеством, как только вылупятся драконята, ее волнуют какие-то пустяки:

– Смотри, что у тебя в комнате творится! Такой большой мальчик должен следить за порядком. Быстрей вставай, умывайся и начинай собирать игрушки!

И решение целый день совершать подвиги сморщивается и опадает, как парус бригантины в штиль. Разве люди вырастают для того, чтобы делать всё больше и больше скучных и ненужных вещей? Только узнаёшь, что день придётся начать с чистки зубов, и сразу становишься таким беспомощным и маленьким, что ноги безнадёжно запутываются в сбившейся простыне.

Все знают, что героем быть трудно, а ты даже знаешь почему.

В школу

Мне семь с половиной лет, а я всё еще не умею писать и читать. Я могла бы пойти в школу прошлой осенью, когда мне было шесть с половиной, но меня оставили в детском саду, потому что я «январская» и потому что некому водить меня. В детский сад отвозят только раз в неделю, в понедельник, и забирают в субботу, а в школу надо водить каждый день и каждый день забирать. Дети, которые ходят в школу, должны жить дома, а я живу в старшей группе.

Мне очень хочется научиться читать, но писать хочется еще больше, потому что это то, что делают взрослые – сидят за большими письменными столами и пишут или печатают. Дедушка и мама пишут, потому что они писатели, а папа – переводчик. Это серьезное, важное занятие, им нельзя мешать. Я тоже хочу быть писательницей. Беру тетрадку и карандаш и аккуратно заполняю в ней целую страницу, каждую строчку плотненькими, волнистыми, прерывистыми зигзагами. Иногда тяну отдельную линию немножко вверх, а иногда – немножко вниз, как и полагается в письме. Я пишу:


Дорогие папа и мама, пожалуйста, заберите меня из детского сада и отдайте в школу! Я буду очень стараться. Мне надоело в детском саду, я хочу жить с вами и с дедушкой. Я буду хорошо себя вести, хорошо учиться и не буду вам мешать.


По-моему, получилось, страница выглядит очень красиво. Подхожу к дедушке и подаю ему тетрадь:

– Дедушка, прочитай вслух, что я тут написала.

Дедушка отодвигает мой листок:

– Ничего, это просто каракули… Дай дедушке поработать, заинька.

Писать, оказывается, труднее, чем я думала.

Можно я буду Злата?
Елена Шахновская

Аля

– А потом ты умрешь, – она наконец вытащила из пальца занозу и рассмеялась.

У нее были тонкие, почти совсем белые волосы, забранные в высокий взрослый хвост, и она тряхнула ими вполне убедительно, но как будто нарочно.

– А если я не хочу? – спросила я, хотя сразу поверила.

– Тогда нужно разорвать всю цепочку.

Аля говорила веселым голосом дикторши из телевизора, чья жизнь без приближающегося циклона была бы, очевидно, скучнее, – так рассудительно, что я подумала, она меня дразнит.

Я не знала, какими словами про такое вообще говорят, дома про это молчали или сразу меняли тему, ведь я маленькая и не понимаю. Когда мне было почти уже пять лет, мама громким шепотом говорила по телефону: беременна? будешь делать аборт? Я слышала – звонит женщина с нарядным именем тетя Римма, я ее помнила, у нее был котенок, и спросила, что это значит. Берет, испуганно переспросила мама, ты же знаешь, что такое берет? Его зимой носят. А сейчас лето. Я не очень поняла, с каким из этих слов можно было перепутать мой мохнатый

берет, который мечтала потерять на прогулке, но догадалась, что взрослым доверять не получится.

У Али все было по-другому. Как-то она рассказала, что нашла мамины презервативы – так спокойно, словно в этом совсем не было никакой тайны – и мальчишки, готовые в любую секунду заржать, посмотрели на нее с уважением. Я видела Алину маму только на фотографии, это была высокая, страшно красивая женщина, похожая на тех, что бывают в журналах с торчащими из них выкройками. Ее звали Ника, фантастическая Вероника, и хотя Аля никогда не видела маминых друзей, приходивших к ней только тогда, когда Аля уезжала в мой город на лето, она знала, что они у нее есть.

– Сначала ты ходишь в сад, – повторила она. – Потом в школу, потом замуж, потом на работу.

– А в институт? – это казалось мне важным. – Там дискотеки.

– Ну ладно, еще институт, – позволила Аля. – Потом замуж, потом на работу. Потом дети и внуки. И все. Я всего это делать не намерена – она так и сказала не на-ме-ре-на – и буду жить вечно.

– А как же школа?

Сомнений в том, что Аля способна на что угодно, у меня не было, но мама говорила, что детям нельзя не ходить в школу. Я как-то спросила почему, этот вопрос всегда меня интересовал, но она поправила мой кружевной воротничок, который сдавливал горло, не такой, как у других девочек, мама называла его – изящный, и сказала: вырастешь – поймешь. Мне казалось, я выросла уже достаточно, но понимания не приходило.

– Я ее бросила, – сказала Аля.

– Все ты врешь.

Она не признавалась, сколько ей лет, но иногда говорила так, будто намного старше. Это было обидно.

– Ну брошу. Что ты ко мне пристала?

Аля по-прежнему говорила своим добрым голосом, как всякая красивая девочка она почти никогда не злилась, но я так боялась ей разонравиться, что все равно испугалась. Она заметила и привстала:

– Пойдем на крышу.

Про крышу меня предупреждали. Я не знала, почему туда нельзя, в моей семье не очень любят объяснения, но было ясно, что крыши – для кого-то другого.

Я все поняла. Аля считает меня безнадежной. Она думает, я обычная, все равно мне конец, так чего ждать. Это было хуже всего. Вообще – всего, мне даже дышать стало трудно.

Я не боялась на крышу, просто раньше не делала того, что мне запрещали. Все вдруг стало очень резким, огромным. Удушливый запах лип, который до этой секунды я ждала весь месяц. Стрекот потемневшей травы. Кузнечики так кричат, говорила Аля, потому что хотят любви. Она вообще знала кучу всего. Ритмичный – бом, прямо в голову, бом – резиновый стук на баскетбольной площадке. Мечтающие о дожде ласточки.

– А если я разорву?

Я не надеялась все как-то спасти, но все-таки немножко надеялась.

– Что разорвешь?

– Всю цепочку.

Аля стряхнула со своих загорелых длиннющих ног прилепившуюся сухую траву и мелкие ветки, и посмотрела на меня так, будто уже все забыла.

– Ну если делать не подряд, – сказала я. – Или вообще не делать!

– Не знаю, – сказала Аля. – По-моему, ты хочешь замуж.

Лицо залило горячим. Все тыкают смеющимся пальцем и взвизгивают специальными голосами: она покраснела! она покраснела! И ты даже немного сомневаешься, кого презираешь больше – себя или их.

Я знала, что Аля ничего такого не скажет, но так даже хуже. Иногда я ненавидела ее благородство. Сумерки никого не обманут. Аля дотронулась костяшками пальцев до моей правой щеки, и мне показалось, что лицо подожгли.

– За Кешу.

Возражать не было смысла. Аля не спрашивала, она точно знала.

Так-то, конечно, лучше на крышу. Чтоб сразу. Я сорвала травинку.

– Петушок или курочка?

– Петушок, – сказала Аля.

Не пойду за него, даже если он на мне женится. Пусть не думает.

Дернула рукой вверх. Курочка.

Сунула ей под нос эту курочку и бросила обратно в траву.

Желтые окна заморгали так быстро, словно звали на помощь. Кто-то задумал громадные девятиэтажки грязного голубого цвета, чтобы в них родиться, собраться в школу, готовиться замуж. Потом вернуться с работы. Потом снова – родиться, собраться в школу…

По субботам весь двор выходил поглазеть на невесту. Пока все ждали мужчину, я срывала пионы под вопли свисающих из окон еще молодых, но уже казавшихся старыми женщин. Хотела сделать невесте красиво. Это было до Али.

У дальнего дома не заперт чердак и выход на крышу. Я знала историю, от которой на грудь и живот вставал носорог, и немножко тошнило, про одного маньяка в этом доме. Все в городе знали.

Я сказала:

– Пойдем.

– Если боишься, давай не сегодня.

Ее великодушие убивало.

– Я не боюсь.

Аля догнала меня уже у подъезда. Поймала за руку, обхватив как браслетом, и тяжело задышала.

– На этой крыше птенцы. У них там гнездо. Я ношу им жуков.

– Они умеют летать?

Аля снова смотрела этим своим взглядом, который я не умела, ласковым и насмешливым одновременно. Дернула дверь. Впустила подозревающую нас во всем сразу старушку.

– Они должны научиться.

Черешня

Больше всего я боялась, что она не приедет.

Где-то к середине июня растворялась школа – как липкий сон, после которого нужно смотреть в окно. Я помню свой первый кошмар, подробно, как если бы это было сегодняшней ночью, и пробуждение в еще детской кроватке. Потом второй, а потом мама мне рассказала, что если сразу – в первые пятьсекунд, проснувшись – посмотреть в окно, то все забудешь. В школе я глядела в окно, если не выгоняли, все сорок пять минут, с перерывами в десять, и забыла ее очень быстро.

Сначала исчезла Лидия Петровна. От нее осталась черточка под подлежащим, проведенная над треугольной линейкой, две черточки под сказуемым, волна под чем-то там, две волны и точка-тире-точка-тире-точка-тире, на языке моряков означающие: ААА. Линейка была деревянная, скучная, и Лидия Петровна полагала, что именно этой удобнее всего лупить по пальцам вертящегося Охлюпина.

Потом замерцала Галина Ивановна. После нее должны были сохраниться десятичные дроби и наименьшее общее кратное, но осталась лишь жалость. У Галины Ивановны был тихий голос, костюм (квадратный пиджак, округлый платок, прямоугольная юбка), который она носила с неотвратимостью тюремного, и сын-алкоголик. Однажды я увидела ее после школы, в соседнем дворе, запертом между углами таких же бесконечных домов. Она тащила сумки, а с балкона орал грязный мужик, которому она, как узнали жители одиннадцатого подъезда, с утра не дала похмелиться. Тогда я вдруг поняла, что учителя в школе только притворяются учителями.

Светлану Васильевну я помнила долго, почти неделю: на физкультуре бывало сложно подолгу смотреть в окно, к тому же, из позиции краба. Она заставляла нас в потных спортивных костюмах, которые девочки, отвернувшись, натягивали в распахнутой раздевалке, выворачивать колени и локти – встаем в крабика, я сказала! – и бегать по залу. Крабики падали, но смирялись.

Учительницу труда не получалось забыть, потому что не удавалось запомнить. Она была моложе других, до звонка пропадала где-то за дверью, и ставила пять за кособокую красную юбку в горошек. Я проносила ее всю третью четверть, короткую, рваную, за что меня завистливо звали шалавой.

Помнила только Ирину Михайловну, учительницу природоведения. Даже не ее саму, а оставшееся от нее чувство. В конце года Ирина Михайловна, растопыривая увешанные кольцами пальцы, рассказывала про муравьев-скотоводов, и я подняла руку, чтобы спросить: правда ли, что муравей может пасти лошадь? Ирина Михайловна сделалась цвета крабика, и выгнала меня из класса, но пока я выходила, за спиной все еще хохотали, и это было приятно.

Я слонялась вдоль дома, пока бежевые босоножки не становились неразличимыми под слоем пыли, и представляла, как меня снимают в кино.

Вот я иду по жаре мимо дальних качелей; я встряхиваю длинными волосами – как в сериале, который весь город смотрит утром, вечером, потом снова утром. Вот ускоряюсь, почти бегу, под музыку из ниоткуда, я в юбке-солнышке, чтоб можно было в ней, если нужно, кружиться. Вот я лечу, меня снимают по кругу, будто скользят с камерой на коньках. Вот я несусь и заранее знаю, что режиссер меня не заметит: я в бриджах-бананах, у меня короткие косы и слишком светлые брови.

До того, как я встретила Алю, у меня не было воспоминаний.

Иногда я ходила на запретные земли – за голубые дома, после которых начинались пустыри и грядки, которые в городе, полюбившем рабыню Изауру как родную, называли фазендами. На фазендах сажали укроп, щавель и картошку. Навещали их по субботам, потом собирали, запекали в пирог, пили чай. На фазендах не воровали – в городе как-то молчаливо помнили о войне, и даже малолетние бизнесмены, обрывавшие дворовые клумбы на продажу, не трогали огороды.

Или ходила к черешням – за оврагом, который взрослые называли яром, селились на лето дачники. В овраг было нельзя: там, в лопухах, отдыхают мужчины, которые могут сделать с вами все что угодно (так обещали нам дома, пока мы в дверях застегивали сандали). Можно, конечно, пойти нормальной дорогой— ее называли дальней – в обход, прямо по городу, но так поступали только мамы с колясками и послушные старосты класса.

Черешня росла за самодельной оградой, свешиваясь за забор всеми ветками, будто пытаясь сбежать на свободу, несладкая, с неспелыми краснеющими боками. Нужно было допрыгнуть, схватиться, притянуть к себе листья. Потом сполоснуть под колонкой, выплюнуть косточку в ладонь, втоптать ее в землю – так, чтобы она могла снова стать деревом. Или повесить черешню за уши и поискать отражение.

Ту женщину я не заметила. Я увидела квадратные туфли с железными пряжками – одна, когда женщина притоптывала ногами, осталась лежать на траве. Она меня даже не трогала. Пообещала зайти сейчас к дачникам и вызвать милицию. А потом, дрожащим от удовольствия голосом, рассказала, что они со мной будут делать.

Когда возвращались домой, и у меня уже почти не тряслись колени, Аля сказала, что самые древние люди делали точно, как я: замирали. Она была не такая, Аля умела бежать или первой ударить – я никогда не видела, чтобы она подралась, но ей было не нужно. Ее слушались сразу. Той женщине она улыбнулась и предложила черешню – деревья ее, и плоды, и дом за забором, а я ее друг, и могу здесь срывать и закапывать все, что мне хочется.

Я тоже ей сразу поверила.

Черешня вдруг стала вкусной. Огромные дома за оврагом крошечными. Там включались огни, готовили ужин. Смотрели повтор сериала.

Темнело, и теперь можно было вместе кружить вокруг города на коньках, которые никто больше не видит.

Луна-парк

Про луна-парк говорили еще с прошлого лета, но никто не думал, что его все же достроят. Пыльные доски наконец растащили. Строители, с которыми нельзя разговаривать, хотя мы все равно это делали, ушли ремонтировать школу, и там к ним действительно никто больше не приближался. Луна-парк торчал посреди города конусами и впадинами, разукрашенными надписями на языке, который мы совершенно не понимали.

Соседка Катька, хвастающая тем, что отличница, вместо того, чтобы умалчивать такие о себе стыдные подробности (я скрывала), говорила, что аттракционы эти, она слышала по радио, выбросила Америка, а мы подобрали. Однажды, когда я была маленькая, мы вышли с мамой на настоящую свалку – случайно, шли домой через поле. В жизни не видела ничего ужаснее, даже когда на кассетах записали первые хорроры: пустые глаза резиновых кукол и всякое другое. Выслушав Катькины новости, я представила огромную свалку из каруселей, но почему-то это не было страшным.

– Ну выбросили и выбросили, – сказала Аля. – Чего ты боишься? На горках застрять вниз башкой?

Одной, конечно, нет, но с Алей я бы согласилась и на такое.

Проблема была не в Америке. Дело было в деньгах, которых у нас не было. Катька тоже о чем-то догадывалась: Людмила Никитична, обнаружив в кармане у дочери сумму, обидно потерянную накануне по дороге в «Продукты», сделала с Катькой такое, что мы решили взять ее с собой в луна-парк, как только разбогатеем.

Идея, конечно, была Али, я бы ни за что не додумалась. Пока мы были одни, она вытащила из шкафа весь дальний ряд, прикрытый мамиными блузами, и прямо на вешалках бросила на кровать. Достала «из-под ключа» – так назывался буфет в этом доме – шкатулку с тяжелыми бусами и медными брошками с повыпадавшими кое-где камнями и сказала: бери те, что похуже. Иначе нам не поверят.

Я выбрала ночнушку с кружавчиками, французскую кофту с какими-то буклями, как на дешевых платьях театральных принцесс, и длинную юбку с вишенками невозможного цвета – одна оранжевая, вторая зеленая. Аля надела все остальные юбки, две майки поверх футболки и лифчик от купальника – заграничного, подаренного ей какими-то мамиными друзьями. У меня ни таких друзей, ни такого купальника, конечно, не было. Волосы прикрыли платками – мой оказался теплый, осенний— без них мы обе были слишком блондинками.

– А можно, я буду Злата? – спросила я, сама не понимая, почему мне нужно ее разрешение. Как-то так сложилось, что Аля считалась и старше, и красивее, и умнее. Может быть, потому, что ей все это было неважно.

– Если хочешь, – сказала она. – Но это совсем не цыганское имя.

Бусами и брошками увешались по диагонали, как елки, а я еще украсилась клипсами – огромными, на пол-уха, ложно-золотыми, с жемчужными бусинами. Глаза и рот обвели наслюнявленными карандашами, обычными, грифельными, других не нашли. От каблуков решили отказаться. Не потому что туфли даже со стельками падали с пяток, а просто в них, если что, не так удобно бегать.

– Нужно, чтобы испугались они, а не ты, – Аля учила меня смотреть в глаза, не моргая. – Люди чувствуют твой страх, как животные.

– По запаху? – спросила я. – Так я надушусь.

– Не поможет.

Она точно знала, как все устроено, но почему-то в ней это, вообще не как в других людях, совсем не пугало. Наоборот, становилось ужасно спокойно.

– Ты должна быть сильнее. Тогда они захотят откупиться.

Цыган в городе боялись. Их почти никто не встречал, зато все знали про преступления: они делали прозрачных сахарных петушков, а потом облизывали их хорошенько и продавали. Мы с Алей тоже однажды делали жженный сахар, перепортив кастрюлю и столовую ложку. Он получился горький, густого янтарного цвета, и облизывать его было приятно.

Пугали историями про иголки, завернутые в жвачку с Дональдом Даком, которая стоила целый рубль, но в это, честно сказать, я не верила. Бессмысленное зло казалось мне глупым.

Еще они крали детей. Так говорили нам мамы, которые всю жизнь боялись совсем не того, чего стоило.

Днем ходили на тренировки. Заходили в автобус, садились напротив женщин и грабили.

– Что понравится, – шептала мне Аля, – снимай с них мысленно и убирай в карман.

Сначала я стеснялась, думала, а вдруг заметят? Да и неудобно как-то: может, колечко в полпальца с уродливым камнем или сережки с рубинами (сережки понравились) им чем-то дороги. А потом научилась. Но всегда оставляла что-то одно – кому-то браслет, кому-то часики, кому-то цепочку. Мне казалось, нехорошо отнять у них сразу все. Женщины смотрели в себя, не чувствуя разбоя, и выходили на своих остановках уже обнищавшими.

Сложное всего было подойти в самом деле. Сначала планировали хватать за руку возле оврага, где не будет свидетелей. Смотреть в глаза (после автобуса получалось), скороговоркой сообщать новости и не отпускать, пока не заплатят. Я представляла испуг этих женщин и не могла решиться.

Мужчинам мы не гадали. Не потому, что как-то боялись, просто их будущее казалось ясным не только нам, но и им самим. Ничего интересного в нем не было.

Поймав свежую женщину, мы всех называли красавицы, смотрели ей на руку и говорили всю правду. Одни кричали «щас милицию позову!» и на всякий случай скрывались. Другие вздыхали: «куда родители смотрят», не поверив в цыганских блондинок, но все равно хотели узнать судьбу. В третьих, изнутри давно мертвых, как объяснила мне Аля, не было ни любопытства, ни страха. Таким мы врали только про хорошее, и некоторые оживлялись.

Видели: влюблена в старших классах, вышла замуж за одноклассника (другого), выучилась в техникуме, пришла в ателье, унесла обрезки югославской юбки, принесенной завскладшей, хочет второго ребенка, чтобы муж не ушел или, наоборот, не хочет, чтобы уйти к дяде Коле (но страшно остаться одной, так как Коля женат).

Иногда были варианты: институт по звонку деда (любит макать сахар в чай, двойной рафинад, шевелит сухими губами, когда читает газету), вышла за однокурсника, потом – секретаршей в ДОСААФ. Мама на свадьбе рыдала, дед пригласил подружку невесты на медленный танец. Про некоторых знали имя – город маленький, а цыгане злопамятны.

Говорили: казенный дом вижу – да не бойся ты, милая – это работа; блондина вижу, невысокого, крепкого, голубоглазого; недобрые слухи, душевный разговор, исполнение желаний; брюнета не вижу, не торгуйся, судьбу не обманешь.

С тех, кто кормил нас конфетами, мы денег не брали.

Одной, казавшейся старше, с голубыми сверкающими тенями, нагадали собаку, спаниеля или далматинца, точнее не разобрали, и дальнюю дорогу – далеко-далеко, за границу. К ней подошли за углом у «Продуктов», она была мимо правил. Красавица испугалась так сильно, что не вырвала руку. Говорила, что никуда с ним не поедет, хотя я вообще-то пыталась обрадовать. Тогда Аля посмотрела на линию жизни и перебила:

– Тебе выпадет тузовый король. С ним и поедешь.

– А разве такие бывают?

Красавица удивилась. Голубые тени просыпались ей на щеки.

– Раз в жизни, – строго сказала Аля, и выпустила ее руку, – если не прозеваешь.

Однажды, когда мы шли обратно, Аля сказала, что знает и мое будущее. Я засмеялась, она тоже, но я знала, что Аля не шутит.

– Рассказать?

– Нет, – сказала я, – не хочу знать заранее.

Про луна-парк мы так и не вспомнили.

Дискотека

В лагере ужасно боялись местных. Говорили, они могут прокрасться в темноте, пока охранник дядя Гена ездит за пивом, а Серега, сын главной поварихи, безотрядный, как называли со смесью презрения и зависти детей вне системы, обжимался с Танькой Морозовой из четвертой палаты.

Часа через два после отбоя, когда вожатые открывали портвейн в кружке мягкой игрушки, где перед полдником пионеры шили от скуки плюшевых мутантов, мальчишки вставали и шли охранять. Так сразу не слышно, но если перестать шептаться, то из угла самой модной палаты (у Леры из второго отряда был двухкассетник) доносился «ромэнтик коллекшн». И девочки знали, даже те, к которым наощупь в кровать не садились, что местным сюда не зайти.

Оставались дискотеки. Раньше они были в столовой, пахнущей компотом и добавкой, под цветными мигающими лампочками, унесенными завхозом из городского НИИ. После провальных попыток диджей Степан Николаич изобрел рецепт удачного вечера: три унца-унца песни, которые слушает внук, потом розовые розы, о-у-о, которые нравились самому, затем еще одна унца и только потом – медляк, под который все обнимаются. Степан Николаич не одобрял ноющий голос певца и особенно – припев про то, как больно ему больно, но в эти невыносимые пять минут старшие отряды наконец прекращали бегать в курилку. Доставать пионеров оттуда никто не любил: детская курилка таилась в крапиве.

Ко второй смене что-то сломалось в динамике, и танцы переместились на старую линейку. По утрам заспанные пионеры рассчитывались здесь на первый— второй, а тот, кто приползал последним, после тычка в спину шагал вперед и с отвращением докладывал: расчет окончен. Над лесом раздавалась ламбада, и на последнем куплете все бежали на завтрак – раскладывать колбасу на хлеб в удачный день и сыр в неудачный.

Старая линейка зарастала травой и пахла болотом. Спреями от комаров брызгались только те, кто заранее сдался про медляки и вообще про любые возможности – насекомых запах не брал, а вот людей отгонял накрепко.

Желтое платье, совсем взрослое, с молниями по бокам и блестками, я добыла у Али, а она даже не знаю, где. В нем у меня была грудь и смутная, немного тягостная надежда на то, что мне будет о чем рассказывать.

Я чувствовала, что проигрываю Але в опыте. Это не было соревнованием – Аля держалась как заранее победившая. Мне хотелось не впечатлений. Хотелось реванша.

– Рыбу будешь, – утвердительно спросил Серега, когда мы шли у него за спиной на линейку. Он выдернул из затянувшегося кувшинками прудика самодельную удочку и повернулся. Я немного отстала, и в серебрящихся сумерках Аля виднелась все хуже.

– Ты же ничего не поймал, – сказала я, потому что не знала, что говорить. Сереге было почти пятнадцать, и в желтом платье стало неудобно.

– Погоди, – сказал Серега. – Ща.

Он забросил удочку, таким вдруг красивым движением, не совпадающим с его рубашкой в мелкую клеточку и аккуратно подстриженной челкой, которую в городе называли крестьянской.

– Сядь, – сказал он.

Я села рядом.

– Не люблю все эти «эти», – он кивнул в сторону дискотеки. – Трясогуски сплошные. Знаешь, кто это?

– Птички, – сказала я.

– Гуска – это жопа, – сказал Серега, и снова дернул удочку.

На крючке болталась худющая рыба. Он сжал ее в кулаке, и рыба стала биться торчащим хвостом.

– На, – сказал он.

– Спасибо, – сказала я.

Серега быстро меня оглядел.

– Коту отдашь, – решил он.

Кота у меня не было. Серега чуть разжал кулак, и рыбка стала вздрагивать всем своим телом.

– Ну че, отпустить? – спросил он.

– Давай.

Он, размахнувшись, зашвырнул ее в воду.

– Ну и зря, – сказал Серега, подумав. – На линейку пойдешь?

Я поднялась и заслюнявила пальцем следы от травы.

– А местных че, не боишься? Такая нарядная.

Местных я не боялась. Мы с Алей и были теми самыми местными.

Черноплодка

Когда дети, которых стали показывать по кабельному, вели себя непослушно, родители им говорили:

– Иди в свою комнату.

Дети расстраивались и убегали на второй этаж, в увешанную сердечками комнату (так почему-то наказывали только девочек), а я выключала телек, ложилась на свою раскладную кровать за ширмой из мятого картона и занавески, и завидовала.

Раньше у меня была своя комната, заставленная книжными шкафами настолько, что мне казалось, будто я ночую в библиотеке. Потом мама развелась, и мы переехали. Спать посреди томов Паустовского и бесконечной советской энциклопедии я не любила, мне хотелось трюмо и шкафчик для платьев, но картонная ширма заставлял жалеть об утраченном.

Как-то раз мама принесла с работы этикетки «Дюшеса». Много, штук, наверное, двести – я пыталась посчитать, но быстро сбилась. У них в типографии что-то сломалось, или техник чего-то напутал, мама точно не знала, и желтых блестящих бумажек, похожих на опрокинутую луну, напечатали в десять раз больше. Я приклеивала их внутри своей ширмы, и по ночам пересчитывала, чтобы заснуть. Или чтобы не засыпать, если было о чем подумать.

Еще в этих фильмах все время ели на улице. Девочки в пиджаках с хоккейными плечами валялись на траве, макали картошку, пожаренную тонкими палочками, в кетчуп, и разворачивали треугольные бутерброды с двумя кусочками хлеба.

– Джессика, – говорила накрашенная девочка, сидевшая посередине, ненакрашенной, идущей поодаль, – родители уехали в загородный дом, и завтра у меня вечеринка. Джош приготовит коктейли, я обожаю клубничный. Как жаль, что ты не придешь!

– Почему не приду? – как и всегда, попадалась наивная Джессика.

– Потому что не пригласили!

Подружки накрашенной девочки падали на траву от смеха, раздавался звонок, и огромное светлое здание, похожее на те, что я видела в атласе древнего мира, оказывалось школой, куда Джессика, опережая подружек, бежала на химию. Почему-то первым после перемены уроком всегда была химия, и пока Джессика взрывала разноцветные колбы, мистер Стивенс, молодой, в водолазке, качал головой, но все равно улыбался.

В этом всем меня волновала еда на траве. Даже не сама по себе, хотя почему американские дети кладут на сыр с колбасой второй кусок хлеба, было неясно, а вместе с пейзажем. Казалось, что если ты можешь так запросто, не превращая в событие, позавтракать на поляне, то сможешь уже что угодно.

До того, как мы переехали, мама по воскресеньям – не каждое, но несколько раз за лето – устраивала королевский завтрак. Ставила на балконе зеленую табуретку, она была стол, а на нее – тарелки с огурцом и омлетом, поджаренным не влажным куском как в саду, а веселыми облаками. Втискивала три чашки чая и приносила коротконогие табуретки, застревающие в дверях и путающиеся в занавесках. Мама облокачивалась на таз, который больше негде было поставить, а папа не весь помещался, но я точно знала, что именно так едят короли.

– Пойдем на пикник, – решила Аля, когда обжаренные солнцем листья уже стали падать под ноги, хотя я ничего не рассказывала ей про улицу и еду, ведь это было бы странно.

Пикник красивое слово. Я сразу вспомнила девочек на картинах в альбоме, который мне положили под елку. Они сидели вокруг корзинки с фруктами и тонким батоном, и им не было нужно после праздников в школу.

– И выпьем вина.

Аля даже немного подпрыгнула. Потом сказала голосом человека, который давно все придумал:

– И сделаем его сами.

Черноплодка росла в центре города, за «Комсомольцем». Так назывался все еще работающий кино-

театр, где вместе со Шварценеггером я спасала в пустом зале весь мир, а потом выходила на улицу и замечала, что ничего не вышло.

Ягодный сок было сложно смыть с рук. Черноплодка оказалась невкусная, кислая и вязала рот. Я представляла, как она сидит в кресле-качалке, упираясь корнями в пол, и вяжет длинными красными спицами губы. В жизни про такие глупости никому не говорила, но Аля никогда надо мной не смеялась, и в тот раз тоже не стала. Только сказала, что вязала бы рот крючком.

На балконе нашли трехлитровую банку из-под рассола, купили в «Продуктах» сахар – там был рафинад, я долго стучала по нему молоточком – и каждый день проверяли: уже забродило? Вино пахло компотом и обещало чудес.

Мы выпили его днем в конце лета, когда запах школы, аромат безысходности и теплой батареи, который ни с чем не спутать, уже проникал в квартиры. Устроили пикник на лугу с правой стороны оврага, где росли синие и жёлтые цветы колокольчиком – девочки делали из них куколок и выбрасывали.

Черноплодное вино фиолетило язык и держалось во рту терпким привкусом. Аля сделала глоток из железной кружки и легла в траву. Мне захотелось ее нарисовать, такая она была красивая.

Если лежать спиной к городу, то школу не видно. Я не оглядывалась, но могла бы поспорить, что ее больше нет и никогда не будет, даже если она на месте.

– Джессика, – опять говорила накрашенная девочка, переглядываясь с подружками, сидевшими вокруг нее на траве, – у меня вечеринка.

Но Джессика проходила мимо.

Кент

Кеша все время со всеми разговаривал, а я его ненавидела. Не знаю, кто за кем заходил, даже не помню, откуда он вообще взялся, просто Кеша всегда был мой друг, и всегда болтал не со мной.

Он слонялся со всеми, кого встречал по дороге, знал сынка тети Маши из «Продуктов» и саму тетю Машу, мужиков, кричавших вечером «рыба!» в дальнем углу двора, их жен, обнюхивающих мужей с презрением и превосходством, грустного строителя Зиновия, вытиравшего о черную жилетку с карманами руку прежде, чем протянуть, косоглазую Ульяну, которую Кеша один не считал слабоумной, грузчиков с ликероводочного завода и даже блатную Анжелку, позволявшую мерить свои босоножки готовым ко всему обожательницам.

Всем им Кеша казался мальчиком интересным. Зиновий удивлялся, откуда тот знает так много о панельной укладке. Тетя Маша благодарила за книги, которые вдруг полюбил ее сынок-второгодник (в них лежали картинки с бесстыжими голыми женщинами). Кривая Ульяна разжимала ладони с секретиками из битого стекла и одной бусинки, а Анжелка, позабыв о бойфренде из Калифорнии, писавшем ей письма старательным девичьим почерком, загадочно смотрела на Иннокентия из-под прикрывшей глаз залаченной челки.

Еще у Кеши звенела серьга в левом ухе.

Удобнее было бы, если бы он родился котом, но Кеша бродил человеком. Имя досталось ему тоже кошачье, и потому он называл себя Кент. Этому его научили хиппи, которых он повстречал за мостом. Еще подкармливали его ништяками – недоеденным кем-то завтраком или ужином. Кент был не голодным, но считал ништяки честным трофеем. Хиппи были постарше, Чакре вообще почти восемнадцать, и все хотели в Америку, ну или хотя бы в Москву, казавшейся такой же далекой.

До меня Кент снисходил, только когда мы были одни. При людях он становился чужим и надменным.

Иногда он брал меня с собой в архивы. В городской библиотеке, где царствовала его бабушка Рита Ефимовна и усыхали печальные фикусы, никогда никого не было, кроме Бориса Александровича, приносившего в пакетике курабье и просившего дать почитать ему «что-нибудь новенькое». Я сидела на подоконнике, куда помещалась почти целиком, ела печенье, начиная с вареньевой серединки, а Кент делал вид, что помогал с картотекой.

– А знаешь, когда люди становятся взрослыми? – спросил как-то Кент, перебирая карточки в стеклянных обложках, чтобы еще раз послушать их перестукивание.

– Когда начинают трахаться?

Кент засмеялся так, будто понял, как трудно мне было с легкостью произнести это слово.

– Балда, – сказал он. – Люди становятся взрослыми, когда бросают читать. А – тут он сказал очень грубое слово – здесь ни при чем.

Однажды, пока ждала его на подоконнике, у Кента был день рождения, и я нарисовала ему открытку. Что-то дурацкое, карандашом – среди полей кота в сапогах, шляпе и с огромным кальяном. Написала – обнимаю. Он похвалил за старание и выбросил ее в урну.

В Бруклин, так называли заброшенную станцию за мостом, Кент позвал меня, потому что я ему не поверила. Он про все рассказывал так, будто за обычными вещами, заметными любому, кто на них смотрит, есть какой-то другой удивительный мир, открытый ему одному. Я видела на центральной площади облезлое здание городского начальства, Кент – атлантов, днем держащих на плечах директорский балкон, а по ночам бегающих в хореографическое училище к кариатидам.

Аля тоже такое умела. Я нет – и завидовала им обоим.

Чакра встретил нас на платформе. У него и правда были длинные блестящие волосы, которые он часто приглаживал, рубашка в павлинах, плетеные браслеты, перстень и кожаные сандалии. Мужчины в городе так не ходили. С ним были две девушки в сарафанах.

– Шанти, – сказала та, которая держала гитару.

– Багира, – медленно сказала вторая.

Багиру я видела в школе, там ее звали Светлана.

Кент сразу забыл про меня и уселся к костру. Я слышала, как он рассказывает о старике, которого мы встретили по дороге. Меня напугали рисунки на его пальцах и плечах, там были змеи, выползающие из черепов, и какие-то странные буквы; я хотела убежать, а Кент попросил у него сигареты (он дал) и расспросил о жизни.

– Чувиха, – сказал вдруг Чакра, когда я, не зная, что надо сейчас говорить или делать, пошла к костру. – Как звали жену Ленина?

– Надежда Константиновна? – сказала я.

Девицы заржали.

– Подсказываю, – сказал Чакра. – Три буквы.

– По вертикали, – сказала Шанти.

– Гонишь, – перебила Багира.

– Йоко! – закричал Кент, хотя я была уверена, что он нас не слушал. – Жену Леннона звали Йоко! Это четыре буквы, придурки!

Кент отвернулся и посмотрел на Алю так, будто у них есть какая-то старая общая тайна. Не знаю, когда она подошла, ей удавалось проделывать это почти всегда незаметно.

Аля бывала здесь раньше – она держалась как человек, который всех давно уже знал. Кивнула Чакре, как будто только теперь позволила ему заняться своими делами, если, конечно, они у него водились. Ласково, как только она одна и умела, немножко величественно улыбнулась Багире и Шанти, которые принесли ей кружку, – не портвейна, Аля едва различимо провела рукой и девушки послушно налили ей крепкого чаю. Костер красил розовым ее светлые волосы.

Бруклин больше не был заброшенной станцией. Он стал древним городом, где светились железные башенки и вечерами пахло жасмином; где свободные, совсем другие, не похожие на меня люди, могли сесть в любой поезд и ехать, и ехать, и ехать, даже совсем не зная маршрута.

Я решила незаметно исчезнуть.

Ах, какие глазки…
Виктория Лебедева

Кошка и снеговик

Слова, которые слышала Маринка от мамы, чаще всего начинались с приставки «из»: изверг, извела, избалованная, издеваешься, извертелась. Маринка была не такая, как другие дети. Она была «косой» и «очкариком».

Бог весть, зачем понадобилась эта гадкая пластмассовая штуковина с двумя стеклами, которая давила за ушами и натирала переносицу. Маринка и без нее видела прекрасно; но, увы, снимать очки запрещалось ка-те-го-ри-че-ски. Она приставала к маме, отчего да почему, и мама, сажая ее на одно колено, терпеливо объясняла. Из этих объяснений выходило, что она, Маринка, сама виновата, потому что «извела», «извертелась» и прочие «из-», а была бы послушной девочкой, как другие, не побежала бы сломя голову и не расшиблась. Теперь же, извольте видеть, в голове что-то испортилось, и это надо было чинить. «Ох-ох-о», – вздыхала мама и чмокала примолкшую Маринку в макушку. Хотелось плакать.

Девчонки никогда не брали Маринку играть в дочки-матери. Они забирались в деревянный домик на детской площадке и перегораживали дверь старыми строительными носилками без ручек, чтобы она не вошла. Ну и пусть. Зато Маринкин мир был вдвое интереснее, чем у остальных.

В этом мире над клумбой детсадовских флоксов синхронно парили сразу две бабочки-капустницы, сразу по двум черно-белым телевизорам показывали «Ну, погоди!», соседка протягивала две сосательные конфеты на двух ладонях; мишек, пупсиков, красных фломастеров – всего на свете становилось по два, стоило Маринке глазом моргнуть. А еще она умела лазить по деревьям и никогда не спала в тихий час.

Сразу после обеда мама прибегала, шепталась о чем-то с воспитательницей и, к зависти всей группы, уводила Маринку до самого полдника. Они шли на шоссе ловить попутку.

Маринке нравились большеголовые «КамАЗы», тянущие за собою длинные гулкие железные ящики. Чтобы забраться в кабину, мама брала Маринку под мышки и поднимала до самого неба, где ловили ее и втягивали на мягкое горячее сиденье черные шоферские руки, а потом с трудом лезла сама, одной рукой придерживая у колен непослушное платье.

В кабине было угарно и жарко от наплывающего солнца, зато через огромные мутные окна видна была сразу вся-вся дорога – и лес, и переезд, и детсадовские летние дачи.

Шоферы, наверное, жили в своих больших машинах, никуда не выходя. Маринка давно подглядела, что за сиденьями, за ситцевыми занавесками есть секретная кровать с подушкой и одеялом, на которой подпрыгивают в такт движению термосы и пакеты с бутербродами, а еще в одной машине на рычаге вместо циферок была красивая красная роза под стеклянным колпаком.

Хуже было с полуторками. Они тормозили, выпучивши круглые глаза, поднимая облако пыли, от которой звонко чихалось, и из распахнутой дверцы вырывалась горячая бензиновая волна. Едва отъезжали, как в горле уже застревал горький тошный комок и голова начинала кружиться, кружиться, редкий лес за пыльным стеклом шел пятнами; Маринка сползала со скользкого трясучего дерматина, так что маме приходилось ловить ее под локоть, и тут же под самым подбородком оказывался бумажный магазинный кулек, заботливо припасенный на такие случаи.

Нет, «КамАЗы» были гораздо лучше! Ехали-ехали и добирались, наконец, до ГУАСа (аббревиатура, которая так никогда и не была расшифрована). Мама спрыгивала на обочину, ловила обмякшую Маринку и тянула ее, едва переставляющую ноги, к желтому одноэтажному домику, который торчал через дорогу в густых кустах сирени.

Сначала в глазной поликлинике Маринке понравилось. Там пахло чем-то сладким, может быть, компотом, а нянечки несли на головах крахмальные косынки с красным крестом, как в одной книжке про войну. Аппарат был похож на большую серую улитку. Из пуза у него росли две длинные трубки с линзами, как будто рожки с глазами, их можно было двигать, чтобы стало лучше смотреть. Конечно, самой Маринке не разрешили до них даже дотронуться, а все-таки…

– Смотри! – велела тетенька-врач, пристраивая улиткины рожки поудобнее, и Маринка посмотрела.

В одном улиткином глазу сидела спиной к Маринке черная кошка. У кошки были усики, треугольные ушки и хвост кольцом, и беременское брюхо, и круглая голова, а вот лапок не было. А может, их было просто не видно, ведь кошка отвернулась. В другом глазу помещался белый снеговик. Только он был без головы, недостроенный. Всего-то в два шарика. Ни глазок, ни носа морковкой. Но вот если бы приставить ему еще один шарик, поменьше, то нашлось бы место даже для метелки и шапки-ведра.

– А теперь сливай! – велела тетенька-врач.

Маринка съежилась. Она не поняла.

– Ну, что же ты молчишь? Тебе всё ясно? – заволновалась мама.

– Нет, – тихонечко пискнула Маринка. Ей стало отчего-то страшно.

– Не волнуйтесь, мамочка, в первый раз все они так, – успокоила тетенька-врач. – Она ведь совсем маленькая у вас. – И стала терпеливо объяснять Маринке, как сделать, чтобы глазки вылечились.

Из этих объяснений выходило, что кошка и снеговик должны волшебным образом соединиться так, чтобы осталась одна кошка, а снеговик бы исчез. Тогда бы в глазах у Маринки перестало быть всего по два, и она бы сделалась как все дети.

– Чтобы растаял? – спросила Маринка.

– Да, вроде того, – улыбнулась тетенька-врач. – Ну, сиди теперь. Работай. И смотри, не обманывай! Должна остаться только кошка. Ты же хочешь, чтобы глазки стали здоровыми?

Маринка хотела, очень-очень! Но она не понимала, как избавиться от проклятого снеговика. Ведь вот и снеговик был, и кошка была, и они были совсем разные, куда же тогда девать снеговика? «Может, кошка должна подкрасться поближе и его съесть?» – размышляла Маринка и напрягала глаза изо всех сил, но упрямая кошка оставалась на месте и даже усом не шевелила. «А если на него подышать и он, правда, растает, ведь тогда получится лужа», – волновалась Маринка, и по вискам ее впрямь пошли теплые струйки пота, но снеговик как был, так и стоял целехонек.

Волшебство не давалось. Потом Маринку осенило, и она закрыла правый глаз. Снеговик исчез, осталась только кошка! Но не успела она обрадоваться простоте решения, как за спиною послышался строгий голос:

– Это еще что?! А ну-ка не халтурить! Разве я разрешала закрывать глаза?!

Так они ездили – каждый день, кроме выходных, и не было конца-края этим утомительным путешествиям. Отчаявшись добиться от Маринки толку, тетенька-врач велела заклеить на очках одно стекло, и теперь оно было замотано серым пластырем, обтерханным по краям. Маринку перестали обзывать «четырехглазой», но зато громко кричали вслед: «Одноглазая! Одноглазая!» – и это было еще обиднее.

У нее было два глаза, ДВА! Такие же, как у всех! Это не она придумала очки, грязный пластырь, кошку, снеговика, глупую железную улитку, которая не могла ее вылечить! Потому в драку бросалась не раздумывая. Воспитательница жаловалась, мама ругалась, ставила в угол…

Маринка стала отдирать пластырь каждое утро, а вечером мама упрямо наматывала его снова, еще и наподдавала как следует. Больше всего на свете хотелось Маринке, чтобы кошка и снеговик соединились, ведь тогда кошмар кончится. Но нет, не выходило.

Незаметно прошел год, потом еще один и еще… Маринка пошла в школу.

Ничего не менялось. Днем были те же грязные трясучие грузовики, тот же аппарат в глазной поликлинике – вот только улитка вытягивала металлические рожки все выше и все шире разводила их в стороны.

– Ну как? – спрашивала врач. – Хоть чуть-чуть двигается дело?

И Маринка начинала горестно всхлипывать, так что слезы капали прямо улитке в глаза; кошка и снеговик дрожали и расплывались, но всё равно не сходились вместе.

А потом – Маринка и не помнит, когда это произошло, она ведь не хотела врать, она знала, что врать плохо, – как-то само собою выговорилось: да, мол, пошло дело, уже и боками соприкасаются! Вся кровь ударила Маринке в лицо – от стыда. Но врач, кажется, ничего не заметила, а только обрадовалась и погладила Маринку по волосам. И мама, которая теперь поджидала Маринку в коридоре (ведь Маринка была уже большая девочка), обрадовалась тоже, купила на обратном пути даже подсолнечной халвы в пластиковой коробке.

Каждый день, кроме выходных, Маринка засыпала и просыпалась со страхом, что обман откроется. Ей снились черные кошки и белые снеговики – огромные, размером с девятиэтажку. У нее пропал аппетит, она нахватала троек даже по математике, хоть это был любимый предмет. Однако маленькая невинная ложь не замедлила дать результат – через какой-нибудь месяц пластырь отменили, и коль скоро старые очки были безнадежно им испорчены, мама купила Маринке новые, в модной металлической оправе. Одноклассники стали меньше дразниться.

А с четвертого класса началась «военная подготовка». Однажды военрук вывесил на классную доску мишени и принес из хранилища две настоящие пневматические винтовки. Рядом с мишенью на доске он мелом нарисовал, как правильно целиться, и выдал ученикам по три маленькие серые пульки, похожие на колпачки от зубной пасты. Мальчики были в восторге.

Позволили стрелять и Маринке. Маринка сняла очки, прицелилась раз, другой, третий…

– Этого не может быть! – сказал военрук, рассматривая мишень.

В ней пробита была единственная дырка, в самой десятке. Правда, она была довольно большая и неровная. Но куда, скажите, ушли два других выстрела? Их не было ни на бумаге вокруг мишени, ни даже на доске, ни на стенке за доской!

– В молоко, в молоко!!! – кричали мальчишки. – Косая-босая!

А военрук приподнял мишень и снял с доски три плюхи, аккуратно положенные одна в другую. Надо признаться, он был озадачен.

С тех пор Маринку брали на соревнования по стрельбе. Соперницы, двумя-тремя классами старше, ужасно веселились, увидев маленькую толстенькую девочку-очкарика, которая откладывала очочки в сторону и прилаживалась стрелять – сначала из пневматики, потом из мелкокалиберной, из положения лёжа.

Как же так выходило, что девочка-очкарик вечно оказывалась на пьедестале не ниже третьего места? А очень просто. Черный круг мишени был кошкой – проклятой кошкой, вписанной в ненавистного белого снеговика. И Маринке хотелось, чтобы их не было. Никогда.

Но кошка и снеговик никуда не девались. И они не хотели сливаться, хоть тресни. Маринка ненавидела очки, она на них смотреть больше не могла! Оттого, как ни было ей стыдно и страшно, врала все отчаяннее. Снеговик и кошка подбирались друг к другу все ближе, и вот уж налезали боками, вот уж кошачьи ушки и усы торчали из недостроенного снеговичьего живота, образуя мишень – до тех пор, пока врач не сочла лечение оконченным и не отпустила Маринку с богом, выдав на прощание белую картонку, где нарисованы были точно такие же кошка и снеговик, только маленькие, в сантиметр высотой. Эту картонку мама торжественно поместила над Маринкиным письменным столом, и один раз в сутки, перед сном, нужно было по полчаса тренироваться, сливая две назойливые фигурки под ее бдительным надзором. Впрочем, лгать маме было гораздо легче, чем врачу.

Теперь, выходя из дома, Маринка прятала очки в футляр, а на вопросы учителей отвечала не без гордости, что она совершенно здорова. И вправду, вертясь перед зеркалом, она видела, что левый глаз не смотрит больше в переносицу, как это было в детском саду, а уже почти выправился. Мама, случайно поймавшая Маринку в обеденный перерыв без очков, кричала на всю улицу и волокла за плечо, а Маринка плакала и клялась: «Мамочка, я потеряла! Потеряла!» – и дома была больно бита, когда очки обнаружились в портфеле.

Мама поклялась, что станет провожать и встречать Маринку, раз она такая врушка, и было ужасно стыдно перед одноклассниками, когда ее, опять «очкастую», с позором доводили до дверей и после уроков забирали обратно. Маринке даже казалось, что она этого не переживет. Но она, конечно, пережила.

Все плохое забывается, таково счастливое свойство детства.

На первой же плановой проверке врач подтвердила, что никакие очки Маринке больше не нужны. Так бывает, слабые глазные мышцы, травмированные в детстве, с возрастом укрепляются сами собой. Мама удачно вышла замуж и уехала в большой город, где Маринку отдали в другую школу. Никто-никто из новых одноклассников и соседей не знал, что раньше она носила очки.

Стрельба была заброшена, самым главным увлечением сделалась физика, тот ее раздел, который объяснял оптические явления. От старой жизни сохранилась только привычка щурить левый глаз, точно Маринка прицеливалась, да еще умение раздвоить, по желанию, любой предмет.

Про кошку и снеговика Маринка постепенно забыла тоже. Только врать так и не научилась – было отчего-то совестно и казалось, что строгие взрослые всё поймут и вот-вот поймают за руку.

Секретик

Маринка разбила очки. Это вышло совершенно случайно. Просто бежали с Виталькой наперегонки от клумбы до бассейна, а очки – р-раз, и слетели, шлепнулись прямо на асфальт, Маринка даже затормозить не успела. Одному стеклу хоть бы что, зато второе растрескалось, как будто это паутина, а посередине сидит толстый белый паук. Ох…

День был отравлен ожиданием наказания. Что мама ее непременно накажет, Маринка не сомневалась – в первый раз, что ли? Вот и грустила до вечера – не обрадовалась ни тому, что в компоте за обедом досталась груша, ни тому, что в тихий час воспитательница ушла куда-то и можно было по кроватям скакать. Даже рисовать не хотелось. Так и просидела в углу насупленная, качая пупсика, запелёнатого в носовой платок, до тех пор, пока ее не забрали. Но, как ни странно, мама особенно не ругалась. Так, шлепнула пару раз для проформы – и всё.

Когда подходили к дому, около подъезда уже гуляли Юлька из квартиры напротив и Наташка с первого этажа.

– Иди, Маринка, что покажем! – позвали они.

– Мам, можно? – Маринка без особой надежды повисла у мамы на руке, заглянула в глаза.

– Пять минут, пока ужин грею, – позволила мама и скрылась в подъезде.

Юлька и Наташка стали что-то раскапывать у забора, вид у них был заговорщический. Маринка, сдерживая любопытство, подошла поближе.

– Что у вас там?

– Секретики! Смотри!

Маринка присела на корточки, посмотрела.

– Ну как?

– Здóровско!

Юлькиным секретиком был фантик от конфеты «Маска» под зеленым бутылочным стеклом, Наташкиным – незабудки и одуванчик под плоским треугольным оконным осколком. Очень красивый, даже лучше Юлькиного. Маринке тоже захотелось свой секретик.

– А где вы стеклышки брали? – спросила она будто бы просто так.

– Под столом, в соседнем дворе. Там еще много, – Наташка равнодушно махнула рукой в сторону.

Все-таки это был неудачный день! Наташке с Юлькой хорошо, они уже в школу ходят. Юлька в первый класс, а Наташка аж в третий. А Маринке в школу только осенью. В соседний двор ей было нельзя. Особенно к тому столу, где взрослые дядьки, которых мама называла алкоголиками, по вечерам играли в домино. Но секретик очень хотелось, просто ужасно. В конце концов, Юлька и Наташка были единственные Маринкины подруги. Живущие в одном подъезде, они играли вместе, кажется, с самого рождения и на то, что Маринка «очкарик», внимания не обращали. Даже не обзывались почти. Маринка во всем старалась подражать своим взрослым подружкам.

Печальная, побрела Маринка ужинать. Мама раскладывала по тарелкам жареную картошку с сосисками и приговаривала:

– Горе ты мое, как же это с очками получилось?

– Они сами упали, честное слово! – оправдывалась Маринка.

– Ну, ладно. Что уж теперь. Давай ешь. С хлебом!

Маринке стало стыдно. Очки лежали на трельяже. Такие сломанные. От этого даже картошки не хотелось. Мама давно уже поела, а Маринка всё ковырялась, смотрела на разбитое стекло, потом на целое… И тут ее осенило! Она быстренько расправилась с едой, отнесла на кухню маме пустую тарелку.

– Мам, я гулять, ладно?

Когда Маринка вышла во двор, в кармане ее платьица лежали разбитые очки и несколько голубых и розовых фиалок, которые потихоньку оборвала она дома на подоконнике, пока мама не видит. Девчонок во дворе уже не было. Но это даже к лучшему. Очки были легонькие, пластиковые. Разломать их пополам оказалось нетрудно. Вот только с дужкой пришлось повозиться, но в итоге поддалась и она.

Маринка выкопала глубокую-глубокую ямку, подальше от забора, почти на самой клумбе, где земля была мягче. На дно положила фиалки – в серединку розовую, а вокруг – три голубые. Сверху прикопала оставшееся целое стекло. Оно было плюсовое, и фиалки на дне ямки от этого казались немножечко больше, чем на самом деле, а из-за голубого ободка с синими крапинами секретик был как картина в раме. Девчонки придут – обзавидуются. Маринка аккуратно присыпала секретик землей и побежала домой смотреть «Спокойной ночи».

Спала Маринка плохо – всё ворочалась, всё думала о том, какой замечательный вышел секретик и как удивятся Юлька с Наташкой, когда выйдут гулять. А наутро мама хватилась пропажи.

– Ты очки свои не видела? – спросила она у Маринки, шаря по полочкам и ящичкам.

– А я их выбросила, – беспечно отозвалась Маринка.

– Как выбросила?! Куда?!

– В помойку. Они же ведь сломанные.

Мама кинулась в кухню, расстелила по полу газеты, вывалила на них содержимое мусорного ведра. Маринку, которая прибежала следом, замутило.

– Мамочка, ну пожалуйста, ну не надо! – плакала Маринка, пытаясь за руку оттащить маму от вонючей кучи мусора.

Но мама вырывалась и ворошила его прямо руками. И кричала:

– Где? Где они?! Признавайся!

Кажется, она уже не соображала, что всё давно перерыто и очков в мусоре нет.

Маринка рыдала. Она никогда не видела маму такой.

А потом мама, даже мусора не подобрав, села на высокий табурет у стола и стала… Маринка, впрочем, не могла бы точно объяснить, что она «стала», потому что еще не знала глагола «причитать».

– Господи, и что же это такое? – говорила мама, глотая слезы. – Это ведь самая дешевенькая оправа – не меньше двух рублей. А со стеклами? А со стеклами, почитай, все пять! Так бы вставила одно – и всё! И где же я теперь возьму?! Опять в долги! Да что же это за жизнь такая проклятущая?! Нет, это не ребенок, а изверг!..

А Маринка уткнулась головою маме в колени и приговаривала:

– Мамочка, не плачь! Ну прости, ну не плачь, ну мамочка!!!

Она не могла признаться про секретик.

Два дня Маринку в наказание не выпускали из дома. Самое обидное, это были как раз суббота и воскресенье. Печальная притихшая Маринка из окна с завистью наблюдала, как у подъезда Юлька с Наташкой прыгают в классики. Мама выдала ей запасные очки – страшные-престрашные, в черной квадратной оправе, какую только взрослые дяденьки носили. Эти очки не годились – они были плюс два с половиной, а Маринке нужно было уже плюс полтора, но мама решила как следует наказать Маринку и снимать ужасные очки запретила; наверное, поэтому у Маринки к вечеру ужасно болела голова. А в понедельник после детского сада, когда домашний арест был снят, Маринка решила пойти полюбоваться на свой секретик. Да только так и не нашла, как ни старалась, – за два дня она совершенно забыла, где его закопала.

Деревянная пирамидка

После первого класса Маринку отправили в летний лагерь.

Она не хотела ехать, но маме отпуск летом не дали и девать Маринку было решительно некуда. Это была редкая удача – пристроить бесхозного ребенка на целых полтора месяца. К тому же ехала Маринка под присмотром маминой подруги тети Гали, которая на все лето устроилась работать в столовой, и мама за Маринку не волновалась.

Наверное, это из-за тети Гали Маринка попала в отряд не по возрасту. Дети были старше на полтора-два года, зато с обратной стороны корпуса, стенка в стенку, помещались столовские сотрудницы. Туда-то и полагалось Маринке приходить один раз в день после обеда – получить свое яблоко и рассказать, как дела.

Воспитательница сразу ее невзлюбила. Оно и понятно – в свои семь лет Маринка была удивительно некрасивым ребенком: слишком крупная, слишком коротко стриженная, в перекошенных роговых очочках, перетянутых на переносице серым обтёрханным пластырем, потому что случайно сломала их еще в автобусе.

Вам нравятся люди, которые не смотрят в глаза? Наверняка нет. Эта постоянная суетность в лице, этот блуждающий взгляд, ни на чем не умеющий задержаться, – кажется, что человек что-то замышляет. Или недоговаривает. Или боится. А может быть, даже издевается. В свои семь лет Маринка не умела смотреть в глаза. Вернее, физически не могла – один ее глаз упрямо смотрел в переносицу, и четыре года лечения – все эти специальные офтальмологические аппараты, ежедневные упражнения и заклеенные стекла – ничем не помогли.

Стоит ли говорить, что старшие девочки не принимали в компанию эдакое пугало?

Маринке было не с кем играть, и она в одиночестве бродила на детской площадке за корпусом, под окнами тети Гали, среди заброшенных лазалок и качелек, подернутых ржавчиной. – детям запрещалось ходить за корпус, а столовским тетенькам все эти покореженные железки были без надобности.

Воспитательница ужасно ругалась. Не досчитавшись Маринки среди примерных детей, официально гуляющих на зеленой лужайке перед крыльцом, она шла на заброшенную детскую площадку, больно брала Маринку за руку повыше локтя и силой пыталась вернуть в ряды коллектива, вверенного ее вниманию и заботе, и, разумеется, не желала замечать, что коллектив при появлении Маринки не испытывает ровно никакой радости.

Когда Маринке говорили «косая», она била сразу и не задумываясь. Это был ее единственный аргумент. На словах было нечего возразить оппонентам. Действительно, косая. Косая и есть.


Правду говорят, будто утро мудренее вечера. И день мудренее. Утром и днем находились какие-то отрядные мероприятия, отвлекающие других детей и воспитательницу, и можно было чувствовать себя относительно свободно – рисовать, забравшись в угол, сбежать в игровую комнату или взять интересную книжку в библиотеке. Вечером, перед отбоем, становилось гораздо тяжелее. Маринка оставалась нос к носу с четырнадцатью примерными девочками, и каждая из них старалась как-нибудь проучить ее. Вполне безобидные девчачьи шалости – запрятать подальше зубную пасту или отобрать полотенце, вытереть туфельки о нарядное белое платье, пририсовать принцессе, над которой Маринка корпела весь вечер, пышные гусарские усы (обязательно фломастером или ручкой, чтобы не стиралось). Хотя нет – лучше не усы, а очки. Это гораздо-гораздо смешнее. Стоит ли говорить, что всё это заканчивалось шумным скандалом и потасовкой? Наверное, не стоит.

Поднятый шум рано или поздно становился слышен в вожатской. Воспитательница приходила, больно брала Маринку за руку повыше локтя и вела в холл, в угол. Там ей полагалось находиться, пока остальные девочки не уснут.

Потасовки случались каждый день, и в конце концов, воспитательнице это надоело. Она решила, что Маринка недостаточно наказана, и после полдника, когда все дети гуляли, ее стали запирать в спальне. Это было здóрово, правда. По крайней мере, никто не обзывался. Да и читать в тишине, лёжа на кровати, гораздо приятнее.

А потом у одной девочки пропала ленточка. Или, может быть, заколка. Даже вопроса не возникло, кто бы мог ее украсть. Воспитательница тщательно обыскала Маринкину тумбочку и чемодан, заглянула даже под матрас и в пододеяльник и, ничего там не найдя, сочла, что ленточку (или заколку) Маринка просто выбросила, из мести.

Сколько человек было в отряде? Тридцать? Сорок? В любом случае слишком много, чтобы разбираться. К тому же, если объективно, один очень редко бывает прав против четырнадцати. Почти никогда.

Конечно, Маринка пыталась оправдаться. Хоть перед тетей Галей. Но та только отмахивалась: мол, это ваши детские дела, разбирайся сама. В лучшем случае Маринка получала в качестве утешения лишнее яблоко.

Серьезный проступок требовал серьезных санкций – в качестве наказания Маринкину кровать до конца смены переставили в спальню к мальчишкам. Как ни странно, с ними не было хуже, чем с девочками. В чем-то даже и лучше – ботинки они Маринкиными платьями не вытирали. Вот только раздеваться перед ними было ужасно стыдно.

Перед сном мальчишки по кругу рассказывали страшные истории. В Маринкину ли честь, или это продиктовано было законами жанра, но жертвой всякий раз оказывалась девочка. Это ее разложившийся труп находили несчастные родители под крышкой белого пианино, когда кровь начинала сочиться на паркет, это ее утягивала в стену нового блочного дома черная рука, это к ней приезжал, весело гремя, гроб на колесиках, это она случайно обнаруживала скелет в шкафу с красным пятном.

Пропавшая ленточка (или заколка?) нашлась через неделю, в банный день, в общей душевой на окошке. Но никто уже не помнил, за что Маринку наказали, и в девчоночью спальню она не вернулась.

Мама приехала в середине смены с фруктами и конфетами, которые немедленно сданы были на хранение тете Гале, чтобы Маринка не объелась и у нее не заболел живот. Она пыталась всё-всё рассказать, но, должно быть, у нее это очень сумбурно получилось – мама ничего не поняла. Потом подошла воспитательница и стала стыдить Маринку за плохое поведение. Мама расстроилась и заизвинялась. Сказала, что Маринка с нее голову снимает.

Родительский день закончился, мама уехала. Когда она уезжала, Маринка очень плакала и умоляла: «Мамочка-миленька-забери-меня-пожалуйста-ну-пожалуйста-забери», но у мамы была работа и никакого отпуска летом, мама не могла ее забрать.

Смена была длинная-предлинная, целых сорок пять дней. Время шло, и Маринка постепенно подружилась с мальчишками. Как-то так вышло, что они приняли ее в «свои парни». К тому времени она знала территорию за корпусом как свои пять пальцев. Там, за детской площадкой, была потайная дырка в заборе, а за ней крошечный закуток, огороженный неизвестно зачем сеткой-рабицей и густо заросший березами и елками. Всяких досок и палок валялось в этом тупичке видимо-невидимо, и однажды после полдника было решено строить там шалаш.

Весь лагерь поднят был по тревоге – шутка ли, не досчитаться за ужином половины отряда!

Когда Маринку и мальчишек нашли, даже вопроса не возникло, кто бы мог быть инициатором строительства. Серьезный проступок требовал серьезных санкций – дырку в заборе заколотили, шалаш сломали. С этого дня и до конца смены Маринку отправляли спать за час до отбоя. Это оказалось даже удобно – было больше некого стесняться.


И вот смена закончилась. Вечером накануне отъезда отряд выстроили перед корпусом на прощальную линейку. Воспитательница вышла с большим мешком, точно Дед Мороз, – вид у нее был заговорщический.

Она села на скамейку, пристроила мешок под ногами и стала по списку вызывать детей. Ее большая загорелая рука опускалась в мешок и нарочито долго шуршала и ворочала там, чтобы не испортить интригу. Потом из мешка являлась игрушка – резиновый ежик, или мячик, или машинка, или пластмассовый пупсик, или дудочка, или волчок, или свисток. И не было в этом мешке двух одинаковых предметов.

Глупые копеечные игрушки, не по возрасту… Это была такая лагерная традиция – дарить каждому ребенку на память об отдыхе маленький сувенир.

Дети подходили один за другим, получали подарочек из мешка, возвращались в строй. Хвастали, кому больше повезло. Пищали пищалками, дудели дуделками, свистели свистульками. После долгой артистической паузы к мешку подозвали и Маринку. Самой последней.

Воспитательница запустила руку в мешок, потом как бы задумалась, отодвинула его в сторону. А еще потом встала в полный рост, больно взяла Маринку за руку повыше локтя и сказала речь.

– Посмотрите на эту девочку! – говорила воспитательница, гневно сверкая глазами. – Всю смену эта девочка вела себя плохо и мешала отдыхать другим детям! Поэтому мы, как ни больно об этом говорить, не можем подарить ей памятную игрушку, хотя она и лежит сейчас в мешке. Эта девочка из-за своего безобразного, повторяю, безобразного поведения не заслуживает игрушки! И пусть этот поучительный случай всем вам послужит примером!

Так говорила она (или не совсем так, точно не вспомнить, но общий смысл сводился примерно к этому) и отпустила Маринкину руку лишь после того, как поставила последний восклицательный знак. И тогда Маринка засмеялась.

Она смеялась очень громко и очень старательно, даже для убедительности складывалась пополам, руками обхватив живот. Она смеялась и кричала воспитательнице в лицо:

– Ну и пожалуйста! Не нужны мне эти глупые детские игрушки! Я уже взрослая! Взрослая!!!

Маринка, даже когда стала совсем большая, помнила, как трудно это было – смеяться.

А потом она повернулась и медленно, не оборачиваясь, пошла в корпус. Ей казалось, что плечи ее гордо расправлены. Потому что она сделала эту чертову грымзу, она ее победила!


Как хотелось бы закончить эту историю на такой вот оптимистической ноте, но это было бы нечестно. Потому что в корпусе, в мальчишеской спальне, Маринка забралась за занавеску и разревелась. К тому же глупо было бы думать, что воспитательница позволит оставить последнее слово за Маринкой.

Она очень быстро отыскала ее, плачущую, за этой самой занавеской и стала утешать. Она гладила Маринку по волосам и приговаривала сочувственно: не плачь, ты ведь понимаешь, что сама виновата, нужно быть послушной и вести себя хорошо, и ни с кем не ссориться, и не перечить старшим, и не убегать за территорию, и…

Маринка уворачивалась, пыталась сбросить с головы большие теплые руки, но воспитательница не отпускала, говорила и говорила, перечисляя всё новые «нельзя» и «надо», потому что искренне желала Маринке добра. А потом, когда от слез Маринке стало трудно дышать, вытащила из злополучного мешка маленькую деревянную пирамидку (совсем детскую, для дошкольников – колечко желтое, колечко голубое, колечко зеленое, красная продолговатая маковка) и торжественно произнесла:

– Вот что мы должны были тебе подарить, если бы ты вела себя хорошо!

Думаете, отдала? Черта с два. Обратно в мешок спрятала. Она и не могла иначе – воспитательный момент был бы испорчен.

Стала ли Маринка после этой истории более послушной и хорошей? Разумеется, нет. Во всяком случае, не скоро. Однако преподнесённый урок всё-таки пошел ей на пользу. Она научилась плакать за такими занавесками, за которыми ее никто не найдет. И притворяться, будто не нужна ей никакая пирамидка.

Крейсер «Аврора»

В третьем классе учительница пения ушла в декрет, а на ее место прислали нового преподавателя. Звали его Александр Михайлович. Он был совсем молоденький и походил на Арамиса из фильма «Три мушкетера» ровно настолько, чтобы все девочки с первого по десятый класс немедленно влюбились. Поэтому, когда решено было организовать в младших классах хор для участия в городских конкурсах, все обрадовались ужасно. Кроме мальчишек, конечно. Им-то пение было до лампочки. А Арамис? Что Арамис! Если бы он физкультуру вел, тогда еще ладно.

В пятницу к трем часам дня под дверью актового зала, где назначено было проверять слух и записываться в хор, собрались почти все девчонки из первых – третьих классов. Даже из четвертого кое-кто явился, хотя их не звали. Пришла и Маринка. По такому случаю она надела самую красивую юбку с карманами и попросила маму повязать бант, насколько волос хватит. Белое облако смешно колыхалось на макушке как бы отдельно от головы и совершенно не вязалось с мальчишечьей Маринкиной стрижкой, но всё-таки бант Маринке нравился. Она даже решила больше стричься не ходить, хоть мама дерись, а косички отращивать.

У окна в конце коридора уже стояла в окружении подружек красивая Ленка из параллельного класса. Она была маленькая и беленькая, словно дорогая импортная кукла, голубоглазая, золотоволосая, с толстой косой ниже лопаток. Маринке сразу захотелось спрятаться, но, увы, девчонки ее заметили.

– Смотрите! Очкастая! – объявила красивая Ленка на весь коридор. – Надо же, и она припёрлась!

И девчонки хором проскандировали:

– У кого четыре глаза, тот похож на водолаза!

– Это еще что такое?! – спросил грозный голос у Маринки за спиной.

Это пришел Александр Михайлович. Он открыл дверь и пригласил всех в зал. Маринка попыталась улизнуть и затиснуться в самый дальний угол, но не тут-то было – Ленка с подружками уселись за спиной и стали исподтишка, шёпотом дразниться.

– Косая петь захотела! Ой, умора! – шептала красивая Ленка девчонкам громко, чтобы Маринка слышала.

– И голос у нее, наверное, скрипучий! – вторили подружки.

– Нет же! У нее, наверное, бас! Вон какая жиртрестина, у толстых всегда бас!

– Точно, вот такой…

И кто-то из девчонок запел вполголоса баском, промахиваясь мимо нот: «В лесу родилась елочка, в лесу она росла…»

– В заднем ряду! Давайте-ка потише! Вы мешаете! – пригрозил Александр Михайлович.

Девчонки примолкли, но ненадолго. Вскоре они зашептались снова и обзываться стали еще обиднее. Маринка терпела. Она сидела, не оборачиваясь, даже почти не шевелясь, и покорно ждала своей очереди. Как назло, все одноклассницы (которые, конечно, тоже дразнили Маринку, но с меньшим энтузиазмом, потому что давно к ней привыкли) оказались в противоположном конце зала; дать достойный отпор «бэшкам» в одиночку было невозможно.

Девочек по очереди вызывали к пианино и просили спеть любую песенку, какая больше нравится. Потом их заставляли еще искать нужную клавишу и повторять ритм, хлопая в ладоши. После этого девочка либо отправлялась на сцену актового зала, где двумя отдельными кучками толпились первые и вторые голоса, либо, увы, Александр Михайлович предлагал ей вернуться на место.

Двух щупленьких, почти одинаковых первоклашек назначили в солистки, и они теперь сидели в первом ряду, гордо вертя маленькими стрижеными головками. В зале стоял неравномерный гул, слышались отдельные смешки.

Маринка сидела тихо-тихо, точно ее не было, и старалась изо всех сил не обращать внимания на шепот за спиной. Должно быть, красивую Ленку и ее подружек это злило. Потому что, не добившись от Маринки никакой реакции самыми гадкими обзывательствами, они начали потихонечку пощипывать ее и толкать в спину.

Маринка не оборачивалась. Она уже не слышала и не видела, что происходит в зале, – единственная мысль была о том, чтобы не обернуться. Спина затекла, руки, ровно лежащие на коленях, сделались неподъемно тяжелыми; она смотрела на спинку стула перед собой не мигая и не отводя глаз, словно это была точка опоры, за которую держишься, чтобы сохранить равновесие. Кто-то больно вцепился ей в волосы и сорвал бант. На макушке торчал теперь глупый мышиный хохолок, на котором повисли две черные заколки-невидимки. Было больно, очень-очень. Но даже тут Маринке хватило духу не повернуть головы. Только по щекам против воли поползли слезы.

Петь Маринка любила. И ей казалось, что у нее это неплохо выходит. Но она решила не прослушиваться. Вот посидит-посидит да и уйдет потихонечку со всеми вместе. И не надо ей никакого хора, если они такие! Ну и пусть, пусть!

Подошла очередь Ленки. Она вышла к пианино и, приняв эффектную позу, довольно бойко оттарабанила первый куплет «Крейсера “Авроры”». Потом ее заставили немного похлопать в ладоши и отправили ко вторым голосам. Девчонки за спиной немного поутихли, лишившись своего лидера, но слезы всё еще текли по Маринкиным щекам, не желая останавливаться, а лезть в карман за носовым платком было стыдно.

Время шло. Прослушивание близилось к концу. Уже все девочки выходили к пианино. На сцене стояло человек, наверное, двадцать пять. Остальные тихонько сидели в зале, ужасно расстроенные, что их не взяли в хор, и тихо шептались между собой.

– Ну, кого я еще забыл? – улыбнулся Александр Михайлович, глядя в зал. Он приставил ладонь ко лбу и всматривался в девчачьи лица, точно пиратский капитан с корабельного мостика.

– А косая сдрейфила! – громко объявила красивая Ленка и тут же спряталась за спины вторых голосов, так что учитель, оглянувшись, не понял, откуда эта реплика.

Он снова стал смотреть в зал, но уже не в шутку, и отыскал глазами Маринку. Как всегда после слез, очки ее слегка запотели, и она теперь сидела, низко опустив голову, и старательно протирала стекла подолом юбки. Она очень надеялась, что учитель ее не заметит.

Но он ее заметил. И вызвал к пианино.

И тут Маринку взяла злость. На уродливую пластмассовую оправу, на мышиный хвостик вместо банта, на девчонок, которые вечно издеваются. Она гордо, ни на кого не глядя вышла к инструменту и запела:

Дремлет притихший северный город,
Низкое небо над головой…

Маринка зажмурила глаза и представила, будто находится дома одна и никто в целом мире не слышит ее – от этого голос сделался легким и послушным. Вообще-то она, когда шла записываться в хор, собиралась спеть «У дороги чибис», веселую песенку, но уж так захотелось утереть нос выскочке Ленке!

Учитель явно заинтересовался.

– А выше можешь?

– Могу. – Маринка пожала плечами и взяла выше.

– А еще?

– И еще могу…

Учитель стал ей потихонечку подыгрывать, забираясь в более высокую тональность, и Маринка свободно следовала за мелодией. Если честно, петь тонким голосом ей было даже легче. Басом? Ха! Это у них у самих бас! Девчонки притихли от неожиданности, и теперь в зале, который внезапно сделался гулким и объемным, было слышно только Маринку и пианино. Голос у нее был чистый, звонкий. Он летел к самому потоку.

– Что ж, молодец! – сказал Александр Михайлович. – Первое сопрано. И диапазон – очень даже! Ты пока тут постой.

Маринка стояла, боясь повернуть голову к сцене, где была сейчас красивая Ленка.

– Девочки, вы можете быть свободны, – обратился учитель к залу. – Встретимся с вами на уроках. А тех, кто на сцене, я прошу остаться. Нужно решить некоторые организационные вопросы. И ты, конечно, тоже остаешься, – обратился он лично к Маринке, которая под шумок собралась было сбежать. – Как тебя зовут?

– Марина.

– Вот, Марина. Очень хорошо. Марина тоже будет нашей солисткой.

– Как же так?! Очкастую – солисткой?! – громким шепотом возмутился кто-то в группе вторых голосов.

Маринка сразу узнала красивую Ленку. На этот раз Ленка вовсе не старалась быть услышанной, но нет, учитель прекрасно понял ее. Он обернулся ко вторым голосам и строго сказал:

– А разве это проблема?

Девочки молчали, насупившись.

– Нет, барышни, не проблема! И, кстати, чтобы петь, очки не нужны. – А потом обернулся к Маринке и с улыбкой потрепал ее по плечу: – Мы знаешь что сделаем? Мы очки на время выступления будем снимать и в карман прятать. И все дела!

Казаки-разбойники

В «казаки» играли зимой и летом. Летом было, конечно, веселее – из города приезжали отдыхать к бабушкам и дедушкам другие дети, команды выходили большие, человек по десять. Да и прятаться было где. Под балконами первых этажей, которых не видно было за живой изгородью, в густых кустах сирени, пышно окружающих стол для домино, под окнами медпункта, в клумбе золотых шаров, которые к августу вырастали выше головы, на яблоне между пятым и шестым домом. Но и зимой тоже бывало неплохо, пусть не так шумно и смешно.

Собрались, как обычно, у ворот гаражей. Гулять вышли восемь человек – пять девчонок и трое мальчишек. Сначала немножечко покидались в снежки, потом собрались было строить крепость, но снег на сильном морозе как будто высох – он сыпался между варежками, оставляя твердые ледяные горошинки на ладонях, катать из него крепостные стены было бесполезно. И тогда Лёшка сказал волшебное: «В “казаки”!» И все обрадовались.

Девчонки не хотели Маринку в команду, мальчишки – тем более. Они долго шептались в сторонке, выдумывая, как бы от нее избавиться, но Маринка не уходила. Мальчишек было меньше, пришлось уступить.

Сначала, такая уж традиция, мальчишки водили, а девчонки убегали. И, как всегда бывало, «казаки» без труда переловили «разбойников» за каких-нибудь полчаса. Первой нашли Наташку, почти сразу – она пряталась под горкой на детской площадке. Потом заметили в конце улицы Иришку и Лизу, кинулись в погоню.

Маринка была толстенькая, неповоротливая, она едва поспевала за мальчишками, кололо в боку, дыхание перехватывало от холода; к тому же дужка разболталась и очки все время съезжали, приходилось поправлять их на ходу; от этого бежалось еще медленнее. Когда она догнала свою команду, запыхавшихся девчонок уже осалили.

Дольше всех, как обычно, продержалась Катька Морозова. Она занималась легкой атлетикой и бегала даже быстрее пацанов. Но и ее загнали в угол около овощного, окружили с трех сторон, так что некуда было деться.

Пришла очередь мальчишкам прятаться. Маринка гадала, в чем же мальчишечий секрет? Отчего их бывало практически невозможно найти на пространстве несчастных трех улиц? Сегодня она узнала ответ. Как все оказалось просто! Пока девчонки, отвернувшись к воротам гаражей, дружно считали до ста, мальчишки, а с ними и Маринка, заскочили за ближайший дом и, обогнув его, вернулись к месту старта.

Девчонки к тому времени уже убежали искать, так что и прятаться было ни к чему – они, может быть, вернутся, но это еще когда! Быстро темнело. Стали бегать по крышам гаражей и по очереди прыгали оттуда в большой сугроб.

Маринка очень старалась ни в чем не отставать от мальчишек, хотя высоты ужасно боялась и каждый новый прыжок давался с трудом. Не могла же она подвести свою команду! Потом еще немного покидались в снежки, поиграли в «ангела». Ноги у Маринки замерзли, варежки и рейтузы промокли насквозь, но все равно ей было весело. Лёшка нравился Маринке – он был сильный, ловкий и по математике лучше всех в классе. Хотелось ходить за ним хвостиком и слушать, слушать. Но он отчего-то злился на Маринку и едва здоровался.

Девчонки тоже злились на Маринку, очень. Особенно Наташка, которую сегодня осалили самой первой. Ну ладно еще мальчишек не поймать! С ними вечно так – канут как в воду, ищи потом до вечера, до тех пор, пока мамы не станут кричать из окон и звать на ужин. Но не найти такую каракатицу?! Это совсем уж ни в какие ворота! За мальчишками она увязалась, что ли? И как они ее терпят?!

И тогда Наташка сказала:

– А давайте не будем ее искать, а? Совсем. Как будто она с нами не играет.

И все девчонки поддержали:

– Давайте, давайте! Что она за нами таскается вечно! Будто не видит, что она лишняя!

– Конечно, не видит! Она же слепая!

Девчонки захихикали. За этим разговором они совсем приблизились к гаражам, и мальчишки их заметили.

– Атас! – крикнул Лёшка. – Прячемся!

И ребята втроем заскочили за створку ворот, которая вплотную прилегала к забору, так что с улицы это убежище не просматривалось. Сунулась было и Маринка, но мальчишки зашикали:

– Куда еще ты-то, тут места не осталось, не закроется!

Делать нечего, пришлось скорее бежать за другую. Эта створка располагалась вдоль кирпичной гаражной стены, но ее не касалась – мешала горка снега и льда, которую намел сюда гаражный сторож. Угол был довольно темный. Но если смотреть из гаражей, он был как на ладони. Девчонки, впрочем, бежали с другой стороны.

Мальчишки опоздали, увы. Их заметили. И, конечно, вывели из-за ворот по одному, торжествуя победу.

Маринка стояла за соседней створкой, спиной вжавшись в угол. Она не сомневалась, что сейчас ее тоже поймают. Она не видела, что происходит за воротами – ни того, как отряхиваются мальчишки от снега, ни того, как Наташка шепчет что-то Лёшке на ухо. Послышался смех. А потом в проеме появилась Наташкина голова. Наташка несколько секунд смотрела на Маринку в упор, улыбаясь. Кажется, это тянулось вечно. Маринка зажмурилась.

– Тут никого нет! – громко объявила Наташка.

– Она, может быть, в гаражи побежала? – так же громко отозвался Лёшка за воротами.

– Бежим?

– Бежим!

Открыв глаза, Маринка увидела, как ребята убегают вглубь гаражей, галдя и толкаясь на ходу. Они бежали, не оглядываясь, вдоль запертых железных дверей, в свете фонарей спины их казались зеленоватыми; потом все скрылись за поворотом. Маринка оглядела свое убежище. Вышла на дорогу, посмотрела. Там, где стояла она только что, разглядывая Наташку, лежала густая черная тень.

Маринка посмотрела на свое темное пальто, снег на котором уже истаял. Да, Наташка ее не видела, это точно. Угол был слишком темный. Маринка сама себе улыбнулась. Здорово она всех перехитрила! А мальчишки, умники эти, попались как кролики. Кто же втроем-то прячется? Каждый, кто играл в «казаки», знал, что это верный способ быстро продуть. Маринка еще постояла в воротах.

Очки постоянно становились мутными от мороза, приходилось снимать варежки, доставать платок из кармана пальто, протирать насухо. Руки на холоде сразу делались чужими, какими-то деревянными; снова влезать в мокрые холодные варежки было противно. Ноги тоже замерзли. Маринка уже не чувствовала пальцев, даже когда пыталась пошевелить ими внутри сапога.

На улице сделалось совсем темно. Гаражные фонари мертво подмигивали, поднялся ветер, посыпался мелкий колючий снег. Его с шорохом несло и крутило вдоль гаражных стен, ворота тихонько скрипели. Маринка подпрыгивала, пританцовывала на месте, чтобы согреться. Она ждала, что ребята вернутся с минуты на минуту. И тогда она им скажет! Особенно Наташке. Ведь получилось по-настоящему смешно, завтра в школе только об этом и будет разговоров! Но никто не шел из-за поворота. Там, в глубине гаражей, царила ночь и нарождалась метель, и Маринке от этого делалось не по себе.

Она побрела туда, где скрылись ее друзья. Дошла до поворота, заглянула на вторую линию. Но кругом было тихо и пусто, не показывался даже сторож, который вечно гонял детей с территории. Наверное, он прятался у себя в будке. Все точно сквозь землю провалились.

Радость победы переполняла Маринку, очень хотелось поделиться ею хоть с кем-нибудь! Но ребята, похоже, вылезли из гаражей через дальнюю дырку на второй линии. Маринка побежала обратно и опять встала у ворот. Кругом было почти так же тихо и пусто, как в гаражах.

В конце улицы показалась невысокая суетная женская фигурка. «Мама!» – испугалась Маринка. Она хотела удрать, но маму не проведешь, она уже бежала навстречу, крича на ходу, придерживая одной рукой меховую шапку, чтобы не слетела.

– Что же ты со мной делаешь?! – ругалась мама. – Нет, скажи, что? Я тебя спрашиваю! – И схватила за капюшон, и поволокла к дому.

Маринка упиралась. Она, сбиваясь, пыталась объяснить маме, что сейчас не может домой, что у них игра и ребята ее ищут, как же они найдут ее, если она уйдет?! Но мама не слушала, а только твердила сердито:

– Нет, ну вы посмотрите на нее! Времени половина девятого, все дома давно, и только эта шлёндрает черт-те где!

Маринка в ответ стала рассказывать про Наташку и, рассказывая, смеялась, потому что это было правда смешно, вот так вот смотреть в упор и не видеть! Да разве это Маринка слепая?! Это Наташка слепая! А мама возражала, что Наташка давно дома, потому что она не Маринка, она приличная девочка и всегда возвращается вовремя.

Конечно, это она нарочно обманывала. Не могла Наташка пойти домой, пока игра не закончена! Маринке было совестно перед друзьями, но спорить с мамой оказалось бесполезно – так и притащила она Маринку в квартиру за шкирку.

– Господи, какая же ты мокрая! Заболеешь, я тебя лечить не буду! Ты посмотри на себя в зеркало! – Мама подтолкнула Маринку к трельяжу. – Нос синий весь!

Но Маринка ничего в трельяже не увидела. Как всегда с мороза, очки запотели, и перед глазами был только оранжевый туман в цвет тусклой коридорной лампочки.

Сила кинематографии

Новая классная получила прозвище, едва переступила порог кабинета русского-литературы. И это Маринка была виновата.

Это она, накануне посмотревшая по центральному телевидению фильм «Республика ШКИД», громким шепотом соединила первые слоги фамилии, имени и отчества, превратив Желткову Галину Даниловну в Жегалду́. Услышали впереди сидящие мальчишки, оценили по достоинству и передали дальше по рядам, так что Жегалда́ и до середины список учеников дочитать не успела, а прозвище уже приклеилось – не оторвешь. А к концу первой четверти, познакомившись с новой классной поближе, кто-то нарочно перепутал буквы в последних слогах, и получился окончательный вариант – Жегáдла.

По такому случаю даже ударение переехало с последнего слога на предпоследний. Тут уж было всё – и вечная школьная нелюбовь ко внеклассному чтению, и тоска по предыдущей учительнице, молодой, задорной и доброй, которая зачем-то вышла замуж и уехала аж в Мурманск, и отношение к драконовским методам, которыми пользовалась Жегáдла, пытаясь привить одиннадцатилетним оболтусам любовь к родной речи. Словом, Жегадлу не любили и боялись.

И если бы дело ограничивалось только школой! Но нет, зловредная Жегадла поселилась в доме номер шесть, на последнем этаже, и балкон ее выходил в самый любимый двор, так что были как на ладони и волейбольная площадка, и качели, и покосившийся деревянный стол, где по теплой погоде играли в карты, пока не сгонят доминошники-пенсионеры. Никакого житья от нее не было, от Жегадлы.

Теперь уходили на окраину, за гаражи, где только старая горка и ржавый карусельный каркас, заваленный набок. Ведь не враги же они были сами себе, чтобы гулять под окнами классного руководителя! Только иногда, по дороге из школы, будучи уверены, что Жегадла еще на работе, делали по старой памяти привал у подъезда дома номер шесть.

Хороший это был подъезд – красивый, чистенький. За двумя высокими стеклами, уходившими под самый козырек, рядком стояли детские коляски, велосипеды и санки, а со стороны улицы, на крыльце, помещались две широкие деревянные скамейки без спинок – отличное место, чтобы передохнуть на полпути от школы до дома, потрепаться и слопать по порции мороженого.

Зима подходила к концу. Возвращались после пятого урока все скопом, человек, наверное, пятнадцать. Мерзли, перекладывали с плеча на плечо тяжелые школьные сумки. Столько нужно было обсудить, ведь на носу двадцать третье февраля, пора готовить школьный «Огонек», номера к общему концерту, – и, вот везуха, ни одной живой души не оказалось у шестого дома!

К подъезду рванули не сговариваясь – каждый хотел занять место на лавочке, чего так стоять?! Только Маринка плелась в хвосте. Бегала она все равно плохо, уж лучше было сделать вид, что и вовсе неохота ей садиться.

Спортсменка Катька Морозова добежала первой и заняла для девчонок правую скамейку, которая пошире; мальчишки стали плюхаться слева, где подъездное стекло было треснутое. Они толкались и наподдавали друг другу сумками в борьбе за лучшее место.

Маринка, расстроенная и замерзшая, уже почти догнала одноклассников, даже поставила ногу на первую ступеньку крыльца, и тут все сделалось как в замедленном показе.

Кажется, мгновение назад Лёшка тащил своего лучшего друга Сашку за воротник, пытаясь спихнуть его с края скамейки и занять местечко, и вот он уже летит спиной туда, где коляски и санки, школьной сумкой прикрывая лицо, и вскакивает побелевший Сашка в тщетной попытке поймать Лёшку за руку и вытащить из-под осколков, а осколки разлетаются как от взрыва, блестя в холодных солнечных лучах, и медленно опадают – настоящий ливень из стекла; там, где только что была гладкая прозрачная его поверхность, зияет огромная паутинная дыра, а сверху, точно драконьи зубы, скалятся несколько длинных и острых стеклянных лезвий, нацелясь на упавшего Лёшку; девчонки вскакивают и бросаются врассыпную, мальчишки за ними, растеряв на месте происшествия сумки и портфели, и тут оцепеневшую Маринку наконец-то сбивают с ног.

Звук пришел уже потом – оглушительный дребезг разбитого стекла, мальчишечьи неумелые ругательства и девчачий визг на высокой ноте. Маринка тогда уже лежала лицом вниз, рассматривая осколки, усыпавшие утоптанный снег перед подъездом, и боялась поднять голову, потому что Лёшка, Лёшка…


Она решилась поднять голову лишь тогда, когда услышала его голос.

– Шухер, Жегадла!!! – закричал Лёшка.

Он поднялся среди колясок и санок, целый-невредимый, и теперь пятился вглубь подъезда, пальцем показывая за спины разбежавшимся перепуганным одноклассникам. Они стали оборачиваться. Из-за поворота к ним летела Жегадла. Лицо ее было перекошено. То ли от ярости, то ли от страха.

Назавтра весь класс оставили после уроков. Даже тех, кто жил совсем в другой стороне и к шестому дому близко не подходил. Ни о каком «Огоньке» теперь даже речи быть не могло.

– Нет, это чудо какое-то, что никто не поранился! – ярилась Жегадла. – И я хочу от вас только одного. Знать! Знать. Кто! Это!! Сделал!!!

Ребята молчали, опустив глаза в парты. Никто не смел смотреть на Жегадлу.

– Последний раз спрашиваю! Кто это сделал?! Молчите?! Хулиганов прикрываете?! – Жегадла постепенно, сама того не замечая, переходила на визг. – Да я с вами знаете что!..

Это продолжалось десять, пятнадцать, двадцать, тридцать минут. Прозвенел звонок, потом еще. Школа постепенно затихала. А Жегадла все металась между рядами, нервно прокручивая в руках указку. Она подходила к каждому, кого заметила вчера на месте преступления, брала двумя пальцами за подбородок, заставляя смотреть в глаза, и талдычила, талдычила:

– Кто? Это? Сделал?! Вы не выйдете отсюда, пока я не узнаю!

А они и не знали. Никто не знал. Это получилось случайно и так быстро, что чихнуть не успеешь. Маринке хотелось в туалет, очень-очень, но она боялась отпрашиваться.

Время шло. Класс молчал. Жегадла орала и даже немного охрипла. Громко тикали часы над классной доской, со стен укоризненно смотрели Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский и Гоголь. «Наверное, это все-таки Лёшка, – думала Маринка. – Непонятно только, сам он свалился или его толкнули». Она единственная оказалась вчера лицом к злополучному стеклу и хоть примерно видела, что произошло.

И тут Маринке вспомнился фильм «Чучело», который показывали летом в пионерском лагере. Там некрасивая девочка Лена Бессольцева взяла на себя вину любимого мальчика. Лене этой, конечно, досталось потом. Но это было так красиво, так романтично! Замечтавшись, Маринка встала и громко, с выражением объявила в спину Жегадле:

– Это я. Я разбила стекло!

Девчонки зашушукались.

Лёшка летом, в другом пионерском лагере, тоже смотрел фильм «Чучело». Бессольцева была там, понятное дело, дура дурой, как все девчонки на свете. Но трусливый красавчик Сомов, который ее подставил, был, разумеется, гораздо хуже. Гораздо! «Блин, чего это косая высовывается вечно?! И так бы с рук сошло!» – с досадой подумал Лёшка и, не успела Жегадла опомниться от Маринкиного признания, тоже встал.

– Не слушайте ее, – громко, с выражением объявил Лёшка. – Это я! Я разбил! Спиной!

Девчонки стали подхихикивать.

Сашка никакого «Чучела» не смотрел, он у бабушки в деревне отдыхал, за сто километров от ближайшего кинотеатра. Но ведь Лёшка был его лучшим другом, и ведь это он Лёшку вчера толкнул, случайно. «Ну что этого дурака на благородство потянуло? – с досадой подумал Сашка. – Косая вылезла, спасибо ей большое, так сама бы и отдувалась, ему-то что?!» Он встал и громко, с выражением объявил:

– Не слушайте его! Это я разбил! Спиной!

И, подумав, тихо прибавил:

– Лёшкиной…

Теперь смеялся уже весь класс. Сашка покраснел.


Жегадла стояла между партами и переводила глаза то на Маринку, то на Лёшку, то на Сашку.

И она летом видела фильм «Чучело». Его на педсовете от Министерства образования рекомендовали как иллюстрацию психологии современного подростка.

Там, в фильме, не совсем так было, как сейчас, но примерная схема просматривалась. Жегадле вовсе не хотелось быть несправедливой, ведь несправедливость детей только ожесточает. Но и просидеть в классе до вечера не хотелось ей тоже, как будто дел других нет! Поэтому она приняла соломоново решение.

– Дневники на стол. Все трое. Живо! – отчеканила она и гордо промаршировала к своему рабочему месту. – Остальные свободны!

Маринка, Лёшка и Сашка с тоской понесли дневники Жегадле на стол. «Как-то все глупо вышло и совсем некрасиво. На кино ни капельки не похоже», – расстраивалась Маринка. «А ведь могло бы и с рук сойти! Дура!» – сокрушался Лёшка, сверля ее стриженый затылок. Хуже всего пришлось Сашке. У Сашки такой был отец… Эх, теперь мало не покажется! А усталая Жегадла, делая в дневниках памятные красные записи и назначая родителям время встречи, вздыхала и думала про себя: «Что за дети пошли?! Смотрят всякие ужасы! Лучше бы, вон, “Тимура и его команду” смотрели. Может, хоть какая-то польза!»

Свечка в пироге

Это очень важно – как ты справишь день рождения, когда тебе исполняется двенадцать. Поэтому Маринка все спланировала еще с лета. Она целых две недели гостила у тети в Ленинграде и, за неимением других занятий, намечтала себе праздник – самый лучший в мире. На этом празднике всем нашлось место – и соседкам Юльке с Наташкой, и спортсменке Кате Морозовой, и Лизе, и Иришке. А главное – она пригласит Лёшку! И еще кого-нибудь из пацанов, чтобы не так заметно, что она в него влюблена. Там же, в Ленинграде, выпросила она у тети коробку витых именинных свечек для торта. Они были красивые – голубые, желтые и розовые. Если экономно расходовать, их должно было хватить аж до десятого класса.

В этом году вообще все очень удачно складывалось – день рождения пришелся на воскресенье. Раньше он все норовил попасть на учебные дни, и под этим предлогом звать гостей не разрешалось.

В Маринкин день рождения к маме традиционно приходили вечером несколько подружек с работы – модная и вечно сердитая Галина Михална, у которой муж был, а детей не было, толстенькая смешливая тетя Лариса с большой грудью, строгая тетя Вера, красивая тетя Надя с распущенными черными волосами, вьющимися и мягко лежащими по плечам, маленькая суетливая тетя Валя, которая умела сочинять поздравительные стихи к праздникам.

Они дарили Маринке новых кукол, головоломки, книжки, пеналы, общие тетрадки, альбомы, краски и фломастеры, гладили Маринку по голове, желали ей расти большой и вести себя хорошо, а потом чинно рассаживались у стола и вели взрослые разговоры, пока Маринка в своем уголке потихонечку разбирала подарки. Но теперь она была уже совсем взрослая, ей хотелось позвать своих друзей.

За месяц, наверное, стала Маринка приставать к матери со своими грандиозными планами. Мама слушала рассеянно, кивала, но ничего толком не отвечала. Всё «потом» да «потом». Пока не осталась всего одна неделя – пора было приглашать гостей. И Маринка пригласила, как задумывала – Юльку, Наташу, Катю, Лизу с Иришкой, Лёшку и его лучшего друга Сашку. В воскресенье, к двум часам.

Вечером за ужином она взахлеб рассказывала матери, как здорово все получилось, все согласились, и только Лиза прийти не сможет, потому что по воскресеньям ее увозят к бабушке.

– Постой-постой! – прервала ее мама. – Ты что же это, без разрешения столько народу назвала? – В голосе ее слышалась угроза.

– А чего такого? – Маринка пожала плечами. – Ты же сама мне обещала, что в этом году я могу звать кого хочу.

– Когда это я тебе обещала?! – возмутилась мама. – Ничего я тебе не обещала!

Маринка съежилась. Мама сегодня была какая-то странная. Наверное, надо было на всякий случай поплакать, чтобы ее разжалобить, – и Маринка стала понарошку плакать, уткнув лицо в ладони.

– И не реви! – сказала мама строго. – Что еще за самодеятельность развела?!

– Ну, мамочка, ну ты же обещала! – твердила Маринка, и слезы текли уже по-настоящему.

А мама увещевала:

– Нет, ну ты посмотри, какая маленькая у нас квартирка! Где же вы все тут разместитесь? Кто же так делает – не спросясь десять человек в дом зовет?!

– И не десять, не десять, а только семь! И даже шесть, потому что Лиза все равно к бабушке уезжает! – горячо уверяла Маринка, размазывая слезы по щекам.

– Ну уж нет! Нормальные дети так не делают! – сказала мама. – Вы тут и всемером разнесете всё, знаю я вас! Потом неделю убираться придется!

– Мамочка, миленькая, я всё уберу сама, честное слово, честное-пречестное! – клялась Маринка.

– Я сказала НЕТ! Надо было разрешения спрашивать и думать своей головой!

– Но мамочка, я же спрашивала, спрашивала! И что же я теперь ребятам скажу?!

– А вот что хочешь, то и говори! О матери не думаешь! Ты вот назвала всяких, которые на тебя плевать хотели, а мне, скажи на милость, куда деваться, а? На кухне весь день сидеть? Или на улицу идти, в холод?! Ждать, пока вы нагуляетесь тут?!

– Но, мамочка, зачем на улицу?! Ты же будешь с нами, вместе! И у нас будет настоящий именинный торт, со свечами! – Маринка присела перед матерью на корточки и стала гладить ее по рукам.

– Какая же ты у меня еще глупая, – вздохнула мама. – Нужна ты им больно! Друзья, говоришь? Да разве это друзья? Они вон смеются над тобой, а ты их в гости зовешь!

– Но, мамочка, миленькая! Это когда было, они же…

– Я сказала «нет», значит «нет»! – Мама стряхнула Маринкины руки, встала и ушла в комнату.

Маринка услышала, как за стенкой включился телевизор.

Она уговаривала маму в понедельник, потом во вторник. Потом в среду и в четверг – пока не убедилась, что это бесполезно. В пятницу после уроков она сказала своим гостям, что день рождения отменяется, а к вечеру у нее неожиданно поднялась высокая температура, и в субботу ее оставили дома. Целый день она лежала на диване, и мама поила ее липовым чаем и ромашкой. Это было даже к лучшему – очень было неловко перед ребятами.

Утром в воскресенье Маринка проснулась поздно – и сразу нашла в ногах кровати большой целлофановый сверток, где лежали новый сиреневый свитер в черных розочках и книжка «Остров сокровищ». Мама уже хлопотала на кухне. Что-то кипело и жарилось на всех конфорках, из духовки шел сладкий сдобный пар.

– Что же ты не помогаешь?! Давай-ка умывайся и картошку вареную почисть на салат! – сказала мама через плечо. – И свитер новый примерь, вдруг не подойдет.

Маринка поплелась в ванную. Может быть, это вчерашняя температура была виновата, но настроение было скверное, как перед годовой контрольной. Конечно, Маринка почистила картошку. И морковку почистила, и свеклу. И даже лук, от которого в глазах щипало. И помогла свернуть мармеладные рогалики.

– Ну, что ты грустная такая? – спросила мама. – Или опять голова болит?

– Ничего у меня не болит! – огрызнулась Маринка.

– Подожди, будет тебе сегодня сюрприз! Вот увидишь!

Мама подмигивала заговорщически, и у Маринки закралась робкая надежда, что мама передумала и друзья все-таки придут. А вдруг?

Без пяти четыре в прихожей раздался звонок. Маринка кинулась открывать. На пороге стояли строгая тетя Вера и красивая тетя Надя. Они начали тормошить и обнимать Маринку, мол, не грусти, именинница. И красивая тетя Надя, между прочим, подарила настоящий кубик Рубика, о котором Маринка давно мечтала, а тетя Вера (она всегда делала только полезные подарки) принесла Маринке новую настольную подставку под ручки и карандаши и три белых георгина для мамы.

Почти сразу за ними пришли Галина Михална, у которой был муж, но не было детей, и смешливая тетя Лариса с большой грудью. А самой последней прибежала суетливая тетя Валя. Она преподнесла Маринке очередной альбом для рисования и открытку с зайчиком. Зайчик нес букет ромашек, едва помещавшийся в лапах, а на обратной стороне красивым взрослым почерком было написано:

С днем рожденья тебя поздравляю
В этот праздничный день октября
И желаю, чтоб слушала маму
И ее ты любила всегда!

Мамины подруги чинно расселись вокруг празднично наряженного стола. Они накладывали себе салаты, хвалили пирог с капустой и наперебой говорили, какая Маринка выросла большая и красивая девочка. Мама сновала из комнаты в кухню и обратно, поднося тарелки с новыми мудреными закусками. Были тут и фаршированные баклажаны, и острая морковка с приправами, и грибочки собственного посола, и главное украшение праздничного стола – салат оливье (который Маринка терпеть не могла, потому что в него клали консервированный горох).

Маринка тихо сидела во главе стола, а потом ушла в свой угол, чтобы не мешать взрослым – они всё равно перестали обращать на нее внимание и обсуждали теперь рабочие дела. Прошел час, другой. Время тянулось, как малиновая жвачка, и провисало, свившись в тоненькую белую нитку.

– А теперь сюрприз! – объявила мама. – Мариночка, солнышко, иди к столу!

Маринка нехотя вернулась на свое место. Грязные тарелки были уже убраны, а вместо них явились нарядные фарфоровые чашки и блюдца. Мама вышла на кухню и довольно долго не возвращалась, гости притихли. Потом в комнате неожиданно погас свет. Со стороны двери поплыли в сторону стола зажженные свечи – двенадцать рыжих язычков, бросающих трепещущий свет снизу на мамино улыбающееся лицо, отчего оно было похоже на зловещую индейскую маску, какая у Наташки с первого этажа в большой комнате висела.

Гости зааплодировали. Блюдо торжественно поставили в центре стола, потеснив конфеты и мармеладные рогалики.

– Ну что же ты, дуй! – наперебой заговорили Галина Михална, у которой был муж, но не было детей, красивая тетя Надя с черными локонами, смешливая тетя Лариса, строгая тетя Вера, суетливая тетя Валя и мама.

– Сейчас… Только руки помою… – пробормотала Маринка и выскочила в коридор. Там она потихонечку накинула куртку и осторожно, чтобы взрослые не услышали, шмыгнула за дверь.

Она долго бродила по темным осенним улицам, загребая ботинками опавшие листья, которые в свете фонарей казались бурыми, – шла куда глаза глядят, руки заложив в карманы, думая ни о чем конкретно и обо всем сразу, и холодный осенний ветер обдувал ее мокрые щеки, так что их в конце концов начало немножечко пощипывать.

Мама нашла ее часа через два, а может быть, через три, и привела домой. Гости к тому времени уже разошлись. В центре стола на блюде, среди сладких крошек возвышался большой кусок любимого клюквенного пирога с одной погасшей свечой. Остальные свечки горкой лежали тут же, на блюде, похожие на обглоданные куриные кости.

В моей смерти прошу винить…

Маринка аккуратно выводила слово за словом, и слезы капали на страницу – крупные, горячие, злые, – потому что они достали, они уже достали, так больше нельзя, невозможно, сколько лет одно и то же, и конца края не видно. Неровные чернильные звезды зажигались на тетрадном листке в линеечку, а на краю стола, на стопке учебников, прикрытые контурными картами по географии, лежали две пачки димедрола, которые Маринка купила на обеденные деньги.

«…прошу винить», – вывела Маринка и оглушительно всхлипнула. Кого? Маму, в первую очередь маму. Она никогда не понимала, никогда! А если бы понимала, разве тащила бы из школы, больно вцепившись в локоть, на глазах у всего класса?! Разве позволила бы носить грязный пластырь на лице?!

«…маму», – написала Маринка и задумалась. В такой важный момент надо быть справедливой. Ведь не только она! Взять хотя бы красивую Ленку из параллельного класса. Такая прямо вся из себя картинка, а кто не картинка, тот хоть ложись и помирай, она сверху землей еще присыплет. И Маринка, через запятую, добавила: «Ленку». Потом подумала еще немного и написала фамилию. Ленок вокруг – только у Маринки в классе пять штук. Подумают еще не на ту! Хотя, если разобраться, чем эти пять Ленок лучше красивой из параллельного? Да ничем! Они тоже, тоже виноваты перед ней. Они тоже дразнили «очкастой» с первого класса и всегда хихикали за спиной, нарочно громко, чтобы она, Маринка, слышала. Так что им в этом списке самое место. Кроме, может быть, Ивановой. Иванова толстая, ей тоже досталось.

Слезы закапали чаще и, кажется, сделались еще горячее. Они разъедали тонкую бумагу. Маринка прикрыла глаза и стала мечтать, как ее понесут в гробу – тихую и очень красивую, без очков, – и тогда все они узнают, все! Да только поздно будет! Ей представлялись венки с белыми бумажными розами и лентой поперек, как на похоронах у бабы Зои из третьего подъезда. Красиво.

Маринка вытерла глаза рукавом и вписала Лёшку. Потому что она его любила. Сильно-сильно. А он ни разу в ее сторону даже не посмотрел. Посмотрит, ничего. Посмотрит и пожалеет! Будет идти за гробом и плакать – посильнее, чем она сейчас. И он тогда поймет, он поймет, и тогда…

Но заканчивать на Лёшке было бы как-то слишком, и она вписала еще воспитательницу из лагеря, где отдыхала после первого класса, и классную руководительницу Жегадлу. С Жегадлой неприязнь была у них взаимная, да. Но это же не Маринка первая начала! Пусть ей теперь выговор влепят. А лучше уволят.

Как ни странно, мысль о скором увольнении Жегадлы Маринку не обрадовала. Наоборот, стало еще грустнее. Вспомнился прошлый день рождения, все эти Галины Михалны и тети Ларисы, ненужные подарки, глупые открытки и противное взрослое сюсюканье. Маринка смотрела на мокрую страничку и машинально записывала: «Галину Михайловну, тетю Ларису, тетю Надю, тетю Валю…»

Таблетки были совсем близко, только руку протяни. И стакан с водой она приготовила. Рыжий солнечный луч проходил сквозь стекло, и в свете его кружила белая взвесь – от хлорки, что ли? Часы тикали так громко, что, казалось, они готовы взорваться. Сколько еще осталось? Час, полтора? А потом ее понесут в гробу – красивую, без очков, и она больше никогда, никогда… Маринка уронила голову на руки и разрыдалась пуще прежнего. Рукава промокли, и от слез сделалось горячо и влажно. Было трудно дышать, началась предательская икота, как всегда, когда Маринке случалось плакать подолгу.

Время от времени она поднимала голову и вписывала на листочек новое имя – всех этих, красивых и здоровых, которые хоть раз ее обидели: одноклассников, учителей, маминых подружек, мальчиков и девочек, с которыми случалось летом отдыхать в одном отряде, – и он разрастался – скорбный перечень большой нелюбви к ней, несчастной Маринке.

Так она сидела – плакала и записывала, записывала и плакала, потихонечку отхлебывая из стакана холодную воду, чтобы проклятая икота прекратилась, пока не выпила всё до капли. Раскисшая бумажка была исписана до самого низа. Осталось жалких полстроки. Дата, подпись. Маринка подняла предсмертную записку, стала перечитывать: «Мама, Ленка, Ленка, Ленка, Ленка, Ленка, опять Ленка (вычеркнуто), Лёшка, Жегадла, Галина Михайловна, тетя Лариса, тетя Надя, тетя Валя…»

И тут ей отчего-то сделалось невыносимо смешно. Она сложила из листка самолетик и хотела выпустить его в открытую форточку, но он, напитанный водой, никуда не полетел – тукнулся в стекло и шлепнулся на подоконник. «Да ну их всех!» – решила Маринка и стала делать русский на завтра.

Последний каприз

Маринка сидела за обеденным столом, положив подбородок на скрещенные руки, и наблюдала, как пластинка, пощелкивая, идет под иглой. С этого ракурса было видно, как толстый винил переваливается с боку на бок, оставляя на острие полупрозрачные волокнистые пылинки, которые колышутся в такт движению, точно шлейф на ветру. Потом музыка обрывалась, и лапка проигрывателя с шипением соскальзывала в центр круга, стремительно скользила, упираясь в розовую наклейку с черной надписью «Мелодия».

Маринка поднимала голову, распрямлялась и ставила лапку обратно, привычно целясь в последний лаково чернеющий ободок, – и всё начиналось сначала. Там много чего было, на пластинке, но когда Маринке становилось по-настоящему грустно, она всегда крутила только эту музыку, а сегодня ей было грустно по-настоящему, потому что Лёшка, Лёшка…

Маринка не знала, как назвать то, что он сделал, но было ей от этого поступка до того гадко, что не помогала даже эта нервная, всхлипывающая, летучая, пронзительная скрипка, поющая и в пятнадцатый, и в двадцатый раз – да всё без толку.

– Господи ты боже мой! – Мама заглянула в комнату, вытирая мокрые руки о передник. – Да когда же это кончится, а?

Маринка даже головы не подняла.

– Марина, послушай… Марина, я к тебе обращаюсь!

– Угу, – промямлила Маринка.

– Битый час одно и то же, одно и то же… Скажи, тебе самой-то не надоело?

– Нет.

Игла опять спрыгнула к центру, и Маринка, тщательно прицелившись, запустила музыку заново.

– Хватит! Твои бесконечные капризы мне уже вот где!

Мама прошествовала к проигрывателю и повернула выключатель. Игла издала последний жалобный всхлип и замерла. Раздраженно откинув лапку, мама сдернула пластинку с круга и заозиралась в поисках конверта.

– Да пойми же ты, наконец! – объясняла она примирительно, вертя головой по сторонам и в упор не видя того, что ищет, хотя конверт преспокойно лежал себе на диване, на самом видном месте – только руку протяни. – Я живой человек. Мне завтра отчет сдавать. А как, скажи на милость, его сдавать, если у меня уже сейчас голова раскалывается от этого бесконечного пиликанья?

– Никакое это не пиликанье! – огрызнулась Маринка.

– А я говорю – пиликанье! Это один раз музыка. Ну, может быть, второй. А на двадцатый раз подряд – пиликанье. Слышать больше не могу! Клянусь, я вышвырну эту пластинку к чертовой бабушке!

– Да пожалуйста! – Маринка с ненавистью посмотрела на мать и шумно вылезла из-за стола, нарочно громко провезя стулом по полу.

Мама зло захлопнула чемоданчик с проигрывателем, заперла на оба замка и понесла прятать на антресоли. Ключик для верности опустила в карман передника, поверху густо заляпанного мукой.

– Ничего, в тишине посидишь, – бросила мама уходя. – Меры в тебе нет, вот что…


А ведь еще утром Маринка чувствовала себя самой счастливой девочкой в классе! Дядя Юра, мамин новый ухажер, принес Маринке в подарок кассетный магнитофон – настоящий, японский. Эта коробочка была так мала, что помещалась в кармане плаща, но если включить на полную громкость, заполняла собой всю комнату. А еще к ней прилагались маленькие пластмассовые наушники с серым поролоном, чтобы ушам было мягко, – и тогда можно было слушать записи одной, ни с кем не делиться.

Дядя Юра принес еще целую коробку ярких импортных батареек, двадцать штук, и кассету с песнями на итальянском языке – самыми-самыми модными.

– Юрочка, ты ее избалуешь! – сказала мама, когда увидела. Но было заметно, что ей приятно.

– Ничего не избалую, пусть девочка слушает, – ответил дядя Юра и долгим поцелуем поцеловал маму в губы.

Мама закраснелась. А Маринка была на седьмом небе от счастья.

Утром Маринка, невзирая на мамин категорический запрет, потащила подарок в школу – хвастаться. Ребята обступили ее, с восхищением трогали черную коробочку, с разрешения хозяйки жали на кнопки, крутили громкость, подпевали модным итальянцам. И даже когда за спиной слышался чей-нибудь завистливый шепоток – мол, ничего себе, повезло очкастой, – Маринке было совершенно не обидно. Она ведь понимала – сегодня это не со зла, а так, от полноты чувств. Ни у кого в классе не было такого прекрасного магнитофона.

А после уроков Лёшка и Сашка неожиданно вызвались провожать, и Лёшка даже понес ее сумку до самого подъезда, так что Маринка была вовсе на седьмом небе. Лёшка ужасно много говорил – про то, что он раньше думал – Маринка такая, а она, Маринка, совершенно другая; Сашка поддакивал, Маринка шла ни жива ни мертва и чувствовала счастье настолько полное, что едва слушала Лёшку – ей было и так хорошо. Поэтому у подъезда, когда стали прощаться, она не сразу поняла суть его просьбы.

– Ну так что, подаришь? – с надеждой спросил Лёшка, возвращая Маринке тяжелую сумку с учебниками.

– Что подарю? – очнулась счастливая Маринка.

– Ну, этот… Магнитофон-то свой?

– Как… как это «подаришь»?

– Ну, тогда хоть поносить дай. Ненадолго, на недельку всего. Я не сломаю, честное слово!

Признаться, Маринка не нашлась, что ответить (и теперь это мучило ее отдельным пунктом – надо было послать его, да и все, но нет, не послала, язык не повернулся). Она долго смотрела на Лёшку сквозь очки, точно увидела его в первый раз, а потом повернулась и молча пошла к подъезду, даже «пока» не сказала.

– Ну и дура! – зло сказал Лёшка ей в спину. – А ведь я с тобой дружить хотел. А ты какую-то пластмасску пожалела.

– Да что с косой взять? – добавил Сашка. – Пошли отсюда!

В глазах у Маринки уже накипали слезы, и поэтому она не могла обернуться, крикнуть этим дуракам, какие они подлые гады, – только дверью подъезда хлопнула покрепче, чтобы поняли, и пулей взлетела к себе на второй этаж.

Дома Маринка, еще не раздевшись, побежала прятать новый магнитофон в шкаф, под простыни и полотенца, чтобы никто никогда не нашел, а когда немножечко успокоилась, сняла с антресолей старенький проигрыватель и стала слушать любимую пластинку – лишь бы только не плакать, не плакать.

Она полюбила эту мелодию еще в детском саду, в старшей группе, когда на музыкальные занятия пришла комиссия и стала выбирать детей, которые годятся в музыкалку. Возглавляла комиссию строгая пианистка в черном платье, с нею были еще толстый дяденька с трубой и ослепительно красивая девушка с распущенными золотыми волосами и черным кожаным футляром.

Сначала всех по очереди вызывали к пианино и проверяли слух. Маринку хвалили больше всех. А потом начали знакомить с музыкальными инструментами. Строгая главная пианистка взмахивала над клавишами белыми полными руками и играла бодрые марши и задорные полечки, спиной помогая мелькающим рукам и близоруко щурясь в ноты, потом толстый дяденька трубил громко и пронзительно, смешно раздувая розовые, гладко выбритые щеки. А потом девушка открыла свой футляр и вынула скрипку.

– Дорогие дети! – ласково сказала девушка. – Скрипка – самый прекрасный, но и самый сложный инструмент. Чтобы научиться играть на ней, нужно упорно трудиться каждый день – ленивый человек никогда не заставит ее петь. Зато человек упорный и талантливый может сделать так, чтобы скрипка не только запела, но даже заговорила человеческим голосом. Таким был итальянский скрипач-виртуоз Никколо Паганини. Он владел инструментом так хорошо, заставляя свою скрипку говорить человеческим голосом и плакать как дитя, что его даже обвиняли в сделке с дьяволом. Однажды, когда враги и завистники испортили его инструмент, ему пришлось играть на одной струне целый концерт. Но Никколо Паганини был так талантлив, что справился с этой невозможной задачей.

Дети слушали, притихшие, а девушка продолжала:

– Сейчас, дети, я сыграю вам двадцать четвертый каприс Никколо Паганини. Не целиком, целиком вы его пока не поймете, – только самые первые музыкальные фразы. Несколько раз. А вы послушаете и скажете, что они вам напоминают.

Девушка прикрыла глаза, склонила голову набок, прижала скрипку щекой и заиграла. Маринка сидела завороженная, пытаясь уследить за порывами смычка, а он так и мелькал и, кажется, вовсе не касался струн. Музыка зарождалась как бы из воздуха, а скрипачка ловила ее тонкими подвижными пальцами и забирала себе, прятала под опущенные веки, под щеку, прижатую к корпусу, и Маринке было страшно, что вот сейчас она все заберет и больше ничего не останется.

Музыка оборвалась, красивая девушка осторожно опустила скрипку. Коричневое глянцевое тело снова легло в футляр, на красный бархат. Теперь скрипка казалась Маринке гигантским майским жуком, которого насадили на иголку – для коллекции. Дети стали понемножечку шуметь.

– Внимание, внимание! – Воспитательница похлопала в ладоши. – Ну-ка, давайте ответим нашим гостям, на что эта мелодия похожа?

Дети стали тянуть ручонки, даже привставать с места.

– Так бабочка летает! – громче всех выкрикнула Иришка, не дожидаясь, пока ее вызовут.

Девушка улыбнулась.

Однажды, на музыкальных занятиях, когда детям играли веселые музыкальные пьески, кто-то сказал про бабочку, и его похвалили. С тех пор прием действовал безотказно и вопрос был только в том, кто успеет быстрее сказать про бабочку. А Иришка была шустрая.

– Спасибо, Ира, – строго произнесла воспитательница. – Кто еще хочет сказать? Стасик?

– Нет же, нет! Это когда метель зимой! – возразил Стасик.

– Верно, – опять улыбнулась девушка.

Только Маринка сидела тихо-тихо, руки` не тянула. Она не знала, что напоминает ей эта музыка, но говорить о ней было почему-то неловко. И даже слушать, что другие болтают, неловко. Маринка заткнула уши.

– Ну-с… Теперь переходим к главному. Сели, ручки положили на коленочки, – сказала воспитательница и кивнула строгой пианистке. – Прошу вас, продолжайте.

Пианистка заглянула в список и назвала несколько фамилий, в том числе Маринкину.

– Те, кого назвали, выйдите к инструменту, – велела воспитательница.

– Дорогие дети! – сказала строгая пианистка. – Вы приглашены заниматься в нашей музыкальной школе. Обязательно скажите об этом своим мамам и папам, не забудьте.

– Я всех оповещу, не волнуйтесь, – заверила воспитательница.

– А теперь самое главное, – продолжала пианистка. – Вы сейчас можете подойти и посмотреть поближе инструменты, которые мы вам принесли, и выбрать тот, что вам по душе. Да, в школе есть еще баян. Все видели баян?

– Да! Да! – недружно загалдели дети, и воспитательница на них прицыкнула.

Мальчишки сразу прибились к трубачу – ведь труба не просто так, с трубой военный оркестр выступает; девчонки собрались около пианино и стали тыкать по клавишам (и неудивительно, инструмент трогать не разрешалось, а тут – нате, пожалуйста). Маринка осторожно подошла к скрипке и робко погладила ее по корпусу одним пальцем.

– Нравится? – улыбнулась девушка.

– Ага… – выдохнула Маринка.

– Хочешь смычок подержать? На, бери!

Маринка двумя пальцами взяла смычок. Он оказался тяжелее, чем она думала, и едва не выскользнул на пол. Девушка опять улыбнулась.

– Ну, не бойся. Крепче держи! А знаешь, из чего он сделан?

Маринка замотала головой.

– Из конского волоса. Ну как, придешь ко мне учиться?

– Приду, – прошептала Маринка.

Весь вечер она только и говорила, что про скрипку, – все уши маме прожужжала. Всё-всё рассказала – и про конские хвосты, и про человеческий голос, и даже про дьявола. И мама, что-то такое в уме подсчитав, согласилась – чем болтаться без дела, уж лучше пусть Маринка займется музыкой, тем более что вон она, музыкальная школа, через два двора, а скрипка все-таки не пианино, стоит недорого, – и Маринка несколько дней засыпала счастливая, мечтая, что она будет много-много заниматься и тоже научит скрипку говорить, как Никколо Паганини.

А потом, конечно, случилась катастрофа. И опять, конечно, из-за глаз.

Едва взглянув на Маринку, директриса из музыкалки что-то такое заподозрила и отправила их с мамой к глазному за справкой, а глазной справку не дал. Еще и маму отругал, что глупость такую выдумала – у ребенка глаза и так в разные стороны, а тут еще коситься будет, шею вывернув, что же через несколько лет получим?

Маринка рыдала два дня. Мама ругалась. Директриса приглашала Маринку хоть на фортепьяно учиться, такой слух хороший. А мама возражала, что она еще воровать не научилась – пианино покупать. Директриса обещала, что пусть Маринка прямо в школе занимается первое время, пока денег не накопят, мама вздыхала громко, мол, где тут копить, пару ботинок девочке купить не могу, а Маринка твердила: не хочу, не хочу на пианино, хочу на скрипку, – и так всё время, пока мама не разозлилась окончательно и не вкатила ей отменную затрещину.

После затрещины Маринка неожиданно перестала плакать, но промолчала долгую неделю.

– Марина, не молчи! – ярилась мама. – Надоели твои постоянные капризы!

Но Маринка молчала. Мама не понимала, нет. А это был не каприз, совсем-совсем не каприз.


Со временем история забылась, конечно. Маринка заговорила с мамой и больше не просилась ни в музыкалку, ни в кружки, ни в спортивные секции – никуда. Ведь если никуда не проситься, тебя и не прогонят. В третьем классе ее приняли солисткой в школьный хор, и это было здорово, но все-таки не скрипка. В утешение мама однажды подарила Маринке пластинку с произведениями Паганини, о чем уже сто раз пожалела, слушая после восьми часов работы бесконечный двадцать четвертый каприс, который дочка гоняла подряд, когда бывала в плохом настроении.

И вот теперь проигрыватель конфисковали. Маринка не заплакала, нет. Даже не разозлилась. У нее ведь был новый магнитофон, да еще с наушниками. «Вот приедет дядя Юра, – решила Маринка, – и перепишет мне с пластинки на кассету. Буду слушать сколько захочу. И ничего мне мама тогда не сделает». А Лёшку она решила больше не любить. Ну его. Раз ему одни магнитофоны нужны, а не люди.

Ах, какие глазки…

В город переехали в начале декабря, сразу после маминой свадьбы. Маринкин отчим, дядя Юра, был хороший человек. Он никогда не ругался, а, наоборот, всё время шутил, даже мама как-то подобрела. Новые одноклассники тоже приняли Маринку неплохо. Никто к ней не цеплялся. Впрочем, особенно и не расспрашивали – новенькая и новенькая, подумаешь. Все они были друг другу немножечко новенькие, их собрали в девятый сразу из трех восьмых, и за истекшие три месяца они еще не успели как следует привыкнуть друг к другу.

Прошла неделя, другая. Все было чинно-мирно. Маринка училась прилежно, на уроках отвечала бойко и уже почти подружилась с соседкой по парте.

Следующим уроком была геометрия. Маринка спускалась по лестнице, с третьего на второй – она еще не очень хорошо ориентировалась в этом здании и вот опять заблудилась, отстала от одноклассников и боялась, как бы не опоздать на урок. Навстречу поднимались парни из десятого. Впереди шел высокий, широкоплечий. Его вьющиеся черные волосы были слегка взлохмачены, лацкан пиджака запачкан мелом, на потрепанной сумке шариковой ручкой нарисован жирный знак AC/DC, как положено, с молнией посередине. А глаза были светло-зеленые, ясные – Маринка невольно залюбовалась. И AC/DC она тоже любила.

Неловко было так вот пялиться на незнакомого парня; она опустила голову и шагнула поближе к стеночке, чтобы обойти десятиклассников. Не тут-то было. Зеленоглазый широко раскинул руки, загораживая проход.

– Ты что? Пусти! – Маринка попыталась проскользнуть мимо, но сильная рука упиралась в стенку на уровне Маринкиной груди, проход был закрыт.

– Ка-акие гла-азки! – присвистнул зеленоглазый.

Остальные заржали на всю школу.

Она размахнулась портфелем и со всей силы врезала зеленоглазому по плечу. Рука его тут же соскользнула, освобождая дорогу, и Маринка бросилась вниз по ступенькам.

– Дура ненормальная! – крикнул вслед зеленоглазый, потирая ушибленное место. – Синяк же будет!

Геометрию Маринка прогуляла. Она ревела в туалете на втором этаже и боялась посмотреть в зеркало. Косая! Косая и есть! Когда же они отвяжутся и оставят в покое ее глаза, мало ей было в той школе?! И вот опять…

За ужином она неожиданно попросила маму сводить ее к офтальмологу. «С чего бы это?» – взволновалась мама. Уже второй год лечение было отменено.

– У тебя что, глаза болят? – допытывалась она. – Или ты стала хуже видеть?

– Так, для профилактики, – отмахивалась Маринка. Но мама ей не верила.

Мама это любила – тревожиться. Дай только повод. Она сразу стала звонить знакомым и подыскивать хорошего врача, ведь от старой поликлиники уже открепились из-за переезда, а в новую на учет не встали пока.

Поздно вечером, на всякий случай заперев свою комнату на крючок, Маринка все же решилась подойти к зеркалу. На первый взгляд всё казалось в порядке – в глазах был только испуг, но смотрели они вроде ровно. Хотя… Маринка вглядывалась все пристальнее, отражение стало двоиться, от напряжения навернулись слезы, и вот уже ей казалось, что левый смотрит немножечко в сторону.

Вконец расстроенная, Маринка забралась под одеяло с головой и еще долго не могла уснуть. А глаза у нее были красивые, правда. Большие, четко вычерченные, глубокого и чистого серого цвета, в густых и мягких ресницах, изогнутых кверху. Только она этого не замечала. Она много чего не замечала в себе. И перед зеркалом вертеться не любила. Как-то свыклась с мыслью, что ничего хорошего оно не показывает, так, расстройство одно. Вот и упустила момент, когда ее пухленькое рыхлое тело волшебным образом перестроилось и перекроилось, обозначив тонкую талию, маленькую красивую грудь, покатые женственные бедра.

Да и как их было заметить под свободными брюками, под широкими бесформенными футболками и свитерами, за которыми привыкла прятаться? А утром она, сонная, собиралась не глядя и не могла видеть, как ловко сидит на ней коротковатое форменное платье.

К врачу записались на следующую неделю, так долго! Все это время Маринка была сама не своя. Она уже готова была к тому, что очки пропишут снова, видно, такова ее горькая доля – на всю жизнь остаться «косой». Мама очень переживала и трогала Маринкин лоб в ожидании температуры. Но нет, температура была нормальная. От этого становилось маме еще беспокойнее, когда смотрела она на ссутуленные Маринкины плечики, на вселенскую печаль во взгляде. К тому же Маринка почти перестала есть. А вдруг это что-то серьезное?

В школу Маринка пока не ходила – мама решила на всякий случай подержать ее дома, от греха подальше.

– Ну-с, на что жалуетесь? – спрашивал глазной.

Это был пожилой дедушка, с виду очень добродушный, и Маринка немного расслабилась. А мама тем временем рассказывала историю болезни, шуршала какими-то прошлыми выписками и справками, завернутыми для пущей сохранности в целлофан, перескакивала с пятого на десятое.

– Так-с. Понятненько. Ну, давайте посмотрим! – прервал ее дедушка. – Пожалуйте, барышня!

Сначала ее прогнали по всей таблице, с первой до последней строки. Потом бдительно заглядывали в глаза, светя в них резким желтым фонариком, от которого хотелось немедленно зажмуриться, и всё вокруг шло черными медленными пятнами, точно машинное масло пролили в лужу.

Когда осмотр был закончен, дедушка долго что-то писал в новенькой карточке, склонив седую голову почти до самого стола, и Маринка сидела зажмурившись, ни жива ни мертва. Она сильная. И взрослая. Она готова.

– Нуте-с, барышня, вот что я вам скажу! – Дедушка прекратил писать и весело смотрел теперь прямо на Маринку. Глаза его тоже улыбались. – Мне бы такое зрение! Но, конечно, возраст. Сами понимаете. Ну, что же вы грустная такая? Всё ведь хорошо!

– Так значит, лечиться больше не нужно? – радостно засуетилась мама.

– Помилуйте, мамочка, какое лечение? Глазки хорошие, ровные. Зрение единица.

Тут дедушка снова обратился к Маринке:

– А вам, барышня, советую не заниматься ерундой. Если у вас и есть проблемы со здоровьем, то уж со зрением они определенно не связаны. Так что – всяческих благ.

Маринка с мамой вышли в коридор. Это была взрослая поликлиника. Вдоль стен сидели чинные усталые люди, почти все в очках. Был еще один травмированный, с белой повязкой на голове. И никаких тебе детей с заклеенными стеклами, никакого шума и беготни.

Но как же так? – удивлялась Маринка по пути домой. – Почему же тогда тот десятиклассник про глаза? Ведь она никому в новой школе ничего о своей болезни не рассказывала, даже соседке по парте, так что и разболтать было некому.

Она успокоилась, но не вполне. Все это было как-то странно.

А перед каникулами устроили общую дискотеку. Дядя Юра с мамой подарили Маринке новое платье – совсем коротенькое, с открытыми плечами, и заставили его надеть, как она ни сопротивлялась. И еще мама научила, как накрутить волосы на бумажки, чтобы это смотрелось как настоящая взрослая завивка.

На дискотеке было весело. Музыку разрешили самую модную, какую ребята сами на кассетах принесут. Вокруг все подпрыгивало и крутилось в сполохах цветомузыки, а Маринка по обыкновению тихонько сидела в самом дальнем углу у сцены актового зала и тщетно пыталась натянуть короткую узкую юбочку на колени.

Объявили медляк. Девчонки сразу засуетились, рассредоточиваясь по стеночкам, гул в зале перекрывал музыку. «Time after time I’ll be yearning for you dime after dime…» – неслось из колонок. Маринка сидела, разглядывая пол под ногами, и тихонечко подпевала про себя – это была ее любимая песня.

– Привет, можно тебя?

Маринка подняла голову и увидела зеленоглазого. Он протягивал ей руку, приглашая.

Маринка отвернулась.

– Да что ты злая такая? Чего я тебе сделал-то?

Маринка пожала плечами:

– Так…

– А здорово ты меня портфелем тогда, на лестнице. Во какой синяк был! – Зеленоглазый раздвинул пальцы, обозначая размеры бедствия. – Пойдем танцевать. – Он опять протянул руку.

Маринка в ответ протянула свою, хотя и не собиралась, и они пошли в самый центр зала. Зеленоглазый с величайшей осторожностью обнял Маринку за талию и медленно закружил в такт музыке; он был красивый, этот зеленоглазый, очень-очень, Маринке сделалось жарко. Она чувствовала, как горят ее щеки. Хорошо, что в зале было так темно. Зеленоглазый склонил голову к самому ее уху и прошептал:

– Классное платье. Слушай, а за что ты меня портфелем-то?

– А чего ты… про глаза?.. – тихо спросила Маринка и отстранилась.

– А что тут такого? Глаза у тебя красивые, знаешь?

Маринка недоверчиво подняла голову. Зеленоглазый улыбался ей и прижимался теснее:

– Пойдем завтра в кино. Тебя как зовут?

Но Маринка не ответила. Она опустила ресницы и уткнулась лбом в широкое плечо. Они кружились в центре зала, прильнув друг к другу, а песня звучала и звучала, точно решила растянуться на целую вечность. Маринке было хорошо.

Хорошо и странно – ведь воевать, оказывается, было больше не с кем.

Аннапална
Марина Бесчастнова


Бабушка называет Аннапалну «дьявольским ребенком», потому что бабушка в жизни не видела таких громких, быстрых, активных и пронырливых детей, по крайней мере вблизи. Вблизи бабушка из детей, в основном, видела Аннапалнину мать, и то изрядно давно, и, по утверждениям бабушки, Аннапалнина мама была таким хорошим и удобным ребенком, которого где посадишь, там он и сидит как мечтательный куль, созерцая окружающую обстановку, читая книжку или изучая передвижения муравьев. А Аннапална не такова, ох, не такова.

В кого она такая уродилась и откуда взялся тот термоядерный ген, который задал всю структуру Аннапалниного характера, никому из семьи непонятно, но что уж теперь сделаешь – вот эта девица, в каждой бочке затычка, в каждой компании самый громкий оратор и самый запальчивый спорщик, вертлявая и любопытная, упрямая и самоуверенная, ртуть и порох, мамина гордость и тревога, бабушкин страх и трепет, а для садика и школы просто чистое наказание, пять кило в тротиловом эквиваленте.

* * *

Однажды в январе трехлетняя тогда еще Аннапална вышла погулять. С большой лопатой для снега, тремя формочками и мамой. Аннапална старательно нагребала в формочки снег лопатой, а мама следила, чтобы Аннапална не снимала варежки, а когда Аннапална их снимала, то мама сразу становилась недовольная и натягивала варежки на Аннапалну обратно.

Потом Аннапалне надоело заниматься формочками, тем более что снег был сухой, скрипучий, рассыпной и не хотел красиво лепиться в виде рыбы и паровоза, и Аннапална стала делать снеговой салют лопатой.

Для салюта надо набрать в лопату снега и высоко-высоко подбросить, чтобы снег падал и красиво рассеивался искристым шлейфом. Маме салют понравился, она одобрительно хлопала в ладоши и кричала «ура!» в нужные моменты. Еще мама придумала так пинать снег ногой, чтобы он тоже взлетал и рассыпался, и Аннапална с мамой некоторое время пинались друг в друга снегом, и Аннапалне очень это занятие понравилось. Только когда мама нечаянно слишком сильно махнула ногой, Аннапалне попало снегом в подбородок и немножко в щеку, и Аннапална строго сказала маме: «Только в лицо не надо снег бросать». Мама охотно согласилась и дальше пиналась осторожно.

Потом Аннапална решила сделать еще немножко салютов, и чтобы маме было лучше видно, подкинула салют в её сторону. Маму осыпало снегом с ног до головы, мама очень громко закричала «айяайяй!» и кинулась отряхиваться и зачем-то еще прыгала на месте.

Аннапална растерялась и замерла, и тут мама очень грозно зарычала, сделала страшные глаза, закричала: «Ах, таааак!», набежала на Аннапалну и повалила её в снег. Валяться.

Аннапална ужасно развеселилась и стала оглушительно хохотать, прямо не вставая из снега. Потом Аннапална еще шесть или семь раз кидалась в маму салютом, и мама валяла Аннапалну в снегу, и все очень смеялись и визжали. А потом мама сказала: «Ну всё, хватит, пошли домой обедать». И Аннапална взяла лопату, а мама взяла формочки, и они пошли домой есть плов, очень довольные, только сначала пришлось вытряхнуть снег из капюшона и воротника.

* * *

Однажды Аннапална, вся в фиолетовой пижаме с птичками и с лохматой-прелохматой головой, завтракала гречневой молочной кашей. И параллельно считала девочек. «У нас в садике, – говорила Аннапална, – очень много девочек, очень много, – и для убедительности демонстрировала маме растопыренную пятерню, ту, которая не была занята ложкой. – Есть три Марины, – продолжала Аннапална подсчеты. – Ты – Марина, – и тыкала пальцем в маму. – Это раз. Чугункина Марина – это два, и Мараева Марина – это три». – «Так-так, – говорила мама, – а какая Марина тебе больше всех нравится?» – «Ты», – уверенно отвечала Аннапална. «А потом?» – «А потом Чугункина. А потом Мараева. А еще Стёпа». – «Что Стёпа?» – «Стёпа – принц». – «А он тебе нравится?» – «Нет. А мы с Сашей Палецкой принцессы. Я принцесса, и она тоже принцесса. – И подумав, Аннапална уточняла: – Саша Палецкая – принцесса. И я тоже принцесса».

И потом мама отвела Аннапалну в садик, а сама поехала и купила ей серебряный ободок для волос, весь сверкающий, почти как корона. Потому что принцесса же.

* * *

Однажды Аннапална взяла и хорошенько простудилась. Доктор сказала Аннапалне соблюдать постельный режим и лежать тихонечко. Ну, или хотя бы сидеть. Но Аннапална не такова, Аннапална даже с температурой тридцать девять норовит попрыгать по матрасу, побегать по коридору и позалезать на шкаф и спинку кровати. Поэтому мама решила прибегнуть к последнему и безотказному средству и взять Аннапалнино попное шило – мультиками.

Ну, то есть из двух зол – прыжков в жару и мультиков нон-стоп – меньшим было признано второе. И вот Аннапална несколько дней прилежно исполняла совместные предписания врача и мамы и сосредоточенно таращилась в ящик. Потом температура спала, но Аннапална все еще болела, поэтому режим принудительного просмотра мультиков ослабили, но, в общем, сильно не ограничивали.

Через две недели больничного мама заметила, что Аннапална стала крутить носом. Ну вот как будто она муравьед и у неё чешется хобот. И она пытается его почесать, не трогая лапами. То есть руками. И морщит его то влево, то вправо. И шмыгает еще.

Мама призадумалась и мультики сократила совсем, осталось немножко утром и немножко вечером. Однако муравьед не стушевался и через еще пару дней принялся моргать. Поочередно. То левым глазом, то опять левым. Иногда правым. То крутить носом. То опять подмигивать. Не то чтобы беспрерывно, но время от времени весь день. Только во сне сопит тихо, хоботом не дергает и не моргает. Вот, скажем – гости, праздник. Аннапална вдруг вспоминает про десерт и обращается к маме: «Мама, а мозьно толт?» – и при этом лихо подмигивает левым глазом, и всё лицо еще скособочивает, чисто как в эпоху дефицита намекали на то, что под прилавком есть «Птичье молоко» – хорошо, что гости этого не видали, а то решили бы, что птичье молоко пойдет в обход их интересов. В общем, мама запаниковала и записала Аннапалну в клинику к невропатологу на прием.

В клинику Аннапална ездит охотно. Доктор наблюдающая ей нравится, молодая и веселая. Поэтому Аннапална всегда согласная: «Поедем, – говорит, – к Лелене Николаивне в бойницу, где много игрусек».

Лелена Николаивна – доктор очень терпеливая. Аннапална, как приезжает в клинику, делается сразу страшно деловая и серьезная и ходит из кабинета в кабинет, носит игрушки туда-сюда. А Лелена Николаивна бежит за ней с фонендоскопом наперевес и на бегу ухитряется Аннапалну слушать, и с пуза умеет слушать, скача за целеустремленной Аннапалной, и со спины. И еще у Лелены Николаивны есть маленький фонарик, которым она светит Аннапалне в рот, но Аннапална никогда просто так не разрешает, чтобы ей в пасть смотрели с фонарем, а всегда договаривается на бартер. Чтобы, значит, сначала ей в рот посветили, а потом она Лелене Николаивне посветит. Лелена Николаивна и на это соглашается, а что делать?

Аннапалну уже и администраторша выучила, хотя администраторша в этой клинике не так давно, как Аннапална. Вот она с порога в этот раз сразу тревожно предупреждает: «Вы, – говорит, – свою девочку придержите, потому что там малыш гипервозбудимый, его трогать не надо». Потому что Аннапална уже и тут прославилась как «охотница за лялями».

Мама вообще подозревает, что Аннапална даже не за игрушками ездит в больницу, а именно в расчете пожамкать свеженькую лялю. Клиника больше специализируется на обслуживании младенцев, это Аннапална старослужащая и одна из первых клиенток, а так там обычно совсем мелкоту приносят в автокреслах.

Аннапална немедленно делает стойку и громко спрашивает держателя автокресла: «А мозьно васу лялю потъёгать?» И, особенно не дожидаясь разрешения, немедленно лезет трогать лялю.

Мамы ляль часто от растерянности и внезапности напора теряются и блеют нечленораздельно, Аннапална пользуется заминкой и расторопно гладит лялю по нежной щечке, по шапочке, трогает за нос, берет за ручку, в общем, натиск стремительный, аккуратный и бесшумный, как ниндзя в ночи.

С младенцами Аннапална обращается осторожно, но как-то очень уж в лабораторно-прикладном ключе, будто бы каждого пробует на сгиб, сжатие, упругость, деловито регистрирует органолептические показатели.

Аннапалнина мама тоже каждый раз теряется в противоречиях: то ли позволить ребенку коммуницировать и расточать симпатию, то ли пожалеть растерянных родителей. В общем, пока взрослые исполняют невнятные метания и заминки, Аннапална отработанными, хирургически отточенными движениями трогает лялю.

Пару раз мама, видя невыраженный смутный протест лялевладельцев, пыталась Аннапалну осадить порезче, у Аннапалны тогда сделался стальной блеск в глазах и вообще шальная решимость кошки на хлорке. Она не то что не послушалась, а, наоборот, видимо, решила успеть ухватить максимум, пока не отобрали. В момент, когда Аннапална ухватила младенца за щечки и, не сильно сдавив, сделала «уточку», мама совсем сконфузилась и попыталась оттащить дщерь силой. Аннапална взвыла, вывернулась, с лично на маму направленным остервенением отпихнула мамины руки и параллельно, не теряя корректной сдержанности по отношению к ляле, осторожно и быстро постучала её пальцем по голове, примерно так, как археолог нежно простукивает штукатурку поверх предполагаемой сверхценной фрески.

В общем, к невропатологу Аннапална, ведомая мамой, вошла по большой параболе, с запасом обогнув встречного гипервозбудимого младенца.

Аннапална, увидев незнакомую тетю, возмущенно вопросила: «А где Лелена Николаивна?» – и грозно подмигнула врачице левым глазом. И с воинственным шмыгом сморщила нос на сторону.

Любой человек при виде такого устрашился бы и срочно организовал Лелену Николаивну, но невропатологи – люди бывалые. Врач задала Аньке десяток светских вопросов, простукала молоточком, выслушала мамину историю про мультики и бронхит, выписала глицин и рекомендовала мультики исключить. То есть сахарные пилюли и то, что мама уже и так сама сделала. Из нового – только разве что диагноз: «простые тики». Интересно, каковы ж тогда сложные – с прискоком и прихлопом?

Зато Аннапална теперь живой пример и назидание всем детям, которые просят у мам еще и еще мультиков. А также тем мамам, которые беспечно относятся к рекомендациям ВОЗ по поводу режима и зрительных нагрузок. А мама Аннапалны теперь родительница зловещего муравьеда.

* * *

Однажды Аннапална смотрела мультики и прыгала на кровати – Аннапална ужасно любит прыгать на кровати, даром что мама не разрешает. Мама, конечно же, пришла и строгим голосом сказала: «Аня, прекрати прыгать, пожалуйста», но Аннапална не повела ухом и продолжила прыгать.

Мама повторила просьбу еще более строгим голосом, Аннапална села на попу, но через три минуты забыла и опять принялась прыгать.

Мама пришла опять и снова попросила прекратить.

Аннапална опять села на попу, но через три минуты опять забыла.

Тогда мама сделалась злая, прибежала и выключила мультики. И еще накричала на Аннапалну.

Аннапална немножко пригорюнилась, но решила развлечься как-нибудь по-другому и пошла звать маму поиграть в мячик. Мама мыла на кухне посуду и сказала: «Подожди, я сейчас не могу». Но Аннапалне было скучно, поэтому она пришла прямо с мячом на кухню и принялась кидать мячом в маму.

Мама сказала: «Аня, я очень устала, пойди, пожалуйста, поиграй сама, я занята», – и голос у мамы был какой-то странный. Но Аннапална решила, что мама просто не знает, как здорово играть в мячик, и кинула в маму еще раз.

И тут мама как закричит! И выгнала Аннапалну из кухни. И еще вслед накричала. И велела уходить и не приходить вообще. Тут Аннапална испугалась и очень огорчилась и принялась рыдать и кричать. В кухню, правда, на всякий случай не заходила, плакала из коридора, но погромче, чтобы маме в кухне было слышно. «Я бойсе не буууду, – рыдала Аннапална. – Мама, пьёсти меня позаюста». И: «Мама, ну ты зе хойёсая и добъяя девотька!» – кричала Аннапална, заливаясь слезами и соплями.

Мама гремела посудой и молчала.

Тогда Аннапална прибегла к последнему средству: она выставила впереди себя мизинец и с рыдающим курлыканьем: «Мама, давай мииться», – отважно побежала прямо в маму, крепко ухватила её за ногу, и отчаянно, изо всех сил протянула мизинец маме вверх.

Мама молчала.

«Мама, ну, пазаюста, ну, давай мииться», – рыдала Аннапална и тянула мизинец в зенит что есть силы.

Мама еще немножко помолчала, поглядела в стену, потом вздохнула и взялась своим мизинцем за Аннапалнин.

«МИИСЬМИИСЬМИИСЬИБОЙСЕНЕДЕИСЬ!» – истошно закричала Аннапална.

Аннапална точно знала, что это такая магическая формула для того, чтобы люди переставали сердиться, поэтому она торопилась поскорее произнести заклинание, чтобы мама побыстрее расколдовалась и превратилась в добрую маму.

«АЕСЬИБУДЕСЬДАТЬСЯЯБУДУКУСАТЬСЯ! – кричала лихорадочной скороговоркой Аннапална, глотая слоги и шмыгая носом. – АКУСАТЬСЯНЕПЬИТЕМБУДУД’АТЬСЯКАПИТЁМ!»

Мама хрюкнула.

«АКИПИТЬЛОМАЕТСЯДЬЮЗБАНАЦИНАЕТСЯ!» – доорала Аннапална и решительно полезла маме на шею, в облегченной уверенности, что мама расколдовалась.

И точно, волшебное заклинание сработало, мама выключила воду, вытерла руки, села на стул и посадила Аннапалну к себе на колени. И немножко её покачивала, и вытирала ей мокрые щеки и нос, и пела очень хорошую песню. Аннапална очень такую песню любила, даром что слов в ней было мало, а смысла и того меньше: «Козявка, козявка, глупая пиявка, козявка, козявка, мелкая пиявка…» – пела мама и качала Аннапалну.

А Аннапална утерлась, осторожно покосилась, не видит ли мама, какое от соплей большое пятно получилось у неё на футболке, и заплакала опять, но теперь уже счастливо и облегченно.

* * *

Маленький малыш стал совсем большой, просто так уже и не поднимешь. Нужно подумать, как подойти, как наклониться, как ухватить и сгруппироваться, чтобы не нанести себе непоправимый вред здоровью. Но одна из самых непременных вещей для маленького большого малыша – по-прежнему спросонья (с такого спросонья, которое на самом деле еще совершенный сон) вскарабкаться на руки, одновременно свернуться в плотный клубок и растечься мысью, припасть октопусовой присоской, уконопатиться, зарыть нос от света и откуда-то оттуда, из потаенных глубин, самым жалостным голосочком затребовать: «Мама, я хочу в туалет с тобой».

Говорим «с тобой», имеем в виду «на тебе». Известное дело, мама вздыхает и несет нарост гриба чаги по утренним хлипким сумеркам прочь от теплых одеяльных клубов и сырного круга лампы – а эти ноги, взятые на руки, уже доросли до моих собственных коленей. Кто бы мог подумать, что грибы растут так стремительно?

* * *

Отбой и подъем, вот аверс и реверс медали, которую мне не получить никогда. Зимнее утро не имеет никаких признаков утра, рассудок восстает против идеи пробуждаться в очевидную ночь. Как можно убедить другого в том, что уже утро – подъем, завтрак, – если сам в него не веришь?

Анна держится за подушку до победного, поэтому поутру к Анне приходят крабы.

Крабы-крабы-крабы-крабы боком-боком-боком-боком и за попу ЦАП.

Авторская разработка! И я не устаю восхищаться лояльностью этого ребенка, лично я бы, если бы ко мне приставали поутру с какими-то там крабами, немедленно бы зарядила всем крабам в клешни, но Аннапална, не открывая глаз, начинает похихикивать, отпихивает крабов рукой, потом выдрыгивает из-под пледа веселую голую пятку, но крабы не сдаются.

Когда Анька в состоянии чуть большей адекватности восприятия, то крабы еще подразделяются на маленьких крабов и больших крабов – и Анька, пока крабы к ней подбираются, взволнованной чайкой торопливо кричит: «Мама, это какие крабы, какиекакие-какие крабы?!»

Большие крабы лихие и кусачие и такие «запопуцап».

Надо хохотать и отбиваться, а маленькие крабы очень маленькие, жалостно попискивают и лезут на ручки, чтобы их погладили, и их непременно и охотно берут на ручки и гладят.

Когда же приходит время отбоя, о-о, Аннапална на многое готова, чтобы оно пришло чуть попозже. Удивительным образом, примерно за час до сна, день напролет требующий внимания, общения и участия мой ребенок вдруг становится изумительно ненавязчивым и неслышно саморазвлекающимся существом.

Чем ближе время сна, тем больше я напоминаю себе крайне неопытного игрока в гольф, который всё гонит и гонит мяч к лунке, но, удивительным образом, при каждой подаче, вроде бы совершенно прямой и направленной в конкретное место, строптивая верткая сфера исхитряется как-то так неуловимо отклониться, чтобы ни на дюйм не приблизиться к цели, а то, зачастую, еще и удалиться.

Чуть отвлечешься от контроля над процессом и вот, снова сосредоточившись, обнаруживаешь, что из ванной доносятся странные звуки переливаемой из емкости в емкость воды и какие-то варяжские песни. А ушли-то туда чистить зубы. А входишь в ванную – и видишь щедрый и лихой росчерк зубной пастой от угла до угла большого зеркала, и, в общем, совершенно не находишь, что сказать, а только стоишь и смотришь тупо на это зеркало, редко моргая.

«Смотри, мама, я рисовала», – гордо говорит между тем автор, ничтоже сумняшеся, и краем не смущенный по поводу так и невычищенных зубов.

Пятнадцать раз попросить стоять ровно, пока я дочищаю ей зубы, десять раз – не закрывать рот, двенадцать – не строить рожи. Не петь песни, не уходить прочь, не наклоняться, не прыгать, не плясать, не рассказывать ПРЯМ ЩАС мне свой прошлоночный сон, да, конечно, я очень хочу, чтобы ты меня поцеловала, но, пожалуйста, можно после того, как мы дочистим зубы? Но, в общем, на самом деле, никогда нельзя.

Переодевание в пижаму включает в себя кувырки, стойки на лопатках, скачки по матрасу, забывание снять майку и напяливание пижамы поверх нее. Наконец носительница пижамы повержена на подушки, но не сдается, требует воды, просится в туалет, задает дюжину очень важных вопросов, и каждый, как обычно, предваряет церемониальным: «Мама, а можно я задам тебе один вопрос?»

Я скриплю зубами и сдерживаюсь, но, натурально, каждый вопрос начинается с этой, неторопливо и с паузами артикулируемой фразы, всегда: клянчит прочитать еще две странички, почесать спинку, погладить ножку, пожалеть ручку.

Выползаешь потом из спальни, как тореадор с арены, в сбитых чулках, шатаясь и волоча за собой по земле плащ и рапиру, и на щеке у тебя боевая мета зубной пастой.

* * *

Отковыряла в спальне кусок обоев со стены над кроватью (будучи уже многажды за подобное строго предупреждена).

Я изрядно разозлилась, отругала, лишила чтения книжки на ночь и вышла в другую комнату остывать.

Клиентка, конечно же, рыдает, я киплю, клиентка стенает, я клокочу. Десять минут, пятнадцать, наконец давление пара в ушах спало и я иду в спальню.

В спальне, конечно, зареванный кабачок, весь в соплях и отчаяниях, поднимает горестную голову с подушки и совершенно неожиданно, с оттенком какой-то даже светскости спрашивает меня: «Ну, что? Какие новости?»

Я теряюсь и теряю остатки гнева. Такие новости, маленькая малышка, что мама тебе досталась так себе. Довольно усталая, не очень справедливая и не особенно весёлая. Такие новости, что зима нам досталась в этом году бесснежная, пасмурная, голая, тревожная, темная даже в полдень. Но еще есть пара недель, и, может быть, еще будет хоть один снегопад на прощание, и еще случится то, чего мы так долго-долго обе ждем и никак не можем дождаться: будет мир новый, чистый, белый, притихший, светлый даже ночью, весь как обещание и примирение, как долгожданная ласка, когда горько и отчаянно плачешь, свернувшись в безнадежный узел под своим одеяльцем, и наконец слышишь шаги, и тень заслоняет свет ночника и теплая рука ложится на затылок. Такие новости, истребительница обоев, заснувшая умиротворенно у меня на плече, тщательно и надежно обвернувшаяся моей второй рукой, для окончательной верности подоткнув её кончиками пальцев себе под круглое нежное щенячье пузо.

* * *

У Аннапалны есть подруга Маруся. Внешне Аня и Маня – натуральный комический дуэт типа Пата и Паташона, или Тарапуньки и Штепселя. Аня – рослая крепкая матрешка с косой ниже пояса, Маня полупрозрачный короткостриженый клоп, мельче Ани раза в полтора, даром что девицы одногодки и разница у них в несчастные четыре месяца.

Дружат девицы примерно с тех пор, как научились ходить и сообща обглодали по этому поводу ставшие наконец доступными подлокотники дивана у Мани дома, и с годами дружба только крепнет, впрочем, и ссориться к школе они научились так, что соседи в пределах двух кварталов на всякий случай ссыпаются по лестницам в подвалы и другие места эвакуации словно по сигналу воздушной тревоги.

* * *

Аня и Маня ожесточенно спорят, можно ли Аннапалне, с её аллергией на яйца, есть киндер-сюрпризы.

– Это же яйцо! – восклицает Маня и экстатически таращит глаза, заламывая руки.

– Это же шоколад! – возмущенным шмелем взвивается Аннапална.

– Ну и что? Яйцо же!..

Родители, числом три штуки, сидят тут же, в машине, молча, стараясь не хрюкать слишком громко.

– Это что?

– Не «что», а «кто»! Это Ленин!

– Это «кто»?

– Не «кто», а «что»! Это золотая рама!

* * *

Малыш выползла из постели утром, повозилась в темной ванной – когда сильно недопроснулась, свет она не включает. Потом вдруг слышу, носом хлюпает, прихожу – сидит на краю ванны в темноте, и печалей полная ванна.

– Ты чего это тут? – спрашиваю.

– Я… – говорит дрожащим голоском, – я тут надумала плохого. Я подумала: вот ты умрешь, а вдруг мне захочется тебя обнять, а я тогда не смогу. А еще, что ты станешь старенькой бабушкой потом, а я хочуууу (и тут срывается в рыдание совсем), чтобы ты всегдааа была такая красиииваяяяя, а если я захочу увидеть твое лицо, какое оно сейчаааас…

И это так пронзительно.

Вот сидит человек в темной ванной и остро переживает тленность бытия, в самый первый, ну, или в какой-то из первых разов, когда осознание, что придется расстаться со всеми любимыми, остро заточенным железным пальцем трогает тебя, нежного и беззащитного, как медуза, сразу внутрь, в самое горло, в самое сердце.

Сидели в темноте на ванне вдвоем.

Я говорю:

– Когда стану старушкой, то всё равно буду тебе нравиться и всё равно буду красивая, потому что люди, которых мы любим, всегда прекрасны, потому что мы смотрим на них в свете своей любви. Не боись, – говорю, – мышь. Я буду красивая старушка, я тебе понравлюсь.

– Неет, – рыдает мышь, – ты же будешь старая и не такая, как сейчас. У тебя лицо другооое будееет.

Тут я рассказала ей про бабушку, которую встретила вчера в троллейбусе. А я как раз встретила старушку потрясающей, неимоверной красоты. Ехала напротив неё остановки четыре и адски мучилась, что не могу, конечно же, подойти к ней, перегнуться через её соседей, перекричать шум улицы, мотора, человеческого гомона и попросить её позировать для портрета, внезапно так. Ах, какая была бабушка, дружочки! Копна седых снежно-белых кудрей, только чуть-чуть остались отдельные черные пружинные нити, густая пышная копна, убранная волной ото лба, а лоб высокий, а нос точеный, гордый скульптурный профиль, руки в серебряных кольцах. И одета, одета!.. Просторная белая блуза, рельефной крупной вязки зеленый жилет – клёвый жилет, не унылое самовязаное нéчто, а вот прямо кардиган-безрукавка. Серые широкие брюки со стрелкой. Марлен Дитрих. Не знаю, как я в старушке дыру взглядом не прожгла.

Рассказала про эту бабушку Аньке. «Такая, – говорю, – бабушка, что я бы мечтала стать такой». Потом еще вспомнила Кармен Дель Орефайс – самую известную возрастную модель. Анна встрепенулась, оживилась, стала расспрашивать, потом вдруг опять скисла, влезла снова на постель. Свернулась калачиком, носом в стену, и опять затуманилась.

– Ну, чего ты опять? – спрашиваю.

– Я должна подумать, – мрачно ответил ребенок. – Не отвлекай меня, пожалуйста.

– Ага, – говорю почтительно. – Хорошо, а о чем думать будешь?

– О нашей любви, – хмурым басом ответила скорбящая и сурово поджала голые пятки.

* * *

Малыш так ждала шестого дня рождения, вся изнемогла, с самого Нового года начала ждать, почти ежедневно сверяясь с графиком: «А сегодня через сколько мой день рождения? А завтра сколько дней останется? А недель?»

В последнюю неделю напряжение достигло предела – накануне Дня Икс в восемь вечера было явление в пижамных штанах, которое сообщило, что оно уже умылось (без напоминания! Само!), постелило постель (!!!) и не изволите ли вы, дорогая мама, прийти на вечерние чтения. И это человек, который обычно достигает Морфея в районе одиннадцати, выйдя в тернистый путь в десять и по пути собрав все обиняки, зацепившись на долгой траектории к кровати за каждый мебельный угол, спев в ванной все песни, перелив из пустого в порожнее и обратно, сыграв все спектакли с зубными щетками и полотенцами в главных ролях, заработав стотыщ окликов и окриков, три раза из четырех заходя на итоговую посадку на повышенных тонах и один из пяти – впадая в постель через натуральное пике в закручивающейся воронке локального, но вполне внятного скандала. А тут смотрите-ка.

Раньше сядешь – раньше выйдешь, сообщило мне рассудительное дитя, в смысле раньше ляжешь, скорее день рождения придет. Старания простерлись так обширно, что в десять (в десять? В десять!!!) гражданин непритворно спал.

* * *

Время несомненно покажет все мои педагогические промахи во всей красе. Все, где я уже знаю, что налажала, и где – не знаю. Особенно старательно я, разумеется, бью по тем мишеням, где были мои личные темные ямы, совершенно не факт, что это верно, совершенно факт, что остановить эту компенсаторику нереально. Таким образом, ребенок этот непременно будет уверен в своей неземной красоте и точно не будет бояться привлекать к себе внимание.

Про красоту я уже завидую. Эта, значит, подойдет к зеркалу после сытного ужина, слопав на ночь, скажем, тарелку макарон, котлетку, яблоко, кефир, десерт и еще только две желатинки – ну, пожалуйста, ну и еще одну, самую последнюю. Подойдет, значит, к зеркалу, выпятит пузо и нахваливает себя: «Вот смотри, – говорит, – мама, какая я красивая, какой у меня кругленький толстенький животик». Обзавидоваться же, ну!

* * *

Сдали этот кругленький животик в балет, а то уже люди стали обращаться посреди улиц и торговых площадей с призывом: «Непременно отдайте вашу девочку танцевать, она у вас такая артистичная». В Инстаграме уже накопилось с полдюжины роликов «артистичной», а стоит попасть в примерочную с зеркалом и музыкой, то всё – пиши пропало, выставляй шляпу, продавай билеты.

Аннапална не теряется, отнюдь. Группа, в которую она влилась с громким всплеском, набрана давно. Я помню себя очень отчетливо в подобном возрасте и в подобной ситуации: приходишь куда-то, где все девчонки давно знакомы, роли расписаны и распределены, и все свои, а ты чужая. И мучительно стоишь у стенки с потными ладонями, не зная, куда себя деть, адски боясь, что к тебе обратятся, и страдая, что никто тебя не замечает, и изнемогая от нелепости своей неприкаянной фигуры… Нормативный, казалось бы, сценарий.

Ага, щаз!!!

– Девочки! – возопила Аннапална, ввинчиваясь в середину компании девчонок, плотно над чем-то сдвинувших носы, девочек-школьниц, самая младшая из которых старше Аньки на год. – Привет, девочки, а вы во что играете?! А я буду с вами тоже. А меня Аня зовут, а вам сколько лет, а мне пять, а скоро будет шесть.

Девочки передернули ушами, вздохнули было высокомерно, но куда деваться, тут же покорно научили Аннапалну приему «камень-ножницы-бумага» и считаться считалкой. И тут же загрохотали всей толпой галопом за угол коридора в догонялки.

Что я знаю о вливании в коллектив, что вы знаете?

* * *

Аннапална как-то выпросила у меня туфли в недорогом «Reserved». Что-то совсем искусственное, но зато черно-бархатное и пяточная часть вся в стразах. Ну, понятное дело, тут же понесла их в садик щеголять перед однокашницами.

Вечером забираю ребенка, она переобувается, и я вижу, что ровно половины стразов нет.

– Ээээ? – спрашиваю я довольно недоброжелательно. – Ну и какого?..

– Ой, – говорит Анна. – Ой. Мама, прости. Ты будешь ругаться? Я отковыряла.

Я, понятное дело, произношу бурную негодующую речь про осмысленность покупок, которые не проживают даже суток в первозданном виде, воплю, что больше никаких нарядных благоглупостей для сада и никаких стразов, и даже не проси.

Анна делает глаза, как у котика из «Шрека», и клянется, что больше не будет никогда-никогда, и вообще, это она случайно и нечаянно, и больше никогда. Честное слово.

На следующий день стразов остается еще меньше. Я негодую, отбираю истерзанную обувь – всё, мол, портишь вещи: ходи без стразов.

Потом поздно вечером сижу, разглядываю туфли. Представляю себе, что мне пять лет. Бархатная черная поверхность как кротовья шерстка: ведешь пальцем – щекотно и мохнато. Аккуратные сверкающие пупырышки совсем другие, гладкие, прозрачные. Шепчут прямо в мозг: «Подковырни меня».

Наутро спрашиваю у Аньки еще раз:

– Ну, объясни мне, куда деваются стразы и зачем?

Анна смотрит на меня, оценивая вероятность громов и молний. Видимо, прогноз неплохой, и она слегка смущенно объясняет:

– Ну, ко мне дети все приходят и просят. А я им отковыриваю и раздаю.

И тут я представляю себе это окормление стразами, это насыщение пяти тысяч страждущих двумя рыбами, то есть туфлями. Вижу Аннапалну, сидящую в центре толпы переминающихся паломников, на раздаче сверкающих драгоценностей – хрюкаю и отдаю туфли обратно. Пропадай их голова!

* * *

– Если, – кричу ей в ванную, – ты немедленно не придешь и не съешь свой обед, мы не пойдем ни на какие танцы, потому что просто не успеем!

Появляется, вплывает неспешно, неся безмятежную, совершенно наглую морду.

– Я, – говорит, – вообще-то, мыла руки. (С таким нажимом, знаете, на это «вообще-то».) И нéчего, – говорит, – меня запугивать.

* * *

Отругала, сердито очень, говорю:

– Ну-ка, марш умываться и в кровать.

– Я не могу, – раздается препротивный голос. – Я пью кефир. И еще: ты когда перестанешь сердиться? Тогда и поговорим про кровать.

* * *

– Ты могла бы сейчас со мной не разговаривать, мне надо кое о чем подумать. Меня не надо сейчас тревожить.

* * *

На соседней улице живет женщина, которая регулярно подкармливает нескольких уличных кошек, а заодно иногда и голубей. Это дальняя и давняя знакомая нашей бабушки. При встрече они перебрасываются парой слов, а иногда маман приносит ей каких-нибудь ништяков для кошек. Ну и Анька порой рядом.

А тут мы с Аннапалной идем от бабушки, и как раз сеанс кормежки.

Анна, видимо осознав, что в отсутствие бабушки главная роль по small-talk переходит к ней, замедляет шаг и светским тоном обращается к даме:

– Здравствуйте! Ну, как у вас тут голуби поживают? Аха. А как кисы? Аха. Ну, пусть они все будут здоровы! – царственно разворачивается и с достоинством престарелой британской герцогини следует дальше.

* * *

Стояли в кассу. Кассирша бесконечно и неторопливо пробивала своей приятельнице огромную гору продуктов, совмещая их с последними сплетнями, невзирая на изрядный хвост очереди.

Я раскалилась, наблюдая всё это, до такой степени, что выступила на броневичке с наездом. И вот, значит, я ей «гав», она мне «гав».

Я говорю что-то такое противно-ядовитое:

– Ну, вы выбрали прекрасный момент приятно и никуда не торопясь побеседовать с подругой.

На это кассирша, конечно, взвивается, как бык на красную тряпку.

И тут, прямо в эту секунду, некоторая особа, у которой как раз рост позволяет положить на кассовую конвейерную ленту свой любопытный нос, кричит, внушительно шевеля бровями поверх прилавка и в тоне ухитряясь держать наставительную ноту:

– Нечего с мамой моей ругаться! Это у мамы моей такая ирония! Ирония это!

Спасибо, кэп! Што называется, всем команда смеяться после слова «лопата». Дальнейший полемический запал у меня тут же как-то растерянно скис.

* * *

– Мама! – кричит. – Это нечестно! Ты должна быть рада, что у тебя есть дочь, а ты злишься!

* * *

На волне новогодних дарений всего и всем усердие в изготовлении подарков у барышни иссякло раньше, чем желание продолжать марафон. В общем, дары продолжали быть, но затейливость и качество всё как-то угасали… Наконец подарила мне бумажку с двумя дырками, ожидала, видимо, традиционных оваций, а я говорю:

– Ну, нет… Плохой подарок. Чё это ваще?

Оскорбилась, рыдала, кричала. Закрывала дверь, становилась в гордые и неприступные позы – руки узлом на пузе, взгляд направлен прочь. Ну, как-то так.

Потом нашлась бумага с надписью: «Не дорю маме подарки. Пешу все буквы не в правельную сторану».

Это, как выяснилось, в вихре гнева был составлен список наказаний. Для меня, неблагодарной. Все буквы были действительно написаны не в правельную сторану, так что слово держит.

* * *

Прочитала «Русалочку» Андерсена. Расстроилась. Не могла заснуть. Потом, вообще, давай рыдать.

– Нууу, ты чего? – говорю. – Ну, что такое?

Она спрашивает сквозь всхлипывания:

– Мама, а если папа… если папа тоже меня забудет и полюбит другую девочку, ну, такого же возраста, как я… Я тогда что, тоже исчезну?

* * *

– Та конфета, – говорит, – была невкусная. Я другую взяла.

– А ту куда дела?

– Выкинула.

– Ну, ты даешь, – говорю. – Зачем выкидывать, я бы её съела с удовольствием.

Задумалась. Ушла. Приходит, приносит нечто коричневое, замусоленное и неопределимой формы.

– Это, – спрашиваю, – что?

– Это конфета, – сообщает заботливая дочь. – Я её вытащила из помойки, но я её ПОМЫЛА.

* * *

Ходили по магазинам и в кафе, под конец очень поссорились, потом помирились, признались друг другу в любви, вышли и идем на автобус. Автобус – вот он. Марш-бросок. Добежали, плюхнулись на сиденья. Детка дышит изнемогающе, просит помочь развязать тугой пояс на пальто. Я развязываю, расстегиваю ворот, она сопит и жалуется:

– Мама, у меня сердце так колотится, так колотится, что всё трясется.

– Это, – говорю, – малыш, оттого, что бежали и жарко, сейчас пройдет.

– Нет, – говорит, – нет, мама, это не только от этого. Это оттого, что такая большая любовь.

* * *

Елка была у Аннапалны. Даже две. У нее был первый бал – утренник в детсаду. Вот он, кстати, триумф и апогей всех рукодельных поползновений, высшая точка всякого женского хендмейда, полная и абсолютная реализация себя как матери-с-руками-не-из-жопы.

Костюм Снежинки! Бурление оборок, пена складочек, сполохи пайеток. Я вам точно говорю, сшить ребенку новогодний костюм – это как увидеть Париж и умереть, это как Грибоедову написать «Горе от ума». Всё, гештальт закрыт, земное предназначение выполнено. Ну, правда, не совсем, в нашем случае костюм я сшила не с нуля, а схалявила, проапгрейдив готовое платьице. Тем не менее на платьице я нашила, в числе прочего, китайский мешок для подарков, метко прикупленный в соседнем супермаркете, что дает мне десять очков в графе «Голь на выдумки хитра».

В контексте публичных праздников мне было интересно, как вообще поведет себя младенец, станет ли тушеваться, стесняться, бежать прочь. В общем, взял ли он генетически от матери или разумно увернулся?

Деточек на утреннике вывели и построили в хоровод вокруг елочки. Музрук заиграла что-то нежное, малышня нестройным хором замяукала новогоднюю песенку, родители вдохновенно замерли и затаили дыхание. Аннапална, удачно стоявшая с ближнего края по центру, повернулась из хоровода спиной к елке и со всей дури хряснула о пол зублсом, перекрыв и музыку, и неуверенное пение.

Зублс, если кто не в курсе, – это такой шарик, раскрывающийся при падении/ударе в фигурку существа необъяснимой наружности.

Хряснула, удовлетворенно полюбовалась, подняла и – хрясь опять! В партере то тут, то там сдержанно заржали. «Какой непосредственный ребенок-то нам удался», – успокоенно подумала я и горделиво приосанилась.

Хрясь.

* * *

Обсыпанный белыми ветряночными точками цинковой мази ребенок грызет хлебную палочку в кунжутной обсыпке. Подобное ест подобное, даже и не сразу поймешь, где заканчивается палка и начинается малыш.

* * *

Рассказывает сказку:

– Жили-были ведро и пуфик. Вот их открыли и увидели там малину. Потом, когда они её съели и все детки поели, погуляли и поиграли со своей соседкой, то потом наступила ночь. И всё.

* * *

Смотрит мультсериал. В конце каждой серии дается задание, например: «Найди закономерность». Открываются карточки по очереди, на них изображены: фонарик, замок из песка, фонарик, замок из песка, фонарик… И мультяшка спрашивает: «Как ты думаешь, что на следующей карточке?»

Аннапална смотрит внимательно, морщит лоб с блуждающей предвкусительной полуулыбкой, вздыхает, надувается как рыба-луна от значительности момента и предожидания триумфа и наконец выпаливает торжествующе:

– Хлеб.

* * *

Приходит ко мне, жалуется:

– Мама, у меня очень сильно язык болит, – и демонстрирует болезный язык, ковыряя его пальцем для наглядности.

– А что, – спрашиваю, – ты этим языком делала?

– Я, – объясняет Аннапална, – им пробовала вот этот сахар, – и показывает на мельницу для перца.

* * *

Пять минут я сварливо разорялась по поводу того, что «Аня, сколько можно тебя просить наконец сходить на горшок и почистить зубы? Я тебе десять раз говорю нормальным ласковым тоном, а ты ухом не ведешь, ты хочешь, наверное, чтобы мама рассердилась и начала кричать?».

На что Аннапална, как раз величественно взгромождающаяся на фаянсовый трон, томным голосом ответствует:

– Мне кажется, ты слишком серьезно к этому относишься.

* * *

– Мама, – говорит, – мы с тобой как две мушки чора.

– Какие-какие мушки? – спрашиваю. – Чор… чёрные?

– Нет. Две мушки чора.

Выяснилось, что имеются в виду два мушкетера.

* * *

Спросила у меня как-то про вулканы. Я рассказала и показала на Ютубе. Впечатлилась очень сильно, и с тех пор вулканы приплетаются куда угодно. Например, долго и пристрастно выспрашивала меня, в каких городах есть вулканы, в каких нет, есть ли вулканы в Калининграде? А в Москве? А в Литве? А могут появиться? «Мама, а мы никогда не поедем туда, где есть вулканы? Давай никогда не будем ездить туда, где есть вулканы». Взяла с меня, в общем, твердое обещание: к вулканам – ни ногой. Но всё равно регулярно освежает сведения, мало ли, вдруг где-то вулканы наросли за отчетный период?

* * *

Идем вечером мимо магазина, видим оборванный провод. Анька пытается допрыгнуть, потом кричит:

– Мама, достань эту штуку!

Объясняю ребенку, почему не следует хватать руками оборванные, висящие непонятно откуда-то сверху, провода. Переваривает информацию, удостоверяется.

– Можно умереть, если взяться за электрический провод?

– Ну, если он будет под напряжением, то, наверное, можно.

– И если ты за него возьмешься, то ты тоже умрешь?

– Ну да, и я могу.

– Мама, не надо умирать. Не умирай, пожалуйста. Если ты умрешь… Если ты умрешь… Я не буду знать, какой дядя злой, а какой добрый!

* * *

Сидят с Маней на кухне. Я слушаю из соседней комнаты – девочки беседуют о вечном: о жизни и смерти.

Маня:

– Лизку (дворовую собаку) собаки иногда кусают другие. Мне Лизу жалко. Потому что если ее сильно покусают, то она даже может умереть. Вот моя бабушка Таня, она тоже умерла.

Аня:

– Умерла-а?

– Да-а. Она улетела на небо.

– Улетела? Как на самолете?

– Ну, нет. – Задумывается. – Я думаю, на метле.

* * *

Пока я говорила по телефону, кто-то подкрался и пощекотал мне руку. Ну, пощекотал и пощекотал – мало ли. Потом обнаружилась надпись шариковой ручкой поперек всего плеча «АНИНА МАМА».

На мое вопросительное ржание Анна пояснила: «А вдруг тебя кто-нибудь захочет украсть?» Отдельно хотелось бы посмотреть на этого «ктонибудя». А еще, первое слово, как бывает у левшей, написано справа налево. И ему не повредило. И не могло.

* * *

– Я руки помою хорошенько, так, чтобы все микробы усвоились.

* * *

– От этих слов у меня хохотание. И даже немножко ржание.

* * *

Очень вдумчиво освоила абсолютные величины. Так, например, по любому поводу вставляет слово «никогда». Стращает меня: «Раз так, я тебя никогда не буду любить. И не поцелую!» Произносится, конечно, с цыганским надрывом. Или давит на жалость. Звенящим от горя голосом восклицает: «Мне кажется, ты меня не любишь! Я думаю, ты никогда-никогда меня не искупаешь! Я думаю, мы никогда не поедем к Мане! Я думаю, ты никогда мне не купишь смурфа-папу.

* * *

Прихожу очень расстроенная к ней обниматься. Говорю:

– Вообще-то маму можно и утешить.

– Утешить, чтобы ты успокоилась, да?

– Да.

– Ну, – говорит серьезно, – я вообще могу тебе почесать спинку. Это моя единственная надежда, что тебя это успокоит. – И чешет меня по лопатке одной рукой, довольно рассеянно, потом оглядывается на меня и строго говорит: – Только ты там соплей мне не напускай на пижаму.

* * *

На прогулке, задумчиво озирая слякотную и покрытую по обочинам прошлогодней перепрелой листвой дорогу: «Вот был бы у меня волшебный уличный стул, и он бы делал дорогу чистой. И дорога бы становилась такой чистой, ТАКОЙ чистой. Как бабушкин унитаз!»

* * *

Я за что-то слегка её поругала. Потом хорошенько помирились. Перед сном прилезла под мышку и допрашивает меня пристрастно, идя на повышение пристрастности от вопроса к вопросу:

– А ты меня любишь, да? Очень? Сильно, да? А ты меня всегда любишь? Всегда-всегда? Каждый день? А ночью?!

* * *

Обнаружилось под подушкой письмо Деду Морозу:


Дед Мороз. Я хочу принца который умеет тонцывать. Положи иво на пол.


Про принца, между тем, есть вводная. Про принца песнь была заведена пару дней тому назад.

– Я, – говорит, – попрошу у Деда Мороза партнера, чтобы танцевать. Принца. И скажу, чтобы Дед Мороз ночью положил тебе его в кровать.

Я вздрогнула, представив внезапное срединощное явление принца в кровати, и аккуратно уточнила:

– Детка, – говорю, – а искомый принц мальчик или дядя?

– Дядя, – уверенно ответила Аннапална.

– Нет, – говорю, – извини, я не согласна. С незнакомыми мужиками спать в одной кровати я отказываюсь.

– Ааа-а, – говорит Анна, – так мы же с ним ПОЗНАКОМИМСЯ.

– Ээ-э, – отвечаю, – этого, малыш, боюсь, недостаточно…

Аннапална почесала в затылке, вздохнула, нахмурилась.

– Ну, ладно, – говорит. – Я тогда скажу, чтобы он положил его на пол.

* * *

После перенесенного гриппа никак не приду в себя. Странными волнами приступают ватные приливы: день лежу – день бодрюсь. На следующий день снова едва ползаю. А на носу командировка в Москву.

Аннапална немного соплива и поэтому три последних дня тоже дома, чтобы не расплескать остатки здоровья к моему отъезду. Это я к тому, чтобы было ясно: стервятники дербанят полумертвый полутруп своей матери не первый день.

Сегодня «полутруп» как-то совсем сдох. Лежу и пытаюсь дипломатически договориться со стервятниками, чтобы они хоть на полдня отвалили к бабушке и дали поумирать спокойно.

Аннапална, как обычно, в отказ. Клянется, что она нисколечко мне не помешает, что она будет сидеть тихонечко, будет сама себя развлекать, всё сама делать!

– Мама, я тебя не потревожу, только можно я останусь с тобой? Я только с тобой хочу быть всегда. ПАЖАЛУСТА. Можно, я полежу с тобой немножко?

Лежит пять минут с одной стороны, пять с другой, потом отползает и начинает нарезать круги по комнате. Возвращается со здоровенным насосом от вакуумных пакетов. Через полминуты я чувствую, что меня ласково гладят по спине. Насосом. Потом легкий массаж тычками. Потом, не менее ласково, насос гладит меня по голове и аккуратно стыкуется с моим ухом.

Видимо, стараясь меня не потревожить, мне пытаются вакуумировать мозг, чтобы меньше места занимал в голове, наверное.

В этот момент полутруп, мобилизовав последние силы, одной рукой выдергивает из уха насос, а второй хватает с тумбочки телефон – и Аннапалне таки назначается наряд к бабушке без права на апелляцию.

* * *

Последние несколько месяцев Аннапалну крайне занимают вопросы эволюции в рамках отдельно взятой ячейки общества.

– Мама, – допытывается она, – а вот в нашей семье кто произошел от обезьяны? Бабушка уже от обезьяны произошла или еще нет?

Я вздрагиваю, представив, что бы сказала на это бабушка и в какой восторг пришел бы дедушка. Торопливо уверяю, что бабушка произошла, это точно. И давно. Силюсь как-то обозначить масштаб времен на словах, на предметах, рисую какие-то временные отрезки на бумажках, но через пару недель Аннапална опять подкрадывается ко мне с животрепещущим:

– Мама, а твоя прабабушка в каменном веке жила или уже в обычном?

* * *

Отвозившему нас таксисту вообще-то надо было заплатить по двойному тарифу: у него психотравма.

Аннапална оповестила его, еще вторую ногу с улицы в салон не подобрав, про свой сегодняшний день рождения. Дядька попался приветливый, заквохтал умиленно:

– Ах, ох, – говорит, – ты такая большая! Тебе, наверное, десять лет исполнилось?

Аннапална раздулась как индюк:

– Нет, – отвечает, – только семь!

– А так рассуждаешь по-взрослому, как будто десять.

Тут я отчетливо услышала в голове у Аннапалны щелчок и поняла, что что-то щас будет. И точно! Аннапална наклонилась к моему уху и жарко зашептала:

– Мама, мама, можно я расскажу этому дяде про зачатие ребенка? Ну, пожалуйста!

– Не стоит.

– Ну мне очень хочется, ну можно?

Пока мы препирались, таксист веселился:

– А не хочешь ли ты нам, – говорит, – песню спеть? Стишок рассказать или сказку? Ну, давай, давай! Рассказывай, не стесняйся!

О, несчастный, наивный! В конечном итоге, я поняла, что мизансцена затянулась чрезмерно.

– Да фиг с тобой, – говорю, – вещай.

– Я знаю, как происходит зачатие ребенка! – торжествующе заорала вырвавшаяся на свободу Аннапална. – Я знаю всё про сперматозоидов!

– Научно-популярные фильмы на Ютубе, – буркнула я в качестве извинительного пояснения.

Таксист, надо ему отдать должное, в обморок не упал, несколько принужденно похмыкал.

– Ну молодец, – говорит. – Что же, эээ… но, кроме этого, есть еще много разных других интересных вещей, которые тебе предстоит узнать…

Повисла небольшая пауза. И тут вдруг Аннапална резко поворачивается ко мне и тоном кокетливой кокотки как гаркнет в лицо:

– Я горячая штучка! – и жеманно всхохотнула.

Фейспалм, фейспалм, ФЕЙСПАЛМ! И параллельно: «Обожечтоэто! Откудаэто?!»

– Аня, – взвываю я, – Аня! Что это, вообще? Ты о чем?

– Да это реклама, – поясняет ребенок, снова вернувшийся в безмятежность, кивая на билборд, мимо которого мы как раз проезжаем.

Таксист непроизвольно вжался в кресло и больше особо не выступал с анимацией. Мануал «Как безвозвратно потерять лицо за пятьдесят секунд».

* * *

Я ухитрилась адски травануться кальмарами. Кальмары тихо-мирно преставились в холодильнике, но я, задумавшись, заметила это не сразу.

Я, когда сильно задумываюсь, могу многое. В детстве мама хотела показывать меня за деньги в цирке как пример полного дисконнекта с реальностью, воспрепятствовала бизнес-плану только непрогнозируемость очередного эпизода. В общем, я безмятежно сожрала пару ложек, но тут-таки опомнилась: изысканный аромат дошел до нейронов. Выкинула кальмары, поужинала гречкой с мясным соусом. Через полчаса тем же покормила Аньку.

Еще через полчаса меня резко и отчетливо замутило. «Кальмары? – думаю, ныряя ласточкой в фаянсовое жерло. – Или всё же мясо? Кальмаров было чуть. А вдруг мясо? А мясо ела и Анька позже меня. А вдруг щас и ее накроет?»

Улучив минутку между подходами к «тренажеру», я ринулась за ничего не подозревающим ребенком.

– Анна! – кричу, бешено вращая глазами. – Быстро! Два пальца в рот! Блевать! Срочно!

Аннапална в ужасе заорала и бросилась спасаться бегством. Дальнейшее помнится смутно. Я пыталась склонить Аннапалну к целительной профилактической очистке желудка, но незадача в том, что дар читать научно-популярные лекции о физиологии человека сильно страдает, если реплики приходится перемежать отскоками к санитарному колодцу.

– Котик! – кричала я. – Послушай меня! Нужно вывести токсины! Чем дольше они находятся в организме, тем сильнее он отрав… – буээээээ!

Аннапална, которая до этого полчаса тихо-мирно сидела и крошила ножницами какую-то цветную хню, вдруг оказалась в эпицентре фантасмагорического смерча. Она, конечно, в панику, в отказ, реветь, отбиваться.

Я в ужасе, прямо вижу, как токсины вгрызаются в её нежные слизистые желудка, пыталась разжать ей челюсти насильно. Соседи вздрогнули, я думаю, не единожды. Содом и гоморра, слезы, сопли, крики, топот, уговоры, рёв и блёв.

В какой-то из моментов, когда мне снова пришлось отвлечься от риторики на очередной торжественный выход кальмаров, перепуганный, но не сломленный ребенок забился в угол кровати и заснул весь в слезах, поверх покрывала и не раздевшись. Так и спала до утра. Мясо, к счастью, ни при чем оказалось.

Тяжело с чокнутой мамашей.

* * *

Аннапална за ужином.

– Мама, давай поиграем в угадайку. Угадай, что я больше люблю: сосиски или творожный сыр?

– Творожный сыр.

– Правильно.

– А макароны или сладкое?

– Сладкое.

– Неправильно. А теперь давай поиграем про тебя: что ты больше любишь – деньги или меня?

* * *

Хвастается:

– У моей воспитательницы вот точно такая же собака, как на этой фотографии, вот такая же точно.

– Какая такая?

– Точно такая. Большая и белая. И мохнатая.

– Ну, какой породы-то?

Напряженно вспоминает и наконец выпаливает радостно:

– Балалай!

* * *

Впервые ходила на школьное родительское собрание. После основной части меня отвели персонально за локоток в сторонку и сообщили, что дочь моя, Аннапална, «кладет ноги на свой стол и красится помадой посреди урока», а также предъявили вещдок: листочек с тестовыми примерами по математике. Под напечатанным заголовком «Повторение» Аннапалниными каракулями было приписано сбоку: «Мать курения».

В ответ на расспросы Аннапална всё горячо и запальчиво отрицала, потом нехотя признала:

– Ну, это было всего-то один раз! И вообще я не клала ноги на свой стол!

– А куда клала?

– На соседний!

* * *

Аннапална, впавшая в образ жертвы, несправедливо обиженной и оскорбленно страдающей, глухим загробным басом сообщает:

– Мне кажется, что твои роды были бессмысленны.

* * *

Аннапална – жертва вируса. С викториной для второго класса в руках валяется в одиннадцатом часу ночи, задрав ноги. Режим всмятку, вестимо. Она демонстрирует, в частности, глубину познаний в сельскохозяйственной отрасли. Читает вопрос:

– Где у коровы накапливается молоко? – Задумывается.

– Нуу-у, – подбадриваю я, – чем корова теленочка-то кормит?

– А-а! – светлеет челом Аннапална. – Знаю! Дынем! – Ловит выражение моего лица и торопливо поправляется: – Ой! То есть вынем, вынем!

* * *

Обсуждаем с Анной планы на завтра:

– А на чем мы поедем завтра к Мане в Балтийск?

– Может быть, за нами приедет Юля, Манина мама. А если нет, то на автобусе.

– На авто-о-бусе… – И с воодушевлением внезапного озарения: – А может, на такси?!

– Такси, малыш, стоит в десять раз дороже, чем автобус, а смысла никакого.

– Да? – Хихикает. – А Юля сколько стоит?

– Юля бесплатно. Юля – только за любовь и хорошее поведение.

– У меня есть любовь, – решительно сообщает Аннапална, интонируя в конце предложения жирную и окончательную точку.

* * *

– Блин, ну и какого черта?.. – говорю я, обнаружив дыру на колготках Аннапалны.

Таких, понимаете ли, специальных балетных колготках с понтами, специальной балетной фирмы, за которыми я особо таскалась в танцевальный магазин. И вот после одного раза, сразу после покупки, белые колготки все чОрные и с уверенной дырой на колене.

– Ну, понимаешь, – невозмутимо объясняет Аннапална, – просто на балете я расстроилась и поэтому полезла под рояль…

Тянет, конечно, на жизненную стратегию. В любой непонятной ситуации – полезай под рояль.

* * *

Аннапална сообщает нам, что в школе на физкультуре их сегодня учили плавать троллем…

* * *

В купе поезда за час до прибытия расчесываю Аньку, как обычно, под вопли.

– Пока стоишь, – говорю ей, – чем орать и мне мешать, лучше заправь майку в колготки.

– Я, возможно, не смогу этого сделать, – сварливо отвечает из-под волосьев Аннапална. – Мне очень неудобно, потому что волосы заправляются тоже.

Я начинаю смеяться.

– Отлично, – говорю. – Давай так сделаем: выпустим тебя в коридор, и пусть люди гадают – у тебя волосы из головы в попу растут или из попы в голову?

Аннапална тоже хихикает и потом задумчиво добавляет:

– Или они вообще могут подумать, что это мозги.

И правда.

* * *

Сложный день.

Аннапалну я получила из школы в смутном настроении.

– Я, – говорит мне Аннапална, – сегодня опять плакала очень.

– Что случилось?

– Ну, наша учительница по продленке нам рассказывала про войну и Ленинград. И я вспомнила, как ты мне рассказывала про блокаду Ленинграда, как там люди от голода съели всех кошек и собак, и стала плакать.

А я, и правда, этот факт упомянула когда-то, вскользь и особо не задумываясь, но немедленно пожала внезапные обильные и бурные плоды. Ребенок был потрясен до глубины души и рыдал до икоты. Ну вот опять, стало быть, вспомнилось. Новая волна.

– Я бы… – всхлипывает, икает и кричит на всю улицу так, что прохожие подпрыгивают: – Я бы лучше сама умерла, чем свою кошку съела!

Утешила кое-как, находясь в полной растерянности, потому что не очень понятно, чем тут утешишь. Острейшая эмпатия – не снизить, не обесценить. Реветь перестала, но идет хмурая и понурая. Зашли в магазин, Анька цапнула было киндеровский бисквитный ломтик, но тут я говорю:

– Мне здесь не надо больше ничего, не хочу в очереди стоять из-за одного пирожного. Давай ты это на место положишь, а мы в другой магазин зайдем, у дома, и там всё купим.

Уже на выходе беру у неё этот бисквит, чтобы сунуть на полку, но чувствую, что он раскрошен в труху внутри упаковки.

– Ты сделала? – спрашиваю.

– Ну да, я.

– А зачем?

Молчит, набычилась. Буркнула:

– Пусть его не покупает никто.

Я влезаю на внутреннюю трибунку и произношу речь: «Вот кто-нибудь возьмет, не глядя, невнимательно, а дома откроет обёртку и обнаружит, что бисквит раздавлен. Или какой-нибудь малыш, который очень хочет бисквит, откроет, а там каша. Вот ты бы расстроилась, если бы так было?»

Молчит, невнятно бурчит.

– Ну, нет, – говорю, – ты объясни, зачем это сделала? Разозлилась, что я бисквит не купила, что ли?

– Нет, – говорит, – просто я думала и думала про то, как кошек и собачек съели, и от этих мыслей его раскрошила-а, – и опять рыдать.

А мы тем временем уже в автобусе едем, а Аннапална ревет. Это, знаете, примерно как выступление духового оркестра, только без партитуры. Аннапална рыдает как египетская плакальщица на похоронах Тутанхамона, рыдает так, чтобы город содрогнулся, чтобы моря из берегов вышли, чтобы всем вокруг было определенно ясно, что у девицы горе и она его испытывает, что оно велико и безбрежно.

Девица набирает воздуха полную грудь и наддает громкости и надрыва. Автобус металлический и резонирует. Люди смотрят подозрительно.

Обняла, утешила опять кое-как. Едва устаканилось в хрупком балансе, через десять секунд опять ка-ак взвоет, я аж подпрыгнула. Слезы катятся с кулак величиной, я снова ее утешать, а она говорит:

– Нееет, я сейчас по другому поводу плачу-у. —

– А теперь-то что?

– А теперь я думаю про малыша, который откроет бисквит… Мне стыыыдноооооо.

В общем, пообещала ей, что завтра пойду в этот магазин и куплю этот самый раскрошенный бисквит. Если найду.

* * *

Анька развлекалась сегодня олимпиадой по русскому на сайте. Всё сделала, кроме одного задания: из букв, входящих в состав слова «КУРОЧКА», надо было образовать другие слова. В частности, был вариант «небольшое возвышение, бугорок».

Анька забуксовала намертво. Ну, сдали как есть.

После говорю ей:

– Ты чего? Простое же слово, его все знают. Смотри, лягушка в болоте на чем обычно сидит?

Анна смотрит волком, сердится, морщит чело, пыхтит.

– Не знаю! – огрызается раздраженно.

– Да ты чего! Подумай, это просто!

– Не знаю!!! – верещит психически. – Не помню!!! Кувшинка не подходит, виктория, лотос, тростник, камыш, раффлезия арнольди – ничего не получается из КУРОЧКИ.

* * *

Добрались с Аннапалной до греческой мифологии. Читаем по очереди: она сама днем, а на ночь я ей. В древних греках по уши я провела большую часть отрочества и юности, сильно любила, но каким новым светом всё это заиграло, когда читаешь своему ребеночку про весь этот лихой перекрестный промискуитет и кровавые жатвы!

Пока читала ей про Персея и горгону Медузу, вся вспотела. Взялись за Геракла – задергался глазик – этого убил, того зарубил, тем головы посносил, город разрушил, всех в плен взял, жен отобрал, оставшихся передушил голыми руками. Герой, молодец, возьми с полки пирожок с лернейской гидрой.

Впрочем, я кошу глаз на неё для проверки – она ничего, и в ус не дует. Но вопросов мильон задает, конечно. Мне же гимнастика для речевого аппарата – все эти бесконечные имена и топонимы. Как же ей их можно запомнить и разобраться вот так, по первому разу? В каждой главе полдюжины новых географических названий, полтора десятка персонажей, связанных друг с другом хитросплетениями кровосмесительных связей. Разобраться невозможно.

– Мама, у меня вопрос: а как это Зевс поженился на Алкмене? А у него же была жена Гера, он с ней, значит, развелся?

– Нет, малыш, не развелся, он прям так. Он ей изменял. Вышел из дому с Олимпа, зашел к Алкмене, побыл с ней, потом вечером домой к Гере вернулся.

– Хм… А как же Алкмена, у неё же был муж?

– Ну, был. Он по делам уехал, а Зевс превратился в ее мужа и пришел к ней. А потом Зевс ушел, а муж вернулся.

– А как же у неё близнецы получились?

– Э-э-э… Вообще-то, слушай, никак не должны были получиться. Просто древние греки не знали толком, как происходит зачатие, и не догадывались, что если яйцеклетка оплодотворена, то другой сперматозоид не может уже в неё попасть.

Тут небольшой диспут на излюбленную биологическую тему.

– Но они же должны были пожениться, чтобы у них дети появились?

– Не должны были.

Тут оказывается, что объяснить ребенку тонкости промискуитета не менее весело, чем биологию половой жизни.

– Просто они переспали… (Блин, что за слово?! Легли поспали?) Они занимались любовью… (Чёрт, какая на хрен тут любовь? Эти греческие боги трахали всё, что движется.) У них был секс, – отчаявшись, рублю по-солдатски.

Аннапална приняла к сведению, сконструировала термин «секситься» и осталась очень собой довольна.

– Вообще, – говорю, – у древнегреческих богов всё было с этим делом просто. Могли при живой жене на другой жениться, а чаще не заморачивались: шел бог по лесу или летел по небу, увидал красивую девушку, ну, или юношу, спустился, переспал и дальше полетел. Отказывать богам было как-то не принято, боги же крутые, с магией, поэтому они спали с кем хотели и детей от них потом много рождалось.

Внезапно самая что ни на есть классика мировой литературы привела нас к просвещению в неожиданных аспектах. Я еле дух перевела, выбравшись из мук тактичного и корректного формулирования.

* * *

Сижу унылая в кафе над своим капучино. Аннапална полчаса назад просочилась на кухню и развлекает там повара светской беседой. Сижу, терплю с научно-исследовательскими целями, чем дело кончится: пиццу подарят, дадут приготовить салат или разрешат украсть вилочки.

Вышел веселый повар, спросил:

– Анна Павловна – великая российская балерина, чей ребенок?

Пришлось сознаться, что мой. Спрашиваю:

– Забрать, мешает?

– Нет, – говорит повар. – Обещала еще прийти до конца недели. Я решил поставить вас в известность, чтобы не забыли. А так, – говорит, – всё нормально, все шпагаты и фуэте мне уже продемонстрировала. Очень взрослая собеседница.

* * *

Аннапална говорит с трагическим надрывом в голосе, со скорбью на челе:

– У меня такое впечатление, что во всей школе мы с Ниной единственные люди…

Тут внезапно мхатовская пауза. Я теряюсь в догадках, что же там за экзистенциальное одиночество?

– …Единственные люди, которые не едят козявки!

* * *

На Белорусском вокзале я застряла в дверях с чемоданом. Выбираюсь и вижу, как скакнувшая вперед бодрой ланью Аннапална, кругозор которой изрядно ограничен амбразурой глубокого капюшона, решительно берет под руку неизвестную нам женщину в почти таком же фиолетовом пуховике, как у меня.

Стремительная секундная пантомима: «Девочка, ты кто?!» – «Ой, вы сами кто и где моя мама?!»

Тут же все всех нашли, но Анька мгновенно скисает и принимается реветь на весь вокзал. Я утешаю: «Малыш, – говорю, – ну ты чего? Ты испугалась?»

Малыш, отчаянно захлебываясь, стеная и икая, выдает какой-то сбивчивый нечленораздельный дырбулщил. Наконец мне удается разобрать:

– Нет! – Хлюп, хлюп, ик. – Не…неловкая си…туация. – Шмыг, хлюп. – По…по…теря! До… до…стоинства!

* * *

В метро заходит бродячий торговец. Отважно перекрикивая грохот состава, рекламирует свой товар: игрушку-лицемера – резиновый шарик, набитый мукой. Демонстрирует возможности: лепит лицемеру ноги и роги. Народ безмолвствует.

Чувак оглядывает вагон. Мы с Аннапалной единственная очевидная прямая ЦА. Подбирается ближе.

– Купите, – говорит, – ребеночку, это очень полезно! Тренирует мелкую моторику! Очень полезно для развития речи!

На этом моменте я резко рефлекторно вскидываю на него взгляд. Мужик осекается, видимо, вся боль моей жизни с Аннапалной проступает вдруг на моем лице.

– Вот если бы… – горько говорю ему. – Если бы у вас было что-то для крупной моторики и для сворачивания речи, хотя бы изредка, я бы непременно, непременно…

* * *

Когда Анька сильно злится и ей некуда эту злость приложить, она от ярости орет. Просто визжит во всю глотку, как резаный порося, обычно уйдя в ванную или туалет и злобно шарахнув дверью. Выпускает пар, как он есть.

Я от этого взвиваюсь так, что аж задыхаюсь. В такие моменты во мне на генном уровне пушечной картечью разлетается в голове возмущение всех моих родственников от первого колена: «Как ты смеешь так себя вести со взрослыми?!» Так ругались, а порой и давали пощечину, когда ловили за определенным проступком, но ты никогда не могла понять, за что именно ругали.

Скриплю зубами, бегаю по потолку, но почти всегда ухитряюсь, сама себе удивляясь, сдержаться и не рявкнуть. Видимо, потому, что, пока бежишь до ванной, успеваешь чуть-чуть вспомнить, с какой стороны от прилетевшей пощечины ты находился, и каково тогда тебе было. То есть реально мчишься яростно наорать и запретить, но добегаешь до ванной комнаты, говоришь двери нечленораздельное «гггхххррррр» и отваливаешь.

Сегодня она шарахнула о пол скейтом, потому что не хотела идти мыть голову, а хотела, примерно в пятидесятый раз за последнюю неделю, смотреть «Холодное сердце». До этого была «Моана» – около сотни «прокатов» за пару недель. А сейчас она их чередует – как есть маньяк.

Я предложила ей идти в баню, в смысле к черту. Не хочешь – не мойся, я тебя мыть не буду, и отказалась делать с ней обещанных желатиновых червяков, чтобы завтра пугать папу.

Анна грохнула дверью в ванную, но тут же, струхнув, приоткрыла и ну кричать в щель:

– Мама, извини, извини… Я не хотела!

Извинять я её что-то отказалась, поскольку вот так было, примерно, весь день. Все санкции оставила как есть, и гражданка, надрывно воя, полезла в ванну мыться сама.

Я ходила-ходила мимо, потом зашла в ванную и произнесла речь, как замполит на летучке. Сама чуть не сблевала от пафоса. Обычно меня на такое не хватает, потому что я вообще не понимаю, как люди ухитряются воспитывать детей без иронии. Как можно произносить всерьез все эти нравоучительные речи, быть назидательным и нести свет, не помирая от нелепости собственной гурусти и от того, что ты вдруг такой Паоло Коэльо с истинами второй свежести, в формулировках – свежести третьей? А тут, значит, оскоромилась и вещаю, нахмурив чело и сделав пронзительный взгляд.

– Ты понимаешь, – говорю, – когда ты падаешь и обдираешь колено об асфальт, тебе больно в момент падения, но и потом тебе еще больно долго будет. Случается, что даже нога болит несколько дней, не заживает долго: натирают джинсы или задеваешь чем-то. Так вот, когда кого-то обидела, ты можешь извиниться, и это как бы лечит обиду, но если ты обижаешь раз за разом или грубишь, и делаешь это постоянно и систематически, то тогда твои извинения не помогают, они постепенно теряют силу, перестают работать. Потому что обида продолжает «болеть» так же, как содранная незаживающая рана на коленке, долго.

Всякое мое бла-бла уже нет сил пересказывать. Не речь, а какой-то мерзкий пафосный блин, но что-то оратор, то есть я, дошел до ручки. Произнесла и гордо вышла, взметнув клеенчатую занавеску.

Педагогическая песнь проняла адресата. Адресат взрыдал до икоты. Когда ей окончательно заложило нос, и всхлипы перешли в истерическое задыхание и хрюки, я молча подала в щель платки, потом доварила на кухне макароны, швырнула в них фрикадельки и сообщила во вражескую амбразуру, что еда готова, стоит на столе.

Рулады между тем продолжаются и становятся только пуще, хотя дышать ей уже, судя по звуку, совсем нечем.

Я снова подхожу к двери в ванную, спрашиваю:

– Ты чего рыдаешь?

– П-п-потому, – свирепо заикаясь, икая, судорожно вздыхая и втягивая сопли, отвечает намыленное дитя, – потому-у-у, что у меня очень, оч-чень с-с-слабые н-нервы. А с-с-сейчас их, в-в-возможно, нет вообще.

Я тут, конечно, зажимаю рот руками, чтобы не заржать. Слава богу, что она меня не видит из-за занавески. Анна театрально вздыхает так, что вентиляционная решетка содрогается, и сокрушенно резюмирует:

– Что-то день у меня сегодня не задался.

* * *

А вчера я спросила, зачем, ложась спать, она регулярно тырит мою подушку и накрывается ею сверху?

Она ответила:

– Потому, что она немножко пахнет тобой.

* * *

В половине восьмого утра именинница завозилась в кровати – я думала, спать будет дальше, рано еще, а она подняла голову и увидела гигантский шарик, за которым я бегала вчера, пока она была в школе. Я несла его по улице домой две остановки. Было очень ветрено, поэтому, чтобы шарик не вырвался, мне пришлось придерживать его подбородком и просунуть руки в обе дырки получившейся бесконечности – как в пыточные колодки. Бесконечные колодки, что может быть лучше для выражения сути родительства?

Анна увидела шарик и давай восторженно вопить. Я подушкой накрылась, думаю: ну нормально, шарик привязан к табуретке, на табуретке сложены подарки. Пока она будет с ними разбираться, у меня есть час сна.

Аннапална ушла шелестеть обертками, я замоталась в кокон и сплю. Вдруг чувствую, в изножье что-то село. Село и сидит. И вздыхает, так, знаете, вздыхает, как мопс с насморком, который то ли лопнет, то ли сдохнет.

Я решила сначала непоколебимо спать, ввинтилась в подушку поглубже, но попробуй тут поспи. Выглядываю – сидит воплощение скорби и тоски. Согбенный ждун, обессиленный отчаянием: плечи поникли, уши обвисли, весь фатум проступил наружу и выглядит как потекшие сальвадоровы часы.

Вздохи продолжаются без перерыва, иногда внахлест, того гляди отравление кислородом получит. «Что, – спрашиваю, – такое?» Еще серия вздохов, еще немножечко обтекла и накренилась. Наконец, собрав последние силы, отверзает уста: «Я так надеялась, – говорит с дрожью, – что в подарках будет метла. А метлы нет».

Нет метлы.

И еще час бродила по дому, словно аллегория горя. Метла, понятное дело, нужна была из фан-магазина по Гаррипоттеру. На сайте нагло было написано «Летающая метла». Я объясняла и так и этак, что она НЕлетающая, но, кажется, не преуспела. Клиентка кивала, что поняла, но явно в кармане держала фигу, а в голове расчет: «А вдруг летает? Написано же…»

Руки оторвать бы этим людям из этого магазина.

* * *

Едем с дружочками в машине. Народу в салоне битком – трое детей, трое взрослых. Центр Москвы, вечер, огни.

– Аня, смотри, – говорят, – вон там красивые здания с подсветкой.

– Хм-м, – отвечает Аннапална. – Ничего особенного.

– Как же «ничего особенного»? В Калининграде, наверное, нет таких видов.

– И что? – запальчиво вдруг выступает ребенок. – Зато вообще-то всегда можно полюбоваться на мою маму, потому что она самая главная красавица на всем белом свете.

Мама всхрапнула от неожиданности, но на самом краешке удержалась от возражений. Такое дело, что надо ценить и пользоваться, конечно.

* * *

– Если из такого чудища, как я, вырастет умная приличная женщина, то я буду так воспитывать своего ребенка, чтобы он меня не слушался.

Я удивляюсь:

– Почему? Если ты будешь хорошей женщиной, то почему тебя не надо слушаться?

– Ну как почему? Раз я не слушалась и выросла приличной женщиной, значит, так и правильно воспитывать детей!

* * *

Бормотание из ванной комнаты:

– Перец горошковый, горшковый такой перец. Это перец, который всегда сидит на горшке, всю жизнь сидит на горшке, долго-долго, а потом встает, идет чистить зубы, умываться, надевает белую пижаму и ложится в гроб. То есть в плов. Умирать.

* * *

Уверенность в себе растет, как репа, высотой до неба. А знаете, как это бесит, когда ты, в раздражении и потере контроля, впадая автопилотом в привычный из собственного детства педагогический стандарт, который заключался в том, что ребенок должен перед взрослым трепетать и бояться просто потому, что тот взрослый-взрослый (больше, сильнее и с позиции силы может шлепнуть или лишить чего-то важного), – рявкаешь, и автоматически подсознание тебе подсовывает ожидаемый «правильный» эффект – дитя устрашится, побледнеет, замолчит и покорится.

А вот тебе, дорогая мать, фигу с маслом!

В самом бешеном скандале, когда уже не слюной брызгаешь, а серной кислотой (если на обои попало, то там дырка, и шипит), ребенок не теряет апломба, не перестает возражать и не думает бледнеть и заикаться, а пялится на тебя наглой совой, руки в боки, пузо воинственное, глаза выпучила и даже не особенно моргает.

Последнее слово всё равно будет за ней. Вот это ответное противное непочтительное вяканье незатыкаемо настолько, насколько рефлекторная сигнализация «это неправильно, неправильно, что-то пошло не так» в моей собственной голове визжит и полыхает. В смысле, у меня разрыв шаблона, взрыв мозга – закоротил, заискрил, задымился и сдох.

Верещишь иногда, теряешь человеческий облик, машешь руками, срываешься на ультразвук, а она говорит: «Знаешь что, давай мы поговорим с тобой, когда ты успокоишься», – и в ванную дверь за собой закрывает. И ты такая хппплллььщщщ! – как проколотый шарик.

В остальное время, когда я не в аффекте, я горжусь таким ее поведением страшно: всей этой вольной волей, силой духа, бесстрашием и очевидным ощущением безопасности, на котором у неё всё и произрастает. Это меня утешает, и я надеюсь, что мои вопли не наносят ей ущерба, потому что, видимо, когда я не воплю, я достаточно эффективно организую ей антивоплиный скафандр, и он вполне крепок.

* * *

Однажды Аннапалну позвали на кастинг в кино.

Совершенно какая-то мимолетная случайность. Написал человек: «Вашу девочку увидели наши продюсеры в Фейсбуке. Мы хотим ее позвать на пробы на главную роль в документальную ленту про княжну Анастасию».

Я поморгала немного – нет, не рассеялось. «ОК, – отвечаю, – мы придем».

Не особо настраиваясь на то, что из этого что-то выгорит, так как всё это выглядит совсем случайной флуктуацией в пространстве, тем более что никто девочку живьем не видел. Но на кастинг мы пришли, девицу посадили в студию. Пятеро незнакомых взрослых людей, камера, свет.

Давали ей разные задания: сыграть несколько ситуаций, просили потанцевать и рассказать о себе. Я стояла в темном углу и представляла, что бы было, если бы всё это происходило со мной в семилетнем возрасте. Я бы провалилась сквозь пол здесь и сейчас. Вспотела, заплакала, забыла русский язык, мялась, заикалась, убежала прочь с изменившимся лицом.

Аннапална была как рыба в воде, в полнейшей безмятежности. Человек был настроен приятно провести время в интересной компании, которая его вполне развлекает. И приятно это время проводила, никуда не торопясь, без малейшей тревоги и опасения ошибиться или сделать что-то не то, хотя регулярно делала «не то», а я привычно молча паниковала из своего угла – это ведь ее выступление, а не мое.

Отдельно я поражалась, как она импровизировала – первый раз под «Щелкунчика», который был у неё в телефоне, а во второй раз потребовала, чтобы ей нашли саундтрек к «Школе монстров». Она стояла у режиссера над плечом, смотрела строго в Гугл-поиск: не эту… нет, не эту, х-м-м, дайте послушать, нет, не то, давайте дальше… Наконец нашли. Станцевала.

При публичной импровизации твой страх облажаться наиболее беззащитен, потому что действие без подготовки – бросился в воду и плывешь, соображая на ходу, мгновенно. И если ошибся, затупил – все тут же это заметят. Анька, кажется, даже не подозревает, что чего-то можно опасаться – принимает себя такой, как есть – спокойная удовлетворенность. Господи, мне бы так, а? Всем бы так.

* * *

Люди, далекие от разведения маленьких девочек, могут подумать, что в массе своей маленькие девочки любят пеленать пупсов и размазывать по альбомам блестки на клеевой основе, потому что для чего-то же они продаются в каждом супермаркете? Очевидно, что для маленьких девочек, и очевидно, что при таком изобилии блесточных клеев маленькие девочки должны обеспечивать достойный спрос и обмазывать блестками все доступные им поверхности с утра до позднего вечера, и еще немножко ночью, хотя бы пару плюхов из тюбика, пока бредут в туалет, путаясь в пижаме.

Но не все маленькие девочки таковы!

Некоторые так и вовсе не таковы!

Взять, к примеру, Аню и Маню, взять и вывезти на балтийскую косу с целью красиво нарядить их и пофотографировать, извините за штамп, в лучах заката на фоне всех этих дюн, стелющихся бледных трав, облаков, похожих на крепости из черничного маршмеллоу, крепостей, похожих на полуслизанные морем пряники, старых, в ракушках лодок, спящих на берегу кверху пузом, ну, в общем, вы понимаете… В этих декорациях фотограф в моем лице теряет связь с реальностью и идет во всё это как зомби на звук скрипа извилин, идет в потусторонней решительности, волоча за собой двух маленьких девочек, гигантский рюкзак с нарядами, камеру, две булочки и сок.

А маленьким девочкам между тем совершенно наплевать на лодки, замки, дюны, травы, они торгуются, препираются, разбредаются и по мере сил добывают себе лимонад из сложившегося вокруг них лимона. И вот первый час всё как-то шло ни шатко ни валко, а потом мы вышли к морю, и тут Аню с Маней перемкнуло. Они нашли яйца.

На первый взгляд яйца выглядели как два крупных камня, обкатанных морем до условных эллипсоидов, но это для неразбирающихся. На самом деле Аня нашла яйцо дракона, а Маня яйцо тираннозавра рекса. И решили их высидеть, вынянчить, вырастить, в общем, кому в доме помешает собственный дракон? Или тираннозавр? Особенно тираннозавр, крайне полезная же домашняя скотина.

Со съемкой дальше как-то не задалось, точнее, не то чтобы совсем, но она ушла в узкий новаторский жанр «девочка с каменюкой», потому что яйца нельзя было оставлять: яйца от этого пугались и начинали думать, что их бросили, и плакать. Кроме того, яйцам было холодно, поэтому их нужно было укутать в свитер и платье. Как удачно, что мама приволокла на себе целый рюкзак с одеждой – утеплять яйца! И еще яйцам было грязно, поэтому их надо было купать. Как удачно, что рядом море! А потом сразу вытирать и утеплять, потому что холодно.

В общем, до наших девочек эти яйца, очевидно, скитались сирые и несчастные, на грани верной гибели, и я вообще не представляю, на что они рассчитывали на этом пустынном пляже? Им было давно пора звонить по номеру 911 и вызывать санитарный вертолет.

– Мы возьмем их с собой, – сказала Маня. – Но нам придется их спрятать, потому что мои мама и папа не разрешат нам принести домой яйца дракона и ти-рекса.

«Отчего же? – хмуро подумала я. – Какой родитель сможет устоять перед двумя булыжниками, каждый размером в полкирпича, на туалетном столике?»

– Но как же нам пронести их в дом? – спросила Аня. – У нас же нет пакета или сумки. Мы не можем оставить яйца на улице, их нужно купать, кормить, укладывать спать. Держать на ручках.

И тут маленькие девочки посмотрели на меня. Я даже не пыталась сопротивляться, во-первых, потому, что никто не сможет сопротивляться после того, как в течение часа слушал воркование двух маленьких девочек над долбаными булыжниками, во-вторых, за день до этого я уже пресекла попытку Мани внести в дом огромный кусок цемента – грязного, угловатого, неровного цемента с помойки. Эти «яйца» хотя бы поменьше и ровные! А запреты иногда надо чередовать с разрешениями, я читала матчасть по девочководству.

Поэтому я молча поволокла к парому двух маленьких девочек, гигантский рюкзак с нарядами, камеру и два булыжника. Булочки и сок к тому моменту уже осели в девочках, и на том спасибо.

То есть я вступила в преступный сговор и пронесла контрабандой каменюки в приютивший нас дом.

И, разумеется, через двадцать минут после того, как мы пришли домой, из ванной комнаты раздался адский грохот. «Ааа черт, там же кафельная плиткааа на полу!» – в ужасе подумала я и метнулась на звук. Но Андрей, папа Мани, был быстрее, что неудивительно – плитка была ему роднее!

В ванной соляным столбом стояла Аннапална со сложными щами, старательно делая непринужденное лицо, как будто ничего не случилось, но не в силах остановить паническое выпучивание глаз.

– Что это было?! Что? Что ты уронила?! – вопрошал папа Мани.

Аннапална выпучила глаза еще больше и молча ткнула пальцем в стоящий на раковине дезодорант.

– А-а… – сказал Андрей, не окончательно, но теряя подозрительность. – Ну ладно. Давай аккуратнее. – И ушел.

А я вошла и закрыла за собой дверь.

– Твою мать… – зашипела я. – Ты что творишь? А если бы плитку разбила?!

Плитка, к счастью, была цела.

– Давай это сюда, живо, – говорю. – Где оно?

Тут стало понятно, почему ребенок стоит как изваяние – если засунуть полуторакилограммовый камень в трусы, лучше, конечно, особо не шевелиться и ракурс, главное, не менять.

* * *

Наутро Маня щебечет:

– Я буду каждый день собирать своему тираннозаврику травку, чтобы его кормить.

– Тираннозавры – хищники, – сообщаю я, не расположенная с утра до кофе смягчать углы мироздания. – Он у тебя сдохнет.

– А я его приучу, и он привыкнет есть травку.

– У него пищеварительная система не приспособлена для растительной пищи, поэтому он всё равно сдохнет.

– Ну, ладно. Я буду кормить его куриными ножками.

– Ты представляешь, сколько ему нужно куриных ножек в день? Ему надо штук двести куриц на один прием пищи. И так три-четыре раза в сутки…

Маня задумывается, и я торжествующе досылаю в образовавшейся паузе:

– …А иначе он сдохнет.

– Хорошо, – говорит Маня, набычившись. – Я подумаю. – И уходит недовольно.

А я сажусь за свой кофе с удовлетворенным чувством курощателя маленьких девочек.

* * *

Яйцо дракона, кто бы сомневался, поехало с нами из Балтийска в Калининград, домой. Ходило с нами к врачу, в магазин, в гости к бабушке. Аннапална заботливо носила его с собой в рюкзаке. «А то будет плакать». Вы понимаете, что булыжник, оставленный в одиночестве, всё время рыдает.

Собирая чемодан в Москву, я всё время косилась на камень, завернутый в одеяльце, чувствовала себя предательницей, но напоминать не стала. Аннапална взвыла про яйцо уже в Москве: «Аа-а, ыы-ы… А мы взяли?.. Не взяли!.. А как же?!..»

– Ша, – сказала я, – оно лежит себе и лежит. В одеяле. Вылупляется. Всё равно ты сказала, что дракону не меньше десяти недель надо, чтобы вылупиться. Вот и не паникуй. Заберем на каникулах.

Так что нам еще в Калининград за драконом ехать.

* * *

Утро красит нежным светом нашу жизнь пять раз в неделю. К середине второго школьного года наконец алгоритм подъема выстроился с казарменной четкостью по минутам: я встаю без десяти семь, Аннапалну поднимаю в семь двадцать. Хронометраж с этого момента плотнейший, расчет времени ровно на то, чтобы одним длинным рывком протащить сонное невменько по всем инстанциям: туалет, умыться, макнуть в миску с завтраком, впихнуть в форму, чесануть волосы и, продернув сквозь баскетбольное кольцо комбинезона, без пяти восемь пробкой вылететь из квартиры.

Аннапална всё это время сохраняет пластичность и адекватность дохлой лягушки, поэтому пинговать нужно каждую минуту-две – в туалете она досыпает, в ванной недвижно стоит с остекленевшим взглядом, зависает над кашей, запутывается в колготках, бесконечно пытается сообразить, какую шапку выбрать из той одной шапки, которую она носит последние три недели каждый день.

Я собираю для нее ланчбокс, проверяю портфель, одеваюсь сама и постоянно сную туда-сюда, чтобы вовремя придать телу ускорение.

К финишному вылету из квартиры я прихожу, натягивая второй сапог на ходу, в расстегнутом пуховике, держа в одной руке свой рюкзак и ее ранец, две пары перчаток, а в другой – телефон и тостик: я им завтракаю на ходу. В лифте с восьмого этажа до первого надо успеть застегнуться, намотать шарф, обеим намазаться гигиенической помадой, напомнить Аньке, чтобы надела перчатки, открыть Яндекс-транспорт, чтобы посмотреть, где там наш троллейбус, доесть тост и намазаться помадой тоже.

Так вот, сегодня я вместо тоста откусила телефон.

* * *

Растет бандит и флибустьер – не девица. Очень любит всякие страшилки, пугалки, вампирскую тему, зомби, оборотней, призраков, крипота – паутина-кровища-смерть.

При виде фото гигантских толстоногих мохнатых пауков сладким голосом восклицает:

– О-о-о, какая милааашка!

То же про летучих мышей, а на вершине хит-парада – змеи. В письме к Деду Морозу заказала живую змею, ужа или полоза, и параллельно выносит мне мозг разговорами: «Ах, как было бы прекрасно дома завести живую змею». – «Да, конечно, дорогая, давай заведем, – отвечаю я, отчаявшись, в какой-то из сеансов сверления мозга. – Но при условии, что ты сама будешь ее кормить. Змей в неволе кормят живыми мышами – ты готова? Потому что я живых мышей на съедение отдавать своими руками решительно отказываюсь».

Анна, потрясенная разверзшейся несправедливостью, ударяется в слезы. Сначала просто горестно рыдает, потом, продолжая стенать и всхлипывать, лихорадочно ищет возможность обойти проблему.

– Мама! Мы будем кормить ее очень старыми мышами. Очень-очень старыми мышами. Больными. Такими, которые уже сами не хотят жить!

– Аня, я не смогу даже старую и больную мышь скормить змее, мне будет ее жалко. А тебе?

Аннапална в отчаянии, слезы и сопли текут рекой. «Маамааа, – причитает, – ну, мааамаааа… уууууу… мааамаааа…» – Аргументы иссякли, крыть нечем.

«Ну что, “мама”?..» – говорю я и тут же понимаю, что это означает: «Мама, сделай как-нибудь так, чтобы змеи полюбили питаться бутербродиками с творожным сыром и шпинатом».

Но чую тут тему для стартапа – магазин со старыми, больными, суицидально настроенными мышами. Можно начинать набрасывать слоганы.

* * *

Аня с Маней беседуют.

– А вот такой мужчина, у которого много женщин, и он со всеми ходит на свидания, называется бабник…

– А я знаю. А вот как женщина такая называется?

– Бабница!

* * *

– Мама, – рассеянно спрашивает Анна, – а какие-нибудь животные умеют танцевать?

– Некоторые умеют. Журавли-самцы, например, в период ухаживания, чтобы привлечь внимание самки, исполняют брачный танец…

– М-м-м, – живо сфокусировавшись, заинтересовалась Аннапална, недослышав: – Мрачный танец?

* * *

В магазине игрушек женщина передо мной просит у продавца совета, что ей купить для девочки в пределах четырехсот рублей.

– Нет-нет, – говорит она, – не для подарка и не для праздника, ничего такого. Просто бабушка, приехав в гости, должна что-то для девочки из своей сумки вытащить…

Продавец предлагает мелких куколок, наборы для вышивания и для плетения браслетов из бисера, набор для детского маникюра, мохнатую зверушку с золотыми глазищами…

Следующая в очереди я, и мне тоже нужен для моей девочки мелкий подарок, просто так. Прошу продавца:

– Набор скелетов, паука и вон ту соплю в банке…

* * *

Возвращаемся в два часа ночи на такси от друзей. В гостях вся взрослая тусовка под гнетом внедрившейся неугасимой, неумолимой, незатыкаемой моей дочери более-менее успешно играла в «Имаджинариум» и «Визуал». Памятник долготерпению этих людей, конечно, пора бы уже поставить. Едем, значит, машина битком: я, моя юная девица, Серж и Илья, а также таксист – веселый восточный дяденька средних лет.

Аннапална аж скрипит по швам от распирающего ее восторга. Еще бы, поиграла со взрослыми в настольные игры! Допоздна! Натырила чипсов под шумок так, что вкусовые добавки уже из ушей сыплются! Расколотила чужой стакан с ром-колой! Целовалась с собакой и котом! Кайф!

– А давайте! – вопит Аннапална, перекрывая разговоры и радио. – А давайте сейчас поедем к нам в гости! Развлекаться!

Мужчины на всякий случай вжались каждый в свою дверцу, я прикинулась ветошью, таксист обернулся с большим интересом.

– Ну, Илья!.. – взывает гражданка. – Ну, Серж!.. Ну, давайте тусоваться! Ну, хотя бы до шести!..

Уволокла ее из машины за ногу. Таксист, кажется, был впечатлен более всех и более всех был готов принять приглашение.

Дитя вырубилось, разумеется, едва дойдя до подушки. Дрыхла до полудня, вышла к завтраку и, мечтательно помавая ложкой с кашей, сообщила томным голосом:

– Знаешь, мама, это была чудная, прекрасная ночь!

Чей это фрукт, кто мне его подкинул в роддоме?

* * *

Оказались вчера вечером с Анной перед лицом срочной необходимости принять пищу, а рядом только фуд-корт. Я взяла себе лапшу в вокерной. Это оказалась самая гнусная лапша в моей жизни, о чем я мрачно и пробубнила в коробочку.

– Что-что? – навострила уши Аннапална. – Самая лучшая лапша?

– Нет, – говорю, – самая худшая. Ужас. Я не буду ее есть, хотя и голодная.

Аннапална сунула нос в картонку, с превеликой осторожностью попробовала миллиметровый кусочек, поерзала и куда-то ускакала. Вернулась через три минуты очень довольная собой.

– Я им все сказала.

– Что?! – вытаращилась я. – Кому что сказала?

– Поварам, – безмятежно объяснила Аннапална. – Я их поругала и сказала, что маме такое очень не понравилось и что нельзя такое готовить.

– А они?

– Ну-у… сказали, что это стандартная лапша и что они варили как положено – три минуты, обещали, что примут к сведению и постараются готовить лучше.

Поскольку Аннапална старалась передать интонацию провинившихся, то я услышала, как несчастные корчились и извивались под градом стрел.

И вот тут я услышала горний ангелов полет – всё, я вырастила себе адвоката и прокурора, дознавателя и кверулянта. Всё, что является для меня непосильной мукой – Аннапалнины любимые конфетки.

Главное только, чтобы она не прознала, что, кроме анкет для приема на работу, которые она старательно заполняет везде, где видит, и опускает в ящики, в каждом заведении еще обязательно должна быть «Книга жалоб и предложений».

* * *

Как мы решаемся на это, я хотела бы знать? Как мы решаемся на роскошь заводить привязанности, когда всё вокруг такое гибельно-хрупкое, отчаянно беззащитное, как переливающееся крыло махаона? Когда сама жизнь не стойче иглы на луче снежинки?.. Вы все, вокруг меня, о чем вы думаете, на что рассчитываете, шепча в доверчивую улитку: «моя девочка» и «люблю тебя»?..

Мое сердце – сухой репейник, вцепившийся между теплых овечьих боков, крепко прижатых друг к другу в тесноте горного ущелья, но стоит хотя бы одной из моих овечек пуститься прочь – и я рассыплюсь сухими шуршащими чешуйками. А ведь я экономный расходователь, скупой заводчик. У меня крошечный мирок размером с войлочный катышек на свитере – сколько в нем жизнеобразующих людей: раз, два, три, и обчелся.

Если у вас нет собаки, её не отравит сосед… Они думают, что это сарказм, но это не так. Нет, это правда. Это очень правильно. Не заводите собаку и кошку, не заводите хомячка и золотую рыбку. Собака и кошка станут смотреть на вас преданными глазами, станут класть голову к вам на колени, тыкаться вам в нос своим холодным носом именно таким особенным образом, чтобы у вас сердце сворачивалось мучительным узлом нежности. Вы привыкнете к тому, что они неизменно появляются в коридоре, едва вы приходите с улицы, поворачивают на оклик мохнатые уши. Сминают натиском газету в ваших руках, и из-под нее высовывается любопытная голова. А потом эта овечка, самая крошечная из возможных овечек, пустится прочь, вверх по горной круче, цокая копытцами по камням, а у вас разорвется мгновенно высохшее колючее сердце. Оно вам надо?

Я просто с ума схожу, когда думаю о том, как отчаянно и беспечно мы кладем все яйца в одну корзину и вешаем эту корзину на тонкую былинку высоко над камнями. Когда позволяем себе полюбить кого-то, привязаться к кому-то, начать от кого-то зависеть.

Ну, хорошо, родители нам даются при рождении, мы успеваем взаимно прорасти с ними, еще даже не успев осознать свою способность с кем-то срастаться. Ну так и сиди тихо с этим, ужасайся непоправимому.

Но потом, окончательно обезумев от потребности тепла, мы ухитряемся еще усугубить и без того отчаянное положение и полюбить вообще чужого человека, который ничего нам плохого не сделал, с которым мы друг другу ничего не должны были, и шел бы он себе спокойно мимо по своим делам: в магазин, на работу, домой, зажигал бы на кухне синий газ, ставил кастрюлю, варил пельмени с лавровым листиком, никого не трогал – и всё, всё, тихо, спокойно, всё хорошо.

Нет же, надо выдернуть его из текущей мимо человеческой перловки, уцепить за скользкий хвостик, с дурацким упрямством перехватить несколько раз, даже когда выворачивается, надо разглядеть его – специально ведь разглядываешь, сознательно, понимая, что разглядишь и пропадешь – и всё равно, всё равно, назло здравому смыслу, продолжаешь вглядываться в него, искать гибельное сходство. И находишь, конечно, когда-нибудь. Ну, молодец.

Впрочем, некоторые умеют счастливо избегать излишества в этом вопросе, некоторые умеют поддаться, чтобы процарапали только верхнюю скорлупу, оставив себе в сохранности мякоть и семечко.

Но дети!

Своими собственными руками выкопать для себя эту ловушку, присыпанную шелковой листвой, желтыми резиновыми уточками, флаконами беби-ойл, умещающимися в одной ладони ботиночками «Экко», пюре «Фрутоняня», трусиками-подгузниками «Либеро ап энд гоу», – и делать вид, что не знаешь, что зияет там, внизу, какие острые пики.

Девять месяцев внутри тебя грот, на потолке у него сталактиты, растущие по капле, в стенах его слюдяные прожилки. Так из тебя вытапливается всё твое, наслаивается слоями перламутра на маленькую песчинку, и потом выходит, выкатывается жемчужина, сапфировое зерно, и отныне ты остаешься легким осенним гнездом, а жизнь твоя идет отдельно от тебя, выходя всё дальше и дальше – за пределы рук, за пределы видимости, за пределы голоса, за пределы мобильной связи.

Не то чтобы ты, конечно, совсем пустая скорлупка, но весь узел смыслов теперь ходит сам, сам решает, съесть ли кашу или вывалить на колени, снять ли шапку, оторвать ли обои, разрешить обнять или отпихнуться – и дальше будет только хуже. Он ходит там отдельно, а в тебе пульсирует эхо его тока крови: бум-бум-бум в лобную долю, так-так-так в ямке под гортанью, динь-динь-динь маленький овечкин бубенчик, не притупляясь, не привыкая, и сквозь истончившийся сон не глуше, чем наяву. Так теперь будет всегда, всегда, навеки.

Бегите прочь, пока целы, берегите свою свободу, храните свои стены – кругленькая гусеничка, полупрозрачная от своей новорожденности, маленькая саранча сожрет вам всю сердцевину за один час, спалит все поля за одну ночь, и тогда – всё. Этот плен – пожизненный.

Бегите прочь, пока целы, чтобы вся кровь не отливала в кончики пальцев в момент, когда теряешь вдох, видя, как неловкая ножка соскальзывает со ступеньки. Обошлось, о господи, обошлось… и слышишь свое вернувшееся дыхание как водопад.

Вся жизнь моя теперь вытекла из меня наружу и там дрожит ртутной каплей. Что же будет со мной, если ты убежишь от меня играть в зачарованный сад? Как же мне привыкнуть к тому, что мое сердце теперь вне меня, что я теперь уязвима и неприкрыта, как свежий излом алоэ?

Мое маленькое светило, я твой подсолнух, весь – единое око.

Дора становится взрослой (Отрывок из романа «Чтобы сказать ему»)
Марта Кетро


С мамой невозможно было договориться, она всегда обо всем пробалтывалась. Сначала Дора думала, это от несдержанности, но потом оказалось, что и отец, который был безупречен, тоже не имеет от мамы тайн. И Дора поняла, что это такой способ существования в паре, когда на всякий случай ничего друг от друга не скрывают, сообщают каждый пустяк, любые новости и чужие секреты, чтобы как-нибудь нечаянно несказанное не скопилось и не создало серьезного препятствия между ними.

Но чем меньше барьеров было между родителями, тем выше вырастала стена перед Дорой, почти незаметная в раннем детстве. В младших классах школы из-за нее еще торчали бантики, но потом кладка стала опережать, и скоро родители находили свою девочку только по голосу и следам, которые она оставляла со свойственной подросткам неаккуратностью.

Она раскидывала по дому одежду, глупые бумажки, полные цветочков и неумелого детского мата, – записочки, которыми девочки перебрасываются на уроках. Оставляла на видном месте блокнот в сердечках, наполненный густой рифмованной патокой, розовый носок со стоптанной до желтизны пяткой и диск с хентаем.

Эти вещи были для нее чем-то вроде стигматов возраста: Дора осознавала их неприглядность, но ничего не могла с собой поделать. Внутри жила взрослая строгая женщина, но до поры она находилась в плену у неумной девчонки, которая вынуждала ее совершать потные подростковые выходки, диктовала лексикон и манеры. И вещи роняла именно та, пленница, пытаясь хоть как-то подать знак, но вместо белых камешков у нее были только носочки и бумажки. А родители никого не хотели искать, покорно подбирали с пола и кресел девичий мусор и складывали в шкафы.

Насколько Дора помнила, лучше всех ее находил дед. Когда ей было пять, она залезала в его желтый кожаный чемодан и опускала над собой крышку. Нет ничего глупее положения человека, который спрятался, а его не ищут, – даже Неуловимый Джо устроился лучше, он хотя бы скачет от несуществующей погони и что-то с ним происходит по пути, а когда лежишь, скорчившись в душном чемодане, обшитом изнутри коричнево-пестрым шелком, буквально за три минуты начинаешь чувствовать себя дурой. Но дед всегда появлялся вовремя, примерно через две с половиной минуты после того, как Дора переставала ерзать и успокаивала дыхание. Он входил в кабинет и звал:

– Дора! Дора!

Никто не отвечал.

– Где она? Может, под кроватью? Под столом? А, за шторой! Нет. Эй, родители, а где ваш ребенок? – строго спрашивал он.

Дора чувствовала, как подрагивает пол от топота – мать вбегала в комнату, заранее волнуясь:

– Дора! Дора! А вдруг она выбежала на улицу и захлопнула дверь?

Было слышно, как отец щелкает замком и выглядывает на крыльцо. По комнате пробегала волна сквозняка, который врывался в узкую щель, оставленную Дорой для воздуха.

Мать звучала почти тревожно, но отец молчал, и дед принимал настоящее мужское решение:

– Что ж, пойду ее искать. Наверняка удрала на улицу, а там уже темно.

Он тяжело шел к шкафу и доставал куртку М-65, в которой ходил, кажется, всегда. И тут могло быть по-разному: иногда Доре становилось нестерпимо от мысли, что дедушка сейчас уйдет в ночь на поиски, и она выскакивала, как торжествующий чертик, или мать вспоминала про чемодан, пыталась подать его деду – «раз уж ты уходишь» – и находила Дору.

– Во-от она где! Как ты нас напугала!

Только через много лет Дора впервые задумалась, зачем дед держал этот пустой чемодан в кабинете на видном месте, ведь в нем никогда не лежало ничего, кроме серой прокуренной толстовки-худи. «Неужели только чтобы мне было где прятаться?» Или чтобы всегда существовало место, где ее можно найти?

Потом семья Доры переехала в просторную квартиру в далеком городе, дед остался в своем доме один и через год умер, а она повзрослела – быстрее себя и стала прятаться внутри девочки. Но там ее не искали.


Дом не продали, и каждое лето семья возвращалась, чтобы снять с окон тяжелые ставни, вымести паутину из углов и привести в порядок сад. Точнее, этим занимались пожилая мексиканка Жиневра и ее глуповатый сынок Бенисио, а родители только наблюдали и давали указания – бестолковая парочка нуждалась в постоянном руководстве.

Дора оставалась не у дел и целыми днями слонялась по запущенному дому. Опережая ленивую Жиневру, заходила в неубранные комнаты и быстро-быстро писала на пыльных поверхностях письма. Длинные не получались, потому что буквы выходили крупными и самого большого стола хватало, только чтобы вывести «Дедушка, привет, это я, До…» – имя уже не помещалось, а за дверью раздавалось шарканье прислуги, которая подступала с тряпкой, и нужно было прятаться в чуланчик, с тем чтобы проскользнуть за широкой спиной, пробраться в детскую и там, на тумбочке, продолжить «…ра, я скучаю по тебе». «Найди меня, пожалуйста» приходилось на зеркало, но последняя буква не влезала, а в родительской спальне уже убрано – начинали всегда с нее. Дора смутно надеялась, что, если успеет дописать свое письмо, он сможет его прочитать.

Потом она выходила в сад и пряталась в беседке, наблюдая, как старательный Бенисио приводит в порядок лужайку, подравнивает кусты, чистит бассейн. Его круглая черная голова была стрижена чем-то не менее грубым, чем газонокосилка, смуглая потная спина блестела, как мокрые коричневые камни, обрамляющие садовую дорожку, а комбинезон был линялый, как хлорированная вода, но на лице дремали коровьи глаза и цвели темные губы, ведь ему всего лет семнадцать, но тебе, Дора, тебе-то семь. Девять. Одиннадцать. Ты уже почти девушка, Дора, незачем заглядываться на прислугу.

Он же не обращал на нее ни малейшего внимания, из лета в лето упорно обихаживал сад, огибая ее, как белотелую скульптуру, – с безрукой девки хотя бы смахивал паутину, замедляя движения губки на круглой груди с острым соском (второй отбит). У Доры к тринадцати годам сиськи стали не хуже, но для Бенисио хозяйская дочь была существом бесполым, бесполезным и посторонним в его ясной жизни.

Однажды Дора нарядилась в красное. У нее была блузка с объемными рукавами из тончайшей, почти нежаркой шерсти и юбка, обтягивающая худые бедра и расходящаяся к подолу цветком. Кровавый цвет ей не шел, делая бледное лицо чуть зеленоватым, но это была ее самая взрослая одежда, купленная к приему в честь Рождества, который устраивали в папиной фирме для семей сотрудников. Дора притащила костюм на летние каникулы специально для решительного шага. Она надела узкие белые туфли с двухдюймовыми каблучками, взяла лаковую сумочку и с независимым видом подошла к Бенисио, увязая в жирной садовой земле.

Он даже не разогнулся, продолжая пропалывать клумбу.

– Привет, как дела, пойдем послезавтра танцевать куда-нибудь? – храбро глядя на его темную спину, проговорила она. После мучительной паузы добавила: – Мама одну не отпускает.

Через несколько бесконечных секунд парень поднял голову и мутно уставился на нее. Дора не выдержала, отвернулась и побежала к дому, подворачивая лодыжки. Когда она захлопнула дверь и выглянула в окошко, оказалось, что он до сих пор смотрит ей вслед. Потом Бенисио снова занялся сорняками.

Два дня Дора болела от стыда, вспоминая каждый свой шаг и жест, – зачем, зачем? И что она сделала не так? Как нужно было сказать? И как теперь жить, если немедленно умереть не получилось? По утрам, пока он был в саду, она пряталась в доме, но в пятницу мама попросила заглянуть в почтовый ящик, и Доре пришлось выйти. Улучила момент, пока Бенисио вроде нигде не было, но, когда возвращалась, парень оказался тут как тут. Остановил около бассейна и сказал:

– Пять баксов.

Дора подумала, что ослышалась:

– Что?

Парень хмыкнул:

– Ладно, мисс, три доллара, и я отмажу тебя от мамки.

Дора собрала волю в кулак и небрежно ответила:

– О’кей, заезжай за мной в восемь.

Оставшиеся часы прошли в тревоге, она не могла решить, как лучше нарядиться: красное в прошлый раз вроде бы принесло ей неудачу, но, с другой стороны, он все же согласился, а главное, ничего более взрослого у нее нет. Не надевать же майку с «Хелло Китти» и юбку в клеточку, как утром.

Дора наврала насчет мамы, родители уезжали в гости, и с семи до одиннадцати она была совершенно свободна. Как только их машина отъехала от ворот, Дора оделась и, громко топая неудобными туфлями, пошла в родительскую спальню, чтобы напудрить перепуганное лицо и накрасить губы алой помадой.

В следующие сорок пять минут она мялась в прихожей и мечтала. Бенисио приедет на старой, но симпатичной машине, на нем будут белые штаны и шляпа, он распахнет перед ней дверцу и увезет на первые в жизни танцы. Весь вечер он будет держать ее за руку, а потом, на обратном пути, наверняка поцелует. О том, что бывает у парней с девчонками на заднем сиденье, она, конечно, знала, но думать не могла, потому что впадала в полуобморочный жар от волнения. Поэтому просто гладила прохладный деревянный косяк и улыбалась ему, опускала ресницы, пожимала плечами, закидывала голову, поправляла волосы и репетировала другие взрослые жесты, которые, она знала, положены девушке на первом свидании.

Без одной минуты восемь она не торопясь вышла за ворота.

В четверть девятого Дора все-таки решила вернуться в сад, потому что соседи уже дважды спросили, всё ли в порядке.

Еще через пятнадцать минут она услышала звяканье. Бенисио заявился на потрепанном велосипеде, в шортах и умопомрачительно яркой гавайке, застегнутой до горла.

– Что смотришь? Давай баксы, и поехали.

Она расстегнула сумочку, расплатилась (всего у нее было двадцать долларов), немного помедлила и села на грязноватый багажник.

– Держись.

Дороги она не запомнила, потому что, ухватившись за талию Бенисио и вдохнув свежий острый запах, сразу перестала соображать и думала только о том, чтобы не сжимать руки слишком крепко.

Бар «Джекки» был самым дешевым в округе, и к тому же там иногда закрывали глаза на возраст и респектабельность гостей, лишь бы платили. Но тут вышибала, наряженный в кожаный жилет на голое тело, откровенно расхохотался при виде парочки:

– Бенисио, придурок, ты бы еще горшок и коляску для малышки прихватил. Совсем спятил, чудила?

Парни отошли и немного пошептались, потом Бенисио вернулся к замершей Доре:

– Десятка.

– Но у меня тогда ничего не останется почти…

– Не жмись, колы тебе и так нальют. Или ты думала, Джош будет бесплатно нарываться на неприятности с твоей семьей?

Дора покорно отдала бумажку, и вышибала проводил их в самый темный и душный угол зала:

– Сиди, не высовывайся, и чтобы в десять я тебя тут не видел. Бен, ты отвечаешь.

– Ну!

Бар потихоньку наполнялся, Бенисио не собирался брать ее за руку, и Дора от нечего делать разглядывала прокуренный танцпол.

Диджей крутил жгучую латину, и Дора заметила, как неотрывно Бенисио таращится на огромные груди и пышные мексиканские зады смуглых пляшущих женщин. Они действительно завораживали своей самостоятельной подвижностью, габаритами и крутизной. Дора поерзала на том, на чем сидела: в их школе среди девочек господствовали глянцевые стандарты, некоторые даже пытались соблюдать диету – конечно, в промежутках между посещениями «Дайнеров», «Старлайтов» и прочих соблазнительных закусочных.

Подруги бы пришли в ужас от этих толстух, но Бенисио (уже почти ее Бенисио) нервно подергивался на табурете и все больше мрачнел, оттого что должен пасти эту капризную маленькую козу. Но, несмотря на недалекость, он понимал свои обязанности и, раз уж его наняли, отрабатывал деньги. У него были три разновозрастные сеструхи, и он точно знал, какое шило водится у девчонок в задницах; только отвернись, найдут приключений, а его, Бенисио, потом в «Джекки» на порог не пустят.

Дородная немолодая официантка, покачиваясь, принесла колу и пиво.

– Детки! – Она оперлась на стол, показывая щедро набитое декольте, и оглядела их расширенными зрачками. – Джош сказал, у вас пятнадцать минут – и проваливайте.

– Ок, Мэгги! – Бенисио с готовностью присосался к кружке. Он не хотел потерять место, где иногда удавалось подцепить покладистую девицу.

Дора взялась за свой стакан, но он оказался липким, с отпечатками чьих-то пальцев, и она не смогла сделать ни глотка. Подождала, пока Бенисио допьет, и встала:

– Пошли.

– Эй, заплати за мое пиво, мисс, телохранитель всегда пьет за счет хозяйки.

Она молча высыпала на стол мелочь и вышла.

Уже стемнело, они быстро покатили в сторону дома по темному полупустому шоссе. Деревья нависали над дорогой, редкие автомобили окатывали парочку на велосипеде светом фар и проносились мимо. Где-то на полпути Бенисио остановился, и Дора, которая уже успела все простить, пока обнимала его спину, тут же затрепетала: «Сейчас поцелует».

– Подержи велик, – буркнул Бенисио. – Я поссать.

Отошел на пару метров и, не особо прячась, зажурчал. Потом вернулся, без приключений довез ее до ворот и уехал не прощаясь.

Дора вошла в дом, не включая света, поднялась в детскую, разделась, бросилась на кровать и заплакала. Тихо вернулись родители, похихикали и улеглись спать, а она ревела от разочарования, пока не заснула. Утром проснулась и подумала: «Красное все же невезучее».


Через несколько дней наступил тринадцатый день рождения, странный праздник, который в последние годы мучил ее несоответствием возраста внутреннего и внешнего. Особенно сейчас, когда сердце ее было разбито, она познала разочарование, тайно посетила гнездо разврата, впервые обняла мужчину, – а ей дарят розовый торт и медвежонка. У нее в душе бездны, а мама и папа заставляют задувать именинные свечи перед видеокамерой. Дора испытала некоторое удовольствие от семейного праздника, но единственный подарок, которого жаждала душа, она не получила: Бенисио не пришел ее поздравить. После всего, что между ними было!

Казалось, обида сковала сердце льдом и уничтожила любовь, но в середине недели Дора вдруг поймала себя на мысли, что подаренные папой пятьдесят долларов было бы неплохо прокутить. Она использовала именно это слово.

Кроме прочих мелочей, Дора получила от мамы хорошенький блокнот с блестящей обложкой и решила в очередной раз завести дневник; она первым делом описала недавнее приключение с Б., подбирая самые красивые и лихие выражения. Поэтому их поездка называлась кутежом в шикарном притоне, который она, Дора, щедро оплатила восемнадцатью баксами, потому что привыкла ни в чем себе не отказывать. Весь вечер она была звездой танцпола и остановку на обратной дороге тоже представила несколько иначе: Б. внезапно затормозил, остановил свой подержанный, но крутой кадиллак и покрыл ее поцелуями, всю. Отложив ручку, Дора слепо уставилась в окно: придуманная картинка виделась отчетливей, чем были настоящие воспоминания, и она отчаянно захотела повторить. Поэтому, спрятав блокнот в ящик стола, спустилась в сад, нашла Бенисио и почти спокойно предложила:

– Поехали в пятницу в «Джекки».

Он оторвался от работы и сплюнул:

– Ну, уж нет, мисс, я не хочу неприятностей.

– Пять баксов, – веско уронила Дора.

– Ладно, – ухмыльнулся он. – Черт с тобой.

– Тогда в восемь, и не опаздывай. – Она гордо удалилась, чрезвычайно довольная собой.


Дора едва дождалась, когда родители укатят на свою еженедельную вечеринку, и помчалась в их комнату. Она придумала, как решить проблему с одеждой: мамино золотистое шелковое платье! Мама сочла его слишком праздничным для похода в гости в этой дыре, привозила на случай выезда куда-то поприличней. Оно обтягивало ее, как перчатка, а на хрупкой Доре болталось, зато открывало плечи и большую часть груди. Подол доходил до пят, так что пришлось перетянуть талию тоненьким ремешком – получилось красиво.

Ровно в восемь Дора стояла у ворот и осторожно выглядывала на улицу. Бенисио опоздал всего на пять минут и ничего не сказал о платье, только фыркнул. Их, кажется, никто не заметил.

Потом были блаженные полчаса дороги, издевательский хохот вышибалы, веселое недоумение барных завсегдатаев и нестерпимо скучный час все в том же темном углу. На этот раз Дора едва не влипла: одна из пьяненьких девиц приметила рядом с придурковатым Бенисио диковинную птицу и двинулась было разобраться, но на полпути поняла, что перед ней разнаряженная соплюха, недоуменно потрясла головой, отвернулась и тут же обо всем забыла. Но Джош, тревожно поглядывавший в их сторону, все видел, поэтому бесцеремонно выставил в половине десятого с традиционной присказкой про неприятности.

– Заладили, можно подумать, неприятность – мое второе имя! – тихонько бормотала Дора, усаживаясь на багажник. – Хотя, конечно, от роковых женщин всегда много проблем.

Она гордо выпрямилась, потеряла равновесие и свалилась с велосипеда. К счастью, они еще толком не разогнались, поэтому она только ушибла коленку и немного испортила платье – так, разрез на бедре стал чуть выше, мама ничего не заметит. Бенисио выругался и рывком поставил ее на ноги.

«Может, – понадеялась Дора, – он меня сейчас поцелует?» Но парень скомандовал садиться и быстро поехал в сторону дома. Дальше добрались без приключений, Дора спрятала платье поглубже в шкаф и улеглась в постель. «Хорошо бы понять, – размышляла она, – можно ли считать эту поездку удачной? Ведь я произвела впечатление, а с другой стороны, он опять меня не поцеловал».

Она так и сяк прокручивала вечер, потом заснула. Поутру пересчитала оставшиеся после вчерашнего разгула деньги, надела длинные штаны, чтобы прикрыть разбитое колено, и спустилась к завтраку, стараясь не прихрамывать. Наблюдая, как мама заливает золотистые кукурузные хлопья теплым молоком, подумала: «Интересно, хватит ли двадцати девяти долларов, чтобы Бенисио согласился меня поцеловать?»


Выяснить это ей не удалось, потому что в понедельник случилось ужасное.

Дора неторопливо возвращалась из парка, когда увидела несущуюся навстречу машину. Она с удивлением опознала в безумном водителе своего отца. Автомобиль развернулся, затормозил рядом, папа распахнул дверцу и сквозь зубы бросил:

– Залезай!

– Что-то случилось, пап? – спросила она, усаживаясь, но он молча захлопнул дверцу и резко набрал скорость.

Въехав во двор, даже не стал загонять машину в гараж, выдернул Дору и потащил в детскую.

Там их ждала заплаканная мама.

Дора увидела у нее в руках свой новенький дневничок и почувствовала, как жар, идущий из груди, заливает все тело, как сжимается горло и кровь закипает в голове, а живот скручивает резь. Это были страх и стыд, она знала эти чувства, но никогда ее не захлестывало так сильно. Она едва могла терпеть, согнулась пополам, потом медленно опустилась на пол.

– Дора, – всхлипывая, сказала мама, – ты стала шлюхой.

Она говорила с ней как со смертельно больной, а папа глядел на дочь так, будто увидел впервые и увиденное ему крайне не понравилось.

– Как бы не так! – прошипел он. – Шлюхи… – отец проглотил грубое слово, – блудят за деньги, а наша похотливая ссс… дрянь сама приплачивает кобелям.

Дора вспомнила, как расписывала вчера пятничное приключение, используя самые крутые словечки, чтобы разукрасить его подлинную ничтожность; как описала стычку с разъяренной фурией, бывшей подружкой Б., и как размышляла, стоит ли его любовь (так и выразилась, дура) двадцати девяти баксов. Она попыталась закрыть лицо, но отец дернул ее за руки:

– Нет уж, смотри нам в глаза. Умела блудить, умей и отвечать.

И самым ужасным было, что потом он почти машинально достал безукоризненно чистый клетчатый платок и брезгливо вытер ладони.

Этого Дора вынести не смогла. Она повалилась на бок, легла щекой на пушистый коврик с Мэгги Симпсон, подтянула колени к груди и отключилась.


Она почти не помнила, как семейный врач вкатил ей укол, осмотрел, в том числе и на предмет наличия невинности, как перепуганные родители увозили ее в город, даже последующие визиты к детскому психологу почти стерлись из памяти, настолько плохо ей становилось от малейшей попытки сосредоточиться на происшедшем.

Кажется, именно тогда Дора научилась забывать.

Однажды, с благой целью избавления от травмы, мама попыталась шутливо рассказать, как были раскрыты «деткины шалости» – так это стали называть ради снижения драматизма. Мама, посмеиваясь, вспоминала, как встревоженная соседка наябедничала ей, что видела малышку разодетой, будто в цирк. Как она обнаружила свое золотое платье «разодранным до пупа», как осмелилась «нарушить прайвеси» и заглянула в ее дневник, а там…

– Мы сначала не могли понять, кто этот роковой Б., отцу пришлось поехать в «Джекки» и вытрясти душу из тамошнего отребья.

– Да, да, да, – подхватил папа. – Когда я понял, что речь про дурачка Бенисио, поначалу решил, что он спер ради тебя машину, но мне рассказали про ваш королевский экипаж. – И родители несколько натужно расхохотались. – Потом я помчался в их сраную хибару… видала бы ты, как семейка твоего принца ютится друг у друга на головах… чуть не влетел в аварию, выдернул его из сортира и едва не убил. Он божился, что ничего не было, но я не верил, пока…

– Пока мы не посмотрели на тебя и не вспомнили, что ты просто маленькая мечтательная дурочка, – ласково закончила мама.

– И… – Отец попытался еще немного пошутить, но Дора побелела и опять начала сползать на пол.

Родители замолчали и слаженно, как научились за последние месяцы, подхватили ее, уложили на бок, сбегали за аптечкой и между делом приняли окончательное решение – никогда, никогда больше не говорить об этом.


Дора вышла замуж очень рано, за первого своего мужчину и за первого, кто позвал. Брак этот состоялся с благословения родителей, которые сами познакомили дочь с надежным взрослым парнем. После той безобразной истории с Бенисио они подозревали в своей девочке страстный темперамент и постарались как можно скорей найти ей пару, «чтобы ребенок не превратился в шлюху», как выразилась мама.

Ее брак просуществовал двенадцать лет и был несчастливым.


Когда Доре исполнилось двадцать один, родители исчезли. Это произошло не в одну секунду, но достаточно быстро. Однажды весной они позвали дочь в гости, особо подчеркнув, что желают видеть ее одну, без мужа, и за ужином сказали… Дора не помнила, кто из них заговорил первым, их реплики в последние годы все чаще звучали по очереди, будто расписанные заранее:

– Дорогая, мы приняли решение…

– Мы хотим уехать…

– Посмотреть мир…

– Сменить обстановку…

– Отличная идея. – Дора вежливо улыбнулась. – Когда вы хотите уехать?

– Послезавтра. У нас уже все готово…

– Просто не хотели тебя беспокоить…

– Немного неожиданно. А когда вернетесь?

– Ты не поняла, Дора. Мы уезжаем насовсем.

И далее они рассказали наглухо замолчавшей дочери, что намерены хорошенько поездить, а потом осесть где-нибудь в Испании или где понравится, на юге Франции, может быть, если арабы не заполонят ее окончательно. А квартира, где они сейчас мирно пьют чай, продана. Эта комната со светлыми стенами и огромным телевизором на полстены, ее бывшая детская, сразу после замужества превращенная в гостевую, даже белые фарфоровые чашки и расшитая скатерть на столе – все принадлежит другим людям.

– Нам понадобятся все наши деньги, милая, – объяснила мама, – поэтому мы решили не оставлять здесь ничего: ни собственности, ни вложений, – всё уже в Европе.

– Кроме, конечно, некоторой суммы для тебя, детка, – добавил папа. – Мой поверенный пришлет тебе все документы на будущей неделе.

– Ты рада за нас, Дора?

Она наконец смогла заговорить:

– Но какого черта? Какого черта вы бросаете меня вот так?

Родители глядели на нее с непроницаемой доброжелательностью.

– Ты не должна так на это смотреть…

– Люди имеют право изменить свою жизнь не только в двадцать лет.

– Но вы, вы… – Она не могла найти подходящего слова и выбрала простое и плоское: – Вы что же, не будете обо мне скучать?

Они улыбались.

– Конечно, будем.

– И вам плевать, что мне без вас будет плохо?

И тут мама стёрла с лица приторно-ласковое выражение, выпустила папину ладонь, которую держала весь вечер, положила локти на стол и подалась вперед – так резко, что задела чашку. В упор взглянув Доре в глаза, она сказала:

– Ты ведь давно в нас не нуждаешься. – И это был не вопрос.

Дора замерла, рассматривая серую радужку с темными вкраплениями, длинные подкрашенные ресницы, сухую кожу и четко очерченный розовый рот.

– Ты перестала разговаривать с нами лет в десять, Дора. Мы никогда не знали, что у тебя в голове, а ты никогда не интересовалась, что чувствую я или папа. Родители тебе нужны разве что для порядка, как символ семьи. И нас вполне может заменить хороший фотоальбом.

Папа успокаивающе погладил ее по плечу, мама встрепенулась и спросила:

– Хочешь еще пирога?

Дора хотела ответить, что она, мама, всегда была для нее последним прибежищем. Они могли ссориться или не замечать друг друга, но в глубине души Дора знала, что, случись с ней беда или, хуже того, позор, после которого все отвернутся, она всегда сможет приползти домой, к матери, и та оправдает ее, неправую по всем законам божеским и человеческим. Пожалеет, простит, накормит пирогом, спрячет и разрешит ей быть такой, как есть, со всеми грехами и преступлениями. Не то чтобы Дора собиралась их совершать, но мысль о гарантии полного приятия несмотря на любые проступки была ей важна. Ради этого можно было терпеть холодность, непонимание, отчуждение – ради возможности однажды стать маленькой маминой девочкой, любимой вопреки всему. Но теперь уверенность исчезла, дом рассыпался, мама ее бросила, и поэтому Дора сказала: «Хочу», – и подставила тарелку.

Через полчаса она уже стояла в прихожей, и родители поочередно обнимали ее, не крепче и не дольше, чем при обычном еженедельном расставании. Потом они снова взялись за руки, и Дора посмотрела на них, стараясь не думать, что это в последний раз. Папа выглядел растерянным. На маме в тот вечер было пепельно-розовое платье с мелкими серыми цветочками, с неровным асимметричным подолом и длинными широкими рукавами, на левом темнело небольшое пятно от расплескавшегося чая.

Примечания

1

Злой маг из «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкиена.

(обратно)

Оглавление

  • Счастье Муры (Отрывок из повести)Наринэ Абгарян
  •   Глава 1Бабушка
  •   Глава 2Дедушка и прочее хозяйство
  •   Глава промежуточнаяО рухнувших надеждах
  •   Глава 3Вася Прохвостов
  •   Глава 4Бабушка грозится кузькиной матерью
  •   Глава 5Счастливая развязка
  • «Бабай» и другие историиЮка Лещенко
  •   Бабай
  •   Заячий пирог
  •   Дизель до Африки
  •   Секретная рыба
  •   Хорошее слово
  • Про разнообразное детствоАлиса Нагроцкая
  •   Про разнообразное детство
  •   Если вы хотите завести близнецов
  •   Некоторые детские вопросы
  • ОборотеньМария Шенбрунн-Амор
  •   Оборотень
  •   Опыт
  •   Память
  •   Немного солнца
  •   Место подвигу
  •   В школу
  • Можно я буду Злата?Елена Шахновская
  •   Аля
  •   Черешня
  •   Луна-парк
  •   Дискотека
  •   Черноплодка
  •   Кент
  • Ах, какие глазки…Виктория Лебедева
  •   Кошка и снеговик
  •   Секретик
  •   Деревянная пирамидка
  •   Крейсер «Аврора»
  •   Казаки-разбойники
  •   Сила кинематографии
  •   Свечка в пироге
  •   В моей смерти прошу винить…
  •   Последний каприз
  •   Ах, какие глазки…
  • АннапалнаМарина Бесчастнова
  • Дора становится взрослой (Отрывок из романа «Чтобы сказать ему»)Марта Кетро
  • Teleserial Book