Читать онлайн Ничего личного, кроме боли бесплатно

Галина Романова
Ничего личного, кроме боли

Глава 1

— Вот, коллеги, познакомьтесь. Наш новый сотрудник.

Глеб Анатольевич Горевой, мягко колыхнув животом, сделал шаг назад и мягко ступил влево. Три пары глаз уставились на нового сотрудника. Вернее, сотрудницу.

«Молодая, наверняка со студенческой скамьи. Сплошная морока с ней: учи, опекай, — подумал один, самый старший. — Просили же реальную помощь в отдел. А кого прислали? Малолетку!»

«Н-да-а, теперь начнется», — пронеслось в мыслях у второго, хоть он вряд ли и сам мог объяснить, что имел в виду.

«Дохлая. Неинтересная. Зануда небось, — решил третий и еще раз прошелся взглядом по новой сослуживице. Мысленно кивнул самому себе: — Скорее да, чем нет. И что-то в ней есть такое непонятное».

— Мария Ивановна Бессонова. — Горевой по очереди глянул каждому в глаза. — После студенческой скамьи успела поработать в убойном отделе в соседней области. Зарекомендовала себя грамотным сотрудником с отлично развитой интуицией. Прошу, как говорится, любить и жаловать. Все, дальше вы здесь сами.

Взглядом приказал старшему перехватить у него инициативу. И скрылся за дверью.

Старший встал с места, подошел, протянул руку, представился:

— Майор Кошкин, Сергей Иванович. Возглавляю этот отдел уже бог знает сколько лет. Сам отбирал себе сотрудников. Кроме вас, разумеется.

— Я не подведу! — выпалила Маша и тут же покраснела и опустила голову. — Извините, товарищ майор.

— Можно не козырять. Можно просто Сергей Иванович.

— Так точно, Сергей Иванович. — Она осторожно улыбнулась, вытащила пальцы из его жесткой ладони. Кивнула на заваленный бумагами стол: — Это мое рабочее место?

— Стол свободен, можешь занимать. Но, — он набрал воздуха в легкие, — твое рабочее место, Мария Ивановна, будет не здесь. Говорю сразу, чтобы не было иллюзий. Ничего, что на «ты»?

— Да-да, конечно, — отозвалась она рассеянно: уже успев взять в руки самую верхнюю папку. — Так даже лучше.

— Так вот, Мария Ивановна, наши рабочие места — это места преступлений. Это сбор информации по горячим следам. Это работа со свидетелями. Нудный поквартирный обход. И еще… Ладно, вижу, ты уже в курсе.

Ему не понравилось, что она кивает каждому его слову. Кивает и с трудом скрывает улыбку. Не дурак, не вчера родился. Потешается, что ли, над ним девчонка? Самая умная, да? Интуиция, говорите, у нее отлично развита, зарекомендовать себя успела в соседней области? Это что же за область такая, где преступления на щелчок пальцев раскрываются?

«Не сработаемся», — сделал вывод Кошкин через пару минут. Девица высокомерная. Станет умничать, рыться в деталях, упускать важные моменты. И уж точно не захочет обивать ноги в поквартирном обходе, не по ней это. У нее интуиция, мать ее, сильно развита.

— Сергей Иванович, я могу работать сутками, — вдруг проговорила Маша и глянула так пронзительно, как будто прочла все мысли на свой счет. — Можете поручить мне все, что сочтете нужным. Я никакой работы не боюсь.

Точно, догадалась. Кошкин почувствовал, как вспотела шея. Так обычно случалось, когда ему делалось неловко. Еще на хватало.

— Ладно, разбирай бумаги, обживайся, — буркнул он, возвращаясь на свое место. Опустился на любимое скрипучее кресло, в котором механизм вращения сломался добрых пару лет назад, добавил: — Моли бога, чтобы ничего пока нигде не случилось.

— А если случится, с кем я буду работать?

— В каком смысле? — не понял он.

— Напарник. Кто будет моим напарником?

Маша кротко улыбнулась тем двоим, что не сводили с нее глаз. Оба, как по команде, увели глаза в сторону.

— Напарник? — Кошкин высоко поднял брови, надул щеки, с шумом выдохнул. — Покатаешься пока со мной. Ребята давно в паре работают. Так что…

Так что работать с ней ни один не захочет. А ездить на происшествия с начальником — это все равно, что каждый раз дипломную работу защищать. Но выбора у нее нет. С начальником так с начальником. Она перевода из своего захолустья полтора года ждала. Не до капризов.

Уселась на место и не заметила, как до обеда провозилась с бумагами. Все рассортировала, разложила по папкам, расставила на стеллажах. А когда подняла голову, обнаружила, что в кабинете они с Кошкиным вдвоем.

— А ребята где, Сергей Иванович?

А в сердце кольнуло: на происшествии! Ее не взяли. Ей не сказали. Ее оставили рыться в хламе, который скопился на столе за четыре месяца, если верить датам.

— Ребята обедать пошли. И тебе не помешало бы, — проворчал Кошкин. — Что, Мария, идем?

Боже, она теперь и пищу должна принимать под его присмотром?

— Идемте, Сергей Иванович. — Пришлось подавить возмущение. — Правда, я не очень голодная.

— Зато я съел бы чего-нибудь с радостью, — бросил как в упрек.

Сидел без обеда из-за нее, сообразила Маша. Приглядывал.

Столовая оказалась маленькой, всего на пять столиков. Все были свободны. Ребята из ее отдела, если и обедали здесь, уже ушли. Узкие окошки-бойницы под самым потолком едва пропускают дневной свет. Тусклое освещение. Серые пластиковые стулья. Серые столы. Стены непонятного цвета — не то темно-голубые, не то тоже серые.

Маша тут же поняла, что обедать здесь больше никогда не будет. Сегодняшний день — исключение. Начальник велел, не поспоришь.

Кошкин грохнул на поднос сразу три тарелки: первое, второе, салат, компот, две булочки с изюмом. Маша ограничилась двумя котлетами и киселем.

— Это все? — Шеф осуждающе качнул головой. — Так ноги протянешь, Бессонова. А мне сильные сотрудники нужны, выносливые.

— Я выносливая, — сдержанно улыбнулась Маша.

С языка просилось: она же не мужик, чтобы сметать столько продуктов за раз. Но промолчала.

— Я сбалансированно питаюсь, Сергей Иванович. — И немедленно соврала: — У меня каждое утро плотный завтрак.

Сегодня утром она, к примеру, выпила стакан воды. Один стакан. Не потому, что нечего было есть. Просто в горло ничего не лезло. Волновалась: как встретят на новом месте, как пройдет первый день. Потому и каша не полезла, которую всегда варила с вечера. И бутерброды не стала делать, знала, что не съест. Стакан воды, и все.

Зря волновалась, встретили нормально. Ровно, без гадких замечаний, без демонстративного игнора. Начальник вон даже обедать без нее не шел, ждал, пока закончит с бумагами. То ли приглядывал за ней, то ли просто по-человечески отнесся.

Ее куда хуже проводили на предыдущем месте.

В кафе на отходную вечеринку пришли всего три человека из пятнадцати. Девица из бухгалтерии, секретарь полковника и молодой опер, с которым они поступили на службу в один день.

Повеселиться не вышло. Барышни напились и стали пересказывать сплетни, знать которые она не желала. Но слушать пришлось.

— Некоторые, Машка, тебя вообще считают колдуньей! — расхохоталась секретарша после особенно мерзкой байки.

— Почему? — поинтересовалась она, делая вид, что пьет шампанское.

На самом деле бокалом она только прикрывалась. Спиртное не лезло в горло. Как и все остальное на столе, во что она вбухала, между прочим, немалую сумму.

— Да потому что у тебя раскрываемость почти стопроцентная! У тебя преступники как под гипнозом во всем признаются, — пробубнил опер, тоже изрядно надравшийся. — Тебе завидуют, Мария. Неужели не поняла?

— Завидуют тому, что я помогаю делать мир чище?

— Ой! — Девица из бухгалтерии сморщила кукольное личико. — Давай только без этих громких слов. «Делать мир чище» — что за пафос?

— Да нет никакого пафоса, я на самом деле так думаю. — Она попыталась объяснить: — Посадили с моей помощью какого-то гада — и людям легче дышится. Не страшно ходить по улицам, спокойнее за детей. Что непонятного?

Ее немногочисленные гости тогда переглянулись. Секретарша выразительно покрутила пальчиком у правого виска. Девица из бухгалтерии просто качнула головой и пару раз беззвучно открыла и закрыла рот — как рыба. А тот, что определялся на службу вместе с Машей, пьяно хихикнул:

— Могла бы просто сказать, что делаешь свою работу. Всего лишь хорошо делаешь свою работу.

Маше хотелось возразить. Хотелось сказать, что это больше, чем работа. Передумала: гости были пьяны и настроены не по-доброму. Пришли из любопытства, а не для того, чтобы пожелать ей доброго пути. Пришлось сделать вид, что она согласна:

— Ладно, я просто хорошо делаю свою работу.

— Вот! — Парень поднял указательный палец. — Вот за это тебя в отделе и не терпят. Слишком потому что. Слишком хорошо ты все делаешь. Слишком хорошо и правильно. Все остальные на твоем фоне — ничто, серость!

— Ты же самые безнадежные дела раскрыла, Машка, — протянула с упреком секретарша. — Опытные ребята, по двадцать лет работают, и не смогли. А ты раскрыла. Что, не колдовство?

— Да, мистика какая-то, — подхватила бухгалтерша. — Маш, а правда болтают, что мать у тебя была цыганкой?

— Да идите вы! — Она фальшиво рассмеялась. — Цыганка, это же надо придумать! Следующий вопрос, боюсь, будет об алхимии. Налегайте лучше на угощение. Смотрите, сколько всего.

Налегать никто не стал. Через полчаса ее отходная закончилась. А еще через день она уехала с твердым намерением никогда в этот город не возвращаться.

Теперь у нее другая жизнь. Хочется думать, лучше той, которую она уже успела прожить.

— Как котлетки, Мария? — Голос Кошкина вклинился в воспоминания. — Смотрю, ты совсем не ешь.

— Котлетки? — Она очнулась. — Не могу что-то.

— Волнуешься?

— Ага.

— А ты не переживай так. У меня хорошие ребята в отделе. Правильные. Что встретили сдержанно — не обижайся. Присмотреться нужно к тебе.

— А вы, Сергей Иванович, уже присмотрелись? Как вам новый сотрудник? Вернее, сотрудница?

Она сосредоточилась на котлете, чтобы не встречаться с ним глазами.

— Мне-то? — Кошкин допил компот, стряхнул с рубашки крошки от булочек. — Хвалили тебя, Мария, на прежнем месте, это мне Горевой уже сообщил. Хвалили как оперативника. Но как о человеке мало что могли сказать. Неконтактная, сдержанная. Никто о тебе ничего не знает.

— Это так. — Кивнула, прожевала последний кусок котлеты, кстати, вполне съедобной. — Но и нечего особенно было рассказывать.

— Это как? Хочешь сказать, у тебя нет бурной личной жизни?

— Вся моя жизнь — работа. — Маша дернула плечами. — Мне некогда заниматься ерундой.

— Ага. — Кошкин помолчал. — Ты не замужем, задушевных подруг нет, друзей тоже. Я правильно понял?

— Так точно, товарищ майор. — Маша принялась за вторую котлету. — Мои родители умерли семь лет назад. Ушли один за другим — сначала отец, потом мама. Мне нужно было сосредоточиться сначала на учебе, потом на работе.

— Понятно. — И тут же ткнул куда-то в воздух пальцем. — Последний вопрос: почему служба в полиции? Странный выбор для девушки. Служба тяжелая: трупы, вонь, преступники. Приходится общаться с отбросами общества. Почему, Мария? Хотелось помогать человечеству — стала бы врачом. Это благородно. Так как?

Маша хлебнула кисель. Сдержалась, чтобы не поморщиться: несладкий и жидкий. Она такой не любила. Поставила стакан, глянула на Кошкина. Ждет ответа.

— Понимаете, товарищ майор, всю жизнь я хотела найти… — Она поискала нужное слово — не нашлось. Сказала первое, что пришло в голову: — Хотела найти одного человека.

— И кого же?

— Себя, — ответила она просто и угадала по выдоху, что ответ разочаровал. — Да, товарищ майор. И так бывает.

Глава 2

— Станислав Георгиевич, с вами все в порядке?

Глупая секретарша, которую давно пора было уволить, стояла перед ним в довольно странной позе. Пятки и носки вместе, корпус напружинен и наклонен вперед. Если бы не откровенная тревога в коровьих глазах, он решил бы, что она пытается его соблазнить. Но нет, в глазах Эльзы была тревога, и это означало, что все плохо.

Эльза редко за кого переживала. Если начистоту, ни за кого и никогда. Эгоистка махровая, именно это и спасло ее от увольнения. Он сам был такой. Они даже неплохо ладили. Она его не раздражала. Если он срывался — не обижалась. Приглашение съездить за город развлечься воспринимала спокойно — никаких истерик и оскорбленной добродетели. После отдыха, весьма активного, умела держать дистанцию. «Станислав Георгиевич», и ничего лишнего. Это тоже помогло сохранить рабочее место.

Неужели он в самом деле так плох? Неужели страх написан у него на лице?

— Эльза, что? — глянул зло. — Что тебе нужно?

— Простите. Я просто беспокоюсь. — Она выпрямилась и поспешила положить перед ним папку с документами. — Сегодня в четыре у вас встреча с Воропаевым в ресторане «Алия».

— Помню, — процедил он. Глянул вслед ее юбочке, едко поинтересовался: — Думаешь, что ли, совсем с катушек слетел?

Здесь она его удивила. Остановилась неожиданно, развернулась — юбка метнулась вокруг ног. Утвердительно кивнула:

— Думаю.

— Что? — Взбесился, полез из-за стола, в три шага настиг ее у двери и больно схватил за плечо. — Что ты сказала, курица? Я? Слетел с катушек? А ты ничего не перепутала?

— Нет. — Эльза поморщилась от боли, но вывернуться не попыталась. — Что-то происходит, Станислав Георгиевич. Что-то нехорошее. Я вижу, но помочь ничем не могу.

Он отпрянул. Такого человеческого взгляда у Эльзы он еще не видел. Видел алчность, похоть, скуку. Но чтобы вот так на самом деле, с заботой…

Так она не смотрела на него ни разу. И от этого стало совсем погано.

— Что случилось, Стас? — Надо же, сама посмела нарушить собственное правило. — Скажи мне, я помогу.

— Поможешь, ага. — Он сгорбился, вернулся за стол. — Если бы мне кто-то мог помочь.

Эльза не ушла. Уселась напротив за столом переговоров, как будто он разрешил. А, уже неважно. И так все барьеры сметены. Все из-за его страха. А вздумай он кому рассказать — рассмеялись бы в лицо.

— Это из-за встречи с Воропаевым? — Эльза картинно сцепила пальцы в замок. — Та еще сволочь! Я наслышана.

— Да? И что ты о нем слышала?

Спросил, просто чтобы отвлечься. И ее отвлечь. Пусть будет Воропаев.

— Слышала, что конкурентов он просто съедает на завтрак. — Она сделала страшные глаза. — Он ведь не просит, а требует сделать его соучредителем. Узнал, что дела нашей фирмы не ахти, вот и…

— Что значит «не ахти»? — Он разозлился. — Это ты чьи слова сейчас повторяешь?

— Ничьи. Сама не слепая, документы читаю перед тем, как нести на подпись. — Эльза обиженно поджала губки. — У меня же высшее экономическое, Станислав Георгиевич. Кое в чем разбираюсь.

— Так в чем ты разобралась? — Он сделал вид, что заинтересован.

— Если в течение месяца у нас не будет финансовых вливаний, фирма окажется в полной заднице, Станислав Георгиевич.

— Ты смотри!

— Именно так. Со следующего месяца начинается выплата по закладным. Проценты по кредитам мы платим, но тело кредита до сих пор не тронуто. Мы кругом в долгах, Станислав Георгиевич. И Воропаев.

— Что ты пристала к нему, Эльза? Воропаев, не Воропаев — какая разница, чья рука пустит все под нож? — Он прикрыл глаза ладонью. — Воропаев хотя бы предлагает нормальные условия сотрудничества.

— А есть и другие? — встрепенулась она. — Кто же?

— Что? — Стас вздрогнул, съежился, как будто у него живот разболелся. Взглядом указал ей на дверь: — Ступай уже, любопытная. Давай.

Ушла. Но каждые полчаса под любым предлогом потом заходила к нему. Проверяла, не сдох ли он от горя, не свел ли счеты с жизнью. Глупая. Он за жизнь свою трясется, он за нее держится, он никогда и ни за что не пойдет на грех.

В половине четвертого снова сунулась к нему.

— Станислав Георгиевич, вам пора. С учетом пробок…

— Да-да, Эльза, спасибо. Я готов, — пробормотал он, хоть дверь за ней уже закрылась.

Про себя добавил: «Почти готов». И еще через минуту: «Главное, понять, к чему быть готовым».

Взял в руки мобильный, который странно молчал вторые сутки. Нет, ему звонили, конечно, звонили. Но того звонка не было. Того самого, с которого начался его кошмар. Или не начался, а вернулся. Только тогда, несколько лет назад, когда на телефон пришло сразу два сообщения, ему на все было наплевать. Он их прочел, удалил и забыл. Еще и посмеялся.

Сейчас все по-другому. Сначала пришло сообщение с напоминанием. Потом был звонок. Странный бесполый голос предложил все вспомнить и заплатить наконец по счетам. Он снова посмеялся, даже спросил:

— Сколько ты хочешь, чмо? Назови цену. Только учти: много не дам, с деньгами сейчас не очень.

И тогда гребаный шантажист, которого он так и не сумел вычислить, рассмеялся в ответ:

— Ты прав. Деньгами проблему не решить.

— Тогда что ты хочешь? Фирму?

Подумал о Воропаеве, который давно зарился на его бизнес и, как гребаная акула, выжидал, пока кредиторы пускали его делу кровь. Но шантажист с неузнаваемым голосом снова рассмеялся:

— Твою фирму? Зачем она мне? Дела у тебя, болтают, вроде не очень.

— Тогда что ты хочешь?

— Твою жизнь, Стасик. И я ее заберу.

На этом разговор окончился. Больше этот урод или уродка, кто его знает, не звонил. Номер на мобильном не определился. Вычислить его айтишники так и не смогли. Сказали только, что след ведет куда-то за океан.

— Забей, Стасик, — посоветовал один, с которым он разоткровенничался. — Глупость какая-то. Кто-то триллеров насмотрелся и решил разыграть крутого чувака. Надо же, жизнь забрать! За что? За мелкую подставу в ранней юности? Если бы за это убивали, на планете народу бы не осталось. Да найди ты этого чудика, которого ты тогда сделал, и потряси его.

— Легко сказать, — фыркнул тогда Стас.

— А в чем проблема? Я тебе через Сеть иголку в стоге сена найду.

— Иголку, может, и найдешь. А чудика нет.

— Почему?

— Потому что я сам его не помню.

— Дела. — Айтишник почесал наголо выбритую макушку. — А кто еще об этом знал?

— Это здесь при чем?

— При том, что тебя тупо разводят те, кто об этом знал. Если не сам этот тип, тогда кто-то из твоих друзей. Кто знал, вспоминай.

Он добросовестно провел в размышлениях два дня. Думал днем и вечером. Думал даже, пока пользовал Эльзу прямо в кабинете: поездки за город пришлось отложить до лучших времен. Не вспомнилось почти ничего.

— Почти? Это уже что-то. Называй имя!

Он назвал.

— Девка, что ли? — присвистнул парень и тут же застучал по клавишам. — Тогда точно нечего бояться. Какая-то дура развлекается.

— Считаешь?

— Ясное дело, — мотнула бритая голова.

Девушку, ту, что видела, как он оплошал много лет назад, найти не удалось.

— Может, вышла замуж и сменила фамилию. Может, укатила за бугор на ПМЖ, поэтому и след ведет за океан, — выдавал версии бритоголовый гений. И закончил тем, с чего начал: — Не парься, Стасик.

А он парился, еще как. Глупая шутка с подменой курсовых, из-за которой однокурсника в свое время выперли из вуза, не шла из головы. Вдруг правда человеку жизнь сломал? А тот теперь отыскал обидчика и решил отомстить.

Пропали сон и аппетит. Зато предстоящая встреча с Воропаевым уже не пугала. Что будет, то будет. Бросит все к чертовой матери и уедет на родину, в тайгу. Станет кедровую шишку бить, самогон пить, девок доступных любить. Просто и легко. Легко и просто так жить, думал Стас, подъезжая к ресторану «Алия» ровно к назначенному времени.

Воропаев уже ждал. Место выбрал укромное, в углу, за огромным аквариумом, в котором плавали декоративные полуметровые акулы. Символично. Пожал Воропаеву руку, уселся.

— Закажешь что-нибудь, Станислав Георгиевич? — с вежливой улыбкой поинтересовался тот. — Здесь неплохая кухня. Я уже сделал заказ. Ты как?

Просирать собственный бизнес лучше на сытый желудок. Улыбнулся нехитрому каламбуру, попросил меню.

Пока готовились блюда, они лениво обменивались новостями. Потом, когда принесли закуски, Воропаев вдруг потянул из портфеля папку с бумагами.

— Ознакомься. Предложение для тебя более чем выгодное. С учетом твоих последних неудачных вложений это то, что нужно.

— Я понял, — помрачнел Стас.

Тут же стал читать. И чем больше читал, тем сильнее удивлялся.

Предложение, которое делал ему Воропаев, казалось не просто выгодным. Да это настоящий подарок! В соучредители хочет? Ради бога! Пост генерального директора занять? Садись в кресло, садись, товарищ Воропаев, оно и так под задом у Стаса горит. Пусть разруливает, пусть правит. А он в тайгу уедет, шишку бить и девок любить. Отдыха! Отдыха его надорванная душа просит.

— Там еще соглашение, — подсказал Воропаев, когда Стас начал подписывать страницу за страницей. — На двух последних листах. Дополнительное соглашение.

— Понял я, — отмахнулся он и, не глядя, подписал все.

Забрал свой экземпляр, уложил бумаги в портфель. На радостях запросил у официантки выпивку.

— Слушай, а ты нормальный парень. — К такому выводу он пришел после третьей рюмки коньяка.

— Спасибо. — Воропаев сдержанно улыбнулся. Сам не пил — потягивал минералку из высокого бокала.

— У меня к тебе одна просьба, идет?

— Валяй.

— Не увольняй Эльзу.

— Это кто?

— Секретарша моя. Толковая девчонка. Дистанцию держит, несмотря ни на что.

— Несмотря ни на что, — задумчиво повторил Воропаев. И неожиданно подмигнул: — Спишь с ней?

— Да как тебе сказать? Теперь все равно это в прошлом. Теперь ты там будешь рулить, а мне на счет денежки слать. В тайгу уеду.

— Вот те раз, — удивился Воропаев. Нахмурился даже. — Я, честно, думал, поработаем вместе.

— Один генеральный в подчинении у другого? Нет, не пойдет. — Стас, ловко орудуя ножом, сдвинул на вилку дольку дыни, отправил ее в рот, зажмурился от удовольствия. — Соперничества не избежать, согласен?

Воропаев пожал плечами — не поймешь, согласился или нет. Тоже налег на еду.

В какой момент все произошло? Между закусками и основным блюдом или между основным блюдом и десертом? Потом он так и не смог вспомнить, сколько ни спрашивали.

Он все же принял предложение Стаса выпить, хотя знал, что пьянеет уже от нескольких глотков. Выпил одну рюмку коньяка. Вторую. Его повело. Кажется, они стали рассказывать друг другу сальные анекдоты. Ржали как ненормальные, им даже сделали замечание. Это он помнил.

А вот в какой момент его уже состоявшийся компаньон рухнул на пол и забился в конвульсиях — это он пропустил. Как отрезало.

Очнулся, когда официантка, наклонившаяся к Стасу, подняла перепуганные глаза и завопила:

— Умер! Господи, прямо в мою смену! Ма-ма!..

Глава 3

Когда они приехали на место происшествия, ресторан был закрыт. На подъездной дорожке стояла «Скорая». Врач оказался знакомым майора.

— Не спеши, Кошкин, — ухмыльнулся он, затягиваясь. — Присядь, покури.

— Некогда курить. Народ надо опрашивать, персонал. — Майор кивнул на дверь. — Точно труп криминальный?

— Еще какой! — весело фыркнул доктор.

— Может, просто подавился чем-нибудь?

— Даже не надейся, Кошкин. — Доктор с печалью глянул в небо. — Нет, ты видел? Снова тучи! Хотел на выходные детей за город вывезти, а тут снова дождь намечается. Что за лето такое? В общем, так, Сергей Иванович, сугубо предварительно. Смерть наступила в результате отравления неизвестным пока веществом. Умер он практически мгновенно.

— На столах, надеюсь, не убирали? — Кошкин заставил себя не смотреть на пухлые серые облака.

— Столы меня не волнуют, я тело осматривал. Столы по твоей части.

— Личность установлена?

— А как же! Станислав Георгиевич Ивлиев, бизнесмен. Обедал с деловым партнером, где-то он здесь. Трясся всем телом, пришлось успокоительное вколоть. И официантке тоже. Верещала на весь кабак. — Доктор потушил сигарету о подошву, швырнул окурок в урну. — Нет, вот что за погода! Хотели рыбы половить с детьми, на костре пожарить. Ты, майор, иди, осматривайся. Тебя жду — мне тело забирать. Думал, не придется, но приказали.

— Бессонова! — Кошкин отыскал глазами Машу, что-то быстро записывающую под диктовку дамы средних лет в темном платье в обтяжку.

— Да, товарищ майор. — Отпустила полную даму, подошла.

— Ребята уже работают с персоналом и с гостями. На тебе деловой партнер погибшего.

— Так точно.

— Идем. Хочу понаблюдать.

Они вошли в ресторан.

В зале слева от входа сбились сотрудники. Справа сидели посетители — Кошкин насчитал шестерых. Партнер, с которым погибший обедал, сидел в стороне. Бледное растерянное лицо, волосы спутались. Узел галстука развязан, несколько верхних пуговиц на рубашке расстегнуты. Руки на коленях, пальцы сжаты. Взгляд в одну точку. «Привлекательный, наверное, мужик, — успела подумать Маша, пока приближалась. — Когда у него все по плану, когда все ладится». Сейчас, когда на его глазах умер знакомый, привлекательного осталось мало. Как измялся человек, вымок весь.

— Здравствуйте. Лейтенант полиции Бессонова. — Маша взяла стул, села, уставилась в бледное перепуганное лицо. — Будьте добры, представьтесь.

— Воропаев. Иван Андреевич Воропаев. — Он нервно дернул шеей. — Вы, что ли, будете допрашивать? Никого опытнее не нашлось?

Этот вопрос она проигнорировала.

— В каких отношениях вы были с умершим?

— Ни в каких.

— Нам сказали, что вы были деловыми партнерами? Это не так?

— Были, ага. Стали ими только сегодня, — пробормотал мужик.

— Подробнее, если можно, — потребовала она.

— Наша встреча… Этот обед… Мы подписали документы о сотрудничестве. Потом обедали, выпивали. И потом это все.

— В какой момент? Что выпил или съел потерпевший — можете точно сказать? После чего он упал?

— Не скажу.

— Почему?

— Захмелел я. В конце концов, я здесь при чем? Можете у официантки спросить, что Стас заказывал.

— Он заказывал себе сам?

— Да. Когда он приехал, я уже был и сделал заказ. Ой, вспомнил! — Он повернулся к Кошкину, который наблюдал за обоими: — Стас закусывал дыней.

— Дыня. — Маша записала. — Ее принесли с фруктовой тарелкой или как отдельное блюдо?

— Глупые у вас вопросы, лейтенант! — возмутился Воропаев. — Разве это имеет значение?

— И все же?

— Да, кажется, была фруктовая тарелка: апельсины, киви, дыня. Виноград еще. Уточните в меню, в конце концов!

— Непременно уточню, — пообещала Маша. Она уже затылком чувствовала недовольное сопение майора. — И еще хотелось бы взглянуть на документы, которые вы подписали в начале обеда.

Вот сейчас Воропаев напрягся. Она как будто под микроскопом его рассматривала: растерянный человек на глазах превращался в бизнесмена — настороженного, расчетливого, хищного.

— С какой это стати? — Он сузил глаза в щелку. — Вы бы поучили молодых сотрудников, как надо работать, товарищ полицейский. Это коммерческая тайна! С какой стати вы требуете у меня документы без санкции?

— Значит, нет? — Краем глаза Маша уловила, как один из парней из их отдела сжимает под мышкой портфель погибшего.

Если господин Воропаев не подсуетился, в этом портфеле должен быть экземпляр Ивлиева.

— Мой ответ — нет. Сюда уже едет мой адвокат, поэтому дальше будем говорить в его присутствии.

— Чего он так занервничал, когда ты спросила насчет документов? — поинтересовался Кошкин по дороге в отдел.

— Пока не знаю. Читаю. — Маша прямо в машине углубилась в бумаги из портфеля.

— Как думаете, ребята, был у Воропаева мотив убрать партнера? — обратился Кошкин к сотрудникам.

— Даже если и был, товарищ майор, как-то глупо убирать Ивлиева прямо в момент подписания документов, — отозвался Саша Стешин, высокий крепкий блондин с трогательными веснушками на щеках.

— Родственников установили?

— Родителей нет, воспитывала его тетка. Так сказала его секретарша, — ответил Денис Рыжков, тот, что сидел за рулем внедорожника. — Родом он откуда-то из Сибири. Она уточнит в личном деле. Обещала помочь с поисками родственников.

— Что еще секретарша говорит? Есть у нее предположения, кто мог желать смерти шефу?

— Она не говорит, все больше плачет. — Рыжков ядовито ухмыльнулся. — Зуб даю, у них был роман.

— Во-от! — поднял палец Кошкин. — Любил ее, любил, а потом бросил. Тоже мотив. Займись завтра, Денис, секретаршей.

— С удовольствием, — хохотнул тот и подмигнул напарнику. — Судя по голосу, она ничего.

— А ты прямо по голосу можешь определить, как женщина выглядит? — хмыкнул Кошкин.

— Могу.

— Да ладно тебе, Денис, гнать-то, — рассмеялся Саша Стешин. — У моей Валюши голосок писклявенький такой, невыразительный. А красотка она какая!

Денис промолчал, и Маша сделала вывод, что красоту Валюши он не оценил.

— Если Эльза в телефоне — это она, тогда действительно красивая, — улыбнулась она рассеянно. — Судя по сообщениям, которыми они обменивались, Стас Ивлиев не собирался с ней порывать. Более того, он ей доверял. И у них был роман, это точно.

— Когда ты все успела-то? — Саша повернулся к ней с переднего сиденья, удивленно прищелкнул языком. — Куда не повернусь — ты. То с Воропаевым говоришь, тут же, смотрю, ты уже с персоналом. И с гостями я тебя видел. Шустрая ты, Машка.

Поди пойми, хвалит он ее или осуждает. Она сдержанно улыбнулась. Денис вел машину, на Сашины слова никак не отреагировал.

— Что хоть узнала-то, колись. Я с кем ни говорил — никто ничего не видел. Столик в углу, за аквариумом. Слышали хохот, потом крик официантки. А видеть никто ничего не видел. Так что если у Воропаева был мотив, он мог отравить его запросто. Ладно, экспертиза покажет, в каком блюде был яд.

— В блюде или в напитках. — Майор внимательно смотрел, как Маша переворачивает последнюю страницу договора. — Дочитала?

— Так точно, товарищ майор.

— Что скажешь?

— У Воропаева был мотив, товарищ майор.

— Интересно. И какой же?

— Ему была выгодна смерть Ивлиева. — Маша убрала договор в папку и сунула ее в портфель погибшего.

— Можно подробнее, товарищ лейтенант? — с непонятной злобой потребовал Денис Рыжков. — Что, в этом договоре прямо ответ имеется?

— Сам договор не вызывает вопросов. Ивлиев передал Воропаеву часть акций, условия выгодны для обеих сторон. Для Ивлиева это просто подарок: его бизнес в ближайшем будущем мог уйти с молотка.

— В чем тогда подвох? — Кошкин с недоверием разглядывал сотрудницу-вундеркинда.

— Подвох в дополнительном соглашении, напечатанном мелким шрифтом. Думаю, Ивлиев подписал его не читая. И зря.

— Давай же, чего тянешь? — поторопил Денис. — Что там, в этом дополнительном соглашении?

— А там прописано, что в случае внезапной смерти одного из компаньонов весь бизнес переходит ко второму. Это допсоглашение заверено нотариально. Так что теперь Воропаев — полноправный хозяин фирмы Ивлиева. Вот так.

— Я лично досматривал Воропаева. — Денис, судя по голосу, раздражался все больше. — Карманы пустые, в портфеле тоже ничего подозрительного. Он не мог отравить Ивлиева. Тот даже с места ни разу не встал. Они друг у друга все время были на виду.

— Еду уже принесли отравленной, — согласилась Маша. Теперь, когда документы были в портфеле, она не отрывалась от стриженого затылка Рыжкова.

— Экспертиза установит, — кивнул Кошкин.

— А вот это вряд ли, товарищ майор.

— Что ты имеешь в виду, лейтенант? — Эта девица, кажется, уже и Кошкина начала злить. — Говори толком, хватит твоих загадок!

— Со стола пропала тарелка с фруктовой нарезкой, товарищ майор. Я лично осмотрела все — ее нигде не было: ни в кухне, ни на соседних столах. В мусорных контейнерах возле ресторана ее тоже нет. Тарелка пропала.

— А официантка что говорит по этому поводу?

— Говорит, что не убирала ее. И никто не убирал. Никто, кроме убийцы.

— Получается, убийца кто-то из персонала?

— Тоже вряд ли, товарищ майор.

Маша почувствовала, как атмосфера в салоне накаляется. Саша Стешин таращился на нее с изумлением. Рыжков злился. У Кошкина ее умозаключения тоже восторга не вызывали.

— Воропаев утверждал, что Ивлиев закусывал дыней.

— Это я слышал. И что дальше? — поторопил ее начальник.

— В перечне того, что входит в нарезку в этом ресторане, дыни нет. Только киви, апельсин, банан, яблоко, груша, виноград. Дыни нет. А Ивлиев закусывал дыней. Значит…

— Значит, отравлена была именно дыня? Ты это хочешь сказать?

— Думаю, да.

— А официантка что же, не видела, что несет в тарелке?

— Утверждает, что ей некогда на такое обращать внимание. Дыня и дыня. Может, подарок от шеф-повара. Только сам шеф-повар о дыне ни сном ни духом. Даже холодильник показал — нет там дыни. Кто-то ее положил уже после того, как тарелку выставили на стеллаж, откуда их берут официанты. А потом в суматохе тот же человек забрал тарелку со стола.

— Лихо! — похвалил Кошкин непонятно кого. — Тогда это точно кто-то из персонала. Надо их трясти.

— Или человек, замаскировавшийся под работника кухни. Заметьте, этот человек должен был знать о вкусах Ивлиева. Знать его настолько хорошо, чтобы быть уверенным, что он закажет именно фрукты. Не сыр, не овощи, а фрукты. Убийца знал его. И вот еще что…

Рыжков даже по тормозам дал, так хотелось рассмотреть эту выскочку. Второй день, понимаешь, в отделе, а у нее уже полный расклад по картине преступления. Они с Сашкой обычно неделю над этим пыхтят, а эта… Умнее всех, что ли?

Три пары глаз уставились на нее. В салоне сделалось душно, майор попросил Рыжкова открыть окно. Тот послушно опустил сразу все четыре стекла. Потянуло ветерком.

— Так что, Бессонова? — Кошкин скрестил пальцы на животе.

— Когда мы подъехали, ко мне подошла женщина. Помните, товарищ майор, даму в черном платье?

— Это с которой ты говорила, пока я с врачом здоровался?

— Так точно.

— И что дама в черном платье?

— Сказала, что видела подозрительного человека в начале четвертого, точнее, в пятнадцать семнадцать. Видела у служебного входа в ресторан. Среднего роста, щуплый, по одежде не понятно, парень или девушка.

— Как это не понятно? — Саша Стешин поднял бровь. — По походке и жестам все равно поймешь.

— Значит, наша дама не эксперт, — пожала плечами Маша и зачем-то добавила: — Ей не дано по походке и голосу определить, как выглядит человек.

Рыжков понял, в чей огород камешек. Сжал губы, растянул их в подобие улыбки. Слегка покивал: ладно, дескать, поживем — увидим.

— Дальше! — взорвался Кошкин, от которого не укрылась эта пантомима.

— Свидетельница утверждает, что подозрительный субъект какое-то время прохаживался вдоль стены. Потом присел — будто бы завязать шнурок. Потом подхватил пакет с чем-то и вошел внутрь. Как он выходил, дама не видела.

— Так! — Кошкин развернулся к Маше, глянул недобро. — Ты что делаешь, Бессонова? У тебя был важный свидетель, а ты его, вместо того чтобы допросить по всей форме, отпускаешь. Черт знает что в отделе творится! А если она, эта твоя дама в обтяжку, видела убийцу?

— Так точно, товарищ майор, — спокойно ответила Маша. Денис Рыжков торжествовал. Надо же, даже улыбки не скрывает на радостях, что ее разносят.

— И где нам теперь искать эту даму, а, Бессонова?

— Она завтра обещала прийти в отдел, товарищ майор. Для дачи показаний.

— Обещала она, — фыркнул Кошкин, успокаиваясь. — А если не придет?

— Тогда я сама к ней поеду, товарищ майор. Я записала адрес. — И закончила персонально для Рыжкова: — Вместе с паспортными данными.

— Дама гуляла возле мусорных контейнеров с паспортом? Какая удача! — Он отвернулся, завел машину, поднял все стекла. Дальше говорил уже на ходу: — И ведь как точно время запомнила! Поразительная память. А сама-то она, Мария Ивановна, зачем там отиралась? Не она ли отравительница? Может, она мамаша какой-нибудь девушки, которую Ивлиев обидел? Вырядилась уборщицей, скажем. На них ведь никто и никогда не обращает внимания. Дождалась, когда поставят тарелки для официантки, втиснула туда дыньку. Потом, когда Ивлиев рухнул под стол, спокойно умыкнула тарелочку и смылась. Дождалась нашего приезда и тогда…

Секундной паузы оказалось достаточно, чтобы Маша успела вставить:

— Значит, с общей картиной преступления вы, Денис, согласны? Я правильно понимаю?

Он замолчал. И молчал два дня.

Нет, со всеми остальными он разговаривал. Со всеми, кроме нее.

Она уже поняла, что, убегая с прошлого места работы от всеобщей нелюбви, ничего не добилась. Ничто не изменилось, ей по-прежнему будет трудно. Трудно и одиноко.

Она обречена на нелюбовь.

Глава 4

— Сынок! Сынок, ты должен сказать ей правду!

Мать замерла с кастрюлькой, которую только что сняла с огня. Как всегда, по утрам она варила ему кашу. Каждое утро. Кашу. И, как в детстве, заставляла съедать все до последней ложки. Хорошо, хоть каши были разные: овсяная, пшеничная, рисовая, перловая. Если бы каждое утро была одна и та же, он бы точно прыгнул с балкона как-нибудь за завтраком.

Он ненавидел каши.

Он с радостью съел бы омлет с ветчиной и грибами. Он этими омлетами объедался в отеле на отдыхе, мстительно радуясь, что матери нет рядом и она не заставит есть чертову кашу. Еще наделал бы гору бутербродов с копченым лососем, салатом, мягким творогом и сырокопченой колбасой. Сварил бы кофе целый кофейник.

Но что поделаешь, он очень любит свою мать. Возражать ей он не мог. Не мог с ней спорить. Если честно, эта забота о нем, взрослом тридцатилетнем мужчине, умиляла. Она не связывала его по рукам и ногам, здесь были четкие границы. Мамина любовь не делала его слабее. Она заряжала его энергией. Она придавала уверенность.

Это на работе он строгий заведующий хирургическим отделением и талантливый хирург, которого слушают и уважают. Это там он отвечает за всех: за себя, за персонал, за больных. Это там он сильный, жесткий, всемогущий. Иногда деспотичный, да.

А дома…

Дома он по-прежнему сынок. Мамин мальчик. Любимый мамин мальчик.

— Какую правду, мам? — Игорь с тоской смотрел в пустую тарелку, куда вот-вот шлепнется комок густой овсянки.

— Ты должен сказать ей, что хочешь семью и детей. Что ваши свободные отношения не для тебя!

— Господи, мама, о чем ты? — Он тихо рассмеялся.

— Что? — Мать осторожно зачерпнула половником, шлепнула кашу в тарелку, потом еще и еще. — Я что-то не то говорю?

— Совершенно не то.

Игорь взял ложку. От перспективы съесть все мысленно передернулся: порция была огромной.

— А что не так, сыночек? — Мать села напротив, осторожно принялась за свой травяной чай. — Я все неправильно поняла? Это ты не хочешь семью, а не Оля? Это тебя устраивают ваши свободные сексуальные отношения?

— В точку, мам. Ты умница! Оля хоть завтра в ЗАГС побежит. А я… Я пока не готов.

Он вдохнул и отправил в рот первую ложку. Так бывало всегда: на вкус каша оказалась гораздо приятнее, чем на вид. Он не заметил, как съел все. Запил зеленым чаем с какими-то мамиными мудреными добавками. Полез из-за стола.

— Мам, — поцеловал ее седую макушку, — все вкусно. Спасибо.

— Иди уже, обманщик. — Она шутливо шлепнула его по руке. — Терпишь мои каши. Вижу, что с трудом терпишь. Знаю, на отдыхе сметал омлеты с ветчиной. Ты же любишь их. Только, сынок, потом поймешь, насколько то, что вкусно, бывает вредным.

— Мам, я же врач, я в курсе. Потому и терплю каши.

Он пошел в прихожую, прекрасно зная, что мать бросит свой любимый чай и последует за ним. Чтобы поругать, что он носит мокасины без носков. Что приличный вполне пиджак надевает на футболку. Что кожаный портфель давно требует замены. И еще поцелует его в лоб на прощание.

Это был ежедневный ритуал. Пока он не готов к тому, что по утрам его станет провожать до двери другая женщина.

Хотя Ольга и не стала бы его провожать. Она работает с ним вместе в отделении. Прекрасный хирург, к ней тоже выстраивается очередь, как и к нему. Она вряд ли станет колдовать над кашами каждое утро, скорее предложит перекусить по пути. И детей, если бы они у них случились, не станет сама воспитывать — сразу найдет няню. И через неделю после родов снова встанет к столу.

Ольга ему нравилась. Очень нравилась. Роскошная женщина, изысканная, стильная. Секс с ней был стремительным, желанным, не приедался, не оставлял ощущения, что что-то не так.

Игоря все устраивало. Кроме одного.

С ней не бывало уютно. При ней он все время ощущал себя как будто на людях — как на беговой дорожке. Она не из тех женщин, с кем удобно помолчать. Почитать каждый свою книгу, забившись в разные углы дивана под один плед. Просто посидеть в сквере на лавочке и посмотреть, как осыпаются листья.

— Что за бред, Новиков! — хмыкнула она однажды, когда он предложил пойти слепить снежную бабу. — Стану я на каблуках по сугробам прыгать. Еще простужусь! И перчатки десятку стоят. Отстань.

Он отстал. И никогда больше не предлагал ничего подобного. Но легкая зависть накрывала, когда он видел влюбленные парочки, засмотревшиеся на облака или слизывающие снежинки с ладони.

Все дело в старомодном мамином воспитании? Наверняка, но Игоря это не смущало. В этом не было ничего дурного или противоестественного. Он точно знал, что где-то есть его единомышленница, которая и бабу снежную с ним станет лепить, и каши варить по утрам, и детей его воспитывать. И на санках они их будут наперегонки катать. И летними ночами на даче лягушачьим хором будут заслушиваться. И находить его прекрасным.

А Ольга хора не выдержала и удрала в город в половине третьего утра.

Вышел на улицу, успел порадоваться, что солнце сегодня не слепит. Мать собралась по магазинам, а при ярком солнечном свете она не видит ничего. Солнцезащитные очки не любит, привыкла щуриться на солнышко. По этой самой причине уже дважды чуть не погибла под колесами.

— Тепло и пасмурно. Отлично, — пробормотал он, усаживаясь за руль.

Приехал на работу — и началось. Две плановые операции сразу после оперативки и обхода. Потом привезли тяжелого после аварии. Не успел зашить — позвонили сверху и напомнили, что приближается проверка. Он об этой чертовой проверке успел совершенно забыть. Пришлось снова собирать всех и еще раз пройтись по слабым местам. Только народ разошелся — Ольга ворвалась, как торнадо.

— Новиков, я соскучилась. — Она с ногами забралась на диван. — Мы очень давно не виделись. Хочу тебя, Новиков.

Голос звучал низко, густо — подтаявшая карамель, а не голос. Игорь мысленно чертыхнулся. Он весь день не звонил матери, от нее пропущенных тоже не было. Только собрался набрать, как явилась Оля. При ней он матери никогда не звонил. Не потому даже, что она могла потом припомнить и поставить ему на вид любое слово или интонацию. Просто не хотел, чтобы кто-нибудь присутствовал в этот момент, и все. Без причин и объяснений.

— Оля, мы на работе. — Он поморщился: она села на край стола и потянулась с поцелуем. — А если кто войдет?

— Мы взрослые люди, Новиков. — Ее глаза волнующе поблескивали. — И потом, все знают, что у нас отношения.

— А у нас отношения? — Он положил ладонь на ее колено, погладил. — Секс три раза в неделю — это отношения? По-моему, отношения — это нечто большее.

— Ох, Новиков, не усложняй, а? — Спрыгнула со стола, перешла на кушетку. Помолчала, рассматривая его. Потом со вздохом выдала: — Ты сам виноват.

— В чем?

— В том, что у нас с тобой все так скупо, лишено романтики.

— Да? Я?

Он изобразил удивление, но спорить не хотел. Поначалу он, правда, пытался сделать, чтобы у них все было красиво. Пару раз она его усилий не отметила, и он остыл.

— Так в чем моя вина, Оля?

Подпер щеку кулаком, уставился на нее. Снова сделал вид, что ему интересно. На самом деле он бы сейчас с радостью выпил крепкого чаю. С творожными кексами, которыми его время от времени угощала санитарка Люся. Потом позвонил бы матери. И прилег на кушетку, дал отдых ногам и пояснице.

Совсем, если честно, не было настроения ворошить то, что между ними. Как уж есть. Секс без обязательств, значит, секс без обязательств. Сам виноват. Зачем, спрашивается, начал задавать эти дурацкие вопросы?

— Твоя вина в том, что ты все еще живешь с мамой! — выдала Ольга. — Тридцатилетний мужчина — с мамой!

— Минуточку, дорогая.

Уронил руку на стол, какое-то время внимательно рассматривал свои длинные пальцы с очень короткими ногтями. Потом сцепил их в замок. Поднял взгляд на Ольгу.

— Хочу внести ясность, — таким же чужим голосом, как у нее, начал он. — Это не я живу с мамой, а мама со мной. Если ты помнишь, она жила в другом городе. И я перевез ее оттуда, чтобы ей не было одиноко. Чтобы на старости лет она не осталась совсем одна.

— Это ты о ком, Новиков? — Ольгины брови удивленно поднялись. — Софья Станиславовна — старуха? Издеваешься? Она полна энергии и, надеюсь, еще долго такой останется.

— Спасибо. — Нет, он не купится на лесть.

— И вполне могла бы жить отдельно. Да, в нашем городе. Но отдельно.

— А если она не хочет? Не могу же я ее выгнать из дома! — зло фыркнул Игорь. Помолчал, добавил: — Только потому, что это кому-то не нравится.

Что-то в его голосе, в позе, в том, с какой силой он сжимал пальцы, намекало, что она движется не в том направлении. Она ступила на запретную территорию. Следовало остановиться.

— Да не в этом дело, Игорек, — хохотнула она. Задрала белоснежный халатик, спинку изогнула, как надо. — Просто ты рано или поздно женишься, а две хозяйки на одной кухне, как известно, не уживаются.

— Значит, — он встал, подошел к двери, приоткрыл ее, — значит, буду искать такую хозяйку, которой моя мать не помешает. А теперь извини, Оля, мне срочно надо позвонить.

— Ладно, я все поняла. — Полный сочный рот тронула фальшивая улыбка. — Будем искать понимание с Софьей Станиславовной.

Как будто ему это нужно. Вроде как он ее уже замуж позвал. Как будто он такой олух, чтобы в самом деле поверить, что Ольга способна переделать себя ради него и его матери. Оля не такая.

— Пока, милый. — Притормозила у двери, поймала его подбородок двумя пальцами. Крепко прижалась губами к его губам. — Не обижайся на меня. Я просто соскучилась.

Он закрыл за ней дверь, для верности даже запер на ключ. Вернулся к столу, достал мобильный. Звонок, второй, третий. Мать не отвечала. Стал звонить на домашний. Тоже тишина. Набрал соседку.

— Анна Ивановна, голубушка, не очень обеспокою, если попрошу вас зайти ко мне?

У него почему-то вспотело лицо, а ноги налились тяжестью. Три операции? Ладно, и похлеще бывало. И ничего, бегал потом по этажам, как мальчик. Это все из-за матери. Из-за страха за нее.

— Алло, Игорь? — позвал голос соседки.

— Да-да, Анна Ивановна, я здесь.

— Нет ее дома. Я звонила, стучала — нет ее.

— А что же она мобильник не берет?

— Так забыла его! Я прямо под дверью набрала, и мобильный в двух шагах затренькал. Положила, наверное, в прихожей и забыла. Такое с Сонечкой уже бывало.

Да? А он не помнил. И не помнил, чтобы мать за весь день ему ни разу не позвонила.

— А вы видели, как она в магазин уходила, Анна Ивановна?

— Видела, — порадовала соседка.

— Когда это было?

— Где-то перед обедом.

— А сейчас почти пять, — прошептал самому себе. Боль неожиданно сдавила сердце.

— Что-что?

— Нет, ничего. Спасибо вам огромное.

— Если увижу Сонечку, сказать, чтобы вам перезвонила?

— Что? Да, конечно. Нет, не нужно. Я сам.

Он уже снимал халат. Набрал заместителя, объяснил ситуацию.

— Волнуюсь, старик. Ушла, мобильник дома. Уже пару раз чуть под колесами не погибла.

— Понял-понял, езжай. Если что-то срочное, Ольга встанет к столу.

Сел в машину, снова посмотрел в небо. Облачность! Плотные серые тучи, солнца вообще не видно. Как она могла? Где?

Что мать попала в историю, он почти не сомневался. Надо было объехать все точки, где она обычно бывала. Кто-то что-то да видел. Человек не соринка, просто так исчезнуть не может.

— Была Софья Станиславовна, была, — покивала продавщица в мясном ряду на их рынке. — Я ей антрекот отложила, она заказывала.

— В котором часу это было?

— Так до обеда еще. Она собиралась домой, вымачивать его в маринаде. Поболтали мы с ней немножко, не без этого.

— У нее что-нибудь болело? Она на что-то жаловалась?

— Да нет. Бодрая и веселая была, как всегда.

Он помчался дальше. Благо, мать не любила крупных магазинов. Прошел по ее маршруту след в след. Удостоверился, что она побывала везде и чувствовала себя прекрасно. И точно добралась до дома, потому что еще минут десять болтала в их дворе с продавцом газет из киоска.

— Купила у меня журнал с рецептами заготовок на зиму, мы еще обсудили с ней пару способов засолки. А потом Софья Станиславовна пошла к подъезду. — Седая голова продавца высунулась в окошко. — Мне же отсюда видно. В подъезд она вошла и больше сегодня никуда не выходила.

Игорь натянуто улыбнулся:

— Могли и просмотреть.

— Никогда! Такую женщину не заметить?..

Смутился, умолк. А Игорь побрел к своему подъезду.

Что имел в виду этот старый мухомор? Уж не засматривается ли он на его мать? Ха! Безнадежно. Мать после смерти отца каким бравым генералам, отцовским соратникам, от ворот поворот давала. А тут продавец из киоска. Смешно.

— Мама! — громко позвал он с порога. — Мам, ты почему не отвечаешь?

Мобильный в самом деле лежал в прихожей на полочке, здесь Анна Ивановна как сквозь стену смотрела. И туфли, в которых мама ходила, стояли слева от двери. Аккуратно так, носок к носку. Тапочек не было. Значит, дома. Или задремала у себя и телефон не слышит, или на кухне чем-то увлеклась, и ей не до телефона.

Он знал прекрасно, что это не так. Она бы никогда не оставила телефон просто на полке. Не забыла бы, потому что сын может позвонить. И она не могла хоть раз в день не спросить, как у него дела. Он точно все это знал, но продолжал надеяться на чудо. Открывал одну дверь за другой и звал ее.

Она сидела в кухне. В его огромной кухне-столовой с модной дорогой мебелью, большим угловым диваном и удобным креслом у балконной двери. Мать любила в нем отдыхать с каким-нибудь журналом. И сейчас сидела в нем, и советы по заготовкам были у нее в руках. Только вот…

Только вот глаза, смотревшие на страницу, были неживыми. Даже если бы он не был врачом, хорошим врачом, он все равно понял бы, что ее больше нет.

— Мама, мама. — Игорь всхлипнул и упал перед ней на колени. — Как же так? Что же ты наделала, мама?

Глава 5

— Бессонова! — крикнул Кошкин ей в спину. — Срочно вернись!

Она вышла на минуту за кипятком. Всего на минуту. Полдня просидела за столом не вставая. Проделала колоссальную работу, а никто как будто не видел. С композиционным портретом предполагаемого отравителя уже работают, разослан по отделам. Благодаря кому? Ей, само собой. Дама в черном платье оказалась весьма полезным свидетелем. Мало того что приехала в отдел для дачи показаний, так еще и сообщила много нового. Даже приметы подозреваемого сумела вспомнить. И что?

А ничего. Ни слова похвалы. А этот гадкий красавчик Денис Рыжков ее вообще, кажется, возненавидел. За что? Непонятно. Кошкин ни так ни сяк, просто ее терпел. Саша Стешин проявил понимание. Но тоже не мог идти против всего отдела.

Снова Маша осталась одна. Одна за столом в своем отделе. Одна дома. Одна во всем городе.

— Товарищ майор, можно я кипяток налью? — Маша умоляюще посмотрела на Кошкина, потрясла пустой чашкой. — Я без обеда.

— Ладно, давай, только пулей. Там у нас человек дожидается. Займешься его заявлением.

Десять баллов, Денис.

Человеком, о котором говорил Кошкин, занимался сначала Рыжков. Маша не прислушивалась, но поняла по обрывкам, что мужик не может смириться со смертью матери и пытается обвинить весь свет. Рыжкову хватило десяти минут, чтобы понять, что дело безнадежное, и по-быстрому слиться. Теперь, понятно, шеф спихнет все на Машу.

А у нее нет выбора, придется разбираться. Не разберется, значит, мало опыта. Разберется? Так точно.

Но в этом деле, кажется, без вариантов. Кое-что она все же слышала краем уха.

Налила кипяток, подергала за ниточку чайный пакетик. Пока дойдет обратно, чай заварится.

В отделе, кроме посетителя, уже никого не было. У всех нашлись неотложные дела. А ее неотложное дело — вот оно. Напротив стола на стульчике, сгорбившись, сидит.

— Извините, что заставила вас ждать. — Маша кивнула на чашку. — Проголодалась немного.

— И это весь ваш обед? — Он недоуменно поднял брови.

— К счастью, нет. Есть еще салат и творожная запеканка, — улыбнулась она.

Зачем ему об этом знать? Ему интересно, что ли, что она в следующие десять минут проглотит?

— Сами делали?

— Что, простите? — Маша выудила пакетик из чашки, швырнула в корзину для бумаг.

— Запеканку творожную сами делали?

— Да.

— И салат тоже? Не покупали?

— Да. — Она растерялась.

Чудак, оказывается, еще тот. Рыжков его раскусил за десять минут.

— Это хорошо. — Посетитель вздохнул. — Это правильно. Магазинные салаты есть нельзя, так мама говорила. Она великолепно готовила.

Маша промолчала, присмотрелась внимательнее.

А он хорош собой. Респектабельный, успешный, судя по одежде и парфюму. Модная стрижка. Щетина, правда, запущенная, но здесь все ясно: у него горе. Глаза печальные, умные. Не похож на истерика, слетевшего с катушек из-за ухода матери, неожиданного и несправедливого.

— Да, я не сумасшедший. Вы правильно подумали, — ответил он ее мыслям.

Игорь Новиков, успешный хирург. Заведует хирургическим отделением — в свои-то тридцать лет.

— Поэтому сочинять небылицы, как вы понимаете, не могу.

— Вы о чем?

Ей жутко хотелось есть. Перед походом за кипятком она успела открыть контейнер с салатом. Пахло вкусно.

— Ваш коллега решил, что мое заявление — следствие истерики. Запоздалое раскаяние сына, который мало внимания уделял матери. Это не так. Послушайте, Мария Ивановна, — он вытянул руку и указательным пальцем постучал по столешнице, — у вас там салат. Так дивно пахнет. Почему вы не едите?

— Простите, но…

— Меня стесняетесь? А зря. Ешьте на здоровье. И знаете что? — Он как-то неожиданно странно улыбнулся. — Если бы вы были не против и угостили, я тоже отведал бы вашего салата.

Она опешила.

— И запеканки. За кипятком я схожу. Есть еще чашка?

Чашка нашлась в шкафу, и к ней пара тарелок и разномастные вилки. Пока он ходил за кипятком, Маша разделила салат на двоих. Ели почти не разговаривая. Потом пили чай с творожной запеканкой с вишней и шоколадом.

— Очень вкусно. Очень! — восхитился он, когда Маша убрала посуду со стола. — И салат, и запеканка. Если вы так превосходно ищете преступников, как готовите… Простите. Знаю, что звучит глупо.

— Итак, приступим, Игорь Валентинович. — Маша взяла в руки его заявление, пробежала глазами по строчкам. — Вы утверждаете, что вашу мать убили. Так?

— Совершенно верно.

— Откуда такое заключение? — Она кашлянула и поправилась: — Почему вы так решили?

— Это не я так решил. А наш патологоанатом. — Впервые с той минуты, как вошел сюда, он распрямил спину. Посмотрел на нее печальными глазами. — Я даже подумать не мог. Даже не мог представить! А он нашел след от инъекции. Спросил, лечилась ли мама от чего-то. Я сказал, что нет. Случались, конечно, возрастные недомогания, но в общем она была здорова.

Он замолчал, опустил голову. Дыхание сделалось тяжелым и прерывистым.

Борется со слезами, догадалась Маша.

— В тот день, — заговорил он через минуту, — она мне не позвонила. Ни разу до пяти вечера.

— А так не должно было быть?

— Мама хотя бы раз за смену звонила всегда. Ответил я, не ответил — не важно. Она не могла не позвонить. А тут я после операции, после всяких дел в отделении замотался. Беру телефон, а от нее ни звонка. Звоню ей — не отвечает. На домашний — не отвечает. Позвонил соседке, попросил зайти. Она сходила. Говорит, слышно, как звонит мобильный в прихожей. Вроде видела, как мать уходила, но еще до обеда. — Новиков снова замолчал, собираясь с мыслями. — Я сорвался и, не заезжая домой, помчался по всем местам, где она бывает. Магазины, рынок. Дошел до газетного киоска у нас во дворе, оттуда виден наш подъезд. Так вот, продавец сказал, что мама с покупками давно зашла в дом. Они еще перед этим поболтали, как обычно. Я домой. А она… — Снова пауза. — Сидит в кресле у балкона. Потом…

— Послушайте, Игорь Валентинович, — мягко перебила Маша, — предлагаю перейти к заключению вашего эксперта.

— Хорошо.

— Кто настоял на вскрытии?

Она точно знала, что, если пожилой человек умирает дома, не на улице, вскрытие необязательно.

— Я настоял. А как? Утром она была полна сил, и вдруг ее нет! — возмутился Новиков.

Он отказывался понимать, что старики могут вот так взять и оставить нас в любой момент. Просто потому, что их старое сердце больше не выдерживает. Без всяких причин. Просто от усталости, от пережитых сотен стрессов. Да, это принять сложно. Ей ли не знать.

— Хорошо. — Она кивнула. — И патологоанатом нашел след от инъекции?

— Именно. Спросил у меня. Я сказал, что ничего такого не было. Никаких уколов матери без меня никто не делал. Даже витамины ей не кололи, а уж такое…

— Что же?

— Инсулин, лошадиная доза. Она умирала два часа. Сначала впала в кому, потом умерла. А я все это время спасал чужих людей. Понимаете, что самое ужасное?

— Что?

Ей неловко было смотреть на него. Он уже не мог сдерживаться. По щекам текли слезы.

— Что я мог ее спасти, мог. Если бы не опоздал. — Новиков закрыл лицо руками, поставил локти на стол. — Это же я виноват. Я!

Маша выбралась из-за стола. Воды в графине на подоконнике оставалось на четверть. Да, теплая, наверняка противная. Но сегодняшняя, она сама утром наливала.

— Вот, выпейте. — Она протянула Новикову стакан, потопталась рядом, не зная, что может сказать.

По собственному опыту знала, что все слова в такую минуту не имеют смысла. Иногда сочувствовать лучше молча.

Он послушно выпил все до дна, даже не поморщился, хотя вода была теплой и противной. Поставил стакан на стол. Пробормотал извинения.

— Ничего, Игорь Валентинович. — Маша вернулась на место. — Знаю, что вы сейчас чувствуете. Я тоже потеряла родителей — сначала отец, потом мама. И тоже считала себя виноватой в их смерти.

— Их убили? — ужаснулся он. — Тоже убили?

— Нет. Отца сразил инсульт. Маму — горе.

— Господи. — Он покачал головой. — А братья-сестры у вас есть?

— Нет. Я одна.

Маша поморщилась. Она не любила касаться этой темы. Терпеть не могла сочувственных оханий и жалостных взглядов. Такое сочувствие редко бывает искренним.

Но Новиков неожиданно улыбнулся:

— Я тоже. У меня никого, кроме матери, не было. Мы с ней были очень близки.

— Она не говорила ни о чем таком?

Прошло полчаса, а они все топчутся на одном месте. Скоро народ начнет с обеда возвращаться. А Новиков по-прежнему здесь.

— Что вы имеете в виду?

— Может, ей кто-то угрожал? Может, она с кем-то повздорила? Знаете, у пожилых людей все иначе. У них другие обиды и другой… — она поискала нужное слово, — масштаб событий. То, что нам кажется пустяком, для них важно. Как у детей. Понимаете, о чем я?

— Да, понимаю. — Он усмехнулся. — Но моя мать была воспитанным человеком. Она никогда не устроила бы скандал из-за очереди в магазине. Или из-за того, что кто-то проехал на машине и обдал ее грязью. Не было у нее недоброжелателей. И врагов тем более.

— Тогда это ваши враги, Игорь Валентинович. Придется вспомнить все нехорошее, что произошло у вас за последнее время.

Маша сделала пометку в блокноте.

— Не было ничего такого. — Он потер пальцами виски, будто пытался отмотать события вспять. — Нет, недовольные у врачей, конечно, всегда есть. Но ничего серьезного, точно.

— Никто не умирал у вас на столе?

— Тьфу-тьфу!

— Вы кому-то отказали в помощи?

— В каком это смысле?

— Скажем, кто-то хотел попасть к вам на операцию, а вы не взяли. Скажем, сочли пациента безнадежным. Или очередь у вас на месяц вперед. Или после операции что-то пошло не так.

— Что именно?

— Допустим, пациент через какое-то время не восстановился, а умер.

— Мария Ивановна, откуда мне знать? Я оперирую с двадцати четырех лет, сейчас мне тридцать. Через эти руки, — он помотал кистями, — прошли сотни людей. Не могу же я всех запомнить и отследить их судьбу! Шесть лет!

— И все же вам придется вспомнить, Игорь Валентинович. — Маша глянула сурово. — Если вы действительно хотите найти того, кто сделал смертельную инъекцию вашей матери.

— Конечно хочу! — возмутился он. — Зачем тогда я здесь?

Затем, что тебя измучило чувство вины — раз.

Затем, чтобы переложить эту вину на кого-то — два.

Затем, чтобы снять с себя подозрения, — три.

Последний пункт Маша держала на случай, если Новиков устал от старой матери и решил от нее отделаться таким изуверским способом. Не хотелось в это верить, но и исключать было нельзя.

— Этого человека ваша мать должна была знать.

— Почему? — удивился он.

— Она впустила его в дом.

— Вы считаете, это случилось дома? — Он сильно побледнел.

— А по-вашему, где?

— Не знаю. Может…

— Не может, Игорь Валентинович, — перебила она. — Вы сами установили, что она умирала в течение двух часов, так?

— Да.

— Когда вы приехали домой?

— В начале шестого.

— Сколько на тот момент она была уже мертва?

Он задумался, обхватил ладонью подбородок. Спина снова выгнулась дугой.

— Я сейчас задаю вопрос не сыну, а профессионалу, — жестко произнесла Маша. — Врачу. А врач по остыванию кожных покровов может установить время смерти.

— Около двух часов, от силы три. Да, три часа. — Его лицо задергалось, как при нервном тике.

— Итак. — Она застрочила в блокнотике. — Вы приехали в семнадцать двадцать, так?

— Приблизительно.

— К этому времени она была три часа мертва. Значит, смерть наступила между четырнадцатью и пятнадцатью часами. Инъекцию ей могли сделать в районе полудня.

— Сразу, как она зашла домой? — Новиков вдруг принялся отчаянно ерошить коротко стриженные волосы. — А вдруг кто-то сделал это в транспорте? Она же ездила на автобусе. Или в магазине?

— Игорь Валентинович, мы ведь с вами понимаем: такую дозу инсулина вколоть незаметно нельзя. Так?

— Да. Вряд ли.

— Ваша мама наверняка поделилась бы с кем-нибудь таким происшествием. Пожаловалась бы на боль. Да просто вскрикнула бы от укола, случись он в общественном транспорте. А она, по вашим собственным показаниям, остановилась во дворе перекинуться парой фраз с продавцом газет. И ни слова.

— Ни слова.

— Значит, это случилось уже после того, как она вошла в подъезд. И скорее всего, случилось в квартире. — Она говорила медленно, просто рассуждала вслух. — Если бы напали в подъезде или в лифте, ваша мама подняла бы тревогу. А здесь, надо полагать, все было добровольно. Что говорит ваш эксперт?

— О чем?

Кажется, он примерял сейчас эту роль, роль убийцы к каждому знакомому. Бегающий взгляд, рассеянное внимание. Она трижды задала один и тот же вопрос, и все без толку.

— Были у вашей матери на теле какие-нибудь синяки, подтверждающие, что она оказывала сопротивление?

— Что, простите? Синяки? Нет, синяков не было. — Кивнул с отсутствующим видом: — Да, вы правы, она сама кого-то впустила. Сама позволила сделать себе инъекцию. Она знала этого человека, здесь вы в точку.

Резко поднялся, одернул дорогой пиджак, надетый на футболку. Неожиданно протянул руку:

— Отдайте.

— Что?

— Отдайте заявление.

— Не поняла. — Маша тоже поднялась. — Сожалею, Игорь Валентинович. Но…

— Я отзываю свое заявление.

— А почему? — Она резво убрала за спину лист бумаги, исписанный его нервным почерком. — Вычислили убийцу и желаете с ним поквитаться самостоятельно?

Он промолчал. Только дышал тяжело и смотрел исподлобья, с невесть откуда взявшейся неприязнью.

— Сядьте, Новиков!

Странно, но он послушался. Упал на стул. Его трясло — подпрыгивали колени, дергались пальцы на лацкане пиджака, кривился рот.

— Вы не вернете мать к жизни, если устроите самосуд. Зато свою жизнь искалечите. Я уже не говорю о том, что вы можете ошибиться и пострадает невинный человек.

— Невинный? — заорал он вдруг каким-то грубым, отвратительным голосом. — А кому, кроме нее, мешала мама? Кому еще могла открыть дверь? Кому позволила бы сделать инъекцию, если не врачу? Кому, кроме Ольги, которой она так мешала?

Интересно. Есть, оказывается, Ольга. Врач, которой мешала будущая свекровь. Очень интересно. А как у Ольги с алиби — вот что сейчас интереснее всего.

Но вслух Маша сказала другое:

— Ваша мать могла открыть дверь любому медработнику или тому, кто представлялся врачом. Но координаты Ольги все же оставьте. Я вас больше не задерживаю, Игорь Валентинович.

Маша выразительно глянула на часы. Через пару минут вернется с обеда Кошкин. За ним притопает Саша. А может, и Денис почтит их собрание своим присутствием.

— Заявление я все же оставлю. — Новиков глянул на нее с болью: — Не знаю, как поступить.

— Да, заявление пусть пока остается. Но хочу, чтобы вы знали: если подтвердится факт насильственной смерти, будет уже не важно, есть заявление или нет. Это перестает быть только вашим делом. Это уже убийство, Игорь Валентинович.

Глава 6

Денис Рыжков час сидел в машине, дожидаясь официантку из ресторана «Алия». На работе ее не было — взяла больничный после несчастного случая с клиентом.

— У нее, видите ли, стресс! — орал на Рыжкова старший смены. — А у меня, мать ее, народу не хватает! Уволю к чертовой матери. Увидите — так и передайте. Передайте, передайте. Может, это повлияет на ее постельный режим.

Постельного режима никакого не было. Официантки не было дома.

— Гуляет, — беспечно пожала плечами соседка по квартире.

— Где гуляет? — улыбнулся Рыжков.

По привычке оценил соседку по пятибалльной шкале. На троечку тянула соседка, никак не больше. Волосы не ухожены, кожа бледная, под глазами синяки. На подбородке следы от выдавленных прыщиков. Если бы не приятная улыбка и милые голубые глаза, поставил бы двойку.

— Где-то. — Она неопределенно повела руками.

— Когда будет?

— А какой сегодня день?

Рыжков назвал и день и час.

— Ага. Тогда вот-вот должна подойти.

— А позвонить ей никак нельзя?

Он звонил несколько раз — телефон был выключен.

— Можно, только не ответит.

— А тому, кто с ней сейчас, позвонить нельзя?

— Какой вы!.. Ладно, я сейчас.

Ушла в комнату, отсутствовала минут десять. Вернулась и с той же приятной улыбкой сообщила, что Верка скоро будет.

Денис вернулся в машину и прождал почти час. Он не нервничал, нет. В отдел возвращаться не хотелось. Все из-за Машки. Он ее уже потихоньку ненавидел.

Выскочка. Дрянь.

Как только он ее ни называл про себя. Как только ни унижал в мыслях, заставляя уважать себя и свой опыт. Он в органах уже больше десяти лет. У него сложных дел сколько было! Не все раскрыл, да. Но ведь не один такой.

А что делает она? Она смотрит на место преступления и с ходу, просто с ходу рисует картинку. Кажется, даже не задумывается. Кошкин поначалу недоверчиво хмыкал. Теперь уважительно помалкивает. Сашка Стешин просто в рот ей смотрит и никакой критики не желает слышать.

Сегодня утром, когда они встретились на парковке, прямо так и сказал:

— Ты, Дэн, ей просто завидуешь.

— С чего это вдруг?

— Потому что она умница.

— Может, и так, — осторожно согласился Денис. — Но меня она бесит.

Не в зависти здесь дело. Умная, слишком умная. Интуиция просто супер. Независимая. Красивая. По его пятибалльной шкале эта вздорная девчонка тянула на… десять с плюсом.

В ней не было изъянов, сколько Денис ни искал. Машку словно на 3D-принтере слепили по заказу. Фигура, рост, кожа, волосы, лицо — все было практически совершенным. Таким, как должно быть.

Рост чуть выше среднего. Узкая талия, приятные для мужского глаза округлости там, где надо. Длинные стройные ноги. Темные волосы подстрижены даже слишком коротко, но это ее не портило, наоборот шло. Серые глаза, аккуратный нос, пухлые губы.

Если бы эти губы только реже открывались. А то как начнет говорить, так в очередной раз думаешь о себе как о бездарности. Вроде никому персонально ее выводы не адресованы. Говорит ни на кого не глядя, бубнит даже. А все слушают, включая майора.

И ему, Денису, приходится слушать. И думать о себе нехорошие вещи.

— Вера! — Неверной походкой девица продвигалась по двору в сторону подъезда. — Вера, подождите!

Остановилась. Покачнулась. Поискала взглядом опору. Нашла скамейку, с разлета уселась. Широкая юбка вздулась колоколом. Вера прижала юбку, поправила узкие лямки нарядной кофточки в блестках. Игриво улыбнулась Рыжкову, который присел рядом.

— Гуляете?

— А че, нельзя? — Облизнула сухие губы. — Попить нет?

Денис вернулся в машину, принес бутылку минералки.

— Спасибо, командир. Не дал умереть от жажды. — Девица опорожнила бутылку наполовину. — Давно ждешь, командир?

— Давно. Вы же на больничном, Вера, — упрекнул он. — А в загуле.

— Я не в загуле. Я снимаю стресс.

— Какой?

— Такой! — Она покосилась на него хмельным глазом. — Не каждый день у тебя умирает постоянный клиент.

— А Ивлиев был постоянным клиентом?

— Ага. На неделе раза три-четыре захаживал.

— Что заказывал обычно?

— По-разному, зависит от того, когда заходил. Но вот что я тебе скажу, командир. — Вера уставилась на свои грязные босоножки. — Ваша эта девушка, которая всем душу вымотала вопросами, права на все сто!

— В чем же она права, наша девушка? — Он чуть зубами не заскрипел.

— Ивлиев почти всегда заказывал фрукты. Почти всегда! Даже когда не выпивал ничего. Очень он их любил, фрукты. Однажды признался, что рос в глухой сибирской деревне, апельсинов в детстве не видел никогда. Права ваша коллега: тот, кто подсунул ему отраву в эти фрукты, точно знал, что он их закажет. Но вот клянусь! — Вера приложила ладонь к груди. — Ничего не заметила. И этого не видела, которого мне на портрете показывали. Там же…

— Что, Вера?

— Там двор проходной — в том месте, куда нам заказы выставляют. Вы видели этот коридор?

Конечно, он видел. Узкий коридор начинался у запасного выхода и заканчивался перед кабинетом директора. Из него вели двери в кухню, в обеденный зал и в подсобные помещения. Вход в обеденный зал венчала широкая арка. Напротив, чуть правее, — широкий проем кухонного окна с подоконником, на который выставляли заказы клиентов. По коридору, вопреки всем правилам, постоянно ходили люди. Мимо той самой еды, выставленной на подоконник для официантов.

— Это не гигиенично, понимаете? Владельца уже штрафовали за эту ерунду. А толку? — Вера сонно моргнула. — Я вашей девушке уже это сказала: как два пальца об асфальт, можно было еду травануть.

— Поясните, — попросил он, хотя все уже понял.

— Надень белый халат, как у наших, бери в руки какую-нибудь коробку…

— Какую?

— Да хоть с бананами. И топай себе по коридору, на тебя и внимания никто не обратит. У нас же директор каждую неделю подсобников меняет.

— Зачем?

— А платить не хочет. Берет вроде как на испытательный срок. А потом неделя-другая — и выгнал. И работа сделана, и гроши целы. Может, кто из них отраву и подложил, отомстил так. — Вера с натугой улыбнулась. — Командир, спать хочу. Отпусти, а?

— Погоди, Вера. — Рыжков нахмурился. Насчет обиженных сотрудников он слышал впервые. — Хочешь сказать, что недовольных много?

— А то. За полгода человек двадцать сменилось. Только вы их не найдете ни за что.

— Почему?

— Потому что он устраивает всех без трудовой книжки.


— Но паспортные данные вы хотя бы переписывали?

Полчаса спустя Денис был в ресторане и стучал кулаком по директорскому столу.

— Переписывал. Конечно переписывал, — закивал перепуганный директор.

— Уже неплохо.

Денис оттолкнулся от стола, поискал глазами, куда бы присесть. В кабинете царил хаос. Вдоль стен ящики со спиртным, там же коробки с фруктами и упаковки с новой посудой. Стул нашелся под одной из них.

— Давайте же. Давайте ваши данные, — поторопил он, усевшись возле стола.

Директор встрепенулся. Метнулся к шкафу. Достал с полки толстую папку-атташе. Протянул.

— Вот. Здесь все.

— Что все? — Он не торопился раскрывать.

— Копии паспортов. Приказы о назначении и увольнении.

— Ага, выходит, вы их все же оформляли на работу?

— Конечно! — с пылом отозвался хозяин кабинета. — По трудовому договору, с испытательным сроком. Уж не знаю, что вам обо мне наговорили, но трудовое законодательство я не нарушаю. Все как положено.

— А что народу так много? Увольняются? — Он лениво листал файлы. — Надо же, какая текучка.

— Так не выдерживает народ нагрузок, товарищ капитан. Многие считают, что им должны платить только за то, что они на работу являются. Некоторые незаметно уходят — швырнул передник, и нет его. А есть такие, кто скандалит, орет, угрожает даже. Была здесь по весне одна особа — ох, крови мне выпила! Судом грозила. Только подкопаться не к чему, у меня все законно. Все задокументировано. Вы позволите?

Директор протянул подрагивающие руки к папке. Денис еще и до середины не дошел. Ладно, бесполезная трата времени. Отксерит и посмотрит потом у себя. Без лишних разговоров отдал папку директору, попросил только сделать копии.

— Ой, да я вам ее так отдам. Под расписку, конечно. Вы же не подставите меня, нет? Оформим выемку документов, и пожалуйста. Копии делать долго. — Директор нервно перелистывал файлы, кривил губы. — Где же эта скандалистка? Здесь должна быть, где-то конец марта… Ох, крови попила! Угрожала! Вот она запросто могла отравить клиента — только чтобы нам нагадить. Вот, пожалуйста, собственной персоной. Взгляните, товарищ капитан, на эту физиономию.

Денис уже собрался уходить. Искал что-нибудь, куда можно положить объемную папку с документами. Нашел какой-то пакет поверх упаковки с фруктами. Тряхнул, расправляя, протянул руку за папкой.

— Взгляните на эту физиономию, взгляните, — талдычил директор. Протянул папку, распахнутую посередине.

Денис глянул без особого интереса, хотел уже захлопнуть. И окаменел.

Из-под тонкого пластика на него смотрела Мария Ивановна Бессонова. Никакой ошибки, копия паспорта — ее. Имя, фамилия, отчество — все совпадает.

— Что за чушь. — Денис швырнул папку на стол, ткнул пальцем в фото: — Кто это?

— Подсобница. Работала в конце марта, недолго, правда. — Директор жалко улыбнулся и сделал попытку пошутить: — На этой фотографии похожа на вашу коллегу. Просто одно лицо.

— На фотографии? А в жизни?

— Нет, в жизни она поганка поганкой, — сморщился директор. — Вечно от нее воняло. Башка немытая, морда опухшая. Пришла устраиваться — под глазом синяк. Пила сильно, я и уволил. На рабочем месте ее постоянно не было. А что?

— Ничего.

Денис захлопнул папку, подписал бумагу о выемке документов и рванул на воздух.

Что за чертовщина? Мария Бессонова работала здесь в конце марта подсобницей и выглядела спившейся неряшливой особой? Это как понимать?

Если бы работала под прикрытием, тогда было бы другое имя, другие документы. Нет, это не версия. Кто-то воспользовался ее паспортом? Но как такое возможно? Она же сотрудник полиции и документы не разбрасывает где попало.

А может, эта особа, которую привели к ним в кабинет, не сотрудница полиции вовсе? Бывшая алкашка, подсобница из ресторана, каким-то невероятным образом заполучившая документы настоящей Бессоновой.

Бред, конечно. Такое только в кино увидишь. Даже теоретически невозможно.

А вдруг?

Пока добрался до отдела, без конца косясь на пакет с папкой на соседнем сиденье, успел передумать всякое.

Кто она? Откуда? Кто родители? Как попала в органы? С кем дружила? Кто был ее первым мужчиной?

Последний пункт вряд ли был так уж важен, но вычеркивать его из списка Денис не спешил. Из того списка, который мысленно набросал себе.

Он решил узнать о ней все. Выяснит в кадрах, откуда она к ним явилась, и отправится на поиски. Пока не узнает, будет молчать. А этот файл с копией паспорта из папки лучше пока вытащить.

Даже если что-то там не так, Машка все равно выкрутится. Быстро сочинит историю, которая всем понравится. У нее это ловко получается.

Глава 7

— Как это у тебя так ловко получается, Бессонова? — Майор буравил сердитыми глазами ее опущенную голову. — На ровном месте умудряешься создавать нам проблемы.

— Никак нет, товарищ майор, — тихо возразила Маша.

— Что — нет? Что — нет! — Кошкин схватил ее отчет по делу о смерти матери Новикова. — Не успела в одном деле найти состав преступления, как уже следующий несчастный случай пытаешься подвести под покушение на убийство! Зачем, лейтенант?

— Это не было несчастным случаем, товарищ майор. — Маша подняла глаза. — Трое свидетелей видели, как женщину толкнули под колеса автомобиля.

— Видели. Кто видел? Где их показания? Кто толкнул? — Кошкин сейчас был похож на разбушевавшегося воробья. — Приметы есть?

— Никак нет, товарищ майор.

— Вот! Примет нет. А с призраками мы не работаем.

— Но пострадавшая…

— Ваша пострадавшая, лейтенант, уже на дачу поехала. Пара синяков не повод для заведения уголовного дела!

— Но это уже четвертый подобный случай, товарищ майор. Может…

— Не может! — заорал Кошкин. — Не может, лейтенант! У меня грабежи с изнасилованиями не раскрыты. У меня людей не хватает катастрофически. Тебя для чего в отдел направили — чтобы ты мне дела из воздуха рисовала? Из пальца их высасывать? Зачем тебе это?

— Сергей Иванович, есть одна мысль, — начал Рыжков, когда за Машей закрылась дверь.

Майор отправил ее обедать. С глаз долой, чтобы снова не наорать.

— Какая мысль, Денис?

— Что, если наша Маша сама эти дела выдумывает? Сама выдумывает, потом сама раскрывает, и вся такая в шоколаде, а?

— Что за бред, Дэн? — хмыкнул из своего угла Саша. — Она не просила, чтобы ее отправляли на тот перекресток.

— А ее туда и не отправляли. Она там мимо проходила, если что, — скривился Денис. — Проходила и вмешалась. Это уже в который раз, а?

Все замолчали. Ситуация в самом деле выглядела нелепо. Получалось, что в четвертый раз на светофоре рядом с Марией Бессоновой какой-то злоумышленник толкал людей под колеса движущегося транспорта. В четвертый раз! Все живы, злоумышленника никто толком не разглядел, но…

— Но она же настаивает, что это какой-то сумасшедший! — бушевал Рыжков.

— Может, и так.

— Ага, и все время рядом с ней! — хохотнул Денис. — А если она сама толкает этих старушек? Сама готовит преступление, чтобы потом…

— Денис! — прикрикнул на него Кошкин, не давая закончить. — Ты говори, да не заговаривайся.

— Я бы и рад, товарищ майор. Но здесь такое дело.

Он полез в стол, достал извлеченный из папки файл с Машиными документами.

— Вот, товарищ майор, — с фальшиво-скорбным видом проговорил он. — Вот что я обнаружил.

— Что это? — Кошкин глянул исподлобья. — Доложить по форме, капитан!

Денис рассказал. Как снова побывал в ресторане, где не так давно умер предприниматель Ивлиев. Как говорил с директором. Как тот отдал ему под расписку, безо всяких прокурорских запросов документы о трудоустройстве подсобных рабочих.

— Просто пошел навстречу человек, — закончил Денис. — Но перед тем как отдать…

И он подробно, в некоторых местах даже сгущая краски, пересказал слова директора.

— У меня вопрос, товарищ майор. Что Бессонова делала там в марте? С какой целью туда устроилась? Для подготовки преступления, которое уже тогда задумала?

В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как дышит каждый из троих. Денис дышал прерывисто, как перед стартом. Кошкин уловил. Усмехнулся.

— У меня к тебе тоже вопрос, капитан. — Начальник встал с места, заходил по кабинету вдоль пыльных окон со сдвинутыми в сторону жалюзи. — За что ты ее так ненавидишь?

— Никак нет. — Вывернул нижнюю губу, замотал головой. — Никакой предвзятости, товарищ майор. Просто…

— Просто мозги надо включать, Дэн. — Саша Стешин для наглядности постучал кулаком по лбу. — Маша не идиотка. Если бы она это проделала в марте, то… Даже не знаю, что сказать.

— Очевидно, что ее документами кто-то воспользовался. Загримировался, чтобы узнать было невозможно. Только вот зачем? И почему Маша? Странно все, не находишь, Денис?

— Нахожу, товарищ майор. Еще как нахожу! — Он скроил обиженную мину. — Тем более странно, что в марте Бессонова вполне могла провести две недели в нашем городе. Я звонил в ее отдел, узнавал: в марте она была на больничном. Грипп подкосил, ага. Провела ли она дома эти две недели, никто не знает: никто с работы ее не навещал.

Снова повисла тишина. Гнетущая, нехорошая. На этот раз ее нарушил Саша Стешин.

— У меня к тебе тоже вопрос, Дэн.

— Валяй.

— Зачем ей было устраиваться со своими документами и с размалеванной под «синяка» физиономией? Ты же опытный опер, Дэн, очнись.

— Я не сплю, — огрызнулся Рыжков. С раздражением схватил документы со стола майора, бросил их к себе в ящик. — Ответа нет.

— Вот! — обрадовался Кошкин. — А ответ, может, и тянется ниточкой к нашему отравлению. Ох, мудрено все как-то. Не терплю таких выдумщиков.

— Считаете, здесь действовал затейник, товарищ майор? — подхватил тему Стешин.

— А кто еще? У него, понимаешь, в башке замыкает, он придумывает идиотский план, воплощает его, а ты сиди и думай, как он. А я не могу мыслить как сумасшедший! Не могу и не хочу.

— Считаете, здесь действовал ненормальный? — скептически ухмыльнулся Рыжков. — Чтобы такую схему придумать…

— Знаю-знаю, на ненормального мало похоже. Трудоустроиться в марте с чужими документами, а через полгода отомстить за увольнение — да так мастерски все! Виртуозно, понимаешь. Если, конечно, тот человек, который воспользовался Машиными документами, и отравитель — одно и то же лицо.

Если это вообще не она сама. Вслух, правда, Денис ничего не сказал. Но ведь никто о ней так ничего и не знает. Здесь понятно, здесь она без году неделя. А на прежнем месте? Почему там для всех Маша Бессонова осталась загадкой? Что с ней не так?

Маша вернулась с обеденного перерыва, и тему закрыли. Но Кошкин успел дать Саше поручение деликатно переговорить с Марией о событиях пятимесячной давности.

— Деликатно, понял? — Кошкин покосился на Рыжкова. — Никто не знает, где гуляют копии наших с вами паспортов. Может, тоже где-нибудь…

Майор неопределенно повел руками.

— Если она сумеет объяснить, разговор пойдет в одном ключе. Если нет, тогда станем думать. А тебе, Рыжков, запрещаю! Слышишь? Запрещаю самовольно наводить справки о сотрудниках нашего отдела где бы то ни было.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Он уже тридцать раз пожалел, что открыл рот. Думал, что попадет в струю после разноса Бессоновой. Не попал.

— Нечего дискредитировать коллег, понял?

— Так точно, товарищ майор.

— Лучше доложи, что у тебя по композиционному портрету. Есть что?

— Никак нет, товарищ майор. Глухо. Слишком размытый портрет. Участковые говорят, что на каждого второго на их земле похож.

Кошкин не стал спорить. Что уж там, он сам в этом портрете узнал соседа по даче. Такой же невысокий, худощавый, с неприметными чертами мужичок. Юркий, вертлявый и все норовит у его забора выгребную яму себе сделать. Майор пока держит оборону, но кто его знает, что будет дальше. Заручится сосед разрешительной документацией, и все.

Может, чем черт не шутит, припугнуть соседа композиционным портретом? Глядишь, и желание дразнить его поубавится. Стоит подумать.

— Бессонова, что у тебя по матери хирурга? Как его фамилия?

— Новиков, товарищ майор.

— Что по делу, есть что-то новое?

— Сегодня на три часа я вызвала его коллегу, товарищ майор. Ольга Горина, тоже хирург. Они уже пару лет состоят в отношениях.

— Ага. А зачем вызвала, почему сама к ней не съездила? Уважаемый человек, хирург. А ты сразу — повесткой!

— Не сразу, товарищ майор. Я была в больнице, пыталась с ней поговорить, — нехотя призналась Маша.

— И что же?

— Послала она меня подальше. Но алиби, товарищ майор, у нее нет. В больнице в момент совершения преступления ее не было — я говорила с персоналом.

— Вот так вот, значит.

Кошкин со звонким шлепком соединил ладони за спиной и зашагал по кабинету.

— Куда катится мир, Бессонова? Вот ты мне скажи, а?

Вопрос был риторическим. Она уже научилась разбираться в перепадах его настроения. Научилась заполнять паузы, когда это нужно. И Саша Стешин был ей понятен, ей с ним работалось легко и просто. Не выходило только с Рыжковым. Она кожей чувствовала его неприязнь. О причинах можно было только догадываться.

— Чтобы создать семью, прямо так остро необходимо убирать свекровь? Так она им мешала? Какие отношения были у хирурга с матерью? Как его фамилия?

— Новиков, товарищ майор. Игорь Валентинович Новиков.

Маша открыла папку с делом.

— Отношения? Отношения были великолепными. Новиков был очень привязан к матери. Она жила в другом городе, но он настоял на ее переезде. Поселил у себя в квартире. Он очень ее любил, товарищ майор. У него не было мотива избавляться от нее.

— Да я не об этом, Бессонова! Что ты опять? — возмутился Кошкин. — Сын и не стал бы. А вот потенциальная невестка… Н-да. Помню историю одних моих соседей. Молодая семья вынуждена была жить с родителями мужа. Так там каждую неделю такие баталии случались! Невестка не раз орала на весь дом, что рада была бы, если бы старики сдохли. Так вот прямо и заявляла: сдохли.

— И чем закончилось? — лениво поинтересовался Рыжков.

Он исподтишка наблюдал за Машей. Мысленно тестировал ее на возможные психические отклонения. А что, может, она и правда того? Вместо того чтобы болеть, рванула в другой город и устроилась подсобницей в ресторан. А морду загримировала специально, чтобы не узнать было.

Только зачем тогда надо было настоящие документы предъявлять? И зачем ей эта работа? Чтобы разведать все ходы-выходы и потом незаметно нанести удар? А скандал при увольнении при чем? Чтобы запомнили? Но кого конкретно должны были запомнить — Машу?

Он в самом деле хороший опер, здесь Сашка прав. И он носом чует гнильцу во всей этой истории. Землю станет рыть, но докопается до сути. Сейчас главное: почему Маша? Почему она?

А что на ней сходятся какие-то стрелки, Рыжков уже почти не сомневался.

Глава 8

— Никто не объявлялся? — Григорьев пощелкал пальцами по монитору.

— Не-а, вроде тихо все. Заявлений от пострадавших не было. — Стас с хрустом потянулся, широко зевнул. — Оступился человек, что сразу охоту на ведьм объявлять? Старики, что с них взять-то? Торопятся! Я так этой девчонке-лейтенанту и объяснил. И записи с камер не отдал. Нет такого распоряжения, так ведь, товарищ старшой?

Григорьев промолчал. Со Стасом, которого он пришел сменить после дневной смены, он был категорически не согласен. Он и сам без пяти минут старик. Что, теперь его под колеса из толпы выталкивать? И не торопится он почти никогда. Тем более когда дорогу собирается переходить. Когда загорается зеленый для пешеходов, он еще какое-то время стоит на бровке тротуара, дожидается, когда последние лихачи проскочат.

И девчонка та настырная с сердитыми серыми глазами права. На сто процентов была права, когда заподозрила, что в этих незначительных происшествиях что-то не так.

Он в прошлую смену не все успел просмотреть. Но то, что просмотрел, ему не понравилось. Промолчал, чтобы не выставлять себя на посмешище в случае чего. А сегодня еле дождался смены.

Он должен все еще раз изучить. Сопоставить, сделать выводы. А когда будет уверен, что прав, тогда уже можно и начальству доложить. Или, к примеру, позвонить той сероглазой. Где-то он записывал ее номер.

Стас снова вошел в операторскую, уже в гражданском.

— Все тихо? — Бегло глянул на мониторы, транслирующие записи с городских видеокамер.

— Тихо. — Григорьев быстро свернул картинку прошлых записей. — Ты ступай, человече, ступай. Отдыхай.

— И то верно. За двенадцать часов от этого мелькания уже мушки перед глазами пляшут.

— Отдыхай. — Старший группы Григорьев улыбнулся молодому сменщику, похлопал себя по карману кителя. — Капать надо в глазки, Стасик. Тогда и мушки перед глазами плясать не будут.

— А я еще молодой, чтобы лекарствами пользоваться. Организм должен сам победить усталость. Все, пока.

Стас ушел. Григорьев запер дверь в операторскую, проверил раздевалку. Стас, как всегда, забыл повесить форму в шкафчик. Нацепил на плечики, пристроил на ручку шкафа, пока доставал гражданскую одежду. И так и оставил.

Что он может заметить при такой-то рассеянности? Григорьев укоризненно качнул головой, убрал в шкаф его куртку с брюками и рубашкой. Мушки у него перед глазами, видите ли. Не сумел распознать в четырех недавних происшествиях систему. Стас не разглядел, а он, Григорьев, — да.

Сегодня последний, пятый день, если считать от первого происшествия, которое его начальство назвало неосторожностью, недоразумением. Потом записи будут отправлены в архив, где пролежат тридцать дней, а дальше их уничтожат. Таков порядок. Из архива их достать Григорьев не сможет. Слишком много запросов нужно сделать и разрешений получить. А у него ни черта никаких полномочий.

Поэтому что надо сделать?

Правильно.

Он и сделает сегодня себе резервные копии. Тихо, без шума.

Да, это запрещено, он знает. И знает, что поплатится рабочим местом, если кому-нибудь станет известно. Но никто же не узнает. Не узнает, если там нет ничего такого и он просто себя накрутил. А если есть? А тогда ему точно ничего не будет. Победителей не судят, как говорится.

Щелкнул мышкой, сдвигая курсор, зашел в папку, где хранились записи пятидневной давности, дальше трех- и двухдневные. Нашел нужные объекты. Таких было четыре. Отправил информацию на свою флешку, которую с предельной осторожностью вставил в компьютер.

За ними ведь в операторской тоже кто-то наблюдает. Вон она, камера, под самым потолком. Надо осторожно.

На скачивание информации ушло минут десять, не больше. С такой же осторожностью он вытащил флешку и убрал в нагрудный карман с носовым платком, которым перед этим вроде как вытирал лоб.

И уже после всего стал просматривать на рабочем компьютере то, что только что скачал.

Перекресток, весьма оживленный. Летний полдень. На записи отчетливо видны голые плечи, руки, колени. Народ нарадоваться не может наступившему теплу, сбрасывает все лишнее. Сарафаны, шорты, крохотные маечки. Даже пожилые не стесняются, оголяют ноги и плечи. Женщину, которая в тот день едва не погибла под колесами, он узнал сразу. Стояла на краю тротуара — яркий сарафан до земли, белая панама, в руках — плетеная сумка-корзинка. Терпеливо дожидалась разрешающего света светофора. Никакого нетерпения Григорьев в ее действиях не заметил. Даже по мобильному ни с кем не говорила в этот момент, чего Григорьев категорически не одобрял в таких местах. Отвлекает потому что и рассеивает внимание.

Так, пока все шло нормально. Но вот зажегся желтый, дама внезапно взмахнула рукой и вывалилась на проезжую часть. Именно вывалилась. Не шагнула, не выбежала, а выпала.

— Ее толкнули, — прошептал Григорьев и снова отмотал к тому месту, где еще горел запрещающий сигнал. — Вопрос: кто?

Он раз десять, если не больше, перематывал запись. Рассмотреть того, кто стоял за спиной дамы, так и не удалось. То ли сама она оказалась слишком объемной в своем сарафане. То ли тот, кто ее толкнул, был слишком мелким.

Григорьев отмотал еще на десять минут назад. Тщательно, посекундно стал изучать каждый фрагмент. Старался рассмотреть всех, кто подходил к перекрестку. У него даже в глазах зарябило, пришлось делать паузу и капать в глаза, как посоветовал доктор. После капель требовался десятиминутный перерыв. Встал, пошел к противоположной стене за чайником.

Рановато, конечно, для чаепития. Если там за ним сейчас наблюдают, в протоколе это точно будет отмечено. Не успел, мол, заступить на смену господин Григорьев, как тут же принялся чаевничать. Непорядок. На краткосрочный отдых у них отводились последние десять минут каждого часа. А он всего полчаса сидит за мониторами.

Пускай. Если он что-то такое отыщет в этих записях, могут еще и премию выписать. За бдительность. За помощь работникам правоохранительных органов.

Чай с лимонным печеньем в сахарной глазури показался невкусным. Потому что глотал рассеянно. Он любил чаевничать неторопливо, любил получать от этой церемонии удовольствие. А здесь мысли совсем в другом направлении текут. Нехорошие мысли.

Что, если на улицах города промышляет злостный хулиган, который намеренно сталкивает пожилых людей под колеса? Если получает от этого удовольствие? Это тогда как? Это уже маньяк, выходит.

А если на этих пожилых людей кто-нибудь организовал заказ? Заказ на несчастный случай, повлекший за собой смерть? Это уже гораздо серьезнее. Это уже не хулиган, получается, промышляет, а киллер!

От этого слова сделалось совсем нехорошо. Какой уж тут чай, какое лимонное печенье в глазури. Как можно думать об удовольствиях, когда буквально на его глазах происходит такое.

Десять минут, отведенные для отдыха, закончились. Он снова вернулся к мониторам. Сначала осмотрел то, что транслировалось онлайн. Вроде все тихо, никаких происшествий. Можно снова вернуться к просмотру того, что он скачал.

Смотрел. Смотрел долго, отматывал на десять минут, на полчаса. Потом, наоборот, просматривал эпизоды, где «Скорая» увозит стариков, чуть не погибших под колесами. Внимательно смотрел, сверхвнимательно. Полсмены ушло на то, чтобы все просмотреть и сопоставить.

И нашел ведь! Нашел характерную особенность, которая повторялась все четыре раза. Не особенность, нет, неправильно. Он нашел людей, которые участвовали в каждом из четырех происшествий.

Двое. Он и она. Насчет него, правда, имелись некоторые сомнения: с того ракурса, который предлагала камера, понять, он это или она, было сложно. Щуплый, невысокий, невыразительный. Одежда мешковатая. Широченные льняные штаны, в таких и девушки ходят, и юноши. Широкая куртка, кепка с большим козырьком. Поди пойми, парень это или девка.

Но вот что это чудо присутствовало все четыре раза — сомнений не было. До рези в глазах он отматывал, перематывал, ставил на повтор. Точно, этот человек был на всех записях. Но что странно: он как-то так умело растворялся в толпе, что рассмотреть его в самый момент происшествия не представлялось возможным.

— Может он стоять за спиной? — сам себя спросил Григорьев, вглядываясь в очередного старика, который вот-вот ступит на проезжую часть. И сам себе ответил: — Запросто. Раз его кепки больше нигде не видно.

Итак, он практически установил личность злоумышленника. Это не может быть никто, кроме той юной особы в мешковатой одежде — к такому выводу он пришел к концу смены. Здесь сомнений не было никаких.

Сомнения вызывал другой человек, тоже засветившийся на перекрестке все четыре раза. Правда, стоял этот человек на противоположной стороне. И не прятался, просто стоял и ждал, когда можно будет перейти.

Или не просто? Или этот второй работал в паре с тем щуплым, который ловко пристраивался за чужими спинами и толкал стариков под колеса?

Могло такое быть? Могло или нет?

Через пять часов у него от напряжения даже голова разболелась. О глазах и говорить нечего. В какой-то момент даже показалось, что он ослеп.

— Надо сделать перекур, — проговорил он и покосился на камеру, торчавшую под потолком.

Пусть наблюдают. Он последние три часа вообще с места не вставал. И положенные десять минут отдыха в конце каждого часа пропустил. Итого полчаса. Имеет право встать и размяться.

Встал, заходил по операторской, время от времени косясь на трансляцию с городских видеокамер. Вроде все тихо. Никто руками не машет — не дерется. Аварий тоже не видно. Может, и получится сегодня закончить то, что начал. Составит картину происшествия, как любят говорить сотрудники правоохранительных органов.

Сотрудники, н-да.

Сомнения насчет одного из этих сотрудников у него как раз имелись. Потому как вторым человеком на всех видеозаписях с происшествиями и был сотрудник правоохранительных органов. Точнее, сотрудница. Та самая сердитая сероглазая девица, которая являлась на следующий день после каждого случая со стариками и доставала их просьбами.

Она, Мария Бессонова, лейтенант полиции, все четыре раза собиралась переходить дорогу именно в тот момент, когда некто неуловимый толкал под колеса зазевавшихся граждан. Так собиралась она переходить дорогу или нет? Или просто страховала подельника? Получается, она оборотень в погонах? Или как?

Он промучился до конца смены. Заниматься и дальше посторонними делами на рабочем месте не решился. Победителей, конечно, не судят, все так. Но погнать с работы могут запросто. А ему с его пенсией без подработки не вытянуть. Поэтому остаток смены Григорьев добросовестно пялился в мониторы, делал пометки и докладывал куда надо о вероятном ДТП на Ватутина. Но карман, где под прикрытием носового платка лежала флешка, нет-нет да и проверял.

Дома. Он все еще раз просмотрит дома. Выспится после смены как следует, даст отдых глазам, приготовит обед. А потом уже и собственным расследованием займется.

Сменщик опоздал на десять минут и даже «извините» не сказал. Как само собой разумеется. Вот она, молодежь.

Григорьев не попрощался — обиделся. Убрал в шкаф форму, переложил флешку в карман брюк. Все запер на ключ. На стоянке с третьей попытки завел старенький джип, подаренный племянником в позапрошлом году. И поехал домой.

Дома было тихо, душно, пахло чем-то нехорошим. Наверняка что-то забыл выбросить. После смерти жены все время так: то мусор оставит, то форточку забудет открыть. Это при ней все время пахло хорошо. Ее духами, мыльными растворами, выпечкой. Странно, как он мог этого не замечать столько лет. Заметил, только когда ее не стало. Пытался вести хозяйство как при ней — не вышло. Махнул рукой, решил, что именно так и должно пахнуть в доме, где поселилась одинокая старость.

Еще пару минут перед тем, как уснуть, он сокрушался, что не ценил жену при жизни. И почти сразу отключился.

Проспал до трех часов. Встал бодрым, отдохнувшим. Принял душ и отправился на кухню. Суп из пакета, пара картофелин с маслом и зеленью, три толстых ломтя «Любительской» колбасы. Чашка травяного чая с печеньем в сахарной глазури.

Вымыл посуду, убрал остатки еды в холодильник и только тогда пошел к компьютеру. Тоже племянник подарил, когда купил себе что-то более мощное и быстрое. Дожидаясь, пока все загрузится, задумался.

Как он сможет доказать, что щуплый человек, всякий раз оказывающийся на месте происшествия, — злоумышленник?

И сам себе ответил:

— А проследить за ним. — Указательный палец Григорьева защелкал по мышке, запуская запись в обратном порядке. — Откуда ты пришел, человече? Откуда ты каждый раз приходил? А откуда приходила эта славная девушка?

Он все еще думал о ней как о хорошем человеке. Мысль о ее причастности к происшествиям после крепкого сна и сытного обеда Григорьева больше не посещала. Это случайность, решил он для себя. На экране щуплый человек медленно пятился, возвращаясь туда, откуда пришел.

Он снова засмотрелся до рези в глазах. Снова капал капли, отдыхал положенные десять минут. И смотрел, смотрел, смотрел. И вычислил! Он нашел место, откуда приходил этот человек. Вернее, дом, из которого на одной из записей он вышел. Жил он там или бывал в гостях — это еще предстояло выяснить. Но выходил в один из дней этот парень-девушка именно из дома в паре кварталов от последнего места происшествия.

— Не особо заморачивался, так, мил-человек? — бормотал Григорьев, снова и снова разглядывая маршрут, которым шел его предполагаемый злоумышленник.

Что касается Марии Бессоновой, то она шла по другому пути. С другой, противоположной стороны. И с этим в кепке никак не пересекалась.

Надо будет выяснить, всегда ли она ходит именно так. Аккуратно записал на листочке этот вопрос третьим пунктом. Наверху вывел: «Протокол осмотра». Первые два пункта касались человека в кепке. Их он отчеркнул, сбоку пометил: «выяснить место проживания». Выяснять собирался уже завтра, поскольку завтра у него законный выходной.

Место для наблюдения он уже выбрал. Скамейка недалеко от подъезда, в котором жил предполагаемый злоумышленник. Рядом торговый павильон, что тоже хорошо: проголодается — будет где пополнить запасы продовольствия.

— Итак, до завтра. — Он выключил компьютер, вытащил флешку. — Завтра будет результат, с ним и пойду к начальству.

Глава 9

— Ольга Николаевна Горина? — переспросила Маша. Не потому, что не расслышала, а потому что так положено.

— Так точно, лейтенант.

— Присаживайтесь. — Маша жестом указала на стул возле стола.

Ольга покосилась на погоны, краем глаза отметила, что такой юной особе форменная рубашка не к лицу. Особенно когда эта рубашка так плохо сидит. А девочка, между прочим, хорошенькая. Ее бы в короткие шортики и куда-нибудь на песчаный пляж, глядишь, и оттаяла бы. Может, и улыбаться бы начала.

Маша тоже исподтишка разглядывала невесту Новикова. И находила ее не просто красивой, а невероятно красивой. Все в ней было на пять с плюсом. Рост, ноги, талия, грудь — все идеально. Густые шикарные волосы крупными волнами спускались по плечам и спине. Идеальная кожа. Лицо или от природы такое великолепное, или с ним поработали искусно. Но придраться не к чему.

«Идеальна», — подумала Маша с грустью. Вспомнила некстати, что выстиранная вчера форменная рубашка, которую она подгоняла по фигуре, не высохла. Пришлось утром надеть новую, из упаковки. А эта новая в талии широка, на груди и спине — пузырем. Чувствовала себя в ней Маша уродиной. Прекрасно поняла, кстати, почему Рыжков утром так ухмыльнулся, скользнув по ней взглядом. И почему Ольга Горина сейчас так вздохнула.

И ладно. Она на работе и вовсе не обязана выглядеть как супермодель. Она полицейский и всегда должна об этом помнить.

— Ольга Николаевна, какие отношения вас связывают с Игорем Валентиновичем Новиковым?

— Теплые и доверительные, — издевательски улыбнулась Горина.

— Вы состоите с ним в отношениях? — Маша решила сформулировать иначе. — Вы встречаетесь?

— На дню раз по семьдесят, — та продолжала издеваться. — Мы же работаем в одном отделении. Иногда ассистируем друг другу.

— Вы с ним спите?

— Во время операции? — Ольга подняла идеальные брови.

Рыжков радостно фыркнул за своим столом. Маше очень хотелось, чтобы он ушел за Кошкиным и Сашей. Но нет, сидит как приклеенный. Решил насладиться, как ее Горина будет по стенке размазывать.

— Ольга Николаевна, здесь не цирк. — Маша ответила такой же издевательской усмешкой. — Совершено преднамеренное убийство. И вы являетесь одной из…

Она нарочно тормознула. Горина приняла подачу.

— Подозреваемой? — взвизгнула она, и всю ее томность как рукой сняло. — На каком основании?

— Я этого не сказала. Насчет подозреваемой. — Маша методично щелкала по клавиатуре — заполняла протокол. — Вы одна из фигуранток дела об умышленном убийстве Софьи Станиславовны Новиковой.

— А ее что, правда убили?

Она не могла этого не знать. Вскрытие делали в их больнице. И слухи ползли по больничным коридорам на огромной скорости. Маша успела наслушаться: побывала там не раз.

— Не могла же она самой себе ввести смертельную дозу инсулина, потом уничтожить шприц и ампулу и сесть умирать, — как можно спокойнее ответила она. — Как вы считаете?

— Я? — Горина ткнула себя изящным пальчиком в грудь. — А с какой мне стати что-то считать? Ничего я не считаю!

— Но как же, Ольга Николаевна? Вы состоите с Игорем Валентиновичем в отношениях, давно, насколько я знаю. Слышала, вы даже замуж за него собираетесь. Или уже нет? Передумали?

Горина метнула на нее недобрый взгляд. Явно прикидывает, что еще этой пигалице известно. Затихла на минуту. Покусала губки.

— Да, мы с Игорем встречались. Встречаемся, — поправилась она. — Но какое отношение это имеет к его матери?

— Самое прямое, Ольга Николаевна. — Маша положила ладонь на папку с делом. — Вот здесь у меня свидетельские показания, из которых следует, что Софью Станиславовну вы, мягко сказать, недолюбливали. А если прямо, терпеть ее не могли.

— Наглая ложь! — Красивое лицо Гориной исказилось до неузнаваемости. — Злые языки страшнее пистолета. Это сплетни.

Маша раскрыла папку:

— «Эта мерзкая старуха опутала бедного Игоря своей любовью, как паутиной. Дышать ему не дает. Когда уже сдохнет?» Конец цитаты, Ольга Николаевна.

Горина мелко дрожала — то ли от страха, то ли от ненависти.

— Это ваши слова? — спросила Маша. — Пожалуйста, подумайте, прежде чем отказываться. У меня показания троих ваших коллег, в присутствии которых вы это говорили.

Точеный локоток глухо стукнул о край Машиного стола. Горина опустила подбородок в растопыренную ладонь. Стрельнула ледяным, безжалостным взглядом.

— Да! Да, говорила! И что же? Это не делает меня убийцей. Сотни тысяч невесток ненавидят матерей тех, кого любят. Но эти матери, лейтенант, остаются живы.

— А Софья Станиславовна погибла, — едко заметила Маша. — Она умирала несколько часов. Наверное, это было мучительно.

— Ах, оставьте, — отмахнулась Горина. — Она просто впала в кому, и все. Никаких мучений.

— Как гуманно! Это вы выбрали такой метод?

— Прекратите немедленно, или я вынуждена буду обратиться к адвокату! — Горина снова вышла из себя. — Прекратите цепляться к словам. Я как врач говорю о реакции здорового организма на большую дозу инсулина.

— И как врач вы могли сделать ей инъекцию под любым предлогом, — кивнула Маша. — Тем более у вас были и время, и возможность.

Самообладание снова изменило Ольге. Теперь она мелко тряслась от возмущения.

— Вас не было в больнице в то время, когда Новиковой ввели смертельную дозу инсулина. Где же вы были, Ольга Николаевна? У вас нет алиби.

Она подскочила, как будто в стуле для посетителей сработала катапульта. Вытянула руки по швам, крепко сжала кулаки.

— Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы без адвоката! — Глянула на Машу презрительно, задрала подбородок. — И обещаю вам крупные неприятности. Вам понятно?

— Тогда я буду вынуждена поместить вас под стражу, Ольга Николаевна. — Маша бесстрастно дернула плечами. — У вас нет алиби на момент предполагаемого покушения на Новикову, вы отказываетесь отвечать на вопросы, плюс у вас был мотив. Так как?

Горина как окаменела. Стояла не шевелясь все время, пока Ольга вызывала дежурных, чтобы проводили ее в камеру. Сделала первый неуверенный шаг, только когда показался конвой. В коридоре опомнилась, заявила, что ей срочно нужно позвонить. Позволили. На ее звонок никто не ответил. И ее увели.

Через десять минут вернулись майор и Саша.

— Пирожки, Маш, будешь? — Саша положил ей на стол пакет с тремя пончиками. — С яблоками.

— Спасибо, Саня.

Улыбнулась, вытащила чашку из стола — хоть чаю попить. Кошкин тем временем поинтересовался:

— А что за шум сейчас был в коридоре? Кого это вывели от нас?

— А она невесту хирурга закрыла, товарищ майор. — Рыжков не дал ей возможности ответить.

— Что? — Кошкин резко крутанулся к Маше: — Ты арестовала Ольгу Николаевну Горину?

— Так точно, товарищ майор. До выяснения.

С чаем, видно, придется подождать.

— Ты… Ты понимаешь, что делаешь, лейтенант? — заорал не своим голосом Кошкин.

Сделал широкий шаг, встал у ее стола. Несколько раз взмахнул руками, как будто собирался взлететь. Рот беззвучно открывался и закрывался, точно ему не хватало воздуха.

— Это уважаемый человек! — продавил он наконец. — Ты не можешь так поступать с человеком, который…

— Спас жизнь жене майора, — закончил за него Рыжков.

Кошкина как ударили. Обернулся на Рыжкова, прищурился:

— Почему не вмешался, капитан? Ты более опытный сотрудник, старше по званию. Почему ни черта не остановил этот беспредел?

Рыжков только развел руками. С ухмылкой глянул на Машу.

Странное дело, отметил про себя, этой девчонке, кажется, все нипочем. Разозлила майора — и хоть бы хны. Смотрит сердито, губы сжала. Может, знает что-то такое, что дало право арестовать Горину? Как всегда, играет на опережение?

Интересно, что бы сказала эта выскочка, узнай она, что по ее документам кто-то устроился на работу в тот самый ресторан, где произошло убийство. Или она и это знает?

Под ложечкой у Рыжкова сделалось холодно. Это когда Бессонова поднялась, встала почти нос к носу с начальником и тихо сказала:

— И не подумаю, товарищ майор.

— Что? Я не ослышался? — Кошкин свернул ладонь трубочкой, приложил к уху. — Ты только что не подчинилась моему приказу? Отказалась отпустить Горину?

— Так точно, товарища майор. — У Маши даже спину свело, так по-уставному она выпрямилась. — Горина отказалась отвечать на вопросы.

— Да потому что твои вопросы оскорбительны. — Кошкин побагровел. — Такого рода вопросы задают подозреваемым. А Горина…

— А Горина на данный момент единственная подозреваемая, товарищ майор, — перебила Маша. Даже дыхание на пару секунд задержала — испугалась собственной смелости.

— На каком основании! — взревел Кошкин. Навис над ней так, как будто собирался раздавить.

Посмотрел ей в глаза — несчастные, испуганные — и отступил. Сел. Побарабанил пальцами по столу, покрутил шеей.

— Излагай, — наконец велел он. — И постарайся быть убедительной.

Маша начала говорить. И по мере того, как она продвигалась от аргумента к аргументу, напряжение в кабинете спадало.

— Я не утверждаю, что Горина преступница, товарищ майор, — подытожила она. — Но Ольга отказывается объяснять, где была в тот момент, когда потерпевшей ввели смертельную дозу инсулина. В больнице ее не было. До дома она не доехала: я говорила с консьержем в ее подъезде.

— Дальше.

— У Гориной был мотив избавиться от матери жениха. Покойная мешала их личной жизни. Горина ее ненавидела и не скрывала это от коллег.

— Да ладно! — недоверчиво покрутил головой Кошкин. — Что, прямо вот показания этих коллег имеются? Или это все на уровне болтовни в курилке?

— Так точно, товарищ майор, имеются.

Взяла папку с делом, открыла в нужном месте и отнесла майору, стараясь идти так, чтобы Рыжков не заметил, как у нее дрожат колени.

— Ага, ладно. — Кошкин прочел, захлопнул папку. — Что сама Горина по этому поводу?

— Говорит, что каждая вторая невестка недолюбливает свекровь. Но никто по этой причине не убивает.

— Вот! — Кошкин вытянул ладонь, потряс ею. — Все правильно говорит, я вам то же рассказывал о соседях, так? И что, лейтенант, тебе снова не нравится?

— У нее был мотив, товарищ майор. У нее была возможность. Она врач. Ей единственной могла довериться покойная. Единственной могла позволить сделать себе укол.

— Знаешь, не факт, — снова встрял Рыжков. Кольнуло, что майор так легко сдается, а Бессоновой, кажется, снова удалось вывернуться. — Это мог быть врач «Скорой» или участковый. Преступник, играющий подобную роль.

— Мог. — Маша не стала спорить. — Но есть одно «но», товарищ майор.

Кошкин сморщился так, точно у него разболелись все зубы разом. Понял, не идиот, что эта девчонка снова все самое главное оставила на финал. Сейчас выдаст.

— Так что за «но», Бессонова?

— Горину видел продавец из киоска напротив подъезда, где живут Новиковы.

— Когда? — не поверил Рыжков.

Так он и знал. У девчонки был козырь в рукаве, и сейчас она его разыграла.

— Он не смог вспомнить время до минуты, но утверждает, что красивая шатенка, с которой Сонин сын крутит любовь, вошла в подъезд почти сразу за Соней, в районе часа дня.

Кошкин помолчал. Обхватил голову, погладил себя по волосам — успокаивался. Потом пробубнил:

— Горина была в день смерти Новиковой у нее в гостях?

— Так точно, товарищ майор.

— Как раз в то время, когда предположительно был сделан укол?

— Именно. Показания киоскера в деле имеются.

По Машиной спине тонкой струйкой тек пот. Колени еще дрожали, но напряжение постепенно отпускало. Майор сдался, поверил. Полистал дело, почитал. Подтвердил, что она его убедила. И немедленно отправил вниз, в дежурную часть, оттуда только что позвонили, — встречать адвоката Гориной.

За дверью она притормозила. Нужно было отдышаться и привести в порядок мысли перед встречей с адвокатом. Интересно, как Ольга умудрилась его вызвать? Ей же никто не ответил, когда звонила из кабинета. Ладно, это детали.

Отойти Маша не успела. Сделала шаг от двери и тут же остановилась. Кошкин окликнул Рыжкова.

Нет, вы подумайте! Он приказал проверить показания всех фигурантов по убийству Новиковой. Послал его по следам Маши.

— Так точно, Сергей Иванович, будет сделано, — с наигранным энтузиазмом отозвался Рыжков. — Как говорится, доверяй, но проверяй.

Вы подумайте, какая гадость. Маша поморщилась, отошла. Все повторяется. Чертов бег по кругу! Стоило ли уезжать?

Глава 10

Что Маша вряд ли соврала или подтасовала факты, Рыжков не сомневался. Он присутствовал при допросе, наблюдал за реакцией Гориной и был почти уверен: дамочка что-то скрывает. Держалась она нагло и самоуверенно, пока были силы. Потом принялась визжать, требовать адвоката. Обычное дело — так ведут себя все, у кого рыльце в пушку, стоит только наступить им на хвост.

Что-то она скрывала, эта красотка. Понять бы что.

Смогла бы она убить? Хватило бы хладнокровия? Наверняка. Как-никак не изнеженная инфанта — хирург. Кровь, гной, болезни, крик — для нее это будни. Способна ли она убить, используя медицинские познания? Здесь уже все зависит от нее самой. От силы ее любви и ненависти.

Интересно, что по этому поводу думает сам Новиков. С ним ведь тоже придется поговорить, раз Кошкин велел пройти весь путь лейтенанта Бессоновой.

В больнице все подтвердилось. Показания, собранные Машей, не были сфальсифицированы. Здесь Кошкин беспокоился зря.

Да, Горина не раз возмущалась тем, как мамаша опекает Игоря. Буквально заглядывает к ним в постель — так сама Ольга жаловалась подругам за чаепитием. И проклятый рацион: с утра кашки-малашки, вечером непременный легкий ужин — сложный низкокалорийный салат и белое мясо.

— Разве я могу обеспечить ему такую жизнь? Разве смогу с ней соперничать? — возмущалась она. — Мамаша его избаловала!

— В общем, зубами скрипела, — с удовольствием поделилась с Рыжковым сестра-хозяйка хирургического отделения. — Если бы Софья Станиславовна не скончалась, собачились бы они всласть. Ольга очень своенравная. Другую женщину рядом с Игорем она терпеть не готова. Даже его мать.

Поговорил еще с двумя сестричками. Одна слово в слово повторила то, что сказала Маше. Другая отправила его к доктору Новикову:

— Уж он точно знает все об их отношениях.

А он не знал. Ни сном ни духом и даже не догадывался.

— О чем вы? — возмутился Игорь Валентинович, когда Рыжков напрямую спросил, могла бы Горина убить его мать. — Чтобы Оля? Да ни за что!

— Но у нее нет алиби, — заметил Рыжков и без стеснения продолжал пялиться на Новикова.

С визита к ним в отдел прошло дней десять, а доктор на себя не похож. Осунулся, на щеках щетина, глаза воспаленные.

Тяжело, понятное дело, без материнской опеки. А тут еще невесту подозревают.

— И что с того? Оля могла быть в это время где угодно. Ее право. — Угрюмо уставился в окно.

Воротник халата оттопырился, обнажил заросшую шею. Да, давненько доктор не был у парикмахера, что и говорить.

— Все упирается в нежелание Гориной объяснить, где она была в это время.

— Ее право, — без выражения повторил тот, не оборачиваясь.

— И то, что она была у вашей матери в гостях как раз тогда…

— Нет! Замолчите! — Повернулся и глянул зло. — Хватит подтасовывать факты! Оля не могла, слышите! Никогда не поверю. Уходите. Я жалею, что написал это чертово заявление. Господи, Оля!.. Она не могла.

— Но она была у вашей матери как раз в то время, когда ей ввели инсулин. Ее видел продавец из киоска, у нас имеются его показания. — Уже у двери пообещал: — Мы найдем убийцу вашей матери, Игорь Валентинович. Даю вам слово.

А про себя добавил: «Даже если ты этого уже не хочешь».

Новиков не ответил, и Денис ушел. Поехал еще раз поговорить с киоскером. Но киоск неожиданно оказался закрыт.

«Буду через десять минут», — гласила надпись на куске картона.

Решил подождать, засек время. Встал у киоска и внимательно осмотрел двор.

Хороший двор, ухоженный. И для детской площадки нашлось место, и автомобилей припаркуется не меньше сотни. Зелени много, кустики аккуратно подстрижены. Какие-то затейливые цветочки в клумбах у подъездов. Скамейки. Хороший двор, и квартиры, судя по всему, здесь стоят недешево. Только странно, что ни консьержей, ни камер наружного наблюдения. Может, просто не успели обзавестись?

Денис оперся о стенку киоска. Да, отсюда подъезд Новиковых как на ладони. Прекрасно видно всех, кто входит и выходит. Но это если смотреть не отрываясь. А продавца, который уверял, что не отходит, нет уже семнадцать минут. Где его носит, спрашивается?

— Так по нужде отходил. Вон туда.

Немолодой мужчина махнул куда-то влево.

— Там гипермаркет большой: туалеты, вода. Сами понимаете, в киоск туалет не втиснешь. — Обошел его, вставил длинный ключ в скважину. — Мои все знают мое расписание. Если что — ждут.

— В день, когда умерла Софья Станиславовна, вы тоже отлучались?

Денис глянул на часы: половина второго.

— А как же. В тринадцать ноль-ноль ухожу минут на десять, иногда чуть дольше.

— Всегда в час дня уходите?

— Плюс-минус минут десять. Уж как припрет, извините.

Скрылся в киоске, заперся изнутри, убрал свою картонку.

Рыжков оперся локтями о выступ, заглянул внутрь. Чисто. Журналы, книги. Издания, которым не хватило места, стопками сложены вдоль стен.

— Хорошо покупают?

— Да не жалуюсь.

— Кто в основном, пенсионеры?

— Не скажите. — Сунул руку куда-то вниз, выложил перед Рыжковым несколько книг в красивом твердом переплете. — Вот, пожалуйста, из школьной программы. И не дорого. Школьники покупают, их родители. Кроссворды сметают. Женские журналы.

— А что читала Софья Станиславовна?

— Да все больше по кулинарии. Знатный кулинар была. — Он погрустнел, подпер выбритую щеку кулаком, вздохнул протяжно: — Какими пирогами она угощала! Таких нет в продаже, поверьте.

Денис верил. Его бабушка творила такую картофельную запеканку, какую он больше нигде не пробовал. А кулебяки? А варенье?

— А невестка ее, Ольга, тоже хорошо готовит?

— Невестка? — удивился продавец. — Так не женаты же они, эта красотка и Игорь. Соня настаивала, конечно, но Игорек все медлил. Его, говорит, свободная любовь больше устраивает. Отношения без обязательств — вот как это сейчас называется.

— А Софья Станиславовна была не против этих отношений? — уточнил Денис.

— Да вы что? Она только за была. Переживала, что Игорь не женится. И девушка вроде не против. А Игорек все медлит.

— Ага.

Что же это получается? Если мать Новикова не препятствовала женитьбе, зачем тогда Гориной желать ее смерти? Оказывается, мать даже настаивала на их браке. Игорек умалчивал? Не хотел раскрывать перед Ольгой карты? Или нарочно перекладывал ответственность на мать, мол, это она не желает, чтобы они были вместе?

— Скажите, в тот день Софья Станиславовна ждала в гости невесту сына?

— Вы имеете в виду тот день, когда Соня умерла? — погрустнел продавец. — Нет, не было об этом разговора. Она прошлась по магазинам, была на рынке, ко мне вот завернула перед тем, как домой пойти. Собиралась какой-то необычный ужин приготовить для сына, это я знаю. Но мы недолго совсем говорили.

— О чем?

— Да о рецептах консервирования. Сезон же, сами понимаете. — Он вдруг замолчал, приложил щепоть к глазам. — Теперь-то уж что… Теперь это не имеет значения.

Понятно все: она ему нравилась. И наверняка каждый раз, заговаривая с ней, он мечтал о чем-то большем. Об уютных зимних вечерах за чашкой чая или за пасьянсом. О пеших прогулках. Рука в руке, с корзинками для грибов и ягод. Нехитрые забавы пожилых людей, наполняющие их жизнь смыслом.

— Простите, запамятовал, как вас по имени-отчеству, — запоздало поинтересовался Денис.

— Иван Васильевич.

— Иван Васильевич, вы ведь слышали, что смерть Софьи Станиславовны наступила в результате передозировки инсулина?

— Со мной следователи ни о чем таком не говорили. Но что смерть не естественная — об этом у всего двора который день только и разговор. Только, уж простите меня, старика, вряд ли это сделала невеста Игоря.

— Почему вы так думаете?

— Она заходила в подъезд сердитой. Даже скажу так: злая была. Пнула еще подъездную дверь. Пробыла минут десять, может, пятнадцать. Я видел, как она выходила. Мимо меня прошла, вот прямо здесь. И была, знаете, не просто довольной, а счастливой. Лицо такое… Улыбалась, говорила по телефону.

«Узнать с кем», — сделал пометку в мыслях Рыжков.

— Счастливой она выглядела, товарищ капитан, — повторил киоскер. — Вряд ли человек, который только что сотворил страшное, станет так улыбаться.

«Не скажи, дед, не скажи, — подумал Денис, но в дискуссию решил не вступать. — Если у нее все получилось что задумала, могла и светиться от счастья».

— Вы видели, как Ольга уехала?

— Как уезжала, не видел. Но к машине пошла. А я потом ушел в гипермаркет. — Старик снова махнул рукой куда-то в сторону. — Десять минут меня не было, ровно десять. Неужели за это время кто-то к Сонечке проник? Как подумаю… Какая же дрянь есть в людях.

— А до этого вы никого во дворе не видели? Никого из посторонних, я имею в виду.

— Молодой человек! — Старик чуть не кричал от такой его непонятливости. — Да здесь, знаете, сколько народу за день проходит! Это же не частная закрытая территория. И ездят, и ходят. Некоторые примелькались. А кто-то мелькнул и больше не появлялся. Или я по стариковской своей беспамятности просто забыл лицо.

— Но в подъезд Новиковых при вас никто не заходил? Посторонний, я имею в виду.

— При мне нет, никого не было. Торгаш один пытался войти, но это еще до Сониной невестки было. Да и не вошел он. — Продавец усмехнулся.

— Что за торгаш?

— Да из тех, что ходят по квартирам и всякую ерунду продают. Мы с Соней не раз их отсюда гоняли. То лекарства, то приборы какие-нибудь, которые от всех болезней лечат.

— Этот что продавал? — рассеянно спросил Денис.

Разговор пора было сворачивать. Ничего нового он не узнал, Бессонова с задачей справилась на отлично. Зря Кошкин волнуется.

— Который?

— Который в подъезд пытался войти. Что продавал?

— А пес его знает. Сумка небольшая была у него. Или у нее, я так и не понял.

Денису в желудок как будто подбросили кусок льда, так там сделалось противно и холодно.

— Поди пойми их, молодых-то! Одежда широкая: штаны, куртка. Сейчас и девки так ходят, и парни. Кепка с таким вот козырьком. — Он отодвинул ладонь сантиметров на двадцать. — Лица не видно. Щупленький, невысокий, сутулился. Сумка небольшая и по виду не тяжелая. Он все с ней туда-сюда ходил — в один подъезд войдет, в другой. В Сонин не попал, не вышло. Не открыл, видно, никто.

— Он все же, Иван Васильевич? Или она?

Денис полез в карман за бумажником, где у него хранился сложенный в несколько раз композиционный портрет возможного отравителя. Достал, развернул, сунул в окошко киоска.

— Он? Похож?

Старик рассматривал долго. Развел руками:

— Не могу сказать, товарищ капитан. Врать не хочу, даже в память о Соне. Лица-то я не видал. Козырек вон какой. Даже не знаю, он это или она.

— А раньше вы этого человека здесь видели? И после того?

Дед снова задумался. Покачал головой:

— А знаете, нет. Ни разу его не было. При мне точно не было, а я до восьми вечера каждый день. Редко когда прошу подмену. Разве только хворь прихватит окончательно, тогда на пару дней отпрашиваюсь. Но в этом году ни разу не болел, тьфу-тьфу. И не видел я этого торгаша здесь, не было его.

— Точно?

— Точно. Уж не забыл бы, больно приметный. Одежда широкая, как чужая.

— А камер здесь на подъездах нет?

— Нет, — вздохнул старик. — Еще в прошлом месяце были, так сняли их на эту, как ее…

— Диагностику?

— Точно. Жалобы из домоуправления поступали, что не все работают или не всегда. Вот их и забрали на ремонт или на профилактику, уж не знаю.

— Месяц назад? — Рыжков сделал еще одну пометку в голове.

— Около того.

— А на соседних домах тоже сейчас нет камер?

— Чего не знаю, того не знаю, товарищ капитан. Вы уж сами того, поспрашивайте.

Поспрашивал. Оказалось, что поставщик в ответ на многочисленные жалобы решил сменить камеры во всем микрорайоне. А это пятнадцать домов.

— Первым трем домам уже установили. На следующей неделе еще три дома, — объяснили ему в домоуправлении. — И так поэтапно.

Просматривать записи первых трех домов не имело смысла — от Новиковых это далековато. Да и запись там хранится три-четыре дня, потом уничтожается. А прошло как-никак больше недели. Если совсем точно, двенадцать дней прошло со дня смерти Софьи Станиславовны Новиковой.

— Что это выходит, Денис? — Кошкин опустился на край своего стола, потер правый висок. — Человек с приметами нашего возможного отравителя крутился во дворе у Новиковых? Такой же худой, бесполый, в мешковатых одеждах. В кепке с длинным козырьком. Странно, не находишь?

— Странно, товарищ майор.

Покосился на стол Бессоновой. Все аккуратно сложено, карандаши заточены. Полный порядок.

— Чего? — вскинулся Кошкин, проследив за его взглядом.

— Ее ведь не было в отделе.

— Чего? Кого? — вытаращился майор.

— Бессоновой не было в отделе в момент…

— Не неси вздор, Денис, — резко оборвал майор и заходил по кабинету, с хрустом разминая пальцы. — Маша была по моему поручению в главке — отвозила бумаги. Звонила мне оттуда, уточняла кое-что. Ты, понимаешь, одно с другим не смешивай. Что ты к ней вообще цепляешься? Влюбился, что ли? Или завидуешь? Завидуешь ее успеху?

Кошкин хохотнул коротко и вышел из кабинета. А у Дениса окончательно испортилось настроение. Не хватало еще этих слухов. Машка, конечно, симпатичная, даже очень. Но чтобы влюбиться…

Нет, красота ее не сулила добра, это он понял сразу, как только она вошла. Было в ней что-то нехорошее, какая-то червоточина. Что-то не то стоит за этим ее умением так ловко выстраивать цепочки умозаключений. Узнать все ее тайны очень хотелось. Только совсем не потому, что она ему нравилась или он ей завидовал.

Вовсе нет. Профессиональный интерес, ничего личного.

Глава 11

Сначала он услышал, как в соседней комнате осторожно открылась дверь. С мягким чавкающим звуком захлопнулась. И шаги. Это точно были мамины шаги — тяжелые, шаркающие. Так она шла по коридору, когда просыпалась. Болели ноги — следствие давней простуды, которую запустила. Шум воды в ванной. Потом в кухне заработал телевизор. Потянуло кофе.

Странно.

Мама никогда не варила по утрам кофе, считала это крайне вредным. Зеленый чай, какао, кисель — вот все, на что он мог рассчитывать. А сейчас пахло именно кофе. Мама изменила своим принципам?

Игорь заворочался, дернулся всем телом и проснулся. Тут же вспомнил, что мамы больше нет и ее шаги могут теперь только сниться. И кофе она ни за что не стала бы варить.

Но кофе пахло, черт побери! Он в горе, но он не сумасшедший и способен различать запахи и звуки. И звук телевизора ему не приснился: телевизор работал. Интересно, кто хозяйничает?

Вылез из постели, помотал головой. Чьи-то шаги он слышал вполне отчетливо. Натянул домашние трикотажные штаны.

— Что ты здесь делаешь?

Он опешил, когда обнаружил в кухне Ольгу. Сидела с кофейной чашкой в том самом кресле, в котором умерла мама. Он нарочно не стал его выбрасывать, хотя пожилые соседки, мамины приятельницы, советовали, даже нашептывали что-то на поминках насчет народных примет. Он не стал выбрасывать — пускай ему будет молчаливым укором. Он плохой сын, не уберег мать. Не сумел. Не доглядел.

Сейчас Ольга сидела на ее месте и смотрела на него с вызовом.

— Что ты здесь делаешь, Оля?

Шагнул к плите, заглянул в турку. Кофе оставался еще на чашку. Он знал, что натощак нельзя, что надо было бы съесть кашу или хотя бы омлет. Но он уже давно так не завтракал. Вообще никак не завтракал дома. Не мог входить в кухню по утрам.

Вылил остатки кофе в чашку, сел к столу. Она по-прежнему молчала, потягивала кофе. Все так же странно смотрела.

— Тебя отпустили или ты сбежала?

Она шумно выдохнула, с грохотом поставила пустую чашку на стол.

— Все же я поступила правильно.

— Ты о чем? — Глотнул раз, другой, поморщился. — Дрянной кофе ты варишь, Олька. Прямо сказать, отвратительный. Так что ты здесь делаешь? Ты так и не ответила.

— Отвечаю.

Вытянула ноги, красиво их переплела. Спину выгнула, выпятила грудь. Грациозно, сексуально, но его оставило равнодушным. Возмутило скорее: как-никак, сидит в мамином кресле, могла бы проявить уважение. А она ведет себя как шлюха.

— Я здесь для того, чтобы вернуть тебе ключи.

Сунула руку в карман короткой льняной курточки, вытащила два ключа на блестящем колечке. Швырнула на стол.

— Так, значит, — пробормотал он с коротким кивком.

Поставил чашку с кофе, который ему решительно не понравился. Подцепил пальцем блестящее колечко, сделанное на заказ. Вспомнил: это был его подарок ей на годовщину их отношений. Ключи на колечке. Он счел тогда это символичным. Сначала колечко на ключах, потом когда-нибудь — на пальчике. Ей тогда подарок понравился. И о колечке на пальчике она мечтала.

— А что так, Оля? Тебе теперь здесь никто не помешает. Мамы больше нет. — Он швырнул ключи на стол. — Ты от нее благополучно избавилась. Кстати, я не сказал в полиции, что у тебя есть свои ключи.

— Зато я сказала! — Ее лицо болезненно перекосилось.

— Надо же. И по этой причине тебя освободили? На свободу, как говорится, с чистой совестью? — Он сцепил пальцы в замок, сжал с такой силой, что заныли суставы. — За что, Оля? За что ты ее?.. Она же была не против наших с тобой отношений. Даже, скорее, настаивала.

— Замолчи! — взвизгнула Ольга. Подобрала ноги, с силой стукнула ладонями себя по коленям. — Я ее не убивала, Игорь! Не убивала!

— Но ты была здесь в то время, когда маме ввели инсулин.

— Это не я. — Она снова ударила себя по коленям.

— У тебя была возможность. Ты врач, сделать инъекцию и уговорить пациента тебе ничего не стоит. У тебя был мотив. Она мешала тебе быть здесь полновластной хозяйкой. — Игорь расцепил пальцы, повел руками. — А теперь, когда тебе ничто больше не мешает, ты возвращаешь ключи. Нелогично, Оля.

— Ты идиот, Новиков. — Голос вдруг ослабел, она сгорбилась, нагнулась, почти касаясь лбом коленей. — Да, я была здесь в тот день. Была! Приехала к ней с намерением поскандалить.

— Зачем? Что она тебе сделала?

Он смотрел на ту, с которой делил постель, которую считал близким другом, — и не узнавал. Нет, не так. Он не мог взять в толк, почему вдруг решил, что она может стать близкой.

Чужая. Холодная. Подлая.

Улыбнулась ему в коридоре, сказала одними губами: «Люблю». И тут же поехала к его матери говорить гадости. Потом вернулась, снова улыбалась, целовала его. И ни слова о том, где была.

Чужая и подлая.

— Так по какому поводу ты собиралась устроить матери скандал?

— Хотела просить, чтобы освободила тебя от чрезмерной опеки. — Ольга жалко улыбнулась. — Меня раздражали все эти кашки-малашки, сюси-муси. Ты же взрослый мужик, хирург. А решения самостоятельно принимать не можешь.

— Я принимаю их ежедневно. — Он скрипнул зубами. — За операционным столом.

— Да, не спорю. Но в жизни ты, Игореша, уж прости, мямля. Мы сколько с тобой были вместе, а? А ты так и не сделал мне предложение. — Всхлипнула, медленно поднялась из кресла, в котором умерла его мать. — Я приехала к ней, чтобы выяснить, почему ты такой нерешительный.

— Выяснила?

Он смотрел на ее шикарное тело в нарядных модных тряпках с ненавистью. Красивое лицо — чужое, отвратительное. Глаза — лживые. Душа — гадкая.

— Выяснила. Знаешь, мы очень тепло поговорили с Софьей Станиславовной. Оказалось, что мы единомышленницы и наши желания совпадают. Она, как и я, мечтала о нашей свадьбе. Для меня это было сюрпризом, если хочешь.

— Почему ты не сказала, что была здесь?

— Закрутилась. А потом эта внезапная смерть. Я испугалась.

Она попятилась и снова опустилась в кресло. Грациозно вытянула длинные ноги в летних лимонных брюках.

Почему он ничего не чувствует? Никакого желания? Красивые ноги, длинная шея, соблазнительная грудь под маленькой курточкой. Она всегда знала, как одеться перед визитом к нему.

Не сработало.

— Почему ты не сказала в полиции, что была у мамы?

— Смеешься? — удивленно отстранилась она. — Они обвинили меня, даже не зная, что я здесь была. Просто с лету! А когда узнали…

— Отпустили? — недоверчиво усмехнулся он. — Оля, по-моему, ты чего-то недоговариваешь.

Она подумала минуту. Закусила губу, кивнула.

— Погоди, дай угадаю. — Он наморщил лоб, побарабанил пальцами по столу, как бы нечаянно задел колечко на ключах. — У тебя появилось алиби?

— Да. — Она как будто обрадовалась, что он догадался.

— И где же ты была после разговора с моей матерью?

— У меня было свидание, — выдавила она через силу.

— Деловое?

Это вырвалось как-то само, и он тут же понял, каким дураком выглядит. Ясно же, что свидание любовное. Иначе не привезла бы с утра ключи и не изображала раскаяние — здесь, в этом кресле, где медленно умирала мама.

— Нет, не деловое. У меня был секс, Игореша. — Она низко опустила голову.

Сказать, что он что-то испытал сейчас, значило бы соврать. Ему было все равно. Ничто не торкнуло, даже удивления не было.

— Эти отношения начались задолго до тебя и…

— Оля, не надо. Мне все равно.

— Нет, я должна объяснить. Чтобы ты не думал.

— Я не думаю, — перебил он.

Сгреб со стола ключи. Теперь они ей точно не понадобятся. И вдруг понял, почему не спешил делать предложение.

Как чувствовал все. Он же на сто процентов чувствовал в ней подвох, просто объяснить этого не мог. А точнее, и не пытался.

— Уходи, Оля, — попросил он.

Встал и побрел из кухни. Она бросилась за ним. Забежала вперед, расставила руки, уперлась в стены, не давая пройти. Уставилась на него умоляюще. Никогда раньше она так на него не смотрела. Даже интересно стало, что сейчас скажет.

— Игореша, там ничего, кроме секса, понимаешь? Ничего. Только секс!

Он мог бы убрать ее руки, оттолкнуть, пройти к себе, запереться там. Но тогда пришлось бы до нее дотрагиваться, а не хотелось.

— Только с тобой у меня была, есть духовная близость. Игорек! Мы с тобой коллеги, единомышленники. Это много больше, чем…

— Секс, — закончил он за нее. — Я понял, не напрягайся ты так, Оля. Ответь просто: алиби у тебя откуда? Твой любовник подтвердил, но что именно?

Она протяжно вздохнула, закатила глаза. Привалилась спиной к стене.

— Софья Станиславовна позвонила в тот момент, когда я была…

— Сверху или снизу? — с ядовитым смешком поинтересовался он.

— Перестань, — пробормотала она устало. — Это не имеет значения.

— Имеет значение, Оля, что мама была жива и здорова, когда так некстати вклинилась в ваше свидание. Я понял. У тебя все?

Он двинулся в прихожую, жестом приглашая ее следовать за ним.

— Нет, не все, Игорек. — Она все-таки пошла за ним. — В тот момент, когда она позвонила, к ней кто-то пришел.

— Кто? — Он остановился так резко, что она ткнулась лбом в его спину.

— Не знаю. Мы говорили о тебе. Так, милые пустяки. В дверь позвонили — именно в дверь, не в домофон. Софья Станиславовна пошла открывать. Это было через полчаса после того, как я ушла. На часах было пять минут второго. — Ольга слово в слово повторила то, что вынуждена была сказать в полиции, чтобы ее отпустили. — Ее звонок подтвердился по распечатке. Тот, с кем я была, все подтвердил: он слышал наш разговор.

— Так что же ты сразу не призналась, Оля? Зачем два дня просидела в камере? — Он уже распахнул дверь и указал ей подбородком на выход.

Она послушно вышла и тут же уперлась пальцами в дверь.

— Это была попытка сохранить наши отношения, Новиков. — Она грустно улыбнулась. — Можешь мне не верить, но для меня они много значили. Я дорожила ими, поэтому…

Он не стал слушать. Захлопнул дверь так, что чуть не ударил ее по лбу. Сразу двинулся в душ — хотелось смыть как можно скорее эту грязь. Жаль, что у него сегодня выходной. Он готов сутки отстоять у стола, только бы не думать. Только бы не перебирать события последних дней минута за минутой в попытке найти хоть какую-то зацепку.

Он так и не понял, кто и за что мстит ему так жестоко. Кого он обидел?

Глава 12

— Маша, надо поговорить. — Саша Стешин догнал ее у машины, которую она утром забила в дальний угол. — Погоди. Это важно.

Маша остановилась. Если честно, она ни с кем в отделе не хотела разговаривать. Включая Сашу.

Ее работу проверяют — это же надо до такого додуматься! Пустяковую работу, с которой справится и практикант, решили перепроверить. А Горина возьми и признайся. Не в убийстве, нет, но в том, что побывала в день смерти Софьи Станиславовны Новиковой у нее в гостях. Пусть не убивала, пускай после ее визита та была еще жива и здорова, даже перезвонила будущей невестке. Но ведь подтверждение, что такой визит был, Маша смогла из нее вытянуть.

— А что же она молчала? — Кошкин был явно озадачен, когда она докладывала о результатах допроса.

— Молчала, товарищ майор, потому что в тот момент, когда ей звонила будущая свекровь, Ольга была в постели с другим.

Кошкин расстроился. Поверить не мог.

— Нет, ты подумай! А с виду такая интеллигентная, такая приличная женщина.

И приличная женщина может совершить грехопадение, хотелось ей сказать. Даже преступление может совершить. Но она промолчала. И потом молчала все время, пока была в отделе. Отказалась идти обедать вместе с Кошкиным. Улыбаться и делать вид, что ничего не произошло, она не могла. Она чувствовала себя оскорбленной. Ей не доверяли, и это ранило.

Саша Стешин, видно, догадался о чем-то таком и решил исправить ситуацию, поэтому и догнал ее сейчас на парковке.

Маша открыла водительскую дверь, но не села. Терпеливо стояла и ждала, что он скажет.

— Маш, вот какое дело. — Саша тяжело вздохнул, увел глаза куда-то в небо. — Кошкин тебе ничего такого не говорил?

— О чем?

Усмехнулась про себя.

— Значит, не сказал. — Саша снова вздохнул. — Просто здесь такая ерунда обнаружилась. Рыжков откопал.

Еще бы. Рыжков просто землю носом роет, чтобы какую-нибудь ерунду откопать. Ерунду, способную отравить ей жизнь.

— Слушай, а ты знала, что по двору Новиковых в день убийства шастал тип, по приметам похожий на нашего ресторанного отравителя?

Надо же, как нехорошо сейчас Саша на нее посмотрел. Как она сама смотрела на Ольгу Горину, когда допрашивала.

— Нет, не знала, — ответила она твердо и выдержала этот взгляд. — Мне никто об этом не сказал.

— Странно. А Рыжкову продавец из газетного киоска сказал.

— Что именно?

Она с силой захлопнула дверцу машины.

— Что этот тип несколько раз пытался попасть в подъезд Новиковых.

— Попал?

— При нем нет. Но продавец уходил минут на десять.

— А когда вернулся, видел этого человека? — Теперь она заинтересовалась.

— Нет, наверное. Не знаю.

— А я думаю, что не видел. Иначе сказал бы Рыжкову. И знаешь, что это значит, Саша?

Стешин топтался на пятачке рядом с ее машиной и явно уже жалел, что затеял этот разговор. У них с Рыжковым какие-то свои терки, вот пусть бы и разбирались. А он просто хотел предупредить, сделать доброе дело. Благие намерения, ага.

— Это значит, Саша, что подозрительный тип так и не попал в подъезд, — усмехнулась она.

— Почему? — Ему стало интересно.

— Потому что за десять минут вряд ли возможно войти в подъезд, — она принялась загибать пальцы на правой руке, — потом под каким-то предлогом попасть в квартиру и уговорить человека на инъекцию. Уговорить, Саша: на теле не было ни единого следа, который говорил бы, что укол сделали насильно. И потом беспрепятственно выйти. Успел бы ты, скажем, проделать все это за десять минут?

Он подумал и отрицательно мотнул головой.

— И я вряд ли, — согласилась она. — Если только…

— Старик из киоска отсутствовал дольше, чем говорит? — закончил за нее Саша.

— Да. Двадцати минут злоумышленнику хватило бы. Почему же этот дядька мне о нем ничего не сказал? — Она досадливо кусала губу. — Забыл? Или не хотел вспоминать, потому что отсутствовал дольше, чем полагалось? Странно. Надо будет еще раз с ним побеседовать. Это хорошо, Саша, что ты мне о нем сказал. Спасибо.

— Да не за что. Всегда рад!

Он рассмеялся. Маше показалось, что с облегчением.

— А то, знаешь, Дэн уже такого навыдумывал!

— Что же навыдумывал твой Дэн? Давай уже, колись.

— Представляешь, он считает, что ты знала об этом типе во дворе у Новиковых и специально не доложила.

— Почему?

Так, это уже интересно.

— А потому, что могла его прикрывать. — На последнем слове Саша окончательно перешел на шепот.

— Что? — Она попятилась, в глазах сверкнули искры. — Денис Рыжков считает, что я покрываю преступника? Убийцу?

Саша промолчал, уперся взглядом в березку. Зачем? Вот зачем ему надо было лезть не в свое дело? Начальство само бы решило, как поступить. Кошкин вон тоже с недоверием отнесся к версии Рыжкова, даже пальцем у виска покрутил и посоветовал отстать от девчонки. Только ведь Саша хорошо знает Дениса. Тот не отстанет. Будет рыть, пока не узнает о Маше все.

А ему, если честно, ее жалко. Красивая девчонка, не наглая, не выскочка. Хотя могла бы пробиться в начальство — умная потому как. А ей вот в кайф преступников ловить. Да, методы у нее несколько отличаются от тех, к которым привыкли они с Денисом. Ход мысли другой. Но результат-то налицо — преступление раскрыто.

Она совершенно одинокая, как узнал недавно Саша. У нее никого из родственников, родители умерли один за другим.

— Но оставили не бедной сиротку, — ядовито процедил Денис. Это он, конечно, узнал откуда-то, что Машины родители были людьми весьма обеспеченными. — Слышь, Саня, а может, она их того? Помнишь дело, когда студент пришил своих предков?..

Саша не дослушал — ушел. Он-то был уверен, что никакие деньги не заменят родительское тепло и заботу. И Маша совсем не походила на хищницу, способную избавиться от отца и матери ради денег.

Нормальной она была, даже очень хорошей. Он, Саша, даже хотел познакомить ее со своей Валечкой, чтобы подружились, ходили вместе в спортзал и по магазинам. Вовремя передумал. Передумал в тот момент, когда поймал себя на том, что слишком часто и подолгу думает о ней.

— Так, стоп. — Маша провела рукой по лицу. — Давай по порядку. Почему Рыжков решил, что я покрываю возможного преступника? Он же не просто так пришел к такому выводу, правильно я понимаю?

Нет, вот как она это делает? Как обо всем догадывается? Что за мозг у этой девчонки?

— Это как-то связано с ресторанным отравителем, так? Саша! — Дернула его за локоть, развернула к себе. — Говори же! Он решил, что ресторанный отравитель и убийца Новиковой — одно и то же лицо?

— Скажем так, предположил.

— Ага. Он предположил, что это одно и то же лицо, потому что приметы схожи. С этим ясно. — Она положила ладонь на лоб, задрала короткую челку, прищурилась. — Но я-то здесь каким боком? Как он меня привязал к этому? Он же не дурак, Саша, он умный, Рыжков твой чертов! Чего я не знаю, ну?

Вот идиот. Он же сейчас вынужден будет выложить ей все. А вдруг Денис прав? Вдруг она?..

Да, Валечка тысячу раз повторяла, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Он слушал, кивал, но никогда не понимал, что это значит. А сейчас вот понял. Он мостил дорогу в ад самому себе. Идиот! Решил предупредить хорошую девушку, что за ее спиной зреет заговор. А если она не такая хорошая, как кажется? Если Денис прав?

— Кто-то по твоим документам устроился работать в тот ресторан, где убили Ивлиева. Дело было в конце марта. — Все это он выпалил на одном дыхании.

Даже зажмурился — до того наглядно представил, как Кошкин срывает с него погоны за профессиональную непригодность. Майор, надо сказать, сам сначала решил открыть Маше правду, но потом категорически передумал. Еще представилась картинка: Рыжков презрительно кривится в его сторону и не подает руки при встрече.

Но сказал, что уж теперь.

Маша молчала долго. Рот приоткрыла, округлила глаза. Любая другая выглядела бы при этом глупо, но не Маша. Она выглядела так, что ему сразу захотелось прижать ее к себе и пожалеть. Может, даже прижаться губами к ее щеке.

Нет, хорошо все-таки, что он не познакомил их с Валечкой.

— Я правильно тебя поняла? — заговорила она после паузы, в течение которой, кажется, даже не моргала. — Кто-то по моим документам в конце марта устроился на работу в тот ресторан, где недавно отравили Ивлиева? Мои паспорт, ИНН, страховое свидетельство — прямо вот все, да? Ты понимаешь, что это такое?

— Думаю, подлог.

Конечно, она ни о чем не знала! И надо было сразу ей обо всем сказать, а не заключать этот дурацкий пакт о молчании. Кошкин тоже хорош! «Денис, разберись». А Денису только команду дай.

— Это не подлог, Саша. — Она все еще была как не в себе. — Просто в голове не укладывается. Это впервые за все время, что я в полиции. Зачем? И как можно выкрасть все документы?

— Нет, Маш, здесь немного не так.

Он сцепил пальцы на затылке, улыбнулся. Его отпустило. Он ей поверил. Никакого должностного преступления не было. И главное, Маша оказалась тем самым хорошим человеком, каким он ее и представлял.

— А как?

— Трудоустройство подсобников там ведется из рук вон. Принимают по копиям документов. Этот человек принес копию твоего паспорта — и устроился.

— А лицо? Лицо у него тоже было как у меня? — Она обвела свое пальчиком.

— Имеешь в виду, таким же красивым? — Он решил пошутить, чтобы немного разрядить обстановку.

— Саша, прекрати, — простонала она. — Я уже ничего не понимаю. Как могли принять на работу человека, пусть с копией паспорта, если на фотографии лицо совсем другое? Или у меня есть двойник?

— Это вряд ли. Та особа явилась с опухшим лицом, под глазом синяк. Работала плохо, так что ее быстро уволили. При увольнении она устроила скандал. — Саша приобнял Машу за плечи, слегка тряхнул. — Да успокойся ты. Что ты так разошлась?

— А ты не понимаешь?

Она все-таки была просто девчонкой. Одинокой, испуганной, растерянной. Сейчас эта девчонка расплакалась, вцепившись обеими руками в его рубашку. Ничего не оставалось, как обнять ее.

Он просто ее пожалел. А что сердце бухало как сумасшедшее, так это от волнения. И он обязательно расскажет обо всем Валечке, если та, конечно, спросит, почему у него рубашка мятая и мокрая.

— А Рыжков!.. — Маша отстранилась, подняла заплаканное лицо. — Какой же мерзавец! Почему он ничего мне не сказал? Это же касается меня напрямую. Мы могли бы вместе проанализировать ситуацию, выстроить рабочую версию… Мерзавец! За что он так со мной, Саша?

— Он решил, что это ты туда устроилась. У тебя была возможность, ты же как раз болела и была на больничном. Тебя никто не видел в это время, никто не навещал.

— Конец марта? — Она отступила, покусала губу, нахмурилась. — Да, болела. Но в ресторане была не я! Зачем мне, сам подумай.

— Ясное дело. Если бы ты со своими документами пришла устраиваться, зачем весь этот маскарад с синяками?

— Вот! Пять баллов. — Она выставила ладошку щитом, и он ударил по ней. — Зачет, Саша.

Тут же ее взгляд заметался, перескочил с Саши на здание управления, потом на газон и снова вернулся к нему.

— Зачем маскарад? Чтобы не узнали. Чтобы не поняли, что это другой человек, не я. А зачем скандал? Чтобы запомнили?

— Не исключено.

Она снова превратилась в сыщика, которого кто-то дразнит, и он вынужден хвататься за хвост нити, пока не вычислит шутника. Слабой девушки, которая расплакалась у него на груди, которую хотелось обнимать и жалеть, больше не было.

— Кто, Саша? Кто это был?

Он пожал плечами. Она поморщилась:

— Да я же не тебя спрашиваю, а себя. И ответа у меня для себя нет.

Глава 13

Через двадцать минут она вошла в подъезд, в котором недавно поселилась. Квартиру купила загодя: она ждала перевода. Знала, что переберется сюда. Прежнюю продала, месяц жила на чемоданах в гостинице. А здесь делала ремонт.

Получилось, честно, не очень. Она долго не могла понять, в чем дело, пыталась придраться к ремонтникам. Но нет, их работа была безукоризненной. Дело в чем-то другом, в чем — она пока не понимала.

В прихожей опустила сумку на белый стеллаж из натурального дерева. Подошла к зеркалу, занимавшему полстены.

Обычная она, самая обычная девушка. Привлекательная, конечно, но не красавица. Фигура в порядке, ноги стройные. Скулы высокие, это сейчас модно. Нос аккуратный. Все вроде в норме, а чего-то не хватает. Прямо как в ее квартире: все по высшему разряду, а жить неуютно.

Может, дело во взгляде? Был бы взгляд не таким цепким, может, многое бы изменилось само собой. Она стала бы похожа на обычных девчонок, которым интересно покупать косметику, рыться в грудах одежды на распродажах. Интересно замечать, как на них смотрят мужчины.

А она какая-то не такая. Косметикой почти не пользуется, распродажи не посещает. На мужчин если и смотрит пристально, так только на тех, кто сидит перед ней на стуле для допросов.

— Дура, — прошептала она, остановившись в гостиной у портрета родителей. — Ваша дочь, папа и мама, дура. Что-то с ней не так. Какой-то промах вы допустили в воспитании. Не воспитали во мне девочку.

Пододвинула кресло, села. Она часто так болтала с родителями. Жаловалась, просила совета, но до сих пор ни разу не упрекала. Хотя кое о чем она бы сейчас их спросила. Кое-какие вопросы появились за время, что она живет без них.

Откуда, к примеру, на их счетах обнаружились такие суммы? Она обомлела, когда нотариус зачитал ей завещание, о котором она ни сном ни духом. Огромная квартира, в которой они жили, была записана на нее. Какой-то бизнес по производству хрустальной посуды, от которого она сразу благополучно избавилась, продав его соучредителям. Дачный участок с домом в три этажа, где она так и не побывала. Видела на фотографиях, приложенных к документам на землю, но не поехала, потому что ехать надо было далеко, а времени на это не было.

Словом, много вопросов накопилось к родителям, вот только ответить они теперь не могли. Скупо улыбались с портрета.

Подтянула левое запястье к глазам, глянула на часы. Она сидит здесь почти час. Пора вставать, что-то соорудить на ужин. Хотя аппетита после разговора с Сашей Стешиным никакого.

В отделе против нее зреет заговор. Она не боялась, просто знала, что это станет мешать работе. Так уже было.

Зашла в кухню. Изящная мебель, дорогая бытовая техника — и ничто не радует глаз, ничто не создает уюта. Открыла буфет с красивой посудой, из которой не хочется есть. Из громадного холодильника достала упаковку с рыбными стейками. И в эту минуту заверещал мобильный, оставленный в сумке в прихожей.

Она отдернула руку, как будто обожглась. Никто никогда не звонил ей в такое время. Странно. Даже боязно.

Номер был незнакомым. Человек не дождался ответа, набрал ее снова.

— Здравствуйте. — Незнакомый мужской голос. — Мария Ивановна?

— Да, а с кем я говорю?

— Лейтенант Мария Ивановна Бессонова? — еще раз уточнил тот, кто звонил.

— Так точно, — ответила она уже с легким раздражением. — Назовите себя, пожалуйста.

— Григорьев я. — И дальше неуверенно: — Не помните?

— Извините, нет.

— Я работаю в службе видеонаблюдения. Городские видеокамеры, установленные…

— Поняла, — перебила она. — Что-то снова случилось? Кто-то еще попал под колеса?

— Нет, слава богу, не попал. Но я его вычислил.

— Кого?

— Человека, который это делал. Толкал под машины стариков.

— Стойте! — Она похолодела. — Хотите сказать, их действительно кто-то толкал?

— Именно, Мария Ивановна. Вы были правы.

Вот. А Кошкин над ней посмеялся. Наорал даже. Ворчал, что она им добавляет хлопот, запретил плодить дела. А оказывается, она была права.

— Говорите, — потребовала Маша и уселась в прихожей прямо на пол, у стеллажа из натурального дерева.

— А давайте лучше встретимся, — вдруг предложил Григорьев. — По телефону как-то не так.

— Давайте. Я готова. — Она вскочила, потянулась к сумке. — Готова выехать прямо сейчас. Говорите куда.

— Нет, не сегодня, — заупрямился Григорьев. — Устал я, товарищ лейтенант. Сегодня весь день просидел в засаде, если это можно так назвать. И увидел, знаете, того человека, которого обнаружил на записях.

— Так вы нашли? Нашли что-то на записях с камер в момент происшествий?

— И да, и нет, — неуверенно пробормотал Григорьев. — Просто вычислил людей, которые регулярно мелькали как раз тогда, когда все происходило.

— И кто это?

— Их было двое. Один очень странный тип, за которым я сегодня следил. А второй — это вы, Мария Ивановна.

Сердце колотилось уже в горле.

Это не могло быть совпадением. Не могло и не было! Сначала по ее документам некто устраивается работать, и через несколько месяцев в этом самом месте погибает человек. Потом при странных обстоятельствах старики начинают соскакивать с тротуаров прямо под колеса машин. Слава создателю, никто не погиб.

Но ведь это пока. Что будет дальше? Кто тот человек, который помогает им оступиться? И почему именно в этот момент рядом находится она, Маша Бессонова?

— Пожалуйста, не вешайте трубку, — взмолилась Маша, когда Григорьев стал проявлять признаки нетерпения и намекать, что разговор окончен. — Скажите хотя бы, кто это — мужчина, женщина? Сколько лет?

— Давайте я завтра приду к вам в отделение и все расскажу. Готов дать показания под протокол. Видите ли… — Он замялся. — Я совершил должностное преступление — скачал на флешку записи тех дней, когда все это происходило. И готов…

— Флешка у вас? — перебила Маша.

— Да, у меня. Завтра она будет в вашем распоряжении. Но вы, Мария Ивановна, должны мне гарантировать, что никаких неприятностей у меня с руководством не будет.

— Гарантирую! Можем вообще вашего имени не называть.

— Как это? — обиделся Григорьев. — Вот так всегда! Делаешь добрые дела, а они остаются незамеченными. Нет уж, страна, как говорится, должна знать своих героев. Я хочу быть в гуще событий. Просто на работе никто не должен знать, что я самовольничал. Можете сделать задним числом какой-нибудь запрос, товарищ лейтенант?

— Постараюсь, — осторожно пообещала Маша. — Сделаю все, что в моих силах, даже больше.

— Вот и славно. Значит, до завтра.

Григорьев отключился. А она заметалась по квартире.

Нет, вот что за человек! Что стоило хотя бы сказать, мужчина это или женщина? Напустил зачем-то туману. Или он сам не разобрался, кто это, и этот тип как две капли воды похож на того, что отирался у ресторана в день, когда отравили Ивлиева? И тот самый торгаш во дворе хирурга Новикова тоже на него похож?

Все валилось из рук. Попыталась приготовить рыбу — и передумала, швырнула обратно на полку холодильника надорванную упаковку. Сделала бутерброд с сыром, откусила пару раз — и больше не смогла. Чай показался невкусным, кофе — некрепким. Принялась мыть посуду — разбила любимую чашку отца, из которой всегда пила чай после его смерти. Расстроилась до слез. Еле сдержалась, и то только потому, что вспомнила, что уже плакала сегодня. Два раза за день — явный перебор. Она должна быть и будет сильной. Она просто обязана разобраться в этой чудовищной истории. И добраться до странного создания, убивающего людей по собственной прихоти.

Утро началось дождем — холодным, проливным. Пока бежала до машины, вымокла до косточек. Включила печку, надеялась хоть немного обсохнуть. В салоне запахло сыростью. В кроссовках хлюпала вода. Маша потянулась к сумке на заднем сиденье. Запасная обувь у нее всегда была с собой: туфли на шпильке, туфли на низком каблуке, балетки. На прежнем месте работы ее могли с места преступления отправить в школу — прочесть детям лекцию, а то и в администрацию на совещание по какому-нибудь громкому делу. Заезжать домой переодеваться в такие дни было некогда, вот и вошло у нее в привычку держать в машине запасную обувь и кое-что из одежды.

Сейчас из одежды нашлись только джинсовая рубашка и черная юбка-карандаш. Привычно извиваясь, она стянула мокрые брюки, натянула юбку, на ноги надела туфли на низком каблуке. Мокрую одежду убрала в сумку, кроссовки задвинула под водительское кресло. Опустила запотевшее стекло.

Дождь не унимался. Острые струи молотили по асфальту, сбивали с цветов на клумбах головки, собирались в лужи.

Как Григорьев доберется? Есть ли у него машина? Почему она вчера не спросила?

Она достала мобильник и набрала его. «Абонент вне зоны действия сети». Может, уже ждет в управлении? Сидит на первом этаже перед дежурной частью — там связи нет. Терпеливо дожидается, пока она здесь прихорашивается и сохнет.

— Нет, никто вас не спрашивал, — покачал головой дежурный. — Абсолютно точно, товарищ лейтенант.

Поднялась по лестнице на второй этаж, вошла в кабинет. Три пары глаз уставились на нее. Да, опоздала на десять минут. Попробовал бы кто-нибудь из них натянуть узкую юбку на мокрое тело, извиваясь на автомобильном сиденье.

До самого обеда она не находила себе места. Григорьев как сквозь землю провалился. Как дождем смыло. Не явился и телефон не включил.

Передумал? Испугался неприятностей? Не исключено. Или просто струсил.

До обеда она занималась какими-то пустяками. Кошкин нарочно завалил ее всякой ерундой — боялся поручить что-то важное. Не доверял. Дело ресторанного отравителя было у Рыжкова. Убийством Новиковой майор занимался сам. Машу, мягко говоря, выдавили, оттеснили. Лишили доверия.

И все с подачи Рыжкова. Вот гад! Зачем это ему? И без конца косится в ее сторону, ухмыляется. Как будто знает что-то такое, чего не знает никто. Разоблачение, видишь ли, готовит.

В перерыв она сходила с Сашей Стешиным в кафе через дорогу. Без аппетита съела салат, отбивную, запила чаем. На Сашины вопросы отвечала рассеянно, пару раз невпопад.

— Маш, я не понимаю тебя, — проговорил он с обидой. — Ты как будто здесь и как будто тебя нет. Что-то еще случилось?

— С чего ты взял?

Она рассеянно оглядела зал. Народу было немного. Офисный люд в такой дождь предпочел обедать в офисах. Те, кто добежал, трясли воротниками пиджаков и ветровок — стряхивали капли, приглаживали волосы.

— С чего ты взял? — Она уставилась на Сашу.

— Ты с утра какая-то настороженная. Без конца названиваешь куда-то.

— Три раза. — Она показала ему три пальца. — Я позвонила всего три раза.

— А на телефон поглядываешь все время. — Щеки у него сделались пунцовыми от смущения, веснушки на переносице потемнели. — Жених, что ли?

— Что?

— Жених, спрашиваю, не звонит?

— Саша! — Ей сделалось весело. — Какой жених, о чем ты?

— А что, у тебя никого нет? Парня нет? — Он недоверчиво вывернул губы. — У такой красавицы? Маша, на тебя же невозможно не смотреть! Обратила внимание: все взгляды в этом кафе пересекаются на тебе? Нет, что, правда, никого нет?

Она настороженно огляделась. Все он выдумал, никто на нее не смотрит.

— У меня никого нет, Саша. У меня нет родителей, родственников. Если где-то и есть, то я о них не знаю, родители не рассказывали. Братьев и сестер нет, парня тоже.

— Почему? — не унимался он.

— Как-то не до того было. Училась, работала.

— И что, никто не пытался за тобой ухаживать?

— Доедай котлету, а? — Она посмотрела на часы. — Обед заканчивается.

Вот же пристал! Ухаживал, не ухаживал — какая разница? Почему это его так интересует? У него, между прочим, есть Валечка. Да и что она может ему сказать? Что каждый, кто хоть раз проводил ее до дома, начинал ее сторониться? Мужчин она пугала, как признался кто-то однажды. Почему? Объяснить никто не сумел. Маша ответ не искала и никому не навязывалась.

— Дэн говорит, это потому, что ты очень высокомерная, — выдал Саша между глотками компота. — А это мужчин отпугивает. Только я…

— Что еще говорит твой Дэн? — Она хищно прищурилась. — Что я колдунья — не говорит?

— Нет. А что? — Саша опешил.

— Ничего. Догоняй.

Она вышла так стремительно, что догнал он ее только на улице.

— Маш, извини. — Он набросил на голову капюшон. — Я не хотел тебя обидеть, честно. Просто вокруг тебя слишком много разговоров, не поймешь, что и думать.

— А ты не думай, Саша. Не думай обо мне вообще.

Не отстал. Назойливо трусил рядом.

— Извини, — пробормотал он уже перед входом в управление. — Согласен, Дэн ведет себя неправильно, распускает о тебе всякие слухи. Я против, если что.

Маша молча потянула на себя дверь, миновала турникет. Саша шумно дышал в затылок и не отставал ни на шаг.

— Просто эти слухи он не сам выдумал. — Саша придержал ее за локоть. — Эти слухи ползут за тобой, Маша, с того места работы.

— Да? И что за слухи? — Она откликнулась без всякого интереса.

Как будто она не знала. Как будто не догадывалась, что могли порассказать о ней те, от кого она сбежала.

— Не рассказывали, как я кости разбрасывала перед тем, как искать преступника? Неужели еще нет? — хохотнула она. — Но ты на всякий случай держись от меня подальше, Саня.

Глава 14

Три дня бушевал ветер — с грозой, ливнем, градом. Странно, что стекла уцелели. Молотило так, что Кошкин ежился в кровати под одеялом. Разбушевавшейся стихии он боялся. Даже в городе, при закрытых дверях и окнах. Его двоюродного деда убило молнией, практически на его глазах. Дело было вроде давно, но он с тех самых пор ежится, когда за окнами такое творится.

— А на даче небось все грядки смыло, — сонно пробормотала жена. — В выходной бы съездить.

— Посмотрим, — ответил без особой уверенности.

— Ты обещал! — Жена резко дернула одеяло на себя. — Что я там одна, Сережа? Что я могу теперь одна?

Сердце сдавило от жалости. Она в самом деле почти ничего не может. После болезни жена очень ослабела. Полведра воды не поднимет. Да и нельзя ей. Хвала небесам, что жива осталась. Горину надо благодарить, Ольгу Николаевну Горину, которая взялась ее оперировать, невзирая на неблагоприятные прогнозы.

А с Гориной нехорошо получилось. Он себя чувствовал неблагодарным животным, когда Бессонова подписывала ей пропуск, выпуская на свободу. Надо было самому с ней поговорить. Может, и смог бы ее убедить сказать сразу всю правду. Не скрывать собственное алиби, даже такое, пардон, неприличное.

Он не вмешался и теперь казнил себя. И старательно отодвигал Бессонову от важных дел. Чтобы снова дров не наломала. Да и не разобрался он в ней еще, если честно. Вроде с первого взгляда понравилась — нормальная девчонка, целеустремленная. А потом, когда Рыжков начал копать, зародились сомнения. Потом прочно пустили корни. Теперь вот разрослись буйным цветом.

— Сережа, — позвала вдруг жена, — ты так и не сказал, что там с Ольгой Николаевной Гориной. Разобрались? Отпустили?

— Разобрались. Отпустили. Спи давай!

Кошкин поморщился. Прожил с женой двадцать с лишним лет и даже мысли разучился от нее прятать. Она угадывала все. Даже вот так — спиной к нему, полусонная.

— Ох, слава богу. Какого хорошего человека обидели! Ты-то что недосмотрел? Эх, майор.

Через минуту она уснула. Он еще полежал, прислушиваясь к ее ровному дыханию, потом осторожно спустил ноги. Сон не шел. Разговор с женой растревожил.

С какой стати, в самом деле, он доверился неопытной девчонке? Пусть у нее показатели на прежнем месте были хорошие, но здесь она себя еще никак не зарекомендовала. Как раз наоборот. Рыжков каждое утро ему все новую информацию сливает. Не то чтобы что-то из ряда вон, но все равно тревожно.

По ее документам устроился на работу человек, предположительно причастный к отравлению Ивлиева. Как такое возможно? Пусть копия, не оригинал, но копия паспорта! Она же на дороге паспорт не оставляла. Все собирался с ней об этом поговорить, и сам все откладывал. А полковник трясет, требует результат. А результата нет.

Пошла с опросом по месту проживания Новиковых — утаила ценную информацию насчет торговца с характерными приметами. Утаила сознательно или по неопытности неверно провела опрос? Опять же ответа нет.

Прикрыл плотнее дверь спальни, двинулся на кухню. Открыл закупоренную форточку, глотнул прохладный влажный воздух. Вроде тихо, природное буйство прекратилось. Глянул на мобильный, который оставил на столе. Дома он его выключал. Его ребята об этом знали и не звонили. Если что срочное — являлись лично.

Сейчас на всякий случай решил включить. Сразу посыпались сообщения о пропущенных от Рыжкова звонках.

— Ты чего, Денис? — Он все-таки перезвонил, только говорить старался шепотом. — Не знаешь, что я дома телефон отключаю? Забыл?

— Никак нет, товарищ майор. Но тут такое дело!

В голосе Рыжкова был азарт. Нехороший азарт, не к добру.

— Что снова стряслось?

— Товарищ майор, помните происшествия со стариками на светофорах? Четыре случая.

Поморщился, вспомнил, как Бессонова чуть не повесила на них это дело. Он тогда даже наорал на нее, так достала.

— Так вот, лейтенант Бессонова была в службе, которая занимается контролем систем видеонаблюдения. Помните?

— Я пока еще, Рыжков, в доброй памяти. Была и была, ее туда направили. — Кошкин скрипнул зубами, присел к столу. — Что дальше?

— Так я и говорю. Там есть один сотрудник, Григорьев его фамилия. Мужик в летах, ответственный, серьезный.

— И что Григорьев?

— Он самовольно влез в базу и, кажется, даже что-то скачал оттуда.

— Так кажется или скачал?

— Системный администратор утверждает, что установил факт копирования файлов. Известно время, когда это было сделано. Дежурил Григорьев.

— Дальше что?

— А дальше, товарищ майор, начинается интересное.

Ничего хорошего это вступление не сулило. Кошкин вздохнул и почему-то подумал, что на дачу с женой в ближайшие выходные, видно, не попадет.

— После выходного Григорьев сразу запросился в отгул. Скачивание записей в обход правил на тот момент еще не было установлено, и отгул ему дали — на день. Сегодня утром он должен был выйти на работу, но не вышел. Телефон отключен.

— Дальше! Не тяни ты ради бога! — Кошкин уже забыл, что говорить нужно шепотом.

— Тогда и начали проверять его смену и установили факт нарушения должностной инструкции. Отправили кого-то к нему на квартиру. А там труп, товарищ майор.

— Труп Григорьева, так я понимаю?

— Так точно. Мертв почти сутки.

— Криминал?

— Так точно. Удар тупым тяжелым предметом в лоб. Версия такая: он открыл дверь и сразу получил удар в лоб. Потом его еще били, но эксперт утверждает, что надобности не было: Григорьев умер сразу.

— Ты как там оказался? — прищурился майор. — Что-то я не помню вызова на это убийство.

— Земля не наша, товарищ майор. Не было вызова.

— И? — Кошкин еще повысил голос и покосился на дверь кухни.

Тревожить жену нельзя было ни в коем случае. Ее сон — ее здоровье. Так говорила Ольга Николаевна Горина.

— Мне позвонили из соседнего РОВД, Сергей Иванович. До вас не дозвонились и позвонили мне.

— Зачем? — рявкнул майор.

Рыжков объяснил.

При тщательном осмотре тела и квартиры был обнаружен мобильный телефон. Накануне погибший сделал один только звонок.

— Он звонил Бессоновой, товарищ майор.

Там же, в квартире, была найдена флешка, ее Григорьев прятал под корпусом системного блока. Записи, которые он украл с работы. На записях те самые эпизоды со стариками.

— Помните, пожилые люди, не дождавшись зеленого, вылетали с тротуара на проезжую часть?

— Помню, — буркнул Кошкин.

Еще бы не помнить. Лейтенант Бессонова тогда ему мозг проела, доказывая, что это не случайность, а злой умысел.

— Так вот, на всех записях присутствует Бессонова, товарищ майор. Она, конечно, стоит чуть в стороне от места происшествия. Но самый факт ее присутствия насторожил коллег из соседнего РОВД. А тут еще этот звонок Григорьева. Словом, они подсуетились, получили санкцию. И по горячим следам провели обыск у нее в квартире и в машине.

По тому, как вибрировал голос Рыжкова, Кошкин понял, что дело дрянь.

— В ее машине обнаружился пакет с кроссовками, товарищ майор. Мокрые кроссовки после дождя.

— Рыжков, взыскание хочешь получить? — Схватился за горло, там мерзко запершило.

— На подошве кроссовок следы крови, товарищ майор. Отправили на экспертизу. Подозревают, что это кровь Григорьева.

Рыжков выдохнул и замолчал. А Кошкин даже дышать не мог. Перед глазами стояло бледное Машино лицо. Милое, нежное. Лицо убийцы?

Да нет же, не может этого быть. Подставляют девчонку. Началось с ее документов, которые кто-то использовал при устройстве на работу. Теперь это.

— Ее закрыли? — Кошкин глотнул воздух — ровно столько, чтобы хватило на вопрос.

— Да. До выяснения.

— Где ее держат? Адрес, адрес давай, — ожил майор.

Снова покосился на дверь. Если разбудит жену — придется объяснять. Врать ей он не мог. Ответить было нечего.

Рыжков не унимался:

— Товарищ майор, время смерти точно не установлено. Может, она ни при чем, конечно. Но вы же помните: она опоздала вчера. Как раз дождь шел — кроссовки мокрые. Могла заехать к Григорьеву, шарахнуть его по голове, кроссовки оставить в машине. От орудия убийства избавилась по дороге. По времени получается. Григорьев живет как раз по дороге от ее дома в управление.

— Я понял.

Кошкин отключился. Уставился на телефон, как будто перед ним была физиономия Рыжкова.

В какой момент он их упустил? Почему это происходит с его отделом? Одного сотрудника закрывают по подозрению в убийстве, второй его с радостью топит. Да, дело дрянь. Даже если выяснится, что Маша ни при чем, Рыжкова точно не изменишь. Он все равно продолжит искать темные пятна — пусть не в Машиной биографии, так в чужой.

Вот с какого перепугу он к ней пристал?

Майор позвонил ему из машины и задал этот вопрос уже на пути в отделение, где сидела Маша.

— Понимаете, товарищ майор, что-то такое я в ней чувствую, — признался Денис. — Что-то в ней не так.

— Что именно?

— Это ее умение раскрывать преступления, может, только в том, что она сама их и совершает, — выдал Рыжков после паузы. — Сама или с сообщниками.

— Вот те раз! — обрадовался Кошкин. — Все кругом идиоты, да, Денис? Никто кроме тебя не в состоянии расшифровать такую преступную схему?

— Почему никто? На прежнем месте работы подозрения возникали. Я же туда неоднократно звонил, есть у меня там человек. — Рыжков с очевидным удовольствием подхватил тему. — Так вот, мой человек утверждает, что с подачи Бессоновой дважды были осуждены невиновные. Все вроде правильно, и суд не нашел ничего такого. А осужденные вину не признают, и кое у кого имеются сомнения в их причастности. И у нас она как-то слишком рьяно взялась. Помните случай с отравлением? Прямо с лету она насчет фруктовой тарелки догадалась. И как тарелка на стол попала, и как исчезла — все знала. А потом ее документы в деле засветились. Ба-бах!

— Вот именно, Рыжков. Вот именно, ее документы. Ты же хороший опер, Денис. Ты же понимаешь, что, если Бессонова на самом деле настолько хитрая и изворотливая, она бы ни за что так не подставилась. Ни с документами, ни с кроссовками с кровью жертвы на подошве. Почему не помыла? Почему оставила в машине?

Он отключил телефон и подумал о том, о чем Денису знать пока необязательно.

О том, что даже матерый преступник когда-нибудь да оступается. Ошибаются все.

Кошкин со вздохом глянул на свои окна. В спальне зажегся свет. Значит, жена все-таки проснулась. Сейчас увидит его записку, пришпиленную к занавеске на кухне. Расстроится. А нервничать ей совершенно нельзя, это еще одно условие успешной реабилитации.

— Нет, вот что за жизнь, а! — Он вырулил со стоянки. — Что за проклятая жизнь!

Глава 15

Маша, съежившись, лежала на скамье. Пользоваться тюремным матрасом она отказалась, и он так и остался в ногах скрученный. Сначала, когда ее допрашивали, предъявляли ее собственные кроссовки, упакованные как вещдок в полиэтилен, она еще надеялась, что это какая-то чудовищная ошибка. Вот сейчас она крепко зажмурится, откроет глаза — и все исчезнет. Весь этот кошмар, который называется следственными мероприятиями.

Но ничто не исчезало.

Ей задали тьму нелепых вопросов. Она постаралась взять себя в руки и ответила на все прямо, ничего не перепутав и переврав. Ей не поверили. Изъяли телефон, обнаружили ее звонки Григорьеву. Снова начались вопросы. Она снова отвечала, и ей снова не верили.

— А хотите, гражданка Бессонова, расскажу, как было дело? — улыбался одними губами молодой смуглый опер с ледяными глазами. — Григорьев узнал вас на записях, позвонил и стал шантажировать. Вы поехали к нему и убили его, но записи не нашли. Так все было?

— Нет, не так. — Маша открыто глянула в эти ледяные глаза. — Он узнал меня, но вычислил еще кого-то.

— Вашего сообщника?

— У меня не было никакого сообщника. Григорьев это понял, хотя не работает в полиции. Не работал, — поправилась она. — Он хотел назвать имя того, кто совершал правонарушения.

— И не назвал? Ай-ай! — Тонкогубый рот в отвратительной клоунской улыбке растянулся до ушей. — Вместо этого он захотел приехать к вам в отдел и рассказать все под протокол?

— Именно.

— А почему его не пугал тот факт, что он нарушил должностную инструкцию, за что его запросто могли уволить. Захотелось стать знаменитым?

— Да, — кивнула Маша. Что ж, нужно отдать должное прозорливости толстогубого опера. — Так и сказал: страна должна знать своих героев. И попросил задним числом оформить запрос об изъятии записей.

— А вы пообещали?

— Сказала, что сделаю все возможное. Послушайте, — Маша глянула в ледяные глаза, — понимаю, это не ваша компетенция, этим станет заниматься следователь. Но запись нашего разговора с Григорьевым можно будет получить по запросу. Это раз. Второе: вы можете отследить мой путь от дома до работы.

— Ваш видеорегистратор пропал, мы не обнаружили его в машине.

— Пусть так. Но есть городские видеокамеры. Их на моем пути в отделение целых четыре. — Она показала четыре пальца. — Вы сами убедитесь, что я никуда не сворачивала.

— Разберемся, — ухмыльнулся оперативник. — Вы ведь могли и до работы навестить Григорьева, так? А пока будем разбираться, придется посидеть.

И ее засунули в мерзкую камеру со следами высохшей мочи в углу. Дали скрученный рулоном матрас, от которого несло псиной, и пожелали к утру обдумать свое положение.

Чем она теперь и занималась.

Кто-то стянул ее мокрые кроссовки из машины, чтобы подставить. Только вот кто?

Ясно, что это тот человек, которого выследил Григорьев. Тот, что выталкивал стариков на проезжую часть, под колеса автомобилей. Тот, кто оказывался у светофора каждый раз именно тогда, когда к нему подходила Маша.

Случайность? А может, он следил за ней, шел по пятам? Знал, где она живет, где работает, на какой машине ездит, с кем и о чем говорит по телефону. Видел, как она переодевалась на парковке, и забрал потом ее обувь. Это очевидно.

Но кто это? Что ему нужно?

Всплыло в памяти одно из раскрытых ею дел, где убийцей оказался отец благородного семейства, которого подозревать было просто невозможно. Но он убил, и Маше удалось это расследовать и доказать. На суде его участь оплакивали жена и три дочери. Одна из них потом в коридоре прошипела ей в спину, что она поплатится за все.

Может, это мстит кто-то из них?

Но пойти на убийство невиновного из мести — это чудовищно! И уже совсем не понятно, при чем здесь копии ее документов, засвеченные в ресторане в марте. Кстати, тот суд над преступником был в мае этого года. Выходит, мстит кто-то другой? Но за что?

Она тряслась от холода на жестком лежаке, закрывала глаза и молила, чтобы весь этот ужас скорее закончился. Такое бывало в детстве, когда она просыпалась после жуткого сна и долго плакала, не открывая глаз. А потом приходили мама или папа, брали ее на руки, Маша открывала глаза, и страхи отступали.

Вот и сейчас она откроет глаза, и все исчезнет. Она снова у себя дома, в красивой квартире, где ей почему-то неуютно. Спит на удобной кровати. Ждет звонка будильника, чтобы собираться на работу.

Работа!

Будет ли она у нее теперь, даже если все разрешится? Оставят ли ее в отделе? Ее же там еле терпят. Только Саша Стешин пока относится к ней нормально, а остальные…

Кошкин терпит. Рыжков откровенно презирает.

В замке толстой железной двери заворочался ключ. Вошел конвойный, приказал вставать. Она поднялась и чуть не упала — только сейчас почувствовала, как отлежала бока на жестком лежаке. И замерзла так, что не чувствовала кончики пальцев на руках и ногах.

— Следовать за мной.

Вышла из камеры, послушно замерла лицом к стене, пока конвойный запирал камеру. Пошла по коридору. В комнату для допросов, поняла она, когда ее снова заставили встать лицом к стене.

Неужели тонкогубому оперативнику не спится? Или выяснил что-то? А может, просто решил покуражиться? Вдруг он сегодня дежурит и от нечего делать…

— Сергей Иванович! — Она не могла поверить глазам. — Вы?

И расплакалась прямо в допросной.

— Чего ты, Бессонова, чего, — забубнил Кошкин. Нехотя поднялся со стула, подошел, тронул за плечо: — Хватит сырость разводить, слышишь?

— Сергей Иванович, я не виновата, — прошептала она, размазывая слезы по лицу. — Это не я! Я не знаю, кто это! Я ничего не сделала. Вы мне верите?

Ему понадобилось полторы минуты, чтобы обдумать ответ. Выдавил: «Да». Отвел к столу, заставил сесть, сам уселся напротив.

— А теперь давай по порядку. Только все по-честному, Маша. — Он сцепил пальцы в замок. — Если есть какие-то соображения, о них я тоже хотел бы знать. Идет?

— Так точно, товарищ майор.

Вытерла мокрое от слез лицо тыльной стороной ладони и начала рассказывать. Как бежала от подъезда до машины, вымокла до нитки, переоделась прямо там.

— У меня всегда в машине запасная одежда и обувь. Такая привычка.

Не утаила, как пару раз получала замечания после того, как являлась на серьезное мероприятие в кроссовках. Слушать никто не пожелал, что не было времени переодеться.

— Вот и появилась привычка возить с собой мини-гардероб. Туфли на каблуках, без каблуков, юбка, такая, что не мнется, блузка какая-нибудь.

— И как давно у тебя такая привычка? — прищурился Кошкин.

— Да почти сразу, как работать начала.

— Кто знал об этой твоей привычке?

— Все в отделе, — удивилась Маша. — Вы думаете?.. Кто-то из моих бывших коллег? Да нет же, там все адекватные люди.

— Я, лейтенант, ничего не думаю. Пока. — Он подчеркнул последнее слово. — Пока я только задаю вопросы. Но очевидно, что об этой твоей привычке было известно тому, кто взял кроссовки. Стало быть, он наблюдал за тобой. Давно наблюдал, лейтенант. Нет никаких соображений на этот счет?

— Были одно-два дела, и угрозы после них были. Но не думаю, что это оно.

— А ты не думай, называй. Думать теперь я буду.

Пока записывал имена с адресами, успел прикинуть, что, если это кто-то мстит ей за прошлое, поймать злодея вряд ли удастся: уж больно изворотлив. Машину вскрыл на стоянке перед управлением так, что никто не заметил. Как такое возможно, там же народу всегда полно?

— Так я в дальний угол ее ставлю, товарищ майор. — Маша опустила глаза. — И если сигнализация не орала, значит, сигнал был заранее отсканирован.

Еще хуже. Кошкин сделал новую пометку в блокноте. Это уже уровень серьезный, не хулиган с улицы. Н-да.

— Маш, вот ты говоришь, обувь у тебя в машине. А если из дома пришлось бы выходить в туфлях на каблуках, в машину бы за ними побежала?

— Зачем? — Она слабо улыбнулась. — У меня много обуви, товарищ майор. Мама с детства приучила уделять этому внимание. К каждым туфлям — сумка, к каждой сумке — серьги. После ее смерти я мало что покупаю. Но и того, что есть, достаточно.

Этого Кошкин понять не мог. Нет, понимать понимал, но в свою жизнь вписать такое не мог. Когда они с женой сошлись, у нее была пара лодочек на парадный выход и туфли попроще для работы. А сумки? Да не помнит он ни одну из ее сумок. Одна, кажется, и была на все случаи жизни. И родителей состоятельных не было ни у него, ни у нее. Обычные люди, трудяги.

Наверное, ей очень хотелось менять блузочки, юбочки, туфельки, пока была молодой и здоровой. А теперь вот и нарядов полно, а сил их носить нет. Ей сейчас в иной день пару кварталов пройти тяжело. Тут уж не до шпилек.

— Маша, кем были твои родители? — зачем-то спросил Кошкин.

Знал ведь, что она давно сирота. Какая теперь разница, кто родители?

Обычный вопрос, вроде и не по делу, но она отреагировала как-то неправильно. Сжалась вся, обхватила себя руками. Взгляд поплыл. Понять это можно было так, что ей хочется что-то сказать, но она не может решиться.

Кошкин насторожился.

— Маша, я что-то не то спросил? Это не пустое любопытство, понимаешь? Вдруг ноги откуда-то оттуда, а?

— Нет, вряд ли, — ответила она наконец. — Родители были обычными людьми. Так мне казалось.

Кошкин посмотрел на часы. Он просил на разговор минут двадцать. Прошло пятнадцать, скоро ее уведут, а он так ничего и не узнал. Нет даже отправной точки, чтобы он мог начать действовать.

— Пока мы жили вместе, я считала, что они самые обычные. Не бедные, конечно, мы никогда не нуждались. У папы был какой-то бизнес. Я не вникала, у нас было не принято.

— Что именно?

— Задавать вопросы родителям. Например, откуда у них деньги. — Глянула на него исподлобья. — Этот вопрос я задала себе уже после их смерти, товарищ майор.

— Дальше.

— Денег оказалось очень много, — вздохнула она, как будто жаловалась. — Деньги на счетах. Бизнес. Недвижимость. Честно? Я не подозревала, что у отца все это есть.

Ого. Уж не кинули ли кого-то на деньги любезные мама с папой?

— Вы не подумайте ничего такого, товарищ майор. Никакого криминала, все честно. — По лицу, видно, поняла, о чем он подумал. — Я видела компаньонов отца, когда продавала им бизнес. И с друзьями его встречалась.

— И что друзья? Недовольных не было?

— Да нет, все чинно-благородно. Ни у кого никаких претензий. Никому отец не был должен. Недовольных не было, товарищ майор, это точно. — Она покусала губы, вспоминая события шестилетней давности. — Не скажу, что они окружили меня заботой, когда родители ушли. Чего не было, того не было. Растворились все как-то быстро. Но я и сама не искала с ними встреч. И мама, умирая, сказала, что не надо.

— Что не надо? — поднял брови Кошкин.

— Общаться с ними не надо. Мама сказала, что это не мои люди. — Маша вздохнула, потерла ладонями щеки.

— И ты не поинтересовалась, что это значит?

— Нет. Мне было неинтересно. И люди эти были неинтересны, я и не видела их никогда. Со мной родители к ним не ходили, у нас они не бывали — или бывали, когда меня не было. Говорю же, у нас не принято было интересоваться делами друг друга.

Может, это какая-то бандитская среда, от которой родители ее ограждали? Но как тогда ей удалось поступить в Высшую школу МВД? Там же всю родословную сканируют.

— А как родители отнеслись к тому, что ты пошла служить в полицию?

— Никак не отнеслись, их к этому времени уже не было. Товарищ майор, — Маша наклонилась к нему, — это не оттуда. Это что-то другое. В прошлом моих родителей нет ничего, что могло бы сделать меня несчастной. Они об этом позаботились, поверьте.

Не поверил. Будь его воля, он бы сейчас точно покопался в делах семейства Бессоновых. Если не сам, то Рыжкова отрядил бы в командировку. Этот, ясное дело, не откажется. Только вот выплатить командировочные Кошкин ему не сможет.

— Готов, товарищ майор, за свой счет.

— Что за свой счет? — поморщился Кошкин.

Он, конечно, ожидал энтузиазма, но чтобы настолько?.. Даже неприятный холодок в животе поселился.

— Здесь три часа езды на машине до мест, откуда она родом.

— А гостиница? Ее кто оплатит, Денис?

— А не надо гостиницы. У знакомого поселюсь.

Рыжков не стал уточнять, что знакомый, у которого он может остановиться, — один из Машиных коллег, сливающий ему всю информацию. Они уже раз пять созванивались с тех пор, как это все началось, и коллега каждый раз вспоминал что-нибудь новенькое.

— Ладно, валяй. Езжай. Только осторожно, не светись: это наша с тобой самодеятельность. Действуем, чтобы вытащить из беды коллегу. Понял?

Ох, не наломал бы дров Денис, не наделал бы шуму. А то ведь только хуже станет.

А кого он мог отправить? Саня Стешин — парень хороший, но медлительный. Тугодум плюс Машу всячески готов защищать. Значит, не может быть беспристрастным. Значит, не станет копать, если почувствует трясину.

Рыжков уедет в среду вечером, через два дня. Пока задача номер один — вызволить Машу из камеры. Что там произошло в квартире Григорьева, пока не ясно, но Кошкин не сомневался, что она не убивала.

Зачем тогда настаивала на возбуждении дела по факту происшествий на переходах? Обиделась даже, когда он запретил ей думать об этой ерунде.

Кошкин постучал пальцами по столешнице и потянулся к телефону.

— Товарищ полковник, у меня в отделе ЧП.

С силой стиснул зубы, ожидая разноса.

— Ага. Интересно, когда ты собирался мне об этом сообщить?

— Вы знали? — не поверил Кошкин.

— В курсе. Как она? Ты же был там ночью. Так как?

— Держится, конечно. Но расплакалась, когда меня увидела.

— Хорошая реакция. — Горевой выдохнул с облегчением. — Девчонку подставили, разговора даже нет. Она же не дура держать кроссовки со следами крови в машине. Она умница еще какая. А кое-кому в твоем отделе это покоя не дает. Вот скажи, майор, с какой стати Рыжков так суетится? Это что, черт побери, за крысятничество?

И Горевой добавил словцо, от которого у Кошкина пересохло во рту.

— Ты же понимаешь, майор, с кого спросят, если что? С тебя, с нас с тобой, Сережа, спросят. Нет, кто бы мог подумать! Улыбался, говорят, твой Рыжков, когда ее в машину сажали. В общем, так, майор.

Шеф прокашлялся и приказал отстранить Рыжкова от серьезных дел, пускай бумагами занимается. И Машу, если получится ее сегодня к вечеру вызволить под подписку, на время отстранить.

— На время, майор! — подчеркнул Горевой. — Пятно, конечно. Можно было бы задним числом ей увольнение устроить, но тогда, выходит, надо каждого второго увольнять. Один Бог, понимаешь, без греха.

— А ее выпустят, Глеб Анатольевич?

— Ведется работа, майор, — туманно ответил Горевой и отключился.

Работа дала результат: вечером Машу выпустили под подписку о невыезде. Она позвонила Кошкину сразу, как только вышла на улицу. От предложения забрать ее отказалась.

— Я на такси, Сергей Иванович. Мне недалеко.

Он и рад был, и не рад. С одной стороны, из дома не нужно уезжать, жена спокойна. С другой — ему было бы спокойнее доставить Марию до дверей ее квартиры. Глянуть на нее, убедиться, что она в порядке.

— Сережа, не накручивай себя, девочка просто стесняется, — улыбнулась жена и положила руку ему на затылок. — Два дня без душа и зубной щетки. Она просто стесняется.

Он подумал, что никогда не поймет этих женщин. По его разумению, когда ты вышел из камеры, не так уж важно, чем от тебя пахнет. Важнее, чем пахнет вокруг. А вокруг в этот момент всегда пахнет свободой.

— Навещу ее завтра, — пообещал жене. — Остались вопросы, которые я не успел ей задать.

— Лишь бы она захотела на них ответить, Сереженька. — Жену уже клонило в сон. — Лишь бы захотела ответить.

Не захотела. Ни на вопросы отвечать, ни видеть его.

Она просто взяла и исчезла, эта загадочная Мария Бессонова.

Глава 16

Игорю Новикову снова слышались странные звуки. Кто-то открыл и закрыл дверь. Потом осторожные шаги по коридору. Что-то сдвинули в кухне. Он мог поклясться, что слышал, как чиркают ножки стула по полу. Поклясться мог, проснуться — нет.

Надо было просто открыть глаза и поймать призрак, который здесь поселился после того, как он выставил Ольгу. Это точно призрак, в этом он был уверен. Ключей больше ни у кого нет. Он просыпался, обследовал квартиру — все оставалось на своих местах. Так и должно быть, призраки, как известно, иногда шумят, но ничего не берут и не переставляют.

Он стал принимать снотворное. Чтобы не слышать, чтобы не думать, кто там ходит. Чтобы не пугаться. Он взрослый мужчина, врач, он не может верить в привидения и души умерших. Бред. И к психологу не может пойти: если кто-нибудь узнает, его могут отстранить от работы. Ого, а ведь некоторые даже обрадуются.

Ольга первая с улыбкой выдаст какую-нибудь гадость. В таком, например, духе:

— Видишь, милый, до чего ты себя довел. Одиночество никому не на пользу, Игореша.

Если он сейчас попросит помощи, он просто подпишется под тем, что проиграл.

Он молчал, никуда не шел. Но даже сквозь сон слышал, как кто-то открывает и закрывает входную дверь.

Никто, конечно, не ходил, это ему просто снилось. Всего-то нужно было отказаться от снотворного и встать в тот момент, когда открывалась дверь. Или когда приходили в движение стулья на кухне. Но он этого не делал, трусил. И продолжал принимать снотворное.

Грохот прекратился под утро. Он угадал солнце за окном по тонкой полоске света под тяжелой портьерой. Который час?

Откинул одеяло, обнаружил, что лежит на спине с поджатыми ногами. Он помнил, что засыпал именно так. Неужели во сне не ворочался? Резко сел на кровати и тут же почувствовал дурноту. Нет, со снотворным точно пора завязывать. Страхи рассосутся как-нибудь сами собой, а карьере своей он определенно навредит. И людям, которые ложатся под его скальпель.

Люди. Люди-человеки.

Кому же из них он успел так навредить, чтобы ему мстили так жестоко? Он чуть с ума не сошел, думая об этом. День за днем перебрал все годы в этой клинике. Поднял в архиве истории всех своих пациентов с осложнениями после операции.

Нашел троих, все трое — сложные случаи. Он не хотел тогда браться, но родственники уговорили. Реабилитационный период все трое проходили не здесь, наблюдали их другие врачи. Может, кто-то из них умер, не оправившись после операции, и теперь их родственники мстят?

И он, идиот, отправился по квартирам. Навестил каждого. Все живы.

Первый пациент встретил радушно, наговорил множество приятных слов. Просил прощения, что не приехал поблагодарить за сложную операцию. Вторую пациентку, женщину средних лет, его визит насторожил. Она тут же принялась донимать его вопросами:

— Что-то было не так, да? Вы сомневаетесь? Скажите, доктор, может, лечь на повторное обследование?

Еле вырвался, честное слово.

Третьего пациента дома не оказалось.

— Уехал за границу по делам своего бизнеса, — сообщила горничная. — Может, зайдете? Выпьете кофе или чаю.

Он откланялся. Что ж, если здоровье позволяет заниматься бизнесом, значит, все в порядке. Кстати, это был самый безнадежный из его пациентов.

Больше вариантов не было, и он оставил эту затею.

Несколько раз ездил в полицию. Но той единственной девушки, которая говорила с ним по-человечески и угощала превосходной запеканкой, почему-то не застал. На все вопросы теперь отвечал парень с конопатым лицом. Туманно отвечал:

— Ведется следствие.

— И как долго оно еще будет идти? — спросил он тогда.

После того как выяснилось, что Ольга не причастна к смерти матери, он снова решил растормошить полицейских, которые, само собой, ничего не делали, только отчеты строчили.

— Ведется следствие, — повторил конопатый.

— Послушайте, молодой человек, я ведь не из праздного интереса.

Судорожно стиснул кейс, которым с удовольствием шарахнул бы сейчас флегматичного полицейского.

— Это моя мать! Она никому не причинила зла. А ее кто-то… — Голос сел, пришлось глубоко вдохнуть, чтобы продолжить. — Когда человек умирает от болезни, это горько. Но это болезнь, божья воля, если хотите. Против нее мы бессильны. Но так! Кто-то обманом проник к нам в дом, уговорил ее сделать укол. Как такое возможно? Она была человеком осторожным, даже подозрительным. Как она могла довериться?

Флегматичный парень почесал переносицу, усыпанную веснушками. Подпер кулаком щеку. Глянул на Новикова с тоской.

— Понимаете, Игорь Валентинович, — печальный вдох-выдох, — если преступление не раскрыто по горячим следам, оно уже вряд ли будет раскрыто. Нет, я не хочу сказать, что убийцу вашей матери не найдут. Просто теперь сделать это намного сложнее. У нас был один подозреваемый, у которого имелся убедительный мотив. Но там стопроцентное алиби.

Ага, это об Ольге.

— Больше подозреваемых у нас нет. Пока, — быстро добавил парень. — Вы не можете ничего вспомнить и никого не подозреваете. Во дворе чужих не было, за исключением торгаша, который пытался попасть в ваш подъезд. Кстати, его видел только продавец из киоска, больше никто. Честно говоря, я сомневаюсь, что Софья Станиславовна позволила бы ему войти в квартиру, тем более сделать себе инъекцию. Не говоря уже о том, что выглядел этот тип весьма непрезентабельно.

— И как он выглядел?

Кажется, об этом торговце что-то говорила та милая девушка. Да, она же специально позвонила спросить, не знает ли он кого-то с такими приметами. Он сказал, что не знает. А сам и не слышал толком тогда, о чем речь.

— Он или она — до сих пор не ясно. — Полицейский снова почесал переносицу и принялся рыться в бумагах. — У нас уже проходил подозреваемый по другому делу с похожими приметами. Вот его композиционный портрет. Взгляните, может, лицо вам знакомо.

И портрет этот лейтенант Мария Бессонова ему, кажется, показывала. Только он на него тогда едва взглянул. Сказал еще, что у них в городе похожих людей сотни. Она согласилась.

— Нет, не знаю такого. — Игорь покачал головой. — А копию можете сделать? Покажу в больнице, вдруг кто узнает недовольного пациента. Чем черт не шутит, так?

Копию он показал всем в отделении, но увы. Потом этот портрет куда-то подевался, он о нем, считай, забыл. Н-да, снотворное улучшению памяти явно не способствует. Наверное, уборщица выбросила — так он решил. И забыл обо всем благополучно.

А надо было спросить у уборщицы и у всех прочих. Он поднялся с кровати, откинул портьеру. Никто не смеет без спроса выбрасывать бумаги с его стола. Даже ненужные.

Расправил одеяло, свернул, убрал в прикроватную тумбу. Туда же затолкал подушки. Набросил на кровать толстое стеганое покрывало. Оно ему никогда не было нужно, но мама настаивала, и теперь он в точности повторял все ее движения.

Оттягивая момент, когда нужно будет зайти в пустую кухню, двинулся к входной двери. Проверил замок — заперт. Дальше в душ. Мылся, потом долго брился, хотя еще совсем недавно предпочитал легкую щетину. Тянул время.

Каждый шаг в направлении кухонной двери давался с трудом. Он даже ощутил вполне явственную боль в щиколотках, когда переступил порог. Застыл, обвел взглядом пустое пространство.

Мертвое место, без мамы мертвое. Чистая плита, кастрюли и сковородки в шкафах тоже чистые. Он уже давно ничего здесь не готовил. Уже привык даже есть не дома. Без нее здесь ничто не имело вкус. Даже кофе, который он страстно любил и который она запрещала ему пить натощак.

Мама, мама. Сейчас он сделает еще шаг, подойдет к плите и сварит пару яиц. Они ничем не пахнут. Ничем, что вызывает воспоминания.

Не вышло — зазвонил мобильный. Пришлось возвращаться.

Ольга. Этой-то что понадобилось в половине девятого утра в воскресенье? Что не спится со своим бойфрендом?

Он сбросил звонок, но она позвонила еще раз.

— Доброе утро. — Голос веселый, как ни в чем не бывало. — Не разбудила?

— Нет. Тебе-то что не спится?

— Я дежурила в ночь, забыл, начальник?

Точно, забыл. Проклятое снотворное. Нет, пора завязывать.

— Ничего не забыл. Просто и там можно поспать. Разве нет?

Это он напомнил, как она однажды проспала половину смены. И дальше бы спала, если бы он среди ночи не позвонил.

— Все-то ты помнишь! — фыркнула она беззлобно. — Хорошая память у тебя, Новиков. Да и сам ты…

— Оля, зачем звонишь? — перебил он.

Неожиданно подумал, что от звука ее голоса стало легче. Отступила противная тошнота, наверняка от снотворного. В квартире вроде уже не так пусто. Даже мелькнула шальная мысль пригласить ее после дежурства заехать. Отогнал: не по-мужски. Сама же потом упрекнет его в отсутствии мужской гордости. И надо же — она вдруг робко попросила разрешения приехать.

— Нет, — выпалил он. — Зачем?

Снова струсил. Испугался, что не сможет справиться с собой и она быстро затащит его в койку.

— Не волнуйся, соблазнять не стану. — Она усмехнулась. — Есть важный разговор.

Она приехала через сорок минут. Яркая, красивая. От нее замечательно пахло гелем для душа, и он мимоходом похвалил себя за то, что успел побриться. Шелковая синяя юбка в пол мягко зашелестела, когда она прошла в кухню. Короткая серая блузка с рукавами-крылышками. Изящные руки, аккуратные ступни.

— Прекрати меня рассматривать, Новиков. — С порога кухни она сразу двинулась к плите. — Кофе хочу, ты не против? Тебе сварить?

— Нет, не против. Да, сварить. — Сел на свое любимое место на углу стола, исподтишка продолжая ее рассматривать. — Не помню у тебя этой юбки.

— Подарок, — коротко ответила она. — Да-да, от того человека, которому ты, Новиков, меня без боя уступил.

Он промолчал. Если она явилась упрекать и выяснять отношения, то зря. Если хочет заставить его ревновать, тоже зря. Как бы хороша она ни была, вместе им не быть.

— Да не парься ты, Новиков. Упрекать я тебя не стану и вернуть не пытаюсь. — Нет, все-таки она его здорово чувствует. — Я не для того явилась к тебе с утра в воскресенье, чтобы застать врасплох. Дело есть. Погоди.

Он терпеливо ждал, пока сварится кофе. Позволил ей соорудить бутерброды с сыром.

— Не кашка, конечно, но лучше, чем ничего. Ты очень похудел в последнее время, Новиков. — Она присела к накрытому столу. — Давай, налегай.

Он послушно взял бутерброд, откусил. Вкус не почувствовал. Запил хлебный комок ее кофе. Ничего не изменилось: кофе она так и не научилась варить.

— Ладно, не привередничай, — подмигнула она. И сразу посерьезнела: — Одним словом, так, Игорек. Может, начнешь сейчас ругать за самоуправство, но я стянула у тебя со стола тот портрет, который ты всем показывал. Фоторобот преступника, который что-то уже натворил и может иметь отношение к убийству Софьи Станиславовны.

— Так это ты? А я, знаешь, думал, уборщица выбросила, — отозвался он без всякого выражения.

— Ага, посмела бы она! Тебя же все боятся. Ладно, сейчас не об этом. Я этот портрет стянула, размножила и отправила по отделениям.

— Зачем? — Он удивился.

— Подумала, что человек мог проходить курс лечения в нашей больнице. Не у нас в хирургии, а где-то еще. Допустим, увидел тебя случайно. Дальше не знаю — то ли ты ему на мозоль наступил, то ли без очереди в туалет не пустил. Словом, отправила портрет по отделениям.

— Глупо. Как глупо. — Он недовольно поморщился. — Тебе непременно нужно проявить инициативу, когда не просят. Вот и у стола ты такая же. Это не всегда хорошо, Оля.

— Ладно, пускай я иногда лезу не в свое дело. Но выстрелило, Новиков! Выстрелило! — Ее глаза азартно сверкнули. — Его узнали.

— Кого?

Горло перехватило — поди пойми, от волнения или от ее дрянного кофе.

— Человека на портрете узнала санитарка из офтальмологического отделения.

Оля взяла с тарелки третий бутерброд, откусила половину. Ее аппетиту можно позавидовать. Сам он не осилил и одного куска хлеба с сыром — еда застревала комом в горле.

— Са-ни-тар-ка, — повторил он по слогам. — Из офтальмологии. Никто не узнал, а она узнала. Сколько лет санитарке-то?

С персоналом была просто беда. Не хватало врачей, медицинских сестер, о санитарках вообще разговор особый. За каждую держались обеими руками, не дай бог уйдет. Кому охота за копейки делать самую грязную работу? На эти ставки шли в основном пенсионеры и студенты. Молодежь сливалась быстро, не выдерживала.

— Ой, вот при чем здесь ее возраст!.. Хорошо, ты прав, ей семьдесят.

— Вот! — Он поднял палец. — Семьдесят, Оля.

— И что с того? Она же работает, с работой справляется. Никогда не была замечена ни в чем таком. — Оля сделала изящный жест кистью. — Не думаю, Новиков, что она выдумщица. Человека на портрете она узнала. Сказала, что он паршивец.

— Он все же, — хмыкнул Игорь. — А у полиции вроде до сих пор сомнения, женщина это или мужчина. Двое свидетелей, а определить не смогли. Одежда унисекс, походка, фигура. Не поймешь.

— Ты мне дашь рассказать, Игорь? — Она строго свела брови. — Или тебе не интересно?

— Говори.

Честно? Он не верил ни Ольге, ни санитарке, опознавшей якобы человека по фотороботу. Семидесятилетней даме могло привидеться, а Ольга готова использовать любой повод, только бы подразнить его.

— Можешь иронизировать, Новиков, но она совершенно точно его узнала и назвала паршивцем.

Зевнула, похлопала ладошкой по губам, часто заморгала. Что и требовалось доказать. Сейчас скажет, что домой ехать далеко, а она измучена после ночного дежурства. Попросится к нему под одеяло.

— Самое удивительное знаешь что, Новиков?

— Что? — послушно отозвался он — от него же этого ждали.

— То, что этого человека потом вспомнили и сестра, и лечащий врач. Но только вспомнили они его женщиной. Лежала пациентка в женской палате. Плановое лечение, что-то с роговицей левого глаза. А санитарка утверждает, что это парень. Только ее слушать никто не захотел. Похлопали по плечу и попросили не морочить людям голову.

— А я что говорил! — хмыкнул Игорь. — Чудит бабулька.

— Может, и я бы так подумала, но здесь еще один странный факт. Пациентку зовут Марией Ивановной Бессоновой. Напомнить тебе имя лейтенантши, которая меня закрыла?

Это месть? За несколько часов унижения и страха, за косые взгляды на работе, за разрушенные отношения с Игорем. Она просто не может успокоиться и вот нашла способ.

— Оля, это глупо, — проговорил Игорь.

Поднялся, достал из холодильника бутылку воды, откупорил. Газ вырвался с недовольным шипением, обрызгал футболку. Он сделал три глубоких глотка. Отдышался, отправил бутылку обратно в холодильник. Ему нужно было что-то делать, чтобы не наорать на нее и не выставить немедленно.

Какая изворотливость! Какой чудовищный цинизм: использовать его горе в собственных интересах! Одним ударом двух зайцев, так? И с ним помирится, и Марии отомстит.

Он повернулся к ней:

— Это глупо, Оля. Глупо и подло.

— Ты о чем это?

Нахмурилась, смерила его взглядом с головы до ног. И вдруг догадалась. Отлетела на стуле, как будто невидимая рука толкнула ее в грудь. Лицо покраснело до кончиков волос, небрежно зачесанных наверх. Медленно начала подниматься. Встала, скрестила руки на груди.

— Дурак ты, Новиков. Считаешь, это я решила отомстить? Так съезди в больницу и узнай сам. Поговори с персоналом, найди санитарку — она тебе много интересного расскажет. А я больше не хочу делать тебе добро. Устала. Все, пока.

Очень красиво прошла мимо него к выходу. Все так же шелестел подол шелковой юбки. Рукава-крылышки на серой блузке метались, как две гигантские бабочки. Две длинные прядки, выбившиеся из небрежного узла, скользили по спине. Захотелось вдруг убрать эти пряди, поправить ей волосы. Щелкнуть заколкой, пригладить пальцами. Наверное, просто захотелось дотронуться до нее. Почувствовать жизнь, очнуться.

— Оля, прости, — проговорил ей в спину, когда она уже взялась за дверную ручку. — Прости. Мне очень плохо.

— Знаю, — повернула голову, глянула через плечо. — Знаю и хочу помочь. Съезди в клинику, Игорь. Эта санитарка сегодня дежурит, я специально узнавала.

Он кивнул, потянулся к ней. Желание дотронуться до нее стало почти болезненным.

— И прекрати жрать снотворное, Новиков.

Ольга вышла, громко хлопнув дверью.

Глава 17

— Товарищ полковник, она пропала. — Кошкин сказал это так неуверенно, как будто сам сомневался, так ли это. — Ее нигде нет. В квартире пусто. Мы воспользовались услугами…

Майор выразительно подвигал бровями. Горевой понял: чтобы попасть в квартиру Бессоновой, привлекли бывшего медвежатника — не первый раз в полицейской практике, скажем прямо.

— Все вещи на месте. Ничто не говорит о поспешном отъезде. Чемоданы, сумки — все на местах. Даже продукты в холодильнике. Машина на парковке, ключи от машины в доме. А ее самой нигде нет.

— Вокзал, аэропорт?

Горевой расстегнул китель, покряхтел, снял. В кабинете было душно, но кондиционер он включать отказывался: поток ледяного воздуха в такую жару — это гарантированный насморк.

— Пусто. Она не покупала билет.

— Документы? — Горевой с шумом втягивал воздух и резко выдыхал, раздувая ноздри. — Дамская сумочка?

— Документов нет, товарищ полковник.

Кошкин опустил голову. Он и сам понимал, что о похищении речь не идет. Маша просто сбежала. Подставила их всех. Они выхлопотали ей освобождение под подписку о невыезде, а она взяла и удрала в неизвестном направлении.

Конечно, они могут объявить ее в розыск. Но кому от этого станет легче?

— Умник, еще Интерпол привлеки, — фыркнул Горевой, стоило только Кошкину заикнуться о поиске по официальным каналам. — Пока молчок. Будем делать вид, что она где-то отсиживается. Если узнают из соседнего отдела, что она сбежала, — грядки нам на дачах полоть до конца жизни, Сережа. С волчьим билетом выйдем отсюда. Понимаешь, да?

Он все понимал. Но переживал не потому, что может лишиться работы, а из-за того, что так ошибся в Маше. Он же поверил, он же от жалости чуть не задохнулся, когда она расплакалась у него на груди. Худенькая, подавленная, с грязными от слез щеками. У нее никого нет, за нее некому заступиться. Так он думал, пока успокаивал ее там, в камере, и гладил по плечам. Он больную жену дома оставил, помчался ее спасать.

А она…

Получается, Денис Рыжков прав и все его подозрения не на пустом месте. Что-то их Маша скрывает, что-то скверное и опасное, о чем они пока не догадываются. Денис съездил в город, где она жила раньше, провел там два дня в разговорах с ее бывшими коллегами и соседями. Вернулся ни с чем.

Нет, сам-то он, понятно, был уверен, что привез тонны полезной информации. Глаза горели, когда он расхаживал по кабинету и рассказывал, размахивая руками. Но если по существу — ерунда, сплетни и только.

— Денис, ты себя слышишь? — перебил он в какой-то момент, когда уже не было сил это слушать. — Ее мать — колдунья! Потомственная! И она передала Маше свое… Тьфу, даже повторять противно. Потомственная колдунья, надо же до такого додуматься!..

А она оказалась потомственной лгуньей и притворщицей. Не дай бог, окажется еще и убийцей.

— В общем, так, майор. — Горевой колыхнул толстым животом, поднимаясь с места. — Молчим. Молчим до тех пор, пока это возможно. Мы же ее на время расследования от работы отстранили?

— В отпуске она числится.

— Отлично. — Полковник принялся вышагивать по кабинету. — Раз нет документов и дамской сумки, значит, удрала. Только вот куда? И почему?

— Сесть боится, товарищ полковник. Улики против нее.

— Мусор это, а не улики, — отмахнулся Горевой. — Коллеги проследили весь ее путь от дома до работы — она нигде не сворачивала. Григорьева убили как раз в то время, когда она ехала на службу. Может, часом позже, но никак не раньше. Словам экспертов я не верить не могу. Она же потом не отлучалась никуда?

— Никак нет, товарищ полковник.

Кошкин настороженно следил за перемещениями начальника. Такой информации у него не было — не его ранг.

— Я тут попросил людей… В общем, так: в то утро была одна посторонняя машина на соседней с нашей парковке. Там в это время посторонних не бывает, рано для офисных людей. Активное движение там начинается ближе к одиннадцати. Так вот, простояла эта машина минут десять, уехала, через час вернулась. И снова десять минут. Кто выходил — не заметили. Надо проверить, майор.

— Так точно, проверим.

— Мало ли. Курочка, как говорится, по зернышку, н-да… — Полковник остановился возле окна. — А погода-то какая, глянь, майор. В такую погоду да на воздух, да с шашлычком на бережку. Н-да, будет нам с тобой шашлычок, майор, если не раскрутим это дело. Слушай, что это жужжит, не пойму?

Оглянулся на Кошкина, покосился на его нагрудный карман, в котором дергался мобильный.

— Ответь, что ли.

Саша Стешин. Знает, где майор, беспокоить по пустякам точно не будет. Если звонит уже в третий раз, значит, что-то срочное. Может, Маша объявилась?

— Товарищ майор, прошу прощения, но это может оказаться важным, — непривычно быстро заговорил Саша. — У нас здесь Игорь Валентинович Новиков. Хирург, помните?

Интересно, они его за болвана держат? С памятью вроде пока порядок.

— Что хочет?

— Говорит, что есть важная информация, но настаивает на вашем присутствии, товарищ майор. Речь об убийце его матери.

— Понял. Минуту погоди.

Отодвинул телефон от уха и повторил слово в слово Горевому, застывшему у окна.

— Пускай несет сюда свою важную информацию.

Полковник вернулся к столу, снял со спинки кресла китель, надел, застегнул на все пуговицы.

«А он красивый малый, — подумал Горевой, когда Новиков вошел в кабинет. — Да, исхудал, в глазах тоска, рубашку не мешало бы погладить. А все равно красивый. Женщины по такому должны сходить с ума. И делить его ни одна точно ни с кем бы не захотела, даже с матерью…»

Новиков поздоровался, сел. Скользнул по Кошкину с Горевым странным взглядом.

— Даже не знаю, с чего начать. — Откинул кожаный клапан на сумке, достал несколько листов, сложенных вчетверо. — Мне пришлось записать — для верности. — Все трое помолчали. — Одним словом, так. Моя невеста… Моя бывшая невеста, — поправился со вздохом, — без моего ведома распространила по больнице портрет человека, который мог совершить преступление.

— А где вы его взяли? — спросил Кошкин.

Он ему точно этот портрет не вручал. Не портрет — сплошное недоразумение, тысяча человек в городе на него похожа, если не больше. Да он, Кошкин, просто боялся шквала звонков.

— Мне дал портрет ваш сотрудник. — Кажется, Новиков испугался, что ему не поверят, что его не воспринимают всерьез. — И одна санитарка вспомнила очень похожего пациента.

Кошкин с Горевым переглянулись, и оба незаметно вздохнули. Начинается.

Новиков кивнул понимающе.

— Я тоже поначалу так подумал. Старый человек, мало ли что привидится. Но потом…

Он попытался сглотнуть, но рту было сухо, язык как будто прилип к небу. Он попросил воды. Горевой сделал знак глазами. Кошкин встал, пошел к шкафу у дальней стены, похозяйничал на полках, нашел теплую минералку. Горевой не любил ничего холодного — берег горло.

Стакан майор поставил на стол перед Новиковым. Сел, понаблюдал, как тот жадно пьет.

— Спасибо. — Игорь жалко улыбнулся, прошелся ладонью по вспотевшему лбу. — Нервничаю.

— Так что санитарка?

Горевой расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Жарко, скучно. Этот красивый парень, который ждет не дождется, чтобы они поймали убийцу матери, вряд ли сообщит что-то ценное. Это дело Горевой для себя классифицировал как бег по кругу. Еще были бег по лабиринту, топтание на месте и соломинка, за которую они иногда хватались, чтобы не потонуть. Он вздохнул и расстегнул еще одну пуговицу на кителе. Кажется, этому Новикову все равно, усядься он хоть в пижаме в рабочее кресло.

— Санитарка Анна Яковлевна утверждает, что этот человек проходил лечение в офтальмологии не так давно. Она определила его как жулика, афериста и, извините, извращенца.

— Почему? — заинтересовался Кошкин.

— Потому что он был мужчиной, а выдавал себя за женщину.

— Как это? — Кажется, сейчас они сработали дуэтом.

— Он лежал в женской палате. Никто ни о чем не подозревал, потому что полис был на женское имя.

— Так в чем подвох?

Горевой неуверенно стянул китель. Дышать было нечем, под мышками мокро. На спине между лопатками наверняка мокрый след.

— Анна Яковлевна сказала, что этот оборотень пи́сал стоя. Простите. — Новиков нервно дернул губами, как будто хотел улыбнуться, но не сумел. — Она однажды убирала и видела, как он делал свои дела стоя. Двери кабинок у нас не до пола, сантиметров тридцать не достают.

Он раздвинул ладони сантиметров на тридцать, как будто они могли не понять.

— А что, она одна это заметила? Другим не бросилось в глаза?

Кошкин верил и не верил. Мало ли что там увидела пожилая санитарка после тяжелой смены.

— Другие не убирают в туалетах, товарищ майор, — как будто даже обиделся Новиков. — И не наклоняются так низко, чтобы почистить под раковинами как раз напротив кабинок. Не сомневайтесь: я был там, проверил лично. Если присесть, ноги посетителя кабинки видно прекрасно. Да, это был мужчина, который почему-то попал в женскую палату под женским именем.

— А что же другие пациенты? Он в палате один лежал?

— Нет.

— Другие женщины ничего не заметили?

— Не знаю. Вот. — Он зашуршал листами, развернул и разгладил каждый ладонью в месте сгиба. — Я переписал всех, кто проходил лечение в то же время. Имена, фамилии, адреса. Четыре женщины. — Он поднял четыре пальца, неуклюже подогнув мизинец. — Знаете, я даже хотел сам с ними побеседовать, но не решился. Кто со мной станет говорить? Я и вопросы-то правильные не смогу задать. А спрашивать нужно правильно, чтобы не отпугнуть пациентов от клиники. А то слухи грязные пойдут.

— А что вы хотели бы выяснить? — без особого интереса спросил Горевой.

Парень точно хватается за соломинку, устал, бедняга, ждать результаты расследования. Санитарка могла ему и подыграть — просто чтобы поддержать.

— Все! — истерически взвизгнул Новиков. — Как спал, ел, кто к нему приходил, кто звонил. Я хочу знать о нем все! И главное, я хотел бы знать, почему именно под этим именем он улегся в нашу клинику! Думаю, вам это тоже будет интересно, раз ничем другим я вас заинтересовать не смог.

Он запнулся, замолчал. Посмотрел на обоих с упреком.

— Так под каким же именем он улегся в вашу клинику?

Кошкин сейчас спрашивал просто из вежливости. Он, как и Горевой, понимал, что это очередной тупик. Мало ли извращенцев? Может, парень готовился к операции по смене пола? Если вообще это парень. Мало ли почему пациент стоял возле унитаза. Бред.

— Он поступил в клинику под именем Марии Бессоновой.

В кабинете сделалось так тихо, что Горевой мог поклясться, что слышит, как по спине ползет капля пота. И все это слышат. И отчаянный стук сердца этого хирурга он, кажется, слышал тоже. Или это его собственное сердце так бесится?

— Что-что? — все-таки спросил он.

— Этот человек, приметы которого совпали с приметами преступника, лечился в нашей клинике под именем Бессоновой Марии Ивановны, — терпеливо, как говорил обычно с интернами, повторил Новиков. Взгляд его стал жестким. — Думаю, нет необходимости объяснять, кто это. Так, может, мы начнем уже сообща действовать?

Глава 18

Несколько минут Маша заставляла глаза привыкнуть к кромешной тьме номера. Скудно обставленного, самого дешевого гостиничного номера. Зато здесь не спрашивали никаких документов. Только деньги, только наличные. Ее это устраивало. Нет, не так: именно это ее и устраивало.

— Надолго к нам? — поинтересовался хозяин из-за обшарпанной стойки, протягивая ключи. — Если что — предупреди.

Взгляд острый, все подмечающий. Может, этот пожилой хозяин, заросший курчавыми волосами до самых пяток, и догадался о чем-то. Понял наверняка, что ухоженная девушка в дорогом спорткостюме и фирменных кроссовках вряд ли остановилась бы просто так в его третьесортной гостинице. Причины, понятно, бывают разные, от личных до криминальных. Она могла кого-то ограбить и убегать через всю страну. Могла быть жертвой, которая спасается от кого-то. Да все что угодно может быть.

Только его это не касается и не волнует ничуть. Он ясно дал это понять, когда заполнял регистрационный журнал под ее диктовку. Иванова Мария Ивановна — так она назвалась. Отдал ключи и тут же уселся в продавленное кресло перед старым телевизором и отвернулся.

Нет, еще спросил, не желает ли она чего-нибудь из еды. Тут же, не дожидаясь ответа, перечислил, чем готов снабдить постояльцев.

— Чипсы, сухарики, пиво, лимонад, минералка, лапша, — бормотал хозяин, загибая толстые пальцы, поросшие курчавыми волосками. — Крекер, салями, сыр в вакуумной упаковке.

Маша согласилась на минералку и крекеры, но так ни к чему и не притронулась. Не раздеваясь, легла поверх покрывала и провалилась в сон.

А теперь вот, проснувшись, таращилась в темноту и пыталась различить конторы громоздкого старомодного шкафа. Не вышло. Она снова закрыла глаза и задумалась.

Кошкин ее возненавидит, это наверняка. Подставила, сбежала. Так он думает.

Маша заворочалась, пытаясь удобнее пристроить голову на жесткой подушке, от которой воняло сырой шерстью. Она не сбежала, нет! Она просто решила разобраться во всем сама. Без протокола, без одобрения майора. Без пристального внимания Дениса Рыжкова.

Он ведь ездил в ее родной город и копался в ее прошлом. Мерзавец. Задавал глупые вопросы всем подряд: бывшим коллегам, бывшим одноклассникам, бывшим соседям. Одна из соседок ей и позвонила. Какой-то, мол, смуглый симпатичный парень, представившийся Денисом, ее разыскивает. Всюду расспрашивает о ней и ее семье.

В тот момент, когда Денис задавал свои гадкие вопросы, она еще не терялась. Тогда она сидела в камере по обвинению в убийстве, которого не совершала.

Но Денис не мог действовать самостоятельно — к такому выводу она пришла после разговора с симпатичной соседкой. Он действовал если не по прямому приказу Кошкина, то уж точно с его ведома.

А это означает, что ей не верит никто. Поэтому она будет действовать самостоятельно. Никому не доверяя, ни на кого не надеясь. Одна пройдет этот сложный путь, восстанавливая справедливость и свое доброе имя. Ее никто не будет отговаривать от того или иного решения, потому что кто-то, видите ли, счел бы его глупым или нелогичным. Она просто будет действовать, а не ждать чужих распоряжений.

Она решила начать с того места, где, скорее всего, и была сделана копия с ее паспорта. Она долго думала, где и когда это могло произойти. Думала, пока ерзала на досках тюремного топчана. И потом, когда ехала домой в такси. И дома, отмокая в ванне.

Это точно не на службе, не тогда, когда она продавала бизнес отца, и не у нотариуса, где она вступала в права наследования имуществом. Там этого произойти не могло. На людей, которые держали в руках ее паспорт и делали с него копии, всегда можно было выйти. Они не стали бы так нагло, так необдуманно рисковать, пользуясь чужой копией паспорта.

Никакие кредиты она никогда не брала, не было необходимости. И вообще без нужды документы не доставала. Даже служебное удостоверение.

Нет, это что-то другое. Она сама кому-то показала или отдала в руки паспорт. Само собой, ей не раз приходилось проходить мимо охранников, чтобы попасть на закрытую территорию. Но никто же паспорт не забирал, просто переписывали данные, и все.

И она вспомнила. Господи, она вспомнила, когда и где это могло произойти!

Вспомнила еще дома, когда наконец забралась под толстое одеяло и зарылась лицом в подушку.

Это было года три назад. Ее тогда в очередной раз отправили на какой-то форум в соседний регион. Сорвали прямо с задания, пришлось переодеваться в машине. Припарковалась в тупичке метров за триста до въезда на территорию, где проходил форум, стащила джинсы, натянула узкую трикотажную юбку. Блузка нежного молочного цвета подходила, ее она оставила. Вместо кроссовок — туфли без каблуков. И поехала.

Все как обычно: шлагбаум, будка охраны с окошком. Маша подъехала, назвала себя. Дальше начались сюрпризы. Охранник не нашел ее в списке гостей. Искал долго, даже предлагал ей поискать вместе с ним. Она отказалась: чудес не бывает. Если он не нашел, она не найдет тоже.

— Ничем не могу помочь. — Он с сожалением развел руками. — Сами понимаете, пропустить просто так я не могу: служба.

Пыталась дозвониться до начальства — не вышло. Вернуться без разрешения она не могла, слишком была дисциплинированной. Да и ехать сто тридцать километров. Вернется — а ее возьмут и развернут обратно.

— Может, я оставлю вам что-то в залог? — Она намекнула на деньги.

И вот тогда он — точно он, не она — предложил оставить паспорт. Заверил, что такое у них случается. Он запишет ее данные и отчитается потом, если что не так. А она на выезде его заберет.

Он предложил, она согласилась. Впервые пошла против собственного правила и отдала документ на долгое время. Она пробыла на форуме почти весь день. Даже чуть не забыла, что оставляла паспорт. Охранник, поднимая шлагбаум перед ее машиной, сам протянул его в окошко и пожелал счастливого пути.

Все это она вспомнила сейчас так отчетливо, как будто это было вчера. Вспомнила все, кроме самого охранника. Ни лица, ни голоса, ни имени, хотя имя и фамилия значились на нашивке его рабочей куртки.

Точно, это он. Она проворочалась без сна до самого утра. В пять утра включила компьютер и принялась рыться в Сети. Нашла информацию о том форуме с точной датой и местом. Прекрасно понимая, что ее отъезд могут посчитать бегством, она все-таки решила выяснить все сама. Сначала на такси выехала из города, потом остановила попутку, потом еще одну и еще. И только потом воспользовалась рейсовым автобусом.

Заметала следы, сказал бы Кошкин, узнай он о ее хитростях.

Да, это так. Она пряталась, чтобы ее не нашли и не остановили раньше времени. Ей нужно было успеть все самой. Этим никто не станет заниматься, сочтут пустяком. Она обязательно вернется. Но уже с результатом.

А пока она сидит в этом городе, который и на карте не сразу найдешь. В задрипанной гостинице, где никто не спрашивает у постояльцев документы. Хозяин, неряшливый армянин, заросший курчавыми волосами с головы по самые пятки, все понимает, а об остальном догадывается. Лишние вопросы не задает. Именно то, что ей сейчас нужно.

От долгого вглядывания в темноту резало в глазах и покалывало в висках. Маша села, размяла шею. Нужно принять душ. Она слишком долго ехала, перебираясь из одной пыльной кабины в другую. Принять душ и переодеться. Она взяла с собой мало вещей: джинсы, пара белья, две легкие кофты. Все уместилось в объемной дамской сумке. Спорткостюм туда не влезет точно, придется оставить в номере. Номер она еще на сутки оставит за собой.

Она вошла в санузел, отгороженный от комнаты фанерной стенкой с пластиковой облицовкой под кирпич. Что ж, хотя бы чисто. Новая сантехника, душевая кабинка со шторкой. Даже мыло, шампунь и зубная паста с одноразовой щеткой.

Через два часа она вошла в офис охранного предприятия, которое, по сведениям, почерпнутым в Интернете, обслуживало площадку, где проходил форум.

Уверенности в том, что с ней станут разговаривать, не было никакой. Кстати, как не было и уверенности, что она до сих пор не объявлена в федеральный розыск. Сделала крюк, прошла мимо стенда «Их разыскивают». Свой портрет не нашла. Уже хорошо.

— Мне нужен кто-то, кто работал в то время, — объяснила она в кадрах охранного агентства, куда ее провели после того, как она показала служебное удостоверение. — Кто-то, кто работал именно в ту смену, когда проходил этот форум.

— Вы хоть представляете, чего хотите?

Полная девушка, на вид не больше двадцати пяти, выкатила глаза непроницаемо синего цвета, даже зрачков не видно. Линзы, сообразила Маша.

— Я могу, конечно, порыться в архиве и найти график дежурств, но не более.

Нехотя поднялась со стула с широким мягким сиденьем, подошла к несгораемому шкафу.

— Какой, вы говорите, год?

Маша повторила. И сразу перевела глаза на даму средних лет за дальним столом. Неприметная внешность, сутулая спина. Дама поглядывала на широкий зад начальницы с ненавистью. Может, та ее подсидела? Или ей не по душе подобная манера общения с посетителями? Или завидует ее шикарным формам?

Выяснять было некогда, но Маша решила сыграть на этой неприязни.

— Простите, а вас как зовут? — обратилась она к худосочной сутулой даме.

— Инна Константиновна, — бесцветным голосом отозвалась та и нехотя оторвалась от толстого зада начальницы.

— Инна Константиновна, а вы давно работаете?

— С первого дня этого охранного предприятия. — Ее спина чуть распрямилась, во взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость. — Его основал мой племянник.

— Ага, — фыркнула от шкафа с архивом полная девушка, — он же теперь мой муж.

Все понятно. Все на своих местах.

— Инна Константиновна, может, помните, кто тогда работал в этом пансионате, где проходили форумы и прочие такого рода мероприятия?

— Улица Свердлова, — протянула она. — Конечно, я помню, кто работал на Свердлова. Две смены было. Это сейчас ребят бросают с объекта на объект, — косой взгляд в сторону невестки-начальницы, — а раньше не так было. Раньше каждый отвечал за свою территорию. Фомич там был старшим.

— Не Фомич, а Иван Сергеевич Фомин, — беззлобно поправила полная начальница. Она уже достала какой-то журнал и теперь его перелистывала. — Инна Константиновна права, Фомин был старшим. На том объекте работали две смены, в каждой по трое. Охрана по периметру, здание в договор не включено, оно на сигнализации. Нашла вот.

Она вернулась за стол. Осторожно распластала толстый зад на широком сиденье. Сверилась с какими-то датами и принялась щелкать по клавиатуре.

— Надо же, как вам повезло, Мария, — воскликнула через пару минут. — У меня даже папка с табелями того времени сохранилась.

— Это потому, что удаляем мы их через пять лет. А прошло всего три, — скрипнула зубами из угла Инна Константиновна. — Это что касается электронных носителей. А на бумажных они лежат и того дольше. Только архив у нас в другом месте, не здесь.

— Вот, — протянула девица, совершенно не обращая внимания на злобствования мужниной тетки. — В тот день работали сам Фомин и двое охранников, Клим Бородин и Сергей Степанов. Мероприятие было серьезным, потому Фомин дежурил вместе с ребятами.

— Я могу с ним поговорить? С этим вашим Фоминым?

— Нет, увы. — Лицо начальницы одеревенело.

— Почему?

— Он умер. В прошлом году.

— А ты расскажи, расскажи, почему он умер! — странно высоким голосом выкрикнула Инна Константиновна. — Что же ты?

Девица впервые глянула в угол. Пренебрежительно повела плечами:

— От старости и болезней он умер, если что.

— Ничего не от старости, а от травли. Заболел, потому что его затравили. Уволили ни за что! — кипятилась Инна Константиновна, пытаясь пригладить на груди блузку из дешевого ацетатного шелка.

— Что значит «ни за что»? — возмутилась начальница. — В его дежурство произошло ЧП. Уволили всех троих.

— Даже не разобрались, — не унималась Инна Константиновна.

— Что за ЧП случилось? — прервала перепалку Маша. — За что уволили всю смену?

Инна Константиновна открыла рот, чтобы ответить, но передумала. Стянула губы, отвернулась к подоконнику и принялась ощипывать увядшие нижние листочки с разросшейся герани. Маша уставилась на полненькую.

— Это важно, — с нажимом проговорила она. — Я же не из праздного любопытства задаю вопросы.

Та кивнула. Одернула тесную, василькового цвета трикотажную кофту. Сунула ладошку за вырез, поправила пышную грудь. Заправила русые пряди за уши.

— Теперь-то чего? — проговорила пышная особа, как будто мысленно советовалась с кем-то. — Теперь смысла нет скрывать. Всех уволили, и времени сколько прошло. И сам Фомин умер. В общем…

Она замолчала.

— В общем? — поторопила Маша.

Ее время тикало. Время, которое отпустил ей Кошкин на возвращение. Он все еще ее ждет, она это чувствовала. Иначе ее портретами были бы увешаны все стенды. Ее в лицо знал бы уже каждый постовой. Но нет, ее никто не остановил, пока шла сюда через весь город. Она не в розыске. Но это пока.

— Было там. Поступил сигнал, что кто-то из сотрудников охранного предприятия делал копии с паспортов посетителей. Очень скверная история вышла, скажу я вам. — Она уставилась на Машу васильковыми непроницаемыми глазами, не подозревая, что у той подогнулись колени от ее слов. — Началось все с того, что в банк явился человек с копией паспорта. Чужого! Пытался взять кредит. Ничего не вышло, но сигнал из банка поступил в полицию. Нашли хозяина паспорта, стали задавать вопросы. Он в недоумении: паспорт не терял, никому в руки не отдавал. Никому, кроме сотрудников охранного предприятия. Так вышли на нас, на смену Фомина. К тому времени поступил уже третий такой сигнал. Всю смену уволили. Что с каждым из них было дальше — не знаю.

— Инна Константиновна, вы тоже не знаете? — Маша развернулась в сторону притихшей тетки.

— А что там знать? — Она тяжело вздохнула. — Иван помер, позора не вынес. Бородин куда-то делся, вроде уехал. Сбежал, попросту говоря. Степанов снова работает где-то, я слышала.

Бородин, значит? Только он мог воспользоваться копией ее паспорта, устроившись в ресторан под видом избитой женщины.

— Инна Константиновна, вы не помните, как они выглядели, Бородин и Степанов?

— А что все я-то? Вон пусть начальница личные дела из архива достанет, пока они еще здесь, и фото покажет.

Начальница надулась и долго не желала вставать с места. Пришлось Маше лично просить ее пошевелиться. У шкафа тоже проторчала дольше, чем требовалось. Вздыхала, переминалась с ноги на ногу, без конца задевала пышной грудью дверцу. Наконец извлекла с третьей полки снизу толстую папку. Порылась в ней на весу, нашла нужные страницы и, плавно колыхая широкими бедрами, двинулась к Маше.

— Вот они, красавцы. — Она выложила на стол личные карточки обоих с фотографиями. — Вот Клим Бородин. А вот Степанов.

Значит, Бородин.

Этому человеку несколько лет назад она отдала свой паспорт. Нет, она его не запомнила, что толку врать себе самой. Но его совершенно точно видела свидетельница у ресторана в тот день, когда отравили Ивлиева. И еще Маша не сомневалась, что именно он под видом торговца сновал по двору, где жили Новиковы.

Мелкие, невыразительные черты лица. Незапоминающаяся внешность. Такому нужно пройти не раз, чтобы его запомнили.

Она попросила сделать копию личной карточки Бородина.

— Какого он роста? — Она продолжала расспрашивать Инну Константиновну, пока начальница разбиралась с ксероксом.

— Да мелочь пузатая, — презрительно скривилась Инна. — Маленький, дохлый. Со спины и не поймешь, пацан или девка. А стоит надеть балахонистую рубашку — стопроцентная девка, не отличишь. — Она помолчала. — Из-за этого мозгляка Фомич на тот свет ушел. Какой мужик был! Какой мужик! А позора не вынес. Их тогда в полицию без конца дергали. Без конца!

Маша пробыла в отделе кадров еще десять минут. Записала адресные данные Степанова, Фомина и Бородина. Где-то же он жил до того, как удрал отсюда. От чая с вафельным тортиком, которым ее вдруг принялась угощать начальница, отказалась.

Ее время тикало. Время, отпущенное ей Кошкиным.

Она взяла такси и съездила к вдове Фомина. Ничего нового: вдова плакала и обвиняла Бородина со Степановым, которые подставили мужа. Еще работодателей, которые не смогли разобраться. Плюс сотрудников полиции, покрывших позором честного человека.

— Не выдержал, заболел. Сгорел быстро, — закончила она, вытирая мокрое от слез лицо платком. — Не могу вам ничего сказать. Да и не хочу. Что уж теперь-то.

Степанова дома не оказалось.

— На работе он, — ответил через дверь старший сын. — В паре кварталов отсюда хлебный магазин, он там грузчиком.

Маша отпустила такси и пошла пешком. Хлебный учуяла метров за сто. Представила себе пышную горячую буханку, обсыпанную травами и тмином, сглотнула слюну. Ничего, десять минут у нее найдется. Завернула в кафетерий. Уселась за дальним столиком, заказала двойной эспрессо и ванильный кекс. Кекс оказался размером с буханку — так, во всяком случае, ей показалось.

Степанов изменился. Исчезли толстые щеки, которые были на фотографии в личном деле, взгляд стал жестче. Из подсобки ей навстречу вышел среднего роста мускулистый мужчина. Загорелый, в майке, улыбающийся.

— Ой, что за красавица! — выпалил Сергей Степанов, пожимая протянутую руку. Прозвучало достаточно мило и без развязности. — Сейчас в полиции такие девушки красивые служат? Надо же!

Кто-то уже успел предупредить. Или жена покойного Фомина, или сын, с которым Маша беседовала через дверь.

— Не ломайте голову, Мария, — хохотнул Степанов, догадавшись, о чем она думает. — Инна Константиновна позвонила. Душа человек! Так что хотели-то, товарищ лейтенант? История уже мхом начала покрываться.

Да не совсем, гражданин Степанов. Не покрылась она мхом и быльем не поросла, если всплыли документы — ее личные документы — в скверном деле.

Она начала задавать вопросы, он послушно отвечал. И снова ничего нового. Все это она уже слышала.

— Я ведь не принимал участия в этом, поймите! — Степанов прижал руки к загорелой груди. — Что я могу знать!

— Хотя бы фамилии пострадавших назовите, — попросила Маша. В полицию она с таким вопросом сунуться точно не могла. — Их-то вы помните?

Степанов с шумом втянул воздух. Подумал пару минут. Сокрушенно качнул головой.

— Знаете, не могу вот так с ходу припомнить. Один точно был Ивановым. Запомнил, фамилия редкая. — Он подмигнул, приглашая вместе посмеяться над шуткой. — Еще двое или трое были, кажется. Вот убейте не помню. Говорю же, не причастен был и паспорта в руках не держал. Опять же в банк за кредитами с копиями их документов не совался. Да Клим вроде и не получил ни разу денег. Только наследил, идиот.

— Значит, это был Бородин?

— Совершенно точно. Точнее не бывает! — зло выпалил Степанов. — Мне-то что? Я не жалею, что из охраны ушел. Здесь и мышцу себе накачал, и зарплата выше. А Иван Сергеича жалко. Ох, как он переживал! Заболел из-за этой гадины пришлой.

— Почему пришлой?

— Так он откуда-то с северов к нам явился.

Степанов назвал город, в котором, надо же, какое совпадение, у нее после смерти родителей обнаружилась недвижимость. Огромный дом, судя по документам, и земля, на которой запросто можно разместить детский лагерь. Она ни разу там не была, даже не знала, цело ли там что. Может, дом уже растащили по кирпичику и землю забрали под тот же лагерь. Ее, если честно, это не очень волновало.

Сейчас ее волновало другое.

— Приехал, гад, чтобы хорошего человека сгубить! Уж простите, товарищ лейтенант, но странный был этот Клим. Молчит все время, сам в себе. Все свободное время на дежурстве только с ноутбуком сидел. Аферист.

Он еще что-то говорил вроде и о Климе Бородине, но как-то не по существу. Скорее, не о нем самом, а о своем к нему отношении.

— Это все домыслы, не факты, Сергей.

Маша со вздохом захлопнула блокнот, в котором за время разговора появилось всего два слова. Первое — фамилия одного из пострадавших, Иванов. Второе — название города, из которого сюда перебрался Клим Бородин.

— Что, прямо вот ни одной фамилии не помните? — с угасающей надеждой спросила напоследок. — Новикова не было? Фамилия Новиков не значилась в протоколах полиции?

— Не знаю. Не помню. — Степанов вяло улыбнулся, обхватил ладонями затылок, посмотрел на облака. — Иванова помню точно. Потом баба какая-то была, с чудной такой фамилией. Какой-то армянин еще вроде. Лет-то сколько прошло! Четыре года как все завертелось. Потом еще чуть ли не год нас дергали. От меня почти сразу отстали, а Фомичу досталось.

— Ивлиев? — вырвалось у нее как-то само собой.

— Что? — Степанов вздрогнул, уронил руки, растерянно заморгал.

— Среди пострадавших не было Ивлиева? Станислав Георгиевич Ивлиев — так его звали.

У нее так отчаянно заколотилось сердце, что ей казалось: Степанов слышит его.

— Стас Ивлиев, — эхом повторил он и вдруг шлепнул себя ладонью по лбу: — А знаете, был какой-то Стас! Точно был. И фамилия у него была на «И». Точнее не помню, простите. Но точно помню, что однажды выходил после допроса и столкнулся с пострадавшим — молодой малый, симпатичный, пижонистый такой. Вроде бизнесмен. Из-за него тогда весь сыр-бор и разгорелся. Он полицию жалобами забросал, все требовал расправы над злоумышленником. Вот, он входил в кабинет, и его полицейский назвал Станиславом.

— Точно?

— Абсолютно. Фамилию тоже называл — на «И». Но повторить не повторю, простите.

Она ведь пошла в полицию. Не была уверена, что ее выпустят, могли отправить по месту запроса в наручниках, но все равно пошла. Долго и нудно объясняла пожилому капитану, которому явно жали погоны, что ей нужно. Тот вздыхал, смотрел за окно на разгорающийся летний полдень. Помочь не спешил. Потом вдруг завел разговор о рыбалке в выходной. Выразительно поскреб пальцами гортань.

— Я сейчас, — подскочила она.

Вернулась через двадцать минут с бутылкой коньяка. Дорогой, в подарочной тубе. Поставила перед капитаном.

— Вот, коллега, примите.

— Зачем же так, Мария! — недовольно поджал губы капитан, но глаз загорелся. — Как-то неловко это.

— От души, товарищ капитан, — соврала она. И подмигнула: — Для рыбалки!

— Ладно. — Он набрал полную грудь воздуха, подумал, с шумом выдохнул. Коньяк исчез со стола в одном из ящиков. — Рыбалка, конечно, святое. Как вы говорите? Что за история?

Пришлось повторить все от и до. Капитан, явно уставший быть капитаном, немедленно развил бурную деятельность. Кому-то звонил, кого-то просил, на кого-то орал, кого-то даже назвал бестолочью.

Через час, пакуя в гостинице вещи в толстый пакет с мощными ручками, Маша никак не могла решить, стоит ли звонить Кошкину прямо сейчас или лучше явиться прямо на работу как ни в чем не бывало. Села на скрипучий матрас старой кровати, отложила сборы. Звонить или нет?

Взяла мобильный, но для начала набрала не Кошкина.

— Игорь, — начала с ходу, — у меня к вам вопрос.

— Говорите! Здравствуйте, Мария. — Надо же, Новиков ей, кажется, обрадовался. Даже добавил: — Вас здесь все потеряли. Где вы?

— Возвращаюсь, завтра буду на месте. Но сейчас не об этом. Скажите, вам ни о чем не говорит фамилия Бородин?

— Нет.

Она разочарованно вздохнула:

— Жаль. Клим Бородин. Точно нет?

— Нет. Меня уже о нем спрашивали, Мария. Но я не знаю такого человека.

— Спрашивали? Кто? — Она опешила.

— Ваш майор. Так где вы, Мария?

— Завтра буду на месте, — повторила она. Рассеянно обвела взглядом убогий номер. — Жаль, что нет никакой связи. Постойте, а город?

Она назвала город, из которого в этот райцентр прибыл Клим Бородин. Тот, где у ее покойных родителей остались трехэтажный дворец и пара гектаров земли.

Новиков странно долго молчал. Потом переспросил. Она повторила — раз, другой, третий.

— Знаете, я был там сразу после университета, — медленно протянул Новиков. — Проработал каких-то пару месяцев, потом перевелся сюда. Надо же, как странно. Но как это может быть связано?

— Простите, Игорь. — Она покосилась на дверь. — Одну минуту. Стучат.

Отключила она телефон или нет, когда бросила его на подушку? Странный вопрос для человека, которому нужно сделать три шага до двери. Именно столько было от ее кровати до двери — три шага.

Между первым и вторым шагом она успела еще подумать, кому вдруг она могла понадобиться в этой гостинице. Хозяину? Он дремал, когда она вернулась и прошла мимо его стойки. Дремал в продавленном старом кресле, высоко задрав заросший подбородок. Проснулся и опомнился? Решил уточнить, здесь ли она еще?

Как много странных вещей приходит в голову, пока человек делает короткие три шага. Она остановилась у фанерной двери и повернула ключ в замке.

За дверью был не хозяин. Перед ней стоял невысокий человек в бесформенной толстовке и широких джинсах. Кепка с большим козырьком низко надвинута на глаза. Совершенно точно, он ухмыльнулся, когда спросил:

— Слышал, ты меня искала?

Это было последнее, что Маша успела различить. Что-то острое больно кольнуло в бедро, и свет померк.

Глава 19

— Совершенно точно.

Особа, сидевшая напротив Кошкина, держалась настороженно, если не сказать испуганно. Левый глаз, не скрытый повязкой, перескакивал с предмета на предмет, старательно обходя майора.

— Понимаете, вы единственная, кто заметил в соседке по палате мужчину.

Кошкин вздохнул. Мог ли он доверять словам этой дамы? В больнице сказали, что она практически не видит.

— И что? Остальные кровати стояли дальше, а моя почти вплотную. Это был мужчина! И я бы точно пожаловалась, но наутро меня выписали. Суетилась, не до того было.

— Как вы поняли, что это мужчина? По каким признакам?

Он должен был знать точно, чтобы не тащить в очередной раз пустышку.

— Сначала я случайно увидела сообщение на мобильном. Он вышел, а телефон оставил на зарядке. Это было еще до моей операции. — Она осторожно коснулась повязки на правом глазу. Губы дернулись: — До операции, которая прошла неудачно.

— Что было в сообщении? — Не до того ему, некогда с ней горевать.

— Его называли Климом. Сейчас, погодите, вспомню, что там было.

Она зажмурила единственный относительно здоровый глаз.

— Номер я не запомнила. А сообщение такое: «Клим, когда будет выполнен заказ?» Я почему осмелилась прочесть? — виновато сказала она. — Эта эсэмэска пришла четыре раза — одна за другой.

— Текст один и тот же?

— Слово в слово. Он вернулся, прочел, стал озираться. Понял, конечно, что кто-то брал в руки телефон, там же видно. Но я виду не подала. Он начал за нами за всеми наблюдать, а я — за ним. А под утро… — На ее бледных щеках показался румянец. — Под утро он скинул одеяло, а там… Словом, даже широкие штаны не могли скрыть эрекцию, простите. Я была в ужасе!

— И никому ничего не сказали?

— Само собой, я собиралась. Но меня стали неожиданно готовить к выписке. Собирались лечить — и вдруг выписывают. Пришлось скандалить, я разнервничалась. Знаете, как-то совершенно упустила из виду этого типа. Не до него стало. Я зрение теряю, понимаете? — Она всхлипнула. — Я и не вспоминала о нем ни разу, пока вы не пришли.

— Хорошо, я понял. Простите, что побеспокоил.

Кошкин понялся, пошел в прихожую. Хозяйка, осторожно ступая, следовала за ним.

— Хотелось бы, чтобы вы приехали к нам в отдел. Необходимо запротоколировать все, что вы сказали.

Она слабо охнула, и он поспешил ее успокоить:

— Приезжайте, как только появится возможность.

Не успел усесться в машину, как раздался звонок. Номер был незнакомым. Пару секунд он колебался, отвечать или нет. Отвлекаться по пустякам не следовало. Именно сейчас не до пустяков — в голове и без того неразбериха. Остро кольнуло в висок: а вдруг что-то с женой?

— Да! — рявкнул он громче чем требовалось, — пытался заглушить страх. — Кто?

— Это Новиков, Сергей Иванович.

— Понятно.

Страх улетучился, как не было. Он вспотел так сильно, что воротник рубашки сделался мокрым. С женой все в порядке, слава богу. Надо ее набрать. Что она там делает, в душной квартире? Он уже пару часов ей не звонил, непорядок. И то, что она в такую жару мается в городе, непорядок тоже. Надо отвезти ее на дачу, она давно просится. А он боится оставлять ее там одну на целый день.

— Сергей Иванович, мне звонила Мария. — Голос Новикова уже теснил из головы мысли о жене.

— Что? Откуда звонила?

— Не знаю. Сказала, завтра возвращается. Спрашивала, не знаю ли я человека по имени Клим Бородин.

— Опа! Она вышла на него? Получается, да. Только где? Погодите, Игорь Валентинович. — Кошкин достал блокнот, сверился с записями. — Бородин прибыл в наш город год назад из райцентра — эта та область, где раньше жила Бессонова. Мы можем предположить, что она там? Каким-то образом вычислила его и отправилась на поиски. Ох, завтра явится — получит чертей. Спасибо, Игорь Валентинович. Что-то еще говорила?

— Назвала город, из которого Бородин приехал в этот самый райцентр. И знаете, у меня кое-что связалось. — Голос Новикова звучал так, как будто он говорит через слой ватно-марлевых повязок. — Мария все искала мотив, считала, что маминой смертью мне кто-то за что-то отомстил. И я вспомнил.

— Не томите уже! — Кошкин выкатил со двора на проспект и развернулся в сторону управления.

— По окончании университета я был там. Пару месяцев, не больше. Но кое-что за это время случилось. — Он вздохнул и заговорил решительнее. — Я об этом совершенно забыл. А она вот напомнила, и всплыло… Одним словом, так: там случился труп.

Кошкин чуть не въехал в крутую иномарку, мазанул бампером сантиметрах в десяти от чужой машины. Это дело точно вгонит его куда-нибудь. Выругался неслышно, как будто рядом сидела жена, — при ней он иначе не мог.

— Один хирург, сразу скажу, превосходный, но… Словом, оперировал он под хмельком и допустил халатность. Пациентка умерла на столе. Операция пустяковая, но она умерла. Оплошность, я же говорю.

Кошкин свернул на светофоре к магазину.

Он вдруг понял, чего ему сейчас больше всего хочется. Увидеть жену. Увидеть, обнять, услышать ее тихий смех. Сейчас он обязательно завернет домой. Но не с пустыми руками — он купит ей цветы. Садовые колокольчики, ее любимые. Здесь должны быть.

— Сын этой пациентки был не в себе. Скандал, прокурорские проверки. — Голос Новикова снова сделался глуше. — Этот малый страшно орал. Врывался через день в отделение, орал, угрожал. Вот я и подумал…

— Как его звали?

— Это не Клим Бородин, совершенно точно, — опередил его Новиков. — Не помню фамилии, простите. И как выглядел, не помню. Я тяжело это тогда пережил: только окончил университет, только распределился — и такой скандал.

Кошкин заметил свободное место на стоянке перед магазином, нырнул туда. Вытащил из бардачка бумажник, достал тысячу. За углом каждый день пристраивались старушки с цветами и ягодой. Время от времени их гоняли за несанкционированную торговлю, но они снова возвращались. Колокольчики были! В цинковом ведре, до половины наполненном водой. Длинные пушистые стебли и сиреневое облако с запахом леса.

— Бери, мил-человек, все. — Бабуля схватила цветы в охапку, тряхнула. — Завянут ведь, жаль.

— Сколько?

— Бери за триста все.

Кошкин заплатил и двинулся назад к машине.

— Цветы жене покупал, — объяснил он Новикову, когда тот перезвонил. — Вы вот что скажите, Игорь Валентинович. Вы присутствовали на той операции, когда у превосходного хирурга умерла пациентка?

— Да, — выдохнул Новиков. — В том-то все и дело.

— Не понял. — Кошкин пристроил букет на заднем сиденье.

— В том, что мне пришлось взять вину на себя!

— Не понял! — Он оставил возню с букетом, постарался сосредоточиться. — Что значит «взять вину»?

— Понимаете, у того хирурга было имя, а у меня нет. И чтобы замять скандал… Словом, меня вызвали к начальству и попросили. Если я — не для протокола, а негласно, так сказать, — возьму вину на себя, то смогу получить хорошее место. Официально все замяли. А для людей я стал убийцей. Через пару месяцев меня перевели сюда. С тех пор я там не был.

— И вы утверждаете, что могли о таком забыть? — не поверил Кошкин. — Бессонова билась с вами не один день, а вы только сейчас… Невероятно!

— Но я действительно забыл. — Голос Новикова звучал не очень уверенно. — Это было давно и очень далеко от этих мест.

— Позвольте вам не поверить, Игорь Валентинович. — Майор вырулил в сторону дома. — Вы не забыли, вы постарались забыть.

— Пускай так, — не стал тот отпираться. — Думаю, свою роль сыграло и то обстоятельство, что я не был виноват. Мне пришлось подыграть начальству. Кто я? Вчерашний студент, новичок. А там хирург с именем.

— Кстати, как он, тот хирург?

— До недавнего времени оперировал, насколько я знаю, достаточно успешно. Правда, уже в другом городе. Встречал о нем упоминания в медицинской прессе. Вот так вот, Сергей Иванович. Выходит, я сберег его карьеру, а заодно и множество жизней, которые он спас.

А жизнь своей матери сделал разменной монетой. Нет, вслух Кошкин ничего такого не сказал. Только попросил узнать имя и фамилию погибшей на операционном столе пациентки.

— Это возможно?

— Думаю, да. Но фамилия точно не Бородина. Какая-то незапоминающаяся, из головы вылетела.

— Все, я понял.

Отключился: он уже въезжал во двор. Выбрался из машины, поднял глаза на свои окна. Балконная дверь настежь, тюлевую занавеску выдуло парусом наружу. Снова забеспокоился, бегом припустил к подъезду. О колокольчиках вспомнил, уже набирая код подъезда. Вернулся. Снова бегом. В лифте было душно, пахло потными телами и плесенью. Его чуть не стошнило. Желудок окончательно похолодел, когда на его звонок никто не отозвался. Трясущимися руками выудил ключи, вставил в замочную скважину.

В этот момент дверь распахнулась.

— Сережа! — Жена расцвела счастливой улыбкой. — Как красиво, милый! Как красиво!

Он ворвался в квартиру, подхватил ее на руки, прижал к себе. Зашептал, что скучает и что им давно пора на отдых.

— Хочешь, прямо сегодня уедем на дачу? — Он поцеловал ее в висок. — Возьму отпуск. У меня их там знаешь сколько скопилось!

— Ох, Сережа, — выдохнула она счастливо. Бледное после болезни лицо разрумянилось. — Какой же ты у меня славный.

— Ты что так долго не отвечала, а? Я волновался.

— Так по телефону говорила.

— С кем это? — Он сделал вид, что ревнует.

— С хирургом Новиковым. Он что-то не успел тебе сказать. А потом ты трубку не брал.

Пошарил в карманах. Так и есть: оставил в машине на переднем сиденье. Машинально, конечно, думал-то все время о жене.

— Он позвонил на городской, оставил свой номер. Пожалуйста, перезвони ему. Прямо сейчас.

Вздохнул, поцеловал ее в губы и двинулся на кухню, где у них стоял телефон.

— Игорь Валентинович, это Кошкин. Вы что, уже успели узнать фамилию семьи, которая пострадала от пьяного хирурга?

— Я не успел сказать кое-что важное. — Новиков откашлялся, и голос его впервые сегодня зазвучал.

— Так говорите. — Кошкин ласкал глазами жену, которая искала вазу, подходящую для колокольчиков.

— Мы говорили с Марией по телефону, и в этот момент к ней кто-то пришел.

— Не понял. — Майор нахмурился. — Куда пришел? Когда?

— Мне кажется, она была в гостинице. Прервала меня на полуслове, сказала, что стучат.

— И?..

— Она не выключила телефон, и я кое-что слышал. — Новиков часто задышал. — Не знаю, но это может быть важным. Тот, кому она открыла, сказал: «Привет, слышал, ты меня искала».

— Та-ак. — Кошкин с силой стиснул зубы.

Это мог быть Бородин? Клим Бородин, которого они вычислили по номеру машины, зарегистрированной на него. Той самой машины, что въезжала на офисную стоянку по соседству с РОВД в день убийства Григорьева. Кто, если не человек из этой машины мог выкрасть Машины кроссовки и видеорегистратор, а потом подбросить те же кроссовки обратно в машину? А видеорегистратор исчез. И Клим Бородин исчез — они не нашли его ни по месту регистрации, ни на службе. С последнего места работы он уволился за день до их визита. С квартиры съехал с вещами, как сказала соседка.

Все очевидно — сбежал. А если сбежал, как мог объявиться рядом с Машей? Вычислил ее или от самого города следовал за ней?

— Что-то еще слышали? — Кошкин пошел с трубкой к выходу, только успел поцеловать жене ладонь и проговорить одними губами: — До вечера.

— Слышал, как она ойкнула. Знаете, это скорее было от боли, а не от удивления. Потом возня, шорох, стук двери. А дальше телефон выключили. И я вот подумал… — Новиков шумно сглотнул. — Вдруг это тот самый человек, который убил маму?

А еще отравил Ивлиева, убил Григорьева и неизвестно что собирается сделать с Бессоновой.

Кошкин побагровел. Вылетел из квартиры. Спохватился, что до сих пор сжимает трубку городского телефона. Выключил, сунул жене, не отстающей ни на шаг. Сказал уже в полный голос:

— До вечера.

Не будет сегодня выезда на дачу. И завтра не будет. Никакой дачи, пока он не найдет Машу. И не поймает этого зверя в человеческом обличье.

Глава 20

Голова моталась из стороны в сторону и билась обо что-то твердое. Больно, но она жива. Лицо почему-то чесалось, и еще что-то лежало на ее щеках. Может, он запаковал ее в мешок перед тем, как вывезти и убить? Швырнул в багажник, потому она и бьется головой не пойми обо что.

Маша попыталась вытянуться, но ноги тут же уперлись во что-то. Шевельнула руками — оказалось, связаны за спиной. Распахнула глаза: темно.

Итак, она в багажнике, и он куда-то ее везет. Он — Клим Бородин, преступник, который отравил Ивлиева, убил мать Новикова, убил Григорьева. Она уже не сомневалась в его причастности, не могла только понять мотив.

Нет, с Ивлиевым все более-менее ясно. Он, как и Маша, оказался пострадавшим в давней истории с кражей паспортных данных. После его жалобы Бородин остался без работы, превратился в изгоя, стал фигурантом уголовного дела. Месть — это мотив.

Григорьев наверняка погиб из-за того, что выследил человека, который толкал стариков под колеса. И этим человеком оказался тот же Бородин.

Но как быть с Новиковым и с ней? Им он за что мстит?

А ловко у него получилось всадить шприц. Говорит, смотрит в глаза и в этот самый момент вкалывает какое-то лекарство. Тут же резкий удар под дых. У нее мгновенно отказали ноги, просто на раз-два-три. Рухнула прямо ему в руки. Пока приходила в себя, лекарство начало действовать. Она все понимала, дышала, моргала, но не могла пошевелиться, и в глазах было темно.

Бородин нашел телефон на подушке, выключил, обыскал номер, собрал ее вещи в пакет. Потом сделал ей еще какой-то укол, и здесь она отключилась полностью. Очнулась уже в багажнике машины. Связанная по рукам и ногам, с залепленным ртом.

Маша заворочалась. Машину подбросило на кочке, она больно ударилась коленом, макушкой и застонала.

Как она могла допустить, как? Она, сильная, ловкая, не раз принимавшая участие в задержании преступников, позволила всадить в себя иглу! Идиотка! Рохля! Что тогда говорить о пожилой Софье Станиславовне? А она все голову ломала, кого мать Новикова могла впустить в дом? Да никого она не впускала! Так же открыла дверь и ахнуть не успела, как получила смертельную дозу инсулина. Непонятно только за что.

Машина резко повернула, Машу прижало спиной к чему-то жесткому и острому. Может, ящик с инструментами, у нее в машине есть такой. Не столько для себя, сколько для ремонтников, которые сплошь и рядом приезжают по вызову с набором ключей и только. Дорога пошла хуже, теперь ее без конца подбрасывало. Отбито, кажется, было уже все тело.

Вдруг все прекратилось: болезненные толчки, перекатывание по пыльному багажнику. Машина остановилась. Хлопнула дверца. В следующую секунду лязгнула крышка багажника. Хлынул солнечный свет, ослепил. Маша застонала, зажмурилась.

— Как ты, детка?

У Бородина был странный голос. Он как будто не принадлежал живому человеку и шел из динамика, с потрескиванием и помехами.

— Неудобно, согласен. Но у меня не было выхода. Ты же обязательно стала бы орать, так?

Маша дернулась, завозилась, открыла глаза. Солнце било ему в спину, и ей был виден только его силуэт. Невысокий, щуплый человек, на голове кепка.

— А нам с тобой ехать очень далеко, детка.

Маша снова заворочалась, выгнула спину. Неожиданно получилось привстать, опираясь о правый локоть. Теперь она стояла и рычала сквозь ту дрянь, которой он залепил ей рот.

— Понял, понял, детка. Не злись. Потерпи.

Он наклонился, протянул руку и с силой дернул за край липкой ленты. У Маши потемнело в глазах от боли, но она сдержалась, не завыла.

— Терпеливая. Молодец. — Бородин протянул к ней уже обе руки. — Сейчас мы с тобой прогуляемся, детка.

А он достаточно сильный для своих скромных габаритов. Это она успела подумать, когда он выдернул ее из багажника одним рывком. Поставил на ноги, отряхнул ее всю — без стеснения прошелся ладонью по попе, груди, бедрам.

— Тебе ведь наверняка надо в туалет. Давай провожу.

— Может, лучше развяжешь меня? — хрипло закричала она, когда он снова подхватил ее на руки.

— Руки развяжу, ноги нет, детка.

Он потащил ее в ближайшие кусты. Со связанными ногами было неудобно, у нее вышло все плохо, неаккуратно. Она заныла.

— Гад! Я намочила штаны! — взвыла прямо из кустов. Попыталась развязать сложные узлы на ногах — не вышло. Снова заорала: — Мне нужно переодеться! Развяжи мне ноги, сволочь! Чего ты от меня хочешь?

Ухмылялся, не отвечал. Маша натянула спортивные штаны и, задевая лицом ветки, попрыгала обратно. Он ее ждал. Тут же снова завел руки за спину, связал. Она даже опомниться не успела, так ловко у него все получилось.

— Чего ты хочешь? — Она боднула его в плечо, оказавшееся ниже ее подбородка. Ее колотило от злости, злость душила, ослепляла. — Что тебе нужно? Больной! Ты просто больной человек!

— Не ори, детка, — вполне миролюбиво ответил Клим. — Советую просто наслаждаться отдыхом. Ты много работала в последние годы. Особенно в последние недели, пока искала меня. А я, детка, не терялся, я все время был рядом. Все время дышал тебе в затылок.

— Ты следил за мной?

Злость вдруг отступила. Нахлынул страх, отвратительный, парализующий волю. Она упала на колени, всхлипнула:

— Ты убьешь меня?

Вскинула голову. Попыталась поймать выражение его лица. Но эта сволочь снова встала спиной к солнцу. Она снова ничего, кроме очертаний его фигуры, не увидела.

— Ты собираешься убить меня? Здесь? — Огляделась. — Красивое место.

Они были в лесу. Поляна заросла ромашками. Смятые ее коленями, они таращились веселыми желтыми глазами. В детстве они гадали на этих цветах: любит — не любит. Плели венки. Однажды с мамой запускали эти венки в реку. Какая-то примета, какой-то праздник. Мамин венок тогда быстро утонул, и она расстроилась. Потом рассердилась, сказала, что все это глупости. Больше они не собирали ни ромашки, ни одуванчики. Маша вообще не помнила, чтобы отец когда-нибудь приносил в дом полевые цветы — для них, для своих женщин.

— Тебе надо успокоиться, малышка. — Он присел перед ней на корточках, погладил по волосам. — Стрижка короткая, тебе идет. Сейчас мы с тобой отдохнем, перекусим. А потом я подготовлю тебя к дальней дороге. Нам почти две тысячи километров ехать, детка.

— Что значит — подготовлю?

Маша отвернулась. Смотреть на его лицо было противно. Бледные впалые щеки, маленький нос, тонкие губы. Бледно-голубые, почти бесцветные глаза. Природа как будто прошлась по этому лицу ластиком, стирая приметы. У него словно и не было лица.

«Мы искали бы его сто лет, — подумала она с горечью. — И не нашли бы».

— Эй! Что значит — подготовлю? — крикнула она ему в спину: он уже направлялся к машине.

Вернулся с двумя здоровенными сумками. В одной была еда. Вторую не открыл, отставил.

Расстелил одноразовую скатерть на траве. Предварительно потоптался, чтобы примять ромашки. Достал несколько пластиковых контейнеров. Вареная курица без кости. Вареные яйца без скорлупы. Помидоры, яблоки, хлеб.

Если собирается кормить, значит, сразу не убьет. Она почувствовала, что дико проголодалась. За последние сутки ничего, кроме постного крекера и минералки. Ах да, были еще кекс и кофе. Как будто в другой жизни.

— Если ты не против, я тебя покормлю. Даже если против, покормлю. — Хохотнул, подполз к ней и стал совать ей в рот курятину и хлеб.

Маша послушно откусывала, жевала. Она голодная, обездвиженная. Деморализована, сказал бы Кошкин. Сейчас важно копить силы. Главное — начать соображать и строить план побега. А если получится, в придачу и план, как обезвредить преступника.

— Умница. — Он дал ей попить и вытер рот салфеткой. — А теперь подготовка, детка. Ты уж прости.

Прощения этой сволочи не было.

Для начала он разукрасил ее, как матрешку. Натянул парик — длинные русые волосы, заворачивающиеся у щек колечками. Переодел. Раздел, мерзавец, до белья. Широкое трикотажное платье с завязками на талии, цвет прелой соломы.

— Ничего лучше не нашлось? — фыркнула Маша и брезгливо покосилась на подол. — Стилист из тебя так себе.

— Этот безликий наряд не привлечет к тебе внимания, дорогая. — Он обвел пальцами свое лицо. — Разве нет? Ты ведь долго искала меня, правда, детка? А я каждый день ходил мимо тебя, за тобой, рядом с тобой. Быть незаметным, детка, — это искусство. Так, а вот твой новый паспорт.

Он продемонстрировал ей паспорт с ее фотографией — в том самом парике, который теперь был на ней. Она успела только заметить, что теперь она не Мария Бессонова, а Наталья Грязнова. Возраст совпадал, дата рождения другая. Итак, по новым документам она родилась месяцем позже.

— Любишь играть с документами, да, Бородин? Копии с них снимаешь, потом кредиты пытаешься взять. Идиот ты, Клим! — Маша зло рассмеялась. — Нельзя же быть таким глупым. Копии недостаточно для получения кредита. Это тебе не…

— Я получил два кредита по копиям, дура, — вполне беззлобно отозвался он. Стал на коленях вплотную к ней и принялся подправлять что-то в макияже.

От него несло курицей и яйцами. На нижней тонкой губе осталась полоска помидорного сока. Его лицо было близко, совсем близко. Если с силой ударить сейчас лбом по носу, можно обездвижить его на какое-то время. Нож он убрал в боковой карман сумки. А дальше…

— Даже не думай, детка, — прошипел он ей в лицо и больно схватил за шею. — Я не восприимчив к боли, научился за долгие годы ее не чувствовать. Будь умницей, не ломай мои планы. Не заставляй меня закапывать тебя на этой ромашковой поляне. Хочешь двинуть меня лбом в переносицу? Это ничего не изменит.

— И не думала, — огрызнулась Маша и опустила глаза. Спросила, чтобы отвлечь: — Что, правда, получил кредит?

— Четыре штуки. Первый на триста тысяч рублей, второй меньше. А два последних были по-настоящему крупными. Их я получил по настоящим паспортам, которые наивные люди оставили мне на целый день. Такие же лохи, как ты. Я живу на проценты с депозитов, детка. А ты говоришь, идиот!

— Кто же тебя поймал за руку, Бородин? Ивлиев?

— Не-а. Он оказался пострадавшим. Поймала пигалица из банка, вроде тебя. Все улыбалась, трещала без умолку, а сама по-тихому слила информацию в службу безопасности. Меня прямо в банке и повязали. А Ивлиев… Этот оказался самым мерзким. Никто же из пострадавших не поднял шума. Даже те, на чьи имена я получил крупные суммы.

— Они пострадали еще до твоего разоблачения, так? Потому и шума не было.

— Типа того. — Он прищурился: — Догадливая ты, детка, за это и расплачиваешься. А Ивлиев твой… Он так разошелся — требовал меня в тюрьму посадить. Налицо, мол, крупная махинация. Следаки ему — что махинация не состоялась. Попытка мошенничества — да, но только попытка.

— Тебя судили?

— Нет. Все забрали заявления, один Ивлиев сопротивлялся. Уперся рогами, падла. — Скрипнули зубы, ее мучитель вскочил и заходил по поляне, жестикулируя. — Ему уже и следаки говорили, мол, отстань от парня.

— С чего это они так? — Маша хмыкнула. — Подкуп должностного лица при исполнении, угадала?

— Пришлось раскошелиться. А как иначе? — Глянул на нее с улыбкой, похвалил: — А ты молодец, на лету схватываешь. Вся в папашу своего.

Он запнулся. Долго молчал, глядя куда-то поверх берез, обступивших поляну. На впалых щеках ходили желваки, пальцы без конца сжимались и разжимались. Как будто разминались перед уроком правописания.

— Ты хотел отомстить Ивлиеву, поэтому отравил?

У нее затекла поясница, и она заворочалась, пытаясь подняться. Со связанными за спиной руками и перехваченными толстой веревкой щиколотками это было нелегко. Этот тип и не думал помогать. Стоял и рассеянно наблюдал за ее неуклюжими попытками.

— Ивлиева отравил, да, — вдруг кивнул он. — Следил за ним с тех пор, как меня поперли из охраны. Устроился в кабак, где он постоянно жрал, под твоим именем, кстати, устроился, детка. Все разузнал, расспросил насчет клиентов, все слабые стороны разведал. Их там, скажу тебе, детка…

Он весело присвистнул. Подошел к ней, заботливо принялся поправлять платье, парик. Прошелся указательными пальцами по ее щекам, растирая тональный крем. От него по-прежнему отвратительно пахло едой.

— Словом, твой Ивлиев ответил за то, что сотворил. Из-за него я стал изгоем. Меня же даже сторожем никуда не брали. Принципиальный, сволочь! — прошипел он ей прямо в лицо. И сразу захихикал: — Поиздевался я над ним, конечно, о-го-ого как. Сообщения ему слал с угрозами, намекал на нехорошую историю времен его молодости.

— Что за история?

— А я знаю! — Он тихо и противно рассмеялся. — У каждого своя история в прошлом, согласись? У всех свои скелеты в шкафу. Я тебе пишу сообщение, что знаю, что ты сделала в прошлом, так? А в каком прошлом, как давно? Мысли, мысли, хоровод мыслей. И паника! Твой Ивлиев занервничал, стал без конца оглядываться. Как параноик, честное слово! А я тем временем все подготовил, продумал. Убийство, детка, надо готовить тщательно.

— Отравленной была дыня?

Она должна была знать, просто для себя. Даже если не получится выжить и засадить это чудовище за решетку.

— Ого! — Он прикрыл кончиками пальцев тонкогубый рот. — Снова угадала! Вся в отца!

Маша не стала спрашивать, откуда он мог знать ее отца. Чувствовала, что здесь какая-то провокация. Он не просто так это повторяет, он ждет ее вопросов. Чем-то хочет добить.

— А если бы ее съел Воропаев? Тот, второй? Тогда, выходит, пострадал бы невинный человек? Он же тебе ничего не сделал! Как же так, Клим?

— Невиновный, говоришь? — Сощурил бесцветные глазки, мелко затряс головой. — Не такой уж он невиновный, дорогая. Бизнес такого масштаба делают на костях и крови. Пускай бы он сожрал дыню, что такого. Это всего лишь издержки.

— А Новиков? Его мать ты за что убил? Это же ты!

Он сунул руки в карманы широченных штанов, склонил голову набок и какое-то время рассматривал ее с интересом. Как будто только что увидел, как будто почувствовал к ней интерес.

— Убийство этой старой развалины — это совсем другая история, малышка. — Он глумливо улыбнулся.

Двинул ногой по семейству ромашек. Наклонился, открыл карман на сумке, откуда раньше доставал косметику. Вытащил шприц с какой-то жидкостью. Нацепил иглу.

— Ты должна быть милой и послушной, детка, пока мы будем ехать.

— Куда? Куда ты меня везешь?

Ей не удалось увернуться — игла вошла в предплечье. Тело обожгло болью, она застонала. На ответ она не надеялась, но ее мучитель неожиданно ответил. Театрально, как на сцене:

— Я везу тебя туда, детка, откуда все начиналось.

Глава 21

— Видел ее? — Кошкин лег локтями на стойку администратора. Фотография Маши, извлеченная из личного дела, плясала в пальцах. — Смотри внимательно, чтобы не пришлось лечить тебе зрение и освежать память.

Этого говорить не стоило. Пугать — только делу вредить. Немолодой хозяин гостиницы, заросший курчавыми волосами до самых пяток, принял это как вызов. Задрал башку, почесал щетину под подбородком. Вывернул полные губы. Глянул на Кошкина с презрением:

— Не видел.

— Повторяю вопрос. — Майор припечатал Машино фото ладонью о стойку. — Еще раз: видел ее?

Они вышли на эту разваливающуюся гостиницу по билингу Машиного телефона.

Курчавый владелец раздвинул полные губы в подобие улыбки.

— Повторяю, уважаемый, не видел. — Прищелкнул языком, скосил глаза. — Красивая девушка. Чего полиция ищет — натворила чего-нибудь?

У Кошкина закололо слева под лопаткой. Хотелось схватить этого типа за патлы, провезти физиономией по стойке, еще наорать как следует.

А нельзя. Ничего такого нельзя. Горевой дал строгие инструкции, отправляя их с Денисом в эту поездку.

— Не светиться. Не привлекать внимания коллег. По возможности управляйтесь сами. Неизвестно, что она там делала, с кем встречалась. Помни: сотрудница твоего отдела все еще под следствием и отпущена под подписку о невыезде. О том, что она сбежала, известно пока тебе и мне. Кому еще?

— Денису и Стешину. Оба могила, товарищ полковник.

— А хирург этот, Новиков? — Горевой расправил галстук, который, как всегда, распластался на животе. — Он ведь тоже знает.

— Ничего такого он не знает, товарищ полковник. Она ему звонила, это правда. Но где находится, не сказала. Сказала, что приедет на следующий день, вот и все.

— Но он знал, что ее нет в городе. — Горевой недовольно покосился на майора. — Зачем было посвящать посторонних?

— Он ее искал, товарищ полковник. Несколько раз звонил, заходил. Мог поднять шум. Пришлось.

— Ладно, что теперь. — Горевой отмахнулся и прошел рукой по ежику седых волос. — Просто заставьте его молчать, и все.

— Не получится, товарищ полковник: улетел он. Неожиданно взял отпуск и улетел. Рыжкову удалось узнать, что он отправился в тот самый город, где работал сразу после университета. Наш Бородин тоже оттуда родом.

— Н-да, Бородин, который и не Бородин вовсе. Вот ведь история, майор! Все никак не привыкну к этим новым технологиям.

Горевой выбрался из рабочего кресла и тяжело зашагал по кабинету. Китель он давно снял, под ним рубашка вымокла насквозь. Но кондиционер он по-прежнему не включал. Ночью заболело горло, пришлось вставать и лезть на верхнюю полку кухонного шкафа за банкой с медом. Горло вроде отпустило, но желудок заныл к утру. Одно лечишь, понимаешь, другое калечишь. Жена ворчала, что натощак мед вредно. А лекарства натощак полезны, что ли?

— Они, эти новые технологии, помогают в расследованиях, слов нет. Но и преступников готовят каких! Это же уму непостижимо! Как он нас всех вокруг пальца обвел, как запутал! Ухитрился, мерзавец, по женским документам в больницу лечь. Полис! Полис изготовил — не придраться. Так что о нем еще известно?

Кошкин поделился всем, что удалось узнать за те два дня, что они обрабатывали Машин звонок.

— Мошенник и убийца — редкое сочетание, майор, — изрек Горевой напоследок. — Надо его остановить, Сережа. И Машу найти. Только тихо и аккуратно.

Ага, будешь тут тихим и аккуратным, когда эта заросшая рожа откровенно над тобой издевается. И журнал регистрации у него куда-то, видите ли, пропал. И насчет девушки он ни сном ни духом. И знать ничего не знает.

— Товарищ майор, разрешите.

Рыжков зашел слева, вытащил у него из-под ладони фотографию. Сдвинул ее к самому краю стойки.

— Слышь ты, морда. Мне ведь ничего не стоит сейчас вызвать сюда санэпиднадзор, пожарных, налоговиков, кто у нас там еще имеется? Они твою вшивую гостиницу по кирпичику разберут. Всю оставшуюся жизнь будешь работать на возмещение долгов.

— Каких долгов? — Набрякшие веки хозяина нервно дернулись раз-другой.

— Долгов по штрафам. Даже боюсь себе представить, сколько там наберется. — Рыжков оскалился. — Что, товарищ майор, выроем гражданину долговую яму, а?

— Легко, — кивнул Кошкин.

Нет, он совсем не был уверен, что Рыжков не превышает должностные полномочия. Но выбора уже нет. Прошло три дня с тех пор, как Маша позвонила Новикову и обещала на следующее утро вернуться. Целых три! Что с ней могло за эти дни случиться — и представить страшно.

Она не появилась, телефон был отключен, и они решили потихоньку, но активно действовать.

Рыжкову удалось установить место работы Бородина. В отделе кадров сообщили много интересного. О том, что Маша на днях навещала это охранное предприятие, тоже не утаили. И о том, за что был уволен Бородин. Коллеги из райцентра подняли дело о мошенничестве с копиями документов. Переслали им фамилии пострадавших. В списке предсказуемо был Ивлиев.

— Она идет по его следу, товарищ майор. — Рыжков впервые уважительно прищелкнул языком и тут же забеспокоился: — Это может быть очень опасно, товарищ майор.

Итак, он ее больше не подозревает. Что ж, уже хорошо. Найти бы еще ее живой.

— Так что? — Рыжков навалился грудью на стойку администратора, обитую пластиком. — Роем долговую яму, уважаемый?

— Мне надо еще раз посмотреть. — Хозяин робко вытянул из-под руки Дениса Машино фото. Долго смотрел. — Что она натворила?

— Почему сразу натворила?

Майор переглянулся с Рыжковым.

— Друзья у нее такие… — Он поцокал языком, мотая головой из стороны в сторону. — Нехорошие друзья. Явился сюда с пузырями. Говорит, отметить надо встречу с подругой. Напились, потом гулять пошли. Она еле ноги переставляла — так нажралась. И мычала все время что-то, слюни текут. Тьфу, шалава!

— Значит, вы признаете, что она здесь была?

— Признаю, — скрипнул зубами. — Четыре дня назад сняла номер на сутки. Продлила еще на одни. Фамилия — Иванова. Но я не вчера родился, товарищ начальник. Мария Иванова! И дружок у нее аферист. Город небольшой, здесь всех в лицо знаешь. Он здесь такое творил! Людей на бабки кидал. Делал копии с документов и брал кредиты в банках. Начальник его, хороший человек, от стыда ушел на тот свет. Он хоть морду под козырьком прятал, я все равно его узнал.

— Когда это случилось? — спросил Денис.

— Что?

— Когда он увез ее отсюда?

— Так на вторые сутки и увез. Она с утра ушла, не было ее полдня, а то и больше. Вернулась, оплатила еще день. И почти сразу он явился. Через час, может, меньше, оба ушли. Я еще удивился, как успели так быстро нажраться. Но дело не мое, я привык ко всякому. Не лезу в дела клиентов.

Ага, и документы не спрашиваешь. Поэтому Маша и выбрала эту гостиницу. Паспорт не хотела светить. Боялась, дурочка, что они ее в розыск объявили. У Кошкина снова закололо под левой лопаткой.

Где теперь искать этого оборотня? На чем он приехал? Машину на офисной стоянке рядом с РОВД они пробили сразу. Именно по ней установили личность. Обрадовались как дети. Еще больше обрадовались, когда Рыжков обнаружил след этого Клима Бородина здесь, в этом городе. И сразу связь с Ивлиевым. Но потом началось.

Бородин исчез, машину не взял: она обнаружилась на одной из парковок. Ни единого отпечатка пальцев. Подготовился, сволочь. Еще большим сюрпризом оказалось то, что Клим Бородин уже несколько лет числился пропавшим без вести. Уехал с Урала на заработки в Москву и пропал. И физиономия у него оказалась совершенно не похожей на того Бородина, которого они объявили в федеральный розыск.

Кто он, это чудовище? Куда увез Машу? На чем?

— Послушайте, уважаемый. — Кошкин встал рядом с Денисом Рыжковым. — Вы, случайно, не видели, на чем приехал этот тип?

— Как приехал — не видел, не скажу. А вот за тем, как они грузились и уезжали, понаблюдал. — Армянин осуждающе поцокал языком, покачал головой из стороны в сторону. — На ногах еле стоят, а за руль садятся. Из-за таких гадов… В общем, не выдержал, позвонил знакомым гаишникам.

— И? Поймали их? — Кошкин еле провернул во рту пересохший язык. — Удалось остановить?

— Нет! Это и странно, — округлил глаза хозяин гостиницы. — Два наряда по городу мотались — не было этой машины нигде. Успели выехать, наверное. Он же здесь долго жил. Успел все проселочные дороги изучить. — Он обиженно выкатил нижнюю губу, пожаловался: — А мне потом выговаривали, проставляться пришлось. Так что случилось, господа начальники? Что девушка натворила?

Кошкин не обязан был отвечать: интересы следствия и все такое. Но при мысли, что он будет думать гадости о Маше, вдруг стало противно.

— Ничего она не натворила. На задании она здесь. Действующий сотрудник.

— Так что же, он ее?.. — Волосатая кисть легла на лицо. — Господи, если бы я знал! Он ее что, убил?

— Надеемся, что нет, — поспешно вставил Денис и покосился на побледневшего майора. — Пока прорабатываем версию похищения. Машину, пожалуйста, назовите. И номера, если помните.

— Так я записал, — засуетился хозяин. — Сейчас, здесь где-то у меня…

Он нырнул под стойку, пошуршал там какими-то бумагами. Вытащил потрепанную тетрадку в клетку и принялся листать, мусоля палец после каждой страницы.

— Вот! — обрадовался он и ткнул толстым пальцем куда-то в угол страницы. — Вот марка и номера, записывайте.

Кошкин, не дожидаясь, пока Денис закончит, набрал Горевого.

— Надо объявлять машину в розыск, товарищ полковник.

— Без тебя знаю. — Шеф не был настроен любезничать. — Объявим. Передадим по всем постам. Только кто же знает, в каком он направлении движется! Слушай, пока вы там, я кое-что сделал для тебя, Сережа. — Помолчал, поправился: — Для нас, точнее.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Созвонился с начальником областного УВД того города, откуда родом наш Бородин, который и не Бородин вовсе. Знаком с мужиком с академии, нормальный мужик. Так вот, я ему переслал фото нашего мошенника-убийцы, попросил посодействовать.

— Есть результат, Глеб Анатольевич?

— Знаешь, есть. Он разослал фото по районным отделам — с просьбой срочно доложить, если кто его узнает. И узнали-таки! Один из участковых сообразил. Только никакой это не Клим Бородин, как мы с тобой уже и без них знаем. Участковый узнал в нем Нестерова Алексея, 1985 года рождения. Проживал на его участке с рождения. Знает и его семью, и трагическую историю этой семьи.

— Трагическую? — Кошкин выхватил главное слово.

— Да, что-то там случилось много лет назад, какая-то трагедия. После нее этот Нестеров сделался сам не свой, даже на отклонения проверяли. Но отучился в школе, все вроде нормально. Словом, выбирай, майор: ты туда летишь или Денис? Надо лететь, Сережа, сам понимаешь. Вдруг этот Нестеров везет нашего лейтенанта именно туда? Маловероятно, конечно, но вдруг. Да и хирург этот твой, как его…

— Новиков, — подсказал майор.

— Вот. Новиков тоже туда подался. Как бы там очередной трагедии не вышло. Кто полетит?

— Я, — не раздумывая, сказал Кошкин.

Сердце немедленно заныло сильнее. А как же жена? Как он ее оставит одну? Его и так уже дома два дня нет. Звонит, конечно, часто звонит. Она храбрится, голос бодрый. Но он-то знает, что ей нелегко. Опять же продукты, кто их будет носить из магазина? Ей больше килограмма поднимать нельзя.

— Вот я так и знал, что начнешь якать! — рассердился Горевой. — О жене подумал, якалка? Как ты ее оставишь? В общем, мое решение — пусть летит Денис. Он парень толковый.

Горевой неожиданно умолк. Вспомнил, наверное, как Денису отчаянно хотелось найти в Машином прошлом темные пятна. Собственных средств не пожалел — съездил, навестил ее бывших коллег, собрал сплетни, которыми тут же поделился в отделе.

— Как он сейчас к ней? — буркнул Горевой. — Адекватно?

— Более чем, товарищ полковник. Даже переживает. — Кошкин глянул в спину Рыжкова, который что-то еще выспрашивал у хозяина гостиницы, и вышел на улицу. — Виноватым себя считает.

— Это хорошо. Вот пускай летит, искупает вину. А ты давай возвращайся. Здесь еще такое дело, Сережа. — У Кошкина неприятно заныло выше желудка. — После выходных, в понедельник, а это уже через три дня, Машу вызывают на допрос. Мне звонил следователь, который ведет дело об убийстве Григорьева. Они не нашли ее дома, позвонили мне. Я заверил, что она в городе, дал слово, что на допросе будет. Три дня, Сережа. У нас три дня.

Глава 22

Этот город ничуть не изменился. Серые пыльные улицы. Разлапистый американский клен. Кое-где листья уже успели пожухнуть и свернуться трубочкой, дунь ветер — облетят. Даже солнце здесь было каким-то другим. Оно казалось бледным размытым пятном, едва угадывалось за облаками.

Новиков вышел из здания аэропорта и сразу пожалел, что не захватил ничего из теплых вещей. Вроде летний полдень, а пробирает до костей. Он поежился, застегнул две верхние пуговицы на рубашке. Заметил в стороне, слева от здания аэропорта, стайку таксистов. Подхватил свой багаж и пошел туда.

Везти в центр города соглашались все. За две тысячи. Расценки московские, но торговаться он не стал. Выбрал парня, сел на заднее сиденье, попросил включить печку.

— Замерз, москвич? — Парень оскалился и показал кривые зубы. — У вас там, я смотрю, тоже не юг. То ураган, то холод.

— Я не из Москвы, — нехотя отозвался Игорь.

Разговаривать с таксистами он в принципе не любил. А когда вдобавок «тыкали», желание поддерживать беседу пропадало окончательно.

— Куда тебе, москвич?

— В гостиницу. В какую-нибудь приличную, если можно.

— Замерз он, надо же! — продолжал скалиться водила. — Серед лета замерз! Смехота. Плюс восемнадцать же, Москва! А гостиница у нас всего одна, отель «Гавань» называется. Ничего себе, приличное место.

Приличное место оказалось семиэтажным, с собственным аквапарком, боулингом и рестораном, в котором Новикову удалось очень даже неплохо пообедать. Его поселили в одноместном люксе. Номера проще для него не нашлось.

— Только двухместный. Но там уже есть постоялец. — Администраторша кинула выразительный взгляд на его недешевую рубашку, кожаный саквояж, задержалась на дорогих часах. — Будете делить с ним номер или как?

— Или как, — согласился Игорь и принялся заполнять бланк. — Подскажите, у вас есть городской телефонный справочник?

— Только в электронном виде, — кивнула глазастая девица. — Но доступ к этим данным за дополнительную плату. Даже для живущих в люксе.

Он и с этим не стал спорить.

— Еще что-нибудь желаете? За дополнительную плату? — Она выразительно глянула, обвела кончиком языка накрашенные губы. — Вечером?

— Нет, спасибо.

Новиков понял, что ему предлагают. Заплатил за пароль к доступу в Интернет и двинулся к лифту.

— Эй, уважаемый, — неожиданно окликнули его с дивана. — Можно на минуточку?

Игорь остановился, всмотрелся. Нет, этого человека он не знал. Точнее сказать, не помнил. Среднего роста, крепкий, с большими залысинами. На полном загорелом лице выделялись карие глаза навыкате и тонкие нежно-голубые губы.

«Проблемы с сердцем, — машинально отметил Новиков. И сразу: — Но я его не знаю».

— Здорово, Игорь Валентинович. — Загорелый товарищ протянул широкую ладонь. — Какими судьбами снова к нам?

По-видимому, он был одним из его пациентов тогда, много лет назад. Но он никого из них не помнил. Только женщину, которая умерла под скальпелем пьяного хирурга, чью вину он вынужден был взять на себя. С остальными — провал. Но он и пробыл здесь всего два месяца, кто его упрекнет!

— По делам, — коротко ответил Новиков, не решаясь отойти от улыбчивого мужика. — Простите, как вас?.. Виноват, я вас не помню.

— Это нормально, Игорь Валентинович. Мы и виделись мельком, как запомнишь.

— Но вы-то меня запомнили. Почему, кстати?

— Так я свояк того хирурга, которому ты помог отмазаться, — подмигнул мужик. — Иван Степанович я, если что.

Если что — это что? Снова им овладела странная скорбь, как тогда, много лет назад. Он не должен был проявлять малодушие. Не должен уходить от ответственности негодяй, способный встать пьяным к операционному столу. Кто знает, может, его собственная мать погибла по его вине — из-за того, что кто-то мстил ему за ту ошибку.

— Иван Степанович, простите меня великодушно, но я хотел бы заселиться в номер, принять душ. А потом мне нужно по делам.

— Не вопрос. Если что — звони. Если девочки, там, понадобятся или мальчики. — Он растянул синюшные губы в подобие улыбки, сунул ему визитку и, насвистывая, двинулся в сторону диванов.

Новиков вошел в лифт. Брезгливо всунул визитку между страницами брошюрки по пожарной безопасности.

Люкс оказался на уровне. Широкая кровать, меховое покрывало, хорошее постельное белье. И чистота. Чистота везде, включая пазы дверей душевой кабины. Туда, как медик, Новиков заглянул первым делом. Именно там микробы плодятся особенно интенсивно.

Через час он позвонил в больницу. Конечно, говорить с ним никто не спешил. По телефону получить справку нельзя — один отказ. Дела, касающиеся бывших пациентов, тем более умерших, на контроле у главврача — второй отказ. С какой стати с ним, человеком, которого никто не помнит, вообще объясняться — окончательный отказ.

На сайте больницы он поискал знакомые фамилии, но, странное дело, не нашел ни одной. Может такое быть, чтобы сменился весь персонал? Или у него снова амнезия? Он ведь этого добивался, сам хотел не помнить, сам мечтал вычеркнуть этот постыдный эпизод из своей врачебной практики.

Он вышел из номера, заглянул в лифт, который все еще стоял на его этаже. Придерживая ногой дверь, норовившую закрыться, нашел визитку Ивана Степановича. Вернулся в номер.

Тот в момент сообразил, кто звонит.

— Персонал весь сменился, это да. Главврач там полгода как новый. Прошелся частым гребнем по твоим бывшим коллегам, Валентиныч. Ничего, что я на «ты»?

— Нормально.

Новиков поморщился: от нормы далеко. Но решил терпеть.

— А наш с вами общий знакомый, в смысле ваш родственник… — Он закатил глаза, отругал себя за нерешительность. — Слышал, после моего отъезда у него все сложилось замечательно?

— Так это когда было, Валентиныч? Было нормально, сейчас нет.

— А что случилось?

— Так сколько веревочке ни виться… Слушай, давай не по телефону, а? Как-то не солидно такие темы обсуждать по трубе. — Иван Степанович понизил голос. — Может, вечерком посидим у меня, а? Или давай в ресторане прямо здесь. Хорошая кухня, да!

— Хорошо, давайте в ресторане при отеле. В семь вас устроит?

Его все устраивало. Новиков в который раз поморщился.

Да, он терпеть не мог разговоров с малознакомыми людьми в приватной обстановке. А уж с людьми, посвященными в историю его грехопадения… Свое тогдашнее малодушие он именно так и называл, грехопадением. Но выбора не было. Других жаждущих делиться информацией не оказалось.

Он глянул на часы. До встречи в ресторане больше трех часов. Решил пройтись по городу. Надо все-таки завернуть в ту больницу. Врачей, которые могли бы его помнить, нет, но, может, кто из медицинских сестер остался? Помнится, ему все строила глазки сестра-хозяйка хирургического отделения. Засидевшаяся в девках особа из кожи вон лезла, чтобы затащить его в койку. Однажды прижала в темном углу, обдала запахом мятной жвачки:

— Хочешь меня, практикант?

Он не был практикантом, о чем ей немедленно сказал. И попросил больше не задавать подобных вопросов.

— Почему? — Она выгнула брови, выщипанные в ниточку.

— Это неприлично, — пробормотал тогда Новиков и вспыхнул.

— Ой, умора! — Пышногрудая сестра-хозяйка взвизгнула и пошла по коридору, оглушительно хохоча.

Как же ее звали? Кажется, Надеждой. А прозвище Умора, потому что она без конца восклицала: «Ой, умора!»

На маршрутке он доехал до остановки «Городская больница», завернул в магазин, купил коробку конфет. На тот случай, если остался кто-то из сестер.

— Вы к кому? — Его остановили прямо у дверей хирургического отделения. Молодой доктор в голубоватом халате и шапочке смотрел весьма недружелюбно. — Если снова собираетесь допрашивать Саврасых, я запрещаю!

— Простите, я не…

Его приняли за полицейского? Может ли такое быть?

— Еще раз вам говорю: он очень слаб. Тяжело перенес операцию, сейчас подключен к аппаратам. Что вам еще нужно услышать, чтобы оставить его в покое до выздоровления?

— Простите, я не… — Он снова попытался вставить хоть слово в монолог сердитого доктора.

Но тот как и не слышал. Выговаривал, стыдил. Призывал к состраданию.

— Да что же такое! — наконец перебил Новиков. — Я знать не знаю, кто такой Саврасых. И я не из полиции.

— Что? — Доктор как будто споткнулся. — Как не знаете?

— Да никак.

Новиков развел руками. Белый халат, наброшенный на плечи, съехал. Он тут же принялся его поправлять. Неуклюже зажал коробку под мышкой.

— Стал бы я подследственному конфеты покупать, — фыркнул он, затягивая под подбородком завязки халата-накидки. — Теперь понимаете, доктор?

— А к кому вы? — чуть мягче поинтересовался тот.

Опустил глаза: придраться не к чему — на ногах у посетителя бахилы. Снова поднял глаза на Игоря.

— Мне нужна Надежда. Работала здесь такая сестрой-хозяйкой. У нее еще присказка любимая была: «ой, умора». Ее так и звали — Надя Умора. Не знаете, она сейчас работает? — Новиков постарался улыбнуться как можно более дружелюбно.

— А что ей сделается! — Доктор неожиданно подмигнул ему. — Вот Надежда обрадуется такому гостю.

Игорь промолчал, дежурно улыбнулся. Если этот хирург принял его за Надиного воздыхателя, так тому и быть.

— Так я могу ее увидеть?

— Заходите, она должна быть у себя. — Он по-свойски толкнул Игоря в плечо. А потом шепнул на ухо такое, что заставило спину Игоря покрыться мурашками: — Неужели она вас уговорила?

— Уговорила на что? — тоже шепотом спросил он, следуя за коллегой по коридору.

— Взять ее в жены. У Наденьки идея фикс — выйти замуж. А вот и она. Надежда! — громко окрикнул он даму внушительных габаритов, только что вышедшую из кабинета. — К тебе гости, Наденька!

То обстоятельство, что Наденька была на полтора десятка лет старше, чем он сам, доктора, кажется, не смущало. Он над ней просто смеется, понял Игорь. Надо же, ему вдруг стало ее жалко. Не такое уж постыдное желание. Человек хочет завести семью — разве это грех? Грех — говорить, что любишь, ненавидеть мать своего жениха и бегать в свободное время на свидания с другим.

Вспомнил Ольгу и даже выругался про себя. Дал ведь себе зарок не думать о ней. Обещал себе вычеркнуть ее из памяти. Но воспоминания все равно возвращались — и хорошие, и плохие, и совсем уже гадкие. В последнее время они почти не виделись. По слухам, Ольга собиралась уходить в другую клинику. Оттуда, твердили те же всезнайки, был тот самый тип, с которым Новиков, сам того не зная, ее делил.

— Гости? Ко мне?

Надежда за эти годы почти не изменилась, разве что на бедрах и на груди прибавилось складок. Повернулась к ним, уперла руки в бока, пару минут разглядывала гостя. И вдруг в глазах вспыхнуло.

— Практикант, ты?

— Я, Надежда. Только я не был практикантом.

Игорь неожиданно рассмеялся: он сейчас слово в слово повторил то, что сказал ей несколько лет назад в этом же коридоре.

— Да знаю я! Ой, умора! Сколько же лет прошло? Дай хоть обниму тебя, что ли!

Широко раскинула полные руки, пошла на него. Обхватила за плечи, прижалась всем телом, качнулась из стороны в сторону. Ее дыхание по-прежнему пахло мятой.

— Надо же, умора просто. Сколько лет, сколько зим. Думала, не увижу тебя никогда, практикант. — Надя отстранилась, обласкала взглядом его лицо. — Ишь, холеный какой стал. Работаешь? Где сейчас? Тот поганый случай не сломал тебе жизнь?

— Нет, Надюша, не сломал. Все у меня хорошо.

— Да уж вижу.

Отступила еще на шаг, прошлась глазами по его фигуре. Оценила одежду, пощупала рукав дорогой льняной рубашки.

— Вижу, состоялся, практикант. — Она с силой хлопнула его ладонью по груди. Схватилась за коробку, по-прежнему зажатую под мышкой. Потянула. — Это, надо полагать, мне?

— Тебе, Надя. — Новиков аккуратно оттеснил доктора — тот с любопытством прислушивался к их разговору. Выразительно двинул подбородком в сторону ее кабинета: — Есть разговор.

— Да уж поняла, что не на мою красоту явился любоваться. — Она прошлась ладонями по груди и бокам, хохотнула, подбросила и поймала связку ключей. — Ладно, практикант, пойдем поговорим.

За дверью она вмиг посерьезнела:

— Присаживайся, практикант, к столу. Чай пить будем.

Схватила чайник с подставки, пошла в угол к раковине. Раньше этой раковины здесь не было, это точно.

— Настояла, чтобы поставили. — Она поймала его взгляд. — Руки помыть — надо через весь коридор бегать? Я, понимаешь, пашу, как та лошадь — без выходных, без проходных. Ладно, это лирика. Ты что приперся-то, практикант? Замуж звать меня, я так полагаю, не станешь?

— Нет, — улыбнулся он. — Я по делу.

— Да уж понятно, что не по безделью через всю страну прокатился.

— Я самолетом.

— Не важно.

Села напротив него, уперлась грудью в край стола. По полным, тщательно выкрашенным перламутровой помадой губам скользнула улыбка.

— Слышала, состоялся ты. Говорят, хирург от Бога, очередь к тебе на месяцы вперед. Молодец, Игорь. — Она уловила его изумление, подмигнула: — Да помню я, как тебя зовут, практикант! Конечно, помню. И знаю о тебе многое. Дурака просто валяла при докторе. С таким скандалом уволился, разве забудешь.

— Это да. Только я не виноват в смерти той пациентки, Надя.

— И об этом мне известно. — Она подперла полный подбородок кулаком, глянула с печалью на пыльное окно. — Знаю даже, что твоя жертва, практикант, была напрасной. Спился он.

— Кто?

— Тот самый хирург, которому ты ассистировал. Который не допустил тебя ничего исправить и зарезал бедняжку на операционном столе. — Она помолчала, медленно повернула голову от окна. — Спился.

— А я вроде знаю, что у него все хорошо сложилось. Вроде он переехал куда-то.

— Вернулся он, год уже как. В материном доме живет, вещи пропивает потихоньку. Я вот ему говорю неделю назад…

Договорить она не успела: закипел чайник. Выбралась из-за стола, двинулась в закуток рядом с раковиной. Быстро заварила чай и еще успела в процессе сообщить, что чай настоящий, с Цейлона, — подарок от благодарного пациента. Разодрала в клочья упаковку с коробки, вывалила конфеты в фарфоровую вазочку. Поставила на стол чашки, чайник, сахарницу, разлила кипяток.

— Будем, практикант. — Она шутливо чокнулась пузатым боком чашки о его чашку. — За встречу.

Он сделал глубокий глоток и зажмурился от удовольствия. Чай был восхитительным.

— Говорю же, настоящий, цейлонский. — Надя затолкала в рот сразу три конфеты и теперь бубнила с набитым ртом: — Неделю назад говорю ему, давай, мол, сойдемся, пока ты душу свою не пропил. Жена от него давно сбежала, еще когда он при деньгах был и оперировал. Закрутила, понимаешь, с молодым и удрала.

— А он что? Сходиться не намерен?

— Говорю ему: с голоду же подохнешь, если я не буду к тебе приезжать. А он морду воротит. А кому он нужен-то в таком положении? Ох, мужики, все-то вы себе цену набиваете. — Надя вытянула из вазочки еще две конфеты. Вдруг опомнилась: — Да что же я все о себе? Ты-то что здесь забыл, практикант? Зачем меня искал?

— Надя, у меня дело. — Он поставил чашку на блюдце, тоже посмотрел на пыльное окно. — Мне нужно выяснить фамилию той самой пациентки, которая тогда умерла на столе. Имя, адрес, информация о ее семье. Вдруг ты помнишь или сумеешь узнать? Любая информация, Надя. Я умею быть благодарным.

— Ой, умора! Посмотрите на него, люди добрые! — Надя сердито двинула коленом, задела шаткий стол. Чай из ее чашки расплескался. — Умеет он быть благодарным! Да мы с моим хирургом, практикант, ноги тебе должны целовать за то, что ты тогда для него сделал. Информацию ему подавай. Да вон она, информация, с двумя ножевыми проникающими в области груди и паха в девятой палате лежит.

У Новикова вытянулось лицо.

— Ты о ком?

— Так Гаврила Саврасых, муж той самой пациентки. Лежит у нас сейчас в девятой палате. Поступил вчера утром в тяжелом состоянии, еле вытащили. Подключен к приборам. Не мальчик уже, сам понимаешь. Под полтинник ему.

Тот, кого ему показывали на композиционном портрете, был намного моложе. Этому типу никак не может быть под полтинник. И фамилия другая. Клим Бородин — так его называла лейтенант Маша Бессонова.

— А что случилось? На него напали?

— Да кто ж его знает? — Надя с сожалением обнаружила, что в вазочке осталось всего три конфеты. — Нашла соседка. Утром вышла — дверь в его квартиру приоткрыта. Зашла, а он в луже крови. Кто-то слышал шум ночью, женский визг. Но кто же станет вмешиваться? Народ сейчас сам знаешь какой.

— Какой?

Он подумал, могла ли кричать мама, когда на нее напал убийца со шприцем. Могла. Но кто станет вмешиваться?

— Народ сейчас, практикант, равнодушный. Никто не станет рисковать собой ради алкаша проклятого. У него, говорят, после смерти жены редко какой день был трезвым. И сына запустил.

— У него сын?

— Вроде да, но я точно не знаю, практикант. Тебе бы с моим хирургом поговорить. Он после той трагедии полное досье на них собрал. Суда боялся, искал темные пятна в их биографии. Но ничего, кроме горя, не нашел. Это его собственные слова. Он тебе точно может что-то рассказать. А я почти ничего не знаю, кроме фамилии.

— А это возможно — с ним поговорить?

— А то. Это оперировать он теперь не может, говорить пока не разучился. Только вот успеть бы его поймать.

Надя пошарила в кармане халата, достала мобильник. Набрала номер. Ей ответили не сразу. По тому, как сдвинулись ее брови, Игорь понял, что дело дрянь.

Разговор с хирургом придется отложить, сообщила она через пару минут. Попросила номер телефона Игоря, пообещала набрать, как только в запойном графике мужчины ее мечты появится окно.

— Жди, практикант.

На этом и расстались.

Ужин с Иваном Степановичем, родственником хирурга, тоже не состоялся. Тот позвонил, принес извинения, сослался на какие-то дела. По всему выходило, что он застрял в этом городе.

Это не входило в его планы. Город ему не нравился. С пребыванием здесь были связаны неприятные воспоминания. Но и уехать просто так, не узнав о сыне Саврасых, он не мог.

Он должен найти его и все у него выяснить.

Нет, не так. Он должен найти его и сдать полиции как возможного подозреваемого.

Или так: он должен найти его и наказать самостоятельно. Только так он заглушит чувство вины за гибель матери.

Новиков рывком сел на кровати. Нашарил телефон на тумбочке, набрал Надежду.

— Он еще не готов к диалогу, — торжественно начала Надя и тут же грустно рассмеялась: — Попросту говоря, он в хлам, практикант.

— Я уже понял. Надя, а ты не могла бы найти адрес этого самого пострадавшего Саврасых? Очень нужно.

— Ага, — она помолчала, раздумывая. — А ты что затеял, практикант? Повиниться перед его сыном хочешь? Так гаденыш он, каких свет не видывал. И в наших краях его давно нет.

— Надюша, мне очень нужно.

— Ладно, жди звонка. Позвоню девочкам. Но ничего не обещаю, учти.

Он учел и прождал ее звонка почти до полуночи. Может, забыла. Или адрес не нашла. Или пропала охота ему помогать. Он почти смирился с мыслью, что завтра придется самому суетиться и пытаться разузнать, где живет этот Саврасых. Правда, он даже не имел понятия, с чего начать. Опыта в такого рода делах у него не было никакого.

Но Надя позвонила. Продиктовала адрес и попросила быть осторожнее.

— Не хватало еще тебя штопать, практикант. Не увлекайся там сильно. А то для кого я хирурга откапываю? Завтра к вечеру, обещаю, будет готов к диалогу.

Глава 23

Денис выше из здания аэропорта в самом скверном настроении. Рейс задержали на пять часов. Целых пять часов из отпущенных ему трех суток. Осталось шестьдесят семь часов. Нет, еще минус время полета, время на сон и еду. Но есть и спать нужно, иначе он просто не сможет соображать. А соображать ему здесь нужно за целый отдел.

— Вся надежда на тебя, Денис, — напутствовал его майор перед вылетом. — Если не найдем ее к понедельнику… Словом, сам понимаешь.

Вот недаром он с первой минуты, как Машка появилась в отделе, понял, что с ней что-то не так. Была у нее в глазах какая-то опасность. Он, правда, перегнул палку, когда подозревал ее черт знает в чем. Но ведь в главном не ошибся: что-то было не так. И вот это что-то всплыло. Подозреваемый в трех убийствах похищает ее среди бела дня и везет в неизвестном направлении. Почему ее? И почему именно ее он пытался подставить как убийцу Григорьева?

Они просмотрели все записи, которые Григорьев вынес с работы. На них были Маша и тот самый тип с их композиционного портрета. Шаг за шагом прошли по пути Григорьева. Да, подтвердили продавцы из торговых павильонов, был такой человек. Сидел весь день. Потом окликнул какого-то парня. Поговорили и разошлись. Парня все по тому же портрету опознали все.

Стало ясно, кто стоит за убийством Григорьева. Да, тот самый, кто толкал стариков под колеса. Тот самый, кого свидетельница незадолго до отравления Ивлиева видела у ресторана. Очень похожий на торгового представителя, который крутился в день гибели Новиковой у них во дворе. Тот самый, что проходил лечение в больнице по документам Маши Бессоновой. И по ним же устроился на работу в ресторан, где совершено убийство.

Некто Клим Бородин, владелец автомобиля, припарковавшегося недалеко от Машиной машины в день убийства Григорьева. Но никакой он на самом деле не Клим и не Бородин. Тот, за кого он себя выдавал, давно считается пропавшим без вести.

Значит, злоумышленник завладел чужими документами, жил по ним долгое время и совершал преступления. Кто он на самом деле, удалось установить полковнику Горевому. Некто Алексей Нестеров, тридцати двух лет от роду, ранее проживал с родителями в этом северном городе. Именно поэтому Денис Рыжков сейчас сидел на заднем сиденье такси, насквозь пропахшего чесноком и табачным дымом. Нервничал и лихорадочно составлял план действий.

Ему и коллегам все было ясно. Этот Нестеров и есть преступник, живущий под именем Клима Бородина.

Мотив убийства Ивлиева установлен — месть. Месть за огласку: Ивлиев не стал молчать, когда обнаружилось, что копиями его документов кто-то пытался воспользоваться. Установлена причина убийства Григорьева. Тот выследил Нестерова и призвал к ответу. Может, угрожал, может, рискнул шантажировать — теперь вряд ли узнаешь. Но пострадал Григорьев именно из-за своей наблюдательности, здесь к гадалке не ходи.

А вот зачем этот Нестеров-Бородин убил мать хирурга Новикова, было неясно. Но ответ, Денис был в этом уверен, найдется здесь, в этом городе. Новиков что-то такое рассказывал о пятне на своей репутации. Это пятно появилось именно здесь.

Кстати, сам Новиков вылетел сюда раньше Дениса. Может, уже что-то узнал?

«Если сам не влип в историю», — с тревогой подумал Денис, расплачиваясь с таксистом.

Ему и коллегам все было предельно ясно: преступник — Нестеров. Только вот коллеги из отдела, который вел дело Григорьева, никак не хотели с ними соглашаться и снимать с подозрения Машу Бессонову.

Они просто пожали плечами и сочли, что она вполне может быть соучастницей этого парня. А если они узнают, что город, куда Маша удрала, она покинула в компании все того же Нестерова, круг замкнется. Им ее уже никогда не отмазать. Она пойдет соучастницей.

— Будете селиться в люкс?

Полная девушка-администратор улыбнулась ему казенной улыбкой.

— А что-нибудь скромнее есть?

Цены кусались. Нет, ведь просил же таксиста отвезти в нормальную гостиницу, без понтов. Но этому козлу приспичило доставить его в самый центр. В отель с собственным аквапарком, боулингом и рестораном на двести мест. Идиот.

— Скромнее только двухместные номера. Но там уже живут. — Она запнулась — увидела его удостоверение, распластанное на стойке. — Хорошо, я посмотрю, что можно для вас сделать, товарищ капитан.

Номер нашелся на третьем этаже. С видом на город, с телефоном и бесплатным выходом в Интернет. Пока она оформляла все, что нужно, Денис успел оглядеться. Просторный холл, кадки с пальмами, диванная зона, в центре маленький фонтанчик. Он был уверен, что увидит маленьких рыбок, плавающих там, куда стекала вода из плоской чаши фонтанчика. Надо же, сколько денег вбухано. Неужели окупается?

— Вот ваши ключи. Если что-то пожелаете дополнительно…

— Пожелаю, — перебил Денис.

Девица ему не понравилась. Наверняка устраивает клиентам свидания с проститутками, может, и дурь толкает при случае. Мужик на диване — сто процентов смотрящий. Не сводит с них глаз, и взгляд недобрый, настороженный. Гнездо разврата.

— Что именно вы желаете? — Густо накрашенные губы растянулись в вежливой улыбке.

— Хочу знать, в каком номере вы поселили моего друга, который прилетел вчера днем. Новиков Игорь Валентинович. — Денис положил руку на удостоверение.

— Простите, мы не раскрываем такие сведения о наших гостях. — Крылья ее носа затрепетали.

— Как это? Я сотрудник полиции, — возмутился он, но без особого нажима.

Он здесь чужой и действовать должен очень осторожно.

— Приходите с официальной бумагой, тогда поговорим. — Она продолжала улыбаться, но глаза смотрели холодно. — Вот ваши ключи, товарищ капитан.

Понятно, информацией она делиться не станет. Что ж, придется самому. Найти Новикова надо в любом случае и как можно скорее, пока он здесь дров не наломал. Наверняка явился мстить за мать. Чудак, кто он против жестокого убийцы? Ноль. Вот ведь, и не боится этот хирург стать следующим.

Денис управился за двадцать минут. Поставил сумку, успел заметить, что в номере условно чисто. Принял душ. Уже через двадцать минут он снова ловил такси.

Первым делом нужно было побывать в РОВД, откуда поступила информация на Нестерова-Бородина. Оттуда он и начнет.

— Как встретили, товарищ майор? — через пару часов Денис отчитывался Кошкину по телефону. — Хорошо встретили. Радушно.

— Понимаю так, что граммов двести коньяка пошло за встречу, никак не меньше. — Провести Кошкина было невозможно даже на расстоянии в тысячу километров. — Что-нибудь новое узнал? Кроме того, что за тебя сделал полковник?

Денис приложил палец к губам, чтобы подвыпившие коллеги перестали гоготать. Они все сидели в машине и как раз собирались в больницу. В ту самую, где когда-то так неудачно начинал Новиков.

— Такое дело, товарищ майор. Отец Нестерова, оказывается, вовсе и не отец ему, а отчим.

— Надо же, какая ценная информация! Рыжков, я тебя зачем туда послал? Уж точно не затем, чтобы ты там коньяк жрал и сплетни всякие собирал. Что мне с того, что он ему отчим? Ты мне лучше скажи: след Нестерова нашел? О Маше что известно? Что-то известно?

— Никак нет, товарищ майор. — Рыжков сделал страшные глаза коллегам и приложил к горлу пальцы, намекая на неприятности. — Мы по-прежнему не знаем, в каком направлении он двинулся, товарищ майор.

— Это ты, капитан, не знаешь. А у нас есть совершенно точная информация, что Нестеров бросил машину, на которой увез Машу. И бросил, заметь, на трассе, ведущей как раз туда, к тебе. Дальше была угнана еще одна машина. До того, как информация о ней прошла по постам, ее останавливал наряд. Запомнили брата и сестру. Брат за рулем, сестра рядом.

— Прямо запомнили? Надо же, — с недоверием покрутил головой Рыжков и сделал знак водителю ехать вперед.

— Запомнил по той простой причине, что сестра у парня была больная. Сидела, говорят, слюни пускала. Несчастная девчонка.

— Может, это не они?

— На можа, капитан, хреновая надежа! — рявкнул майор. — Нестерова опознали по фотороботу. Он вез ее туда, в свой город. Только зачем? По всем расчетам выходит, что они уже в городе. Машина не найдена. Мог и утопить. Озер там — как луж у бабушки в деревне после дождя. Они в городе, капитан. А ты, мать твою, коньяк жрешь!

Рыжков помолчал. Он сам выставил коньяк коллегам. Посидели, поговорили. Информации у него теперь вагон. Правда, пока он не знал, как этим всем распорядиться. Тем более не было ясно, чем поделиться с Кошкиным, чтобы тот снова не обвинил его в собирании сплетен.

— В общем, так, капитан. Не знаю, как ты там и чем будешь рыть землю, но чтобы к вечеру у меня был полный отчет о проделанной работе. Иначе… — Кошкин выдохся, запнулся, тяжело подышал Рыжкову в ухо. — Иначе вместе на биржу трудоустройства пойдем, капитан.

Он отключился, а Денис со вздохом потянулся за жевательной резинкой. Являться с запахом перегара в больницу, а они сейчас ехали именно туда, некрасиво.

— Что, капитан, получил нагоняй? — Водитель понимающе покачал головой. — У нас так. Работай, не работай — все равно начальник прав.

Рыжков промолчал. По большому счету, Кошкин прав: он в городе уже два с лишним часа, а толком ничего не узнал. И сейчас они едут в центральную горбольницу к пострадавшему в бытовой ссоре отчиму Нестерова не очень трезвыми. Это нехорошо. Но и медлить нельзя, источник из больницы сообщил, что пострадавший очень слаб.

— Может запросто склеить ласты до завтра, — так описал положение дел все тот же источник.

— Гоша, гони, — попросил он водителя.

Уставился в окно. Челюсти интенсивно работали, перекатывая сразу две подушечки жвачки.

— Пойду один, — предупредил он коллег, которые собрались было его сопровождать. — Мы там весь персонал перепугаем.

Перед тем как зайти в хирургическое отделение, завернул в туалет. Поплескал в лицо ледяной водой, пятерней расчесал волосы. Намочил рубашку и высушил ее под сушилкой для рук. Через десять минут он был доволен своим видом. Только после этого натянул бахилы, набросил халат и пошел.

— К кому? — грозно окликнула его на входе дама с пышными формами.

— Мне к Саврасых.

Денис показал удостоверение, даже позволил ей подержать его в руках. Она читала, беззвучно шевеля губами. Вернула.

— Что вдруг Саврасых стал таким популярным на старости лет? Не Саврасых, а народный артист. Умора просто! Надеждой меня зовут.

Сунула ему ладонь лодочкой, оглядела с ног до головы. Причмокнула языком, что-то пробормотала — Денису послышалось, что назвала его красавчиком. Но мог и ошибиться.

— Так я могу с ним поговорить?

— Нет, не можете. — Она с сожалением качнула головой. — Ни поговорить, ни увидеть. Помер ваш Саврасых.

— Как — помер? — опешил Денис. — Когда помер?

— Часа полтора как преставился. — Надежда скрестила руки под грудью, смахивающую на два детских мяча. — Да ладно, не убивайтесь вы так. Он так и не пришел в сознание. Вот он всем дался, Саврасых этот.

— А кому еще он дался? Кто еще его спрашивал?

— Так ваших здесь паслось незнамо сколько, пока главврач их не выпроводил. — Взгляд пышногрудой Надежды вильнул в сторону.

Врет. Или говорит не всю правду.

— Кто еще искал Саврасых? Надежда, поймите, это важно!

— Ой, да я почем знаю! — вспыхнула она, словно ее застали на месте преступления. — Просто имя у всех на слуху в последние дни.

— Понимаете, один мой хороший знакомый прилетел сюда, чтобы найти кое-кого. Боюсь, как бы не было беды.

— Чего сразу беды-то! — Руки сползли из-под груди, кулаки спрятались в карманах халата.

— Он был здесь, так? Был? — Позволил себе дотронуться до ее плеча, развернул к себе, потому что понял: она собирается удрать.

— Да кто был-то? — дернулась Надежда, высвобождаясь.

— Игорь Новиков здесь был?

— Не знаю я никакого Игоря! — Ее щеки окрасились красным. Резко развернулась, пошла по коридору. — Ходят тут всякие, а потом бахилы пропадают.

Денис вернулся в машину ни с чем. Раздражение нарастало.

— Помер ваш фигурант, — печально кивнул он коллегам.

Те уже выбрались из машины, и сейчас один курил, а другой сидел на лавочке под чахлым деревцем и поигрывал форменной фуражкой.

— О, нормас! — воскликнул тот, что курил. — Теперь начнется, мать их. Был пострадавшим, превратился в труп. Вот засада, а!

— Слушайте, ребята, а где жил этот Саврасых?

— Да на Совхозной он жил, но что с того? Там допрашивать некого, одни старухи и алкаши. Улицу расселят скоро, этот дом последний остался. Все, капитан, нам пора. — Коллеги двинулись к машине. — Не доложим начальству сами — по шее получим, что скитались неизвестно где. Мы в отдел. Ты с нами или как?

— Я на Совхозную, попробую разговорить народ. — Денис выбросил руку, остановил первую же машину. Напоследок попросил: — Если будет что новое, сообщите, не сочтите за труд. Уж очень нехороший след оставляет его пасынок.

— Не вопрос. Найдется — сдадим под белы рученьки. Нам здесь он не нужен, своих навалом.

Разъехались.

На Совхозной Денис был через пятнадцать минут. Пока ехал, узнал от болтливого таксиста все об улице и о жильцах.

Контингент неблагополучный. Старые жильцы, те, что более-менее адекватные, кто помер, кто собирается. А из новых все такие, как мужик, которого пырнули ножом несколько дней назад. Нигде не работают, пьют, за квартиры не платят.

— Их расселять собирались в благоустроенное жилье, — возмущался таксист. — А кого расселять? Алкаш на алкаше, уголовник на уголовнике. Кто обрадуется таким соседям? Да взять хоть этого, которого пырнули. Форменный же упырь.

— Вы его хорошо знали? — не унимался Рыжков.

— Да чего там знать! Уроды там одни, и этот такой же. Все, гражданин, дальше не повезу. Дороги там нет. Пешком метров сто пройдешься.

Взял на пятьдесят рублей меньше, чем договаривались, и укатил.

Денис огляделся. Таких трущоб он, честно, никогда не видел, разве что в каких-нибудь репортажах. Два ряда старых полуразрушенных домов. Он насчитал десять с одной стороны и двенадцать с другой, пока пробирался к единственному заселенному дому. Остальные смотрели пустыми провалами окон. Ободранные обои на стенах, облупившаяся краска, двери на одной петле. Между домами и вдоль щербатого тротуара заросли глухой крапивы. Трусившие за ним следом бездомные кошки жалобно мяукали, но угостить их было нечем. Потревоженные чахлые куры заполошно метались вдоль дороги.

Тот единственный дом, где остались люди, стоял метрах в двадцати. Пыльные окна с занавесками, брошенный старый мопед у дощатого стола во дворе. На веревках, натянутых между тополей, сушилось белье. Здесь была жизнь.

Денис подошел к скамейке перед единственным подъездом, поздоровался.

Три пожилых соседки ответили недружно. Одна, та, что шелушила высохшую фасоль и сбрасывала шелуху прямо под ноги, на него едва взглянула. Другая листала яркий журнал, нацепив на переносицу сразу две пары очков. На Дениса глянула внимательно, но тут же снова уткнулась в журнал. Третьей было не до него — она щурилась и пыталась что-то найти в маленьком телефоне-раскладушке. У нее ничего не выходило, и в отчаянии она то и дело вскрикивала:

— Да что же это такое? Да как же так?

— Может, я смогу вам помочь? — Он наклонился к даме с телефоном.

— Хочу узнать, сколько денег осталось, и ничего не выходит, — пожаловалась она. — Попробуй, что ли.

Денис очистил память сообщений, их там оказалось сто четырнадцать. Быстро отослал запрос, получил ответ. Вернул телефон со словами:

— Вот, у вас четырнадцать рублей на счете.

— Ой, мало, — переполошилась та. — Подохну, так никто и сообщит родне. Эти разве за свой счет позвонят!

Она недобро покосилась на соседок, но те никак не отреагировали. Одна продолжала сеять фасолевую шелуху, другая внимательно разглядывала журнальный разворот.

— Помирать вам рано. Но если все так плохо, могу бросить рублей сто со своего счета, — нашелся Денис.

— А давай, — обрадовалась она. — Только не сто, а двести, идет?

— Идет. Только тогда вы уж мне тоже помогите, хорошо?

— Это чем же? — Лицо пожилой дамы омрачилось. — Чем я могу помочь, старая развалина?

— А ты думала, он тебе за твои прекрасные глаза, побитые катарактой, двести рублей выложит? — Соседка прыснула слюной прямо в разворот журнала. — Все денег стоит, Вера Васильевна. И нужна ему, надо полагать…

Она сняла сначала одни очки, потом вторые. Разложила их, свернув дужки, по карманам ветхого штапельного халата. Захлопнула журнал, скатала его трубочкой, сунула под мышку. Наконец выдала:

— Информация ему нужна. Из полиции он, Вера. У него на физиономии написано, что он оттуда.

— Снова ты пальцем в небо, — фыркнула Вера Васильевна. — Тот, давешний, тоже информации хотел, только он никак не из полиции.

— И у того на лице все было написано, — не сдавалась соседка Веры Васильевны. — Тихий, скромный, даже странный.

— Доктор он, бабы. Видела я его в больнице лет семь назад, когда грыжу вырезала. Хирург он. — Третья вдруг бросила шелушить фасоль и уставилась на Дениса злыми карими глазами. — Чего тебе надо, а? Что вы все ходите и ходите друг за другом?

— Приятель у меня пропал. — Денис решил соврать. — Тот самый доктор, Игорь Новиков. Теперь вот ищу его, боюсь, как бы не было беды.

— А чего это с ним беда должна случиться? Пришел, спросил и ушел восвояси.

— Беда уже случилась, — прищелкнула языком Вера Васильевна. — Саврасых-то порезали. А больше здесь беды творить некому. Мы-то кому нужны? Гаврила, да, он жизнь вел неправильную. Как ты его, Галя, называла все время?

— Конфликтным человеком, — важно отозвалась та, что с журналом. — За что и поплатился.

— С кем конкретно он конфликтовал? — Денис присел на спил старого дерева напротив скамейки.

— Вот чего не знаем, того не знаем. Он просто не мог спокойно жить в этом… — Галина вдруг смутилась: запамятовала нужное слово. Нырнула в журнал, со второй попытки выговорила: — В социуме не мог жить, вот. За что и поплатился.

— Ой, до чего же ты важничать любишь, Галка. Поймает слово в журнале и давай его мусолить. Нужно, не нужно, а лепит везде.

Женщина с фасолью неожиданно встала, стряхнула с подола шелуху, отодвинула ногой тазик с блестящей фасолью подальше от скамейки.

— Не мог жить он в этом твоем, не мог — заворчала она. — Много кто в нем не может жить. Только не режут никого. А его порезали.

— Он вел неправильный образ жизни, — процедила Галя со злостью. — Пил, дебоширил. Пил с сомнительными личностями. Если бы его не порезали, сам отравился бы какой-нибудь дрянью.

— У него еще все впереди, — рассеянно заметила Вера Васильевна. Она снова принялась тыкать пальцами в кнопки телефона-раскладушки. — Вот подлечится, вернется и обопьется.

— Да хватит брехать-то. — Та, что перебирала фасоль, нагнулась, подхватила тазик, сделала шаг в сторону подъезда. — Не пил Гаврила последние два месяца. Новую жизнь на новом месте собирался начинать.

— Много ты знаешь! Не пил! — На лице Галины появилась завистливая гримаса. — Скажи: ты замечать не хотела, потому как глаз положила на причитающуюся ему жилплощадь. Обхаживала его, тарелки с супом таскала. Все уговаривала, чтобы дочку твою прописал. А зачем ему твоя толстозадая дочка, если у него сын есть?

— Сын? — Тазик с фасолью стукнул о скамейку. — Это который же? Который оставил его здесь загибаться и укатил в столицу за звонкой монетой? Которому Гаврила был не нужен?

— Так вернулся он. — Вера Васильевна неожиданно оторвалась от телефона. — Лешка вернулся.

— Когда?

Кажется, все трое, соседки и Денис, выпалили это одновременно. Уставились на нее — одна с ужасом, другая с неприязнью, а он с интересом.

— Так тем же вечером, когда порезали твоего хахаля, Аня. — Она улыбнулась в сторону дамы с фасолью. — Видела я его в магазине. Я ему: «Леша, Леша», а он сделал вид, что не узнает. Нырнул в дверь и пропал. Как обычно, в кепке своей дурацкой.

— А ты не обозналась? — с сомнением качнула головой Галина. — Похожих на Лешку много. А почему полиции ничего не сказала, Вера?

— Так сомневалась я. Сама говоришь, похожих много.

— Вот ты улитка, а! — снова громко возмутилась Анна и подперла тощие бока кулаками. — Нас здесь замордовали вопросами, а она видела Лешку и молчит! Может, он отца и порезал? Он все просил его прописать, все ныл, что ему жить негде. Квартиру материну продал, дом ее продал — отчиму рубля не дал. А теперь прописку требует. Он это, бабы, точно! Узнал, что дом скоро под снос, и явился. А Гаврила-то мне на него жаловался. Как же он его называл? Ох, памяти нет…

— Исчадие, — подсказала Галина. — Что да, то да, исчадие и есть. Я у них в восьмом классе биологию преподавала. Вот как на духу, боялась с ним взглядом встречаться. Дьявол, а не ребенок. Надменный, холодный, злой.

— После смерти матери вообще свихнулся, — поддакнула Анна, рассеянно загребая ладонью фасоль и просеивая ее между пальцами.

— Ой, вот откуда ты знаешь? Нехороший человек еще не значит сумасшедший, — не уступала Галина. — Со слов своего ухажера выводы сделала? Так он тебе наговорит. Ясное дело, пасынок не сын. А ты поддакиваешь. У тебя, конечно, цель — дочь прописать на его жилплощадь. Только опоздала ты, Аня, со своими расчетами. Я в управе узнавала: прописка в аварийное жилье прекращена.

Ой, какой поднялся шум. Упреки сыпались перекрестно. Досталось всем. Вспомнилось все. Рыжков слушал, не перебивал. Информация, хоть и скудная, но была. В какой-то момент он выбросил руку вверх и взмолился:

— Так, стоп, дамы. Вот с этого момента подробнее, пожалуйста.

Все застыли. Повисла тишина. Вера Васильевна потупилась, вытянула из кармана телефон и принялась тыкать пальцем в кнопки. Бывшая учительница Галина снова в свой журнал. Очки она, правда, забыла достать, так что вряд ли что-то сейчас могла прочесть. Анна подхватила тазик с фасолью и наладилась к подъездной двери.

— Всем оставаться на местах. — Денис потерял терпение. — В противном случае буду вынужден задержать вас до выяснения. Всех троих!

Снова тишина. Журнал захлопнулся. Телефон вернулся в карман. Тазик с фасолью стукнул о лавку. Три пары глаз уставились на него со страхом.

— Что случилось в этой семье много лет назад?

Молчание.

— Что за трагедия, поле которой Саврасых возненавидел своего пасынка?

— Я этого не говорила, — попыталась возразить Вера Васильевна, хотя говорила именно это. — Только сказала, что девчонка погибла из-за Лешки.

— Какая девчонка? — Денис почувствовал, как голова идет кругом.

— Дочь Саврасых. — Анна потеснила соседок и примостилась рядом на скамейке. — Они с женой сошлись, когда у нее уже Лешка был. А у него дочка. Овдовел он. Наташа хорошая была.

— Наташа — это?.. — перебил Денис.

— Наташа — его вторая жена. Лешкина мать.

— Так, жена, дочь, сын. Давайте по порядку, дамы.

Начиналась какая-то мелодрама, а вот этого он категорически не терпел. Денис поморщился, сцепил пальцы на затылке.

Хмель уходил, оставалось неприятное покалывание в висках. Хотелось пить и спать. Он прилетел в другой часовой пояс — и сразу работа. Они выпили коньяк почти без закуски. Сейчас желудок возмущенно урчал, требуя горячего. Пора было сворачиваться. Уходить, пока его не завалили тоннами сплетен вековой давности. Вызвать такси, где-нибудь перекусить и поспать хоть пару часов. А потом искать Новикова.

Какой сноровистый док, а! Уже и в больнице наверняка побывал. Пышнотелая медсестра этот факт отрицала, но ее увиливающий взгляд сказал больше, чем слова. И здесь успел отметиться. Как его охарактеризовали соседки: тихий, скромный, даже странный? Так вот, надо скорее его найти, пока этот тихий и скромный не наделал странностей.

— А в каком порядке вам, юноша, рассказывать? — Бывшая учительница сунула журнал, свернутый в трубку, в широкий карман.

— С самого начала, — попросил Денис и потер кончиками пальцев ноющие виски. — Только, пожалуйста, самую суть.

Глава 24

— Спишь, практикант?

Звонок Надежды выдернул его из тяжелого сна, как со дна глубокого колодца, из которого он силился выбраться сам, но не мог. Знал, что нужно подняться, слышал звуки за дверью. Стучали чьи-то каблуки, ходили горничные. Он понимал, что балансирует на грани сна и яви, и готов был проснуться, но не выходило.

— Который час? — спросил он.

— Девять тридцать, — ответила Надежда. И уточнила: — Вечера.

— Ого! Я три часа проспал.

— Бывает. Слушай, практикант, а тебя сегодня спрашивали.

— Кто?

— Не знаю его. Назвался твоим хорошим знакомым. Из полиции он, точно, только как зовут, не запомнила. Переживал вроде за тебя, беды какой-то боялся. — Хохотнула: — Заботливый! Умора просто.

— Как он выглядел, Надя?

— Смазливый такой, черноволосый, стройный. Нам, дурам, такие нравятся. Мачо, одно слово.

Капитан Рыжков? Он здесь зачем? Неужели прилетел за ним? Может, хотят убийство матери повесить на него, на Игоря? Этот капитан ему в первые дни после похорон всю душу вымотал мерзкими намеками. В таких случаях, дескать, под подозрение попадают самые близкие родственники. И улыбался так гадко.

— Что ты ему сказала, Надя?

Новиков поднялся. Брюки, в которых он так неосмотрительно завалился на кровать, конечно, измялись. Гладить их он точно не станет. И горничную не будет просить. Она может предложить еще какую-нибудь услугу. Вдруг он смалодушничает и уступит? У него уже бог знает сколько не было женщины. После Ольги никого.

Так, кажется, он захватил с собой что-то еще из одежды. Джинсы, пара футболок.

— Ничего я ему не сказала, практикант, — протянула Надя. — Нет у меня к ним доверия.

— К полиции или к мачо? — Надо же, он еще способен шутить.

— Ни к тем, ни к другим. Значит, так: хирург мой оклемался, ждет тебя в гости. Заеду за тобой через десять минут. Будешь готов?

— Да, — неуверенно ответил он и пошел, натыкаясь в потемках на стулья, к выключателю.

Включил свет, вытащил из шкафа свой саквояж, достал одежду. Джинсы тоже порядком измялись, футболки выглядели не лучше. На любимой бирюзовой обнаружилась дырка на рукаве.

Он надел джинсы и льняную рубашку — хорошо хоть хватило ума ее снять перед тем, как завалиться на кровать. Поморщился от легкого запаха пота. В этой рубашке он летел, потом весь день мотался по городу. Да, несвежая, но не рваная и не мятая. Он покосился на свое отражение в длинном зеркале шкафа и вышел.

Надя опиралась задом о капот своей машины и высматривала его.

— Едем, — скомандовала она, как только он подошел. — Сам понимаешь, практикант, промедление смерти подобно. Найдет где-нибудь столовую ложку спиртного — и пиши пропало.

Он покосился на нее. Оплывший профиль, горестно сведенные брови, плотно сжатый рот.

— Все так плохо?

— Да, — она коротко кивнула, — хуже не бывает. Валера просто распадается на молекулы. Пропадает, одним словом.

Он и забыл, что того хирурга звали Валерием. Помнил только вечно небритое лицо. Неразговорчивый тип и неприветливый. Что Надя в нем нашла?

— Я-то? — она невесело усмехнулась, когда он спросил. — А много ли было желающих, а, практикант? Ты вон отказался меня любить. Помнишь, как зажала тебя в темном уголке?

Надя запрокинула голову, звонко рассмеялась. Ему тоже вдруг сделалось смешно.

— Видел бы ты свои глаза, практикант, в тот момент. — Она вытерла выступившие слезы. — Сколько в них было ужаса. Нет, не так — отвращения.

— Да ладно. — Ему сделалось неловко.

— Да-да, не спорь, я все помню. Я же проплакала потом всю ночь, практикант. И долго потом тебя вспоминала. Потому и подобрала Валерку — чтобы хоть кто-то был мне рад.

Остаток пути они молчали. Надя уверенно вела машину по пыльным городским улицам, почти не освещенным, малолюдным. Выехали за город, через десять километров свернули налево. В свете фар мелькали деревья.

Он обратил внимание на аккуратную разметку. Надо же, в городе сплошную и зебру он видел только на центральных улицах. Чуть в сторону — дороги нет, яма на яме. А на Совхозной, где он тоже побывал, асфальта не было, кажется, никогда. Разрушенные дома, заросли крапивы, неприветливые люди.

Узкая лента дороги уперлась в перекресток. Снова Надя взяла левее. Метров через двести появились заборы — высокие, добротные. Дома за ними такие же. И подсветка на проезжей части городу на зависть.

— Здесь не простые люди живут, практикант. — Надя заметила, как он крутит головой. — Там дальше, километров через пять, такие хоромы! И земли вокруг них — чемпионат по гольфу можно проводить. Это не я такая умная, практикант. Это Валера мой так говорит.

— А у него этот дом откуда? — поинтересовался Игорь.

За высокой живой изгородью показалось двухэтажное строение, к которому они свернули.

— Мать у него была заслуженный врач России. — Надя ткнулась бампером в кусты. — Померла — может, от старости, может, от сожаления, что у сына вот так все сложилось. С запросами была дама. Меня ни за что не признала бы, и это невзирая на то, что горшки из-под ее сыночка выносить приходится. Выходим, практикант.

На улице он поежился: совсем забыл, какими холодными здесь бывают даже летние вечера. Надя вытащила пакеты из багажника, передала ему, сделала знак следовать за ней и тяжелой походкой двинулась по заросшей дорожке к дому.

Надо же, он только сейчас заметил, что она принарядилась. Джинсовое платье, модные танкетки на плоской подошве. Надеется, что вышедший на пару часов из запоя друг это заметит? Несчастная она, жалко ее. Но неужели он в самом деле смотрел тогда на нее с отвращением?

Дверь дома распахнулась. В ярко светящемся прямоугольнике вырисовывался силуэт высокого худого человека. Новиков сумел рассмотреть спортивные штаны, тесную рубашку, тапки на босу ногу.

— Валерочка, не спишь? — Надя быстро преодолела последние ступеньки, подскочила к нему, звонко поцеловала в щеку. — А к тебе гость, Валерочка.

Он промолчал, развернул ее к себе спиной, хозяйски пристроил руки у нее на плечах. Уставился на Новикова. Стоял так, что возможности войти у Игоря не было. Стоял и разглядывал его. Потом перевел взгляд на пакеты.

— Ничего нет? — спросил он без выражения.

— Нет, — отчеканила, как выстрелила, Надя. Легонько толкнула его задом, оттеснила от входа, скомандовала: — Заходим.

Они прошли через неосвещенный просторный холл и оказались в кухне. Минимум мебели, скромные ситцевые шторы на огромных окнах. Этот дом явно знавал лучшие времена.

— Да, так. — Надя поймала его взгляд. — Избавляемся от лишнего, правда, милый?

Хозяин промолчал. Встал спиной к окну, оперся о подоконник и без стеснения рассматривал Игоря. Тот смотреть на него избегал. Это был уже не человек — к такому выводу он пришел. Тяжелый мутный взгляд, набрякшие веки. Запавший живот, ключицы выступают даже из-под рубашки. И руки! Эти когда-то талантливые руки тряслись так, как будто исполняли какой-то ритуальный танец. Заметил, как Игорь смотрит на них, спрятал за спину.

— А я ведь тебя узнал, парень, — хрипло рассмеялся хозяин. — Мстить приехал или как?

Игорь растерялся. Отдал пакеты Наде. Та сразу принялась вытаскивать продукты на широкий стол. Кажется, из прежней обстановки он один и уцелел. В разговор не вмешивалась, но поглядывала на обоих с опаской.

— Может, компенсации хочешь за свой позор? — Хирург оскалился, повернулся к Наде: — Зачем он здесь, малыш? Чего хочет? Насладиться моим падением? Насладился? А теперь вали!

— Валерочка, ты все не так понял. — Из властной сестры-хозяйки Надя вдруг превратилась в робкую жену, даже в размерах как будто уменьшилась. — Он здесь не за этим.

— Замолчи. — Он не слушал. — Твоему приятелю лучше отсюда убираться. И пусть сделает это быстрее, чем я вспорю ему живот. Зашить его у меня потом вряд ли получится.

Выставил перед собой ладони, продемонстрировал дикую пляску пальцев.

— Видал? А теперь вали отсюда.

— Я не уйду. — Игорь подхватил стул с бархатной обивкой, невесть как уцелевший после смерти матери хирурга. Оттащил его от стола, уселся. — Я не за этим летел сюда.

— А за чем? — спросил Валерий без всякого интереса.

— Не за тем, чтобы сдаваться.

Он постарался выговорить это как можно тверже, но сам себе уже не верил. Накатило отчаяние. Что он здесь делает? Что может знать этот спившийся человек? Он себя плохо помнит, что он может знать о других? Весь его интерес сейчас на дне бутылки. Он же не за разговором следит, а за руками Нади — вдруг вытащит из пакета драгоценную опохмелку.

— А я вот сдался, Новиков, — неожиданно выдавил Валера каким-то надломленным голосом. — Сдался на милость победителя. И победил меня зеленый гад!

Мелко захихикал, потом вздохнул — когда Надя скомкала пустые пакеты, из которых так и не появилась бутылка.

— Пожрать-то дашь чего-нибудь, Надежда? — пробубнил хозяин. Оттолкнулся от подоконника, пошел нетвердой походкой к столу.

— Конечно, дорогой. Сейчас, я быстро. Вы поговорите пока.

Она заметалась от стола к плите, от плиты к раковине. Загремела посуда, зазвенели приборы. Валерий опустился на легкую пластиковую табуретку, которая под его весом жалобно скрипнула. Положил руки на стол, растопырил пальцы, уставился на них. Потом поднял взгляд на Новикова:

— Оперируешь?

— Да.

— Успешно? Да ладно, не говори ничего. Слышал, слышал от наших с тобой общих знакомых, что все у тебя в порядке. Честно? Мне бы порадоваться за тебя, ты вроде как из-за меня пострадал. А я не могу.

— Не можете что?

— Радоваться за тебя не могу! Зависть душит. Гадко, да?

Новиков пожал плечами. Покосился на Надежду, хлопотавшую у плиты. Шипело масло, что-то жарилось у нее на сковороде. Его мама всегда была против жареного, тем более на ночь глядя. Только полезные каши, только чай.

— Валерий, я здесь не для того, чтобы вызвать у вас угрызения совести. Я оказался здесь только потому, что кто-то убил мою мать.

— Не я! — Он резко вскинул голову, в глазах неожиданно засветился интерес. — Зависть завистью, но не так же.

— Догадываюсь, что это не вы. Полиция подозревает кое-кого.

— Да? И кого же?

— Этот человек до недавнего времени проживал здесь.

Нет, раскрывать все карты перед этим человеком он точно не будет.

— Здесь много народу проживает. Ты кого, парень, имел в виду?

Повернул голову, покосился на Надю, ловко сбрасывающую со сковороды на широкое блюдо внушительных размеров котлеты.

— Ты скоро там, Надь? А то твой практикант меня сейчас до обморока заговорит. Надо же! Его мать убили за тридевять земель, а он убийцу в нашем городе ищет. Смысл? Что за мотив?

— Думаю, мотив — месть, Валерий. Мстит наверняка сын той самой пациентки, которую вы… Той, что умерла на операционном столе. Да, такие вот последствия чужой ошибки, которую я неосмотрительно взял на себя.

— Что правда, то правда, Новиков. — По лицу Валерия пробежала судорога. — Твоя жертва оказалась напрасной, это точно. Сдался я, парень, сдулся. Потерялся, одним словом. Что, в самом деле считаешь, что твоя мать погибла из-за этого?

Он уперся взглядом в стол и надолго замолчал. Надежда накрыла на стол, заставила его тарелками с котлетами, колбасой, сыром, салатом. Поставила графин с яблочным соком, бутылку минеральной воды, стаканы. Просящий взгляд сожителя демонстративно проигнорировала.

За ужин принялись молча. Как на поминках — такая мысль мелькнула у Игоря, когда он расправлялся уже со второй неполезной котлетой. Валерий ел мало, больше ковырялся в тарелке, превращая все, что там лежало, в неаппетитный мусор.

— Ты знаешь, а он мог! — вдруг выпалил он, отодвигаясь от стола.

— Кто?

— Сынок той самой женщины, которую я, сволочь такая, отправил на тот свет. Этот тип запросто мог сотворить что-то гадкое. Как твою мать убили, Игорь?

Новиков удивился: надо же, доктор Валера и имя его не забыл.

— Смертельная доза инсулина. Кто-то проник в дом и ввел инсулин. Ни следов борьбы на теле, ни погрома в кухне. Она сидела в своем любимом кресле и умирала, пока я… — Горло сдавило, он глотнул воды из стакана. — Пока я спасал других людей.

— Бывает, — кивнул Валерий и налил себе сок. Выпил, поморщился. Пробормотал: — Какая гадость.

— Почему вы думаете, что он мог?

— Да потому что редкостный гаденыш. Я же, пока готовился к процессу, который потом благодаря тебе замяли, собрал информацию об этой семейке. Не сам, конечно. Но узнал я о них много. Понимаешь, я тогда все искал в этих людях что-то такое… Какие-нибудь генетические отклонения, из-за которых она могла умереть. Скрытые травмы как результат семейного насилия. Злоупотребление наркотиками, алкоголем, запрещенными препаратами. Все рассматривал. В общем, папка собралась приличная.

Новиков вытянул шею, подался вперед. Поторопить Валерия, который цедил по слову, не мешало бы. Но он поостерегся. Хорошо хоть, вообще говорит, не психует. Надя предупредила, что между запоями Валера бывает крайне раздражительным.

— Ничего, понимаешь! Ни драк в этой семье, ни наркотиков, ни злоупотребления алкоголем. Приличная семья. Мама с папой, во всяком случае.

— Это пока ты собирал информацию, — осторожно поправила Надежда. — После смерти жены Саврасых совершенно опустился. Спился окончательно.

— Чего не знаю, того не знаю. — Он зло передернулся, тут же принял ее слова как упрек.

— А я знаю. Мне сегодня наша санитарка все рассказала. И с пасынком у него не срослось. Пацан отчима из материнского дома прогнал. Дом потом продал и квартиру тоже, оставшуюся от матери. Последние годы перед смертью этот Саврасых жил в трущобах.

— Перед смертью? — дернулись оба.

— А я не сказала? Умер он сегодня. А сообщить-то и некому, кроме полиции. Кто тело заберет — ума не приложу. — Надя с выражением глянула на Валерия. — Вот это настоящее одиночество, дорогой. А не то, что ты имеешь в виду.

— А что я имею в виду? — отозвался тот вполне миролюбиво, поигрывая пустым стаканом.

Так, вот этого не надо. Они сейчас увлекутся собственной жизнью и забудут о нем.

Игорь поспешил вмешаться:

— Значит, никаких темных пятен в биографии родителей. А как же сын?

— Лешка-то? О, — протянул Валерий со смешком и не без удовольствия пригвоздил: — Редкостная сволочь. Вот прямо с детства гадил всем подряд. И это, скажу я вам, настоящая генетическая патология, н-да. Только Саврасых не был ему отцом. Папаша был кто-то еще. Я тогда его искал, денег вбухал немеряно, но так и не нашел. — Валера прочертил ладонью в воздухе прямую линию. — Саврасых женился на матери Алексея. У жены был сын, у него — дочка. Жили нормально, тихо. Мальчишка был лет на пять старше девочки. Мог бы быть хорошим старшим братом.

Игорь чувствовал, что предыстория затянулась. Ему было некогда, времени в обрез. Ему вот Рыжков на пятки наступает. Зачем этот мент сюда прилетел, еще предстоит разобраться. Кстати, и отпуск у него не резиновый, закончится через четыре дня. А он здесь топчется на месте и так ничего толком и не может узнать.

Валерий его нетерпения не чувствовал, все так же выдавал по слову.

— Обижал братец девчонку, так я слышал. А потом и вовсе.

Снова замолчал. Схватил стакан, заглянул — как будто тот каким-то чудом мог наполниться.

— Что — вовсе? Что было дальше? — поторопила Надежда.

— А дальше случилась трагедия. Кстати, я за нее тоже пытался цепляться, но без результата. — Он с грохотом поставил пустой стакан. — Девочка пропала.

— Как пропала?

Игорь почувствовал, что бледнеет. Истории детских несчастий всегда причиняли ему боль. Однажды он признался Ольге, что боится заводить собственных детей, насмотревшись на страдания чужих, больных и несчастных. Тоска в детских глазах казалась ему больше и страшнее, чем у взрослых. Он редко соглашался оперировать детей: боялся причинить им еще большую боль.

— Никто не знает, как это случилось. Дело было двадцать с лишним лет назад. Дети были дома одни. Когда родители вернулись, оказалось, что девочки нет. Лешке было лет десять. На все вопросы — не видел, не знаю. Бегала во дворе.

— Ужас какой! — выдохнула Надя. — И что дальше?

— Дальше подняли весь район на поиски. Все глухие углы, все колодцы, все овраги — все обошли, все исследовали. Ни единого следа. Награду даже объявили за любую информацию. Родители не были особенно богатыми, но там соседи вроде скинулись всем миром.

— И что это дало? — спросил Игорь.

— А ничего. Сам знаешь, как такое действует на людей. Как красная тряпка на быка. Начинают выдумывать что ни попадя. Информаторы только что строем не шли. И утонула она, и спряталась, и цыгане похитили. До инопланетян чуть не договорились. Хорошо, девочка вовремя нашлась, а то бы родителям никаких денег не хватило каждому вруну премию давать.

— Нашлась? — выдохнула Надя. — Чудо какое!

— Да не было чудес. Мертвую ее нашли. Мертвую и изуродованную.

Новиков даже зажмурился, отказываясь представлять, как это было. Как нашли маленькое обезображенное тело. Как к родителям явились люди из полиции. Как повезли их на опознание. Стон, плач, обмороки. И та страшная минута, когда приходит осознание, что невозможно повернуть время вспять. Жизнь закончилась, дальнейшее существование просто не имеет смысла.

— После этой трагедии отношения между мужем и женой разладились. Семья стала рушиться. Отец девочки во всем обвинял пасынка, мол, не уследил. Мать, понятное дело, становилась на его защиту. Понимаешь, как я был разочарован, практикант? — Валерий прищелкнул языком. — Если бы девчонка была ее, я бы на этом точно сыграл. Сильный стресс мог сказаться на нервной системе, запустить распад организма и все такое. Но не вышло. Мачеха, насколько я знаю, все-таки не сильно убивалась, ее-то сын был жив и здоров. Правда, насчет здоров — это спорно.

Игорь чувствовал, что дополнительные вопросы не нужны, — хозяин соберется с силами и сам продолжит.

— Парень вел себя странно, чем дальше, тем больше. Его даже направили на обследование, но отклонений вроде не нашли. Списали молчаливость и подавленность на глубокое потрясение. Врачи уверили, что все временно, мальчику просто нужен отдых. Учился он нормально, ни с какими такими компаниями не знался. Приводов не было. Правда, отчим всегда называл его чокнутым и советовал лечиться. И снова мать водила его по специалистам — теперь чтобы доказать мужу, что с парнем все нормально. Заключение врачей: к проживанию в социуме пригоден. Но мы же с вами понимаем, коллега, насколько такие заключения относительны. Симптомы могут годами не проявляться. А потом один толчок, перевозбуждение, потрясение, и все. Процесс запущен, и он необратим.

Процесс запущен, это он в точку. Игорь почувствовал, как между лопатками пробилась струйка ледяного пота. Теперь казалось, что в добротном старом доме вовсю гуляют сквозняки. В который раз сделалось жаль Надежду, вынужденную жить в этом холоде с неулыбчивым, спивающимся человеком.

— Так что все-таки произошло в тот день, когда пропала девочка?

— Хочешь услышать сплетни, практикант? — протянул с усмешкой Валерий.

— Пусть сплетни. Наверняка ходили какие-то разговоры. — Он провел языком по зубам — во рту пересохло. Налил минералки, залпом выпил. — Неспроста же Саврасых обвинял пасынка.

— Сплетни ходили, еще какие. Соседки твердили, что Алеша сильно ревновал отчима к дочке. Пытался добиться внимания, но тот был настолько поглощен дочерью, что никого другого не замечал. Не ходил с ним на стадион, в спортзал, не заглядывал на родительские собрания. Мальчишка озлобился. Продолжать, практикант? Дальше будет просто на грани фантастики.

— Продолжайте.

— Болтали, что Алешка сам свел девочку в лесополосу. Отвел и оставил. Еще говорили, что видели в тот день у них во дворе посторонних. Или правда цыгане, или их просто назвали так. Так вот, вроде пацан вывел сестру за калитку и позволил ее увести. Кто-то говорил, что она сама выбежала за ворота и пошла с какой-то женщиной, а Лешка только стоял и смотрел, как ее уводят. Но знаете, что странно? — Хирург обвел их ожившими глазами. — Ни одна из этих сплетниц не дала показаний под протокол. Поболтали и забыли.

Хозяин умолк. Стало очень тихо. Новиков слышал тяжелое Надино дыхание. Потом она шевельнулась, потянулась через стол к Валере, нежно погладила его пальцы. Прошептала что-то об ошибках, от которых не застрахован никто.

— Да, но практиканту моя ошибка стоила жизни матери! — Он резко отдернул руку, закрыл лицо ладонями. — Может, это чудище уже и ко мне подбирается. Может, и жить-то осталось всего ничего.

В это Новиков не поверил. Валера давил на жалость, выбивал причитающиеся за долгий монолог сто граммов. Смилостивится Надя или нет? Позволит жалости взять верх над здравым смыслом? Игорь со вздохом поднялся. Ему было неинтересно, как у них здесь дальше пойдет. Пора было выбираться отсюда. Общественного транспорта, пока ехали сюда, он не заметил. Такси? Не факт, что приедет в такую даль. Надя его точно не повезет, ей на работу утром.

— Ты куда это собрался, практикант? — вытаращилась она на Игоря. — А ну сядь. На чем, главное, собрался? Я тебе наверху постелю. Утром вместе поедем.

— Да и разговор не окончен, практикант, — подхватил Валерий. Встал, развел руки, как будто хотел помешать ему уйти. — Я же не просто так за свою жизнь опасаюсь. Видел я его сегодня здесь.

— Кого? Где?

Надя схватилась за сердце, охнула, осела на стул. Взгляд ее заметался.

— Что ты такое говоришь, Валерочка? Ты уверен?

— Может, я и алкоголик, но не безумец! — Зло глянул на нее, на остатки ужина на столе. С ненавистью уткнулся в пустой стакан. — Я видел сегодня днем этого парня. Нет, я не мог ошибиться. Я каждое лицо в это семье изучил по десяткам фотографий.

— Но что ему здесь-то делать? — продолжила сомневаться Надя.

— Меня это тоже интересует! — Валера отошел к окну, одернул занавеску, прильнул к стеклу. Ладони поставил домиком у лба. — Видите свет? Там же никто не жил и не живет, он пустует уже сколько лет. Охраняют его, но охрана внутрь не заходит. А сейчас там свет.

Надя подошла к окну. По его примеру сложила ладони и попыталась вглядеться в темноту на соседнем участке.

— Что там? — спросил Новиков с места.

Валерию он не верил. Наверняка это очередная уловка, чтобы выклянчить спиртное. Напугать Надю, заставить бояться за него. Пусть считает сегодняшнюю ночь его последней. Если шантаж удастся, она расчувствуется и нальет, а там хоть потоп.

— Правда, что ли, свет? — неуверенно пробормотала Надя и обернулась к Игорю. — Взгляни, практикант.

Новиков со вздохом потянулся к выключателю. Кухня погрузилась в темноту. Подошел к окну. Валера с Надей потеснились влево, обнялись. Ага, изобретательность алкоголиков не знает границ.

— Где? — спросил с легким раздражением. В черном прямоугольнике окна не было ни малейшего намека на свет.

— Да вон же, практикант! — Надя стукнула по стеклу костяшками пальцев. — Неужели ослеп? Смотри в самый правый угол. Есть?

Он стал смотреть в правый угол и сразу насторожился. Над землей на уровне второго этажа в самом деле брезжил неясный свет. Огонек прыгал, как будто там перелетал с места на место крупный светлячок.

— Фонарь? — почему-то шепотом спросил он.

— Или свечка, — тоже шепотом отозвалась Надя.

— Может, хозяева вернулись?

— Нет, не они, — подал голос Валерий. — Я точно видел, как в сторону их забора днем скользнул этот парень в кепке. Конечно, не могу с точностью сказать, что это Нестеров. Но очень похож.

— А что ему там делать? — Новиков попытался разглядеть в темноте выражение лица Валерия. — Зачем он там, по-вашему?

— Меня стережет. Узнал, кто истинный виновник смерти матери, и пришел творить возмездие. — Валерий запнулся и неожиданно спрятался за выступ стены. — Может, он там со снайперской винтовкой?

— О господи! — простонала Надя. Тяжело прошла к двери, нашарила выключатель, включила свет. — Что ты мелешь? Если бы он хотел тебя убить, давно бы это сделал. Прямо сегодня днем и убил бы, пока ты по улицам слонялся. Признавайся, клянчил на водку? Было?

— Нет, — буркнул Валерий, отводя взгляд.

— Если он там, скорее всего, прячется от полиции, — рассуждала Надя вслух. — Видели его возле дома отчима. Он главный подозреваемый у них.

Подошла к столу и стала собирать посуду с таким грохотом, как будто пыталась заглушить все разбуженные страхи. Перенесла тарелки в раковину и, мало заботясь о том, что забрызгает красивое платье, взялась за мытье.

— Ладно, может и просто прятаться от полиции, — сдался Валера. Вяло махнул рукой, занавесил окно, вернулся за стол на взвизгнувшую пластиковую табуретку. — Дом давно пустой. Да и откуда ему знать, что я здесь живу? Так ведь, Надюша?

Надюша со счастливой улыбкой обернулась, кивнула, сложила губы трубочкой и причмокнула, посылая ему поцелуй.

— Сейчас посуду помою, и будем чай пить. Я пирожные купила, свежие.

— Может, стоит в полицию сообщить? — без особой уверенности предложил Новиков.

— И что мы скажем?

Валера насупился, глянул исподлобья на гостя. Надежда тоже качнула головой неодобрительно.

— Что свет фонаря увидали? Или что я Нестерова видел сегодня днем?

— Но хоть в охрану надо позвонить. Дом под охраной, а там кто-то есть. Пускай проверят, сообщат хозяевам.

— Ох, практикант, какой ты наивный, — ухмыльнулся Валерий. — Хозяева здесь сто лет не живут, даже не появляются. Одно время дом даже на продажу выставляли. Но, видно, не нашлось покупателя, потому что вывеску убрали. Я лично никого из них не видел уже давно. Даже не знаю, живы ли эти Бессоновы.

— Как? Как вы сказали?

Игорю показалось, что он не сидит на стуле, а парит в воздухе, и этого воздуха ему катастрофически не хватает — вот-вот задохнется. Кухня с разномастными стульями и столом плыла перед глазами. Морщинистое лицо Валеры растягивалось, как в кривом зеркале.

— Как фамилия хозяев? — повторил он сипло. Зажмурившись, потянул вниз воротник несвежей сорочки. — Бессоновы?

— Правильно, Бессоновы. А в чем проблема?

Валера с Надеждой переглянулись.

— Проблема в чем? Пока не знаю. — Он потянулся к карману за телефоном. — Но точно знаю, что без полиции уже не обойтись.

Глава 25

В семье было двое детей, мальчик и девочка. Мальчик старший, девочка младшая. Она была милашкой и хохотуньей и еще неплохо соображала для своих пяти лет. Отец ее обожал. Ему никто, кроме нее, не был нужен. Когда он приходил с работы, девочка бросалась ему на руки, и он забывал обо всем.

— И о нас с матерью забывал тоже. — Голос в темноте выдал давнюю обиду.

Это невнимание так ранило мальчика и его маму, что они стали девочку недолюбливать. Мальчик прятал от нее любимые игрушки. А когда поблизости не было родителей, откровенно изводил.

— Было так приятно видеть, как она ревет. Глаза становились красными, губы распухали. Она размазывала по лицу сопли и казалась такой некрасивой!.. Потом получала свою игрушку и бросалась мне на шею с благодарностью. Знаешь, кем я себя тогда чувствовал?

Он с силой ударил ее по колену. Она должна была задать вопрос. Чтобы не дразнить его, она послушно спросила:

— Кем?

— Я чувствовал себя ее повелителем, хозяином. Человеком, способным сделать с ней все что угодно. Мне это так нравилось!

Еще ему нравилось обрывать игру на самом интересном месте. Нравилось делать ее несчастной. Такой, каким он ощущал себя в этой случайной семье, с людьми, которые почему-то решили жить вместе.

— Отчим же никогда не любил мою мать! Зачем он с ней сошелся — до сих пор понять не могу. Чтобы она горшки за девчонкой выносила? Готовила ей еду, заплетала косы? Мама старалась изо всех сил. Надеялась, что муж заметит ее старания и полюбит ее за это? А еще станет лучше относиться к ее сыну? Напрасно. Ее обожаемый Гаврила никого не замечал, кроме дочери. Баловал только ее, любил только ее, время посвящал только ей. И добился чего хотел.

— Чего же? — Она вовремя задала вопрос, его ботинок не успел стукнуть по колену.

— Мы с мамой возненавидели девчонку. Теперь мама прятала лучшие куски и отдавала их мне. Перестала наряжать ее как куклу. И сквозь пальцы смотрела на то, что я все чаще ее обижал. А знаешь, что было самым главным?

— Что?

— Нам с ней это стало нравиться. У нас как будто сложился заговор против этой мерзавки. Каждый раз, когда отчима не было дома, мы с мамой… — Он застонал, прищелкнул языком. — Мы так изводили эту куклу, что она начинала реветь.

— Что вы делали?

— Запирали ее в темной комнате. Не давали есть. Лупили, но так, чтобы не оставалось синяков. Мама иногда таскала ее за волосы. У девчонки были длинные красивые волосы. Густые, вьющиеся. Маме нравилось накручивать их на руку и таскать девчонку за собой, как собачонку на поводке.

— А отец, он что же, ничего не замечал?

— Не-а. — Он с удовольствием рассмеялся. Заворочался в темноте, поднял пыль и тут же расчихался. — Тьфу, никто годами не убирал. Горы пыли!

— Так что ее отец? — напомнила Маша.

— Его часто не было: командировки, встречи. В его отсутствие мы с мамой и забавлялись. К его приезду девчонка успокаивалась, забывала все. Пять лет, памяти еще никакой. И потом, она знала, что, если разболтает, будет хуже. Так продолжалось довольно долго, почти полгода. А потом хуже стало мне.

— Почему?

Ее уже не надо было пинать, чтобы задавала вопросы. Страшная история захватила. Судьба несчастной девочки вызывала болезненный интерес.

Разве так бывает? Разве так вообще можно с детьми? Вспомнилось собственное детство. Красивая комната с множеством игрушек, яркой мебелью и воздушными шторами на больших окнах. У нее был плохой аппетит, и маме приходилось быть очень изобретательной, чтобы ее накормить. Ее холили и лелеяли. Ее баловали. Представить себе, что кто-то из родителей мог закрыть ее в темной комнате, да еще надолго, было невозможно. Когда ей снились страшные, темные, глубокие, как яма, сны, родители полночи проводили рядом. Или носили на руках, пока она не уснет.

— Почему мне стало хуже? Да просто отчим вдруг стал о чем-то догадываться. Подозрительный стал. Ушел с прежней работы, больше бывал дома. Меня игнорировал совершенно. Даже на вопросы не отвечал, когда я пытался о чем-то спросить. Видно, девчонка все-таки нажаловалась.

— А как с твоей матерью? Как он к ней относился?

— А она… Она предала меня, понимаешь? — Ее мучитель вскочил и стал метаться по комнате, натыкаясь в темноте на углы и мебель. — Они… У них все наладилось. Отчим стал внимательным, носил в дом цветы и подарки. Мать расцвела. Теперь она даже награждала меня подзатыльниками, если заставала девчонку в слезах. Она успокоилась, а я нет! Я доставал мелкую уже за двоих. Каждый раз, когда они куда-нибудь уходили и оставляли нас одних, девчонка сидела в темноте. Я запрещал ей плакать. Угрожал. Говорил, что, если увижу хоть одну слезу, убью. Она верила и не плакала. Сидела в темноте часами и дрожала.

— От холода?

— От страха! Она боялась теперь всего: темноты, крыс, тараканов, о которых я ей рассказывал. Змей! — Он захихикал. — Боялась, что в следующий раз, когда они уйдут, будет еще страшнее. Она мне верила.

Маша прикрыла веки. От постоянного всматривания в темноту кололо в глазах. Сердце разрывалось от жалости к ребенку, которому пришлось пережить столько несчастных дней.

— Что было дальше?

— Дальше? Дальше было только хуже. Отчим стал придираться ко мне по мелочам, мать ему поддакивала. Девчонка часто ныла, вздрагивала — боялась всего. Отчим ее даже врачам показывал. По-видимому, она им что-то рассказала. Эти детские психологи умеют влезть в голову и основательно там покопаться. Наверняка что-то сболтнула. Врачи сказали отчиму, и он стал следить за мной. Я затаился.

— Зачем?

— Чтобы нанести окончательный удар. И я его нанес.

Его голос окреп, зазвенел. Подошел, присел перед ней на корточках, обдал горячим дыханием.

— Я уничтожил девчонку! — В его голосе было ликование. — Уничтожил навсегда. Она исчезла из нашей семьи, из нашей жизни.

— Ты убил ее? — ахнула Маша. — Чудовище!

— Нет, что ты, детка, — рассмеялся он беззвучно. — Я ее не убил. Я позволил ее выкрасть. Цыганам!

— Они увели бедного ребенка со двора? И ты не вмешался?

— Ага. — Его ладонь нашла ее лицо и осторожно похлопала по щеке. — Позволил, Маша. Да я сам вытолкал ее за ворота. Стоял за деревом и смотрел, как ее уводят. На всю жизнь запомнил: женщина ведет за руку девчонку. Та спотыкается, хнычет. Оглядывается, зовет меня. А я стою за деревом и не шевелюсь. «Лека, Лека!» А я стою и дышать боюсь. И такое абсолютное, безграничное счастье от того, что ее уводят. Это было…

— Подло! — Маша всхлипнула, и он тут же ударил ее по щеке.

Он помолчал.

— Тот день стал самым страшным для моего отчима. И самым счастливым для меня.

— А для твоей матери? Что чувствовала она?

— Не знаю. — Он подавил смешок. — Мне кажется, она тоже испытала облегчение. Из ее жизни исчез человек, который стоял между ней и мужем. Пару раз я замечал на ее лице улыбку, когда она смотрела на меня и украдкой грозила пальцем.

— Что было потом?

— А потом девочку нашли. Мертвой. — Его голос странно завибрировал. — Вот это был сущий ад. Вой, стоны целыми днями. Отчим запил, бросил работу. Прошло почти два года, прежде чем он вернулся к нормальной жизни.

Маше стало жаль пожилого человека, которого она мельком видела, когда они приехали сюда. Алексей показал ей его из машины, сказал, что это отчим. Выглядел он старым и одряхлевшим, а ведь ему наверняка было всего-то за пятьдесят.

— Цыгане убили девочку? Но зачем? — Она содрогалась уже не столько от ужаса, скорее от равнодушия, с которым он об этом рассказывал.

— А кто их знает. Может, сама сбежала. Или продали кому-нибудь. — Он шумно опустился на колени, включил фонарик. Осветил ей лицо, медленно скользнул лучом по глазам, щекам, губам. — Ты такая красивая, Машка. Кто бы мог подумать, что ты станешь такой красавицей! Кто знал, что из гадкого утенка, вечно сопливого и опухшего от слез, ты превратишься в такую красавицу!

— Что ты мелешь? — Маша поерзала, подползла ближе к стене, оперлась о нее спиной. Она по-прежнему была связана по рукам и ногам. — Что ты несешь? Какой гадкий утенок? Ты не мог меня знать! Не мог и не знал!

— Ошибаешься, детка. — Он провел указательным пальцем по ее губам. — Я знал тебя очень хорошо. Это же тебя уводили цыгане много лет назад цыгане.

— Нет! — крикнула она что есть мочи.

И тут же ладонь, пахнущая пылью и бензином, легла на ее рот.

— Не ори, детка. Не ори, если хочешь живой дослушать свою историю.

Она заставила себя подавить тошноту. Хотелось впиться в эту ладонь зубами и рвать ее в клочья. Хотелось заставить завыть это чудовище, не знающее боли и сострадания.

— Девчонка, которую увели с нашего двора, — это ты, Машка. — Он отполз в сторону, сел с ней рядом, привалился плечом к плечу. — Когда я увидел тебя из окошка будки охранника, я сначала глазам не поверил. Ты же вылитая твоя покойная мать. Я видел ее фотографии у отчима, он с ними не расставался. Ладно, думаю, похожих людей много. На меня вон сотни похожи, не так ли, лейтенант?

— Так.

Она не заметила, как заплакала. Поняла это, только когда стало солоно губам.

Это сумасшедший! Он свихнулся уже давно, еще когда издевался над пятилетним ребенком с одобрения матери. Уже тогда он стал чудовищем, в свои неполные десять лет. Жил, копил в душе ненависть ко всем, кто его не замечает и не любит. А когда увидел Машу много лет спустя, решил, что может начать жить заново.

— Ты, Машка, ни на кого больше не похожа, только на свою покойную мать. Не на ту, понятно, которая тебя воспитывала, а на ту, которая родила. Я же показал твое фото отчиму, когда сюда приехал. Он осатанел, кинулся на меня с ножом. От этого ножа сам и умер.

Маша смотрела на него глазами, полными ужаса.

— Я ударил его ножом дважды, в живот и в грудь. Не знаю, какой из этих ударов оказался смертельным. — Он говорил так, как будто повторял обзор неинтересного футбольного матча. — Ему сделали операцию, но возраст и нездоровый образ жизни, сама понимаешь. Он умер сегодня в больнице. Представляешь, визжал как баба. Слабак. Жаль, что ты с ним не увиделась.

— Еще один труп на тебе!

Она попыталась отодвинуться, но он грубо схватил ее за плечо, дернул на себя.

— Сидеть, Машка!

Она замерла.

— Как и зачем ты убил мать хирурга Новикова?

— Ой, да здесь как раз просто. Бабка открыла дверь, получила удар под дых и отключилась. Отнес ее на кухню, посадил в креслице и вкатил дозу инсулина. Думаю, у нее уже не было сил двигаться, когда она очнулась. Все прошло быстро и аккуратно.

— А за что все это?

— Ее сынок оперировал мою мать и дал ей умереть на операционном столе. — Голос его стал прерываться, как будто он задыхался. — Я случайно увидел его в клинике, даже не искал. Но увидел и решил, что пришла пора платить по счетам. У меня ведь все выходило случайно, Маш.

— Что — все? — не поняла она.

— Убивать. Я переехал в ваш город не потому, что шел по твоему следу. Просто переехал.

— Но ты воспользовался моими документами, когда устраивался в ресторан подсобником.

— Подсобницей, — хихикнул он. — Очень не люблю лишний раз доставать собственный паспорт. Я потом и в больничку лег по твоим документам — в женскую палату. Вот умора была наблюдать за тетками! А как еще? Не мог же я документы Клима там показать. Пробили бы по базе медицинской страховки и в пять минут установили бы, что документы не мои. Ехал я, понимаешь, несколько лет назад в поезде с одним лохом. Дальше все просто: я доехал, а он нет. Вывалился случайно из тамбура на полном ходу. А документы мне завещал. Так вот, устроился я на работу в кабак. И бац — Ивлиев! Эта гнида, оказывается, очень любит там жрать. Я поработал чуток, уволился и стал за ним следить. Ты не представляешь, какое это удовольствие — планировать возмездие. Обыгрывать детали, подслушивать, следить. Убрать его оказалось проще простого. И ты, детка, все правильно поняла. Единственная из всех глупых ментов все поняла. Ты умница. Да, я следил за тобой все время с того дня, как увидел тебя снова. Очень интересно было знать, как тебе удалось выжить. Кого-то же опознали тогда, много лет назад. Хотя…

— Хотя что?

— Опознавала моя мать, отчим не смог. Она могла и нарочно сказать, что это ты. Чтобы он успокоился и перестал метаться. Скорее всего, так и было.

— Узнал?

— Что?

— Узнал, как мне удалось выжить?

— Это проще простого, Маш. В семье Бессоновых, которая тебя удочерила, не было своих детей. Прожили вместе лет десять, а детей нет. И тут они срываются с места. Кстати, жили они в этом самом доме. В этом, где ты сидишь связанная по рукам и ногам. — Он легонько ткнул ее бок. — Так вот, почти сразу после твоего исчезновения эта семья уезжает отсюда. А спустя полгода оседает в том самом городе, где ты прожила большую часть жизни. Заметь: появляется уже с ребенком, с девочкой. Они изменили тебе дату рождения, фамилию, только имя оставили. Наверное, решили, что ты привыкла отзываться на свое имя и не стоит тебя травмировать.

— Бред! Этого не может быть!

Маше перестало хватать воздуха. Она смутно помнила раннее детство и считала, что это нормально. Многие ли помнят себя в пять лет? То, что вспоминалось, было каким-то безрадостным. Она много плакала, да. Боялась оставаться в темноте одна. Ночью ее по очереди качали на руках то папа, то мама. Баюкали, целовали в лоб и выдумывали всякие нежные прозвища.

— Этого не может быть. Ты все врешь. — Она тоже заразилась от него — не равнодушием, нет, но спокойствием. — Ты просто ненормальный и сейчас ищешь оправдание убийству многолетней давности. Та маленькая девочка погибла из-за тебя.

— Заткнись, Машка, пока я тебе рот не залепил, — лениво протянул он. — Я отличный компьютерщик, если ты не знала. Могу взломать любую базу данных. Так я установил, что справка из роддома о рождении девочки у Бессоновых поддельная. Не было и в помине того роддома, который там значился. Слушай, а ты знала, что твоя приемная мамаша была цыганкой?

— Нет. — Маша еле смогла качнуть головой, так свело шею.

— Но как же, Машка! О ней же все говорили, что колдунья. От нее здесь детей прятали, чтобы порчу не навела.

— Бред, — снова повторила она без всякого выражения.

Подобное говорили и в их городе, там, где она жила с родителями. Да что там, если даже бывшие коллеги ухитрялись Машины успехи в расследовании связать с ворожбой матери. Идиотизм чистой воды.

— Значит, знала, — обрадовался он: угадал по голосу, что не так она уверена, как хотела бы.

— Но послушай, если я действительно твоя сестра, зачем ты меня так подставлял? Везде: в ресторане, на улице, где ты стариков толкал под колеса, и обязательно в тот момент, когда я была рядом. Григорьева, того человека, который вычислил тебя по записям, тоже ты убил?

— А то кто же? Он меня выследил, гад. Начал стыдить. Еще и за руку потащил — идем, мол, в полицию, признаешься. Я отказался. Тогда он решил пойти сам и дать показания под протокол. А мне светиться не резон. Вы бы там сразу бы установили, кто я такой и по чьим документам живу. Пришлось утихомирить мужика.

— И подставить меня! Ты вымазал мои кроссовки его кровью?

— Я.

— Но зачем? Называешь меня сводной сестрой и гадишь! Это, по-твоему, нормально?

— А мне интересно. — Он хмыкнул. — Уж очень интересно было наблюдать, как ты станешь выпутываться. И ведь снова выпуталась, тебя отпустили. Ты просто заговоренная какая-то, Машка. Непотопляемая. Наверное, приемная мамаша, колдунья, заговорила тебя. Беда все время проходит мимо тебя. Тебе просто везет по жизни. Украли в детстве — осталась жива. Была под подозрением в убийстве — отвертелась. Толкал стариков под колеса, когда ты была рядом, — опять мимо. Неужели тебя так никто и не заподозрил в сговоре с преступником? Неужели ни у кого не было мысли, что у тебя есть соучастник?

Рыжков. Рыжков цеплялся к ней с первой минуты, все умником себя считал. А оказалось, что шел на поводу у психа и манипулятора.

— Везучая ты, Машка. — Он захныкал. — А я вот нет! Мне не везет с рождения! Все со мной плохо.

— Лечиться не пробовал? — спросила Маша и тут же получила удар по уху.

— Я здоров, дура! Меня десятки раз обследовали. Я здоров. Мне просто нравится делать счастливых несчастными. Вот такое призвание. Я засыпал каждую ночь с улыбкой, потому что отчим рыдал за стенкой. Я пережил триумф, когда опера обнаружили твои кроссовки в крови жертвы. Я был счастлив, сообщая твоему отчиму, что дочь, которую он столько лет оплакивал, жива. Зря ты все-таки отказалась с ним встретиться. Теперь уже, конечно, не получится. И он умер, и ты не жилец.

— Он не мой отец, — по инерции повторила она.

Она все еще отказывалась верить в то, что он здесь наговорил. Просто фантазии нездорового человека, ни грамма правды.

— А вот здесь ты ошибаешься, детка. Здесь у меня еще один сюрприз. Я ведь что сделал? — Он заворочался, снова встал и заходил по темной комнате, подсвечивая себе фонариком. — Сразу после того, как я увидел тебя там, на форуме, и сделал копии твоих документов, я стал за тобой следить. Мне удалось, не спрашивай как, заполучить твои волосы. Ладно, признаюсь, а то не поверишь. Мы с тобой одновременно были в парикмахерской. Ты меня не замечала никогда, а я почти всегда был рядом. Я проходил мимо кресла, в котором ты только что сидела, и наклонился, вроде как шнурок завязать, так и стащил твою прядь. Потом сюда метнулся, к папашке твоему, и у него, пьяного вдрызг, прядку срезал. Отдал все в лабораторию на экспертизу. Хорошую лабораторию выбрал, не сомневайся. В Москву слетал, не поленился. Так вот, ответ однозначный: девяносто восемь процентов за то, что вы родственники.

— Врешь, — упрямо возразила она.

Спорить не было сил. Их вообще ни на что не было, но невозможно же даже не пытаться оказать сопротивление, когда это чудовище вздумает ее убить. Не сидеть же овощем и не ждать смерти. Она боец! Она сильная! Такой ее воспитали родители — те, настоящие, которые для нее дороже любых кровных. Ей не в чем их упрекнуть — она выросла в любви и заботе. И неизвестно, кем бы стала, останься жить рядом с этим животным.

— Что, Машка, готова?

— К чему?

Она зажмурилась. Попыталась увернуться от луча, бьющего прямо в глаза.

— Нам сейчас предстоит написать послание твоим коллегам. А потом повеситься. Нет, вешаться, детка, ты будешь в одиночестве. А я снова исчезну и вернусь уже другим человеком — в другом городе, под другим именем. Через неделю пластическая операция в московской клинике. И никто, слышишь, никто меня больше не узнает. Ты последняя ниточка, которую надо оборвать. Вставай, идем писать посмертную записку.

— Что же я должна написать?

Она решила с ним не спорить. Писание записки — это отсрочка. Он развяжет ей руки, даст ручку или карандаш. Это уже оружие. Она не позволит себе сдаться без боя.

Вдруг она задрала голову и прошептала, обращаясь к покойной матери: «Помоги». Никогда не верила в ее заговоры, хоть та постоянно что-то нашептывала, когда Маша в детстве заболевала. И хохотала всегда, потому что было щекотно от поцелуев матери и ее горячего дыхания, когда она шептала смешные непонятные слова. Повзрослев, она стала называть все это предрассудками. Не верила. Никогда не верила. А сейчас…

— Помоги, мамочка! Помоги мне!

Наверное, она шептала слишком громко. Изверг услышал. Захихикал, захлопал по бедрам.

— Дура ты, Машка. Кто тебе здесь поможет? Здесь лет десять как не было никого, даже сигнализацию сняли. Охрана присматривает, но без фанатизма. Мы одни. Ты сейчас напишешь трогательную историю своей жизни. Подробно, под мою диктовку. Признаешься в убийстве Ивлиева, Григорьева, матери хирурга, собственного отца. А потом повесишься. И никто, ни один человек, слышишь, тебя не пожалеет. Ты исчезнешь. Идем, не тормози.

Он поднял ее, встряхнул, схватил за локоть и заставил неуклюже прыгать рядом, увлекая в другую комнату. Открыл дверь, втолкнул. Маша не удержалась на ногах, упала, больно ударилась локтями. Застонала, переворачиваясь на спину. По-видимому, когда-то эта комната служила кабинетом ее отцу. Вдоль стен пустые стеллажи. Распахнут пустой сейф, вмонтированный под подоконником. Письменный стол, на нем ночник. На столе лист бумаги с авторучкой.

— Мне придется развязать тебе руки, детка. Но это не значит, что я позволю тебе хулиганить. У меня есть вот это.

С этими словами он достал из кармана джинсов пластиковую штуковину, смахивающую на электробритву. Потрещал возле Машиного лица.

— Шокер. Бьет наповал. Так что подумай, если захочешь воткнуть авторучку мне в глаз.

Прыгать со связанными ногами было сложно, но она уже начала привыкать. Села за стол, как послушная ученица. Мучитель развязал ей руки. Она тут же принялась потирать запястья.

— С чего начинать? — спросила угрюмо.

— С детства, детка. С того самого момента, как тебя увели из нашего дома. А я стоял и смотрел, как тебя уводят. Смотрел, как тебя уводят, и улыбался от счастья.

Глава 26

Он всегда знал, что с этой девчонкой что-то не так. С первой минуты, как ее увидел. Этот странный, погруженный в себя взгляд настораживал. Умение с лету уловить ход мысли преступника казалось почти мистическим. Он не верил, что так бывает, и ее саму подозревал в соучастии.

Как же много нехорошего он нагородил в собственной голове! Как гадко рассуждал о ее поступках! Но он и подумать не мог, что все обстоит именно так. То, что он услышал в темноте за дверью в старом доме Бессоновых, было невероятно.

Так не бывает. Так нельзя поступать с людьми. Это бесчеловечно — творить такое с маленькой девочкой и ее отцом.

В одной руке Денис сжимал пистолет, в другой держал диктофон, на который записывал все сказанное Нестеровым.

Это была исповедь. Страшная исповедь падшего человека, который махнул рукой на все. Он не оставит Машу в живых. Блуждая здесь, в заброшенном доме, Денис наткнулся в одной из комнат на петлю, которая свисала на крюке с потолка. Для кого она — сомневаться не приходилось.

— Запятую не забудь поставить, лейтенант! — глумился Нестеров. — Так, теперь с новой строки.

Он диктовал ей. Диктовал, что и как писать для полиции. Маша подчинилась приказу, писала. И тихонько плакала. Отчетливо было слышно, как она всхлипывает.

Денис стоял за дверью. Пока он ничего не мог сделать. Он ждал. Ждал, когда это чудовище потащит Машу в комнату, где свисала петля. В этот момент Денис сможет напасть на него.

Он обязан ее спасти, и он это сделает, чего бы это ни стоило. Он так виноват перед ней. Сомневался в ее честности. Насмехался над ее умением вести допрос. Считал ее гипотезы детским лепетом и не в состоянии был признать собственное поражение, когда оказывалось, что это не так.

Маша умная, проницательная. Да, и красивая. Она с первого взгляда понравилась ему. Он просто сопротивлялся чувствам, боялся собственной зависимости. Жаль, что он так поздно понял это.

— Что, детка, все верно. Ну-ну, даже не думай, — донеслось из комнаты, у двери в которую он застыл с пистолетом и диктофоном. — Давай-ка сюда лапки. Вот, молодец. И не надо плакать, скоро все закончится. Еще пару минут.

Послышалась возня. Маша застонала, крикнула, что ей больно. Денис усилием воли заставил себя сдержаться — хотелось ворваться и выпустить всю обойму мерзавцу в голову. Но нет, нельзя навредить Маше. Если он ворвется сейчас, он может ее подставить. У Нестерова наверняка есть оружие или нож, и он пустит их в ход, не раздумывая.

Оставалось замереть и ждать. Он застигнет эту гадину врасплох и уже тогда…

Он просчитался или недооценил противника? Или каким-то образом обнаружил себя, и Нестеров догадался, что за дверью его ждет засада? А как иначе, если перед тем, как выйти, он сначала с силой пнул дверь, а потом крикнул, чтобы все с той стороны отошли подальше, а иначе он перережет девке горло прямо сейчас. Выскочил из комнаты, тесно прижав Машу к себе. К ее горлу был приставлен огромный кухонный нож.

— Я так и думал, — оскалился Нестеров. Как-то ему удалось включить свет, и теперь в коридоре перед дверью и на лестнице не осталось ни единого темного угла, где можно было бы затаиться. — Так и думал, что твои коллеги не оставят тебя в беде, детка.

Он смотрел на Дениса пустыми, холодными глазами. Смотрел и пятился, прикрываясь Машей. Из-под ножа, прижатого к ее шее, тонкой ниточкой заструилась кровь.

— Ты один, мачо? — Нестеров нервно огляделся.

— Один, — процедил Денис сквозь зубы.

На Машу он старался не смотреть. Ему было стыдно сразу за все. За собственную глупость в недалеком прошлом. За то, что обнаружил себя. Профессионал, тоже еще! Но страшнее всего было за нее.

Нестеров фыркнул:

— Ты, парень, дышал так шумно, что тебя вся улица слышала. Я тебя срисовал, еще когда ты на первом этаже был. Не стал тебе мешать.

Денис успел порадоваться, что спрятал диктофон в задний карман джинсов.

— Ствол на землю, парень, — приказал Нестеров тоном, не сулящим ничего хорошего. — И не вздумай со мной шутить — сразу вскрою ей горло. Ты пикнуть не успеешь, как она будет мертва. Не хотелось бы здесь ничего пачкать. Я сказал: ствол на землю!

Денис подчинился. Не сводя глаз с Нестерова и с Маши, которая повисла у него на руках, он нагнулся и положил пистолет на пол. Он проиграл. Сейчас Нестеров сделает еще четыре шага назад, нырнет с ней в дверной проем комнаты, где приготовил виселицу. Дальше запрется изнутри. И совершит то, зачем явился.

Он проиграл. Он не сможет ничего сделать. Двери тяжелые, замки прочные. Эти люди знали, как нужно строить. Пока он будет молотить ногами по двери, Нестеров успеет все.

Один шаг, второй. Нестеров продолжал пятиться, внимательно следя за каждым движением Дениса. Дошел до открытой двери, чуть ослабил хватку.

— Дыши, детка, дыши, — тряхнул он Машу. — Не умирай раньше времени.

Чуть шире распахнул дверь. Недовольно сморщился, попытался поставить Машу на ноги. Она, кажется, была без сознания. Голова свисала набок. Можно было убрать руку с ножом от ее горла.

— Прощай, капитан! До встречи на том свете, — захихикал Нестеров.

Что случилось потом?

Потом убийца опустил руку — нужно было потянуть дверь на себя, чтобы запереться изнутри. За его спиной обозначился какой-то силуэт. Человек прятался за дверью. Денис не видел его до этой минуты, потому что было темно.

Что дальше?

Вытянутая рука, безоружная кисть с длинными пальцами пианиста. Короткие ухоженные ногти. Длинные пальцы почти нежно прикоснулись к шее Нестерова. Через несколько секунд, так и не поняв, что происходит, убийца упал.

Как под гипнозом Денис наблюдал, как опускается на пол Нестеров. Как он выпускает Машу. Как отлетает в сторону нож, прочертивший тонкую линию на нежной Машиной шее. Силуэт человека, чья рука сотворила невероятное, превратился в хирурга Новикова. Он стоял, бледный, взъерошенный, потирал руки и повторял как заклинание:

— Если давить на сонную артерию в течение десяти-двадцати секунд, человек теряет сознания. После двух минут наступает смерть. Если надавливать на сонную артерию…

— Док! — Денис пришел в себя первым и выхватил из-за пояса наручники. — Не стойте, осмотрите Машу! Как вы здесь оказались? Я же запретил вам следовать за мной!

Одним прыжком Денис преодолел расстояние между ним и Нестеровым. Перевернул его на живот, завел руки за спину и защелкнул на запястьях браслеты. Приложил палец к шее. Пульс бился, пусть и слабо.

— Жив. — Новиков подхватил Машу на руки и двинулся к лестнице. Остановился, обернулся, глянул на убийцу. С сожалением добавил: — А хотелось бы иначе. Я еле остановил себя, капитан.

Через несколько дней в аэропорту их встречали полковник Горевой, майор Кошкин и Саша Стешин. Рядом стоял автозак, который должен был доставить Нестерова в следственный изолятор.

День выдался хмурый. Моросил холодный осенний дождь, то и дело налетал ветер. Они немедленно продрогли и теперь стояли, ежась.

Пряча лицо в воротник спортивной куртки, Маша спустилась по трапу. Ее тут же обступили.

— Как ты, девонька? — Горевой приобнял ее и кивком указал на Новикова. — Слышал, слышал о его геройстве. Молодец, хирург. Хоть награждай, честное слово! Как ты, девонька?

— Нормально, спасибо, товарищ полковник.

Маше было неловко. Стыдно перед майором, хмуро поглядывающим в ее сторону. Объяснительную придется писать, это сто процентов. Хорошо, если оставят на службе.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу майору? — Она осторожно высвободилась из объятий толстяка.

— Обращайся, — разрешил тот с улыбкой.

— Товарищ майор, разрешите доложить?

— Отставить, лейтенант. Все доклады позже. — Майор подошел ближе, наклонился к самому ее уху, коснулся губами ее мокрых от дождя волос и прошептал: — Надрать бы тебе задницу, Машка, да по уставу не положено.

— Прошу прощения, товарищ майор, за самовольную отлучку. Но вы бы меня не отпустили.

Похлопал ее по плечу с улыбкой, приложил указательный палец к губам. Она закусила губу. Подступили слезы. Снова стало жалко себя, майора, ребят. Волновались за нее, искали, спасли наконец. Теперь все будет хорошо. Денис так долго каялся перед ней, что ей уже самой хотелось просить у всех прощения. Не надо было замыкаться в себе, стоило чаще спрашивать совета у товарищей. И времени с ними больше проводить. Они же команда. Они друг за друга горой.

А что касается Игоря Новикова, здесь вообще ничего не понятно. И от этого как-то радостно и тревожно одновременно. Док просто не отходил от нее. Без конца брал ее за руку — вроде как пульс проверить. Заглядывал в глаза — тоже якобы из соображений контроля самочувствия. Только смотрел он на нее в такие минуты совсем не как доктор. Денис это заметил, стал ворчать, а Маше это даже нравилось — и внимание доктора, и ворчание Дениса. Что нравилось больше, она пока не разобралась. Вот и сейчас они спорят, кто из двоих повезет ее домой из аэропорта. Надо же, у каждого нашлись свои аргументы. А ей снова смешно. Смешно и приятно.

— Так, ребята, сейчас отдыхать. А в три часа все ко мне на совещание. Будем подводить итоги. — Горевой кивнул и двинулся к своей машине, ожидавшей рядом с автозаком.

— Все слышали? — поинтересовался майор. — Повторять не буду. До встречи. Грузите, парни, этого блондина.

Нестеров в сопровождении охраны спустился по трапу. Маша отвернулась. Ей было больно и страшно смотреть на человека, который сделал несчастными стольких людей. Неожиданно он окликнул ее сам.

— Посмотри на меня, сестренка.

Она нехотя повернулась. Сгорбился, побледнел до синевы. Редкая светлая щетина намокла под дождем. На левой скуле вздулся фурункул. Одежда, в которую его переодели, сидела на нем мешком. А глаза смотрят все так же — надменно, зло, холодно.

Посиневшие от холода губы дрогнули.

— Мне жаль, — выдавил он.

— Не верю. — Она качнула головой.

— Мне очень жаль, — повторил он, и вдруг широкая улыбка растянула его губы: — Очень жаль, что тогда, много лет назад, я так поступил. Нужно было самому тебя убить еще тогда. Жаль, что не решился.

Охранник толкнул его в плечо, приказывая двигаться дальше.

Маша застыла. А потом вдруг громко крикнула ему в спину:

— Знаешь, что я сейчас чувствую, Лека?

То ли потому, что она назвала его так, как много лет назад, то ли из-за того, что ее голос дрогнул, он притормозил и обернулся.

— Что?

— Я чувствую абсолютное, безграничное счастье, потому что тебя уводят! Помни об этом всю оставшуюся жизнь, Лека!

Он помолчал, кусая губы, но прежде, чем нырнуть в дверь арестантской машины, успел ответить:

— Один-один. До скорой встречи, сестренка.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Teleserial Book