Читать онлайн Дом на берегу ночи бесплатно

Анна Данилова
Дом на берегу ночи

1. Никита. 2009 г

Тот, кто придумал этот мир, придумал и цвет крови. Кровь яркая, красная, один ее вид — как сигнал опасности, что смерть где-то близко, что надо что-то предпринимать. В случае, если живое существо, теряющее кровь, еще дышит, надо его спасать, если же мертво — искать виновного в его смерти.


Человек, которого заворачивали в белое шелковое покрывало, был явно мертв, и кровь прямо на глазах пропитывала слои шелка, делая этот сверток с мертвецом внутри похожим на окровавленный кокон.


Кого убили? Кого зарезали? Именно зарезали, потому что крови слишком много, да и выстрела не было слышно.

Весь дом еще спал, в каждой комнате по человеку, в хозяйской спальне крепко спала, обнявшись, сложившаяся случайно с вечера, не без помощи алкоголя, парочка. Июньский утренний воздух, пробравшись в комнату сквозь занавески, медленно остужал их обнаженные красивые тела.


Никита с бьющимся сердцем выбежал в сад, спрятался за кустами сирени, чтобы досмотреть до конца это страшное и одновременно завораживающее действо: молодой парень, прежде считавшийся его другом, выволакивает из дома труп.


Проснувшись раньше всех (но не раньше убийцы), Никита обошел весь дом, пытаясь найти кого-то, с кем бы он мог разделить это тяжелое похмельное утро, но все спали. Или не все?

Никита принялся загибать пальцы, вспоминая всех тех, с кем он так весело провел вечер и половину ночи.

Саша, Егор, Вадим, Галя, Таня, Андрей с Алисой, сам Никита и Федор. Всего девять человек. Если не считать проснувшихся Никиту и Федора, остальные семеро спали. Андрей с Алисой в спальне, остальные пять человек разбрелись по дому и заснули, кто где. И все — живы. Все, с кем они сидели за столом на террасе дачи, ели шашлык и пили — живы, живы… Он сам обошел дом и проверил! Все дышат!

Не было ни конфликтов, ни разборок, ни тяжелых разговоров, ничего такого, что могло бы закончиться убийством!

Но тогда кто тот человек, окровавленное тело которого Федор заворачивал в покрывало? Он не из их компании. Откуда же он взялся? Когда?

Все много выпили, но и закуска была отменная — шашлыка было столько, что хватило бы на три такие компании! Ароматное, мягкое, хорошо прожаренное на углях мясо, помидоры, лук! Да под такую закуску никто и не должен был так опьянеть…


Никита проснулся и обнаружил себя в маленькой комнате, которую Андрей Арнаутов, родителям которого и принадлежала дача, называл комнатой для прислуги. Удобная кровать, шкаф, два стула и туалетный столик. Окно выходит в сад. За прозрачными занавесками покачиваются ветки вишневых деревьев с мелкими незрелыми зелеными плодами-бусинами.

Через стенку — ванная комната, где Никита умылся холодной водой, чтобы прийти немного в себя. Хотелось пить.

Он заглянул в кухню, залитую утренним солнцем, на большом столе были разложены овощи, грязная посуда, но, несмотря на беспорядок, все равно все выглядело как-то весело, ярко и даже красиво — от солнца, от зелени…

Никита представил себе, как он сейчас примется готовить завтрак, как найдет в холодильнике все необходимое, как приготовит тесто и начнет печь блины. Все проснутся от запаха, соберутся на кухне, все такие родные, правда, с помятыми лицами и припухшими глазами, и улыбнутся ему, Никите, а Андрей скажет:

— Ну, ты, брат, молоток! Красава!!!


Но ни молока, ни яиц обнаружить не удалось, и тогда Никита стал искать Андрея, чтобы спросить, где здесь в деревне магазин или у кого можно купить продукты. Вот так он и оказался перед дверью, ведущей на террасу. Он не успел коснуться ручки, его взгляд скользнул по застекленной стене террасы, занавешенной тюлевой занавеской, и заметил красные пятна… Приблизился и увидел то, что явно не предназначалось для его глаз: Федор упаковывал чей-то труп в покрывало…


Он проследил за ним до самой реки, до обрывистого берега, откуда на песок, на площадку, расположенную высоко над уровнем воды, он и сбросил свою страшную ношу.

Никита, прячась за елями, видел лицо своего друга Федора — оно было белым, словно тоже мертвым. Неси он другую ношу, Никита бы, не раздумывая, бросился другу на помощь. Но за какие-то минуты Федор успел стать другим человеком, оборотнем, и между ними выросла невидимая стена, отделившая прошлое обоих от будущего.

Федор — убийца.

Еще вчера Федор был закадычным школьным товарищем, другом, с ним вместе столько пережито, и что теперь? Броситься к нему на помощь, предложить сбегать за лопатой, чтобы закопать труп? Расспросить его, кто этот человек и за что он его убил?


А может, все это лишь сон?

Никита ущипнул себя за руку. Нет, вон и Федор возвращается с лопатой. И этот стук металла о землю, присыпанную песком, — реальность.


Надо было возвращаться в дом, ко всем тем, кто безмятежно спал и ничего не знал. Какое же это счастье — ничего не знать.

Тогда и он будет себя вести так, словно он ничего не знает. Будет таким же, как и все. Вот единственно правильное решение.

Надо вернуться в дом, лечь, как будто он и не вставал, и дождаться остальных.


Никита вернулся в комнату для прислуги, зарылся с головой под одеяло, но сна, понятное дело, не было. Голова болела, он пытался вспомнить события прошедшей ночи. Вино, виски, потом водка… Помнится, они танцевали, бултыхались в маленьком пластиковом бассейне, который мама Андрея, Нина Александровна, покупала для себя, любимой, и уж никак не представляла, что туда заберется одновременно столько народу! Но было весело, все были мокрые, хохотали, шутили…

Когда же в их веселье пробрался чужак? Тот, кто вынудил Федора убить его?!


Федор и убийство — это невозможно! Спокойный, рассудительный «ботаник», юморист, отличный парень, верный друг. Конечно, если нужно, он сможет постоять за себя, может и морду набить, Никита сам видел, как он разбирался с двумя парнями за школой, это было два года тому назад. Словом, пацан что надо! В школе, среди старшеклассников, его уважали, знали, что если какой конфликт, то за справедливостью нужно идти к Федору Морозову.

Учителя обращались к нему, когда надо было организовать класс, как-то повлиять на ребят, добиться правильной реакции на события.

Предки Федора — правильные, семья — как крепость. И вдруг это убийство!


Да и пил Федор не так уж и много, хотя был весел, много шутил, рассказывал анекдоты так, что все вокруг просто покатывались. Алиса еще сказала, что от такого смеха можно сломать челюсть!

Андрей, Алиса, Таня, Галя и Егор — все студенты университета в городе Калина, все местные, как и Саша, Вадим, Никита и Федор.

Компания сложилась еще в прошлом году, Андрей, как и в этот раз, пригласил всех к себе на дачу. Может, конечно, для семьи Арнаутовых это и считалось дачей, однако это был настоящий добротный дом на окраине города, в районе Абрамово. Девчонок отпускали из дома спокойно, знали, что у Арнаутовых они будут в безопасности. Отпускали с ночевкой, иногда даже на два дня!

Алиса сначала была с Федором, они два года встречались, потом, поговаривали, у нее появился солидный любовник, какой-то чиновник из администрации города, и вдруг она появилась в Абрамово одна, красивая, сияющая, в прозрачном открытом платье, вот, мол, я снова с вами! Пила в меру, зато много танцевала, ею любовались и парни, и девчонки, уж слишком была хороша. И никто не удивился, что спать она пошла с Андреем, хозяином дома.

Если бы Федор (не дай бог, конечно) пырнул ножом Андрея, даже это еще можно было бы как-то объяснить — ревность. Но Андрей, к счастью, жив-здоров!

Так кто же был там, в этом красно-белом жутком коконе? Кто?


Никита ворочался в постели еще какое-то время, потом не выдержал, снова прилепился к окну террасы, посмотреть, где Федор, вернулся ли. И увидел, как тот, стоя на коленях рядом с кроватью, замывает плиточные полы от крови. От крови. Потому что вода в белом пластиковом ведре стала розовой.

Он тер тряпкой энергично, почти истерично, то и дело оглядываясь, боясь, что его могут увидеть. И когда он, последний раз протерев фрагмент пола, бросился к входной двери чтобы выплеснуть воду в траву возле крыльца, Никита испытал отчего-то сильнейшее волнение, ведь это был Федор, его лучший друг Федор, и этот труп мог быть результатом несчастного случая! Федор влип в какую-то историю, ему наверняка нужна помощь, а он, Никита, вместо того, чтобы как-то помочь ему, хотя бы сказать, что он в курсе, и что если требуется алиби или еще что, то он готов сделать для друга все, уже успел увидеть в нем убийцу и даже запрезирать.


Он видел, как Федор моет ведро, полощет тряпку под мощной струей воды в мраморной чаше прямо под окнами террасы.

Когда же он проснулся? Кто его разбудил, что он проснулся так рано, успел вляпаться по самое горло в криминальную историю, избавиться от трупа и даже закопать его в песке, под обрывом, а потом еще вернуться в дом и вымыть полы?!


Сколько же сил душевных и физических он потратил, а ведь еще только шесть часов утра!!!


Внезапно он услышал голоса. Воображение нарисовало полицейских, заламывающих руки Федору и заталкивающих его в машину…

Однако, выглянув на улицу, вернее, вывалившись на крыльцо с видом человека, который только что поднялся с постели, да еще и с похмелья, он увидел за калиткой женщину, протягивающую Федору банку с молоком.

— Федор, а яйца у нее есть? — окликнул друга Никита. — Может, продает?

Федор спросил у женщины, и та в ответ открыла корзинку и достала пакет с яйцами. Никита видел, как Федор расплатился с ней, поблагодарил. Потом медленно повернул голову в его сторону.

— Встал? — спросил он, и Никита заметил, как плохо выглядит Федор — почерневшие круги под глазами, опущенные уголки губ. Трудно было представить, что Федор, рассказывающий накануне вечером анекдоты, сыплющий шутками, весельчак, душа общества, и этот парень с серым безжизненным лицом, прижимающий к груди банку с молоком, — один и тот же человек.

— Да вот… Проснулся… Все еще спят. Это здорово, что есть молоко и яйца. Ты умеешь печь блины?

— Не знаю…

— Да уж, видок у тебя тот еще! — Никита пытался вести себя так, как обычно в такой ситуации. — Желудок?

— Да, вывернуло всего… наизнанку…

— Ну, ничего! Сейчас заварю чаю, целый чайник! Как ты думаешь, положить туда смородинового листа, так моя мать делает?

— Положи, — пожал плечами Федор, поднялся на крыльцо, отнес продукты на кухню. — Слушай, Никита, что-то мне херово… Я поеду домой… Ты как, со мной?

— Не, я буду блины печь, — смалодушничал Никита, решив, что для собственной безопасности лучше находиться подальше от Федора. — А ты поезжай… Вон, весь зеленый!

Федор быстро собрался, подошел к Никите, пожал ему руку:

— Ладно, брат, я поехал!

— Выздоравливай!


Никита стоял на крыльце и смотрел, как Федор идет по дороге в сторону железнодорожной насыпи. И хотя было раннее утро, по дорожке, проложенной через небольшой низкорослый лесок, уже тянулись к остановке дачники и жители окраины Абрамово.


Никита дождался, когда Федор скроется в лесу, бросился на террасу, туда, где еще влажно блестели плитки пола, и зачем-то перекрестился. Глубоко вздохнул, как бы перелистывая страницу утра, вернулся на кухню и принялся замешивать тесто для блинов.

2. Маша. 2014 г

В тот день Маша знала, что такое абсолютное счастье. Она сама себя ощущала, как человек, которому посчастливилось найти клад, настоящий, с золотыми слитками и бриллиантами, и все эти сокровища можно было потрогать руками, полюбоваться блеском драгоценностей, зная, что на этот раз это не один из детских снов, а реальность. И дело было, конечно, не в богатстве, а в завораживающем чувстве обладания. Она безраздельно владела не кладом, конечно, не золотыми слитками, а настоящим мужчиной. Она знала, чувствовала, что он принадлежит только ей, и никогда, с тех самых пор, как они познакомились, она не сомневалась в этом. Федор — самый надежный мужчина на всем белом свете. Красивый, очень умный, добрейшая душа, лапочка, сама нежность! Она любила Федора так, что думала о нем постоянно. Что бы ни делала, где бы ни была, перед глазами стоял он, высокий брюнет с темными глазами и кроткой улыбкой.

И с ним можно было делать все, что захочется: целовать, играть с его блестящими густыми волосами, пощипывать его щеки, покусывать его плечи, сидеть у него на коленях, кормить его с ложки, тереть ему спину намыленной мочалкой, раздевать и одевать его… Они принадлежали друг другу, им было хорошо друг с другом, они приняли решение жить вместе, и ни одна сила в мире не могла бы разрушить их планы и мечты.


— Вы очень красивая в этом платье! — воскликнула, как показалось Маше, вполне искренне продавщица свадебного салона. — Как же преображают эти свадебные наряды женщин…


Худенькая некрасивая девушка крутилась вокруг Маши, поправляя складки воздушного белого платья, и Маша представила себе, как та после закрытия магазина, оставшись одна, наедине со своим одиночеством и, быть может, отчаянием, меряет все платья подряд, кружась перед зеркалом и мечтая о замужестве, о собственной свадьбе. Хотя, кто знает, может у этой девушки есть семья, дети…

— Да, пожалуй, на этом платье и остановлюсь, — сказала Маша. В отличие от своих подруг, в свое время так же готовившихся к свадьбе, она занималась поиском свадебного платья одна, хотела выбрать то, что нравится только ей. Имея самое смутное представление о том, как сложится ее дальнейшая жизнь, и большое ли место муж займет в ней, как будет влиять на нее, она решила хотя бы в выборе платья оставаться свободной, самостоятельной и не зависимой ни от чьего мнения. Даже мамы, не говоря уже о подругах. — Это платье, вы не поверите, уже тринадцатое, что я перемерила! И я его беру! Упакуйте, пожалуйста!


Выйдя из салона с большой коробкой в руках, Маша решила перевести дух, села за столик в летнем кафе, заказала сок. Город уже проснулся, открывались магазины, мальчик с щеткой и ведром мыл витрины, из кондитерской долетал аромат свежевыпеченных бисквитов, в кафе пахло молотым кофе, в подворотне, в темной арке, сидела на ящике из-под бананов смуглая нищенка в теплой вязаной кофте, ела булочку и запивала кофе из пластикового стаканчика, которыми ее угостил кто-то из сердобольных продавщиц близлежащего продуктового магазина.

Это удивительно, думала Маша, что салон открывается так рано, в восемь часов. Платье-то она выбрала еще вчера, продавщица сказала ей, что надо бы его поскорее выкупить, потому что еще две невесты положили на него глаз…

Мысли были ленивыми и одновременно какими-то тревожными. Платье куплено, кольца — тоже. В квартире, которую купил Федор, уже сделан ремонт, осталось только привезти мебель. Жизнь стремительно несется вперед, не оставляя возможности уже что-то изменить или хотя бы приостановить. Брак — дело решенное, и приготовления к свадьбе практически закончены: заказан ресторан, разосланы открытки, сделаны необходимые покупки.

У Маши была своя маленькая квартирка, в которой она жила одна и первое время очень дорожила своей свободой. Сейчас же ей предстоит переехать в новое жилье, варить кофе в новой кухне, спать в новой кровати и жить с человеком, который сделает новой ее жизнь.


Она сильно волновалась. И это при том, что знала Федора почти всю жизнь, часто ночевала в его холостяцкой квартире, готовила ему завтраки и иногда ужины, смотрела с ним футбол… Но как жить вдвоем? Что ее ждет?


— Маша? Зимина?

Она вздрогнула. Женский голос заставил ее обернуться. Девушка в белом брючном костюме стояла напротив солнца, и лица ее поначалу было не разглядеть.

— Маша, это же я, Галя!


Галка Курочкина! Вот это сюрприз! Школьная подруга, хороший жизнерадостный человек!

— Галка, как я рада! — Подруги обнялись. — Садись! Ты откуда?

— Из Калины. Это ты перебралась сюда, а я осталась там, работаю врачом в районной больнице. Вышла замуж…

— За Никиту?

— Да, и нисколько, между прочим, не жалею!

— Он хороший парень, я его отлично помню! Детки есть?

— Нет пока еще, но мы над этим работаем!

— Очень хорошо выглядишь!

— Ты тоже!


Маша смотрела на Галку и вспоминала ее девичьи разговоры о будущем. Мечтала окончить медицинский в Калине, но работать хотела в Москве: столица, заработки, другая жизнь. Это была ее цель. Видимо, роман с Никитой, любовь, а потом и замужество повлияли на нее, заставили отказаться от своей мечты, и вот она осталась в провинциальном городке Калина, работает там и вполне счастлива. Хотя, она может и лукавить. Галка не такая уж и простая, с двойным дном, всегда себе на уме. С лица ее никогда не сходит улыбка, она словно приклеилась к ней намертво. Даже когда она злится, у нее на лице улыбка, немного змеиная, страшноватая, но все равно улыбка.

— Значит, в Москву не поехала? — понимала, что не надо спрашивать, и так понятно, но все равно зачем-то спросила.

— Какие наши годы?! Еще поедем. Вместе с Никитой.

— А он чем занимается?

— В администрации работает, хорошую должность занимает, — напустила туману Галка.


Она была хороша собой, яркая брюнеточка с матовой кожей и ярко-синими глазами. Никто не верил в свое время, что у нее не синие линзы, а свои, похожие на драгоценные камни, глаза.

— Кого-нибудь из наших видишь? — спросила Маша скорее из вежливости, чтобы показать свою пока еще неразорванную связь с прошлым, с друзьями детства, с городом Калина. На самом деле все связи с друзьями, за исключением Федора, конечно, были потеряны, о чем она нисколько не жалела. Жизнь несла ее вперед, не давая возможности опомниться, не то что оглянуться. Какие-то новые события, работа в адвокатуре, множество уголовных и гражданских дел, клиенты, суды, документы, а теперь еще и свадьба!

— Танюха Убейконева со мной работает, в педиатрии. Вадим Дорошев метит на прокурора. Егорка Князев, представляешь, выучился на повара, сейчас в Москве работает в каком-то дорогом ресторане, у меня визитка есть, если поедешь…

— А Андрей? Он с Алисой?

— Да. Они поженились, Алиса открыла художественный салон, скупает картины местных художников, занимается благотворительностью, кормит их, представляешь?! Договорилась с подругой, у которой свое кафе, чтобы по пятницам та предоставляла его голодным художникам, скульпторам, кажется, туда ходят и музыканты, а иногда приглашает всех к себе на дачу… — щебетала Галя. — Знаешь, эти художники, такие потрепанные жизнью люди, но интересные, талантливые, хотя и неудачники или просто спившийся народ… Она кормит их супом, жареной картошкой с котлетами, говорит, что отбивные они есть не могут, у них нет зубов…

— А с чего бы это ей заниматься этими людьми? Какой толк?

— Говорили, что ее родной отец был художником, знаешь, этаким непризнанным гением, он, кажется, повесился в своей мастерской… Думаю, отсюда такой интерес к художникам.

— Молодец Алиса, что я могу еще сказать! Вместо того чтобы деньги на тряпки тратить…

— Денег у них полно, — перебила ее Галка, продолжая свою мысль. — Папаша же пристроил Андрея в свою фирму…

— Вот я и говорю, что вместо того, чтобы тратить деньги на себя, она занимается таким благородным делом. Я бы на ее месте попробовала бы организовывать выставки, чтобы они могли реально заработать для себя деньги.

— Так вот она в своем салоне их и выставляет!

— Здорово! И как она выглядит? Не растолстела?

— Нет, такая же стройная, — поджала губы Галка. — И красивая. Они вообще хорошая пара. Видные такие, яркие!

— Понятно…

— Да, чуть не забыла, еще Сашок Горностаев. В деревню уехал. Квартиру продал и вложился в сельское хозяйство. У него бычки.

— Сашка?! Надо же! Он же на филологическом учился… Что ж, все устроились, я рада. За пять лет столько произошло перемен.

— А у тебя как дела?

— Нормально, замуж вот выхожу…

Галка, однако, пропустив эту важную для каждой нормальной девушки информацию мимо ушей и словно боясь потерять мысль (хотя, скорее всего, даже и не услышав Машу), вдруг сказала:

— Да! Вспомнила! Помнишь Федора Морозова? Такой красивый парень, мы все были в него влюблены…


Кровь бросилась в лицо Маше. Она даже дышать перестала. Интересно, о нем-то чего можно сказать? Федор уехал из Калины ровно пять лет тому назад, в Питер, к брату…


— Вот так живешь рядом с человеком, — Галка перешла на доверительный шепот и даже склонила голову поближе к Маше, — разговариваешь с ним, бываешь с ним в одной компании, слушаешь его анекдоты, смеешься и не знаешь, что он — убийца!

— Что-о? Кто, Федор?

— Говорю же: Федор Морозов! Не могу тебе рассказать, откуда мне обо всем этом известно, но факт достоверный, из первоисточника, так сказать.

— Федор — убийца? Ты ничего не путаешь? Тот самый Федор… Морозов? Друг твоего Никиты?

— Ну да!

— И кого же он убил?

— Забил насмерть одного подростка!!!

— Не может быть! Он же, кажется, давно уехал из Калины.

— Он потому так спешно и уехал. Убил и исчез.

— Что за подросток? — Маша почувствовала приближающуюся дурноту. Даже ее кожа отреагировала на услышанное, покрылась мурашками.

— Какой-то Коля Решетов.

— Кто он такой? Откуда?

— Ничего о нем неизвестно. Только то, что Федор убил его. И сбежал.

— Но если кому-то стало известно об этом, то почему его тогда не… посадили? — Этот вопрос дался ей с трудом. Ей показалось даже, что у нее волосы зашевелились на голове, она непроизвольно пригладила их ладонью.

— Говорю же, он сбежал! Чего ему бояться, если у него отец в прокуратуре работает?

— Постой… Забил… насмерть? Но ведь это же Федор! Мы же все его хорошо знаем. Это какая-то ошибка!!!

— Послушай, Маша, давай забудем все это… Как ты понимаешь, информация эта как бы секретная, официальные органы об этом ничего не знают, так что забудь и все! Мы не знаем, при каких обстоятельствах это произошло, может, этот Коля Решетов сделал что-то такое…

— Ты же говоришь — забил до смерти!

— Ну, может, зарезал. Я точно не знаю…

— Что-о?!

— Уф, и зачем я тебе только об этом сказала?

— И где сейчас… Федор?

— Да в Питере и живет, у брата. Никита сказал, что он окончил там ветеринарную академию или что-то в этом духе. Он же с детства любил возиться с животными.

— Галя, это тебе Никита рассказал?

— Какой еще Никита?! — замахала руками Галка. — Ты его, пожалуйста, не примешивай к этому делу! Вот дура я, что тебе рассказала.

— А ведь это Никита тебе рассказал. Думаю, он что-то знал об этом… Они же были друзьями. Никита знал и промолчал? Галка, чего ты так переполошилась? Я же никому ничего не скажу! Больше того, я считаю, что твой Никита — настоящий друг, раз не выдал Федора…

Она и сама не знала уже, что говорить. Но и прекращать разговор на эту тему было нельзя. Она должна была вытрясти из Галки как можно больше информации. Галка — болтушка, ей вообще нельзя доверять тайны. Вот и сейчас она наверняка выболтала то, о чем ей рассказал в порыве откровенности Никита.

— Послушай, а может, ты ошиблась, и тебе рассказали не о нашем Федоре? Ты же сама понимаешь, что твой рассказ ну никак не вяжется с его личностью, характером! Что могло произойти в его жизни, чтобы он поднял руку на человека, тем более на мальчишку?! Ты ошиблась!

— Да ничего я не ошиблась! — рассердилась Галка. — Это произошло на даче Арнаутовых… Давно, как раз лет пять тому назад. Есть один человек, который видел, как Федор убил этого пацана, а потом зарыл где-то в лесу.

— Но этот человек, выходит, тоже был на этой даче, а раз он был там, значит, он из их компании… Галя, послушай… Ты была там? Может, это ты все видела?

— Маша, с тобой трудно… Никого там не было, забудь… Сдался тебе этот Федор! Лучше держи язык за зубами. Я же тебе просто так сказала, про всех наших говорила, ну и Федора вспомнила!

— Галка… Не знаю, как тебе сказать… Я же адвокат, часто сталкиваюсь с тем, как люди оговаривают своих друзей, родственников, соседей, врут прямо в глаза, лжесвидетельствуют…

— Ты поэтому так переполошилась? Зацепили твою адвокатскую душу?

— Ну, да! — вздохнула с облегчением Маша, поблагодарив в душе Галку за подсказку и немного успокоившись, что своими вопросами и явным интересом к истории о Федоре она не успела выдать себя и не проговорилась, что собирается выходить замуж как раз за этого Федора. Хотя ее так и подмывало признаться в этом. Но кто знает, как поведет себя Галка, когда узнает об этом, может, закроет рот и вообще ничего не расскажет! — Меня это как адвоката, как юриста просто бесит… Кто-то чего-то там услышал, придумал и добавил от себя, и вот уже невинный человек обвиняется в тяжком преступлении! Думаю, что Федор ни в чем не виноват. Просто ты услышала звон и не знаешь, откуда он…


Галка вдруг внимательно посмотрела на Машу, и от этого проницательного взгляда, от которого повеяло несчастьем, бедой, Маше стало не по себе.

— Тебя не было там, ты с родителями куда-то уехала… Мы все собрались у Арнаутова на даче. Там так хорошо было, весело… — Она понизила голос до шепота. — Короче, мы все перепились тогда. Уж не знаю, откуда столько алкоголя взялось. Начали с шампанского, потом пили вино, виски, а под конец и вовсе водяру! Спали все вповалку, кто где уснул… Ты же помнишь этот дом, там много места… Кстати говоря, тогда Алиска и переспала с Андреем. Она же раньше встречалась с Федором, но потом они расстались. Мы ее еще осуждали тогда, мол, бросила хорошего парня, погналась за деньгами… Ты помнишь эту историю?

— Конечно. Помню, — покраснела Маша, раздосадованная тем, что ей напомнили о романе Федора с красавицей Алисой.

— Так вот. Никита проснулся раньше всех, думаю, ему в туалет надо было. Ну и увидел все это!

— Что — это?!

— Ну, как Федор прикончил какого-то чужого парня, мальчишку совсем…

— Как прикончил?

— Ну, я точно не знаю… Я не вдавалась в такие подробности. Думаю, что когда Никита заглянул туда, в ту комнату, где был Федор, все уже было кончено… Ни криков, ни стонов… Кровищи кругом — жуть! Он завернул труп в простынку, и она сразу стала красной от крови. Потом потащил его к выходу… Отволок в лес, ну и закопал! Да, он еще возвращался за лопатой!

— А Никита? Где он в это время был?

— Прятался за деревьями. Он тоже был в шоке, думал, что у него вообще глюки!

— И что потом?

— Потом он вымыл полы там, где убивал…

— Да чушь все это, Галка! Кто-нибудь, да заметил бы!

— В том-то и дело, что никто ничего не заметил. Все дрыхли!

— А что потом? Что тебе рассказал Никита?

— После того как Федор все вымыл, пришла какая-то женщина с молоком, Федор купил, Никита сказал, что будет печь блины. Федор сказал, что ему нездоровится и уехал. Вот так все и было.

— Но это не могло не отразиться на их отношениях…

— Да какие отношения, если Федор чуть ли не в тот же день и уехал в Питер, к своему брату. Вместо того чтобы поступать дома, он же только что аттестат получил, школу закончил… Так вот, вместо этого он быстро собрался и уехал. И больше они с Никитой не виделись.

— И не перезванивались?

— Понимаешь, Никита должен был вести себя естественно, ну, как будто он ничего не видел, не знает. Поэтому он зашел как-то к родителям Федора, спросил, почему Федор вдруг уехал, те только пожали плечами. Он спросил, почему телефон Федора молчит, и родители сказали, что он потерял свой телефон на какой-то даче… Вранье все это! Он просто его выбросил, чтобы ни с кем не общаться. Конечно, родители ничего не заподозрили, подумаешь, телефон потерял. Ну и дали Никите его новый номер. Никита позвонил Федору, тот сказал, что он в Питере, сдает экзамены в ветеринарную академию, что сильно волнуется, что ему очень хочется остаться жить в этом городе… Что, если повезет, то ему дадут комнату в общежитии. Короче, он тоже вел себя как бы естественно, нормально. Они потом еще несколько раз разговаривали по телефону, Федор сам звонил Никите, спрашивал о чем-то, думаю, что просто не хотел вот так резко разрывать отношения. Ну а потом все как-то заглохло… Каждый уже жил своей жизнью.

— А с другими он тоже не общался? Ведь он же был такой общительный, веселый, как ты говоришь…

— Да, звонил кому-то из наших, рассказал, что поступил, что живет теперь в Питере, общежитие не дали, он живет у брата, помогает ему в его бизнесе… Маша? — Галка вдруг увидела большую красивую коробку. — А это что у тебя? С самого утра шопинг?

— Говорю же, замуж выхожу, — сказала Маша и почувствовала, как глаза ее наполняются слезами.

— И за кого?

— За одного хорошего парня.

— Поздравляю!!! И сидит, молчит!!! Ну, давай рассказывай!! — И Галка весело похлопала подругу по плечу.

3. Оля. 2009 г

Оля допила кофе с молоком, вымыла чашку, вытерла и поставила ее в буфет. Полюбовалась красивым, в розочках, сервизом за его прозрачными дверцами, окинула довольным взглядом вычищенную кухонную мебель, промытые окна, белые занавески на окнах, белые полотняные подушечки на стульях и осталась довольна. Все-таки она сделала это. Смогла! Приехала в Москву, нашла работу и поселилась не где-нибудь в Выхино, а на Тверской улице, в самом сердце Москвы! И работа спокойная, никто тебя не донимает, никто не пристает, прибираешься в квартире, варишь борщ, печешь пирожки, гладишь рубашки, а тебе и денежка идет, и комнатку тебе отвели отдельную, с удобной кроватью и необходимой мебелью, и в ванне можешь плескаться, сколько душа пожелает, и хоть весь день гуляй себе по Москве, главное, чтобы к возвращению Михаила Иосифовича было прибрано, ужин готов, чаек с травками заварен, полотенца подогреты в ванной комнате, постель чистая, разобранная ко сну. И чтобы в доме было тихо. Все!


Место домработницы Ольга получила случайно, как это часто бывает в больших городах. Пришла по объявлению в один дом, там никто не открыл, и женщина-почтальон, родственница соседки Михаила Иосифовича Левкина, ученого-физика, сжалившись над ней, подсказала, где освободилось подобное место.

— Ну что ты стоишь здесь! — шепнула она Ольге, стоявшей в растерянности перед дверью на первом этаже высотного дома, где ей была обещана работа. — В домработницы пришла наниматься?

Было холодно, Ольга в осенней куртке и вязаной шапке отогревалась возле батареи, собиралась с духом, чтобы выйти из подъезда в ноябрьскую стужу и ветер. Почтальонша, высокая худая баба с простым добродушным лицом, одетая в сиреневый пуховик и большой белый берет, проворно рассовывала по почтовым ящикам газеты, журналы и рекламные проспекты. Пахло бумагой и свежей типографской краской.

— Да, только никто не открывает. Сказали приехать к девяти. Я даже раньше пришла, уже никого не застала.

— И не застанешь. Хозяева во Владивосток к сыну уехали, дите там народилось, внук. Квартира пустует, эти мерзавцы, что людей грабят и обманывают, дают этот адрес кому ни попадя: вроде как квартиру здесь сдают, так они задаток себе берут, или работу тебе предлагают, рублей пятьсот, а то и всю тыщу слупят с бедолаги-безработного, вот как ты, люди приходят, а квартира-то пустая! Вот и ты так же. Тебя как зовут?

— Ольга.

— Ты откуда приехала-то?

— Из глубинки… Из провинции, — ответила Ольга, чувствуя себя неловко от того, что не может спокойно, без всякой задней мысли ответить женщине. Что страх слишком глубоко сидит в ней, не дает расслабиться ни днем, ни ночью.

— Ну, не хочешь говорить, не надо! — нисколько не обиделась женщина. — Я же понимаю, сюда к нам приезжают не от хорошей жизни. Работы хорошей нигде нет, а в провинции и подавно. Ты готовить умеешь?

— Конечно!

— А чистить, мыть, убирать?

— Да.

— Аккуратная?

— Ну да…

— Думаю, что помогу тебе с работой. У меня сестра живет с мужем на Тверской улице, в самом центре. Повезло Лидке, вышла замуж за профессора. Ну да ладно, не о ней речь. Сосед у нее, физик, очень хороший порядочный мужчина. Жениться не успел, все формулы свои писал-рисовал, опыты какие-то ставил. Но голова — золотая. Все какие-то гранты выигрывает, мне Лидка рассказывала. Очень она его уважает. Так вот. У него женщина одна жила, не жена, нет, не подумай чего, просто готовила ему, полы мыла, стирала. Замуж она вышла. Встретился ей человек, познакомились в метро, ее Полиной зовут. Месяца не прошло, как она пришла к Левкину, так, мол, и так, Михаил Иосифович, ухожу я от вас, в Люблино буду теперь жить, замуж выхожу. А сама плачет! Может, себя жалеет, что потеряла такое место, новый-то ее муж, бизнесмен, поставил условие, чтобы она нигде не работала, чтобы детей рожала. А может, его пожалела, что оставляет без присмотра. Он очень беспомощный. Если его не покормить, так и будет голодный сидеть за своим ноутбуком. Лидка, добрая душа, уже ищет ей замену, Полина еще вчера собрала вещички и переехала в Люблино, поэтому ты, девушка, поторопись, принимай решение. Не пожалеешь, точно тебе говорю. Еще вспомнишь меня добрым словом!

— Так я согласна. А какие деньги платят?

— Хорошие, не боись. Говорю же, в накладе не будешь. Погоди-ка, я позвоню Лидке-то. Меня, кстати, Настей зовут, Анастасией Алексеевной. Так я звоню?

— Звоните!

— Алло? Лидок? Привет, это я… Ты Левкину своему еще никого не нашла?..


Вот так, с легкой руки почтальонши Насти, сестра которой (живя по соседству и будучи замужем за коллегой Левкина по университету) долгие годы опекала талантливого физика, Оля и получила это место.

Уже через неделю работы у Левкина, понимая, как же крупно ей повезло с работой и как славно все устроилось, благодаря отзывчивой почтальонше, она решила отблагодарить женщину, разыскала ее с помощью Лидии Алексеевны, приехала к ней в гости с пирогами и скромным серебряным колечком, купленным на первые заработанные деньги. Так они стали подругами, и Настя стала единственным близким человеком, с которым можно было отвести душу за разговором, выплакать свою боль, посоветоваться, обратиться за помощью. Однако даже ей, как Оле тогда казалось, она никогда бы не рассказала то, что отравляло ее жизнь, что мешало жить так, как живут все нормальные люди, и что ни на минуту не позволяло расслабиться и забыть прошлое.


— Знаешь, иногда бабы любят позубоскалить, наговорить лишнего о том человеке, который работал на твоем месте до тебя, о предшественнице, понимаешь? Но вот ничего не могу сказать плохого о вашей Полине, — сказала как-то Ольга Насте.

Они гуляли в Сокольниках, ели мороженое. У Ольги был выходной.

— Полина, она была хорошая. Может, простоватая, без фантазии, но честная и трудолюбивая. Лида моя за ней присматривала, особенно первое время. Она же взяла ее с улицы, Поля ушла из дома, ее муж избил. Лида очень переживала, что привела к Левкину незнакомого человека. А вдруг украдет чего? Но потом успокоилась. Конечно, наводила о ней справки, выяснила, что Поля рассказала ей чистую правду. Да я и с тобой рисковала, ничего же о тебе не знала!

— А чего сама не пошла работать к нему?

— Хороший вопрос. Ну, во-первых, я люблю свободу. У меня своя квартира, сбережения кое-как имеются, да и Лида, добрая душа, мне помогает. Вечно с полными сумками ко мне приезжает. Деньжат подкидывает. А в прошлом году так и вообще шубу мне мутоновую подарила. А во-вторых, мужчина у меня есть. Володя. Он, правда, женат, у него дети, и вряд ли он когда-нибудь разведется, но у нас любовь. У Левкина жить надо, работать вроде как круглосуточно, как бы я с Володей встречалась? А так… Сама понимаешь… А тебе в твоем теперешнем положении, когда у тебя пока нет своего дома, такая работа в самый раз!

— А что Левкин? Почему он один?

— Так робкий. Физик, одним словом. Или, как сейчас говорят, «ботаник». Его брать нужно. Полина в этом плане тоже такая же, как и он, никогда мужика в нем не видела. А ты будь поумнее, вдруг у вас с ним чего получится? Не теряйся, девочка! Смотри, скамейка свободная, посидим, покурим?


Левкин, сорокапятилетний, хорошо сложенный, но совсем не спортивный мужчина с мягкими русыми волосами, карими глазами и по-детски неловкими, порывистыми движениями, жил в каком-то своем мире. Ольга предполагала, что его голова никогда не отдыхала, что мозг его работал даже во сне, потому что не один раз просыпаясь ночью от звуков, видела его сидящим за письменным столом и щелкающим пальцами по клавиатуре компьютера. О чем он думал, наверное, знали только его студенты да коллеги по работе. Помимо преподавательской деятельности он занимался наукой, часто задерживался в своей лаборатории, вечно что-то записывал на маленьких листочках, вел бесконечные телефонные разговоры со своими коллегами на тарабарском, непонятном Оле, языке. И вот за все это, за его увлеченность, ум, детскую непосредственность и щедрость, благодарные улыбки за вкусный обед или за купленный по ее женской инициативе сервиз в розочках (который он заметил!!!), за чистоту и порядок во всей квартире и за многое-многое другое, чем окружили его заботливые женские руки, Оля его и полюбила. Всем сердцем.

Да, безусловно, он был богат. Но сколько состоятельных мужчин подвергают своих подчиненных, жен, любовниц и даже друзей унижению, связанному с материальным неравенством. К счастью, Левкин был не такой. Хотя и совершенным уж простачком, не считающим свои деньги, его тоже назвать было нельзя. Он был умен, а потому мог параллельно своим физико-математическим головоломкам решать и не менее сложные (в особенности для мужчин) бытовые. С ним Оле было легко еще и потому, что у нее и мысли никогда не возникало надуть его в хозяйственных деньгах, положить, к примеру, в карман золотую зажигалку (подарок коллеги из Лондона), подкармливать за счет Левкина любовника, чем потихоньку занималась, как выяснилось, его первая домработница, предшественница Полины — Лиза из Львова.

Отношения Ольги и Левкина были настолько ясны, просты и прозрачны, что она и не заметила, как привязалась к нему и стала воспринимать его, как совсем не чужого ей человека. Это выражалось прежде всего в ее чувствах к Левкину. Здесь намешалось все: восхищение, жалость, уважение, благодарность и даже нежность.

Он как-то легко позволил ей обустроить свой дом, доверившись ее вкусу и знанию при покупке посуды, занавесок, ковров, постельного белья и разных необходимых в хозяйстве бытовых приборов. И Ольга, которая так и не успела в силу жизненных обстоятельств побывать невестой, женой, теперь с удовольствием играла в эту приятную для нее игру, получая от этого истинное наслаждение.


…Раздался звонок. Ольга бросилась открывать. Знала, что это вернулся Левкин. И как-то сразу успокоилась. Она всегда успокаивалась, когда он приходил домой. Пусть он работает в своем кабинете, пусть засиживается там допоздна, не важно, главное — он дома.

Распахнув дверь, Оля увидела букет красных роз. Розы были небольшие, бархатные и на вид твердые, аккуратные. Их было так много, что хозяйственная Ольга, мысленно прикинув стоимость букета, даже ахнула, приложив ладонь к губам. За букетом и не видно было Левкина.

Он шагнул вперед, как-то очень ловко зацепил ногой дверь, чтобы она захлопнулась за его спиной, протянул цветы Оле:

— Это вам, Оля.

— Мне? Спасибо… — Она приняла букет, поднесла к самому лицу. — Господи, какая красота!!!! Но… почему? Я не понимаю…

И тогда скромный Левкин, сжав кулаки и собравшись, подошел к ней совсем близко, так, что она почуяла запах его туалетной воды и успевший въесться в костюмную ткань слабый аромат цветущих на улице лип, и сказал:

— Я очень хочу, чтобы вы стали моей женой, Оля.


Сказал, закрыл глаза, словно в ожидании взрыва, как новобранец на войне, у него от напряжения даже плечи приподнялись.

— Оля? — Он открыл глаза и теперь стоял и смотрел на нее растерянно и даже испуганно, будто не совсем уверенный в том, что не перепутал женщину, не обознался. — Вы согласны?

4. Зоя. 2009 г

Зоя Наумова, женщина тридцати лет, лежала на кровати под двумя одеялами и не слышала звонка. Между тем в дверь звонили долго, настойчиво.

— Зоя, открой!!! Открой! Я знаю, что ты дома!

Это была ее подруга, Катя, обеспокоенная тем, что Зоя не отвечает на звонки с самого вечера.


— Катя, сегодня решится наконец моя судьба, — сказала она ей позавчера.

Подруги работали в парикмахерском салоне, держались вместе, дружили, доверяли друг другу свои женские тайны, дружили, что называется, семьями.

У Кати был муж, Алик, старше ее на пятнадцать лет, очень приличный, работящий человек, которому она родила дочку. Единственной проблемой Кати был конфликт с хозяйкой салона, Маргаритой, стареющей и очень одинокой женщиной, которая зачастую несправедливо придиралась к ней и просто испытывала к ней, к благополучной, неприкрытое чувство неприязни. Катя давно бы уже ушла, если бы не знала, что Маргарита собирается продать салон из-за карточных долгов ее сына. Вот она и ждала момента, когда можно будет купить его, предусмотрительно оформив на мать, чтобы в документах не фигурировала фамилия самой Кати, которой Маргарита ни за что не продала бы свой салон.

У Зои жизнь тоже поначалу складывалась удачно, она вышла за талантливого художника-оформителя, красивого парня, который, правда, оказался бесплодным. Но была любовь, на многое закрывались глаза, хотелось оставаться счастливой, несмотря ни на что. Смирившись с тем, что у них никогда не будет детей, Зоя находила себе занятия по душе: разучивала латиноамериканские танцы, ходила на йогу, купила вязальную машину и вязала на ней свитера на заказ, коллекционировала бабочек, занималась своим здоровьем и даже выращивала на даче какие-то необыкновенные цветы. Муж, Стас, любил ее, был заботлив и нежен, часто дарил подарки, рисовал ее портреты, и так продолжалось бы и дальше, если бы ему не посчастливилось выкупить (взяв кредит) одно из самых крупных рекламных агентств в городе. И Стас «провалился в работу по самые уши», как любила повторять Зоя. Он дни и ночи стал проводить на работе, а позже, разобравшись, чего же он хочет от этой работы помимо денег, назначил директором своего друга, поручив ему работу с документами, а сам устроил на даче мастерскую, где с удовольствием выполнял самые интересные заказы. Вот так и случилось, что Зоя осталась жить в городской квартире, а Стас переселился на дачу в Абрамово. Поначалу Зоя скучала, плакала по ночам, не понимая, как можно было вот так бросить ее и даже не звонить ей сутками, ссылаясь на работу. Ей было обидно, она даже пыталась ревновать Стаса, приезжала к нему неожиданно ночью на дачу, предполагая, что он там не один, что у него появилась другая женщина, но всегда заставала одну и ту же картину: Стас в мастерской, или работает или спит, уставший и голодный, на кушетке. Вот такой оказался увлеченный человек.


— Катя, как же так? И не пьющий, не курящий, и не изменяет, и любит меня, а жизни нет… Я всегда одна, всегда! Мы никуда не ходим вместе, нигде не бываем, забыла уже, когда с вами встречались, как раньше, помнишь? Пикники, шашлыки, какие-то поездки… Что делать? Я любви хочу, нежности… Забыла уже, какой он в постели. Даже когда приезжаю к нему, он, как ненормальный, сидит за столом или вообще на полу, вокруг рулоны бумаги, банки с красками, два ноутбука стоят, на экранах рисунки, буквы, фотографии… Он хороший рекламщик, увлеченный человек! Он как-то сказал мне, что ему звонили из Москвы, приглашают на собеседование, хотят с ним заключить контракт… И что тогда?

— А тогда он, если посулят хорошие деньги и условия, переедет в Москву, — проронила нечаянно Катя. — Но и ты с ним поезжай!

— Нет, Катя, никуда я с ним не поеду. Если уж здесь он не обращает на меня внимание, то там — и подавно. И что я там буду делать?

— Если денег будет много, то сама знаешь, будешь жить себе спокойно, сидеть дома, гулять по Москве, наслаждаться жизнью! Тебе не надо будет никому красить или завивать волосы, дышать этой химией… У тебя начнется совершенно другая жизнь. Будешь путешествовать. А Стас твой пусть сидит за своими рисунками…


Но Стас, хоть и заключил договор с московским рекламным агентством, никуда не уехал. Поставил условие, что останется работать на своей даче и будет отправлять им свои работы с проводником, поездом. А эскизы — по Интернету, как водится.

Первое время Зоя пыталась опекать мужа, приезжала к нему, готовила обеды, убиралась на даче, но как-то раз она вместе с мусором выбросила какие-то нужные зарисовки, Стас наорал на нее, она обиделась и вернулась в город.

Проплакав целый вечер, она умылась, вышла прогуляться по городу, зашла в кафе, выпила в полном одиночестве мартини (чего с ней никогда в жизни не случалось!) и там же познакомилась с мужчиной. Он тоже пил в одиночестве, но виски. Он подсел к ней, заговорил, и она, размякшая, несчастная в своей обиде, разрыдалась и рассказала ему о своей неудавшейся семейной жизни. Мужчина же, в свою очередь, признался, что он официально не женат, но жил с женщиной, большой любительницей Турции, и что она, будучи сама не бедная, несколько раз в году ездила в Стамбул, как потом выяснилось, к одному пожилому турку, за которого сейчас собирается замуж, уже даже чемоданы собрала. Мужчину звали Павел.

Утром Зоя проснулась в чужой квартире, в чужой постели, рядом с незнакомым мужчиной. Так начался ее роман с Павлом, который она тщательно скрывала от Стаса и который наполнил ее жизнь новыми красками, чувствами, впечатлениями.

— Знаешь, Катя, мне с ним так сладко. Понимаю, что обманываю Стаса, что нехорошо так с ним поступать, но ты не поверишь, сейчас, когда у меня есть Павел, я Стаса полюбила еще больше! Вот такая я странная! Я стала все успевать, и куда делась моя раздражительность? Я стала чаще бывать на даче, привожу Стасу полные сумки пирогов и котлет, мою полы, стираю… Стала веселой и какой-то, стыдно сказать, счастливой! Стас даже… Короче, мы с ним уже несколько раз переспали. Вот как все это называется? Значит, когда я была ему верной, смотрела ему в рот и ждала от него любви, он как будто не замечал меня. А теперь, когда у меня любовник и когда я стала подлая, гадкая, грязная, да-да, именно так я и чувствую, мой Стас смотрит на меня другими глазами, словно только что прозрел! У тебя новая блузка, говорит, представляешь?! Или: у тебя глаза медового оттенка… А я смотрю на него и думаю: дурак ты, Стасик, целуешь меня, обнимаешь, а не знаешь, что твою жену всю ночь обнимал другой мужчина, который оставил свои следы везде, везде… Вот и пойми после этого мужчин?


Поначалу Зоя окунулась в новую для нее жизнь с азартом игрока, которому везет. Ей было весело и комфортно со своими двумя мужчинами. Она металась между городом и дачей, встречалась с мужем и любовником, обоих кормила, обо всех заботилась, и потом призналась Кате, что чувствует себя как-то странно, ее постоянно лихорадит, словно она никак не может успокоиться, что вся на нервах, что ее эта двойная жизнь уже напрягает, что ей хочется определенности, спокойствия, любви наконец.

С Павлом она встречалась в его квартире, хотя могла бы запросто привести любовника и к себе. Но страх, что в любую минуту домой может заявиться Стас, не позволял ей решиться на такое. Да и спать с Павлом в супружеской кровати она бы не смогла.

— Он бегает за мной, и мне это приятно, — говорила она Кате, и глаза ее при этом блестели каким-то нездоровым блеском, как у человека, который сомневается в том, что счастлив, но боится признаться в этом даже себе. — Знаешь, я словно переела пирожных, и меня тошнит.

Катя посоветовала ей уже определиться, но только в том случае, если она уверена, что у них с Павлом все серьезно.

— Конечно, серьезно! Он очень любит меня, я это чувствую.

— Вы никогда не разговаривали с ним о будущем?

— Ну, почему же… Разговаривали. У Павла была когда-то семья, вернее, жена, детей нет. Я знаю, что он хочет детей. Но понимаешь… Он очень занятой человек, работает в мэрии, весь в делах, правда, зарабатывает неплохо…

— Кем именно он работает в мэрии?

— Кажется, одним из помощников мэра… Думаю, он выполняет какие-то его поручения, часто бывает в командировках.

— А ты наведи о нем справки. Открой Интернет, официальный сайт мэрии и поищи его среди помощников мэра.

— Ладно, я так и сделаю. Хотя, я же сама лично видела его вместе с мэром, как-то в городе, они пили кофе в кафе. О чем-то оживленно разговаривали. Я сначала не узнала Власова, хотела уже подойти к Павлу, но смотрю, к ним идет официантка, улыбается во весь рот, просто сияет, обращается к соседу Павла по имени отчеству: Виктор Владимирович! И тогда я поняла, что это Власов, раньше же я его только на фотографии видела. Во время выборов в газетах…

— А что, если Павел — это твоя судьба? Возьми и забеременей! Стас-то твой не смог дать тебе детей, а Павел, быть может, обрадуется такому известию. Или же, чтобы не рисковать, выдумай беременность, проверенный способ. Даже если у вас с ним ничего не получится, у тебя будет ребенок! Скажешь Стасу, что тебе сделали искусственное оплодотворение, и все дела! Но так ты, во всяком случае, сможешь проверить чувства Павла. Если он действительно любит тебя, то известие о твоей беременности обрадует его, тем более как ты говоришь, у него нет своих детей.


Катя искренне желала ей добра, хотела, чтобы Зоя была счастлива.


Пока Зоя решалась на беременность — мнимую ли, настоящую, время шло, она стала привязываться к Павлу, стала больше времени проводить в его квартире, с особым удовольствием, свойственным влюбленным женщинам, желающим показать себя примерной хозяйкой, привела ее в порядок, вычистила ковры, даже купила новые занавески, кастрюльки, сковородки. Павел не возражал, чтобы она заняла полку в его шкафу, куда бы складывала свою одежду.


Однажды утром Зоя пришла на работу, и все заметили, что с ней что-то происходит. Она просто сияет от счастья. Разве что не напевает!

— Ну, что, подруга, я вижу, у тебя все хорошо? — спросила ее Катя в курилке. Работы было много, с трудом удалось выкроить пять минут для отдыха. Восемь человек дожидались своей очереди на стрижку, две женщины-инопланетянки с торчащими во все стороны упакованными в фольгу накрашенными прядями листали журналы и посматривали на часы, сонная бабулька, решившаяся на химическую завивку, сидела в уголке с туго накрученными на деревянные палочки волосами и дышала с видом жертвы ядовитыми испарениями вылитого на голову щелочного раствора.

— Я сказала ему, что беременна! — Зоя сжала кулачки от будоражащей радости. — И он сказал, что это здорово! Что дети — это счастье!

— И что потом? Он сделал тебе предложение?

— Он… Нет, официального предложения не сделал, да и как он мог сделать, ведь это надо обдумать, к тому же он просто не был готов, нужно купить кольцо, обставить все как-то красиво, я так полагаю… Но ничего, я подожду!

— Что с твоими глазами?

— А что? Что с моими глазами?

— У тебя они розовые.

— Ночь не спала, честно говоря. Все представляла себе, как буду со Стасом говорить, как объясню ему, что выхожу замуж за другого. С одной стороны, все вроде как закономерно, тем более что Стас живет совершенно отдельной жизнью, творческой… Хотя я вполне допускаю мысль, что к нему захаживает соседка по даче… Женечка, молоденькая, смазливая, Стас говорил как-то, что она попросила его написать ее портрет, за деньги, разумеется. Стас хоть и оформитель, но рисует очень хорошо, особенно ему удаются портреты, карандашные зарисовки.

— Но ты же можешь и дальше жить с двумя мужчинами…

— А вдруг я все это себе придумала, и Павел меня не любит?

— Тогда просто останешься со Стасом! Будешь вспоминать свой роман, как приключение!


И тогда Зоя призналась, что влюбилась в Павла, что если раньше он, что называется, бегал за ней, то теперь — она.

— Я нахожусь в эмоциональной зависимости от него, — шептала она на ухо Кате, обдавая ее теплым дыханием с запахом табака и мятной жевательной резинки. — Постоянно думаю о нем, жду его звонка, чуть ли не подпрыгиваю, когда звонят в дверь, хотя точно знаю, что это не он. И если прежде он не казался мне красавцем, у него, знаешь, такое вытянутое лицо, большие уши и крупный нос, то теперь его лицо кажется мне мужественным, он нравится мне, я люблю его, и я не знаю, что мне теперь делать!

— Любовь — опасная штука, — зачем-то сказала Катя и удивилась тому, что проронила это неосознанно, словно кто-то внутри нее, очень опытный, высказал свое мнение, желая предупредить Зою.

— Да я и сама знаю, — отмахнулась с горечью Зоя. — Ладно, посмотрим. Главное я ему сказала. Ребенок — не шутка. Если любит, сделает предложение. Если нет — вернусь к Стасу, вообще поселюсь на даче, буду ухаживать за ним, потом признаюсь в беременности и рожу ребенка. Вот такой мой план.

«Катя, сегодня решится наконец моя судьба», — сказала она ей позавчера. Весь вчерашний день Катя не решалась ее тревожить, понимая, что подруга занята устройством личной жизни, и ей явно не до нее. Но когда она не ответила ей на тридцать телефонных звонков, заволновалась и приехала к ней утром.

— Открой!


Позавчера, значит, решалась ее судьба. Может, уже и решилась, и она переехала к Павлу. А телефон не берет, потому что просто не хочет. Или же оставила в машине Павла. Или дома, когда в спешке собиралась к нему, укладывала свои вещи.


Однако, постояв несколько минут перед ее дверью, подумала, что Зоя — не такая, она никогда не оставила бы свой телефон где бы то ни было. Они с Катей были близкими людьми, а потому она все равно нашла бы способ позвонить ей и рассказать, как все прошло. Или же — с ней что-то случилось.

Вот поэтому Катя, стоя у Зои под дверью, разволновалась и сказала, что знает, что она дома. Чтобы, если она действительно дома, открыла.


…Зоя выползла из-под одеяла, набросила на себя халат, но тут же почувствовав сильное головокружение, снова села на постель.

Катя пришла. Милая и добрая Катя, как же она расстроится, когда узнает, что с ней произошло.

Она собралась с силами и доплелась до гостиной, увидела накрытый стол (жареная утка, фрукты, салаты, ваза с лилиями, запах которых сейчас вызывал дурноту) и слезы покатились по щекам.

Павел заявился поздно ночью, какой-то странный, явно не в себе, с бледным лицом, прошел мимо нее, словно она — неодушевленный предмет, плеснул себе водки в рюмку, залпом выпил, потом еще и еще. Затем зашел в ванную комнату.

Она видела в приоткрытую дверь, как он снимает с себя рубашку, как зачем-то замывает ее. Сначала он намочил рукава, затем намылил мылом и прополоскал. Вода была розовая.

Он замывал кровь, в этом не было никаких сомнений! Она своими глазами видела красные пятна на манжетах.

Потом он, не замечая того, что дверь не плотно закрыта и что за ним могут наблюдать, надел на себя эту мокрую рубашку, сверху — пиджак, затем помочился (Зоя отвернулась) и вышел, чуть не ударив ее, находящуюся в каком-то ступоре, дверью.

— Слушай, в мокрой рубашке ходить неприятно… Вспотел, знаешь… Дай-ка мне какую-нибудь футболку или рубашку…

Он стянул с себя пиджак, сорвал рубашку и швырнул ее в приоткрытую дверь ванной комнаты.

— Не стирай, выброси или пусти на половую тряпку. Я ее в краске выпачкал.

— Да, конечно… — Она метнулась в спальню, достала из шкафа черную тенниску Стаса.

— Вот, держи.

— Ну и отлично! — Павел натянул на себя тенниску, сверху надел пиджак. — Совсем другое дело!

И направился к двери. Но по пути задержался возле нее и сказал, потрепав ее по щеке, как-то сильно, при этом грубо пощипывая:

— Если спросят, скажешь, что я был у тебя весь день, с часу дня до утра, поняла, зайка? Это важно. Ну все… Я тебе позвоню.


И ушел.

Она некоторое время простояла неподвижно в прихожей, затем зашла в ванную комнату и увидела, что раковина забрызгана розовыми каплями.

В унитазе — моча. Он даже не смыл ее водой.


Всю ночь она прорыдала, зарывшись с головой в постель. Утром приняла решение сделать аборт, и сделала бы, наверное, если бы нашла в себе силы доехать до больницы.


…Она распахнула дверь и бросилась к Кате:

— Катя, Катя! Как хорошо, что ты пришла!

Она схватила ее за руку, втащила в дом. Прижалась к ней, и Катя почувствовала, что она горит.

— У тебя температура, Зоя. Что случилось? Пойдем, ты мне все расскажешь.


Они остановились на пороге большой комнаты, Катя увидела накрытый стол и все поняла. Не пришел. Этот мерзавец, этот Павел обманул ее! Можно было уже ничего и не расспрашивать, чтобы не причинять ей боль!

— Представляешь, я подогревала ему утку два раза… А он, он… Он пришел и…

— Так он был здесь? Был?

— Да, он был, пришел, сходил в туалет и ушел. Он даже не вспомнил о ребенке! Катя, ему нужно было алиби… Вот так. — И она разрыдалась.

5. Маша. 2014 г

— Лиза? Как хорошо, что я тебя застала. Знаю, что у тебя суды, что вы с Глашей постоянно в разъездах, значит, мне просто повезло, что я застала хотя бы тебя. Но знай, что Глашу твою я люблю уже за то, что она есть… — Маша и Лиза обнялись.


Большая приемная адвокатской конторы напоминала скорее домашний уютный кабинет, но никак не общественное место.

— Послушай, — сказала с восхищением Маша, оглядываясь и осматривая комнату, — когда была в прошлый раз, ковров не было… Боже, какая роскошь! А полы, роскошный паркет… Девчонки, какие же вы молодцы! Так подняться! В городе вас считают самыми крутыми адвокатами… Вернее, Глаша еще не адвокат, но, думаю, она тебе здорово помогает.

— Глаша — моя правая рука, — улыбнулась Лиза. — К тому же она учится. Еще немного, и получит диплом. Ты права, она замечательная!

Елизавета Травина, высокая светловолосая молодая женщина в зеленых шелковых брючках и белой блузке, подошла, покачиваясь на высоких каблуках, к кофейной машине и включила ее. Раздался страшный шум, и приемная стала наполняться ароматом молотого кофе.

— Обожаю эту умную машину! — сказала Лиза. — И кофе сама мелет, и варит его… Кофе получается крепкий… А хочешь, я угощу тебя ромовой бабой? Глафира не может пройти мимо нашей кондитерской, и меня вот подсадила на разные бабы, эклеры…

— Можно… — вздохнула Маша, и невеселые мысли, ставшие причиной ее визита к подруге, накатили, захлестнули, она едва сдержалась, чтобы сразу не расплакаться.

Лиза взглянула на нее с сочувствием:

— Знаешь, по твоему лицу сразу все видно. Жаль, что ты не нашла времени зайти ко мне просто так, без причины, чтобы мы с тобой кофейку выпили, поболтали о нашем, о женском… Проблемы с клиентом? Сильно давят? Или деньги просят вернуть?


Маша не обиделась на нее за эти вопросы, понимая, что Лиза предположила самую распространенную среди молодых адвокатов проблему, связанную со сложными клиентами, и просто искренне хотела помочь.

— Нет-нет, с этим, слава богу, все в порядке.

— Неужели с Федором поссорилась? В это я уж точно никогда не поверю. Я знаю твоего Федю, он классный парень и не способен сделать тебе больно. Уф… Что-то я, по-моему, много говорю. И это вместо того, чтобы выслушать тебя, Машенька. Садись вот в это кресло, оно волшебное, всем помогает, и рассказывай!


— Лиза, я случайно узнала от своей знакомой, что Федор убил человека.


И Маша, закрыв ладонями лицо, не выдержала и расплакалась.

— Да подожди ты плакать-то! Где сейчас Федор?

— На работе. Я ему звонила, просто хотелось его голос услышать… Попросила его купить хлеб. — Она тяжело вздохнула.

— Ошибки быть не может?


И Маша принялась рассказывать.

— Насколько я поняла, твоей подруге, Гале, рассказал эту историю ее муж, Никита, считавшийся другом твоего Федора, так?

— Полагаю, что так.

— Поэтому, собственно говоря, Федор вышел сухим из воды, то есть Никита промолчал, никому ничего не рассказал и позволил другу благополучно уехать в Петербург. Ты хочешь выяснить, правда это или нет, да? Ведь тебе далеко не безразлично, за кого выходить замуж. А если предположить, что это все вранье, от начала и до конца? Ты не представляешь себе, какие истории выдумывают люди, чтобы что-то скрыть или кого-то опорочить. Ты что-нибудь знаешь об отношениях Федора с Никитой? Может, у них был конфликт, может, наоборот, Никита совершил преступление и решил свалить все на Федора? Ты хорошо Никиту знаешь?

— Да нет, почти не знаю.

— Что это за дом такой, где было совершено преступление, убийство, и никто, кроме Никиты ничего не заметил?

— Этот дом принадлежит семье Арнаутовых, состоятельные люди, очень приличные, да и сын их, Андрей, тоже хороший парень. У него собирались студенты, целая компания, все веселились, отдыхали, но никогда ничего такого, в смысле, пошлости, не было… Все ребята были порядочные, нормальные, понимаешь? Но Федор среди них был все равно лучше всех, он очень веселый компанейский парень, душа общества, с таким как он вообще ничего не страшно. Он никогда не предаст, не подставит, он — сама справедливость и порядочность, вот за кого я собиралась выходить замуж…

— Собиралась? — покачала головой Лиза.

— Но что, если это правда? Ведь с Галкой мы встретились совершенно случайно, в смысле, что она не могла подстроить эту встречу, чтобы рассказать мне о Федоре… Понимаешь, о чем я?

— Ну, да. То есть можно было бы предположить, что твоя Галка влюблена в Федора, узнала, что он женится на тебе, прикатила из вашей Калины, чтобы расстроить свадьбу, опорочив в твоих глазах Федора, что история выдумана ею от начала и до конца, так?

— Знаешь, ты озвучила эту версию, и она сразу же стала какой-то пустышкой, глупостью. Нет, и встречу подстроить было невозможно, потому что я так рано и в городе-то не бываю, просто поехала за платьем… Да и в кафе зашла, чтобы выпить соку… К тому же Никита — тоже замечательный парень, и с ним, я думаю, она счастлива. Поэтому получается, что она действительно рассказала мне об убийстве, совершенном якобы Федором, даже и не предполагая, что он — мой жених. И от этой мысли мне становится так плохо, так плохо… Ох, Лиза, ума не приложу, что делать.

— Конечно, можно было бы поговорить с ним, но мне самой эта идея не нравится. И знаешь, почему? Потому что, если он не причем, то, во-первых, ему будет все это неприятно, больно, обидно, а во-вторых, даже спустя годы он не забудет этого вашего разговора. Просто поставь себя на его место, и сразу все станет понятно. Понимаешь, Маша, если бы я не знала Федора, то, конечно, посоветовала бы просто поговорить и все, выслушать его. А дальше — будь что будет. Но вот Федора травмировать, тем более перед свадьбой, не надо бы, а? Ты как считаешь?

— Она говорила так убедительно… И как бы сама удивлялась этому. Тем более что о Федоре она упомянула в определенном контексте, перечисляя общих знакомых, рассказывая, кто и как устроился в жизни. И получается, что у всех все хорошо за исключением Федора, человека, за которого я выхожу замуж! У меня скоро свадьба, и я только что купила свадебное платье!!! Нет, не верю я, что все это придумано. Может, ты будешь удивлена, но пока я ехала к тебе, размышляя обо всем этом и даже принимая тот факт, что Федор все-таки убил человека, моя мысль помчалась еще дальше, и меня интересовало уже другое: мотив этого убийства, понимаешь?! Ведь он мог защищаться или защищать кого-то другого, или, предположим, встретил человека, который чуть не убил его родителей, или что-нибудь в этом духе… Я хочу сказать, что он мог убить настоящего злодея! Как тогда?

— Да все я понимаю, Машенька. Мне много раз приходилось защищать людей, которые совершили убийство. Но убийца убийце рознь, ты права… Послушай, как страшно это звучит… Более того, я склонна утверждать, что не всякого человека, совершившего убийство, можно назвать убийцей. На войне люди тоже убивают друг друга, но они не считаются убийцами, они солдаты, герои, защитники и так далее. Скажи, ты готова остаться с Федором, зная, что он убил человека?

— Я знаю Федю. Если он убил, значит, у него не было другого выхода. Или же он убил по неосторожности, произошел несчастный случай.

— Но труп-то он завернул и вынес из дома. Полицию не вызвал, понимаешь?

— Испугался. Понятное дело… Лиза, что делать?

— Думаю, надо бы поехать в Калину и попытаться найти следы этого преступления. Как ты, говоришь, звали этого убитого парня?

— Коля Решетов.

— Ну, вот и поезжай. Думаю, что неплохо было бы тебе встретиться с Никитой, поговорить с ним. Не советую сразу же признаваться ему в том, что Федор — твой жених, что вы вместе. Придумай причину, по которой ты приехала в Калину. И будь готова к тому, что Никита вообще будет молчать и ничего тебе не расскажет. Может, он и жене-то своей, Гале, рассказал случайно, проговорился по пьяной лавочке. А может, спорили, кого-то вспоминали, знаешь, как это иногда бывает.

— А что мне Феде сказать?

— У тебя в Калине родственники остались?

— Конечно!

— Ну вот и скажи, что поедешь проведать их. Обычное дело. Машенька, успокойся и возьми себя в руки. Уверена, что все это глупости и твой Федор никого не убивал. Ты поедешь только ради того, чтобы окончательно успокоиться. Если же нервы сдадут и ты не выдержишь и тебе захочется откровенного разговора, найди возможность поговорить с Никитой с глазу на глаз. Объясни ему, что замуж за Федора собралась, что слышала, будто бы у него кто-то есть, какая-то девушка в Калине или что он замешан в какой-то истории, словом, что ты хочешь все о нем знать… Это будет нормально, естественно. И если Никита захочет, расскажет тебе о том, что произошло на даче Арнаутовых пять лет тому назад. Если же нет, то, возможно, твоя Галка что-то напутала или же Никита связан обещанием хранить молчание. А может, и у самого рыльце в пуху…

— Спасибо тебе, Лиза. Помогла мне хотя бы в себе разобраться. Ты права, я сегодня же поеду в Калину. Заеду домой, приготовлю Феде поесть, потом позвоню ему. Ладно, тебе все это уже неинтересно. Передавай привет Глаше!

— Удачи тебе, Машенька! Если что — звони в любое время дня и ночи, мы с Глашей тебе поможем. Да и на Мирошкина всегда можешь надеяться, он — свой человек в прокуратуре.


Дома Маша быстро собралась, приготовила Федору на ужин картофельный салат, поставила на видное место в холодильнике (по опыту знала, что мужчина видит в холодильнике лишь то, что лежит на самом виду) контейнер с котлетами, оделась, посидела несколько минут, чтобы отдышаться и спросить себя, правильное ли решение она приняла, после чего позвонила Федору:

— Федя? Привет! Послушай, мне тетя Римма позвонила из Калины, помнишь ее? У нее день рождения. Хочу съездить, поздравить ее, туда и обратно. Завтра уже буду дома. Ты как, не возражаешь?

Конечно, он не возражал. Она слышала лай собаки в телефонной трубке, возможно, это был очередной пациент Федора. Подумалось, что как все-таки несправедливы люди по отношению к Федору. Никто не оценил, что он выучился в Петербурге на ветеринара, параллельно работая вместе с братом, ремонтируя старые, битые питерские квартиры, чтобы заработать денег. Потом приехал в Саратов, выкупил разбитое и разграбленное помещение детского сада, взяв кредит, заново отстроил его, превратив в настоящую ветеринарную клинику с лабораториями, операционной и всем необходимым. Жил впроголодь, работая круглыми сутками, чтобы вернуть кредит, пока не встал на ноги и не завоевал доверие жителей города к своей новой клинике. Почему, почему Галка ничего не знает об этой стороне его жизни, а выдала только ту, черную, криминальную, пахнущую кровью и преступлением? С ее слов получается, что начиная с того момента, как Федор уехал из Калины в Питер, о нем больше никто ничего не слышал, разве что о том, что он жил там у брата и учился на ветеринара. Значит, все их друзья в Калине думают, что он по-прежнему живет в Петербурге. И уж точно никто не знает, что она, Маша Зимина, собирается за него замуж.

Что ж, может, это и к лучшему, тогда у нее есть шанс узнать кое-что из прошлого Федора. Хотя она всегда считала, что знает о нем все. Он в семье единственный ребенок. Отец — участковый полицейский (а не прокурорский работник, как сказала Галка), мама Феди — медицинская сестра в больнице.

Весной Маша с Федором ездили в Калину — знакомиться с родителями друг друга. Собрались все вместе на даче у Машиных родителей, устроили пикник, где две семьи за шашлыком и водочкой договорились о дате свадьбы.


И как получилось, что ни Зимины, ни Морозовы никому не рассказали о таком важном событии в жизни своих детей — вопрос. Хотя и тайны они из этого делать не стали бы. Значит, круг общения их родителей просто-напросто не пересекался с той средой, в которой жили Галка и Никита Пахомовы, Алиса и Андрей Арнаутовы с компанией. Иначе бы Курочкина точно услышала об этом. Городок маленький, новости быстро разлетаются.

— Маша, слушай, все грозу ждут, в соседней области такой ливень прошел, что улицы в реки превратились, — вдруг вспомнил Федор напоследок. — Может, ну ее, эту твою тетю Римму? Сидела бы дома, а?

— Федя, я же на машине, быстро домчусь, ливень меня и не догонит. А у тети Риммы большой дом с садом, благодать. Она варениками своими меня угостит, увижу своих родственников… Я же знаю, что тебе с ними было бы неинтересно…

— Да я понимаю. Хорошо, поезжай, к тому же у меня сегодня полно работы, три операции запланированы, а Люда не вышла на работу, затемпературила, я бы сегодня и так поздно вернулся… Конечно, поезжай. Только теплые вещи возьми и заправь полный бак бензина, договорились? Мало ли…

— Договорились, Федечка! Целую тебя!


Она выключила телефон. Зачем она едет в Калину? Зачем ей что-то знать о Федоре? Убийство…

И вдруг она разозлилась. Подумала, что, если выяснится, что Курочкина все это выдумала или что-то перепутала, то и она тоже как бы невзначай расскажет ей о Никите Пахомове, ее муже, что он вообще… педофил! А что, чем не выдумка? Вот и пусть мучается, проверяет!!! Или, ладно, просто гей. Но что его партнер живет в Москве и зовут его… Надо только фамилию выдумать, сказать, что он артист, к примеру, вот пусть Курочкина и поедет в Москву, окунется с головой в богему, поищет какого-нибудь Альберта Вампирова…

«Ну и дура ты, Маша», — она тряхнула головой, встала, взяла рюкзачок, набитый бельем и пижамой, и вышла из квартиры.

В машине, чувствуя себя почему-то необыкновенно свободной и несчастной одновременно, она достала сигареты, выкурила одну в открытое окно.

Над городом собрались тучи, слетелись, столкнулись, словно им было тесно на небе, грозясь разразиться громом, молниями и ливнем. Надо было поскорее убираться из города.


Машина выехала со двора и покатила в сторону центрального шоссе, по которому можно было выехать за город. Стало совсем темно, словно неожиданно, опережая время, приблизился поздний вечер. Улицы приобрели фиолетовый оттенок, в окнах домов зажигался свет.

Маша прибавила скорость и вылетела из города, будто ей и в самом деле в затылок дышала непогода с ветром, ливнем, смертоносными разрядами молний и громом.


В городок Калина, сухой, чистенький, позолоченный закатными красками, который и слыхом не слыхивал о саратовской грозе, Маша въехала с чувством, словно ей удалось телепортироваться — настолько сильным контрастом выглядел мирный и спокойный пейзаж родного города.

Машина запетляла по узким знакомым улочкам, пыльная неровная дорога привела в утопающий в садах пригород Абрамово, где проживала родная тетка Маши — Римма — и где, кстати, находилась пресловутая дача Арнаутовых, похоронившая, возможно, в своих стенах тайну смерти подростка — Коли Решетова.


Маша, еще когда только выехала из города, позвонила тетке и предупредила о своем приезде. Попросила ничего не говорить родителям, сказала, что потом все объяснит.

Тетя Римма была родной сестрой матери, жила одна, но все в семье знали, что она встречается уже много лет с женатым мужчиной. Ей было под сорок, она преподавала в филиале университета русскую литературу, писала литературоведческие статьи для журналов, сочиняла пьесы для кукольного театра, а в свободное время расписывала цветочные горшки, которые продавала в городских сувенирных магазинах.

Невысокого роста, с милым улыбающимся личиком и веселыми карими глазами, с заколотыми на макушке светлыми волосами, энергичная, порывистая в движениях, она выглядела молодо, чуть постарше своих студентов, которые ее просто обожали. С ней, Маша знала, можно говорить на любую тему, она всегда все поймет и подскажет, как жить дальше, кроме того, она умела хранить чужие секреты.

— Я люблю тебя, тетя Римма! — Маша, выйдя из машины, оказалась в объятиях тети. — Господи, как же ты хорошо выглядишь! С каждым днем все моложе и моложе!

— Машуня! А ты-то какой красавицей стала! Не видела тебя всего-то пару месяцев, но ты прямо-таки расцвела! К свадьбе и вовсе тебя будет не узнать! Глаза блестят, щечки румяные!!! Пойдем скорее в дом! Смотри, как стало темно… Говорят, гроза будет невероятная! Вот, видишь, какие крупные капли падают… Загоняй машину в гараж, я его открыла специально для тебя, а свою устроила под навесом, где дрова… Мы там недавно крышу починили, ни одна капля не просочится!


У Риммы был крепкий, выкрашенный в желтый цвет, кирпичный дом с мансардой, просторной верандой и большим садом. Когда-то ей нравилось, что все проходившие мимо люди могут любоваться через металлическую сетку, заменявшую забор, ее розами и гигантскими маками, редкими в этих краях коричными яблоками и ореховым деревом, но после того как она однажды переболела тяжелейшим воспалением легких и чуть не умерла, кто-то в больнице внушил ей мысль, что ее попросту сглазили, и тогда тетя Римма отгородилась от соседей высоким красивым, выложенным из белого известняка, забором.


Едва успели поставить машину в гараж и забежать в дом, как на город хлынул ливень, загрохотали крыши домов…

— А мы с тобой сухие!!! Успели! Вот, проходи в свою комнату, там я тебе все приготовила. Потом — мыть руки и за стол! У меня сегодня жареный кролик и оладьи со сметаной. Ты ведь любишь мои оладьи?! А еще, еще… Господи, как же я рада, что ты здесь! — Она повернулась, схватила Машу за плечи и расцеловала в щеки. — Так вот, еще у меня есть малиновая настойка. Очень вкусная, хоть и приторная.


После ужина расположились в гостиной на диванах. Огромная плазма переливалась яркими красками: шла беззвучно сказка «Красавица и чудовище». Маша рассказала тете, зачем приехала в Калину.

— Ничего себе история! — присвистнула Римма. — Кто же это такой — Коля Решетов? Он местный?

— Не знаю. Может, у тебя есть знакомые в полиции? Ты могла бы узнать?

— Конечно! У меня везде куча знакомых. Другое дело, с какой стороны к этому подойти, чтобы не навредить твоему Федору.

— Надо проверить милицейскую сводку пятилетней давности, вот и все. Нужно узнать, что стало с Николаем Решетовым. Галка сказала, что он вроде бы подросток… Знаешь, она так неуверенно об этом говорила, словно и сама толком ничего не знала или не помнила. Так ведет себя человек, который услышал какую-то информацию краем уха… Сначала она сказала, что Федор забил этого парня насмерть, а потом вдруг решила, что его зарезали, потому что было много крови.

— Хорошо. Предположим худшее. Но где тогда труп?

— Говорю же, надо каким-то образом получить доступ к базе данных полиции за тот период. Может, труп найден… Но тогда он должен быть захоронен приблизительно в то же самое время — летом 2009 года, причем где-то здесь в Абрамово.

— Хорошо, я постараюсь найти информацию об этом Николае Решетове. У меня в районном отделе образования работает подруга, Ксения. Если этот Решетов подросток или молодой человек и если из местных, то он должен быть в списках учащихся наших школ или других учебных заведений, понимаешь? Коля Решетов… Где-то это имя я уже слышала…

— А если выяснится, что был такой Коля Решетов, и его труп нашли здесь, в Абрамово, и что вся эта история с Федором — правда, тогда что мне делать? Как быть? Как дальше жить? И зачем я только зашла в это кафе выпить соку! Жила бы себе спокойно, вышла замуж…

— Значит, так надо было, Маша, — сказала Римма. — Кто знает, может, это даже хорошо, что ты встретила Галку и она тебе все рассказала. Понимаешь, в городе вашем так много народу, Галя твоя вообще не там живет, да и ты, насколько я поняла, в такое время по магазинам не ходишь, однако вам судьба была встретиться. И то, что ты приехала сейчас, ко мне, тоже логично, правильно. Родителям мы твоим пока сообщать о твоем приезде не будем, они тебя сразу же в оборот возьмут, к себе, а у нас с тобой все-таки дела, так?

— Так… — Голос Маши задрожал, она всхлипнула. — А что Никита? Может, мне с ним встретиться?

— Вот на этот вопрос я тебе пока не готова ответить. Давай сначала подождем результатов моей военной разведки, вернее, полицейской. И если действительно произошло убийство и Никита был свидетелем того, как твой Федор выносил труп… Он же не видел само убийство?! Так вот, если он видел, как Федор заворачивал труп и выносил из дома Арнаутовых, то и он тоже совершил преступление, раз не сообщил о нем в полицию. Поэтому не будем торопиться. А еще я подумала… Что, если и Никита каким-то боком связан с убийством? Все. Не плачь. Я знаю Федора и не верю в то, что он кого-то убил. Но проверить, безусловно, надо. Предлагаю тебе успокоиться, посмотрим сейчас фильм, выпьем чайку, а потом ляжем спать. Утро, как говорится, вечера мудренее.

6. Ольга, 2014 г

Левкин улетел в Америку. На симпозиум. Ольга долго стояла в зале аэропорта Шереметьево, смотрела сквозь прозрачные окна на небо, куда поднимались один за другим самолеты, в одном из которых — Левкин, ее муж и самый близкий ей человек, и спрашивала себя, должна ли она сейчас рисковать своим настоящим ради прошлого? Прежде ее мучил другой вопрос: как обуять свое растущее с каждым годом чувство мести? Вероятно, примерно так же чувствует себя человек с опасной опухолью в теле. Опухоль растет, и человек понимает, что от нее необходимо избавляться, оперировать, просто надо решиться, найти в себе силы и смелость. Но со временем это сравнение начинало казаться полной глупостью. Опухоль вряд ли рассосется, и она опасна для жизни. С неудовлетворенным же чувством мести можно жить годами, постепенно вытравливая ее из себя, придумывая все новые и новые оправдания своему бездействию и слабоволию.

Что такое месть? Это ли не чувство равновесия, к которому стремится вся природа? Человек, совершивший тяжкое преступление, должен быть наказан. Он причинил боль, теперь боль должны причинить ему. Примитивно, конечно, но это так, и чувство мести, тяжелое, зудящее, не дающее покоя, должно быть удовлетворено.


Люди сами выдумали понятия «плохое» и «хорошее», а на самом деле есть лишь одно движение вперед, и смысл этого вселенского движения как раз и заключается в соблюдении некоего важного баланса, равновесия.

Но Лика не вернется, никогда. Закон равновесия… Чем, кем заполнить пустоту, образовавшуюся после ее ухода, как уравновесить душевное пространство и вернуть жизни прежние краски и гармонию? Как уменьшить боль потери? Ольга часто думала об этом, и ответ пришел, откуда она и не ждала: из женской консультации, где ей сообщили, что она скоро станет матерью маленькой девочки. А что, если в этом ребенке будет душа Лики?


Ольга вернулась на стоянку, села в машину. Вспомнила реакцию Левкина на новость, что он скоро станет отцом. Он был оглушен, потрясен, счастлив до бессонницы, до головной боли! Девочка будет его продолжением, его наследницей! Он сделает из нее великого ученого, поделится с ней всеми своими знаниями, они будут гулять с ней по парку и кормить уточек, станут спорить с ней об очень важных вещах, о мироздании, о движениях планет, да он готов пока, на первых порах менять ей памперсы и кормить кашей, готов быть лошадкой, которая станет катать ее по квартире, никогда не будет ругать ее за выпачканные в грязи туфельки, за разбросанные по детской игрушки…

Его представления, связанные с рождением и воспитанием маленькой дочки, были поначалу хаотичны и даже абсурдны. Но одно Оля поняла: Левкин уже полюбил дочь, еще до ее рождения, и готов был петь ей песни, касаясь теплыми губами округлого тугого живота, читать стихи и целовать ее сквозь материнскую плоть.

— Береги себя, Оленька. — Они прощались нежно, долго, Левкина было не оторвать от Олиного живота, словно он расставался с ним навсегда. — Постарайся сидеть дома или поезжай на дачу, но только непременно возьми с собой Настю. Обещай мне это, чтобы я там не волновался.

Там, это значит, в Америке.

— Конечно, я поеду на дачу с Настей. Ты не переживай, Миша, со мной все будет в порядке.

— И скайп, скайп не выключай!

— Но у нас на даче нет Интернета, ты же знаешь… Еще не провели.

— Тогда будем звонить друг другу.


Они договаривались о мелочах, о том, как Оля будет питаться, сколько часов спать и гулять, какие фильмы смотреть, какие упражнения делать и даже с кем из знакомых не встречаться, чтобы не портить себе настроение…

Оля, слушая его пожелания, наставления, рекомендации, продиктованные исключительно его желанием сделать течение ее беременности беспроблемным и даже приятным, мысленно, перебивая Левкина, тихо объясняла ему, зачем ей необходимо поехать в ее родной город, Калину:

— Миша, родной, я должна проехать туда, найти его и убить. Вот и все! Зачем волноваться? Зло должно быть наказано.


Когда по времени вышло, что Левкин все-таки уже в воздухе, Ольга почувствовала странное чувство свободы и одновременно стыда за свой дерзкий, тайный план. Если бы Левкин умел читать мысли, он бы выпрыгнул из самолета, чтобы схватить за руку свою беременную жену с криком: остановись!!!


Имела ли она право так рисковать ребенком, отправляясь в опасное путешествие, целью которого должно стать еще одно (а может, и не одно) преступление?


С другой стороны, обстоятельства складывались таким удобным, удачным для нее образом (долгожданная и длительная поездка Левкина, когда он на время выпадал из ее жизни и когда сама Ольга, обуреваемая желанием действовать, была изъята из поля его зрения), что медлить было просто нельзя.

Маленький шрам на ее горле (столько раз целованный нежным Левкиным) часто болел и даже, как казалось Ольге, иногда кровоточил. И пусть это было плодом ее фантазии, все эти ощущения она воспринимала как знак того, что ей пора действовать.

Голос, который она бы узнала из миллиона, шептал ей зловеще, как это бывает в дешевых кино (а на самом деле именно это змеиное шипение дьявола и являлось настоящей реальностью!): «Убирайся из города, чтобы духу твоего здесь не было. И вот тебе деньги на дорогу». Маленький тугой рулончик долларов закатился ей в карман. «Как ты понимаешь, следующего раза не будет…» — И острие ножа, которого она не видела, но чувствовала на своей шее, решительно уперлось в тонкую кожу. Еще немного, и горло будет перерезано.

Да все она прекрасно понимала. Что кругом виновата, что Лику не вернуть, а ее убийцы будут продолжать пить виски, жрать икру и покупать невинных девочек.

Она собралась за один вечер, уложила в чемодан все необходимое, заперла квартиру, позвонила Виктору, чтобы сказать, что все кончено, и она уезжает, чтобы он не вздумал ее искать, выбросила сим-карту и купила новую, села на поезд Саратов-Москва и отрезала от себя свое прошлое. С болью, кровью, но отрезала. Такой была цена за ее жизнь и молчание.


…Она хорошо подготовилась к путешествию в прошлое. За день до того приехала в Шереметьево, оставила в камере хранения свой багаж, который забрала сразу, как только поняла что Левкин в небе, уложила в багажник своего «Мерседеса», села и поехала.

Настя, свой человек, предупрежденная обо всем, была готова в любой момент подтвердить внезапно позвонившему ей Левкину, что с Олей все в порядке, что она на даче, где слабый сигнал телефона, что она ест творог (овсяную кашу, землянику), что она весела и здорова!

Дорога предстояла долгая, утомительная. И было много времени вспомнить, с чего все начиналось…


Лике было пятнадцать, когда Ольга привела в дом Виктора. Сказала: «Он здесь будет жить».

Лика пожала плечиками и ушла в свою комнату. Она училась в школе, много читала, рисовала, слушала музыку («с наушниками не расставайтесь!»), любила кататься на роликах в городском парке и на набережной, «тусила» с одноклассниками в клубе неподалеку от дома, презирала пирсинг и тату, косы и конский хвост, предпочитая носить распущенные, длинные волосы. Очень любила светлую пудру и розовую помаду. Была нежной, очень нежной и женственной.

В жару ходила в коротких шортах и майках, в холод — в черных водолазках (которых у нее была целая коллекция) и джинсах. Худенькая, высокая, стройная, русоволосая, она была красива, дружелюбна, непосредственна, на людях не особенно-то раскрывалась, сдерживала смех, но дома, у себя или в своей компании хохотала так заразительно, как никто другой. С чувством юмора у нее всегда все было в порядке.

— Типа жених? — спросила она, окидывая оценивающим взглядом долговязого, с мрачным лицом Виктора.

Вечером, когда они останутся на кухне вдвоем, Лика спросит Ольгу:

— Ты где нашла это чмо? Он же лох! Волосы грязные, курит, как паровоз, голос хриплый… Два слова связать не может. А джинсы? Свитер? Да это же полный отстой!!! Упакуй его и отправь обратно, где взяла, — посоветовала она, глядя на сестру ясными глазами.

Но Ольга была влюблена, она знала, что Виктор ушел из семьи, что пережил тяжелый развод, что в депрессии, что не может не курить, что не может найти работу (она так до конца и не поняла, какая у него профессия и чем он вообще занимался по жизни), что ему надо помочь, поддержать, накормить, обогреть.

Они познакомились в парке. Ольга устроилась концертмейстером в хореографическое училище, и у нее не складывались отношения с хореографом, которая позволяла себе грубые замечания в ее адрес (не надо, дорогуша, подстраиваться под детей!)… Она очень переживала, подумывала о том, чтобы уволиться и найти себе работу в музыкальной школе. Но друзья звали ее в ресторан, где освободилось место пианиста. Позже, в Москве, никто и не спросит ее, кем она была в своей прошлой жизни, словно она родилась домработницей…

И только Левкин, узнав, что она профессиональный музыкант, пианистка, тотчас купит ей кабинетный рояль.


…В парке она курила, сидя на скамейке под фонарем. Прохожих становилось все меньше и меньше, было холодно, накрапывал мелкий октябрьский дождик. Может, и правда пойти работать в ресторан? Она умеет импровизировать, легко может подыграть любую мелодию, знает великое множество мелодий и песен, романсов и шлягеров. В ресторане тепло и красиво, можно носить вечерние платья, туфли на высоких каблуках, любоваться игрой пузырьков в бокале с шампанским, зарабатывать хорошие деньги, к тому же — там кормят! Можно было бы даже приносить еду домой, Лике. Все экономия.


Подошел мужчина, попросил огоньку. Она не испугалась, хотя в другое время постаралась бы поскорее выбраться из парка, смешаться с прохожими…

Из дома ушел, совсем запутался, сын маленький, не понимаем друг друга…

Дождь усиливался, Виктор, так звали мужчину, пригласил в кафе, где угостил коньяком и чаем с лимоном. Она разглядела его при свете лампы, стоящей на столике. Удивительно красивое и какое-то необычное лицо, которое хочется потрогать, прикоснуться губами. Особое восхищение вызвали руки с длинными пальцами, не испорченные физической работой, с гладкими, ровными, аккуратно подстриженными ногтями.

От коньяка тепло разлилось по телу, стало хорошо, сонно, уютно, все люди вокруг показались милыми и добрыми. Но в какой-то момент она вдруг поняла, что не может дольше оставаться в этом пусть и теплом, но все равно общественном месте, ей захотелось домой, и она сказала об этом Виктору. Тот вызвался проводить ее туда на такси. Возле порога квартиры они обменялись номерами телефонов и расстались. На следующий день он позвонил, пригласил снова в это же кафе, потом они пошли в гостиницу и провели там два дня, заказывая в номер еду, напитки и сигареты.

Выяснилось, что с тех пор, как он ушел из дома, он скитался по друзьям, дешевым гостиницам, что не знает, как ему поступить, куда пойти-поехать, чтобы начать новую жизнь.

— Ты можешь пойти ко мне, — сказала она, поглаживая его живот и чувствуя, как ее влечет к этому мужчине с сильным длинным телом, гладкой кожей и талантом любить. Мысль о том, что она сможет беспрепятственно пользоваться этим телом, обнимать его и чувствовать на себе его объятия, видеть его, наслаждаться им, владеть, приводила ее в трепет. Проронив слова приглашения, она замерла, словно в ожидании приговора. Вот сейчас она узнает, имеет ли ее тело такую же власть над ним, пожелает ли он владеть им, успел ли он хотя бы немного привязаться к нему и полюбить его запах и тепло. Относительно души и сердца, которыми мог бы, к примеру, очароваться мужчина, Ольга не питала никаких иллюзий, поскольку была уже взрослой девочкой и понимала, что эту роскошь в состоянии оценить мужчины особого, уже редкого вида, которых она и считала настоящими. Себя с Виктором она считала парой зверей, примагниченных друг другу инстинктами и желанием согреться.


— К тебе? Ты разве одна живешь? — Он прощупывал почву, пытался заглянуть в ее жизнь, чтобы представить себя в ней, найдется ли там для него местечко.

— Я живу с пятнадцатилетней сестрой. Ее зовут Лика. С ней у тебя никогда не будет никаких конфликтов. Она хорошая, добрая, редко выходит из своей комнаты. Но и к ней соваться не следует, она этого не любит, тщательно оберегает личное пространство. Кивнешь утром, мол, привет, этого будет достаточно, чтобы она сочла тебя вежливым. Тебе не обязательно ей нравиться. Она любит меня и примет тебя, потому что уважает мой выбор.


Вот тогда-то она и погорячилась. Лике он не понравился сразу и бесповоротно. «Упакуй его и отправь обратно, где взяла».

Ольга сразу же представила, как она заворачивает Виктора с его длинными ногами с огромный кусок золотистой подарочной бумаги, обвязывает красной лентой и с трудом относит в парк, укладывает на скамейку. Может, кто другой подберет?


Если бы она тогда послушала Лику, вдруг бы все пошло по-другому. Хотя нет, все эти события, связанные с Виктором, лишь ускорили развязку. Лика тогда уже вела тайную жизнь, о которой Ольга ничего не знала. Уже тогда из кармашка ее розового, украшенного маленькими плюшевыми мишками и зайками, рюкзачка, вывалилось несколько упаковок презервативов. «Нам в школе лекцию читали, потом вот это раздали», — отмахнулась Лика от сестры в ответ на ее немой вопрос. Она сидела на постели с ноутбуком на коленях и грызла яблоко.

Ольга шумела пылесосом, вычищая ковер в комнате Лики. И рассыпанные цветные упаковки презервативов на ковре, в контексте совершенно детской (даже не подростковой) комнаты (обои в облаках и птичках, расставленные по полкам куклы, подвешенные к потолку цветочки и пчелки, разбросанные по полу конфетные обертки, апельсиновая кожура, взбитая, как сливки белая, в клубничках, постель) не могли оставить без внимания взрослую сестру.

— Смотри, Лика, будь осторожна.

В этих словах заключалось следующее: родители погибли, теперь я отвечаю за тебя, будь осторожна с мальчиками, не торопись начинать взрослую жизнь, эти презервативы меня пугают, зачем их столько?

Лика, мотая головой с надетыми на нее наушниками, послала Ольге воздушный поцелуй. Значит, услышала ее сквозь рев пылесоса и звучащую в ее ушах музыку. Или просто улыбнулась ей, не вникая в ее слова, но догадываясь, о чем идет речь.


— Он нравится мне, Лика. Мне с ним хорошо.

— Хорошо, значит, живи. Мне-то, как ты понимаешь, все фиолетово. Только не позволяй ему сидеть на своей шее. Не корми его и не давай денег. Нехорошо это.

— Лика, я поговорить хотела. — Ольга, не желая слышать так точно подмеченные и озвученные сестрой свои собственные подозрения, быстро перевела разговор на другую тему. — Не нравится мне моя работа, в ресторан хочу пойти.

— Иди, конечно! — сразу же отреагировала Лика. — Там клево, бабки хорошие платят, мужики, правда, будут на тебя пялиться, предложения разные делать. Сама смотри.


И Ольга уволилась из хореографического училища, друзья помогли устроиться в ресторан «Русская тройка», где по пятницам «живую» музыку для очень специфичной постоянной публики играл скрипач Ваня Шульгин и виолончелистка Катя Шухман, остальные же дни играл пианист Лева Азаров, который как-то неожиданно женился и уехал в Москву и теперь играет в собственном ресторане тестя.

Она и не ожидала, что работа в таком маленьком ресторане (где собирались, в основном, немолодые уже бизнесмены, бывшее партийные или комсомольские работники, большие любители поностальгировать, слушая популярные в советское время романсы и эстрадные песни) будет приносить такой хороший доход. Кроме денег ей время от времени перепадала и еда, заботливо и с любовью уложенная в контейнеры Максимом Григорьевичем, шеф-поваром ресторана, влюбленным в нее высокой отеческой любовью за ее музыкальный талант. Пакет с едой или продуктами она находила практически каждый вечер в гардеробной, в тумбочке с ее нотами и туфлями.

Возвращалась Ольга далеко за полночь, уставшая, но с туго набитым кошельком и тяжелой сумкой. Ее всегда встречала заспанная Лика.

— Как же я по тебе соскучилась! — Лика обнимала ее, терлась, как котенок щекой о ее плечо. — Старичков развлекаешь? Ну-ну. Давай-ка, я тебе помогу.

— А где Виктор?

— Дрыхнет! Пожрал, футбол посмотрел, помылся и завалился. Ни посуду за собой не помыл, ни пол в ванной не подтер, даже полотенце мокрое не мог сунуть в стиральную машину, вконец обленился твой любовничек.

— Он работу никак не найдет, переживает сильно.

— Ой, да ладно! Он — переживает? Думаю, он вообще не знает, что это такое. Ладно, я не хочу о нем. Что ты там принесла?

— Отбивные, сырые, их надо пожарить. Еще пирожные, сыр… Ух ты, смотри, Лика, Макс положил нам оливковое масло!

— Вот кого надо было поселить в своей спальне, — вздохнула Лика. — У него семья есть?

— Кажется, есть. Не может у такого мужика не быть семьи. Он хороший, добрый, талантливый, к тому же — романтик. Ведь всем этим добром он расплачивается со мной за то, что я в свободное от заказов время играю его любимые песни. А он готовит свои шедевры на кухне и слушает меня одним ухом…

— Да, классную ты себе работу нашла, Оля. Держись за это место. Когда бы мы еще так пожировали? Мне противно только, что ты этого бездельника пригрела на своей груди. Пусть проваливает! Ты что, не можешь найти себе кого побогаче, посерьезнее, поумнее?

Стыдно было признаться Лике, что после нескольких ночей, проведенных в объятиях Виктора и насытившись новизной и подзабытыми ощущениями (которые уж никак нельзя было назвать любовными переживаниями), она остыла к нему, и единственное чувство, которое удерживало ее от того, чтобы расстаться с ним, была ответственность. Как щенка подобрала, обогрела, накормила, и теперь его куда? Снова на улицу, в дождь? На верную смерть?

— Ладно, я разберусь, что с ним делать… — ответила она Лике. — Ты-то как? Учишься? Все нормально?

— У меня проблемы по физике и химии, но меня Таня Евсеева, ты знаешь ее, наша отличница, подтягивает. Я ей прически делаю, краситься учу, а она растолковывает мне все формулы, заставляет зубрить… Думаю, что я смогу. Не дура же. Просто не могу принять все то, что в учебниках написано, не верю в эти валентности и прочее… Бред какой-то!

— Вот тебе деньги, купи себе что-нибудь из одежды, платье там, джинсы, кофточку… А ближе к зиме купим тебе шубу. Обязательно. На продуктах будем экономить, я же все приношу, кроме хлеба и сахара, вот скоплю, и купим.

— Если ты будешь этого неудачника кормить, то ничего не скопишь, а если и скопишь, то ему же и отдашь. Я тебя знаю. Он разводит тебя, придумывает разные проблемы, а ты ему веришь…

Ольга, услышав это, вспыхнула:

— Лика, ты что, подслушиваешь наши разговоры?

— Нет, конечно. Случайно услышала, как он говорил о своих детях, что одному из них понадобились лекарства, что жене нечем заплатить за квартиру и все такое… Тебе-то до них какое дело? Это чужая семья, чужие проблемы, чужая жизнь, наконец!

— Сказала же — разберусь! Думаешь, мне приятно все это выслушивать?


Виктор же, когда она после душа забиралась к нему под одеяло, даже не просыпался, еще глубже зарывался в постель, как-то по щенячьи поскуливая, и затихал, мол, не тревожьте меня.

В такие минуты Ольга, с одной стороны, обижалась, что Виктор даже не чувствует ее рядом, что у него нет желания ее обнять, приласкать, расспросить, как прошел вечер, с другой — она так уставала, что единственно, чего по-настоящему хотелось, так это поспать. Вот, успокаивая себя таким образом, она и засыпала. Один от него был толк — он, как живое существо, как кот, к примеру, грел постель.


…Погруженная в воспоминания, Ольга чуть не проехала Умет, мордовское село, превращенное предприимчивыми жителями в одну, тянущуюся вдоль трассы, столовую, «столицу дорожной кухни». Великое множество кафешек с грубоватыми названиями, вырванными из лексикона дальнобойщиков или просто из самой российской трудной жизни («Кормилица», «Поляна», «Тип-топ», «Фантазия», «Уют», «Светлана», «М5», «Ням-ням», «Вдали от жен», «У сестер», «Ё-моё»), было готово накормить каждого проезжающего путешественника, водителя свежей недорогой пищей и отменными шашлыками. Один аромат жарящегося на углях мяса будоражил, вызывал аппетит.

Ольга остановила машину рядом с одним из кафе, устроилась на открытой веранде за столиком с аккуратной чистой красной скатеркой, к ней сразу же подошла миловидная женщина в белом передничке, на бейджике имя «Танечка». Румяная, полненькая, ярко накрашенная. Ольга подумала, что она, вероятно, кормит уставших дальнобойщиков не только винегретом, гуляшом и котлетами, но и любовью. Почему бы и нет?

— У вас окрошка свежая? — Вот понимала, что покупать окрошку в общепите опасно, но устоять не могла. Дома такая все равно не получается. Сладковатая, густая, необыкновенная, острая!

— У нас отличная окрошка! И сметанка к ней домашняя, деревенская. Живот не заболит, не бойтесь.

— Вас тут проверяют, хотите сказать? — усмехнулась Ольга, недоверчиво поглядывая на дверь, ведущую в кухню. — Люди поели, уехали, когда еще вернутся…

— Если отравим кого — к нам больше не придут, мы останемся без работы. Да и посетители наши — народ простой, если что — пристрелят, на фиг… Долго разбираться не станут.


Прозвучало довольно убедительно.

— Тогда еще шашлык, компот и плюшки. — Ольга проводила взглядом женщину в белой поварской куртке и марлевом колпаке на голове, скрывшуюся за дверями кухни с большим подносом горячих, распространяющих ванильный аромат, плюшек с сахарной посыпкой.


После сытного обеда, который отвлек ее на время от невеселых мыслей и воспоминаний, Ольга спросила официантку Танечку, где здесь можно выспаться. Чтобы комната была с кондиционером и чтобы мужики по соседству не шумели.

— Я сейчас покажу! Пойдемте за мной!

Она и показала на хорошо просматриваемое с террасы небольшое, красного кирпича, одноэтажное строение за соснами. Новенькая металлическая крыша зеркально отражала небо.

— Это что, гостиница такая? Больше похожа, извините, на курятник…

— Это не курятник, там раньше мастерская была, «развал, схождение», потом хозяин женился на одной литовке, и та увезла его в Литву, — шагая в сторону леса, говорила, опустив голову, Танечка.

Она вдруг остановилась, и Ольга, засмотревшаяся на верхушки сосен, в которых запуталось солнце, чуть не налетела на нее.

— Ее звали Юрате, — сказала Танечка.

— Кого? — не поняла Ольга.

— Литовку ту. Знаете, так, ничего особенного. Ну, правда, блондинка натуральная. Но не худенькая, а плотная. Видно, что сильная женщина. И умная. А еще у нее машина — навороченный джип, стоимостью, как все кафешки Умета. Валера ей джип-то подремонтировал, ну она и отблагодарила его. Часы золотые ему подарила. Сказала, что влюбилась в него. Позвала с собой в Клайпеду. Она гордая. Сказала, села на машину и уехала. Он три дня думал, потом мастерскую запер, пришел ко мне и говорит: не могу без нее. Только о ней и думаю. Совета у меня, значится, спрашивает!


Ольга слушала и представляла себе Клайпеду, которую видела лишь по фотографиям одной своей знакомой, набережную, а на ней — черный большой джип, за рулем которого сидит серьезная, с длинными белыми волосами женщина лет тридцати — Юрате. Сидит, смотрит на море и ждет русского Валеру из мордовского села Умет.

— Короче, уехал он. А мне сказал: «Ты, Танечка, не держи на меня зла. Деньги я на сына, Дениску, буду тебе присылать каждый месяц. И все — уехал. Это потом мне мужики рассказали, как он там устроился. Очень даже неплохо. Юрате — не простая женщина. У нее два рыболовных судна, на котором рыбаки ловят треску, камбалу, лосося и корюшку. Есть своя коптильня, где они эту рыбу коптят, а дочери своей она подарила на совершеннолетие небольшую сыроварню.


Ольга вдруг поняла, что Танечке не так важно было поселить ее, как просто поговорить, поделиться своей бабской болью. Причем она разговаривала с ней так, словно они давно были знакомы, и Таня как бы уже рассказывала ей о своих отношениях с хозяином мастерской Валерием, и что Ольга просто должна была знать, что Валера — никто иной, как отец ее Дениски. И вот теперь, получается, он влюбился в литовку Юрате и живет с ней в Клайпеде. Ничего себе поворот!

— Тварь! — вдруг вырвалось у Ольги, и она почувствовала, как краснеет.

— А!.. — Танечка отмахнулась от застрявшего в ее воспоминаниях Валеры, как от мухи. — Все они такие. Подлые предатели.

— А мастерская?

— Мне ее оставил. Подписал все чин-чином, у нотариуса. Потом деньги прислал, ну я и начала ремонт. За два месяца из развалюхи вот такую конфетку сделала! — Они уже подошли к домику, и Танечка с любовью погладила ладошкой стену.

Ольге стало стыдно, что она назвала «гостиницу» курятником.

— Вот, четыре комнатки, все с ванной комнатой, сдаю по часам, могу и на ночь. Очень удобно. Людям иногда так поспать хочется, отдохнуть, чтобы не уснуть за рулем. Жить-то как-то надо. Вот только стирки много, после каждого гостя постель меняю. Но мне из Москвы привозят дешевое постельное белье… Входите, сейчас налево, открываем дверь!


Комнатка была маленькая, с двуспальной кроватью, застланной клетчатым пледом, с журнальным столиком, креслом, двумя стульями и шкафом. Белая пластиковая дверь в углу вела в ванную.

Темно-красные занавески на окне почти не впускали свет, что было очень кстати — просто идеальные условия для сна.

— Спите, сколько хотите, — как-то устало улыбнулась Танечка. Простая русская баба, покинутая отравленным романтикой автослесарем Валерой, который теперь жил новой, сытой и обеспеченной жизнью в красивой, пахнущей морем и копченой корюшкой Клайпеде, любовался белыми волосами своей Юрате, а раз в месяц шел в банк, чтобы отправить несколько сот евро своему сынишке в Умет.


— Вы молодец! — сказала Ольга. — Вам надо забыть Валеру. Так будет легче жить.

— Да я знаю… Но не получается… Ну, все, отдыхайте!

И она быстро вышла из комнаты.

7. Римма. 2014 г

— Глазам своим не верю! Римма?! Римка!!!


Следователь Андрей Васильевич Борисов поднялся со своего места, чтобы встретить свою одноклассницу.

— Андрюшка! Как же я рада тебя видеть!

— А я как!

Они обнялись, как старые добрые друзья.

— Садись, я сейчас тебе чаю сделаю! Или кофе?


Он был невысоким, полненьким мужчиной, лысоватым, с мелкими темными кудряшками на висках и затылке. Глаза карие, добрые, в мягком прищуре. Когда он улыбался, видны были мелкие ровные зубки.

В классе его не обижали, хотя он сильно отставал в росте и мог бы стать мишенью для насмешек. Главным его достоинством были мозги, благодаря которым он без видимых усилий стал отличником. Еще он был очень добрым, всегда всем делился с товарищами, которые нередко злоупотребляли этим. Андрейка Борисов любил покушать, и у него в ранце всегда можно было найти пакет с бутербродами, конфеты, шоколадки, яблоки и другую вкусноту.

Тем не менее его плотное телосложение не мешало ему быстро бегать, прыгать, заниматься легкой атлетикой. Обливаясь потом, он вполне удовлетворительно сдавал школьные спортивные нормы, а на переменах так носился по коридорам, что напоминал летящий мяч.

Все знали, что он коллекционировал холодное оружие: ножи, кинжалы, сабли, рапиры, кортики, которые добывал самыми немыслимыми путями. В большинстве случаев покупал, зарабатывая деньги разгрузкой продуктов в гастрономе, или же обменивал на них свои детские сокровища. Понятное дело, что поначалу его коллекция была детской, в которой было много кухонных и перочинных ножей, игрушечных сабель и кинжалов, но по мере взросления взрослела и его коллекция. Сначала в ней появились интересные военные вещицы, которые ему достались по наследству от прадеда-фронтовика, потом родители разрешили ему обменять старый, второй по счету, никому не нужный сарай за домом, на коллекцию настоящих кинжалов, украшенных слоновой костью и серебром, перламутром и даже перьями! С этой коллекцией, принадлежавшей покойному дяде, без сожаления расстался их сосед-грибник, который давно положил глаз на заброшенный сарайчик с просторным погребом, где он собирался хранить свои соленые грузди и маслята.


Андрей окончил юридический факультет университета в областном центре и вернулся в родной город Калину, где его взяли оперативником в уголовный розыск. Вот тогда-то всем, кто знал Борисова, и стало ясно, насколько рано из Андрейки с его тягой к оружию стал формироваться настоящий мужчина, бесстрашный, решительный, мужественный и ответственный. Об Андрее Борисове часто писали местные газеты, у него брали интервью, заведомо зная, что о чем бы он ни рассказывал, в конце призывал людей верить милиции и уголовному розыску и чтобы население города не боялось сообщать в органы о правонарушениях.

На него три раза покушались, один раз ранили, он едва остался жив, после чего ему пришлось из оперативников перейти в следователи прокуратуры. Но и на этой должности Андрея редко можно было застать в кабинете, его скромную машину, битую-перебитую, в нескольких местах простреленную, часто видели в Калине, на шоссе, в селах, областном центре, возле зданий прокуратуры, суда, следственного изолятора, тюрьмы и, конечно же, у дверей маленького ресторана «Три толстяка», которым владела его жена Ирина Борисова, бойкая предприимчивая молодая особа, дочка директора цементного завода.

Римму и Андрея связывала нежная дружба. В свое время Римма, еще подростком, вернувшись из Крыма, привезла ему оттуда в подарок купленный на базаре у какого-то старика, торгующего домашним вином и чурчхелой, маленький нож, украшенный серебряными дракончиками, как оказалось потом, персидский, старинный.


— Ты не представляешь себе, как же я рад тебя видеть! — продолжал восклицать обрадованный ее приходом Андрей, суетясь возле шкафчика с чаем и чашками. — Ты стала очень красивой! Как у тебя дела? Чем занимаешься? Преподаешь в университете?

— Да, преподаю. Театром вот увлеклась, пьесы пишу. Хочу организовать детский самодеятельный театр, записалась уже к мэру, хочу поговорить с ним о помещении, присмотрела кое-что…

— Если тебе какая помощь нужна, ты только скажи, у меня связи, друзья…

— Спасибо, конечно, но сначала я попробую официально, а там уж посмотрим… Андрей, я к тебе по другому делу.

— Случилось что? Ко мне просто так на чашку чая редко кто заходит. В прошлом году Сашка Звонарев был, к примеру, так его квартиру обчистили… Воров, заметь, мы нашли! Брат же его и обнес! Но что-то я отвлекся… Слушаю тебя, Риммочка! Вот чай, зефир…

— Мне надо задать тебе несколько вопросов, но с условием, что ты не станешь задавать встречных, идет?

— Интересно… — Андрей состроил уморительную гримасу. — Звучит интригующе. Хорошо, обещаю. Хотя нет, не обещаю. Задавать вопросы — это профессиональное. Просто ты можешь не отвечать.

— Меня интересует сводка происшествий за июнь 2009 года. Кто пропал, погиб…

— Хорошо, я раздобуду тебе такие сведения. Больше ты мне ничего не хочешь рассказать?

— Просто не имею права, понимаешь? Это не моя тайна. Мне нужно проверить одного человека. От того, что ты мне расскажешь, будет зависеть жизнь двух людей.

— А поконкретнее? Кого искать-то?

— Андрей!

— Все-все, я понял. Хорошо, сейчас я дам поручение своему помощнику, а мы с тобой, пока он занимается твоим вопросом, посидим в нашем ресторане.

— «Три толстяка»? — улыбнулась Римма. — Как идут дела?

— Отлично. Выезжаем, в основном, на свадьбах, юбилеях. Иру я почти не вижу, она живет в ресторане, сам не пойму, откуда у нас взялись дети, которые как бы сами растут, воспитываются, взрослеют!

Римма улыбнулась, порадовалась за Андрея.

— Саша? Зайди ко мне! — Он позвал своего помощника, молодого парня, глядящего на него с обожанием и готового, видать, ради Андрея на все, и дал ему поручение. Тот кивнул головой и убежал.


В ресторане в этот утренний час было пусто, пахло сдобой. Все стены были расписаны фантастическими сценами, связанными с чревоугодием. Свежие, яркие краски, тщательно выписанная снедь, посетители ресторана могли часами любоваться на работу талантливого художника.

Андрей усадил свою гостью за стол, покрытый зеленой скатертью. Подошла официантка.

— Нам бы позавтракать. Оладушки с вареньем, кофе с молоком… Ты как, не против? — Он посмотрел на Римму. — Предупреждаю, таких оладий ты не пробовала. Это какой-то сложный австрийский рецепт! Королевский, я бы даже сказал!

— Я не против, — улыбнулась Римма. — У тебя здесь очень красиво и уютно. Я не знакома с твоей Ириной, но все равно, передай ей, что она — большая молодец! Где вы нашли такого художника?


Она закрыла глаза, представив себе, что сейчас услышит: «Это Коля Решетов».

Но, к сожалению, такое случается только в кино, все эти сплошные совпадения, позволяющие с такой легкостью раскрывать сложные преступления.


— Это Коля Агишев, — сказал Андрей, и у Риммы по спине побежали мурашки.

— Местный художник?

— Да, он наш. Еще мальчишкой производил впечатление сначала на учителей, потом на жюри разных художественных конкурсов в Саратове. Сейчас он учится в Москве, в «суриковке». Был здесь два года тому назад на каникулах, пришел ко мне с проблемой, у него из мастерской, на даче, пропали эскизы, копии картин Ренуара, знаешь, ученические работы, но которые можно было бы очень неплохо продать в Москве. Просто шедевры, я видел фотографии этих картин.

— И что, нашел?

— Да, нашел. Вот не перестаю удивляться! Его родной дядя, брат отца, вынес все, запаковал и отправил, на самом деле, в Москву, поездом, одному своему приятелю, который как раз торгует там картинами! Мы его поймали, дядю этого, он во всем признался, и чтобы его не посадили, он отписал матери Коли свою дачу, расположенную как раз по соседству с их дачей, прямо на берегу реки. Вот так они полюбовно договорились, чтобы избежать суда, стыда и тюрьмы, конечно! В благодарность за то, что я вычислил вора, Коля и расписал мне ресторан. Я ему, правда, заплатил. Он отказывался, но я ему перевод отправил. Не отвертится.

Ему позвонили.

— Спасибо, Саша.


Андрей достал из футляра ноутбук, раскрыл его, включил.

— Сейчас посмотрим. Так-так… Что тут у нас? Июнь, 2009 год. Ангелина Константиновна Погребнюк, была задушена мужем в ночь с 1 на 2 июня.


Римма почувствовала легкое головокружение.

— Ну и фамилия!

— Я ведь не знаю, что или кто конкретно тебя интересует. Идем дальше. Захар Тимофеевич Загуменный — утонул в местном пруду, был в состоянии алкогольного опьянения.

На улице Лунной в г. Калина выпал из окна годовалый ребенок… От алкогольного суррогата умер гражданин Ванеев Дмитрий Борисович, 1962 года рождения… Или вот: 13 июня вышла из дома школьница Лика Черешнева и не вернулась… Заявление ее сестры, Ольги Черешневой…

— С ней-то что? Нашли?

— Вот эту историю я как раз запомнил хорошо. Дело в том, что она просто ушла из дома. Сбежала. У нее сестра была, старшая, так вот, по непроверенным данным, эта Лика, вернее, Анжелика Черешнева, девчонка совсем, сбежала с любовником своей сестры. У меня товарищ как раз занимался этим делом. Вот он и рассказал мне, что эта Черешнева, слава богу, жива-здорова, что сестра сама приходила в милицию и забрала заявление о пропаже сестры.

— Лика Черешнева… Мне кажется, что я знаю, о ком идет речь… Ладно… Потом вспомню. Что-нибудь еще? Убийства? — осторожно проронила Римма, не зная, как себя вести с Андреем. Удивительно, что он старается не задавать лишних вопросов.

— Да нет… Здесь — мелкая кража в детском саду, потом вот еще — газ взорвался в жилом доме. Так, стоп. Вот. Николай Решетов — ушел из дома и не вернулся.

— До сих пор не вернулся?

— Не знаю, надо узнавать. Мне об этом парне ничего неизвестно. Ну, что, кто тебя заинтересовал из перечисленных граждан? Никто?

— Андрей…

— Римма, что случилось? Рассказывай! Обещаю тебе, что не предприму ничего, что могло бы навредить тем людям, интересы которых ты сейчас представляешь. Ведь я вижу, что ты за кого-то хлопочешь, что тебя интересует информация по какому-то конкретному человеку.

— Хорошо, я тебе скажу. Меня интересует убийство. Коля… Решетов… — прошептала она и почувствовала снова головокружение. Она так сильно волновалась, произнося это имя, словно предавала Машу. — Мне нужно узнать, что с ним. И если он умер, погиб или просто пропал, то какого числа это произошло. Ну и, конечно, имя убийцы.

— Хорошо, сейчас все узнаем. Ты посиди здесь, а я выйду, мне надо поговорить по телефону.


Ей показалось, что у него испортилось настроение? Интересно, что он о ней подумал, когда она сказала про этого Колю Решетова? Что, быть может, она сама как-то связана с этим преступлением? И зачем она вообще обратилась к Андрею? Могла бы действительно, как и обещала Маше, пойти в районный отдел образования, попытаться найти школу, в которой он учился, адрес, соответственно. Может, и обошлось бы без полиции?


Принесли оладьи, обильно политые маслом и посыпанные сахарной пудрой.

— Выглядит очень аппетитно, — сказала она официантке.

— Кушайте, на здоровье! — улыбнулась девушка в длинном темно-зеленом фартуке и белой блузке.


Вернулся Андрей. Сел, придвинул к себе свою порцию оладий и принялся за еду. Лицо его было серьезным, сосредоточенным.

— Андрюш, ты что, обиделся на меня?

— Думаешь, приятно, когда тебе не доверяют? Или ты думаешь, что я нарушу данное тебе обещание не навредить твоим близким или друзьям? Ведь я тебя знаю, ты всегда просишь не за себя, а за кого-то другого.

— Пойми, это не моя тайна. И если это всплывет…

— Среди твоего окружения просто не может быть подонков, убийц. И если кто-то вляпался в дерьмо по самые уши, если кого-то подставили, то тем более ты обратилась точно по адресу. Мы же с тобой друзья!

— Хорошо, тогда слушай.


И Римма рассказала ему обо всем, что узнала от Маши.

— Ничего себе история… И какие фамилии-то прозвучали? Арнаутовы! Пахомовы! Я всех их знаю. И в компании их не раз отдыхал. Хорошие ребята, мне они нравятся. Деловые, ответственные, не болтуны, серьезные… Значит, говоришь, все это произошло на даче у Арнаутовых? И когда?

— Мы не знаем. Об этом можно спросить у Гали Пахомовой, которая и рассказала моей Маше эту ужасную историю. И прямо накануне свадьбы с Федором, представляешь?! Как тут не переживать?! Теперь понимаешь, почему я не хотела называть тебе фамилию этого пропавшего парня?!

— Подожди. Все это может быть просто враньем. Я даже допускаю, что эта Пахомова отлично знала о том, что твоя Маша собирается замуж за Федора. Быть может, она завидует ей или была влюблена в Федора. Как, говоришь, его фамилия?

— Морозов!

— Постой. Уж не сын ли это нашего участкового, Сергея Ивановича Морозова?

— Да, это он.

— Так я лично с ним знаком! У него два сына, старший, от первого брака, Славка, он давно уж в Питере живет. Слышал, что и Федор тоже там учился, потом работал.

— Нет, после окончания ветеринарной академии он вернулся в наши края, построил в Саратове ветеринарную клинику…

— А деньги где взял? Ведь это не деньги, а деньжищи!

— В Питере он работал вместе с братом, они выкупали старые питерские квартиры, чердаки, подсобки, жилье, в которых просто невозможно было жить, ремонтировали, реставрировали и продавали за хорошие деньги. А из одного старинного дома, который почти сгнил, они сделали небольшую гостиницу или пансионат для студентов, что-то в этом роде… Вот, со слов Маши, откуда у Федора деньги. Но почему ты спросил о деньгах? Связал деньги и убийство Коли Решетова? Что это вообще за парень? Кто он такой?

— Наберись терпения… — нахмурился Андрей. — Ну и задачку ты мне задала.

— А ты бы как поступил, если бы твоя племянница собралась замуж, а потом выяснилось бы, что ее жених — убийца?

— Сдается мне, Риммочка, что история эта более сложная и запутанная, чем кажется. Ты ешь, ешь оладьи… Вкуснота! Так бы и ел каждый день, если бы не работа.

— А где твоя Ирина? Чего с ней не познакомишь?

— У нас сегодня банкет вечером, она на кухне, работает. Но я вас обязательно познакомлю. Как-нибудь…

— Ревнивая?

Андрей вдруг широко улыбнулся, и напряжение, которое, как показалось Римме, возникло между ними, исчезло.

— Конечно! Вот и представь себе, как мы с ней уживаемся, ведь я постоянно на работе, да и она — тоже. Встретимся ночью, она начинает расспрашивать, где я был, с кем, какие у меня дела, как зовут свидетельницу, кого я подвозил на своей машине до вокзала… И так до тех пор, пока не заснет. И меня мучает, и себя.

— Серьезно?

— Не думаю, что все это серьезно, тем более что я самый верный муж на свете, но это стало для нее уже ритуалом. Но это так, мелочи… В основном у нас с ней все хорошо. Она у меня труженица великая, очень хороший человек, талантище! Она так готовит, что удивительно, как это я еще не растолстел!

— Спасибо, все было очень вкусно. — Римма промокнула губы салфеткой. — Ты ждешь звонка?

— Вроде того, — уклончиво ответил Андрей. — Расскажи о себе, что нового? С кем живешь? Дети есть?

— Не замужем, семьи нет и детей тоже. Вот такие мои дела. Поэтому меня тянет к детям, все сказки какие-то пишу, работаю с детишками…

— Совсем одна? Такая красивая, соблазнительная! Римма!

— У меня есть мужчина, но он женат. Вот так и краду свое счастье у другой женщины.

— Секрет, кто он?

— Да какие уж секреты, когда я и так уже тебе все рассказала… Болотов Игорь, может, слышал?

— Игорь… Болотов. Стой, уж не тот ли это Болотов, что руководит дорожно-транспортным предприятием «Транс-Альфа»?

— Да, это он, — порозовела Римма. — Ты знаком с ним?

— Ну, так, шапочно. Но у него дети уже выросли, вы могли бы…

— Не могли.

— Ладно, Римма, это уж точно не мое дело. Просто у меня у сестры похожая история, вот так же мучается, страдает, детей не заводит, живет одними ночами, когда ее приятель как бы в командировке, во всяком случае, для семьи…


Он вдруг резко повернулся. В ресторан вошел молодой человек в белых льняных штанах и голубой тенниске. Поскольку в ресторане были только Андрей с Риммой, он сразу же направился к ним.

— Вы Борисов? — спросил он хмуро.

— Да, это я. Присаживайтесь, пожалуйста.

— У меня проблемы? — Он не спешил садиться. Римма, предполагая, что к Андрею пришли по работе, так сказать, «текучка», мелкое дело, рядовой случай, рассматривала глаза юноши, удивляясь тому, что они точно такого же цвета, как и его тенниска — яркая роскошная лазурь! Очень красивый молодой человек. Вероятно, что-то натворил, раз его прислали к следователю. Или свидетель.

— Вы все-таки присядьте. — Андрей даже придвинул ему стул, дождался, когда тот сядет, после чего уставился на него с очень странным выражением лица. Потом неожиданно протянул руку и дотронулся до руки юноши, словно проверяя, материален ли он.


На ее глазах разыгрывался спектакль, смысла которого Римма не могла пока понять. Совершенно сбитая с толку, она переводила взгляд с Андрея на молодого человека с испуганными голубыми глазами и обратно, пытаясь понять, что происходит, что всеми этими действиями Андрей хочет ей сказать.

— Вот, Римма Александровна, знакомьтесь. Коля Решетов. Вернее, теперь Николай Константинович Решетов, собственной персоной.

8. Люба. 2014 г

Люба, сорокапятилетняя женщина в полосатом переднике, проводив до машины свою хозяйку, Оксану Дмитриевну, заперла за ней ворота и, спасаясь от дождя, забежала под козырек крыльца дома.

Дом — настоящая крепость, трехэтажный, из белого крупного кирпича, с красной черепичной крышей и маленькими балкончиками. Садовник Семен спал в своем садовом домике — в дождь имел полное право расслабиться и даже выпить своего любимого красного вина.

Сад шумел под теплым, июньским водопадом, пригибались к земле стебли цветов и кустарников, даже яблони раскачивались, борясь с таким щедрым дождем. С грохотом обрушивалась с крыши бегущая, пузырящаяся в желобах вода в бочку, куда она собиралась для полива домашних растений и для мытья головы хозяйки.

— Хороший дождь, теплый, — пробормотала Люба, промокая мокрое лицо передником. — Вот только розы осыплются, пообтреплются, Оксана расстроится… Ну, ладно!


Она открыла дверь, чтобы войти в дом, где работала вот уже несколько лет помощницей по хозяйству, как зазвонил ее телефон. Она знала, кто звонит — Валюша, работавшая у соседей на той же должности, что и Люба. Они еще с вечера договаривались о встрече.

Хозяева за порог, а подружки встречаются и пьют кофе, отдыхают, словом, живут своей, собственной жизнью хотя бы час-два, пока не вернутся к своим обязанностям по дому.

— Приходи, Валюша, я кофе ставлю, — улыбнулась трубке Любаша.

Через пять минут в калитку уже входила маленькая веснушчатая женщина, рыжеволосая, полненькая, в коротких хлопковых удобных штанах и красной маечке.

— Ну, что, проводила Оксаночку?

— Да. Знаешь, вот хоть и ходят наши хозяйки по spa-салонам и парикмахерским, а все равно счастья у них нет, честное слово! И денег много, и дом богатый, скажи?

— Да потому что с мужьями они несчастливы, сколько мы уже с тобой об этом переговорили. Лучше уж одной жить, ни под кого не подстраиваться, никого не терпеть… Сделала свое дело, и ты — свободная, ни от кого не зависящая.


Подруги поднялись в дом, устроились в светлой кухне за большим белым столом, Люба с видом хозяйки разлила кофе по чашкам, поставила перед гостьей тарелку с печеньем.

— Сама пекла? — поинтересовалась Валюша, женщина неопределенного возраста, смахивающая на постаревшего подростка. — Прелесть! Прямо рассыпается во рту! И орехов много! А я вот всегда передерживаю его в духовке, и оно становится твердым… В чем секрет?

— Да я же тебе давала рецепт. Скажи, ты мне принесла?

— Ах да, конечно! Еще с вечера положила. Вот, держи. Пока только четыре штуки. — И она достала завернутые в салфетку красные таблетки. — Это мои принимают. Каждый вечер, представляешь? Хозяин мучается бессонницей, не знает, как деньги заработать, а она — как бы их потратить. Вот так и мучаются!


И подруги расхохотались.

— Нам бы их проблемы, да? — сказала Люба и вздохнула.

— Ну, а ты-то чего не спишь? — шепотом спросила Валюша, словно их могли подслушать.

— В доме никого нет, — так же шепотом, улыбаясь, ответила ей Люба. — Говори нормальным голосом.

— Так вот я и спрашиваю… Что с нервами-то? Чего тебя беспокоит?

— Сны.

— Какие? Кошмарные?

— Да. Понимаешь, несколько лет тому назад все было иначе, этот дом достраивался, и Оксана жила в городской квартире. Я и носилась из одного дома в другой, Власов не хотел брать никого чужого, я тебе уже рассказывала. Я хоть и упаривалась тогда, но и платили мне хорошо, очень хорошо. Мне удалось тогда накопить денег и купить дом в деревне. Правда, все никак туда не доеду, проведать…

— Так у тебя же там сестра живет, вот пусть и присматривает.

— Так она и присматривает, я разрешила ей сажать на огороде картошку и лук, а она за это обещала меня обеспечить овощами на зиму.

— Вот дуры мы, бабы, честное слово! Живем на всем готовом, а все туда же, что-то заготавливаем, словно нас кто заставляет, какой-то стадный инстинкт, скажи? Вот тебе, к примеру, зачем картошка зимой, если ты здесь останешься и будешь есть хозяйскую картошку и огурцы?

— Понимаешь, Валя, не все так просто, как кажется. Я не уверена, что останусь тут. Сердцем чувствую приближающуюся беду. Думаешь, Оксана ничего не знает о своем Витюше?

— А откуда ей знать? Она живет своей жизнью, занимается собой, своей внешностью, ходит по магазинам… Что еще? Любовника-то у нее нет, сама говоришь.

— Да, она не такая. Может, любит мужа, а может, просто такая по натуре своей, понимаешь? Не может она с другим мужчиной. Она очень несчастна. Я ведь живу здесь, и хотя моя комната наверху, все равно иногда до меня доносятся звуки из ее спальни… Плачет она, особенно, когда Виктора Владимировича дома нет, когда он на своей даче. Плачет прямо в голос. Я однажды даже не выдержала, постучалась к ней. Спрашиваю: что случилось? А она, сквозь слезы, отвечает: все хорошо, мол, Любаша, иди спать. Ей бы по-бабски выплакаться мне, освободить душу, а она молчит. Но не из-за гордости, ты не подумай, она не ставит себя выше, просто она, я думаю, все знает, переживает и страдает. Но и изменить ничего не может.

— Был бы сын здесь, при ней, может, ей было бы легче. А то взяли моду — отправлять детей учиться в Англию! Там же одни дожди да туманы! И чего они забыли в этой Англии?

— Как чего — престиж! Но они разговаривают по скайпу, и после этих разговоров она просто летает по дому, такая счастливая. Даст бог, выучится Сашенька, останется там работать, да и заберет мать к себе. Вот тогда она будет по-настоящему счастлива.

— А сейчас она не может туда поехать? У них же там, в Лондоне, квартира.

— Не знаю, может, и уедет. Как невтерпеж станет. Думаю, им обоим станет от этого легче, и он прятаться перестанет…

— Вот скот! Ну а ты-то чего не спишь? Тебе зачем снотворное? Какие сны тебя мучают? Может, тебя сглазил кто или порчу на тебя навели?

— Валь, ну что ты такое говоришь? Кому я нужна? Нет, дело не в этом… Просто на той неделе я повстречала одного человека. Увидела его, он в машине сидел, и мне прямо дурно стало. Давление сразу же поднялось, затылок заломило!

— Ба! Да кто же это такой!

— Работал у Власова. Скотина редкая. Вот знаешь, все плохое, что только можно придумать, все в нем есть, он настоящий дьявол. А с виду и не скажешь. Такой простой парень, грубоватый, неинтересный даже, я бы сказала, а все туда же, с Власовым… Если бы ты знала, сколько он мне лично крови попортил! Сколько я от него натерпелась! Он же был правой рукой Власова, его водитель, его помощник. Его доверенное лицо. Власов без него ни одного решения не принимал, во всем с ним советовался, считал мнение простого мужика правильным. Нет, Власов не то что приблизил его к себе, нет, он умеет держать дистанцию, когда нужно, но все равно был к нему привязан… Да и Павел этот готов был ради хозяина на все! Знаю, что они и наркотиками вместе баловались, и разными другими делами занимались…

— Вот тебе и мэр! — всплеснула руками Валюша. — Ух, что-то больно сладкое печенье, прямо на солененькое потянуло!

— На грибочки мои намекаешь?

— На маслятки! Чудо, как хороши! Я пробовала тоже солить по твоему рецепту, но что-то у меня они не получились.

— Зато ты перцы болгарские отлично солишь и капусту! На-ка тебе, грибков. — И Люба достала из холодильника трехлитровую банку соленых грибов. — Здесь уже мало осталось, я вчера пирожки с капустой и грибами пекла… Оксана попросила меня и курицу пожарить, и вареники с вишней сделать, чтобы туда, на дачу в Сосновку ему отправить… Приехал его водитель, ты знаешь, Егор, и забрал целую сумку.

— Люб, что-то я ничего не понимаю. Вот здесь, в Абрамово, чем не дача? Пригород, леса кругом, речка, свежий воздух, рыбалка, люди скупают здесь землю, чтобы коттеджи себе построить, а твой Власов себе еще одну дачу купил! И где? В богом забытой Сосновке!

— Ну, у богатых свои причуды. Свободы хочет он, чего ж не понятно? Баб Егорка ему туда возит, я уверена. А может, у него постоянная есть, кто его знает.

— А ты-то откуда знаешь? Егор проболтался?

— Нет, Егор — хороший парень, не болтун. Очень дорожит своей работой. У него жена и двое маленьких детей. Он всегда будет держать рот на замке. Просто я своего хозяина очень хорошо знаю. Сколько уж лет у него работаю и живу! Все на виду! Все разговоры, поведение! От меня трудно что-то скрыть.

— Так что тебе этот Павел-то сделал?

— А откуда ты знаешь, что его Павлом зовут? — нахмурилась Люба.

— Так ты сама же и назвала его имя! Сказала, что Павел был готов для хозяина на все!

— А… Ну, тогда ладно. Что сделал? Вот представь. Я работала здесь, когда дом еще только достраивался, готовила еду, прибиралась, мусор строительный, когда нужно было, после рабочих выносила, мрамор драила, плитку там разную, помогала с покупкой матрасов, подушек… Работы было много. И после всего этого еще и в городской квартире работала, хотя там дел было меньше. Оксана, сама знаешь, не привередливая, она хорошая, с ней легко… Иногда говорит мне: чего ты на двух кухнях котлеты жаришь? Пожарь здесь, приготовь, а потом Паша за тобой заедет, и увезете все! Словом, входила в положение. А Павел… Продукты кто покупал? Я, конечно. А он меня на рынок возил. Знал, что у меня при себе всегда деньги были на хозяйство. Вот ни разу такого не было, чтобы он не занял у меня. Да еще такие суммы! Потом — продукты. Я знала, что он один жил, что у него ни семейства, никого. Но как закупим с ним продукты, особенно мясо, деликатесы всякие, которые я на рынке брала по договоренности, понимаешь? Все-таки это для семьи мэра… Разные там копчености, балык, куры домашние… Так вот полную сумку себе эта скотина наберет, говорит, что для шефа, мол… Врал, сволочь! Сам жрал дома, а деньги мне никогда не возвращал. А мне же надо отчитываться перед Оксаной. Не могу же я ей сказать, что хозяйские деньги в долг дала. Да и не давала я ничего! Внаглую из кармана забирал, потом в винном магазине то коньяку себе купит, то шампанского!

— И как же ты отчитывалась?

— Экономила, вот как! В пельмени луку больше добавляла, чтобы скрыть исчезнувший килограмм свинины, к примеру. В кастрюлю вместо целой куры клала половину. Моющие средства тоже тратила экономно, да я на всем экономила! Мне нужно было сделать видимость, что всего много, понимаешь?! А иногда приходилось и свои деньги вкладывать, когда, к примеру, на бензин этому Павлу не хватало. Однажды я не выдержала, разругалась с ним, мы были на парковке, возле рынка… Я кричала, разнервничалась, вообще ни на кого не обращала внимание… И тут он берет меня так, за подбородок, смотрит своими глазищами и говорит: ты, мол, воруешь, тебе кто-нибудь, чего-нибудь говорит? На всем готовом живешь, сладко ешь и сладко спишь, да еще и недовольна! Хочешь, я скажу, что ты воруешь деньги? Я и доказательства найду, сделаю… И тебя быстренько выпрут отсюда…

— Ну и гад! И как же ты все это терпела? Почему Оксане не рассказала?

— Почему? Да потому что знала, что она расскажет все мужу, тот поговорит с Павлом, а Павел все перевернет и меня же виноватой, воровкой сделает! Говорю же, у него было влияние на Власова. Они были с ним друзья — неразлейвода!

— И чем все закончилось?

— Чем? — Люба растерянно заморгала и вдруг почувствовала, как ее бросает в жар. В такие минуты она всегда думала о том, что как все-таки хорошо, что люди не могут читать мысли друг друга. — Да ничем!

— Уволился? Сейчас-то у Власова Егор.

— Да понимаешь… Потом, после выборов, когда Власов пролетел, как фанера над Парижем, все как-то изменилось, вся жизнь. Думаю, у них там с Павлом какие-то делишки были, подкупали, кого надо, землю воровали, недвижимость хапали… Однако ничего не помогло, Власова не выбрали, и он сразу же к сыну, в Лондон уехал, раны, так сказать, зализывать. Оксана продолжала жить в городе, а он оттуда, из Лондона, давал ей указания насчет дома. В принципе, дом к тому времени уже был готов, оставалась разная мелочь, погреб вырыть, дровяной склад доделать, перила лестницы привезли, какой-то мастер делал, надо было прикрепить…

— Да уж, перила, правда, знатные! Деревянные, полированные, с какими-то металлическими украшениями, нигде таких не видела! Так что Павел-то?

— Ой, Валя, ну что пристала с этим Павлом?! Уволился он, да и все! Кому служить-то, если хозяина нет? Пес…

— И больше вы с ним не виделись?

— Нет. Вернее, недавно вот увидела, и сразу как-то нехорошо стало, прямо затошнило… Вот что такое нервы!

— И где он сейчас работает, кому эти самые нервы треплет? «Шишку» какую-нибудь возит?

— Да откуда я знаю?


Она закрыла глаза и мысленно перенеслась в ту тревожную, незабываемую ночь, когда она проснулась от криков… Внизу ругались. Она встала, приоткрыла дверь и могла слышать каждое произнесенное слово. А потом раздался крик. Так кричит смертельно раненное животное…


Когда она поняла, что случилось, когда увидела все своими глазами, бог ее спас, подсказав, как ей, растерявшейся, обезумевшей от страха действовать. Как была в ночной рубашке, так и забралась под кровать, предварительно ее перед этим застелив, пригладив покрывало и взбив подушку, словно и нет ее, Любы, в комнате. И свет выключила. Да только никто к ней, к счастью, не поднялся, не знал, что она дома. Думали, что она уехала в город, а у нее температура поднялась и горло заложило. Вот так и осталась в доме. А ночью, когда все стихло, она незаметно вышла из дома и спряталась в гараже, чтобы потом как ни в чем не бывало прийти, как бы приехав с утренним автобусом, и сказать всем:

— Доброе утро!


— Люба? С тобой все в порядке?

Она очнулась и поняла, что на какое-то мгновение выпала из реальной жизни. Прямо перед ней маячило перепуганное, бледное, в темных веснушках лицо Валюши.

— Фу, слава богу, а я уж думала, у тебя припадок нервный… Смотришь в одну точку, онемела, окаменела… Задумалась? Вспомнила что-то?

— Да так… Ничего, — начала оттаивать от воспоминаний Люба. — Все в прошлом. И обиды тоже. Только как-то тревожно мне на душе…

— А ты не тревожься! Делай себе потихоньку свою работу. У тебя сегодня много дел?

— Да не особенно. Оксана попросила перцев нафаршировать, пирожки с капустой испечь да отвезти все это в Сосновку, Власову. Мне уж неудобно ей говорить, что не надо бы ей это делать. Ну, представь себе, приезжаю я туда, а он там, кобель проклятый, не один! И куда я с этими сумками? Да и ему неловко будет перед любовницей…

— Да уж… Не знаю, что и сказать. Так знает она о его похождениях или нет?

— Думаю, что догадывается или же ей кто-то по великой дружбе докладывает. Ее подружки, сучки, жены его друзей, близких друзей, а они все из одного теста сделаны. Начальство, бизнесмены, мать их! Думают, что раз у них денег много, так им все и позволено. Вот соберутся подружки, выпьют хорошенько, а потом сопли друг другу вытирают… У нас сколько раз были, Оксана их позовет, я приготовлю чего-нибудь к ужину, потом меня отправляют наверх, а сами развлекаются, выпивают, смеются, а заканчивается все всегда одним и тем же — слезами! Потому как все они — обманутые бабы!

— Говорю же — лучше жить одной! — бодренько, заученной интонацией храбрящейся и очень одинокой женщины изрекла Валюша.

— А я так считаю, что лучше жить с мужем, но хорошим, верным, чтобы душа в душу, вот так, — вздохнула Люба. — Да только где взять такого? Ладно, Валечка, мне пора приниматься за работу, тесто ставить… Хорошо, что ты пришла. И за таблетки отдельное спасибо.

— Дождь, кажется, перестал… Пойду я, спасибо за все! В следующий раз будем у меня кофе пить.


Валечка ушла, Люба, проводив ее до калитки, вернулась, села за стол, допила остывший кофе. Как-то нехорошо было на душе, и настроение резко ухудшилось. Почему?


Она достала перцы, красные, большие, мясистые, вымыла их и разложила на столе. Какие же они красные… на белом столе.


Как кровь на белом мраморе.

9. Маша. 2014 г

— А я смотрю на этого парня, на его голубые глаза. И спрашиваю себя: кто это такой? Зачем пришел в ресторан? Что, в кабинете не могли встретиться с Андреем?


…Римма вернулась вечером домой возбужденная, глаза блестят, щеки румяные, словно у нее температура. И, судя по ее виду, она узнала что-то важное. К тому же радовалась, и это немного успокоило Машу.


— Тетя Римма, успокойся! Вымой руки и садись за стол, и все по порядку мне расскажешь.


Она сказала это, переживая, что сейчас, когда Римма так возбуждена, может что-то пропустить.

— Итак. Ты вышла из дома и куда направилась?

Но вместо ответа, Римма подошла и обняла племянницу, поцеловала ее в макушку.

— Все в порядке!!! Твоего Федора оговорили!!! Хорошо, начну все по порядку!


Она рассказывала в подробностях о своей встрече с Андреем, и когда Маша поняла, что тетка все выболтала этому следователю, настроение ее совсем испортилось. Однако она ни слова не сказала, что крайне недовольна этим обстоятельством, что ей важно было оставить все в тайне, не упоминать имя Федора. Но что сделано — то сделано. Если уж она так боялась, нужно было действовать самостоятельно.

— И что этот парень с голубыми глазами? — Ей не удалось скрыть иронию. — Такой уж красивый?

— Маша! Это — Коля Решетов!

— Что-о-о? Коля Решетов?! Не может быть! Однофамилец?

— Нет. Именно он проходил по сводкам как пропавший без вести как раз в июне 2009 года. И он действительно пропал, исчез. Но только никто его не убивал. Просто они с другом встретили девчонок на пляже и отправились с ними… в Волгоград! На машине. У них была машина, у девчонок! Там, в Волгограде, жили на квартире, потом чуть не влипли в одну историю, связанную с кражей водки в ларьке. Были пьяные, веселые. Ну и ограбили ларек. Одна из девчонок сказала, что там работает ее родная тетка, что они утром вернут ей деньги…

— Значит, это и был Коля Решетов… Господи, какое счастье! Значит, он жив, его не убивали… Но… постой… Но чей же труп тогда Федор выносил из дома Арнаутовых?

— Да не было никакого трупа! Придумала все твоя Галка.

— А что, если не придумала? Ой, тетя Римма, как же мне не хочется с ней встречаться!

— А ты и не встречайся. Тебе лучше увидеться с ее мужем, другом твоего Федора. А еще лучше — поговорить с самим Федором.

— Мы уже говорили с тобой об этом. Ты только представь себе, что все это — неправда. И как я потом посмотрю ему в глаза, если он поймет, что я ездила сюда, в Калину, исключительно ради того, чтобы выяснить, кого он убил! Он же не дурак, все сопоставит… Значит, я в принципе допустила, что он — убийца. Он не простит меня, и эта история не забудется… Я должна сама, сама все выяснить. И если окажется, что это правда, вот тогда-то я с ним и поговорю откровенно. Попытаюсь понять, зачем он это сделал… А поговорить с Никитой? Вдруг он вообще ничего не знает? Или, того хуже, замешан в этом преступлении?

— Тогда звони Галке. Другого выхода нет. Объяснишь ей, что собралась замуж за Федора, что переживаешь о том, что она тебе о нем рассказала. Что хочешь знать правду. Вот тогда-то Галка, если она, конечно, человек, тебе все и выложит: кто и при каких обстоятельствах рассказал об этом ей. А дальше будем уже действовать по обстоятельствам. Ты права, не надо преждевременно тревожить Федора. Вон, Галка сказала про убитого Колю Решетова и что отец Федора — прокурор, а в действительности Коля жив-здоров, да и отец Федора — просто участковый. Стой… А может, пойти к нему и поговорить? Господи, как же мне это раньше в голову не пришло?

— Точно!

— Это я во всем виновата! Сбила тебя с толку, вместо того, чтобы обратиться за помощью к твоему будущему свекру, поехала к Андрею. Но ты не переживай, все равно Андрей — он замечательный, он умеет хранить чужие тайны. К тому же он мой хороший друг.

— Да я верю, тем более что он принес тебе Колю Решетова, можно сказать, на блюдечке! Тетя Римма, ты совсем ничего не ела, вон и суп остыл!

— Гороховый? Сейчас поем… А ты пока собирайся. Сделаем так. Предварительно звонить ему не станем, чтобы он не сообщил Федору, понимаешь? Чтобы вопросы лишние не задавал, мол, почему ты одна, без него приехала. Просто придем к нему, все объясним… А еще лучше, не «придем», а ты сама к нему придешь, все расскажешь, как есть, посоветуешься с ним, как лучше поступить, чтобы и Федора не обидеть, и правду узнать. Он — участковый, у него связей полно. К тому же для него делом чести станет доказать невиновность, непричастность сына к какому-то там непонятному убийству. И даже если предположить, что Федор имеет отношение к преступлению, то уж кто лучше отца сможет помочь ему выбраться из этой истории? Главное, Маша, верь, что все будет хорошо.


Маша быстро собралась, вызвала такси и приехала к дому Морозовых. Она знала, что Сергей Иванович, отец Федора, либо дома, либо в отделении полиции, расположенном на соседней улице.

Морозовы жили в старом, но крепком еще купеческом доме, что на четыре семьи, с отдельным входом. Тихая, заросшая древними, сейчас цветущими липами улочка, рядом со скамейкой, что возле самого подъезда, краснело мелкими плодами небольшое вишневое деревце.

Маша позвонила. Дверь открыла мама Федора, Людмила Александровна — милая худенькая женщина в летнем халатике. Волосы слегка растрепаны, как если бы ее только что подняли с постели, на щеке розовое пятно — след примятости от подушки.

Увидев Машу, она ахнула, потом улыбнулась:

— Машенька! Вот это сюрприз! Ну-ка, заходи скорее, я на тебя посмотрю! Какая же ты красавица! А где Федя?

— А он дома остался, у него много работы… Я приехала навестить тетю Римму, ну и вас, конечно…

— Отлично! Входи! Сережа, посмотри, кто к нам приехал!


После чая с конфетами, разговоров о трудностях адвокатской профессии и ветеринарных делах Федора, о готовящейся свадьбе Маша, страшно волнуясь, попросила Сергея Ивановича, высокого статного мужчину, который даже в домашней одежде выглядел представительно, что называется, «на посту», проконсультировать ее по каким-то юридическим, правовым вопросам. Людмила Александровна тактично принялась убирать со стола, а Сергей Иванович пригласил Машу «покурить» на веранду.

— Сергей Иванович, у меня к вам очень деликатное дело, — произнесла Маша, не зная, с чего начать разговор.

— Слушаю тебя, Машенька, — улыбнулся он. — Чувствую, о Федьке хочешь поговорить. Ну, чего он натворил? Обидел тебя? Свадьба расстраивается? Говори со мной откровенно. Я — отец, я должен знать все. Хотя я достаточно хорошо знаю своего сына, чтобы предположить, что дело все-таки не в нем… Я знаю, что он очень любит тебя и ждет свадьбу.


И тут Маша расплакалась. Закрыла лицо руками, замотала головой.

— Детонька! Да говори, что случилось? С Федором чего? Болен? Или?..

— Нет-нет, с ним все в порядке, — поспешила успокоить она отца. — Все, сейчас успокоюсь и все расскажу.


…Сергей Иванович все время, пока она передавала ему свой разговор с Галкой Пахомовой, а потом и с тетей Риммой, молча потирал подбородок. Лицо его стало неподвижным, глаза потускнели.

— …Вот поэтому я здесь. Хочу во всем разобраться. Понимаете?

— Ничего себе! — шепотом воскликнул он, боясь, вероятно, что его услышит жена. — И что сводка? Что Борисов сказал?

— Как выяснилось, что Решетов жив, так все и успокоились. Кроме меня, конечно. Скажите, это ничего, что Борисов все знает?

— Нет, ничего. Он никогда мне не навредит, он же знает, что Федька — мой сын. А с Федором ты, значит, не разговаривала на эту тему. Что ж, умно. Парень он с характером, может и обидеться, если узнает, какого ты о нем мнения.

— С Галкой поговорить? Расспросить ее хорошенько? Я, собственно, за этим к вам и пришла — посоветоваться, как лучше поступить.

— Я сам займусь этим вопросом. Если предположить худшее, то труп он (или кто другой) зарыл неподалеку от дома Арнаутовых. Там река близко, и если бы он сбросил тело в воду, то его бы давно уже нашли. Да и в городе узнали бы об утопленнике.

— Но мы точно не знаем. Как долго Федор отсутствовал, я же слушала не то чтобы невнимательно… Просто у меня был шок, я стала представлять эту картину, труп, завернутый в простыню… Да, вспомнила, Галка сказала, что все было в крови, из чего она решила, что парня этого зарезали. И что Федор якобы закопал его в лесу.

— И лес там тоже есть, — задумчиво произнес Морозов. — Надо бы прочесать, поискать… Но как я это сделаю без официального разрешения? Просто самому начать поиски? Прошло пять лет, могила просела… И все заросло травой.

— Что мне делать? Давайте действовать сообща! Встретимся с Галкой, она нам все расскажет!

— Хорошо, так и поступим. Других вариантов я не вижу. Думаю, что нам не надо откладывать это на потом. Вот прямо сейчас и поедем к вашей подруге. Только Людмиле ни слова, хорошо? Я ей скажу, что мы по своим, юридическим делам проедем… Главное, чтобы она о Федоре ничего не узнала.

— Конечно!


Майор Морозов разъезжал по городу на старенькой «Тойоте» серебристого цвета.

— И как это вы с ней в Саратове встретились? Рано утром, в кафе! Тебе не показалось это странным? — спросил Сергей Иванович в машине.

— Сначала не показалось, я даже обрадовалась, когда ее увидела. Конечно, мне интересно было узнать, как все наши общие знакомые в жизни устроились. Она и рассказала мне практически обо всех из нашей компании. Она и про Федора тоже рассказала, что, мол, он в Питере живет и работает. Что ветеринар.

— Получается, что они с мужем и не знают, что он давно уже в Саратове работает?

— Ну, да. А еще она сказала, что вы — прокурор!

— Какая глупость! Она что, пьяная, что ли, была?

— Услышала звон… да не знает, где он…

— Вот и я тоже так думаю. Значит, улица Лесная, дом 35… Скоро приедем, это вон за тем поворотом… Значит, Пахомовы, говоришь. Постой… Я знаю одного Пахомова… Ну да, его зовут Никита. Никита Станиславович Пахомов, он в администрации работает, в строительном секторе. Я его как-то мельком видел… Так это он, друг Федора?

— Да, это он, — всхлипнула Маша.

— Наш Никита? Так он сколько раз бывал у нас.

— Да говорю же!

— Ладно, не плачь, дочка, рано еще плакать, ничего неизвестно же! Но ты права, проверить надо. И это хорошо, что ты к нам приехала, мы во всем разберемся. И предупреждаю сразу, если выяснится, что эта твоя Галя тебе наврала или что-то перепутала, я ей задам! Все ее мужу расскажу! Столько народу переполошила! Все, Машуня, приехали. Держи себя в руках. Я буду с ней разговаривать. Хоть бы она дома была.

— Если ее нет дома, значит, она в больнице. Она говорила, что в больнице районной работает.


Но дома Пахомовых не оказалось.

— Может, позвонить ей все-таки? — предложила Маша.

— Даже и не думай! Пусть твое появление станет для нее полной неожиданностью. Вот тогда мы и увидим ее настоящую реакцию. Если она растеряется и станет юлить, то, быть может, вся эта история выеденного яйца не стоит. Если же она повторит все в точности, как рассказывала тебе, вот тогда мы и будем думать, как нам действовать дальше. Но перед этим, конечно, выясним, откуда у нее эта информация. Это очень, очень важно. Ведь тогда получится, что Федора действительно кто-то видел за этим занятием, если так можно выразиться.


Подъехали к больнице, миновали ворота и покатили по тенистой тополиной аллее к центральному больничному корпусу.


Пахомову Галину Альбертовну нашли быстро, в ординаторской терапевтического отделения.

С колотящимся сердцем, подпрыгивающим в груди теплым мячиком, Маша открыла дверь и, увидев сидящую на диванчике Галку с чашкой в руке, почувствовала, как у нее слабеют ноги.

— Галка, привет! — окликнула она ее запросто, воспользовавшись тем, что доктор Пахомова одна в комнате.

— О! Маша! Какими судьбами!


Выглядела она вовсе не растерянно, а как будто обрадовалась, кинулась ее обнимать. Но Галка, она такая, умеет скрывать свои чувства. Посмотришь на нее, она милейший, добрейший человек! Но на самом деле, далеко не простая, себе на уме.


Однако, заметив за спиной Маши появившегося неожиданно для нее Сергея Ивановича, серьезного, с потемневшим, озабоченным лицом, Галина Альбертовна неосознанно сделала шаг назад и даже словно оступилась о невидимую преграду. Весь ее облик выражал вопрос.

— Вы знакомы? — Маша улыбнулась одними губами.

— Да, нет… как будто бы…

— Галя, это Сергей Иванович Морозов. У нас к тебе разговор. Сможешь уделить нам несколько минут?

— Да, конечно, — засуетилась Галка. — Пожалуйста, проходите, вот, можете сесть на диван или кресла… Что-то случилось? Кто-то заболел?

— Слава богу, все здоровы.

— Морозов… — Галка наклонила голову набок, сощурила глаза, пытаясь, вероятно, вспомнить, где она прежде слышала эту фамилию.


Сергей Иванович все эти первые минуты пребывания в ординаторской молчал, с трудом сдерживаясь, как показалось Маше, чтобы не схватить за плечи молодую докторшу и не потрясти ее, как следует.

— Галя, это отец Федора Морозова.


Вот она реакция! Галя сразу же закрыла глаза и едва заметно покачала головой, мол, теперь-то все наконец прояснилось. Однако она тут же взяла себя в руки, выпрямилась на стуле и улыбнулась чудесной, нежной улыбкой ни в чем не повинного человека.

— Федор?! Ах ну да! Федор… Друг Никиты. Слушаю вас, Сергей…

— Иванович, — кивнул головой Морозов.

— Галя, дело в том, что Федор Морозов — мой жених. Понимаешь? Очень тебя прошу, повтори, пожалуйста, все то, что ты рассказала мне о Федоре, в Саратове, в кафе. Ну, о том, что произошло в доме Арнаутовых. Только, пожалуйста, во всех подробностях, все-все, что знаешь.

— Ну, хорошо… — протянула Галя. — Да, собственно, ничего особенного я и не рассказала…


Лицо моментально выдало ее, став красным. Маленькие ушки за черными кудрями тоже стали пунцовыми.

— Я сказала, что Федор стал ветеринаром, что он живет в Питере, там же, где живет и его родной брат… Разве я что-то напутала?

— Расскажи, что произошло в доме Арнаутовых! — потребовала, почуяв неладное, Маша. — Галя, прошу тебя, все, что тебе известно!

— Маша, а что произошло в доме Арнаутовых?

— Галя!

— Маш, а что случилось-то? Что с Арнаутовыми? Я что-то ничего не понимаю… Вы такие… как бы это сказать… серьезные, мрачные… Кто-нибудь… умер? — Она перешла на шепот. — Кто?

— Галка, хватит ломать комедию! — взорвалась Маша. — Ты сказала мне, что Федор… замешан в преступлении! Что он… Что он убил человека — Колю Решетова!

— Да бог с тобой, Машенька, я ничего такого не говорила! — воскликнула, прижимая к груди скрещенные ладони с растопыренными пальцами, Галина. — С чего бы мне тебе рассказывать такие ужасы?! Сергей Иванович, она меня с кем-то перепутала, я ничего подобного ей не говорила! То, что он стал ветеринаром — да, я вообще тогда о многих из нашей компании ей рассказывала, но чтобы о Федоре… что он убийца? Нет-нет, не надо втягивать меня в эти ужасные сплетни! Может, ты еще рассказала мне, что он твой жених?

— Нет, не говорила…

— Галя, — тихо проговорил Морозов, поднимаясь. — Я — отец Федора и мог бы ему помочь, если он попал в историю. И мне не хотелось бы, чтобы его имя трепали вот таким образом… Если ты действительно что-то о нем знаешь — расскажи, будь добра. Если же ты все это выдумала, то, вероятно, у тебя был определенный мотив. В любом случае, вот тебе моя визитка. Позвонишь, мы с тобой встретимся, и ты мне все расскажешь.

— Сергей Иванович, но она действительно мне все это рассказала! — возмутилась Маша тем, что Сергей Иванович направился к дверям. — Вы что, мне не верите?!

— Пойдем, Машенька… — Он по-отечески обнял ее за плечи и вывел из ординаторской. — Пойдем-пойдем отсюда… Нам надо было не так поступить. Ты бы пришла сюда одна, без меня, а я в это же самое время встретился бы с ее мужем, Никитой. Наши визиты были бы неожиданными для каждого из них, понимаешь? А так… Сейчас она уже наверняка звонит мужу и рассказывает о том, как влипла, что рассказала тебе, вероятно, то, чего не следовало говорить. Это я виноват, не продумал, как следует, растерялся, расстроился…


Они вышли на солнце, в больничный двор, где прохаживались больные, где возле входа в отделение «Скорой помощи» рядком стояли белые, с красным крестом, машины и ухоженные личные авто докторов.

Маша от возмущения некоторое время не могла произнести ни слова. Села в машину и уставилась в окно.

— Да ты не переживай, деточка, — успокаивал ее Морозов, медленно выезжая из больничного унылого царства. — Ясно же, что она врет. И знает, что мы знаем, что она врет, и все равно упорствует. Что ж, я хотя бы увидел ее, познакомился, так сказать, с тем, вернее, той, кто рассказал тебе о Федоре, и теперь мне проще будет действовать.

— Но как можно вот так лгать — прямо в глаза?! Ладно — мне, но — вам?

— Спишем это на испуг, растерянность…

— И что теперь будем делать?

— Самое простое, конечно, это поехать вместе с тобой в Саратов и поговорить с Федором, с глазу на глаз. Но он, конечно, спросит, откуда мне обо всем этом известно. Предположим, я сошлюсь на профессиональную тайну. Но тогда он, понимая, что кто-то, кто владел этой тайной, проговорился, скажем, Никита, сразу же примчится сюда, чтобы встретиться с ним и выяснить, что происходит. Если у моего сына рыльце в пуху, то он занервничает и может совершить непоправимую ошибку…

— Вы что, предполагаете, что он может избавиться от Никиты?!

— Нет, деточка. Я предполагаю, что главным действующим лицом в этой истории был как раз сам Никита, и, живя все эти годы в страхе перед разоблачением, он придумал для себя историю, как будто бы все это совершил Федор. Люди склонны к подобным психологическим заблуждениям. Придумают что-нибудь, а потом сами в это же и верят.

— То есть Никита на самом деле боялся Федора?

— Вполне вероятно. Быть может, как-то раз он выпил лишнего, да и сболтнул жене то, о чем ему не следовало рассказывать. Словом, Машенька, я и сам сейчас не знаю, как лучше поступить. Поэтому я отвезу тебя сейчас домой…

— Куда — домой? Я остановилась у тети Риммы…

— Хорошо, отвезу тебя к ней. А потом заеду к Андрею Борисову, и мы с ним потолкуем… Как ты понимаешь, мне больше всего хочется, чтобы все это оказалось либо чьей-то злой шуткой, выдумкой или ошибкой… Но тело было, понимаешь?

— Тело?

— Ну, да. Не верю я, чтобы кто-то мог выдумать это мертвое тело, завернутое в простыню… Оно где-то было, возможно, в доме Арнаутовых. И кто-то его спрятал. Да так, что до сих пор оно не найдено. Город у нас небольшой. Происшествий, как ты мне рассказала, в июне месяце 2009 года было не так уж много… Да и Николай Решетов, слава богу, живой. Я подозреваю, что это сам Никита Пахомов, каким-то образом узнав, еще тогда, пять лет тому назад, что пропал Решетов, предположил, что тело принадлежало ему… Но была же и еще одна пропажа.

— Да, была. Девочка, старшеклассница. Анжелика Черешнева. Но про нее я вам уже рассказала. Она вернулась.

— Но это со слов сестры… Эта девочка, старшеклассница, с твоих же слов, сбежала с любовником этой самой сестры, старшей сестры… Я должен все проверить, Маша. Я должен встретиться с этой сестрой и раздобыть доказательства того, что эта самая Лика жива.

— Но Галка же сказала, что тело принадлежало парню… Коле Решетову…

— После всего, что произошло сейчас с нами в больнице, ты еще продолжаешь верить этой твоей Галке?

— Да нет…

— Все, приехали. А вон и твоя тетя Римма идет… Полные сумки несет. Погоди-ка, я выйду, помогу ей…


Сергей Иванович бодро выбрался из машины и поспешил навстречу Римме, поздоровался и подхватил ее сумку и пакеты:

— Приветствую вас, Римма Александровна!

— Здравствуйте, Сергей Иванович! Привет, Маша. Как дела?

— Маша вам все расскажет, а у меня дела… Позже увидимся!


Едва Маша переступила порог дома, как ей позвонил Федор. Увидев его фото на дисплее телефона, она впервые испытала странное чувство тревоги. Обычно, когда он звонил, она только радовалась и уж никак не волновалась. Да и чего было волноваться, когда она собиралась выходить замуж за самого классного и доброго парня на свете?!

Сейчас же ей важно было не выдать свои переживания голосом.

— Федя? Привет, дорогой! — Она ушла с телефоном в спальню. — Как ты там?


Оказывается, он позвонил, чтобы извиниться за то, что так долго не имел возможности выйти на связь, что они со своим помощником были в какой-то деревне (где нет мобильной связи), принимали роды у двух коров!

Маша, слушая его, испытывала жгучий стыд за то, что она сама, с тех самых пор, как уехала из города, ни разу не позвонила ему. Словно на подсознательном уровне отдалилась от него ровно до того момента, пока не выяснит, можно ли с ним хотя бы общаться, не говоря уже о замужестве.


Получалось, что один разговор с Галкой Пахомовой заставил Машу совершенно по-другому взглянуть на своего жениха и даже увидеть в нем убийцу!

А еще она подумала, что даже если выяснится, что вся эта история вообще никак не связана с Федором, она уже не сможет относиться к нему как раньше. И это расстраивало ее больше всего!

За какие-то сутки он стал ей чужим!

Возможно, виной всему ее буйная фантазия и способность представить себе эту жуткую кровавую картину убийства. Даже после того, как выяснилось, что Коля Решетов жив, ее воображение все еще продолжало рисовать ей завернутое в простыню тело подростка…


— Ничего, Федя, все в порядке. Мы тут хорошо проводим время с тетей Риммой, ходим по гостям, я заходила к твоим родителям, мы поговорили на важные для меня темы с твоим отцом, Сергеем Ивановичем, все-таки мы с ним коллеги… Твоя мама угостила меня вкусными конфетами… Словом, все хорошо, не переживай! Я уже скоро вернусь!


Они тепло попрощались по телефону, и Маша с пылающими щеками вернулась к тетке. Бухнулась на стул.

— Мне кажется, что я его разлюбила, — сказала она с досадой. — Вот ничего еще неизвестно, а я уже побаиваюсь его… Что это? Как? Почему?

— Успокойся, Маша. Просто твой мозг очень быстро отреагировал на полученную информацию. Потом выяснится, что Федор ни в чем не виноват, и сердце твое снова откроется для него. Расскажи, что посоветовал тебе Сергей Иванович?

— Он, конечно, сильно переживает. Но, с другой стороны, благодарен мне за то, что я рассказала ему обо всем, потому что теперь он сможет взять ситуацию под контроль, понимаешь? Он сейчас поехал к твоему Борисову, уж они-то вдвоем что-нибудь придумают.

— А что тут можно придумать, если Коля Решетов жив?

— Сергей Иванович сказал, что надо бы поговорить с сестрой пропавшей в июне 2009 года Лики Черешневой, которая сначала заявила в милицию о ее исчезновении, а потом забрала заявление, сказала, что сестра нашлась, что она сбежала с ее любовником… С любовником старшей сестры, понимаешь?

— Постой… Ты хочешь сказать, что Лика Черешнева до сих пор не нашлась, вернее, что она нашлась только со слов сестры? Так-так-так… — Римма обхватила пальцами лоб. — Понимаешь, лет десять тому назад, при молочном комбинате мы организовали драмкружок. Это была полностью моя инициатива. Просто я узнала, что директором комбината стала моя хорошая знакомая, дочка маминой подруги, ты ее знаешь — Клавдия Ивановна Сухинина!

— Да, что-то такое припоминаю… И что? Какое отношение это имеет к Черешневой?

— Косвенное! Дело в том, что мы тогда ставили спектакль с ребятами «Снежая королева», и королеву должна была играть Танечка Евсеева, хорошая девочка, очень талантливая… Но она, эта самая Танечка, как-то сказала — вот ведь ребенок! — что она не красива, но что может играть Герду, а вот на роль Снежной королевы подошла бы Лика Черешнева, девочка из ее класса. Вот откуда я ее знаю!

— И что?

— Да я видела Лику. Она пришла, Таня ее и привела. На самом деле, очень красивая девочка. Мы предложили ей сыграть роль Снежной королевы, она согласилась. Роль была совсем крошечная, но сыграла она ее неплохо. Больше она у нас не играла, и я ее не видела. Но точно знаю, что они дружили долгое время — Таня и Лика.

— Значит, если мы найдем Таню, то она нам точно скажет, жива ли Лика, так?

— Ну да…

— Так давай поедем к ней и спросим!

— Хорошо. У меня даже тетрадь сохранилась с тех времен, где адреса и телефоны моих «артистов». Маша? Что с твоим лицом?

— Ничего… — Маша отвернулась.

— Ты никак снова плакать собралась… Почему? Давай вместе поедем к Тане и расспросим ее про Лику.

— А ты сама веришь в то, что говоришь? И при чем здесь вообще какая-то Лика? — воскликнула в сердцах Маша. — У меня создается впечатление, будто все только делают вид, что что-нибудь делают, какая-то видимость, суета, а на самом деле все эти разговоры — бесполезны!

— Ты просто нервничаешь. Тебе надо успокоиться. Ты пойми одно, Машенька, такое выдумать, конечно, можно, но зачем? Мы все, да и ты, я думаю, предполагаем, что тело было. Может, это было тело не парня, а девушки…

— А что, если тела вообще никакого не было?!

— Вот и узнаем. Если кто-то в июне 2009 года исчез и сейчас всплыла информация о похороненном где-то поблизости теле, то мы просто обязаны это проверить. Тем более что речь идет о твоем женихе!

— Хорошо, поедем. Только я уверена, что эта история с Ликой, которая якобы сбежала с любовником своей сестры, совсем не связана с нашей историей.

— Давай перекусим немного, выпьем чаю и поедем. Заодно ты мне расскажешь, как тебя встретили твои будущие родственники…


Маша отмахнулась. Она чувствовала себя отвратительно. Мало того, что засомневалась в Федоре, так еще и подняла целую кучу народу…

А Галка, Галка-то, а? Ну и дрянь!


И Маша от бессилия застонала, сжав маленькие кулачки.

10. Ольга, 2014 г

Ольга, чтобы не светиться в своей старой квартире, где ее могли увидеть соседи, сняла апартаменты в гостинице «Европа», претенциозном и очень старом здании в самом центре Калины. Оставшись в номере одна, она, даже не распаковав багажа, подошла к окну и распахнула его, впуская в комнату аромат старых лип, горячего саратовского асфальта, благоухание цветущих клумб, запахи свежеиспеченного бисквита из расположенной неподалеку кондитерской, копченой рыбы из рыбного магазина и просто июньской городской пыли.

Как же давно она не была дома, не видела этих улиц, и как много здесь изменилось за пять лет, что ее здесь не было. Сохранилось только несколько магазинов, остальные превратились в маленькие нарядные бутики, исчезли казино и залы для игровых автоматов, к которым быстро пристрастилась Лика. Потом, правда, интересы ее поменялись. Быть может, потому, что в ее жизни появилась новая игра, которая захватила ее куда больше…


Лика. До всей этой истории, пока она не повзрослела, одним из ее развлечений были прогулки с сестрой по центру города, которые всегда заканчивались праздничным поеданием мороженого. Розовые, зеленые, кремовые шарики поглощались ею в огромном количестве, а в дни, когда у Оли бывали деньги, они запасались этой душистой и холодной вкуснотой впрок, уходя из кафе с пакетами, полными пластиковых контейнеров с мороженым.

«Когда вырасту, — говорила возбужденная от непомерного удовольствия Лика, — буду покупать мороженое каждый день».

Но, рано повзрослевшая, она нашла другие удовольствия, тайные, опасные, которыми она жила последние месяцы и которые будоражили ее, составляя странное, ненадежное счастье.


Первым звоночком стал вызов в школу Оли. Классная руководительница жаловалась на Лику за ее частые пропуски. Ольге же в то время было не до Лики с ее учебой. Пропускает занятия? Да кто же в школьные годы их не пропускал?!


Погруженная в сложные отношения с Виктором, который, с одной стороны, вызывал в ней любовные чувства, с другой — всем своим поведением демонстрировал самые худшие из мужских качеств, она все больше и больше увязала в его проблемах. Он же становился все более холоден с ней, откровенно ленился и превращал поиски работы в какой-то злой фарс («Ну, не нашел я работу и что с того, что ж мне теперь, застрелиться?!»). Он, живя у сестер, много ел, пил, спал, нисколько не стесняясь такого неестественного для мужчины положения вещей и словно испытывая их терпение.

— Оля, гони его в шею, этого альфонса! — морщилась Лика, когда речь заходила о Викторе. — Сколько можно его кормить?

— Вот дадим ему еще один шанс, у него сегодня собеседование…


Но где собеседование, с кем, о какой работе вообще идет речь, Ольга и представления не имела. Виктор, выспавшись, позавтракав, одевался и уходил из дома. Возвращался поздно вечером, голодный, злой, набрасывался на еду, потом укладывался на диван перед телевизором. В такие минуты Ольге даже страшновато было подходить к нему и задавать вопросы — ясно же, что снова не повезло с работой.

А однажды поздно вечером, вернувшись из ресторана, она вошла в спальню и застала Виктора лежащим на кровати с открытыми глазами. Он лежал, как мертвец. Бледный, страшный.

— Витя, что случилось? Что с тобой? Ты заболел?

Но он молчал. Она теребила его, трясла за плечи, а он все продолжал молчать. И вдруг из его глаз покатились слезы. Это было неожиданно, учитывая характер Виктора, его природную мрачноватость, холодность и бесчувственность.

Она пытала его всю ночь, чтобы добиться, что же с ним случилось, пока он не наорал на нее: «Не твое дело, отстань!!!»

Ей бы тогда выставить его за дверь за грубость и неблагодарность, за все то, чем он начинал уже раздражать Ольгу и за что ей становилось все стыднее перед сестрой, но она не сделала это. Не смогла. Отчего-то ей тогда было важно, чтобы в ее спальне, на ее кровати обитал вот этот зверь. Чтобы кто-то дышал ей в затылок, обнимая ее и прижимая к себе. И дело было не в сексе, а в том тепле, которого ей так не хватало, в физическом, живом тепле, по которому она к тому времени уже успела истосковаться, живя без мужчины. Знать бы, какую цену ей придется заплатить за это странное, невыразительное, почти искусственное тепло. Уж лучше бы она тогда выбрала резиновую грелку с горячей водой! Или купила бы электрическое одеяло — дешевле и теплее.

— У тебя проблемы, я же вижу… — продолжала она теребить Виктора. Пока он не признался ей, что его могут убить за долги. Он рассказал историю о том, как когда-то, почти год тому назад он поручился за одного приятеля, хорошего многодетного парня, который одалживал деньги не в банке, а у какого-то конкретного человека («Он бандит, Олечка, он людей за долги убивает!»). Приятель этот исчез, вместе с женой и своим выводком, кажется, подался в Сургут, не расплатившись с долгами, конечно. И разыскать его невозможно. Вот теперь этот «бандит» хочет получить свои два миллиона рублей с поручителя, то есть с Виктора.

— Витя, ты дурак? — Ольга отпрянула от него, словно узнав, что он заразный. — Как можно было поручиться за кого-то?! У тебя мозгов совсем нет?

— Я так и знал…

Он, еще недавно лежавший пластом, без признаков внутренней энергии, почти мертвец, вдруг вскочил с кровати и принялся одеваться. Зло, судорожными движениями он надевал на себя рубашку, джинсы.

— И куда ты собрался? На улицу? Думаешь, там найдешь два миллиона? Ты в своем уме? Или, быть может, твоя бывшая жена расплатится с кредитором? Продаст ваших детей на органы? Вы, мужики, когда будете думать мозгами? И есть ли они у вас вообще?


Она от досады и злости, от бессилия, наконец, говорила чудовищные вещи и не могла остановиться. Мало того, что он нигде не работал, бросил свою семью, прибившись к первой попавшейся ему в парке женщине, жил за ее счет, бросал на пол мокрые полотенца в ванной комнате, не мыл за собой посуду, не убирал постель… Словом, вел себя, как урод, так еще и вляпался в этот невероятный долг!


— Я понимаю, ты права, я не подумал… — Он вдруг сел на кровать и обхватил руками голову. — Но ты хотя бы спрячь меня. Куда-нибудь за город, на дачу…

— Ладно, я подумаю…


Они так кричали, что разбудили Лику.

Сонная, растрепанная, в розовой детской пижамке, она стояла на пороге своей комнаты и щурилась от яркого света.

— Вы чего, обалдели? — спросила она еще не проснувшимся голосом. — Чего орете-то на весь дом? Что случилось?


Ольга посмотрела на нее виновато. Да, она чувствовала свою вину за то, что привела в дом мужчину, которого стыдилась, за которого ей было всегда неудобно перед терпеливой и послушной младшей сестренкой.

— Что за проблемы? — спросила Лика. Она, подтягивая широкие, спадавшие на ходу, пижамные штанишки, отправилась за Ольгой на кухню, открыла холодильник и достала коробку с молоком. Плеснула в стакан, выпила и вытерла рукавом губы. Подняла на сестру свои ясные глаза. — Чего спать не даете?

— Лика. — Ольга схватила Лику за руку и притянула к себе. — У него долг. Его могут убить. Он, идиот, поручился за какого-то мужика, друга, а тот сбежал. Долг огромный — два миллиона рублей!

— Так забей! — отмахнулась Лика. — Это его проблемы. Его долги. Башкой надо было думать. Ты что, спасать его будешь?

— Ты что? Откуда у меня такие деньги, во-первых? Во-вторых, с чего бы это я стала ему помогать?


Раздался грохот — такой беспощадный и злой звук издает с силой захлопнутая входная дверь.


Посреди ночи это прозвучало, как взрыв.

— Лика, он ушел! Ушел! — И Ольга бросилась сначала в спальню, где увидела лишь неприбранную, со сбитыми простынями постель, затем к двери, распахнула ее и крикнула в гулкую электрическую оранжевость спящей лестничной клетки: — Витя!


Она выбежала в ночь, в шумящую кронами простуженных сквозняками лип и тополей сырость, оглянулась, но вокруг не было ни души. Тишина. Нехорошая, напряженная.

— Витя! Виктор! Вернись!


Внизу распахнулось окно и женский голос из темноты прошамкал:

— Иди, ложись спать… Как ушел, так и вернется.

И окно захлопнулось.


Ольга вернулась домой. Лика, сидя за столом и беззаботно болтая ногой, грызла печенье.

— Ушел — и слава богу! — выразила она свое мнение. — Уверена, что в глубине души ты и сама этого хотела.

— Лика, я, конечно, понимаю, он тебе никто…

— Оль, а тебе он кто?! Большая любовь?! Да ты оглянись вокруг — хуже мужика найти не могла?! Ты вон в ресторане работаешь, видишь, как выглядят респектабельные, нормальные мужики. Ты же подобрала на улице этого Витюшу…

— Лика, дорогая, не все же рождаются бизнесменами. Вон и родители наши были тоже обыкновенными, скромными тружениками… Папа ремонтировал холодильники и пылесосы, а мама варила кашу малышам в яслях… Да, и такие профессии тоже бывают. Но разве можно людей за это презирать? За то, что у них нет денег или за то, что они просто не умеют их зарабатывать?

— Оль, говорю же — забей ты на этого Витюшу. Сама же мне не раз говорила: что бог ни делает — все к лучшему.


Она выглядела такой беззаботной, необыкновенно легкой и уверенной в своих суждениях, словно ей были заведомо известны повороты предстоящих событий. Она не раздражала, а даже как будто, наоборот, восхищала этой своей детской непосредственностью и мудрой наивностью. Вот уж точно, Лика всегда знала, чего хотела.

— Значит, говоришь, забыть его?

— Я сказала: забить. В принципе, это одно и то же. Живи себе спокойно. Я бы вообще на твоем месте простыни поменяла на кровати — чтобы и духу его не было… Разве ты не видела, что он хронический неудачник, бездельник, что он использовал тебя так же, как прежде использовал тех людей с кем ему приходилось жить. Но это мое мнение. Ладно, я потопала спать…

— Постой! Лика… Подойди ко мне… Может, мне, конечно, показалось… У тебя новые сережки.

В маленьких ушках Лики сверкали крохотные сережки.

— Откуда?

— Это же «Сваровски», дешевые… — Лика, притормозив на мгновение, тронулась с места. — Ладно, Оль, я пойду. Скоро утро уже.


Ольга, послушавшись ее совета и вернувшись в спальню, сорвала простыни, пропахшие табаком, Виктором, и сунула их в стиральную машинку. Постелила чистые. Распахнула окна, впустив в комнату прохладу ночного воздуха, запахи дождя и мокрой листвы.


Она уснула сразу, а утром, осознав, что позволила уйти в ночь человеку, которого, как ей казалось, она любила, помчалась его искать. Но где? Она же ничего о нем не знала! Он говорил о какой-то семье, жене, детях, долгах, лекарствах. Он был несчастным мужем и бессильным отцом.

Ольга бродила по парку, где когда-то они познакомились, и, странное дело, в любом появившемся в конце аллеи мужском силуэте она видела Виктора. Даже если мужчина не сутулился, ей поначалу казалось, что он и двигается как Виктор, и руками размахивает, как он, и что у него вытянутое и бледное лицо. Однако, приблизившись, мужчина (а их было много и все, как на подбор высокие) являл собой полную противоположность Виктору. Глаза подводили Ольгу, превращая даже дряхлого старика в молодого еще, хоть и потрепанного жизнью, сутулого Виктора.


Прошла неделя, Ольга покупала в киоске местные газеты, где первым делом просматривала криминальную хронику: кого убили, где обнаружен труп, кто разыскивается… Либо Виктор был жив и где-то прятался от кредитора, либо его труп еще просто не нашли.


Однажды вечером, когда в ресторане было почти пусто из-за непогоды и Ольга играла Шопена Максиму Григорьевичу, шеф-повару, уже одетому в плащ, со шляпой в руках, стоящему в дверях с видом ностальгирующего романтика, тяжелая дверь ресторана открылась, и она увидела мальчишку. Подросток в коротенькой куртке, с растрепанными, спутанными волосами и смуглым лицом, сильно смахивающий на бродягу, протянул записку Максиму Григорьевичу и что-то ему сказал. Тот, бросив удивленный взгляд на играющую на рояле Ольгу, кивнул, взял записку, после чего мальчишка сразу же исчез. Закончив играть, Ольга подошла к подающему ей знаки повару.

— Вам записка, Оля, — с грустной улыбкой сказал Максим Григорьевич. — Кто-то, я полагаю, не решается подойти к вам напрямую и отправляет посыльных. Очень романтично.

— Спасибо, — улыбнулась Ольга, забирая записку.

— Я приготовил для вас пакет. Уж не обессудьте… Будь я свободен, все сложилось бы иначе… Увы…

— Спасибо вам. — Ольга обняла его. — Моя сестрица посылает вам огромный привет и благодарность. Она у меня такая прожорливая…

— Вы бы как-нибудь показали мне ее. Вероятно, она такая же красавица, как и ее сестра?

— Ну, скажете тоже…


Записка была от Виктора.

«Оля, я на улице, за рестораном. Надо поговорить».


Ольга, набросив плащ и подхватив пакет с едой, вышла в дождь, обошла ресторан и оказалась на узкой улочке, где располагалась похоронная контора. Вот под козырьком «Ритуала» она и увидела Виктора. Во всем черном, он смахивал на вдовца, пришедшего в контору заказать похороны горячо любимой жены.

— Оля! — Он бросился с крыльца, чтобы обнять Ольгу. — Господи, как же я по тебе соскучился! Ты такая теплая, так хорошо пахнешь… Я уже и забыл, как бывает хорошо в нормальной жизни…

— Где ты живешь, Витя? Как дела? Ты скрываешься?

— Я ночую у своих друзей, знакомых, иногда на одном складе, где работает сторожем один мой приятель…

— Ты зарос, давно не брился… — Она провела ладонью по его щекам. — Что с долгом?


Они стояли на крыльце, под козырьком похоронного бюро, прижимаясь друг к другу.


— Мы продали квартиру, — выпалил он главное, что собирался ей сказать.

— Кто это «мы»? — спросила она недоверчиво.

— Мы с женой. Она вошла в мое положение, мы продали нашу квартиру, вернее, эта квартира раньше принадлежала ее родителям. Но они три года тому назад переехали в деревню… Словом, жена с детьми уехала туда, к ним…

— Ничего себе! Вот это сюрприз ты ей приготовил!

— Она любит меня… Она сделала это с легкостью.


Он сказал это, как упрекнул, мол, она-то любит, а ты?

— Ну, извини… Я на такую жертву не способна… — покачала головой Ольга. — Но я рада, что все уладилось!

— Нет, не все! Я остался должен еще двести тысяч! Просто не представляю, где их найти, у кого занять… Я хотел тебя спросить, может, у тебя есть знакомые в клинике, в отделении трансплантологии?

— Чего-чего? Ты что, решил себя по кусочкам продавать? С чего начнешь, с почек? Или прямо с мозга?

— Тебе смешно? Я вижу, ты просто развеселилась… Ладно, извини… Кажется, я обратился не по адресу…

— У меня есть только восемьдесят тысяч, я на шубу сестре коплю… — зачем-то поторопилась сказать она. Наверное, чтобы задержать его.

— Оля… Господи, я не за деньгами к тебе пришел… Я соскучился…

Он схватил Олю за руку, подтолкнул к самым дверям конторы, которая в этот поздний час была, конечно, заперта, и принялся целовать ее. А руки его, тем временем, расстегивали ее плащ, суетливыми нервными движениями поднимали платье до талии, срывали тонкие колготки…

— Виктор, не здесь, прошу тебя… Так нельзя… Это же улица… Дождь… Холодно… Так нельзя!

— Так ночь же, никого нет, — дышал он ей в лицо, прижимаясь небритой щекой к ее щеке, словно желая протереть ее до крови. — К тому же, смотри, какой дождь! Стой спокойно… Вот так… О-о-о… Оля… Какая же ты сладкая… Ты не представляешь, как я тебя люблю…

— Зачем тогда ушел? — шептала она, содрогаясь от его ударов и все еще не веря, что все это происходит с ней. — Зачем?

— Потому что понял, что взвалил на тебя непосильную ношу… Стой спокойно, я тебе говорю… А еще лучше — давай помолчим…


Когда он оторвался от нее, мимо проходил какой-то человек в черном пальто, ежась от ветра и дождя. Увидев парочку, бросил с усмешкой через плечо: «Бог в помощь!»


Виктор привел себя в порядок и принялся застегивать на ней плащ.

— Ты извини меня… — пробормотал он. — Сам не знаю, что на меня нашло… Знаешь, я всегда ревновал тебя к этому ресторану. Как представлю себе, что на тебя мужики всю ночь пялятся, так места себе не нахожу.

— Это моя работа. Я — музыкант.

— Да понятно-понятно… Ладно, я пойду… Извини еще раз…

— Куда ты пойдешь? Снова склад сторожить? Поедем домой, Витя…


Зачем, зачем она тогда вернула его в свой дом? Зачем рассказала Лике глубокой ночью, когда Виктор уже спал, об оставшихся двухстах тысячах?

— Ты мне скажи, — спросила тогда Лика как-то очень грустно, словно понимая, что уже ничего не изменить и что сестра ее катится в пропасть под названием страсть, — ты его хотя бы любишь?

— Я не знаю, что такое любовь. Не могу дать тебе точное определение. Думаю, что с ним мне не так холодно, понимаешь? Не знаю, как объяснить.

— Боишься, что его реально грохнут за эти деньги?

— Не знаю… Убивают и не за такие суммы. Лика, что мне делать?

— Ты знаешь мое мнение. Но ты — это не я. Ладно. Подожди…


Она ушла к себе в комнату и вернулась с жестяной банкой из-под печенья. Открыла ее, и Ольга увидела деньги. Рубли, доллары, евро. Пачки, рулончики, перетянутые резинками, мятые, как конфетные фантики, купюры.

— Лика! Откуда?

— Не спрашивай, сестричка. — Лика на глазах Ольги взрослела, даже как будто стала выше ростом и теперь смотрела на нее чуть ли не сверху вниз. — Просто отсчитай нужную сумму и отдай ему — пусть подавится. Он же за этим сюда и вернулся.

— Лика… Я ничего не понимаю. Откуда у тебя столько денег?

— Нашла. Утром вышла из дома, завернула за угол и увидела спортивную сумку. Открыла ее и увидела деньги. Вот эти. Забрала их, рассовала по карманам и вернулась домой…

— Когда это было?

— Дней десять тому назад.

— И ты мне ничего не сказала?

— Знала, что ты захочешь помочь этому уроду, поэтому и молчала.

— Но ты не должна…

— Забирай. Как они пришли, так пусть и уходят, — сказала она. — И не парься. Может, тебе удастся спасти одну душу. Но он все равно урод. — С этими словами она придвинула ей коробку. — Просто не хочу, чтобы ты плакала, вот и все.

— Лика… А тебя никто не видел, когда ты забирала деньги?

— Не знаю… Я осмотрелась — поблизости никого вроде бы не было.

— Лика, как у тебя дела в школе?

— В порядке. Оля, не надо. Иди, обрадуй своего Витюшу. А мне пора спать. Завтра рано вставать…


Она запахнула свой халатик, подошла к Ольге, клюнула ее в щеку поцелуем и ушла в свою комнату.


…Она осмотрелась. Белые диванчики, розовые столики в кафе «Баскин Роббинс».

Лика… Как же мне тебя не хватает!


Слезы закапали на стол, в вазочку с мороженым. Ольга смотрела в окно, на раскинувшийся за ним городской парк с аккуратными зелеными аллеями и цветниками, на золотые купола старой церквушки, и рука сама, словно решив все за нее, перекрестилась. Затем еще и еще раз.

«Прости меня, сестренка!» Она глотала слезы и мысленно снова перенеслась в прошлое. Как же так могло случиться, что она долгое время ничего не замечала за Ликой. Изменения, которые произошли в жизни ее младшей сестры, совсем еще девочки, были не замечены ею! Ольга регулярно расспрашивала ее об учебе, справлялась о ее здоровье, кормила ее свежей ресторанной (дармовой) едой, прибиралась в ее комнате, стирала ее постельное белье, покупала ей одежду и не знала, что Лика ведет уже давно совершенно другую, параллельную жизнь, ловко скрывая ее от старшей сестры.

Это потом она узнает, что большую часть своего времени Лика проживала в другой, снятой специально для нее, квартире. Что она была тайной содержанкой богатого человека, имя которого до последнего скрывала. Что рано утром, выйдя из дома, она заворачивала за угол, где ее ждала машина, которая отвозила ее в школу, высаживая в недоступном для любопытных взглядов школьных друзей месте, а после занятий забирала и отвозила туда, где ее уже поджидал нетерпеливый сладострастник — господин Икс.

Разве могла Ольга предположить, что Лика давно уже не та прежняя девочка, какой она ее знала. Что она, замеченная случайно калиновским «Гумбертом» в толпе старшеклассниц на одном из школьных мероприятий, получит от него настолько щедрое предложение, что у нее, обыкновенной, не испорченной деньгами и возможностями девочки из провинции, просто не хватит сил отказаться. Что Лика будет продавать себя изо дня в день, пытаясь найти для себя в этом, самом мерзком из всех видов насилия сомнительное удовольствие (о чем она признается сестре значительно позже, после нескольких рюмок коньяку), и постепенно превратится из чистой девочки-сиротки, живущей под внимательным взглядом старшей, очень положительной и ответственной сестрицы, в циничную, развратную и жестокую молодую женщину.


Виктор же тогда, получив двести тысяч, исчез. Тем же утром, спустя несколько часов после того, как забрал деньги. «Господи, Оля, ты меня просто спасла!»

Ольга ждала его долго, и где бы она ни была, ей постоянно чудился его силуэт — будь то в ресторане за столиком, на мокрой холодной улице, в магазине, на лестнице в доме, везде.

Она потеряла сон. Бессонница и рыдания изнуряли ее, она потеряла аппетит, лишилась физических сил, и дело дошло до того, что она не вышла на работу.

Лика, наблюдая эту ситуацию, первым делом позвонила в ресторан и сказала, что Ольга заболела, простыла. Но очень скоро поправится и вернется на работу. Она понимала, что потеря работы при данном положении вещей добьет сестру окончательно.

Откуда ни возьмись, появился доктор-психиатр, который устроил ее в дорогую частную лечебницу, где Ольга пять дней лежала под капельницей, приходя в себя, набираясь сил, в результате чего душевная болезнь ее завяла, не успев раскрыться, даже диагностично обозначиться.

Лика забирала сестру из лечебницы поздно ночью, в машине пахло кожей и дорогими духами, вышколенный водитель даже ни разу не повернулся, чтобы не смутить своим немым вопросом пассажирку. Лика всю дорогу обнимала сестру за плечи, целовала ее в щеку, потихоньку плакала и твердила:

— Все будет хорошо, Олечка, все будет хорошо. Я тебя поставлю на ноги. А этого урода найду. От него и места мокрого не останется, вот увидишь.

Ольга так и не услышала от нее упреков, мол, я же тебя предупреждала, что он урод, что надо его бросить.

Нет, Лика все делала для того, чтобы Ольга поскорее забыла этого прохвоста.

Чтобы первое, самое трудное время после болезни ничто не напоминало ей о Викторе, Лика отвезла ее в лесной санаторий, где поили кумысом, на завтрак давали сливочное масло и липовый мед. А однажды Лика привезла ей бутылочку с золотистой пыльцой и сказала ей:

— Цветочная пыльца придаст тебе силы.

— Это ты придаешь мне силы, — отвечала она Лике. — Я не знаю, что происходит и как тебе все это удается… Но ты реально спасаешь меня. Правда, не знаю, что со мной было. Просто силы закончились. Думала, что умру.

— Депрессия. Тебе не надо было так реагировать на то, что произошло. Самое главное — это ты, твое здоровье, понимаешь?

— У тебя кто-то есть? Кто, Лика? Кто дает тебе деньги?

— Один господин. Он хороший и любит меня.

— Ты меня с ним когда-нибудь познакомишь?

— Не думаю. Не надо это. Вот накоплю денег, и мы с тобой уедем на море. Купим дом и будем жить.


В то время ни один из разговоров не заканчивался хоть сколько-нибудь логически — Ольга, не дождавшись ответов на многочисленные свои вопросы, засыпала под действием препаратов. Лика же, поцеловав ее, поправляла ей одеяло и на цыпочках выходила из комнаты.


— Вы Ольга? — услышала она над головой мужской голос и вздрогнула так, как если бы реально телепортировалась из прошлого в сегодняшнее кафе «Баскин Роббинс».

— Уф… Испугали… — сказала она севшему напротив нее потрепанному жизнью и уличным пыльным ветром человеку в штанах цвета хаки и кремовой рубашке с закатанными рукавами. Он был худощавым, загорелым, с прозрачными зелеными глазами. На тонком его запястье блестели золотые часы. И в вырезе рубашки на темной груди она увидела золото — тонкую цепь с красивым крестом.

— Вы — Барсов Дмитрий Григорьевич?

— Да, это я.

Это был частный детектив, которому она позвонила с вокзала. Еще утром, сойдя с поезда и купив пачку местных газет, она, устроившись с чемоданом на скамейке перрона, изучала частные объявления. Она очень спешила.

— Меня зовут Ольга. У меня к вам дело. Вот, держите. — Она протянула ему подготовленный заранее листок. — Это имя и фамилия человека, о котором мне нужно узнать все.

Дмитрий Барсов, увидев фамилию, медленно поднял голову, чтобы посмотреть в глаза Ольге.

— Это тот человек, о котором я думаю? Это он?

— Да, это именно он. Меня не было в городе долгое время, поэтому я не в курсе… Дмитрий Григорьевич…

— Можно просто Дмитрий.

— Дмитрий, я очень спешу. И еще, это важно: все нужно делать в секрете. В том числе и нашу встречу.

— Конфиденциальность гарантирую. Завтра утром встретимся здесь. Думается мне, что это будет самое легкое дело за все время моей работы в качестве детектива.

— Тем лучше. Вот вам аванс, как договаривались. — Ольга достала из сумки конверт с деньгами и протянула Барсову.

— Спасибо! Значит, до завтра?

— До завтра.

Он встал и быстрой походкой покинул кафе.

Ольга принялась нервно помешивать растаявший шарик клубничного мороженого в вазочке.

11. Никита, 2014 г

— Ты жива?! — Никита, ворвавшись в квартиру и увидев Галку живой, прислонился к стене, издав стон облегчения. — Ты что творишь, а? Звонишь, требуешь, чтобы я выключил телефон и срочно мчался домой! Что случилось-то?


Галка, заплаканная, с почерневшим от размазанной туши лицом и большим розовым, расплывшимся пятном вместо губ, бросилась к Никите на грудь и разрыдалась.

— Никита, пожалуйста, обещай мне, что не будешь ругаться, что простишь меня… Нет! Не думай, я не изменила тебе, это вообще нас как бы и не касается… Ну, если только чуть-чуть…

— Галя! — Никита взял жену за плечи и встряхнул. — Приди в себя! Кто-нибудь умер?

— Да нет, нет же. — Она замахала руками, лицо ее при этом приняло страдальческое выражение. — Все живы и здоровы. Просто я кое-кому кое-что ляпнула лишнее… То, чего я не должна была вообще никому рассказывать, просто я проболталась, вот. — Она опустила голову. — Ты просил меня молчать, а я, как дура… Не знаю, зачем я это сделала…

— Может, хватит уже предисловий!

— Ты сядь, сядь… — Она утянула его в комнату. Посадила на диван и быстро, глотая слова, сбивчиво рассказала мужу о том, что произошло.

— Ничего себе… — проговорил Никита, качая головой. — Маша, оказывается, выходит замуж за Федора?! И ты, можно сказать, накануне свадьбы ей такое про него рассказала?

— Но я же не думала, что они встречаются, я не знала, что он вернулся из Питера… Я вообще ничего о нем не знала, кроме того, что ты мне рассказал.

— Вот точно: бабы дуры, — вздохнул Никита. — Я тогда просто много выпил, у меня настроение такое было… Федора вспомнил, все то, что тогда случилось… И ведь я предупреждал тебя, чтобы никому не рассказывала…

— Никита, ну, прости!

— Ты, может, не понимаешь, что эта история касается и меня тоже?!

— Ну, да, я понимаю, ты же оказался свидетелем и должен был сообщить о том, что увидел, в милицию.

— Но я не сообщил. И если теперь отец Федора начнет копать, то уж точно не оставит меня в покое, станет мстить хотя бы за то, что от меня исходит эта информация о том убийстве, и что это я как бы буду виновным, если Федора арестуют.

— Постой, Никита, я думаю, что ты сейчас несешь полную чушь! Интересно, за что это он станет тебе мстить? За то, что ты покрывал все эти годы его сына? Что не выдал? Что видел, как Федор убил человека, и никому не сказал ни слова?


В дверь позвонили. Галка вскочила и попятилась к спальне, словно желая спрятаться там от надвигающейся беды.

— Это они, они пришли! Тебя ищут, Никита, чтобы расспросить… Но я все-таки успела тебя предупредить. Никита, прости меня…

— Галя, да успокойся ты, наконец! Если разобраться, то ничего страшного ты не совершила. Значит, так тому и быть… И может быть, даже хорошо, что этим делом занялся отец Федора, а не кто-нибудь другой, понимаешь? К тому же каждый человек должен отвечать за свои поступки… Ладно, иди на кухню, поставь чайник. Если это Сергей Иванович, то ничего страшного не произойдет. Все, я пошел.


— Сергей Иванович! Здравствуйте! Какими судьбами? — Никита заставил себя улыбнуться гостю, хотя и заметил, что тот пришел не один. Он узнал следователя Борисова, они были как-то в одной компании, на даче у прокурора. Много выпили, и Борисов с гордостью показал Никите телефонный снимок какого-то старинного арбалета — его последнее приобретение. — Андрей, кажется? Какая неожиданная встреча! Проходите… Не стану скрывать, знаю, с чем вы ко мне пришли. Галя мне рассказала… Галина, приготовь нам, пожалуйста, кофейку, чаю? Проходите, присаживайтесь вот сюда, за стол.


Сергей Иванович с интересом рассматривал его, вероятно, первый раз имел возможность сравнить того, прежнего Никиту, мальчишку, который часто бывал у них дома, с сегодняшним чиновником Никитой Станиславовичем Пахомовым.


— Что, сильно изменился? — спросил он у Морозова, улыбаясь теперь уже без того трепета, какой он испытал в первую минуту встречи.

— Да нет, не особо… Хорошо выглядишь. Молодец! Вы, как я понял, знакомы с Андреем?

— Да, знакомы, — подтвердил Никита. — И раз уж он здесь, то и разговор, как я понимаю, будет носит официальный характер?

— Нет-нет, — поспешил уверить его Андрей Борисов. — Мы приехали просто поговорить. Тем более что речь идет о твоем друге и сыне Сергея Ивановича. Со слов твоей супруги, пять лет тому назад в Абрамово, на даче Арнаутовых ты стал свидетелем того, как Федор Морозов заворачивал труп какого-то человека, предположительно Николая Решетова, потом вынес его из дома. Что здесь правда, а что — нет?


В гостиную вошла Галина с подносом в руках и принялась расставлять чашки.

— Галя, мы поговорим? — мягко спровадил Никита жену из комнаты.

— Все-все, ухожу… Я буду в кухне… Если что нужно, позовете…


Никита стал рассказывать. С самого начала, с пикника, назвав фамилии всех участников тех событий. Когда же заговорил о том, что увидел на террасе, ему самому показалось, что он смотрит фильм — словно кинокадры сменялись перед ним.

— Опиши мне, что это за терраса? — попросил Сергей Иванович. Он взмок и не выпускал из руки большой носовой платок, которым промокал лицо.

— Она очень большая, тянется вдоль всего фасада дома, застеклена со всех сторон и занавешена тюлем. Из-за этой террасы кухня и коридор кажутся темноватыми, что для солнечного лета не так уж и плохо… Но часть этой террасы, как входишь в дом, сразу направо, отделена стеной и дверью. Вот там-то как раз и спал Федор.

— Один? — спросил Борисов.

— Да, один.

— Значит, самого убийства ты не видел, так? — дрогнувшим голосом спросил Сергей Иванович.

— Да нет, конечно!

— Но Галя сказала, что было много крови… Откуда она это взяла?

— Да, кровь была. И много… Федор заворачивал тело в покрывало, а оно было просто мокрым от крови. Да еще покрывало это белое, шелковое… Знаете, словно нарочно взял именно белое, чтобы кровь была заметна… Мне до сих пор это покрывало снится…

— Но если крови было много, значит, и убийство произошло тогда же, — задумчиво проговорил Борисов. — Или жертва была еще жива. — Скажи, Никита, а ножа или чего-нибудь другого, я имею в виду орудия убийства, не заметил?

— Нет. Ничего не было. Я видел только Федора, он был бледный, испуганный… Мне кажется, он и сам не осознавал, что делает.

— А что потом?

— Он взвалил на себя этот ужасный сверток и вынес из дома. Я проследил за ним, он топал с этой ношей до самого обрыва, потом свалил его куда-то вниз… Я после уже увидел, там есть такая небольшая площадка, как бы выступ под обрывом, где обычно парочки сидят… Вот он сбросил туда тело, потом вернулся в дом за лопатой, а я все еще находился там же, поблизости, спрятался за деревьями и слышал звук лопаты… Он быстро копал, торопился. Думаю, что неглубоко… Потому что как-то быстро вернулся с лопатой, зашел в дом и начал прибираться в той комнатке, где все это произошло… Набрал воды в ведро, все там мыл… Я появился после того, как все было сделано. Сделал вид, что я только что проснулся… Тогда же как раз к калитке подошла одна женщина, местная, она окликнула Федора, он подошел к ней и купил у нее молоко, я крикнул ему, чтобы он спросил, не продает ли она яйца… Он купил и яйца. И я предложил ему помочь мне напечь блинов для всей компании. Но он сказал, что его вырвало, что желудок… Вид у него действительно был больной. Он собрался и уехал. И больше я его уже не видел. Потом узнал, что он чуть ли не в тот же день уехал в Петербург к брату.


— Да, я очень хорошо помню этот день! — вдруг воскликнул Сергей Иванович мальчишеским нервным фальцетом. — Он действительно вернулся из Абрамово, с пикника. Рано утром. Сказал, что ему плохо. И его действительно рвало. Мы даже с матерью хотели вызвать «неотложку», но Федя отказался. Потом мать подлечила его, расспросила, что он такого съел, на что Федор признался, что он просто много выпил. А вечером, когда я вернулся со службы, Люда сказала мне, что есть разговор, что Федя хочет уехать в Питер, к брату. Сказал, что хочет поступать в ветеринарную академию, что с братом он уже договорился… Мы с матерью только развели руками. Конечно, нам хотелось, чтобы он учился здесь, жил с нами… Но он принял решение, и мы не стали его отговаривать. Он быстро собрался и уехал. Вот так все было.


Он поднял на Никиту повлажневшие глаза:

— Скажи, ведь ты не видел, чтобы он убивал?!

— Нет, не видел. Ни криков не слышал, ничего… Да я и сам не верю, что это Федор… Думаю, его подставили или же он как бы взял чужую вину на себя… Но сначала мне было важно выяснить, все ли наши, что называется, живы. И обошел весь дом, всех, слава богу, нашел, немного успокоился. Значит, там, в покрывале, кто-то чужой. Не из нашей компании.

— А что было потом, после того, как Федор уехал? — спросил Борисов.

— Все стали просыпаться, я пек блины, мы позавтракали и стали собираться домой. За кем-то приехали, кто-то пошел на электричку… Если вас интересует, не заметил ли кто чего, — то нет, не заметили. Андрей Арнаутов, правда, сказал, что Федор, видимо, блевал ночью, раз полы в комнате помыл… Да и выглядели все спокойными, выспавшимися… Разве что голова почти у всех болела. Мы вроде бы не так много алкоголя привезли, не знаю, где Андрей раздобыл последние две бутылки… Мы все знали, что водка закончилась. Что уже ничего больше нет. Хотя хотелось выпить еще, нам так весело было… Мы, здоровые мужики, залезли в детский пластиковый бассейн, резвились там, как дети, орали…

— Может, потом кто-нибудь из семьи Арнаутовых искал покрывало? — спросил Борисов. — Насколько я понял, это была не обыкновенная простыня, а шелковое, атласное покрывало? Если оно принадлежало семье Арнаутовых, то хозяйка не могла не заметить его исчезновения.

— Не знаю, никто ничего не говорил, не спрашивал…

— Хорошо, Никита, ты можешь показать, где он закопал тело? — Сергей Иванович задал самый важный для себя вопрос.

— Конечно, могу! Я потом бывал у обрыва, специально заглядывал вниз… Там сначала такой пригорок был, песчаный… А потом, на следующий год все заросло травой и мелким кустарником.

— Ясно… — вздохнул Морозов.

— Никита, откуда тебе стало известно, что тело принадлежало Николаю Решетову? — спросил Борисов.

— Хороший вопрос. Я ждал его. Понимаете, после всего, что произошло со мной на даче, я потерял сон, меня преследовали кошмары. А еще я был рад, что Федор уехал, и что мне не придется с ним общаться. Мы с ним несколько раз говорили по телефону… Постойте! Сергей Иванович, вы должны помнить это! После отъезда Федора я же приходил к вам, помните, просил номер телефона Федора, потому что его телефон не отвечал…

— Да, что-то такое припоминаю…

— И вы тогда дали мне его новый, питерский номер. Я ему позвонил, он сказал, что готовится к экзаменам…

— Да-да, Никита, я помню, и что? Так что там с Решетовым? Откуда такая информация?

— Понимаете, я после всего этого долго места себе не находил, все пытался вспомнить чуть ли не по минутам все, что происходило с нами на даче Арнаутовых, каждого человека, его поведение, кто что сказал, чтобы понять, не назревал ли между кем-то конфликт… Но вечеринка та была очень веселой, и все казались какими-то необыкновенно радостными, знаете, такое иногда бывает… Все валяли дурака, выпивали, хохотали… Федор, кстати, рассказывал какие-то уморительные анекдоты, он же вообще мастак по части анекдотов… И девчонки были все как на подбор, тоже хохотали до слез, танцевали, купались… Обливали друг друга водой, в бассейне этом пластиковом плескались, как дети! Нет, это убийство не имело никакого отношения к нам, к нашей компании. Тогда я предположил, что кто-то чужой проник в дом. Напугал Федора, он его и ударил, ну, нечаянно убил, понимаете? Значит, подумал я, этот человек может быть из местных. Или дача у него здесь, или дом, а может, в гости к кому приезжал…

— Постой, Никита, — перебил его Борисов. — Почему ты решил, что это мужчина, парень? Тебе удалось увидеть хотя бы часть тела, голову… я не знаю, волосы, ноги… Может, маникюр заметил на пальцах рук? Или ног?

— Нет, ничего не заметил, я увидел только, как он заворачивает тело в покрывало. И что тело это длинное, как бы человеческое… Ах да, Решетов… Понимаете, в тот день ничего подозрительного, особенного больше не происходило, все разъехались, оставив после себя самое хорошее впечатление. Все были довольны, понимаете? Ну, и я тоже уехал. Потом позвонил Федору, его телефон не отвечал, дальше вы все знаете… Он уехал. И тогда я лишний раз убедился в том, что все это мне не приснилось, что это было на самом деле. Тогда я начал просматривать криминальную хронику в Интернете, искал среди местных новостей информацию о пропаже человека, ну или об убийстве, потому как предполагал, что рано или поздно это захоронение, эта могила будет кем-то обнаружена. Но ничего не находил… А потом как-то мы с матерью отправились в гости к нашей родственнице, и та за ужином спокойно так заметила, что у одной ее знакомой сын пропал, Коля Решетов. Я это имя запомнил на всю жизнь! Ну все, подумал, это он и есть. Я осторожно так начал расспрашивать, и по ее словам выходило, что он пропал как раз в тот день, когда Федор закопал труп на берегу… И больше я ни о ком ничего такого не слышал, не читал. Вот поэтому я и решил, что тот человек — Коля Решетов.

— Это же ты рассказал Галине обо всем, что случилось на даче?

— Да, конечно. Но теперь очень жалею… — Он быстро оглянулся на дверь, ведущую в сторону кухни, где находилась Галя. — Я и сам не понимаю, зачем я это сделал. Просто мы рассказывали друг другу разные страшные истории… Причем я предупредил ее, чтобы она молчала, никому ничего не рассказывала. А она вон, видите… Но я ее тоже понимаю, она сделала это не нарочно. Просто, увидев Машу, обрадовалась встрече, ну и давай рассказывать ей обо всех наших. Она и понятия не имела, что в жизни Федора произошли такие перемены, что он вернулся из Питера, что построил свою ветеринарную лечебницу и, что, наконец, они с Машей решили пожениться! Могу себе представить, что испытала Маша, услышав такое о своем женихе. Но, как говорится, рано или поздно тайное становится явным. Думаю, это судьба. Да и у меня теперь гора с плеч… И тот факт, что этим делом занимаетесь вы, Сергей Иванович… Словом, мне стало как-то спокойнее…

— Никита, я понимаю, ты не хотел, чтобы у Федора были неприятности? И все-таки… Ты все-таки его друг. Но ты взрослый человек, и должен бы понимать, что совершилось преступление… И ведь вполне возможно, что Федору этот труп просто подкинули. Кто-нибудь из вашей же компании… И когда-нибудь мы узнаем правду… Но тогда, когда ты пришел к нам, чтобы узнать, что с Федором, где он, и взять новый номер телефона, ты мог бы поговорить со мной. Ведь если убили человека, тем более ты сам предположил, что это Решетов, то ты не мог не понимать, что этого парня ищут. Что у него есть родители, близкие люди, друзья, все те, для кого его смерть — трагедия! И если мой сын действительно совершил убийство, я не стану его покрывать, пусть он за все ответит. Другое дело, при каких обстоятельствах… Я верю Федору и предполагаю, что произошло какое-то чудовищное недоразумение… Уф…


Сергей Иванович тяжело вздохнул. Никита понимал его чувства. С одной стороны, речь шла о его сыне, которого он любил и которого знал, а потому не допускал мысли, что он может оказаться преступником. С другой — в случае, если он убил человека, обороняясь или же вообще его подставили, то он был готов сделать все, чтобы спасти Федора. И ситуация для него была тяжелая еще и потому, что кроме Маши об этом преступлении знали еще трое: Никита, Галя и Андрей Борисов. Причем Андрей — следователь!

— Поедемте, я готов показать вам это место…

12. Таня Евсеева. 2014 г

Квартира Татьяны Евсеевой располагалась на первом этаже старого купеческого дома, поделенного на четыре квартиры, жильцы которого вполне сносно отреставрировали его, причем своими силами, придав ему былую аккуратную и чистенькую солидность. Предприимчивая Татьяна, развив в себе портновский талант, ничем не рискуя, превратила большую родительскую квартиру (переселив предков в деревню) в небольшое и очень стильное ателье. Наняла двух портних, которые работали в полуподвальном, но хорошо освещенном электричеством помещении (прежней хозяйской кладовой), оснастив его всем необходимым, включая душ и два дивана для отдыха, и принимала заказы лично, не доверяя никому ни творческого процесса, ни бухгалтерии.

Римма, увидев свою бывшую подопечную «артистку», не сразу узнала ее в холеной молодой женщине, представившейся хозяйкой модного салона «Нимфа».

— Танечка, это я, Римма Александровна, ты узнаешь меня? — спросила она, поднявшись по каменным ступеням и оказавшись в просторном салоне ателье, по периметру которого стояли манекены, демонстрирующие шик и красоту сшитых здесь вещей. На бюро стояла фарфоровая ваза с живыми розами, все остальное пространство было занято диванчиками, креслами с шелковой золотистой обивкой и столиками с разложенными на них журналами мод. Тишина, необыкновенная, какая-то мистическая, давила на уши.

— Римма Александровна! — Лицо еще мгновение назад слегка надменной и холодновато-учтивой хозяйки модного салона превратилось в растерянное личико совсем юной девушки. Она широко улыбнулась и даже едва сдержалась, чтобы не обнять гостью. — Господи, как же я рада вас видеть! Вы здесь случайно или… хотите что-нибудь заказать?

— Танечка, какой прекрасный салон, поздравляю!

— Присаживайтесь! Кофе? Чай? Лимонад? Я сама его готовлю!

— Нет-нет, спасибо. Познакомься, это моя племянница, Маша.

— Таня, очень приятно. — Она, пожав руку Маше, села за свою конторку напротив гостей.

— Это твой салон?

— Да! — улыбаясь, тихо прошелестела Таня, словно сама еще не веря своему счастью. — Моя мечта наконец-то сбылась! Когда-то, вы же знаете, я бредила театром, но вскоре поняла, что артисткой мне не быть, и решила стать модельером!

— Здесь очень уютно. Да и все это, — Римма показала взглядом на манекены, — просто прекрасно! Чувствуется стиль… Ты — молодец! Поздравляю!

— Спасибо, Римма Александровна!

— Танечка, мне надо задать тебе несколько вопросов.

— Да, я слушаю.

— Мы пришли к тебе поговорить о Лике Черешневой. Помнишь ее?

— Лику? Конечно! Как же не помнить, если она была моей подругой!

— Была? А сейчас?

— Да я ее сто лет не видела. Лет пять тому назад как уехала, так больше о себе не давала знать. И я ее так и не смогла разыскать. Хотя пыталась, несколько раз приходила к Оле, ее сестре, люди говорили, что якобы Лика увела жениха Ольгиного, что с ним сбежала. Если это правда, то откуда Ольге знать, где они. Да и сам разговор на эту тему ей был неприятен. Но я делала вид, что мне ничего об этой истории неизвестно.

— Таня, расскажи мне о Лике. Какая она была? Как и чем жила до своего отъезда?

— А что случилось?

— Да ничего, просто нам нужно ее найти. Это очень важно.

— Лика… Она была очень красивой девочкой. Быть может, моя ошибка как раз и заключалась в том, что я дружила именно с ней. На ее фоне меня вообще никто не замечал. За ней в школе многие мальчишки бегали, свидания назначали и все такое, записки писали, под окнами серенады пели, подарки какие-то дарили, цветы под дверь подкладывали… А я была у нее вроде пажа… Но я не злилась, нет, я всегда восхищалась ею! И знаете почему? Потому что она словно не чувствовала свою красоту, не пользовалась ею до определенного момента… А еще она была очень доброй.

— Вы были с ней откровенны?

— Да у нас и тайн-то особых не было. Во всяком случае, мне так казалось. Они жили с сестрой вместе, Лика очень любила свою сестру, заботилась о ней. Ольге приходилось много работать, она играла на рояле в ресторане… Лика допоздна не спала, дожидалась ее… Ну, а потом появился этот мужчина. Его, кажется, Виктором звали. Я как-то мельком его видела. Мрачный такой тип, высокий, худой небритый… Уж не знаю, что Ольга в нем нашла, она же такая красавица… Они совсем не подходили друг другу. И Лика тоже так считала. Она переживала за сестру, говорила мне много раз, что он прохвост, альфонс, что мошенник, что он непременно воспользуется добротой сестры, а потом бросит.

— Значит, она плохо относилась к этому Виктору? Фамилию его не знаете? Где он работал? Кем вообще был?

— Лика про него говорила: «он никто и звать его никак». И это притом, что Лика, говорю, была очень доброй девочкой. Фамилия? Кажется, Ванеев. Где работал? Да в том-то и дело, что нигде. Он сидел на шее у Ольги, свесив, что называется, ножки. Он ее словно околдовал.

— Так может, он и Лику потом околдовал, и она рассказывала тебе о ней все это, чтобы никто не подумал, что у нее с ним связь? Ольга в ресторане работает, ее допоздна нет дома…

— Ой, нет-нет! Лика — она не такая. Я-то точно знаю, когда у нее появился мужчина. Она хоть и не рассказывала мне всех подробностей, но это и так было ясно… Ох, как бы вам это сказать… Понимаете, Лике с Ольгой досталось в этой жизни, хлебнули они нищеты… Знаю, что иногда им есть даже нечего было, одну гречку варили. И вот тогда в голове у Лики что-то щелкнуло… Она решила для себя, что никогда не свяжется с мужчиной, у которого нет денег. Вот так бы я сформулировала ее основной жизненный принцип.

— Ты знаешь что-нибудь о ее личной жизни?

— Да, знаю. Прошло много лет, думаю, что теперь я могу кое-что рассказать… Правда, имен не знаю, вернее, имени… Словом, у нее появился любовник. Взрослый, я полагаю, потому что подарки он ей делал просто царские. А еще… Еще он снял ей квартиру. Я была там…

— Сколько же лет ей тогда было?

— Ей только-только исполнилось пятнадцать. Хотя я подозреваю, что встречаться они стали, когда ей было еще четырнадцать. Она стала пропускать занятия в школе, а поскольку врать не умела, то на вопрос классной руководительницы, почему ее не было в школе, Лика просто отмалчивалась. А я вот догадываюсь, где она была.

— И где же?

— На море! Сентябрь, октябрь, мы ходим в школу, в городе идут дожди, мы все ходим в куртках, и вдруг приезжает Лика, загорелая, вернее, не то чтобы загоревшая, но какая-то покрасневшая, как это бывает, когда загораешь несколько часов на пляже и сгораешь… Да на море она была, вот где! И рюкзачок ее набит не книжками, а чурчхелой! А еще мандаринами сушеными, бананами… Конфеты какие-то необыкновенные! Зефир!

— То есть, она вместо того, чтобы ходить в школу, отправлялась со своим любовником на море?

— Да, кажется, в Сочи… На самолете… туда и обратно. Мне она тогда казалась такой загадочной… У нее глаза блестели, она сидела вся такая розовая, с облупленным носиком, такая хорошенькая, с очень странной улыбкой на губах… И ей все было до лампочки, понимаете! Вся эта школа с учителями и уроками, книжками и оценками…

— А сестра? Она что же, ничего не замечала?

— Выходит, не замечала! У нее начались проблемы в хореографическом училище, где она работала аккомпаниатором или концертмейстером, не знаю, как это правильно сказать… Я обо всем этом знала от Лики. Говорю же, она сильно переживала.

И у нее появились деньги. Все это еще до того, как она стала жить в другой квартире. Сколько раз видела между страницами ее учебников деньги. Спросить стесняюсь, а она вроде и смущается и словно хочет мне сказать, мол, видишь, вот так…

— Кто этот человек, Таня?! — не выдержала молчавшая до этого Маша, которую просто потрясла история о Лике и ее любовнике. — Неужели она ни разу не произнесла его имени?

— Нет, ни разу. Да мы и не разговаривали о нем. Я так понимаю, что их отношения держались в страшном секрете. И если бы она проговорилась, то прекратились бы их свидания, подарки, поездки, деньги, наконец!

— А что было потом? Он снял ей квартиру?

— Да говорю же. За ней приезжала машина, об этом Лика сама мне сказала. Но авто дожидалось ее на соседней улице, никто не должен был видеть, как она садится в эту машину.

— Неужели никто в школе не заметил такой перемены в Лике? И эти поездки на машине?

— Машина стояла в подворотне, там еще деревьев много… Нет, не думаю, что ее кто-нибудь видел. Хотя, не знаю наверняка…

— Сколько месяцев, лет она встречалась с этим человеком?

— Думаю, около года, но точно сказать не могу.

— Она рассталась с ним?

— Тоже не знаю… Не думаю. Я почему и удивилась, когда узнала, что Лика как бы сбежала с этим Виктором… Она не дура была, понимаете?! Когда Власов уезжал в командировку и она знала, что его не будет несколько дней, она приглашала меня туда, в ту квартиру… Там ничего особенного, просто новая квартира, даже краской пахло… Но все новое, красивое. Она показывала мне вещи, которые он ей привозил из-за границы или что она сама себе покупала…

— Власов? — тихо перебила ее Римма.

Татьяна, проговорившись, сама испугалась, покраснела.

— Ох… Ну, простите меня… Просто мне не хотелось называть его имя. Он же был тогда нашим мэром!


Маша присвистнула.

— Ничего себе! Вот это поворот!

— Мне надо было сразу догадаться… На один день слетать на море, снять квартиру девочке, возить ее в школу и из школы, деньги, подарки… — воскликнула Римма.

— Он тратил на нее большие деньги, это уже в последнее время… Как раз перед тем, как она уехала из Калины. У нее были две шубы, драгоценности, все самое лучшее… еще она как-то сказала, что, вполне возможно, переедет жить в Москву. Но сначала все подготовит для этого, чтобы забрать туда и сестру.

— Она была очень несчастна, как вы думаете? — спросила Маша.

— Я подозреваю, что у нее были самые размытые представления о счастье. Такие понятия, как женское счастье и любовь, у нее автоматически сложились в понятие: благополучие. Она очень хотела быть благополучной — здоровой, сытой, одетой, защищенной материально. Предполагаю, что история сестры Ольги, ее трудная судьба без любви, без мужчины и материальной поддержки, без уверенности в завтрашнем дне и в постоянном страхе остаться без денег, без средств к существованию… Словом, вы понимаете меня.

— Где он нашел ее? Как все это началось? — спросила Римма, по-женски сопереживая незнакомой ей девочке, судьба которой, быть может, как-то косвенно затронет судьбу Маши. Она и сама не могла понять, отчего, слушая Таню, ей становится все тревожней и тревожней. Неужели там, на даче Арнаутовых, убили Лику?.. Но с какой стати? Она же вращалась совершенно на другой орбите.

— Насколько я поняла из каких-то обрывочных слов Лики, он заметил ее на каком-то школьном празднике. Может, открывали компьютерный класс… Что-нибудь в этом духе. Он просто увидел ее, выхватил взглядом из толпы школьниц, потом послал своего человека, который организовал им встречу где-нибудь в нейтральном месте.

— Таня, когда ты видела Лику в последний раз?

— Да я точно и вспомнить не могу…

— А как ты узнала, что она пропала?

— У меня Ольга была, испуганная, сказала, что Лика пропала. Я ответила ей, что понятия не имею, где она. Повторяю, Оля была очень напугана, просто не в себе… Ведь у нее ближе Лики тоже никого не было. Шли дни, телефон Лики молчал, и тогда уже я поехала к Ольге, быть может, она что-то узнала. И вот тогда она сказала, что Лика уехала. Я еще удивилась, спросила, куда. Было лето, каникулы, и если бы Лика собралась куда-нибудь, то обязательно рассказала бы мне. Если же она отправилась куда-нибудь с Власовым, то уж как-нибудь намекнула бы или даже попросила меня ее прикрыть, как это случалось прежде.

— И что сказала Ольга?

— Ольга сказала, что Лика уехала. Я спросила: куда? Она сказала, что к родственникам, в другой город. И очень быстро свернула разговор. Я предположила, что Лика действительно уехала, но перед этим ее тайна раскрылась, и они с сестрой серьезно поссорились. Понимаете, Ольга — она очень светлый человек, а тут… Она выглядела очень странно, такой взгляд потухший, убитый… Так выглядит человек, которого предали. Я бы так его охарактеризовала. И разговаривать о Лике она явно не была расположена. А что, подумала я, сейчас лето, Власов мог увезти ее куда-нибудь на Мальдивы, в Испанию, Италию… Мало ли прекрасных мест на земле… Словом, я в душе даже как-то порадовалась за Лику, пусть, подумала, мир посмотрит, пока есть возможность… Все-таки она с Власовым.

Ну, а потом, уже в сентябре, когда она не пришла в школу, девчонки и рассказали мне, что у Лики закрутился роман с сожителем сестры, и что она с ним уехала, и даже адреса никому не оставила. Что сестра сначала ее разыскивала с милицией, а потом, видимо, Лика написала ей или позвонила… Вот такая история.

— Значит, ты ее пять лет не видела? Так? — спросила Римма.

— Ну да.

— А Ольга?

— А она потом тоже уехала. Но не с концами, я слышала, она сейчас в Москве, вышла замуж за какого-то известного ученого и очень счастлива. Может, они вместе с Ликой там и живут… Лика же мне сама говорила, что собирается в Москву.

— Номера телефона, адреса Ольги у тебя нет?

— Нет!

— Если услышишь что-нибудь о Лике, Ольге, позвони мне, хорошо, Танечка? — Римма протянула ей свою визитку.


Внутренняя дверь открылась и в приемную вышла женщина лет пятидесяти с платьем в руках. Платье было вечернее, черное, в блестках.

— Таня, сейчас Пушкова должна прийти за платьем, не забыла?

— Спасибо, Ниночка! — поднялась ей навстречу Татьяна, принимая из рук платье и проворно надевая его на безголовый портновский манекен. — Отличная работа!


Римма с Машей тоже оценили новое платье. Похвалили его, поблагодарили за беседу и распрощались.

— А вы чего приходили-то? — вдруг воскликнула Татьяна. — Зачем вам Лика? Ольгу ищете?

— Да… Да… — неуверенно пробормотала Римма, стараясь не смотреть на Татьяну.

— Приходите к нам! Я вам скидки сделаю! — крикнула им Татьяна уже с крыльца.


— Ты заметила, что она говорила о Лике в прошедшем времени? — сказала в машине Маша.

— Заметила. Ну и историю она нам рассказала…

— История, конечно, интересная, пикантная…

— Но что удивительно, — сказала Римма, — я ничего об этом не слышала. Представляешь, как конспирировался Власов, как осторожничал? А ничего с собой поделать все равно не мог. Влюбился, может?.. Но как можно было встречаться с девочкой, школьницей, будучи мэром города? Любое неосторожное движение, любое предательство со стороны окружения, и все — он вылетит из своего кресла, как пробка!


Они не успели тронуться, как по капоту машины хлопнула ладонью женщина, та самая, что принесла Татьяне вечернее платье.

— Можно, я сяду в машину, не хочу, чтобы меня увидели… — попросилась она, не дожидаясь ответа распахнув заднюю дверцу и усаживаясь. — Вы меня извините, но мне надо вам что-то рассказать. Вы из полиции?


Римма с Машей переглянулись, соображая, что лучше сказать, чтобы не спугнуть женщину, явно собиравшуюся им что-то сказать.

— Ладно, можете не отвечать… Все и так ясно. Я случайно услышала, о ком вы говорили… Я приготовила платье и подошла уже к двери, как услышала голоса. Меня зовут Нина, Нина Яковлевна Карпова, я соседка Татьяны, живу через стенку. Я хорошо знаю и ее родителей. И Лику тоже знала, она часто заходила к Тане, они же вместе в школе учились. То, о чем рассказала вам Татьяна — чистая правда. Лика действительно жила с Власовым, они тайно встречались сначала на квартире, в городе. А потом он перевез ее за город, там как раз заканчивалось строительство его нового дома. Мой муж — паркетчик, он работал у него. Он мне много чего рассказал…

— Вы знаете, где Лика?

— Нет, я не знаю, где она. Но у меня есть определенные подозрения. Понимаете, содержать такой большой дом, пусть нас и четыре семьи, — дорого. И когда надо менять крышу и заниматься облицовкой дома, мы все складывались… У Евсеевых никогда денег не было, и они собирались брать кредит, как мы и Павловы, наши соседи через стенку… Так вот — никакого кредита Евсеевым брать не потребовалось. И я знаю, откуда у них появились деньги.

— И откуда же? — спросила Римма, догадываясь, куда клонит соседка Татьяны.

— Лика дала Тане на хранение крупную сумму, а еще она привезла ей на такси несколько сумок с вещами. Я заглянула вечером к Евсеевым, вроде как за солью, так ее мать, хорошая женщина, простая, добрая, Вера, сказала мне, что Таня весь вечер не выходит из своей комнаты, вещи какие-то перед зеркалом примеряет, шубы… Что Лика была, привезла ей, вероятно, все это добро на продажу или спрятать… Или все это вообще чужое. Мы с ней еще голову ломали, откуда все это, чье…

А через неделю Евсеевы внесли свою долю за ремонт, кредит они не брали, это я точно знаю. Я, конечно, спросила Веру, откуда деньги, мы с ней были в нормальных отношениях… Так она, краснея, врать-то не умеет, сказала мне, что им родственники помогли. А потом родители Татьяны и вовсе исчезли. И Лика тоже исчезла. Ну, потом-то Вера мне позвонила и сказала, что они дом в деревне купили, что кур развели, гусей, что им нравится деревенская жизнь. Паша, ее муж, устроился к одному фермеру, помогать, и тот ему хорошо платит. Ну а Вера — по хозяйству, огород и все такое…

— Получается, что Татьяна разрулила все таким образом, чтобы освободить квартиру? А деньги, вы полагаете, она потратила Ликины?

— Да уверена просто! Лика добрая девочка была…

— Постойте! — перебила ее Маша. — Почему вы говорите о ней в прошедшем времени?

— Да потому, что неспроста исчезла Лика. Это Татьяна постаралась. Не стану грех на душу брать, но дело тут нечистое. И никто, главное, девочку не ищет. Распустили слух, будто она сбежала с Виктором!

— Вы и его тоже знаете?

— Он встречался с одной моей хорошей знакомой, Розой Хусаиновой, мозги ей пудрил, пока не заставил ее продать свою квартиру и отдать ему деньги, выдумал, что у него долги, что бывшая жена больна раком… Сволочь, одним словом! Так вот, когда я узнала, что сестра Лики встречается с ним, хотела ее предостеречь, а потом, думаю, — не мое это дело, пусть сами разбираются, тем более что мы с ней и не были знакомы… Но уж поверить в то, что Лика сбежала с этим прохвостом? Нет, это просто невозможно! Думаю, что это Татьяна сама все и придумала!

— В смысле?

— Да нет уже Лики в живых!

— Вы предполагаете, что ваша хозяйка, Татьяна Евсеева, убила свою подругу Лику, чтобы присвоить себе все ее деньги и вещи?

— Татьяна всегда была нищая как церковная мышь. А тут вдруг и деньги появились, и шубки, и брильянты… Вот вы бы пришли к ней с обыском, взяли бы Ольгу, и она бы подтвердила, что большая часть вещей, меха и драгоценности, принадлежали Лике.

— И вы хотите сказать, что она, убив Лику, стала бы спокойно носить все эти вещи?

— Ну, она, я думаю, не сразу стала их носить. А после того как узнала об отъезде Ольги. Кто еще-то мог знать, какого цвета шубка у Лики или сколько каратов в сережках? Да никто! Ну не Власов же! Они уж точно нигде бы не пересеклись. Вы поймите, Лика и сама не надевала все это, она же в школе училась. Думаю, она копила все это, уносила в свою норку… А когда почувствовала, что с Власовым пора заканчивать…

— А почему пора заканчивать? — спросила Римма.

— Да потому что у него на носу были выборы! Может, конечно, она начала шантажировать его тем, что все расскажет жене… знаете, как это бывает, когда женатый мужчина встречается с молодой. Думаю, что у Лики был план — выкачать побольше денег с Власова, а потом уехать с сестрой в Москву. Просто начать жить с чистого листа.

— Скажите, если окажется, что Татьяна действительно виновата в смерти Лики, вы готовы будете дать свидетельские показания в суде?

— Да где угодно! Она нехороший человек. Изображает из себя интеллигентную дамочку, успешную и при этом очень добрую, но на самом деле она очень хитрая и жестокая. Посудите сами, она выгнала, по сути, своих родителей в деревню. Думаете, они так уж хотели отсюда уезжать?

— А как называется эта деревня, знаете?

— Конечно, знаю. Докторовка. Там они поселились. Я их, кстати говоря, навещала там. Все-таки Верочка моя подруга. Не скажу, чтобы дом был плохой, я человек объективный. Дом очень хороший, добротный, даже удобства в доме есть, ванна, все чин-чином. И участок огромный, они там еще лук выращивают на продажу. Но все равно, это не Калина с нашими магазинами, кино, театром… Правда, Евсеевы никогда в театр и не ходили, но все равно… Да вы поезжайте к ним и сами обо всем расспросите. Это же здесь, недалеко, двадцать пять километров по красноярскому тракту. Спросите, спросите, кто им дал деньги на ремонт дома и откуда у Татьяны появились деньги на переоборудование квартиры в ателье. Она же школу заканчивала, когда тут уже вовсю ремонт шел. Украла она Ликины деньги, вот что я вам скажу. Ладно, мне пора. Думаю, что она меня все-таки не видела… К ней Пушкова, жена замглавы администрации пришла, за платьем. Татьяна сейчас денежки считает… Ободрала ее как липку…


Нина убежала. Римма посмотрела на Машу:

— Ничего не хочешь сказать?

— Она так складно все это рассказывает… Думаю, что нам надо найти Ольгу Черешневу, сестру. Она-то точно все знает о Лике. Да только где ее искать?

— Как где? В Москве! Скажу Андрею, он найдет. Хотя я совсем не уверена, что история Лики каким-то образом связана с нашей историей, с Федором. Мы же вообще действуем, как слепые котята. Методом «тыка», что называется. Просто она — одна из исчезнувших жителей города.

— Ну и пусть… буду рада, если она никак не связана с нашим делом, но мы хотя бы сможем пролить свет на ее убийство… Если, конечно, Лику действительно убили.

— А Татьяна-то как изменилась! Она действительно было очень тихой скромной девочкой, я же тебе рассказывала. Она даже от роли Снежной королевы отказалась…

— Отказалась, да мы не знаем, какие чувства она, некрасивая девочка-подросток, испытывала, когда отдавала Лике роль.

— Но Лика даже не занималась у нас, Таня ее сама привела, можно сказать, за руку!

— Хотела продемонстрировать тебе, какая она хорошая, на какие жертвы способна ради спектакля. Знаешь, далеко не каждая девочка была бы способна на такое.

— Ладно, поехали к Андрею. Нам теперь есть что ему рассказать. Может, и у него уже есть информация. Думаю, они уже встретились с Пахомовым. Да, ну и дела… Маша? Ты чего? Плачешь? Пока еще ничего неизвестно! Успокойся! Да я уверена, что Лика здесь не при чем! Возьми себя в руки и позвони Федору. Скажи ему, как ты скучаешь по нему, как любишь… Если любишь человека, то должна ему верить. Верить в то, что он просто не мог так поступить… Что это какое-то чудовищное недоразумение. Может, все-таки вернуться домой и поговорить с самим Федором?


Но Маша замотала головой:

— Нет. Я сама должна все узнать, — проговорила она сквозь слезы, — и если окажется, что он виновен, тогда я с ним и поговорю. Вот так.

13. Зоя. 2014 г

— Макс, устал? — Зоя склонилась над кроватью своего четырехлетнего сына, поцеловала его в теплую щеку. — Малыш…

Еще недавно в квартире было шумно, собрались гости — и взрослые, и маленькие друзья и подружки Максимки, чтобы поздравить его с днем рождения. Выбрался из своей деревни и тяжелый на подъем папа Стас, приехал с подарком — с красивым красным электромобилем, который едва поместился в прихожей. Макс, захлебываясь от радости и удовольствия, все пытался прокатиться на нем, и малыши тоже по очереди усаживались в него, восхищались, похлопывали на мужской манер Макса по спине, поздравляли, а сами явно, неприкрыто, по-детски наивно завидовали такой игрушке. Некоторые потом подходили к своим мамам и шептали на ушко: и я хочу такую машину.


Зоя накрыла два стола — взрослый в гостиной, детский — в кухне. Для малышей Зоя приготовила куриные ножки с картофельным пюре, испекла огромный торт с клубникой, приготовила домашнее мороженое и сварила ягодный компот. Для взрослых закуска была посолиднее — мясо, салаты, крепкие напитки и пирожные.

Стас, посидев с гостями за столом, извинился, сказал, что у него много работы, и уехал, поцеловав жену.

— Ты молодец, так все организовала! Думаю, что и Максу понравился наш подарок! — сказал он уже на пороге, искренне радуясь празднику. — Ты — умница, очень тебя люблю! Ты даже не представляешь, как я рад, что у нас есть сын. А как он похож на меня! Ты заметила? Он даже смеется так же, как я! У меня для него еще один подарок, но я подарю его позже, когда вы вернетесь в Абрамово. Это краски, кисти, уголь… Думаю, что пора уже заниматься с ним живописью. Ты видела его последние рисунки? Он чувствует форму, цвет… Ну, ладно, Зоенька, я поехал. Сама знаешь, у меня работы — выше крыши. Ах да, чуть не забыл! А подарок мамочке?

Он достал из кармана коробочку, раскрыл ее, и Зоя увидела перстень с маленькими изумрудами.

— Надо же, чуть было с ним не уехал!

У Зои нервы не выдержали, даже слезы выступили, настолько она была растрогана и счастлива. Она надела на палец перстень и какое-то время разглядывала его, не решаясь взглянуть в глаза мужу. Вопрос, который мучил ее все эти последние пять лет, вновь повис в воздухе. Знает ли он, что Макс — не его сын? Или же он такой рассеянный человек, погруженный в свою работу, что до сих пор не смог сложить два плюс два и понять, что она забеременела не от него. Что по срокам ну никак не выходит, что он отец мальчика. Или же он все знает и простил ее?

В сущности, какая теперь разница, когда у них все наладилось, и тот факт, что он живет отдельно, в деревне, никак не мешает им сохранять супружеские и дружеские отношения? Стас с воодушевлением, свойственным творческим и романтичным натурам, принял известие о ее беременности, был настолько рад, что предложил Зое переехать в деревню, чтобы заботиться о ней. И пусть его забота заключалась лишь в частых вопросах «Как ты сегодня, дорогая?» или «Тебя, зайка, снова тошнит?», Зое все равно было приятно, тем более что в деревне ей оказалось легче переносить тоску по Павлу и переживать свою обиду на него.

После их последней встречи она целую неделю ждала от него звонка, едва сдерживаясь, чтобы не позвонить самой, после чего решила, что нечего мучить себя ожиданиями телефонного сигнала (эту мелодию она запомнит на всю жизнь и будет теперь каждый раз вздрагивать, услышав ее), и сменила сим-карту и сигнал. Уволилась, собрала вещи и переехала в Абрамово, на дачу к Стасу. Заняла небольшую комнату на самом верху и целыми днями приводила в порядок дом, посадила цветы, травы, а в свободное время растворялась в Интернете, смотрела кино, увлеклась вышиванием лентами. Стас никогда не ограничивал ее в расходах, радуясь тому, что его работа приносит хорошие деньги. Зоя уже перед родами нашла себе новое занятие — шила лоскутные одеяла.

Однажды к ней пришла соседка, увидела сшитое ею пестрое, очень красивое одеяло и попросила продать его. Зоя, отлично ориентируясь в ценах на лоскутные одеяла (поскольку в процессе обучения она познакомилась в Интернете с настоящими мастерицами, занимающимися этим профессионально), назвала довольно-таки высокую цену, предполагая, что соседка откажется. Но соседка купила, в этот же вечер принесла деньги, а на следующий день ей заказали еще одно одеяло. И Зоя с увлечением принялась за работу. Стас, видя, с каким удовольствием Зоя занимается шитьем, предложил ей занять веранду, заказав большой стол для раскроя и маленький — для швейной машинки.

Стас работал в своей мастерской, Зоя — на веранде, встречались только на кухне да в спальне. Павел был окончательно забыт, супруги ждали рождения сына…

Рожала Зоя в городе, первые месяцы провела в городской квартире, Стас ее часто навещал, помогал ей с ребенком, гулял с ним и даже гладил белье. Забегала и Катя, которая к тому времени уже выкупила парикмахерскую и могла позволить себе уйти с работы, чтобы навестить подругу. Обе поначалу ломали голову, подозревает ли Стас Зою, собирается ли он спросить ее, кто отец маленького Макса, но потом как-то успокоились, жизнь потекла размеренно, благополучно.

— У тебя Стас — золото, береги его! — говорила Катя, радуясь тому, что жизнь Зои наконец-то устроилась.


…Она закрыла за Стасом дверь и вернулась к гостям.

— А сейчас горячее! — сказала она, и Катя бросилась на кухню помогать ей носить тарелки с жарким.

— Смотри, что мне подарил Стас! — Зоя показала ей перстень.

— Вот это да… красота какая! Изумруды! Очень красиво! Зойка, как же я за тебя рада!

— Ну, а ты-то как?

— У меня все в порядке! Кредит решили не брать, постепенно закуплю новые кресла, инструменты… Не хочу снова попасть в кабалу, своими силами выкрутимся.

— Как с клиентами?

— Тоже все хорошо. Так что, когда надумаешь вернуться…

— Нет, Катя… У меня теперь проблем с деньгами нет, сама знаешь. Ой, Катя, я же приготовила тебе подарок! Подожди минутку!


Зоя принесла большой пакет, открыв который, Катя увидела красное, очень красивое стеганое одеяло.

— Это покрывало. Видишь, какое толстое… Это тебе, подружка!

— Но я не могу его принять, это очень дорогой подарок…

— От души, Катя, — сказала она и вдруг тихо произнесла: — Я видела его.

Катя, понимая, о ком идет речь, даже присела на табурет.

— Где?

— В ресторане. Стаса пригласили на презентацию, он не хотел идти, но сказали — надо, его шеф приезжал из Москвы… Но не в том дело… Презентация была в ресторане, сначала все говорили, потом пили-ели, ну а затем стали танцевать… Я не танцевала, сидела за столиком, Стас неподалеку разговаривал с одним художником… И вдруг смотрю — Павел. Он как будто даже выше ростом стал, располнел, ну просто медведь.

— И что? Что ты испытала, когда его увидела?

— Мне захотелось залезть под стол, чтобы он меня не увидел.

— А как ты выглядела? Что на тебе было надето?

— Зеленое платье облегающее, сережки с изумрудами… Ты думаешь, почему Стас подарил мне этот перстень? Ну, чтобы было что-то вроде комплекта… Перстень идеально подходит к сережкам, я тебе потом покажу…

— Ну и?.. Он увидел тебя?

— Не сразу… Он напился, танцевал с какой-то женщиной, потом она ушла, и я ее больше не видела. А он сел за свой столик, прямо рядом с нашим, представляешь? Сидит, ест, вернее, жрет… Как свинья…Я смотрю на него и думаю, и что я в нем тогда нашла? В кого влюбилась? И что это вообще было? И вдруг он поворачивает голову и смотрит на меня, в упор. Потом так же, не сводя с меня взгляда, придвигает свой стул ко мне, садится и говорит… Боже, Катя… Ты не поверишь… Он предложил мне… В самой грубой форме, какую только можно представить!

— В смысле?

— Сначала он спросил, как меня зовут, и я ответила ему, ну, ты знаешь, как я обычно отвечаю мужикам — Эсмеральда.

— Ну вот что, Эсмеральда… Короче, он пригласил меня в туалет, сделаем это там по-быстрому… Он такие глаголы использовал, Катя…

— Так что, он не узнал тебя?

— Нет. Не узнал.

— А ты еще хотела встретиться с ним и сказать, что у него растет сын…

— Да это я сказала однажды, настроение такое было… Боже упаси!

— Что было потом?

— Послала его матом и пригрозила, что позову охрану. Он встал, грязно выругался и ушел, подцепил какую-то зрелую даму… Скотина.

— Да уж… Надо же, не узнал! Всего-то пять лет прошло, и ты мало изменилась, разве что расцвела, похорошела…

— Знаешь, Катя, у меня прямо руки чесались, так хотелось его ударить… Любовь… Я уже и не знаю, что это такое. Да и не было никакой любви, так… одиночество, вызванное проблемами в наших отношениях со Стасом, каким-то непониманием, что ли… Хотелось внимания, ласки. И все это я с избытком получала от Павла. Наши свидания с ним были такими бурными, страстными… Сейчас-то я понимаю, что эти ощущения были вызваны еще и новизной… Сейчас мне даже стыдно признаться в том, что я была одержима сексом, была как голодная в кондитерской… Скажи, Катя, а у тебя такое бывало?

— Да, было когда-то, но это до моего замужества… Вот уже много лет я живу спокойно, может, и скучновато, но зато в любви, уважении, понимаешь? А это для меня куда важнее страсти, секса…

— А ведь я могла потерять Стаса, — сказала Зоя. — Если бы Павел тогда, в тот вечер, когда я его так ждала, пришел, предположим, с цветами, наобещал бы мне золотые горы, я бы в очередной раз растаяла… Я на следующий день точно поехала бы к Стасу и во всем ему призналась.

— Я знаю. Ты настроена была очень решительно. Хотя я намекала тебе, что раз уж ты так влюбилась, раз чувствуешь, что потеряла голову, сохрани рядом с собой двух мужчин… Так, на всякий случай, пока все не прояснится. Ну да ладно! — всплеснула руками Катя. Она была в элегантном розовом платье, с ниткой жемчуга на шее. Красивая, нежная и такая близкая, своя.

— Катя, как же хорошо, что ты у меня есть! — В порыве благодарных чувств Зоя обняла подругу. — Знаешь, все хотела тебе рассказать… Посоветоваться…


И как раз в эту минуту, словно нарочно поджидая под дверью самого важного момента, появился муж Кати Альберт, Алик, как его все называли. Высокий, суховатый брюнет с седыми висками и поблескивающими на носу безоправными очками, в черных джинсах и голубом пуловере.

— Я не вовремя? — Он склонил голову набок и поджал губы, как бы извиняясь за свой приход. — Просто я подумал, что уже все собираются расходиться… Да и дети устали… Мариночка наша сегодня полторта съела, и сейчас сидит, бедолажка, пирожное уминает… Дома-то ребенка не кормят…


Он улыбнулся, и Катя, пожав плечами, извиняясь перед Зоей, поспешила к дочери.

— Зоя, все было прекрасно, — сказал Алик. — Вы устроили праздник не только для детей, но и для нас, взрослых. Приходите к нам в субботу, если у Стаса не получится, то с Максом приходите. Я тоже умею печь торт, называется «Птичье молоко». Мариночка будет очень рада…


Все ушли, Зоя уложила Макса спать, перемыла посуду, приняла душ и прилегла на диване в гостиной.

В голове, перебивая еще не растворившийся в сознании шум и голоса гостей, звучал больным нервом один голос, отравлявший все вокруг и не дающий ей покоя. «Пойдем перепихнемся», так можно перевести ту грубую пьяную фразу, которую перегарно надышал ей в ухо изменившийся до неузнаваемости Павел. Он что же, принял ее за шлюху? Она в тот вечер надела свое любимое платье, свои лучшие драгоценности, сделала прическу, и все это для того, чтобы какой-то пьяный хам, к тому же ее бывший любовник, даже не узнавший ее, предложил ей в наигрубейшей форме секс в туалете?


Зоя решительно поднялась с дивана, зашла в ванную комнату, открыла под ванной дверцу шкафчика, в котором хранила гигиенические средства, и извлекла оттуда пластиковый пакет. То, что лежало внутри, легко можно было принять за половую тряпку. На самом деле это была мужская рубашка в голубую полоску с бурыми потеками. Чья это кровь? Что она может сделать с этой рубашкой? Как отомстить этому животному за свои слезы, стыд и унижение?

Да никак.


Она снова убрала рубашку в пакет и спрятала в шкафчик.

Бог ему судья, подумала она и вернулась в комнату. Включила телевизор.

14. Власов. 2014 г

Ее звали Варвара. В день она выпивала литров пять кофе без сахара, в буфете держала несколько килограммов печенья и бисквитов, в кладовке хранила упаковки с любимыми консервированными персиками и сгущенку, по ночам вставала, чтобы погрызть орешки или сделать себе бутерброд с копченой колбасой, и при этом, удивительное дело, не толстела. Свое нежное тело с непомерно большой грудью и тонкой талией она, зеленоглазая шатенка с блестящими длинными волосами, кутала в шелковые халаты или фланелевые пижамы (в зависимости от погоды), подолгу спала, раскинувшись на флорентийских кружевных простынях, и в свободное ото сна и секса время проводила перед плазмой, поглощая неимоверное количество чипсов, сухариков, печенья, вафлей и обожаемого ею красного винограда.

Дом, который Власов купил исключительно для себя и куда не пускал даже жену, Варвара очень быстро захламила своими вещами и к его возвращению с работы забивала огромным количеством самого разнообразного мусора. Ореховая скорлупа, обертки от сладостей, фруктовые косточки, кожура и огрызки, ватные тампоны, рассыпанная пудра, порванные чулки, мятые журналы, пустые банки из-под кофе и леденцов, коробки, бутылки…

— Варя, ты просто свинья, — говорил Власов, тормоша ее, сонную, в постели, и не находя в себе силы наорать на нее или ударить, хотя руки так и чесались. Глядя на ее формы, проступающие под простыней, и испытывая к ней непреодолимое влечение и зная, какое его ждет наслаждение, он терпел ее несносный характер, отвращение к уборке и прочим домашним делам, ее неряшливость, потому что все это имело отношение лишь к окружающему пространству — себя же Варвара содержала в чистоте, всегда пахла, как цветок, и была расположена к любовным утехам в любое время дня и ночи. Такая теплая и упругая, готовая на все секс-машина, которую он разве что не кусал, не ел вместе с ее душистыми и сладкими, как он полагал, внутренностями.

Какие только «бусики», колечки, сережки, пижамки, шубки и платьица она у него не выпрашивала — он регулярно пополнял ее карточный счет, ни разу при этом не упрекнув за расточительность. Понимал, что только ради этого она с ним и живет, терпит его постаревшее и не такое сильное, как прежде, тело, стараясь наполнить его молодостью и энергией.

Предчувствие, что очень скоро его молодая любовница сбежит от него, не покидало Власова последние две недели. Появилось в поведении Варвары что-то неопределенное, появились какие-то странности, долгие взгляды, томные вздохи.

Перестала она выбрасывать присланные женой пирожки и котлеты, напротив, подогревала их и кормила ими Власова. Была с ним особенно вежлива, не дерзила, старалась не выщипывать при нем брови или красить ногти, а в последние дни стала даже вытирать полы в ванной комнате после душа (раньше она покидала ванную, оставив после себя лужу воды и мокрые полотенца, сваленные прямо на пол).


Власов подъехал к дому, утопающему в зелени фруктовых деревьев, открыл ворота и обнаружил, что красной машинки Вари под навесом нет.


«Вот «Форд Фиеста» бы мне подошел, как ты думаешь, Власов? Или он будет маловат для моей задницы?»

В этом была вся Варя. Очаровательная, соблазнительная и грубая, как прачка.


Власов взмок. От нехороших предчувствий. От того холодка, что пробежал по затылку, потом по спине и растаял, как кусочек льда.

Как-то уж подозрительно тихо вокруг, хотя и раньше никакого шума вроде бы не было. Разве что звук работающего на всю катушку телевизора.

Власов, обливаясь потом от дурного предчувствия, поднялся на крыльцо дома, повернул ручку двери. Так, ладно. Заперто. Все правильно, он сам сколько раз говорил Варе, чтобы она запирала дом — мало ли кому взбредет в голову войти.

Он позвонил. Тишина. Вот оно. Вот то, чего он боялся. И не потому, что Варя исчезнет из его жизни, просто в доме станет совсем уж невыносимо тихо, и дом его проглотит, такого маленького, слабого, старого. Вот такие ощущения он испытал, войдя в гостиную, где на столе, на чисто вытертой столешнице белого, в розовых прожилках, мрамора увидел знакомую пластиковую банковскую карточку, желтую, потрепанную, истерзанную холодными металлическими щелями банкоматов — ту самую, ради которой Варвара раскрывала ему свои объятия, терпела его храп по ночам, выслушивала его скучные разговоры на производственные темы, разбуженная ночью поила его отварами трав от болей в желудке, делала массаж, целовала его дряблую кожу и наблюдала за его старением.

Опустошенная, карта напоминала Власову его самого, такого же выпотрошенного, использованного, никому не нужного.


В спальне на аккуратно заправленной постели (Варя, да ты, оказывается, и это умеешь, когда захочешь!) он увидел записку. Мятая салфетка с пятном от губной помады, и нацарапано чернилами:

«Виктор, переворачиваю страницу. Ты — хороший. Целую. Не поминай лихом. Твоя Варвара».

Перевернула, значит, страницу. Перевернула и прихлопнула его. Как таракана. Значит, не зря он чувствовал, что должно случиться что-то нехорошее.


Варвара.


Как он теперь будет спать без нее, без ее аромата и теплых рук и жарких ног, кто обнимет его, поцелует, скажет на ушко «спокойной ночи!», кто позволит будить себя среди ночи, чтобы исполнить все его желания и прихоти?

Никто. Вообще никто.


Виктор Владимирович, зайдя на кухню, был не менее удивлен, поскольку и там все было чисто убрано. Это какого же рода стимул заставил ленивицу Варвару перемыть всю посуду, полы, разложить все по своим местам? Жаль вот только, что приготовить ужин она ему не сподобилась. Торопилась, видимо. Ей же еще надо было собрать чемоданы, уложить туда все свои сокровища, брильянты, шубки.


Власов вскипятил воду и приготовил себе кофе. Сел возле окна, достал сигарету, закурил.

Все еще не верилось, что Варвара ушла. Он несколько раз поворачивал голову, надеясь увидеть ее, улыбающуюся, в дверном проеме.

Голод — не тетка. Власов открыл холодильник, достал оттуда остатки салата — они оказались несвежими. Да и котлеты, которые жена Оксана передавала с водителем Егором, тоже залежались. Это как же такое случилось, что он, Власов, не бедный, кажется человек, не может найти в своей кухне еды?

К черту эту Варвару! Так подло поступить с ним…


Позвонили. Власов подошел к окну и увидел стоящую за воротами женщину. Кого еще нелегкая принесла?

Он, раздраженный, готовый сорваться на любого, решительным шагом вышел из дома и приблизился к воротам.

— Добрый вечер!

— Он увидел улыбающуюся миловидную молодую женщину в белом костюме, белых туфлях и с белым чемоданчиком в руках. Высокая прическа, маленькие жемчужинки в розовых ушках, в вырезе костюма — красивая грудь. Увидев такую красоту, его отпустило.

— Добрый, — ответил он, улыбнувшись. После расхристанной, вальяжной Варвары эта женщина показалась ему просто королевой. Интеллигентное лицо, изящество в одежде, чудесная улыбка. Повезло же кому-то…

— А я к Сонечке, — сказала женщина, и улыбка ее показалась Власову уже какой-то неуверенной, нервной, ненатуральной.

— К какой такой Сонечке? — Он разговаривал с ней через витую металлическую решетку ворот, даже не сообразив пригласить внутрь. Причем, говоря, он не особенно-то и вникал в суть разговора, а просто, как большой любитель женщин, он мысленно раздевал ее: жакет, юбка… Успел представить себе даже цвет ее белья, как вдруг ясно услышал:

— Вы, должно быть, ее новый муж? Соня Снегирева! Это моя подружка, я ей звонила. Мы договорились, что я приеду сегодня сюда, к вам. Она позволила мне немного пожить в вашем доме…

— Соня Снегирева? — У Власова брови поползли наверх. — Нет здесь никакой Снегиревой.

— Пушкинский переулок, 17?

— Нет, это дачный поселок, и никаких переулков тут нет! Это улица Пушкина, 17.

— Но у меня же все написано! — И женщина протянула Власову через кружевные прутья решетки мятую записку.

— Так-с… Посмотрим. «Волгоградская область, пос. Сосновка, Пушкинский переулок»… Ну ничего себе, дамочка! Волгоградская область! А мы с вами сейчас где находимся?

— Как где? В Сосновке! Я сказала водителю, он меня и привез в Сосновку, а сам уехал обратно.

— Таксист, что ли? Вы откуда вообще едете-то?

— Еще недавно я жила в Москве… — Она грустно улыбнулась. — Но вот разошлась… Была вся в слезах и соплях, извините… Так было плохо, вот и решила на время где-нибудь затаиться, пережить это трудное время… Позвонила Соне, это моя школьная подруга, очень близкий мне человек, и она сказала, чтобы я немедленно ехала к ней, в Сосновку! Чтобы раны свои женские зализывала на свежем воздухе… Вот так все было.

— Но это Саратовская область, понимаете? Поэтому вашей Сони здесь нет и быть не может.

— Вот это да… И что же мне теперь делать? Я, представляете, сколько километров проехала, из Москвы — сюда… А гостиница здесь есть?

— Помилуйте, барышня, — расхохотался Власов, возвращаясь из своих эротических грез в реальность, в залитую вечерним золотым солнцем Сосновку. — Какая же гостиница может быть в дачном поселке? Или в деревне?


Она стояла перед ним, такая растерянная, с забытой на губах улыбкой, что ему самому показалось забавным его приглашение остаться у него, разделить с ним вечер, а потом и ночь, причем не важно, в каком качестве — гостьи ли, новой любовницы… Тем более что теперь он был совершенно свободен и не связан никакими обязательствами ни перед кем (жена не в счет, она вообще давно живет своей собственной жизнью).

— Вас как зовут?

— Надя.

— Какое странное и очень скромное имя для такой эффектной девушки, как вы! — сказал, что думал, Власов. — А меня — Виктор. Это для вас, Наденька, Виктор, а для остальных я — Виктор Владимирович Власов. Ну, что ж, Наденька, проходите ко мне, гостьей будете. Не на улице же вам ночевать, в кустах… У нас тут места опасные, разбойников полно…


Он загоготал, довольный своей шуткой.

— У вас? А вы что, один живете? А где же ваша семья? Жена?

— Я живу здесь один. А моя жена пусть вас не волнует. Мы давно уже живем в разных домах, в разных мирах, да, вот так-то вот… Ну-ка, давайте мне сюда ваш чемоданчик… Господи, ну просто игрушечный! Что там у вас? Пух? Воздух?

— Вообще-то, косметика, пижама… — Она смутилась. — Может, для вас он и легкий, а вот мне таким не показался…

— Хорошо, пойдемте-пойдемте за мной. Я — человек надежный, со мной вы можете себя чувствовать в полной безопасности. Вы, конечно, не местная, а то бы знали, кто такой Власов.

— И кто же такой Власов? — щебетала Надя, мелкими шажками двигаясь на тоненьких каблучках следом за хозяином. — Бизнесмен? Я сужу по вашему дому, он просто огромный и, должно быть, очень уютный… А какой сад! Боже мой! Вишня!

— Вишня, барышня, полностью в вашем распоряжении!

— Ух ты! Вот переоденусь и точно съем все деревце! Какие крупные! Да у вас тут просто рай!

— Прошу! — Власов распахнул дверь, предлагая гостье войти. — И сразу же поднимайтесь на второй этаж. Там есть комната для гостей… А я пока поставлю чайник!

— А мой чемодан?

— Ах да… Растерялся… Пойдемте, я подниму вам его…


Он специально пустил ее впереди себя, чтобы иметь возможность полюбоваться круглым задком Наденьки, ее стройными ножками.

— Вот, пожалуйста, комната, вот ваш чемодан, располагайтесь. Видите, там дверь — это ванная комната… Ну, а я пойду поставлю чайник…


Едва он спустился, как снова прозвенел звонок. Он выглянул в окно — приехал его водитель, Егор.

— Здорово, Егорка! — поприветствовал он его с крыльца. — Что-нибудь случилось?

— Оксана Дмитриевна передала вам сумку, — крикнул Егор.

— Что-нибудь еще?

— Нет.

— Ну, хорошо, неси сюда сумку и можешь быть свободен.


Егор внес в дом сумку и пакеты, Власов похлопал его по плечу:

— Как ты? Все в порядке?

— Да.

— А как Оксана Дмитриевна?

— В порядке. Все, как всегда.

— Ну и ладушки. Давай! До завтра.


Он проводил своего водителя до калитки, запер ее и вернулся в дом.

Еда! Вот это очень даже кстати!


Чтобы Надя не увидела еду в сумке, он принялся быстро выкладывать контейнеры, мисочки и пакеты на стол.

— Мать моя женщина! Вареники с вишней! Ну, молодец Оксанка! Курочка…


Он торопливо начал перекладывать еду на тарелки, блюда, как мог сервировал стол, пустые сумку и пакеты сунул в кладовку. К тому времени, как спустилась Надя, все было накрыто к ужину.

— Вот! Прошу к столу! — торжественно пригласил он гостью.

На этот раз на ней были кремовые широкие штаны и белая майка, что делало ее еще моложе и нежнее. Видно было, что она только что из душа, лицо влажно блестело, а на волосах сверкали капельки воды.

— Вареники с вишней! Любите?

— Вареники? Какая прелесть!

— Вот и сметана. Домашняя. Знаете, мы ведь тоже все городские, и я, и мои друзья, но все свободное время проводим за городом, понастроили себе домов… Здесь природа, свежий воздух, продукты покупаем у местных… Молоко, сметану, яйца… Вы садитесь, не смущайтесь…


Она уселась напротив него, такая вся свеженькая, новенькая, чужая, дразнящая. Он и сам не мог понять свою натуру и всякий раз удивлялся, что, глядя на женщину, при любых обстоятельствах, даже на самых серьезных мероприятиях (все-таки он руководил большой строительной фирмой!), он мысленно обладал ею. Половое влечение к женщине было так сильно, что мешало ему порой сосредоточиться на чем-то очень важном, отвлекало его, рассеивало внимание. К своей жене Оксане он остыл по той причине, что она никогда его не желала, что эти отношения вообще были ей неприятны, как она сама признавалась, и только тяготили ее. Что ж, женщины все разные, и это ее право выбирать себе образ жизни по вкусу. Хочет она жить одна — пожалуйста. Никто не заставляет.

Ему нужна была женщина вроде Варвары — всегда готовая ответить на его желание, веселая, ласковая, энергичная в любви (пусть и страшно ленивая в быту), легкая, воздушная, похожая на любовь…

Но — стоп. Хватит уже думать о Варваре. Предательница ушла, вымыв за собой посуду и вычистив все то хорошее, теплое и славное, что было между ними. Нашла себе, видать, кого-то другого…


— …Что? Что, Наденька, вы сказали?

— Говорю, что вареники очень вкусные… Не хочу спрашивать, кто их приготовил, но предполагаю, что все-таки жена.

— А что, если я не женат?

Власову как-то сказали, что некоторым женщинам важно иметь дело именно со свободными мужчинами, то есть им важно видеть какую-то перспективу в отношениях. Пусть даже в дальнейшем эти отношения продлятся всего несколько часов.

— Да быть того не может… Хотя какая разница! Очень благодарна вам, Виктор… забыла, извините, ваше отчество…

— …Владимирович. Но можно просто Виктор. Вот, не желаете винца красного? Хорошее, французское…

— Только после вас. — Она улыбнулась и пригубила вино из бокала. — Понимаю, Виктор Владимирович, что поступаю легкомысленно, согласившись переночевать в незнакомом доме, но вы сами понимаете, у меня просто безвыходное положение… Да я, в принципе, была готова к тому, что для меня начнутся черные денечки… Что жизнь моя покатится под откос… Знаете, когда женщина остается одна, без мужа, то становится такой беспомощной, и проблемы так и липнут к ней…

— Вы расстались с вашим мужем? При каких обстоятельствах? Развелись?

— Да. Развелись. Понимаете, он серьезный человек, у него свой банк, какие-то темные делишки, бандиты вокруг него вьются… Он стал нервным, просто бешеным… Я понимаю, у тебя сложности на работе, а на меня-то чего обрушиваться?! К тому же я его практически не видела. Вроде как есть муж, и деньги дает, но самого-то мужа нет. — Надя, прихлопнув ладошками невидимого комара, смешно сдула его, прибитого, изображая, вероятно, отсутствие в ее жизни мужа. — Ни в гости не пойти с мужем, ни в театр, ни на выставку… Москва — такой интересный город, поверьте мне, там есть что посмотреть… И все одна, одна… Надоело! Пошумела, покричала на мужа, а он возьми да и скажи мне: чао-какао! Денежки я тебе, говорит, дам, ни в чем не будешь нуждаться, но скандалы такие не потерплю… Он быстро так оформил развод, перевел мне денежки, купил однокомнатную квартиру на Петровском бульваре… Ну и все! Я позвонила Соне, она говорит, что недавно вышла замуж, что на лето они с мужем перебрались в Сосновку, ну, я руки в ноги и сюда!

— Какая странная история… Что же это, водитель — совершенный идиот, вы уж меня простите…

— Выходит, что да. А может, нарочно так сделал? Может, ему мой муж такое задание дал?.. Да, вкусное вино. Сладкое… Я не люблю кислое…

— А у меня немного горчит… — Власов вдруг почувствовал головокружение, а потом боли в желудке. — Что-то мне нехорошо… Переел, наверное…


Наденька вдруг встала из-за стола, не выпуская из рук бокал с вином.

— Это пройдет… Может, вы переволновались, увидев меня? Все-таки новый человек, женщина… Вы всегда так волнуетесь?


Он почувствовал, как его скрутило внутри, словно все его внутренности медленно наворачивали на раскаленный шомпол.

— Уф… Не пойму, что со мной… — Пот катился по его лицу, капли падали на тарелку с розовым вишнево-сметанным соусом. — Может, вишня забродила? Наденька, что делать? Вы уж извините меня… Может, «Скорую» вызвать? Совсем плохо мне…

— Во-первых, я не Наденька, — сказала она неожиданно изменившимся голосом. — Меня зовут Оля. Оля Черешнева. Тебе эта фамилия, свинья, ни о чем не говорит?

— Что-о-о?! Вы кто? Что вам надо?

— Лику Черешневу помнишь, грязный ублюдок?!

— Лику?


Лицо его стало совсем белым.

— Ты будешь умирать страшно… Но перед этим расскажи, где моя сестра? Что ты с ней сделал? Под кого подложил? Как ты ее мучил?

— Лика… Лика… Но я ее не мучил… Я ей ничего не делал. Она… Господи, как же больно…. — Он полез в карман за телефоном, но его там не оказалось.

— Твой телефон у меня, скотина. Грязный педофил! И никакая неотложка тебе все равно не поможет.

— Что ты сделала со мной, тварь?! — вскричал он от злости и от жестокой раздирающей его внутренности боли.

— Отравила, что же еще! А как еще я должна была поступить, когда ты убил мою сестру? Мою девочку? Что она тебе сделала? Ну да, она была совсем ребенком и ничего не понимала… Продавала себя, не ведая, что творит. А ты-то, взрослый мужик, мэр города! Каким местом ты думал, когда предложил ей продать свою девственность?

— Ребенок? Девочка?! Это она поначалу девочкой была, а потом такой стала… Столько денег из меня выкачала! Шантажировать начала, что жене расскажет, журналистам…

Она же несовершеннолетняя была… А у меня на носу выборы… Дай телефон, прошу тебя… Я не убивал ее… Клянусь!

— Тогда скажи, где она!

— Я не знаю, я ничего не знаю… Вызови «Скорую»!

— Если ты ее не убивал, тогда зачем подослал своих людей ко мне, чтобы они заставили меня уехать из города? Чтобы Лику не искала. Меня твой человек чуть не зарезал, нож приставил к горлу…

— Да ничего я не знаю, никого не посылал… Ты что, сдурела, мать твою…


Он хотел встать, сделал над собой усилие, но все поплыло перед глазами.

— Я не убивал… Я ее любил… Столько ей денег дал… А ей все мало было. А потом она сказала, что… А… какая теперь разница?


Черная муть заволокла все вокруг, и он начал задыхаться…


— Вызови врача… Умираю… Я ни в чем не виноват, это не я, это…


Он грузно, шумно свалился со стула на кухонный пол и забился в судорогах.


— Где Лика, прошу тебя, скажи… — заплакала Ольга. — Где вы хотя бы ее похоронили?


Но Власов уже не дышал. Отравленное вино сделало свое дело.


Стало очень тихо, если не считать птичьего щебета за раскрытым окном.


Ольга смотрела на распростертого на полу бездыханного Власова, и то внутреннее напряжение, та пружина, что не позволяла ей дышать полной грудью все эти последние годы, вдруг ослабла.

— Господи, прости меня, — прошептала она и быстро перекрестилась. — Господи, готова принять твое наказание, но Лика отомщена. Мне бы только найти ее… Где эти гады ее похоронили? Где закопали?


Ольга поднялась наверх, переоделась, взяла чемодан и, спустившись вниз, внесла его в кухню, открыла и принялась складывать туда все предметы, которых успела коснуться: посуда, приборы… Затем достала пачку влажных салфеток и принялась вытирать все видимое пространство вокруг себя.

У порога переобулась в кроссовки, пересекла двор и у ворот надела туфли-лодочки. За углом, в торце заброшенной больницы, под старой разросшейся березой, стояла взятая напрокат машина. Ольга быстро сняла с себя белый костюм, надела джинсы и черную майку, села в машину и завела мотор.

Ну, вот и все. Теперь она убийца. Вот только никаких угрызений совести она не испытывает. Наоборот — непомерное облегчение.


Она медленно выехала из Сосновки и покатила по дороге, ведущей в Калину.


В голове ее прокручивалась пленка последних событий, начиная с того, что тщательно проинформированная частным детективом Барсовым, она стала готовить план выдворения из дома Власова Варвары. Любовнице Власова, золотой рыбке-прилипале, по «чистому» телефону непререкаемым тоном внезапно объявившейся из-за границы сестры жены Власова, ярой защитнице брошенной супруги Виктора Владимировича, было предложено в самый кратчайший срок освободить дом по причине возвращения к мужу Оксаны Дмитриевны. Условия были обозначены элементарные. Если Варвара съедет быстро, оставив дом в чистоте и порядке, изъяв все следы своего пребывания там, то все, что она успела заработать своим телом у Власова — шубы, драгоценности и деньги, — все останется ей. Если же условия не будут выполнены, карающая рука заграничной сестры, обладающей волшебными связями в бандитских кругах, настигнет ее и заберет не только шубки и колечки, но и жизнь Вареньки.

Варвара, не будь дурой, сделала все так, как ей было предложено, и убралась куда подальше, оставив Власову письмецо, свидетельствующее о ее серьезном и обдуманном решении начать новую жизнь.


Дальше сработал придуманный Ольгой еще в Москве план мести.

Познакомиться с Власовым и проникнуть к нему в дом оказалось делом простым. Достаточно было нарядиться и повести себя, как полная дура, «брошенка», сама напросившаяся на ночлег, одним словом, легкая добыча для таких бабников, как Власов.


Яд в вине растворился быстро, да и всыпать его в бокал оказалось делом плевым — стоило только Власову отлучиться из-за стола на минуту по хозяйственным нуждам.

Казалось бы, все было сделано правильно, аккуратно. Барсов будет молчать, он не дурак, и когда узнает об убийстве, куда-нибудь исчезнет из страха быть привлеченным к делу как соучастник.

Битый «жигуль» в Сосновке не засветился, потому как был спрятан в укромном месте.


Одно терзало теперь Ольгу. Почему Власов не сознался в том, что он убил Лику? Но то, что она мертва, нет никаких сомнений, иначе зачем было нападать на Ольгу с ножом и грозить ей смертью в случае, если она станет искать сестру.


Зачем, зачем она тогда уехала? Пошла бы в милицию, рассказала бы все, что знала, а сама бы спряталась, уехала бы в какое-нибудь глухое место, да хоть на Север! Но Власову бы тогда уж точно нервы потрепали, начали бы допрашивать обслугу — водителя, домработницу. С женой бы Власова поговорили. Уж она бы точно не стала молчать. Хотя… Кто знает, какие договоренности существуют в подобных семьях.


Ладно. Теперь-то что? Прошлого не вернешь. Ольга тогда так испугалась за свою жизнь, что ей и в голову не пришло, что Лика может быть жива.

Нет, конечно, она уже давно мертва. Иначе бы она непременно где-нибудь объявилась, ее кто-нибудь да встретил бы. Та же Татьяна Евсеева, подружка. Хотя… Ольга же сама всем рассказывала, что Лика сбежала. «По секрету» намекала, что сестра сбежала с любовником Ольги. Что Лика — предательница.


Вот что она сделала ради того, чтобы спасти свою жизнь.

Из страха перед бандитами, посланными к ней, как она полагала, Власовым, предала Лику, выставила ее перед людьми как подлую, испорченную девчонку.

Сама придумала такой ход, чтобы никто не приставал к ней с вопросами: где Лика?


И что с ней вообще тогда произошло? Как она могла вот так, в одночасье, превратиться в такую дрянь. Значит ли это, что человек, попавший в трудное, практически безвыходное положение, когда ему угрожают смертью, превращается в того, кем он и является на самом деле?! Вся внешняя интеллигентность и порядочность сухой ядовитой оболочкой рассыпается в пыль, обнажая истинную и неприглядную сущность человека, набитого, как опилками, трусостью, предательством, малодушием и разными другими низкими человеческими качествами.


Пять лет — немалый срок, чтобы обо всем хорошенько подумать.

Конечно, Власов причастен к убийству Лики, пусть даже он сам и не стал марать руки. Да и избавлялись от трупа преданные Власову люди.

А список приближенных людей (в 2009 году) не так уж и велик (спасибо Барсову за хорошую работу!):


1. Жена — Оксана Дмитриевна Власова.

2. Павел Дудь — водитель и правая рука Власова.

3. Любовь Копылкова — домработница.


Конечно, существовал тогда целый штат обслуги плюс помощники мэра во всех отраслях городского хозяйства, свои люди в администрации, любовницы, но все они не были вхожи в дом. Вся его тайная частная жизнь (центром которой в то время являлась девочка-подросток Лика, как подозревала Ольга) проходила, по словам Барсова, в его недостроенном загородном доме, где бывала наездами домработница Люба. Что касается водителя Павла, то тот вообще был тогда самым близким человеком Власова, выполнявшим все его тайные поручения, связанные не только с женщинами…

Задавая Барсову осторожно вопросы о любовницах Власова, она понимала, что очень рискует, что может выдать себя, свой интерес. Но Барсов вел себя корректно, отвечал строго на поставленные вопросы, не задавая встречных. О Лике сведения были самыми скупыми: по непроверенным данным, у Власова была любовница, чуть ли не школьница, и поселил он ее в какой-то квартире, куда регулярно наведывался. Но, быть может, все это лишь слухи.


Ольга запланировала встретиться с женой Оксаной Дмитриевной, водителем Павлом и домработницей Копылковой после похорон Власова.

Поскольку механизм мести уже запущен, обратного хода нет, и цель Ольги — покарать виновных в смерти сестры и найти ее могилу, ей остается только одно: блефовать. Отчаянно, грубо. Сделать вид, что она уверена в том, что…


В чем она уверена?


Ольга сидела в машине, припаркованной на одной из самых тихих улочек города, позади цирка, где пахло животными и навозом, в квартале от грязненького офиса фирмы, занимающейся сдачей в аренду автомобилей и за хороший залог не требующей паспорт у своих клиентов, и плакала.

Что бы сказал Миша, узнав, во что она вляпалась? Что бы предпринял, посоветовал?


И вдруг она получила ответ. Словно услышала Мишин голос. Да так явственно, что у нее мороз прошел по коже.

«Возвращайся домой…»


Она вдохнула полной грудью, тряхнула головой, сбрасывая оцепенение и все страхи, и завела мотор.

15. Римма. 2014 г

Андрей Борисов позвонил в калитку дома Риммы поздним вечером. В темной зелени сада ярко горели окна, за которыми можно было разглядеть двигающиеся женские фигурки: Риммы и Маши.

— Андрей, это ты? — донеслось из окна.

— Да, Римма, это я.

— Иду!

Римма выбежала из дома, двигалась легко, и Андрей воспринимал ее так же, как и раньше, когда они были очень молоды.

Странное чувство он испытывал к Римме, совсем непохожее на то, что чувствовал к своей жене, Ирине. Жена была ему подругой, партнером, компаньоном, матерью его детей, человеком, которому он может довериться во всем. К Римме же он питал очень нежные чувства, почти рыцарские. Ему хотелось смотреть на нее, слушать ее голос, быть просто рядом с ней, хотя бы немного прикасаясь к ее жизни, о которой он не знал почти ничего. Ее откровение относительно связи с Игорем Болотовым, человеком женатым, ранило его. Он за долгие годы насмотрелся на свою сестру, вот так же растрачивающую свои годы на женатого мужчину. И не такой судьбы он хотел бы для красавицы Риммы.

Римма. Похоже, он влюбился…


Она открыла калитку, впустила его, и он, шагнув вперед, так близко был от нее, что его губы коснулись ее щеки.

— Римма… — Он, зажмурившись, как перед прыжком в ледяную воду, обнял ее прижал к себе и быстро поцеловал. — Вот… Не удержался. Извиняться не буду.


А сам отошел немного, не зная, какой будет ее реакция.

— Андрей, ты чего? — рассмеялась она тихим звонким смехом. — Не бойся, не ударю… Но удивлена, это правда… Пойдем, мы тебя с Машей заждались. Уверена, что тебе есть что нам рассказать.

— Да, это правда… пойдем…

— Надеюсь, ты сейчас голодный! Не успел еще дойти до своих «толстяков»?

— Нет-нет, не успел… Мы только закончили допрашивать Евсееву.

— Это Татьяну, что ли?

— Ну, да.


Стол был уже накрыт к ужину. Андрей, смущаясь тем, что пришел так поздно и доставил столько хлопот Римме и Маше, вымыл руки, сел и с озабоченным видом принялся выкладывать на стол документы.

— Что это?

— Протокол допроса… А еще — фотографии, сделанные в квартире Евсеевой.

— Ужасно интересно, но сначала давай поешь. Супчик грибной, картошечка жареная.


— Значит, так, — придвинув к себе чашку с чаем, начал рассказывать Андрей. — Вот жила себе тихо девушка, ателье открыла, и никому почему-то действительно в голову не пришло, откуда у нее, у вчерашней, можно сказать, школьницы появились такие деньжищи! И если бы вы не заварили всю эту кашу, то Евсеева продолжала бы и дальше вести себя так, как если бы ей с неба упали эти деньги…

Рассказываю. Мы взяли ее прямо в ателье. Она сразу же связалась со своим адвокатом, так шумела, кричала, что, дескать, не имеем права ее задерживать, что нет оснований… Глазами стреляет, как из пистолета. Злая, она такая злая! Хорошо, что я заручился поддержкой прокурора, так что я пришел к Евсеевой с разрешением на обыск дома и ателье. Вызвал я и Нину Яковлевну Карпову, соседку, со слов которой Евсеева, предположительно, и убила Лику с целью завладения ее средствами, имуществом. И та опознала две шубы и брильянтовые сережки, принадлежащие ранее гражданке Анжелике Черешневой. Я и мой помощник, мы, конечно, ожидали, что Евсеева будет все отрицать, что, дескать, это ее вещи, но она сразу же подтвердила, что да, все это действительно принадлежало ее подруге, Лике Черешневой, что она дала ей не только это, но и другие драгоценности, которые у нее надежно спрятаны. И что деньги Лика ей тоже дала на хранение, но когда стало ясно, что подруги, скорее всего, уже нет в живых, а Ольга уехала, она распорядилась ими по-своему. Попросту присвоила их.

Татьяна Евсеева подтвердила все то, что она рассказала ранее и вам, о трагической судьбе Лики, о том, что она сожительствовала с бывшим мэром города, Виктором Владимировичем Власовым, что он давал ей деньги, которые она частично тратила на драгоценности, остальное же копила на покупку жилья в Москве. Рассказала Татьяна и о том, что незадолго до своего исчезновения Лика призналась ей, что беременна и хочет сыграть на этом. Что собиралась она встретиться с женой Власова Оксаной, и попросить у нее денег. И что вполне вероятно, Лику убила именно жена Власова. Но это лишь ее предположение.


Я был поражен, как много Татьяна рассказывала о своей подруге, в связи с деньгами. Получалось, что Лика была просто помешана на деньгах, что она шантажировала Власова их связью, понимая, какой срок ему светит за отношения с несовершеннолетней. Если бы их роман открылся, то Власов потерял бы не только вес в обществе, но, повторяю, ему реально грозил большой срок!

Поскольку все как-то закрутилось вокруг Лики и единственным человеком, который знал ее хорошо, была Татьяна Евсеева, которую мы задержали, подозревая в убийстве, я должен был узнать ее мнение относительно возможности побега Лики с неким Виктором. Так вот, она считает, что Лика, конечно же, не могла сбежать с Виктором, хотя ей, Евсеевой, присвоившей деньги подруги, было очень даже выгодно поддерживать сплетню о том, что Лика сбежала с любовником своей сестры…

Кстати, о Викторе. Его фамилия Ванеев. Мы разыскали его. На самом деле, очень неприятный тип. Скользкий такой, чувствуется, что человек с гнильцой. Надо сказать, все то, что мы ранее слышали о нем, полностью подтвердилось. Он сошелся с женщиной, владелицей молочного комбината, молодой и очень симпатичной вдовушкой, Александрой Пономарь, поселился в ее загородном доме, и мы застали его за тем, как он, сидя в плетеном кресле с видом помещика, указывает садовнику, как подстригать кусты… Очень хорошо устроился этот Виктор, выглядит очень ухоженным и довольным. Вот только увидев нас, занервничал, признался в том, что действительно был знаком с Ольгой Черешневой, но шапочно, что она работала пианисткой в ресторане «Русская тройка», и он провожал ее иногда, она предлагала ему зайти на чашку чая. Он знал, что она живет с младшей сестрой, ее звали Лика, она была в то время школьницей, что у нее, по словам Ольги, был несносный характер, и что Ольга сразу его предупредила, что жить вместе не получится. Да, у него было желание жениться на Ольге, она очень достойная молодая женщина, красивая, умная, но Виктору в ту пору некуда было ее привести, он как раз продал свою квартиру, чтобы заплатить за дорогую операцию другой женщине, с которой его связывали романтические отношения… Короче, понес очередной бред, стараясь выставить себя жертвой роковых обстоятельств.

Но одно мы выяснили точно, правда, не от самого Ванеева, а от его бывшей сожительницы — Розы Хусаиновой, той самой, у которой он обманом вытянул деньги. Дело в том, что она все эти годы следила за ним, звонила ему, пыталась вернуть свои деньги, преследовала его, а потом ее преследования стали носить другой характер, она захотела его вернуть…

— Андрей, как много ты успел сделать! — удивилась Римма.

— Да нет, с Хусаиновой встречался мой помощник. Он еще сказал, что Роза, кажется, очень темпераментная женщина, к тому же не бедная, а потому, все еще продолжая испытывать к Ванееву определенные чувства и желания, простила ему денежный долг. Звонила ему постоянно, назначала свидания…

— Она сама обо всем этом рассказала?

— Да. Виталя, так зовут моего помощника, сказал, что она очень приятная в общении женщина, красивая и, видать, незлопамятная, добрая. Да, она слышала, что Лика, сестра Ольги Черешневой, с которой встречался Ванеев, пропала, и что люди сплетничают, будто она сбежала с Виктором, но это не так. Она предположила, что Лика ушла из дома, от сестры, с которой у нее, со слов Виктора, не сложились отношения. Что у Лики — трудный характер, она знает это от своей подруги, работающей завучем в школе, где училась Лика. Лика много занятий пропускала, не хотела учиться и была вообще трудным ребенком.

— Что ж, — заметила Римма, — она хотя бы не знает о связи Лики с Власовым. А это свидетельствует о том, что Власов со всей тщательностью и осторожностью организовывал свои встречи с Ликой. И что она все-таки не успела никому ничего рассказать… кроме Татьяны Евсеевой, которая, надо сказать, за свое молчание сама же себя и отблагодарила, позаимствовав Ликин капитал.

— А что с трупом? Вы его нашли? — спросила Маша. — Пахомов должен был вам показать место, где Федор его закопал… Господи, вот даже язык не поворачивается произнести эти слова…

— Никиту срочно вызвали в администрацию, он завтра покажет, мы и рабочих возьмем с лопатами…


В это самое время послышался звук открываемой двери, раздались быстрые, решительные шаги, и в кухню вошел, сияя широкой белозубой улыбкой, Федор!

— Ага! Вот вы где! — Он, бодрый, счастливый в белой рубашке, бросился к оторопевшей Маше и сжал ее в своих объятиях. — А я все думаю, и куда это ты запропастилась? Может, думаю, кто заболел, и вы тут что-то от меня скрываете? Но я ужасно рад, что все живы и здоровы…


Он протянул руку Андрею.

— Федор Морозов!

— Андрей Борисов! — привстав, немало удивленный внезапным появлением человека, имя которого было произнесено минуту назад, представился Андрей.

— Что-то мне ваше лицо кажется знакомым… Мы виделись? Вы не тот ли Андрей, который много лет тому назад выменял у Костика Сапрыкина морской кортик?

— Кортик? У Сапрыкина?.. Федор… Ну, точно! Где это было? — Он тоже оживился, даже встал, разглядывая Федора, того самого Федора, которого он как бы уже записал в убийцы, а сейчас вдруг узнал в нем свидетеля одной из самых своих ошеломительных, удачных детских сделок!

— Как где? На мосту, у Лосиного пятачка, ты принес Костику пять сигар!

— Ну, точно! Рад встрече, честное слово!


Маша с недоверием смотрела на Борисова, его оттаявшее, ставшее даже немного детским, лицо и спрашивала себя, искренен ли он или же разыгрывает какую-то свою психологическую партию.

— Вы не представляете себе, как мне дорог этот кортик! Первый в моей коллекции! Даже сейчас, когда я смотрю на него, испытываю трепет, хотя у меня есть и более дорогие и интересные кортики… Но для меня тогдашнего, мальчишки, этот кортик был просто фантастическим, невероятным!


Глаза коллекционера блестели, мысленно он перешел, наверное, к созерцанию своих сокровищ испытывая к ним нежность куда бо́льшую (подумалось Римме), чем к своей жене Ирине, возвращавшейся из своего ресторана полуживой от усталости и с трудом смывающей с себя под душем запахи кухни.


Все четверо осмысливали ситуацию. И только мысли и чувства Федора были светлыми, радостными от встречи с невестой. Все остальные испытывали чувство, похожее на предательство. Ведь они записали его в убийцы!


— Федор, иди мой руки и присаживайся к столу! — вдруг опомнилась хозяйка, и когда Федор вышел, принялась суетиться, достала тарелку, налила туда грибной лапши. — Маша, пододвинь ему сметану… Вот, увидела его, ну просто как привидение… — прошептала она. — Что будем делать, а, Маш?

— Скажем правду, — ответила Маша. Она заметно побледнела. — Можете представить себе, что испытываю сейчас я?!


Вернулся Федор. Потянул носом:

— Супчик! Как же я давно не ел домашнего! С тех пор как ты уехала, Маша, ел одни пельмени да творожную запеканку в кафе рядом с моей клиникой…


И тут он словно попал в наэлектризованное опасное поле, почувствовав кожей напряжение. Федор положил ложку, откинулся на спинку стула и посмотрел на Машу. Затем медленно перевел взгляд на Андрея.

— Я что-то пропустил? А, Маша? Ты не на свидание ли сюда приехала к этому любителю кортиков?

— Федя, успокойся… Я здесь совершенно по другому делу. Да, это правда, мой приезд сюда — не веселая прогулка с целью навестить родственников. Я здесь из-за тебя.


Римма от нервного напряжения уронила вилку на тарелку, и грохот был такой звонкий, словно разбили окно. Все вздрогнули.

— Послушайте, что это за тайны мадридского двора? Что произошло, Маша?

— Федя, расскажи нам, что случилось пять лет тому назад на даче Арнаутовых и чей труп ты закопал на берегу реки.


Маша, сказав это, густо покраснела и опустила голову. Ну, вот и все. Может, это и к лучшему, что Федор сам приехал. Пусть теперь при всех и даст ответ.

И уже выпалив эти слова, она вдруг с ужасом осознала, что сидит в компании следователя!

Она бросила вопросительный взгляд на Римму, которая сидела с задумчивым видом, уставившись в одну точку. Вероятно, она сейчас мысленно находилась на той самой проклятой даче…


Федор поджал губы. Оглядел всех.

— Я не понял, о чем идет речь. Какой еще труп?

— Твой бывший друг, Никита Пахомов, нам все рассказал, — сказала Маша.

— Почему это Никита — мой бывший друг?

— Ну, хорошо… Твой друг Никита…

— Да понял я все, понял… — жестко перебил ее Федор.

— Федор, так случилось, что и я тоже как будто занимаюсь этим делом, неофициально, — начал Андрей. — Я — следователь. Понимаешь, мы хотели все проверить сами, без тебя, потому что берегли твои чувства. Мало ли кто что скажет… Но когда Никита Пахомов подтвердил, что в то утро видел, как ты заворачивал труп в покрывало и потом закопал на берегу… Как ты думаешь, мы должны были на это отреагировать?

— И вы подумали, что я ее убил?

— Кого ее? — Все встрепенулись. Вопрос прозвучал почти одновременно.

— Значит, он меня видел… Вот черт! Представляю, что вы все напридумывали себе! Никита… А я считал его своим другом… Что он вам рассказал?

— Федор, какая разница, что он сказал? Мы все ждем твоего рассказа о случившемся, — не выдержала наконец Римма. — Ты можешь представить себе, что испытала Маша, когда встретившаяся ей случайно в Саратове Галка Пахомова, жена твоего друга Никиты, рассказывая о ваших одноклассниках и общих друзьях, выставила тебя убийцей! Она, еще не зная, что Маша — твоя невеста, наплела ей бог знает что о тебе! И все это как бы со слов Никиты. И Маша вместо того, чтобы расспрашивать тебя, чтобы не дай бог, не обидеть тебя подозрением, приехала сюда, чтобы попытаться все выяснить самой…


Федор смотрел на Машу, и лицо его при этом выражало невыносимое страдание.

— Хорошо. Раз уж так все сложилось, я расскажу. Тем более что рано или поздно все это должно было всплыть наружу. Все-таки погиб человек… Девушка, почти ребенок…

16. Люба. 2014 г

— Любаша?

— Да, Оксана Дмитриевна!


Люба заглянула в спальню к своей хозяйке. Шторы были опущены, в комнате — душно, а запах мази для натирания вызвал у Любы приступ кашля.

Оксана Дмитриевна привстала на постели, бледная, в ночной рубашке, с распущенными волосами и такая несчастная со своими болями в позвоночнике, что у Любы сердце сжалось.

— Ну что, не помогла ваша немецкая мазь?

— Нет, Люб, не помогла. И такая вонища стоит — хоть святых выноси. Но ладно еще эти боли… Ты же знаешь, у меня спина болит всегда к плохим новостям.

— Да будет вам. — Люба решительно вошла в спальню и, кивком головы по направлению к окну спрашивая, можно ли, раздвинула шторы, распахнула створки, и чистый свежий воздух с полей, с сада хлынул в комнату.

— Это, конечно, не мое дело, но я бы на вашем месте не валялась вот так, а поднялась бы, привела себя в порядок, спустилась вниз, в гостиную, устроилась бы там перед телевизором или с книжкой! А я бы вам чайку приготовила или морсу холодного клюквенного.

— Ты думаешь, что я способна на такой подвиг?

— А я вам помогу… Давайте-ка вставайте, я вас подхвачу вот так, под руки. Ну, доверитесь мне?

— Хорошо, сейчас…


Оксана, ежась от дискомфорта, в пропитанной мазью рубашке, с грязными волосами, с болями в спине, с трудом поднялась, Люба помогла ей встать, подхватила ее, чтобы отвести в ванную, и в это время позвонили в ворота.

— Ну, что? Открывать? — спросила Люба, глядя с сочувствием на Оксану.

— Поди, открой, Любаша. Может, это от Виктора Владимировича кто?


У Любы язык чесался, чтобы ответить ей. Все ждет, бедняжка, какой-нибудь весточки от мужа, а он, кобель, о ней даже и не вспоминает, разве что деньги регулярно переводит (и на том спасибо!). Хоть бы позвонил ей, чисто по-человечески, поблагодарил за внимание к нему, за ту еду, что она отправляет в Сосновку, еду, которую он сжирает со своими девками!

Ну зачем ей этот Власов? Давно бы уже себе кого-нибудь нашла. Такая симпатичная, молодая еще, нет и пятидесяти, женщина. Стройная, волосы красивые. А глаза? Власов когда-нибудь замечал, какие красивые глаза у Оксаны? Как у газели с черными ресницами. Какие же они слепые, эти мужики!


Люба увидела за воротами незнакомую женщину. Каштановые волосы собраны на затылке тяжелым узлом, лицо розовое, наполовину скрытое черными очками, ярко-накрашенные красной помадой губы. Женщина была молода, эффектна. Зеленый сарафан, белая блузка, на ногах белые полотняные балетки.

— Здесь живет господин Власов Виктор Владимирович? — спросила она, внимательно разглядывая Любашу.

— Да, здесь, — сказала Люба, считая, что она не имеет права отпускать эту незнакомку вот так просто. Надо сначала выяснить, кто она такая и зачем пришла. А потому ее следует пригласить в дом, дать ей возможность поговорить с Оксаной Дмитриевной. — Проходите, пожалуйста.

Она открыла калитку, впустила женщину внутрь двора, а сама побежала к хозяйке — доложить о визите.

— Кто она такая? — Лицо Оксаны стало кислым, озабоченным. — Люба, я понимаю, конечно, что ты хотела, как лучше, чтобы я поговорила с ней, тем более что она пришла к Виктору, а я должна быть в курсе его дел… Но я сейчас так ужасно выгляжу! А вдруг это его новая пассия? Пришла, быть может, просить развода… Ох, как же не вовремя!

— Ну, так что делать-то будем? Могу сказать, что вы больны, а Виктора Владимировича нет дома, а?

— Нет-нет, я сейчас спущусь в гостиную. А ты приготовь нам холодного чаю с лимоном, хорошо? Что же мне надеть? Люба, дай мне, пожалуйста, желтые брюки и майку…


Люба уж и сама пожалела, что впустила эту женщину. Конечно, она была намного моложе Оксаны, посвежее, да и выглядела модно, современно. Наверняка забеременела от Власова и теперь пришла качать права… Вот только этого Оксане, с ее болями в позвоночнике, и не хватало!

Люба позвала гостью, пригласила ее войти в дом, усадила в гостиной на диване, возле кофейного столика.

— Вы посидите минутку, хозяйка сейчас к вам спустится…

— Кто? Хозяйка? А Власов?

— Он появится здесь с минуты на минуту, — солгала Любаша, сама не зная, как у нее это получилось.

Она ушла на кухню, почти сразу же на лестнице появилась Оксана Дмитриевна. Она шла, держась за перила, и выглядела ну просто как ходячая мумия!

— Здравствуйте! — Посетительница поднялась ей навстречу. — Где Виктор Владимирович? Власов! Мне нужно с ним поговорить.

— Он еще на работе, но скоро придет. Может, я могу быть вам чем-то полезна?

— Вы? Вы его жена?

— Да. А вы, простите?..

— А я ему никто.

— В смысле… Как вас зовут?

— Меня зовут Варвара. Скажите, а где ваша сестра?

— Не поняла… — Оксана даже зачем-то оглянулась, словно ее несуществующая сестра могла находиться где-то поблизости.

— Так у вас есть сестра или нет? — Варвара нервничала, она сорвала с лица очки и теперь крутила их в руке.

— Да нет у меня никакой сестры! Что вам вообще надо?

— А то, что у вас действительно нет никакой сестры, значит, вы попросили кого-то еще, чтобы мне позвонили и наговорили разных глупостей… Что вы на меня так смотрите? Вы еще не поняли, кто я такая? Я — та самая женщина, с которой до недавнего времени жил ваш муж. Я никому не хотела зла, я никого не отбивала. Ваш муж сам пригласил меня в Сосновку, где я заботилась о нем, выполняла те обязанности, с которыми вы, да-да, вы, его законная жена, не справляетесь. Да, он покупал мне подарки, и что с того? Разве это преступление? К тому же вы прекрасно знаете своего мужа, что я у него — не первая и, уж поверьте, не последняя! Так что вы взъелись на меня? В чем я виновата? Зачем было мне угрожать какими-то связями в прокуратуре или еще где…


Варвара раскраснелась, волосы ее рассыпались по плечам, из глаз полились слезы, растворяя тушь и образуя на щеках черные потеки. Но все равно она была прекрасна, с досадой подумала Оксана, еще так и не вникнув в суть того, что говорила любовница мужа.

Что ей от меня нужно?


— Послушайте, Варвара, что произошло? Почему вы здесь? Вы хотите развода? Хотите выйти замуж за Власова? — Она проговорила это дрогнувшим, ослабевшим голосом.

— Вы что, меня не понимаете? — возмутилась Варвара. — Я тут перед вами распинаюсь, а вы? Спрашиваю вас: зачем вы мне угрожали прокуратурой? Между прочим, я вспомнила, что и у меня тоже есть знакомые в прокуратуре. И не последние люди! И я тоже могу позвонить, куда надо, и рассказать кое-что о вашем муже. Думаете, я слепая или глухая и ничего не вижу и не слышу? Да у Виктора Владимировича рыльце в таком пуху, вам даже и не снилось!

— Да о чем вы?!

— О вашей сестре, которая позвонила мне и приказала убираться из Сосновки, иначе она подключит все свои связи, и у меня будут неприятности… Да меня чуть ли не убьют! И шубы мои отнимут! Я что, их украла? Да я отработала их, ублажая вашего мужа! Пусть я уйду, вернее, я уже ушла, как тут не уйти после такого звонка. Я человек миролюбивый, никого, повторяю, не трогаю, зла никому не желаю… Но мне элементарно обидно! И я требую объяснений! К тому же я еще не знаю, как Виктор Владимирович отнесется к тому, что произошло, я имею в виду к моему уходу. Думаю, я нанесла ему травму… Он привязался ко мне. Я понимаю и ваши чувства, у вашего мужа — любовница. Но я у него, быть может, тысячная! И почему именно я?


Оксана слушала ее, часто моргая и не в силах осознать происходящее. О чем она говорит? О какой еще сестре?

— Послушайте, милочка. — Она резко перебила нежный, даже какой-то жирненький голос Варвары. — У меня нет никакой сестры, это вам ясно? И никто от моего имени вам не звонил. Вернее, я никого об этом не просила. Да, мой муж уже давно живет своей жизнью. И я с этим смирилась. Но он по-прежнему остается моим мужем, и я, даже находясь в этом странном и унизительном для меня положении, пытаюсь о нем заботиться… И если вы жили в Сосновке с Витей, то наверняка видели, какие сумки с продуктами я ему отправляю. Конечно, я подозревала… Да нет, чего уж там! Знала, что приготовленные моей Любашей блинчики и отбивные Виктор Владимирович поедает в компании другой женщины… Даже представляла себе, как они, вернее, вы с ним смеетесь над такой вот моей заботой… Но я поступаю так, как считаю нужным… Повторяю, Витя — не чужой мне человек. К тому же и он тоже по-своему заботится обо мне, переводит на мой счет деньги, содержит меня!

— Тогда вообще не понимаю, что вам от меня нужно?

— Варвара, я ничего не предпринимала и никого к вам не посылала!

— Тогда кто? — Варвара нахмурилась. — Что же это получается? У него есть еще кто-то, какая-то женщина, которая захотела, чтобы я ушла от него? Вы случайно не знаете, кто она такая?

— Варвара!

— Ох да, извините… Выходит, я напрасно сюда пришла и просто лишний раз потрепала вам нервы… Ну, тогда вы уж меня извините… Я пойду…


Она встала и, бормоча про себя, направилась к выходу. Потом повернулась к Оксане:

— Вот не дай бог оказаться на вашем месте! Честное слово…


Оксана встала и налила себе холодной воды, выпила залпом.

— Люба!

— Да здесь я. — Любаша уже стояла рядом.

— Ты слышала?! Нет, ты слышала?!

— Вы уж извините меня, Оксана Дмитриевна, но я тут поблизости была и кое-что услышала…

— Люба, как все это понимать?! Мало того, что я терплю постоянные измены Виктора. Так теперь еще какая-то «прости-господи» заявляется ко мне в дом и начинает права качать, выговаривать мне свои обиды!

— Тяжело все это говорить, Оксаночка Дмитриевна, но она-то думала, что это вы через подставное лицо угрожаете ей, хотите, чтобы она оставила Власова, а поскольку это не вы, то получается, что у нашего Виктора Владимировича есть еще одна женщина. И женщина эта считает, что она имеет право на него. Совсем запутался Виктор Владимирович… Вы вот меня, конечно, не послушаете, а я вам так скажу — не пара вы. Я давно вам говорю, но кто я такая? Просто мне вас очень жалко. Бог с ними, с деньгами! Они у вас и так есть. Вон, сколько площади на рынке вы сдаете в аренду, и все это оформлено на ваше имя. Так что, если даже вы и разведетесь с Виктором Владимировичем, все равно с голоду уж точно не умрете. И дом он оставил вам, и сбережения у вас имеются. Вы встретите еще свою судьбу, выйдете замуж и, кто знает, может, удастся еще и родить! Возможно, бог вам не дал ребенка, чтобы вы родили его для другого мужчины… Послушайте простую женщину. Ну кто еще вам скажет это в лицо? У вас же и подруг-то нет. Все одна да одна. Вон книжки умные читаете, кино смотрите, в театры ходите… В Москву специально ездите, чтобы постановки модные посмотреть, и что? Разве в спектаклях этих не можете найти ответ на свои вопросы? Жить надо, Оксана Дмитриевна, понимаете? Жить, значит, двигаться вперед, не стоять на месте. Вы должны бывать на людях. У вас вон сколько нарядов-то! Поезжайте куда-нибудь за границу, на курорт… Отдохнете, наберетесь сил…


Оксана стояла, глядя на растущие под окном цветы, и плакала.

— Понимаешь, Люба, я все ждала, что он опомнится, что поймет, кто ему настоящий друг. Что вспомнит, какая у нас с ним была любовь, как мы понимали друг друга… Но все проходит… Знаешь, Люба, что-то тревожно у меня на душе. Нехорошо. Ты бы позвонила Егору, пусть приедет за продуктами… Ты же перцы фаршировала, я знаю, и пирожки испекла. Может, ты поедешь вместе с Егором? Разведаешь обстановку… Вдруг там, в том доме в Сосновке, поселилась уже другая его пассия?

— Оксана Дмитриевна! — не выдержала Люба. — Да что же это за характер у вас? Пассия! Слово-то какое интеллигентное! Ох, Оксана Дмитриевна, вы точно не от мира сего… Вас бьют, а вы подставляете и подставляете свои щеки! Какие, к черту, перцы! Пусть хлеб один ест или пельменями покупными питается!

— Люба! Прекрати!

— Да вы и понятия не имеете, с кем жили… — Люба с трудом заставила себя замолчать, чтобы не сказать лишнего. — Ладно, как скажете. Могу и я поехать. Мне-то что?

— Постой… И я тоже с тобой поеду… Ты звони, звони Егору, скажи, чтобы приехал за нами… У меня же есть теперь причина с ним поговорить, я расскажу ему про эту Варвару, пусть знает все… Сделаю возмущенное лицо, скажу, чтобы он приструнил своих баб… Хоть увижу его, поговорю… Знаешь, я лучше сама позвоню Егору, а ты давай, где там твои пирожки, контейнеры? Укладывай все! Сейчас поедем. Даже если его нет дома, подождем там, во дворе… А я пойду приведу себя в порядок. Где мои щипцы для завивки, не знаешь?

— В ящике тумбочки, на месте, где им еще быть, — вздохнула Люба и, ворча, принялась собирать сумки.

17. Федор. 2014 г

— Я проснулся и не сразу понял, где я и с кем, — начал свой рассказ Федор. — Мы много выпили, я раньше вообще никогда столько не пил…

— Давай сразу определимся с датой. Когда это было?

— 13 июня 2009 года, это точно.

— Так, дальше…

— Ну, что… Голова раскалывалась, тошнило, живот болел… Думаю, что мы траванулись этой водкой, которую Арнаутов нашел в той же сумке, в которой мы привезли алкоголь. Но об этом потом…

Я повернул голову и увидел что-то непонятное, словно белый кокон. Я коснулся рукой этого кокона, нащупал как будто бы плечо… Подумал еще тогда, что это чья-то идиотская пьяная шутка. Ну, что кто-то прикалывается, понимаете? Я принялся будить этого «кого-то»… Потом столкнул его с кровати… Да-да, мне подложили труп в кровать! Уложили рядом со мной! И это удивительно, что кровь не успела пропитать постель, вот тогда мне было бы труднее…

Когда этот сверток, рулон, называйте, как хотите, оказался на полу, я убедился, что он похож формой на человеческое тело. Я испугался, конечно… И стал разворачивать белое покрывало. В некоторых местах оно пропиталось кровью, но она успела подсохнуть, из чего я сделал вывод, что она вытекла довольно давно.

Когда показались длинные волосы, я понял, что это женщина, а когда совсем развернул кокон, то увидел совсем молоденькую девушку. У нее была рана на голове, и там все посинело, ну как будто ее сильно ударили, понимаете? И две колотые раны в области груди и живота. Вот оттуда и вытекло много крови.

Девушка была мертва. Незнакомая девушка.

И я сразу понял, что произошло. Что мне ее подкинули. Но не наши, а кто-то чужой. Уже позже, когда я анализировал буквально все, что происходило на пикнике, я понял, что в какой-то момент кто-то чужой проник на территорию арнаутовской дачи и подбросил нам, развеселившимся и пьяненьким, еще водки. Андрей тогда сказал фразу, которую я потом вспомнил: «Странно. Откуда водка? Вроде бы все выпили…»

Ну, сказал и сказал! Мы только рады были еще выпить, чтобы веселье не угасло, понимаете? Можете у Никиты спросить, он тоже может вспомнить эту Андреевскую фразу о водке.

— То есть, ты хочешь сказать, что те люди, что подбросили вам труп, для начала подпоили вас?

— Думаю, что это не «люди», а кто-то один. Убил девушку, повез в лес, здесь же вокруг сосновый бор, есть куда спрятать труп, да только его же еще и закопать нужно. А тут едет человек на машине, в багажнике труп, видит, дача, компания веселится, все молодые… Человек поехал в магазин, купил водки, и в тот момент, когда его никто не видел, открыл калитку, сделал несколько шагов и положил водку в сумку. Или рядом с сумкой, думаю, так и было! Оставил водку и вернулся в машину, которую предварительно поставил в кусты, чтобы оттуда было удобно наблюдать за нами. Ведь подбросить труп, значит, не только избавиться от него, но и связать личность убитой девушки с кем-то из нашей компании. То есть, увести следствие сразу же по ложному пути. Вот что сделал этот человек.

И вот ночью, когда мы все, уставшие и пьяные, разбрелись по комнатам, этот человек вошел в дом, открыл первую попавшуюся дверь, а это была дверь террасы, где спал я. Увидел меня, крепко спящего, оставил дверь открытой и ушел за трупом. Принес его и положил мне на кровать. Вот так. Отравил мне всю жизнь своей подлостью…


Маша смотрела на него и спрашивала себя, а как бы она поступила, если бы ей подбросили труп?


— Если бы ты сразу забил тревогу, позвонил в милицию, то его, быть может, нашли… — предположил Борисов.

— Я в тот момент рассуждал иначе. Девушке уже помочь было нельзя. Если приедет милиция, то первым делом арестуют меня, на меня повесят это убийство. Скажут, что я был пьяный и ничего не помню. Будут трясти нас всех, огромная беда свалится на наши, ни в чем не повинные головы…

У многих из нас впереди были вступительные экзамены, все строили планы на будущее, я мечтал, что уеду в Питер, поступать в ветеринарную академию, что заживу самостоятельно…

Разве мог я предположить, что за мной в тот момент, когда я избавляюсь от трупа, кто-то наблюдает?

Я закопал труп на берегу в очень красивом месте, но таким образом, чтобы его все-таки поскорее нашли. Даже находясь в Питере, я пытался быть в курсе всего, что происходит в Калине, как бы между прочим расспрашивал знакомых, с которыми первое время перезванивался… Но кого я мог спросить: не нашли ли на берегу труп убитой девушки?


А потом все эти воспоминания стали бледнеть, и кошмары, преследовавшие меня все эти годы, отступили. Я же не преступник, говорил я сам себе, никого не убивал. Пусть трясется от страха тот, кто разбил ей голову и добил ударами ножа. Это изверг, холодный и расчетливый человек. Я не удивлюсь даже, если он привез этот труп из города, где убил, чтобы впоследствии подкинуть кому-нибудь здесь, в Абрамово.

Как вы понимаете, времени для того чтобы все проанализировать, у меня было предостаточно.

А сейчас, Андрей, можете меня арестовать. Уже хотя бы за то, что я все эти годы скрывал, что избавился от «чужого» трупа.

А ты, Машенька, прости меня. Могу себе представить, какие чувства ты испытала, когда Галка рассказала тебе всю эту историю. Только, если можно, не трогайте Пахомовых, вот уж они здесь точно не причем. Больше того, я и сейчас могу подтвердить, что Никита мне — настоящий друг, раз не выдал меня, хотя и мог допустить мысль, что я — убийца.


От прежнего, сияющего счастьем Федора, ничего не осталось. Даже рубашка его стала не такой белой, все как-то потускнело. Настроение было испорчено у всех.

— А ты знаешь имя этой девушки? — спросил Андрей.

— Откуда? Нет, не знаю. А вы?

— Мы подозреваем, Федя, что это Лика Черешнева, — сказала Маша. — Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

— Черешнева… Лика… Нет, ни о чем не говорит, да и раньше я ее никогда не видел. Могу только сказать, что на вид ей было лет четырнадцать, может, чуть старше, очень красивая девочка.

— Она была одета? — спросил Андрей.

— Да, на ней был голубой халат, а под ним — ничего. Она была босая. И какая-то чистая, понимаете? Ну, в том плане, что ни на ней, ни на одежде, ни на теле не было пыли, грязи, руки-ноги чистые, очень аккуратный маникюр и педикюр, цепочка золотая на шее… Не было следов уколов или каких-то издевательств. Я даже представил себе, как она проснулась утром, приняла душ, набросила халат и вот тут-то на нее напали, ударили по голове, а потом — два удара ножом в живот…

— Ясно… А покрывало можешь описать?

— Да. Большое, три метра на три, где-то так, белое, шелковое, с вышивкой, с бисером… Словом, дорогое.

— Хорошо, что я не успел расспросить о покрывале Арнаутовых, — заметил Борисов, что-то записывая в своем блокноте. — Представляю, как бы они удивились.

— Думаю, что это покрывало из дома Власова, — сказала Римма. — Послушай, Федор, если ты помнишь это покрывало, «погугли» нечто подобное в «картинках», может, найдешь, и тогда мы сможем показать его домработнице Власова или его жене, понимаешь? И если окажется, что покрывало из их дома, то арестуем Власова!

— Вы имеете в виду нашего мэра Власова? — спросил удивленный Федор.

— Бывшего мэра, — уточнил Борисов. — Есть информация, что Лика Черешнева была его любовницей до того, как исчезла.

— И вы полагаете, что он мог ее убить?

— У нас есть только два факта: твои свидетельские показания о подкинутом на дачу Арнаутовых 13 июня 2009 года женском трупе и исчезновение в этот же день Лики Черешневой. И хотя по официальной версии девочка нашлась, со слов сестры Ольги Черешневой, и что Лика сбежала с мужчиной, сожителем сестры, ни Лики, ни сестры ее в городе никто больше не видел.

Так, стоп… Мне нужен компьютер, в нем присланное мне сканированное фото Лики Черешневой… Хотя… Можно попробовать зайти на почту с телефона… Просто там снимок нечеткий…


Пока Андрей Борисов пытался найти фото Лики, Римма включила электрический чайник:

— Сейчас будем пить чай… Ты уж извини, Федор, что не дали тебе поужинать…

— Какой тут ужин! — махнул рукой Федор.

— Вот, смотри… Я увеличил, но изображение размыто. — Борисов протянул Федору свой телефон с фотографией Лики. — Она?


Федор долго разглядывал.

— Да, это она. — Он вернул телефон. — Андрей, что теперь со мной будет? Меня арестуют?

— Утром ты покажешь нам место захоронения. Я позвоню Никите, дам ему отбой. Или?..

— Я бы хотел встретиться с ним, — сказал Федор. — Должен же я сам ему все объяснить. Ну, так что со мной теперь будет?

— Пока ничего, только не уезжай никуда из Калины, договорились?

— Да. Конечно… А теперь я могу уйти?


Маша вскинула на него удивленный взгляд. Она вдруг поняла, что он сейчас, у всех на глазах, уходит от нее навсегда.

— Федор? — тихо произнесла она. — Ты куда?

— Пойду к родителям, обрадую, — сказал он охрипшим от волнения голосом.

— Я могла бы пойти с тобой…

— Нет-нет, ты оставайся здесь. И постарайся не волноваться. Я, конечно, виноват перед тобой, — говорил он, глядя в сторону, мимо нее, — но кто знал, что все так случится… Я оказался трусом и ты вправе меня презирать. Вот так. Ладно, я пойду и… спасибо за доверие…


С этими словами он пожал руку Борисову. Рукопожатия не получилось, так как у Андрея как раз в этот момент зазвонил телефон.

— Слушаю?

Все почему-то наблюдали именно за ним, словно ждали от него чего-то, что могло бы их всех как-то успокоить.

Между тем взгляд его остановился на Римме, но все понимали, что он мысленно где-то очень далеко.

— Хорошо, я все понял. Буду.


Он положил телефон на стол.

— Вы можете мне не поверить, но справедливость на свете есть… Мне только что позвонили и сказали, что Власов покончил с собой… Он мертв! Выпил яд у себя на даче, в Сосновке.

— Теперь мы точно правду не узнаем, — сказал Федор.

18. Зоя. 2014 г

— Катя! Глазам своим не верю!


Зоя в соломенной шляпе и купальнике варила варенье в саду, когда услышала звук подъезжающей машины. Знакомая беленькая «Тойота», новенькая, купленная подругой буквально на прошлой неделе!

— Максимка, осторожнее, не подходи к плите, смотри, не опрокинь таз с вареньем! Катя, сейчас, открываю ворота!


Зоя распахнула ворота, машина въехала и пристроилась в тени большой ивы, разделяющей двор на видимую часть, просматриваемую с улицы, и невидимую, где под навесом, увитым виноградом, были расставлены мягкие кушетки, столик, кресла, а поодаль стояли газовая плита и мангал.

— Гостей принимаете? — Катя вышла из машины, и подруги обнялись. — А я к вам с городскими подарками!

— Да у нас все есть!

— Этого, думаю, нет! — Катя, в белой батистовой рубашке и голубых шортах, в розовой бейсболке открыла багажник и достала оттуда корзину с продуктами и вином. — Все это надо быстренько в холодильник…

— Компоту холодного хочешь?

— Да, хочу! Но больше всего хочется на речку, искупаться!

— Но вода еще не прогрелась, все-таки только июнь…

— Будем считать, что я — морж! Да, Максимка? — Катя подхватила подбежавшего к ней Максима, в перепачканной ягодой майке и белой панамке, и, подняв его на руки, закружилась с ним. — Какой тяжелый стал! Чем ты его кормишь, что он растет у тебя не по дням, а по часам?!

— Блинчиками! — развела руками Зоя. — Вот, держи!

Она протянула Кате запотевший стакан с клубничным компотом.

— Ну, что, какие планы?

— На речку! Умоляю! Всю неделю только об этом и мечтала!

— Хорошо, сейчас возьму одеяло и полотенца! А ты, Максим, возьми на стуле чистую майку, переоденься!

— На речку! Ура! — обрадовался Максимка.


— А где твой Стас? — спросила Катя, когда они втроем вышли из калитки и не спеша побрели по пыльной, прогретой дороге в сторону тропинки, ведущей вниз, к реке. Солнце, несмотря на утро, было жарким, припекало головы.

— В городе. Поехал на почту, ему там какая-то посылка пришла, он не хотел дожидаться, пока ее привезут сюда, в Абрамово, и поехал сам.

— Он так и работает на Москву?

— Да, он молодец, занял первое место на конкурсе рекламщиков, придумал какой-то хороший слоган, срежиссировал видеоролик… Ой, сдается мне, что мы скоро переедем в Москву. Ему там обещали квартиру, ведомственную, с правом выкупа… А он все подыскивает в Интернете какую-нибудь недорогую дачу поближе к Москве, все мечтает о Переделкино… Говорит, что может работать только за городом.


Узкая тропинка, пролегающая между густой порослью молодых кленов и разросшейся бузиной, была крутой, Зоя крепко держала Максимку за руку, чтобы он не зацепился ножками за кочки и камни.

— Поберегись! — послышалось сверху, Зоя обернулась и увидела свою соседку, Сашу. — Привет дачникам!

— Саша, здесь ноги можно переломать! Осторожнее!

— Главное — ноги повыше поднимать! — хохотнула Саша, загорелая, в веснушках молодая женщина в купальнике, с перекинутым через плечо полотенцем. — Меня так мама всегда учила! Между прочим, она в восторге от твоего одеяла, того, что я подарила ей на день рождения! Говорит, скажи своей мастерице, что у нее золотые руки!

— Спасибо…

— Новость слышала?

— Какую?

— Я думала, раз ты на пляж, то знаешь… Там сегодня с самого утра народу целая толпа, полицейские приехали, эксперты… Труп нашли. И знаешь, где?

— Где?

— Под обрывом, на площадке, на нее спуститься можно. Там парочки любят бывать, им сверху видно реку и пляж, а их не видно за кустами…

— Я знаю это место, и ребят там видела… И что?

— Там могилу нашли, девушки одной… Да, ничего-то ты не знаешь! Девушку у нас убили, давно… Пойдем со мной, я с участковым нашим, Рогожкиным Иваном Петровичем, на «ты», он нам все и расскажет!

— Труп… Кать, может, повернем обратно?

— Почему же повернем? Я так понимаю, труп наверху, а река-то внизу… Пойдем, не бойся, я же с тобой!

— Мам, купаться хочу!

— Ладно-ладно, идемте…

— Есть и еще одна новость, — донеслось до Зои снизу, длинноногая Саша уже спустилась к самому пляжу. — Власов умер! Бывший мэр! Вроде как самоубийство, не знаю точно… Его в Сосновке нашли, у него там еще один дом. Жена его, Оксана, здесь живет, у дома их полно машин, думаю, сюда его привезут… Сначала, конечно, экспертизу назначат, это как водится… Ну, ладно, Зоя, спускайся, не торопись… Я буду там, где все! Если боишься, я тебе потом все расскажу, что узнаю!


— Давайте сюда, в тенечек. — Зоя выбрала место поближе к кустам, расстелила старое одеяло. — Максимка, раздевайся… Катя, ты куда?


Но Катя, увидев блестевшую под солнцем манящую речку, побежала и бросилась в воду, поднимая вокруг себя облако брызг.


Зоя села близко к воде и стала наблюдать за тем, как Максимка учится плавать, руками по дну.

Власов, значит, покончил собой. Интересно. С чего бы это? Вроде, уже не мэр. Все темные делишки позади. Хотя он до последнего вел активный образ жизни, руководил строительной фирмой, был, что называется, при делах. Может, случилось чего? Долги?


Кто их знает, бизнесменов этих? Им же все денег мало!


Катя прибежала и упала прямо в песок. Тяжело и счастливо дышала.

— Отлично! Теперь твоя очередь, давай, а я покараулю Макса!


Пляж был полупустой, человек десять стояли, задрав голову кверху, где на выступе крутого обрыва, напоминавшего срез гигантского слоеного торта желтоватых, песчаных оттенков, копошились люди. На самом верху виднелись крыши полицейских автомобилей, карета «Скорой помощи».


И вдруг небо над головой начало движение, ветер как-то очень быстро пригнал темнеющую на глазах иссиня-черную тучу, отчего вода в реке стала серой, поднялся ветер, погнав по песку легкие пластиковые пакеты, сор, сухие комочки высохших водорослей…

Дождь ливанул внезапно, обрушив на раздетых и без того мокрых людей потоки холодной воды.

— Максимка, давай свою ручку! Бежим, быстрее… Может, сможем вскарабкаться наверх, к дому…

Катя быстро собрала в охапку ставшее тяжелым одеяло, полотенца.

— Катя, брось все. Потом заберем! Бежим!


Мимо них пробежала стайка подростков, прячась от дождя под пляжным, с красно-синими клиньями, зонтом.

— Макс, тебе холодно? — спросила, хохоча и подставляя довольное лицо дождю, Катя.

— Нет, мне мокро, — просопел, тяжело дыша на подъеме Максимка.

— А… Вот вы где! — услышали они позади себя знакомый голос. Это была Саша. — Откуда взялся этот дождь? Прямо как нарочно… Там люди работают, и вдруг этот ливень… Понятое дело, что следов преступника найти уже невозможно, — кричала она, стараясь заглушить шум льющейся водопадно воды с самого верха тропинки. — Хорошо, что останки уже увезли… Я так много интересного услышала!

— Приглашаю к себе на чай! — прокричала ей в ответ Зоя. — У меня пирог с грушей есть! И вообще много чего вкусного! Саша, ты как, согласна? Заодно и расскажешь все! Поделишься впечатлениями!

— Отлично!


Влетев в дом, все начали почему-то хохотать. Словно радуясь тому, что им удалось спрятаться от разбушевавшейся стихии, и они, наконец, в безопасности.

— Вот, пожалуйста, сушитесь, переодевайтесь. — Зоя вынесла стопку больших полотенец и халаты. — А ты, Максимка, беги в ванную, вставай под теплый душ, я сейчас к тебе приду, принесу одежду.


В кухне пришлось включить свет — так стало темно и неуютно. Зоя достала из буфета блюдо с пирогом.

— Очень интересный рецепт, с безе, называется «Груши под снегом»…

— Мне чаю в большую чашку, — попросила Катя.

— А тебе, Саша?

— Мне тоже. Итак, рассказываю. История страшноватая, но интригующая… Я теперь все знаю. Вот что значит друзья по преферансу… Ивана Петровича хлебом не корми, дай провести вечерок в компании таких же, как и он азартных людей… Я, папашка мой, маман и еще Валя с мужем… Коньячок, лимончик, карты…

— Все-таки, кого-то убили? — спросила Катя.

— Убийство произошло пять лет тому назад. — Саша отодвинула от себя тарелку с пирогом, лицо ее стало серьезным. — Ты, Зоя, здесь тогда не жила, ты в городе была, работала, насколько я помню…

— Пять лет тому назад… — протянула Зоя. — И что случилось?

— Дом Власова тогда еще не был достроен, но он уже здесь жил. А чего? Стены есть, вода, газ, электричество… Оксана в городе осталась, а Виктор Владимирович поселился в Абрамово, на природе, на свежем воздухе. Мы все тогда обрадовались. В поселке не было канализации, а когда Власов построил себе дом, так дело быстро с мертвой точки сдвинулось, все-таки — мэр! За два месяца все сделали.

Так вот. Сначала он жил один, иногда в доме ночевал его водитель и правая рука — Паша. Тот еще тип, скользкий…


Катя бросила на онемевшую Зою осторожный взгляд.


Саша, ничего не заметив, продолжала:

— Они с Власовым были неразлейвода, понимаете? Паша этот часто оставался ночевать у Власова, типа телохранитель и водитель в одном флаконе. Никаких тебе пьянок-гулянок за ними не водилось, но девочку привезли. Как можно скрыть человека от посторонних глаз? Как? Пусть и забор высокий, но все равно — не тюрьма ведь! Наши бабы, местные, видели, как она выходит из машины, как садится в машину, и поначалу вообще думали, что это его внебрачная дочь. Ну, а потом как-то сразу ясно стало, что не дочь она ему.

— А Власов сам полы в доме мыл или девочка эта? — спросила Катя.

— У него же Люба Копылкова работала. Такая хорошая, приветливая женщина. Она городская, но часто приезжала в Абрамово помочь по хозяйству Власову. В магазине местном бывала, много не говорила, но о хозяине своем отзывалась хорошо. Всем было любопытно, что это за девочка такая живет у Власова, но никто так и не рискнул расспросить Любу. Понимали, что ей неудобно будет отвечать. Если бы соврала и сказала, что племянница, то Оксане бы сразу доложили. А так, жалели ее, те, кто был с ней знаком, ничего не говорили…

Вот эту девочку и убили. Пять лет тому назад. У нее сестра была старшая, она в розыск подала, в заявлении написано, что 13 июня 2009 года ушла ее сестра, Лика, и не вернулась. Потом сплетни всякие ходили, что будто она сбежала… Никуда она не убежала. Она умерла. В доме Власова. Или ее там убили. Так Сергей Иванович говорит. Смотрите сами — пять лет никто не знал о могиле на берегу, и вдруг кто-то сообщил о трупе, и в этот же день, то есть вчера, Власов покончил с собой, отравился. От стыда, страха… Чтобы в тюрьму не попасть.

— Хочешь сказать, что объявился свидетель, который сдал Власова? — спросила Зоя.

— Об этом Сергей Иванович мне ничего не рассказал. Но я так думаю.

— А если он не отравился, а его отравили?

— Там, в Сосновке, работают эксперты, никто пока ничего не знает… Вот такие наши криминальные новости. Ладно, девочки, мне пора… Спасибо за чай, пирог был выше всяких похвал!

— Саша, куда ты? Ты же ничего не ела!

— А я с собой возьму… Нет, правда, мне пора. Чувствую сердцем, сегодня к нам гости пожалуют с коньячком… Надо бы мне веранду помыть, шторы сменить…


Саша ушла, Зоя уложила Максимку спать. Пока ее не было, Катя прибралась на кухне, села у раскрытого окна, задумалась.

— Катя! — Зоя вернулась на кухню и тихо присела на стул рядом с Катей.

— 13 июня у моей Милки день рождения, — сказала Катя. — Я пришла к тебе на следующий день, 14 июня, долго звонила тебе, а ты еще не открывала, помнишь? Я тогда очень испугалась за тебя, думала, что ты с собой что-то сделала… Мысль еще такая нехорошая промелькнула, что вот тринадцатого Милка родилась, а четырнадцатого ты… Ну, сама понимаешь. Знаешь, когда на душе тревожно, когда чувствуешь, что с близким человеком беда, то в голову почему-то лезут самые страшные мысли, заползают в тебя, как змеи… Я уж не знаю, насколько доверительными были отношения между твоим Павлом и Власовым, но его поведение в тот вечер… Может, я что-то, конечно, путаю, но Павел тогда вместо того, чтобы провести с тобой вечер, чтобы поговорить о вашей совместной жизни, ведь ты сказала ему, что ждешь ребенка… Он пришел к тебе, словно отметился, ты еще сказала что-то про алиби… О какой-то рубашке… Что ты тогда хотела мне сказать, но так и не сказала?

— Катя, он пришел ко мне, чтобы вымыться и переодеться… Я видела, как он замывал рубашку, вода была красной… Потом он надел на себя мокрую рубашку, сказал что вспотел, еще сказал, что испачкал ее в краске, а затем снял с себя и швырнул на пол, сказал, что я могу пустить ее на тряпку. Попросил меня дать сухую рубашку, и я дала ему тенниску Стаса.

— И что ты подумала тогда?

— Я сразу поняла, что это кровь, у него манжеты были забрызганы… Я подумала, что он с кем-то подрался. Я в первые минуты так и решила, что у него плохое настроение потому, что он с кем-то поссорился и подрался… А потом, как ты говоришь, в голову полезли страшные мысли… Я тоже детективы читаю, кино смотрю… Тогда-то мне и пришла мысль об алиби. Что, если он сделал что-то… убил кого-то… и пришел ко мне именно за алиби. Тем более что он сказал тогда: если кто спросит, скажешь, что я был у тебя весь день и до утра.

— И ты мне ничего не рассказала?

— Во-первых, я испугалась, а во-вторых, подумала о том, что он меня не воспринимает всерьез, что считает дурой бестолковой, готовой для него на все… поэтому даже не потрудился, как бы это сказать… разыграть любовь, как-то подмаслить меня, чтобы убедиться в том, что я сделаю все так, как он хочет.

— Или же, он был недостаточно напуган, чтобы поговорить с тобой серьезно, — заметила Катя. — Как если бы это преступление совершил не он, и он просто на всякий случай предупредил тебя, попросил обеспечить ему алиби.

— Да они оба — Власов и Павел — настолько чувствовали себя безнаказанными, что были просто уверены в том, что им все сойдет с рук, — сказала Зоя. — Катя, неужели они убили эту девочку?

— По датам все сходится. Она пропала, а Павел в этот же день пришел к тебе в окровавленной рубашке.

— Да, я понимаю… Но если это они с Власовым убили девочку, Лику, то зачем закопали в таком странном месте?

— Зоя… Постой… А может, он нарочно подкинул тебе эту рубашку? Вот представь себе, они с Власовым совершают преступление. Как обычно действуют убийцы? Стараются подставить кого-то вместо себя. Что было бы, если бы в милицию, к примеру, позвонили и сказали, что совершено убийство и что сделал это… твой Стас!

— Но почему именно Стас?

— Да потому что он стоял между Павлом и тобой. И если бы Стаса арестовали, а в вашей квартире нашли бы рубашку с кровью убитой девочки, то ты осталась бы одна…

— Катя, ты точно романов начиталась. Стас нам не мешал. Он вообще ни при чем. Это если бы Павел был сильно влюблен в меня, тогда еще можно было бы предположить… А так… Нет, просто убийство было совершено здесь, в Абрамово. Труп вывозить из деревни было опасно, и они решили закопать его где-то поблизости, чтобы побыстрее, а место это выбрали потому, что там мягкая, песчаная почва, понимаешь?

— Почему он не переоделся у Власова? У него там наверняка была своя комната, ведь он постоянно находился рядом с Власовым.

— Если представить себе, что убийство было совершено в доме Власова, то, как ты думаешь, что они должны были сделать в первую очередь?

— Избавиться от трупа.

— Вот именно! Им было не до рубашки. Ясное дело, Власов приказал Павлу отвезти труп и закопать в лесу. А Павел не посмел ему сказать, мол, подожди, я переоденусь… Время было дорого. Он погрузил труп в машину и повез, а когда проезжал по дороге, вдоль обрыва, к лесу, то вспомнил об этом выступе, вроде бы такое место, площадка, где никто никогда ничего не найдет…

— Они просто не местные, понимаешь? Власов построил здесь дом, а до этого он жил в городе, как и Павел, вот почему Павел не знал, что это место как раз-таки очень даже известное, я сама сколько раз видела, когда бывала на пляже, что там устраивались влюбленные парочки. И это просто удивительно, что никто не обратил внимания на могилу, на свежую землю…

— Значит, в то лето там просто никто не побывал, может, было жарко… Да мало ли! А потом это место поросло травой… И все-таки, зачем он поехал к тебе?

— Знаешь, если они с Власовым действительно в тот день совершили убийство, то Павлу уж точно было не до меня. Какой ребенок, какая женитьба, когда нужно спасать свою шкуру! Но, если бы он ко мне не приехал, то я бы, к примеру, звонила ему, искала бы с ним встречи, могла бы предположить, что он не приехал ко мне потому, что с ним что-то случилось. Ну, знаешь, как ведут себя женщины, которые не хотят верить, что их бросили. Особенно, как в моем случае, когда я накрыла на стол и ждала от него предложения руки и сердца! Стала бы обзванивать больницы, морги, подняла бы шум вокруг него, даже караулила бы его возле мэрии или дома Власова, здесь, в Абрамово… Поэтому он решил все-таки заехать ко мне, как бы отметиться, а поскольку нервы его были на пределе, он и не знал, как ему себя со мной вести…

— Зоя, брось ты его оправдывать…

— Да я и не оправдываю вовсе, просто я пытаюсь его понять!

— А я думаю, что ты должна бога благодарить за то, что вы с Павлом расстались. И что к тебе никто не пришел по его душу, что его не искали, и что ты избавилась от его рубашки!


Зоя покачала головой:

— Рубашка у меня! Я спрятала ее!


Катя зачем-то перекрестилась.

19. Люба. 2014 г

— Оксана Дмитриевна, голубушка, не изводите себя… И не надо никому больше звонить, всех уже обзвонили, всех о похоронах известили…


В гостиной было сумрачно, за окнами шел дождь, на столе стояла большая ваза с гладиолусами, большое прямоугольное зеркало в золоченой раме закрыто черным крепом.

Оксана Дмитриевна, в черной кофте, в черной юбке и с черной лентой на голове, сидела в кресле-качалке, сжав в кулачке мужской носовой платок, и тихонько поскуливала.

Люба, со свойственной ей энергией и целеустремленностью, двигалась по большому дому хоть и быстро, ловко, но очень тихо, как того требовал траур в доме.

Она вытерла повсюду пыль, принесла в дом свежие цветы, заварила чай с ромашкой и принесла хозяйке.

— Вот, выпейте! Хорошо бы вам, конечно, поспать, но я понимаю, это трудно.

Люба, тоже в черном платье и черной маленькой косынке на голове, села напротив Оксаны Дмитриевны.

— Послушайте меня внимательно. То, что я вам сейчас скажу, очень важно, понимаете?


Оксана подняла на нее заплаканные глаза с порозовевшими белками и опухшими веками. Даже губы ее казались примятыми, стертыми частыми прикасаниями платка.

— Да, Любаша, слушаю тебя…

— Мы с вами все организовали, через два дня похороним Виктора Владимировича. Меню в ресторане утвердили, венки и прочие принадлежности заказали, всех, повторяю, обзвонили… Да, не забыть бы нам поблагодарить вашего знакомого в прокуратуре, который похлопотал о том, чтобы поскорее выдали тело… Думаю, что все устроится лучшим образом.

— Люба, ты что-то хотела мне сказать?

— Да, нас с вами будут спрашивать, что случилось с Виктором Владимировичем, что подтолкнуло его на такой шаг… Почему он сам, добровольно ушел из жизни? Может, он звонил вам, что-то говорил? Не был ли он тяжело болен?

— Люба, ты о Викторе Владимировиче знаешь, быть может, больше, чем я. Ничего такого не было, ничто не предвещало такого конца. Он был всегда бодрый, веселый, энергичный… Не знаю я, что случилось, понимаешь? На работе у него полный порядок, я справлялась. Акции его фирмы теперь перейдут мне, и остальное тоже. Никаких наследников, споров, разбирательств…

— Вот я и подумала, — прошептала Люба, — как бы это не насторожило следствие, понимаете? Все равно же они все проверят, экспертизу сделают, все, как положено…

— Так экспертиза уже была проведена, она и показала, что в крови яд! Лошадиная доза, он принял яд вместе с вином. Наверняка там не только его отпечатки пальцев… но и другие следы есть, этой, Варвары… Как думаешь, Люба, должны мы рассказать об этом кому надо? Вдруг это она его отравила?

— Я тоже об этом подумала, но зачем ей было так рисоваться перед нами, если бы это она всыпала яд в вино? На дуру она вроде бы не похожа…

— Да и я тоже так считаю. Хотя, может, она нарочно все так сделала, и к нам приехала, чтобы мы на нее не подумали. Сочинила историю о моей сестре, которая ей якобы звонила и угрожала забрать шубы или вообще ее убить… Слушай, какой же все это бред! И каким мелким все кажется сейчас перед лицом смерти… Рассказать о Варваре? Нет, не думаю, что это было бы правильным. Вот если заведут уголовное дело и начнут задавать вопросы, тогда да, я не стану врать. А если ни у кого не останется сомнений в том, что это самоубийство, зачем же мы будем все ворошить? Не думаю, что у этой Варвары жизнь — сахар. Нет, не надо всего этого…

— Оксана, еще один вопрос… Я понимаю, что вы сейчас в растрепанных чувствах, что вам ни до чего… Но вот такими минутами люди и пользуются, чтобы провернуть свои дела…

— Ты о чем, Люба?

— О доме в Сосновке, он же оставлен без присмотра! Мы сегодня с Егором там были, ну, чтобы костюм и рубашку взять, в чем в гроб положить… Мы все, что надо, забрали, заперли дом и уехали, но что стоит ворам открыть его? Тем более что люди уже наверняка знают, что хозяин умер.

— И что ты предлагаешь?

— Там же сейф, Оксана Дмитриевна! Мало ли какие документы там могут быть! Да и деньги! Может, еще что ценное. Потом, у Виктора Владимировича на стенах висят охотничьи трофеи, ружья разные… Не бедный человек там жил, кое-что, да нажил!

— Люба, что конкретно ты предлагаешь?

— Давайте я от вашего имени позвоню в охранную контору, пусть дом поставят на сигнализацию. Егор ему давно уже говорил, да все как-то забывалось…

— Хорошо, Люба. Звони, а еще лучше, поезжай туда, посмотри, чего там, как… Я не могу туда поехать, как представлю, что он там лежит…

— Да вы не переживайте! Я все сделаю. Если надо, человека из этого агентства к вам сюда привезу, чтобы вы договор подписали.

— Тогда приберись там, хорошо? И сразу сюда, ко мне. Не могу я одна дома находиться.

— Вот прямо сейчас и поеду. Мне такси вызвать?

— Да, такси. Жаль, что ты не умеешь водить машину. Обязательно тебя научу…


Было слышно, как к дому подъехала машина. Оттуда вышли мужчины.

— Оксана Дмитриевна, я так полагаю, что это с работы Виктора Владимировича. Вы только держитесь, хорошо? Постарайтесь не плакать… Пойду, встречу.


Люба вернулась бледная, с трясущимися губами.

— Вот, из прокуратуры… — сказала она, косясь на молодого, невысокого, полноватого, лысеющего человека в черном костюме, с папкой в руках. Рядом с ним был парень помладше, в джинсах и черной водолазке.

— Оксана Дмитриевна Власова?

— Да, это я.

— Меня зовут Андрей Васильевич Борисов. Я — следователь, вот мое удостоверение. Мне надо задать вам несколько вопросов. Вы позволите?

— Да, конечно, проходите, садитесь. Кофе?

— Нет, спасибо. А это мой помощник, Александр. Саша, садись. Оксана Дмитриевна, мы пришли к вам по поводу вашего мужа.

— Да-да, я понимаю.

— Примите наши соболезнования. Скажите, в каких отношениях вы были с вашим мужем?


Люба топталась у двери, не решаясь войти и присесть в кресло, чтобы все хорошенько услышать. Как же ей хотелось стать на время невидимой, чтобы быть поближе к Оксане в нужную минуту, помочь ей чем-то, подсказать.


Оксана рассказала всю правду, все, как есть, что с мужем жили давно отдельно, но не разводились, что покойный Власов содержал ее все эти годы.

— Скажите, Оксана Дмитриевна, вы не удивились, когда узнали, что ваш муж покончил с собой?

— Конечно, удивилась!

— А что стало причиной его самоубийства?

— Понятия не имею!

— Оксана Дмитриевна… — Тут Борисов взглядом показал, чтобы Люба исчезла.

— Любаша, ты иди, вернее, поезжай… куда ты говорила, вызови такси, займись охраной.


Люба, обеспокоенная тем, что ее так не вовремя выдворяют из дома, отправилась в свою комнату, собираться.

Нашли время копаться в личной жизни несчастной вдовы!


— Оксана Дмитриевна, в каких отношениях со своим мужем вы были пять лет тому назад, когда он был мэром Калины?

— Да в таких же, как и сейчас, — горько усмехнулась Оксана. — Я ему была нужна лишь на официальном документе, понимаете? У мэра должна быть жена. Пять лет тому назад, это когда он как раз готовился к очередным выборам, да? Очень хорошо помню то время. Нас с ним вечно куда-то приглашали, и он брал меня с собой, как чемодан. Потом, после банкета, фуршета, политической тусовки, юбилея меня привозили домой.

— Вы знали что-нибудь о его личной жизни?

— Я знаю, что у него были женщины. Он вообще был такой… горячий… — Она густо покраснела. — Натура у него была такая, понимаете?

— Вы когда-нибудь слышали о том, что ваш муж находился в связи с несовершеннолетней девушкой по имени Лика?

— Нет, не слышала… С несовершеннолетней? И что?

— Дело в том, что незадолго до смерти Виктора Владимировича, а может, и в это же самое время нам стало известно о причастности Виктора Владимировича к исчезновению 13 июня 2009 года Анжелики Черешневой, которая, по словам свидетелей, проживала как раз вот в этом, в то время еще не достроенном доме в качестве любовницы вашего мужа.

— Что? Она жила здесь? Вместе с ним? Несовершеннолетняя?

— Да, она была школьницей, ей было четырнадцать-пятнадцать лет.

— Постойте… — Оксана встала и заметалась по комнате. — А может, это была его… внебрачная дочь?

— Нет-нет, он жил с ней, снял для нее в городе квартиру, содержал ее…

— А ее родители? Куда они смотрели?

— У нее была только старшая сестра, и она ничего не знала об этой связи.

— Подождите… Вы сказали, что эта девочка исчезла…

— Ее убили, Оксана Дмитриевна. Ее труп был обнаружен сегодня утром на пляже, здесь, в Абрамово…


Борисов достал фотографию Лики, показал вдове.

— Вы ее когда-нибудь видели?

— Нет, не видела… — По лицу ее покатились слезы. — Господи, она же совсем ребенок!

— Мы хотели бы показать вам один снимок… он у меня в телефоне, я его сейчас увеличу…


Борисов протянул Власовой телефон, на дисплее которого был фрагмент шелковой материи некогда белого цвета. На снимке довольно хорошо просматривался элемент вышитого узора цветными нитками с бисером.


Оксана, глядя на изображение, просто окаменела.

— Вам знакомо это покрывало?

— Я бы очень хотела сказать: «нет», — прошептала она, давясь слезами.

— Убийца завернул труп Лики Черешневой в это самое покрывало.


Оксана Дмитриевна, повернув голову к двери, позвала Любу:

— Любаша, ты еще здесь?


Люба, уже собранная, с сумочкой, стоявшая под дверью, вернулась на цыпочках в конец коридора и оттуда уже пошла решительными, громкими шагами.

— Да, Оксана Дмитриевна?

— Любаша, подойди… Взгляни сюда…


Борисов показал Любе фото.


Люба от волнения так и бухнулась в кресло, схватилась за сердце.

— Что скажете? Вы, насколько я понимаю, Любовь Копылкова, домработница господина Власова?

— Да. Я работаю в этой семье уже много лет.


Она посмотрела на свою хозяйку, не зная, что отвечать. Конечно, она узнала покрывало.

— Люба, это же наше покрывало… — подсказала ей Оксана. — Отвечай, как есть, чего уж… Ты бы слышала, что здесь наговорили о Викторе Владимировиче…

— Да, это покрывало наше… Белое атласное покрывало… Вы сами его покупали для нового дома, помните?

— Да, помню. А где оно сейчас? Оно пропало? Люба, ты же здесь работала, когда дом достраивался… Ты ничего не говорила мне о том, что покрывало пропало… Ты вообще мне ничего не рассказывала! Что здесь происходило? Это правда, что Виктор Владимирович привозил сюда или же вообще жил тут с какой-то школьницей, с несовершеннолетней девушкой — Ликой? Люба, ты чего молчишь?

— Оксана Дмитриевна, пожалейте… Не заставляйте меня рассказывать обо всем, что здесь происходило… — тихо сказала Любаша. — Как я могла рассказывать вам такое?

— И ты все знала?

— Да ничего я не знала… — пошла на попятную Люба. — Я же работала тогда на два дома. Приеду сюда, белье грязное заберу, чистое постелю, рубашки ему выглажу, посуду помою, продукты выложу в холодильник, быстро приберусь, да и обратно, к вам, в город!

— Но девчонку эту ты видела!

— Ну, видела, конечно! — Люба сидела с вытаращенными глазами, по лицу ее катился пот.

— Эта девушка проживала здесь? — Борисов показал Любе фото Лики.

— Да, она, — отвернулась Люба.

— Бедная Люба, — вдруг сказала Оксана, обращаясь к следователю. — Вот ведь тоже, положение… Сказать — нельзя, не сказать — тоже получается, нельзя… Ладно, Люба, расслабься… Чего теперь… Так что с этим покрывалом? Вы что же, полагаете, что Виктор убил эту девушку, эту Лику, и завернул труп в наше белое покрывало?! В новое?! Хотя, постойте! При чем тут, на самом деле, это покрывало… Господи, что я такое говорю?! Главный вопрос: за что он мог ее убить? И почему вы думаете, что это сделал именно он? Покрывало, может, и наше, а может, просто похожее…

— Да потому что вы только что опознали это покрывало, во-первых. Во-вторых, повторяю, мы обнаружили труп, и в это же самое время ваш муж решил свести счеты с жизнью!

— Вы думаете, что ему кто-то сказал, что полиции стало известно о том, что он убил эту девочку, он разволновался и отравился? Да вы просто не знаете моего мужа! Власов ни за что бы не стал ни травиться, ни стреляться, ни вешаться… Я все это время молчала, потому что хотела, чтобы эта история поскорее уже закончилась!


Оксана Дмитриевна вдруг вскочила на ноги и теперь выкрикивала слова, разрезая ими воздух, не в силах дальше скрывать подлинные чувства:

— Его же убили! Убили! Как вы не понимаете? Какое, к черту, самоубийство? Спросите любого, кто долгое время работал или просто находился рядом с моим мужем! Власов — кремень. Я не могу представить себе ни одной причины, ситуации, которые могли бы толкнуть его на самоубийство! Он очень любил жизнь, во всех ее проявлениях, он был активен, энергичен, любвеобилен, любил вкусно поесть, выпить, повеселиться… Это не какой-нибудь там меланхолик, склонный к депрессиям. Я просто не хотела говорить этого никому, потому что все это еще вчера не имело никакого смысла. Ну, умер человек, зачем потрошить его тело и трепать имя, тем более что он был очень известным человеком. Похоронили бы его, отдали почести, и все! Но сейчас, когда вы подозреваете его в убийстве, как я могу молчать? Вы связали его смерть и то, что нашли труп… Да, безусловно, все это выглядит как-то странно, и невозможно эти два факта не связать. Но если это не самоубийство, а убийство, значит, надо искать человека, который убил его и сообщил полиции о местонахождении трупа! Это мое мнение! И еще… Вы говорите, что труп нашли где-то на пляже… Даже если предположить невероятное, что это мой муж убил девочку, то, уж поверьте мне, Власов никогда не стал бы сам закапывать труп…

— Как это? — удивился Борисов. — Почему?

— Да потому что за него всегда кто-то делал грязную работу… Хотя, может, я и ошибаюсь… Может, он и сам, чтобы не было свидетелей… Постойте… А может, это сделал не он, а кто-то из его окружения, его доверенное лицо… Он никогда не бывал один, вся его жизнь протекала на глазах Павла! Павел был его водителем, телохранителем, другом, правой рукой… Я правильно говорю, Люба?

— Да, Павел Дудь, у него фамилия такая. Вы найдите его, вот он точно знает все о хозяине, о его жизни в то время.

— Скажите, Оксана Дмитриевна, вы не в курсе, почему Павел Дудь, доверенное лицо Власова, после провалившихся выборов был уволен и перешел на другую работу?

— Вы сами ответили на свой вопрос. Выборы провалились, я думаю, что Павел просто был живым напоминанием этого провала, этого, если так можно выразиться, политического краха моего мужа. Поэтому Виктор его и уволил. Мы с ним на эту тему никогда не говорили, мы с ним вообще почти не общались, да и мне не было никакого дела до этого Павла… Он никогда не был мне симпатичен.

— Что вы вообще можете о нем рассказать?

— Прилипала — вот он кто! Знаю, что он выполнял для Виктора разного рода поручения, присутствовал на всех мероприятиях, переговорах, был, полагаю, в курсе всех его финансовых дел, проектов, ну и личной жизни… Вероятно, он был хорошим работником и, допускаю, преданным человеком, на которого всегда можно было положиться, однако они все равно расстались…

— Люба, с вами можно поговорить? — Борисов повернулся к Любаше. — А что вы можете рассказать о Павле?

— Полностью согласна с тем, что сказала Оксана Дмитриевна. Больше мне добавить нечего.

— Расскажите, пожалуйста, в каких отношениях господин Власов был с Ликой Черешневой?

— Я не знаю… — Люба бросила быстрый и виноватый взгляд на свою хозяйку. — Ну, была она здесь…

— Люба, ты рассказывай, не переживай. Думаешь, мне сейчас все равно, что говорят и в чем обвиняют моего мужа? Я тоже хочу знать всю правду! А то, что у него были женщины, разве это для кого-то секрет?

— Хорошо, я понимаю… Отношения между ними были обыкновенными. Она была дома, хозяин — на работе, в разъездах, командировках… Павел этот отвозил и привозил ее, иногда, если он бывал занят, Лика приезжала на такси. Она была на самом деле очень молодая, худенькая… Часто слушала музыку, смотрела комедии, ко мне относилась по-доброму, очень любила виноград… А еще мороженое «Баскин Роббинс». Всегда в морозилке три-четыре коробки стояло… Вот так… Я не уверена, что она была счастлива с Виктором Владимировичем. Всегда какая-то рассеянная, задумчивая, а в последнее время раздраженная…

— Ее убили, понимаете? — обратился Борисов к Оксане: — У-би-ли! Кто? За что? Мне нужен мотив! Она случайно не звонила вам? Или кто-то по ее просьбе?.. Ну, чтобы рассказать, к примеру, о связи с вашим мужем? Понимаете меня?

— Нет, ничего подобного не было… Господи, может, мне все это снится? Люба, голубушка, принеси мне, пожалуйста, мои капли…

— Хорошо, спасибо за информацию, Оксана Дмитриевна. Вы нам очень помогли.


Борисов поднялся, они вместе с помощником еще раз выразили соболезнования хозяйке дома и уехали.


— Ну, что скажешь, Любаша? — устало проговорила Оксана, поудобнее усаживаясь в кресле. — Где мой плед? Вот, спасибо… Хорошо… Что-то мне холодно. Люба? Ты чего молчишь?

— Оксана Дмитриевна… Я знаю, кто убил Лику, — сказала Люба. — И всегда знала.

20. Лика. 2009 г

Она и сама не поняла, как оказалась здесь, на самой окраине деревни. Без зонта, в джинсах, курточке и с рюкзачком за плечами, и дождь, теплый, прогретый июньским солнцем, сыпался вниз, тихо шелестя по листьям деревьев, крышам, прибивая желтую пыль кривой унылой дороги, тянущейся вдоль притихших в этот вечерний час домов.

Она сошла с электрички в семь часов вечера, спустилась с холма, прошла через всю деревню в несколько десятков домов, вышла к реке и остановилась, завороженная красотой открывшегося перед ней пейзажа. Темная узкая река блестела под наливавшимся прямо на глазах чернилами небом, изумрудный хвойный лес тянулся вдоль противоположного берега, а прямо перед Ликой мягким пледом раскинулся ярко-зеленый ровный луг. Это было то место, куда родители привозили ее еще девочкой на рыбалку. Папа садился в резиновую надувную лодку и, отплыв подальше, в ивовую заводь, закидывал свои удочки, мама стелила на траве одеяло, доставала посуду и, усевшись лицом к реке, принималась нарезать овощи. В воздухе пахло рекой, примятой дикой ромашкой, травами, укропом, вареными яйцами… Оля носилась по берегу в поисках «не ядовитых» змей, ловила руками головастиков, собирала грибы, землянику, а иногда, когда в ней «просыпалась совесть», мыла машину, таская воду из реки.


Это было счастье, большое, солнечное, как охапка тех самых ромашек, счастье, от которого сейчас, когда родителей было не вернуть, остались лишь прозрачные, словно выгоревшая кинопленка, воспоминания…

И так захотелось этого счастья, этого мира и покоя, родительских объятий и голосов, что Лика неосознанно, повинуясь какому-то мощному внутреннему порыву, села на пригородную электричку и приехала сюда, в деревню, название которой помнила смутно… Вязовка? Вязниковка?


Побродив по берегу реки и не встретив никого, кроме привязанной к дереву черно-белой козы да веселого рыжего пса, Лика попала под дождь, уже повернув обратно в деревню. Она нашла дом каких-то дальних родственников, у которых их семья всегда останавливалась, когда приезжала отдыхать в эти дивные места, подошла к нему, промокшая, растерянная, озадаченная собственным поступком, и какое-то время стояла, глядя, как один за другим в этом сером деревянном старом доме зажигаются лампы в окнах. Потом толкнула калитку и вошла во двор. Он совсем не изменился. Чисто подметен, скамейка у стены дома, небольшая виноградная аллея, ведущая в сад. Напротив высокого выкрашенного в кофейный цвет крыльца — колодец. Она помнила вкус этой воды. Он был горьким, как и все, что готовилось в этом доме: горькие щи с фасолью, горькая каша, горькая картошка с грибами…

Она постучала в окно, и почти сразу же послышался тихий женский голос, произошло движение в доме, раздались шаги, и вот дверь открылась, и в сырой сладкий воздух хлынул теплый керосиновый дух сеней. На пороге стояла тетка Елена. Высокая, худая, в неизменной черной кофте. Розовый курносый нос, чудесные серебряные крутые кудри вокруг лба, тонкие розовые губы.

— Лика? Ты?

— Я, тетя Лена.

— Господи, да откуда ты, милая? Входи скорее в дом! Ты же вся намокла! Ты одна или с Олей? — Она заглянула за спину Лики, словно надеялась увидеть там, в дожде, Олю.

— Тетя Лена, я одна. Просто была в этих краях по своим делам, вот и решила заехать. Соскучилась! — Лика обняла ее своими тонкими ручками, прижалась холодной щекой к ее теплой груди. — Так хорошо.

— Давай-давай, раздевайся, я дам тебе сейчас сухое.


Тетя Лена давно жила одна, похоронив мужа. Работала здесь же, на стекольном заводе, единственном предприятии, где можно было заработать на жизнь, но уже просто уборщицей. Вела небольшое хозяйство, держала поросят, кур, уток.


Лика надела принесенную теткой мужскую фланелевую рубашку, доходящую девушке до колен, тетя Лена усадила ее за стол, набросила ей на плечи свою шаль.

— Как хорошо, что ты приехала! Сто лет тебя не видела. Как вы с Олей поживаете? У вас все хорошо? Ты еще учишься в школе?

— Да, мне еще два года.

— А Оля где? Чем занимается?

— Она была концертмейстером в хореографическом училище, но там у нее что-то не пошло, и ее пригласили работать музыкантом в ресторан.

— В ресторан? Но это же… ресторан!

— Она там просто играет на рояле.

— И там лучше?

— Там платят намного больше и никто ей не треплет нервы… К тому же, — Лика вздохнула, — у нее очень хорошие отношения с поваром. Он просто обожает ее, ну, как музыканта, как пианистку, и дает ей еду. Много. Так что мы всегда сыты.

— А вот это хорошо! — Тетя Лена поставила на стол кастрюльку, тарелки. — Еда — это самое важное в жизни, особенно, когда женщина живет одна, я имею в виду Ольгу. Она так себе никого и не нашла?

— Если бы…

Лика чувствовала себя уставшей, нездоровой. Но тарелка куриного супа, предложенная тетей Леной, ей бы точно не помешала.

— Какой аромат!

— Я укропчика много положила, да и курица домашняя, ты ешь, ешь… Так что там с Олей?

— Привязался к ней один… Урод настоящий! Не понимаю, что она в нем нашла?! Нигде не работал, жил у нас, бездельник… Прямо вампир какой-то… А потом придумал историю, что у него проблемы с деньгами, страшный долг, такую, знаешь, душещипательную, чтобы разжалобить мою сестру, и она, понятное дело, захотела ему помочь. Ходила, как в воду опущенная, боялась, что его убьют.

— Вечно эти мужики пытаются свои проблемы за счет нас, баб, решить, — проворчала тетя Лена, ополаскивая фарфоровый чайник кипятком и засыпая туда липовый цвет. — И что? Бросил он ее?

— Бросил, да только не сразу, а после того, как я ей денег дала.

— А, понятно, все-таки вытянул денежки… — Густой ароматный пар поплыл над столом. — Так, постой…

До нее, до простой женщины вдруг дошел смысл сказанного Ликой.

— Постой, как это ты ей денег дала?

— Вот так. Тетя Лена, у меня в голове все перемешалось… Я запуталась… И мне теперь так плохо… Я очень, очень плохая… Я такого уже натворила, и неизвестно, что еще натворю…

— Лика, милая, да что случилось-то? Не пугай меня!


И она начала рассказывать. Не поднимая головы. Слова вылетали сами, как птицы, как прекрасные бабочки, и разлетались по просторной, освещенной лампой комнате. Чудовищный смысл фраз, которые складывались в воздухе, заставил видевшую много в своей жизни тетю Лену окаменеть. Она сидела на стуле с открытым ртом и полными слез глазами, смотрела на Лику и не хотела верить ни своим ушам, ни глазам.

— Девочка моя, да как же так? Ты ведь еще совсем девочка!

— Это все деньги, тетя Лена. Я видела, как тяжело Оле, как она крутится, много работает… А тут — он. Он показался мне таким влюбленным, таким хорошим… Он говорил мне о любви, находил такие слова… И деньги… Он сразу дал мне карточку, я могла снимать деньги, сколько захочу… Это была настоящая эйфория. Сумасшествие. Вот только Оле я не могла ничего рассказать. Знала, какой будет реакция. Она могла устроить настоящий скандал, пойти к Власову, пригрозить ему тюрьмой… А у него выборы на носу.

— Да при чем здесь выборы?! Ведь ты очень молода, ты еще встретишь свою любовь, выйдешь замуж, родишь детей… А так, получается, что ты продала себя, понимаешь? — Тетя Лена перешла на шепот. — Продала! И что, деньги большие?

— Сначала не очень… Но потом он начал дарить мне дорогие вещи, брильянты… Я понимаю, может показаться, что я все это преувеличиваю, но ты посмотри сама!

Лика убрала волосы за уши, демонстрируя изящные брильянтовые сережки.

— Господи, красота-то какая! — зацокала языком тетя Лена.

— У меня их уже пять! И кольца есть, и браслеты с изумрудами…

— Лика, дорогая моя девочка, может, я что не понимаю… Но неужели мужчина вот за это самое… извини меня… платит такие деньги? Или это любовь?

— Знаешь, я думаю, он хочет уйти от своей жены и переехать в Москву. У него там какие-то темные делишки… Я же не слепая и не глухая, я все вижу и слышу. Вижу, какие люди к нему приезжают, о чем с ним говорят… Он хорошо заработал на строительстве дорог, которые, я так предполагаю, не строил, денежки взял себе и вбухал их в покупку земли в Подмосковье. Вот там он со своим другом собирается строить чуть ли не целый поселок! А друг этот его находится у власти, у него большие возможности… Кое-что в Москве они уже вдвоем с ним провернули, просто озолотились… Когда Власов пьет, он сажает меня к себе на колени и начинает мечтать. О том, как он разведется с женой, как мы уедем отсюда, начнем новую жизнь. Что у него в планах купить дом под Парижем… Со стороны все это могло бы показаться полным бредом, потому что он — мэр небольшого провинциального городка Калина! Но это, как он говорит, только стартовая площадка. Он вообще в последнее время живет как во сне! Он счастлив, у него все получается, он берет от жизни все, что хочет!

— Вот и тебя, деточка, взял… Купил. Или? Любит? Ты уж извини меня… Может, и у тебя к нему какие-нибудь чувства?

— Да, у меня тоже были к нему чувства. Он знает, как охмурить девушку, как добиться ее… Цветы, ресторан, дорогие подарки, слова…

— Значит, говоришь, он пригласил тебя вместе с твоими одноклассниками к себе, в мэрию, угостил пирожными, поблагодарил, что называется, за прекрасный концерт… И на следующий день его человек встретил тебя после школы и сказал, что тебя снова приглашают в мэрию, что в отделе культуры для тебя есть какое-то предложение?

— Да, он что-то наплел, этот противный Павел… Ненавижу его! Но я как услышала слово «мэр», сразу поняла, что это что-то серьезное. Что надо ехать… К тому же Павла этого я видела рядом с Власовым, поэтому ничего не боялась, спокойно села к нему в машину. Но меня привезли не в мэрию, а к театру… Это сейчас я понимаю, что Власов хотел встретиться со мной на нейтральной территории.

— И что же, он вот так взял и предложил тебе?.. Ты же могла поднять шум…

— Он увидел меня и сказал, что мы можем поговорить в его машине. Он, тетя Лена, мэр! Я его совершенно не боялась. У меня и в мыслях не было ничего такого… Села в машину, он повернулся ко мне и говорит: «Ты очень красивая девушка». И сразу после этих слов достал из кармана бархатную коробочку, а в ней кольцо. Надел мне на палец. А сам в глаза смотрит, проверяет меня, что я буду делать, как реагировать.

— И? Ты поняла, чего он от тебя хочет?

— Не знаю…

— Но кольцо взяла?

— Да. Сказала: спасибо. Он сказал, что меня сейчас отвезут домой. Понимаешь, я не могла у него спросить, зачем вы дарите мне кольцо.

— Но ты же не маленькая девочка!

— Я подумала тогда, что это кольцо я смогла бы продать, а на вырученные деньги купить себе зимние сапоги или поставить в кухне новое окно, потому что там щели и осенью снова начнет дуть ветер… Я просто цап-царап, хвать кольцо, да и все!

Он сам отвез меня к моему дому, из чего я поняла, что он уже знает мой адрес. Я вышла из машины, и он вслед мне еще раз сказал: ты очень красивая, Лика.

— И что было потом?

— Он целую неделю меня не беспокоил. А потом позвонил мне на сотовый, сказал, что у него для меня есть подарок.

Понимаете, у меня в жизни появилась тайна. У меня в портфеле лежала драгоценная коробочка, о которой пока никто не знал. И мне это было очень приятно, не знаю, как вам это объяснить… Взрослый мужчина, который старше меня на много лет, который внешне очень даже симпатичный, обратил на меня внимание, и это при том, думала я, что у него огромный выбор и возможности — весь город принадлежит ему.

— Глупая-а-а… — покачала головой тетя Лена.

— Вот так все и началось… Кольцо, потом корзинка, полная клубники, а еще — большая конфета в золотистой обертке, раскусываешь ее, а в ней — настоящие золотые монетки! Таких сюрпризов было очень много… Я перестала спать, я постоянно думала о Власове. Между тем он ко мне даже не прикасался! Однажды он привез меня в какой-то дом в лесу, где все было очень красиво, в камине пылал огонь, был накрыт стол… Но и тогда он меня не трогал. Мы с ним просто разговаривали, он рассказывал о себе, а затем признался, что потерял голову от меня, что сходит с ума от любви ко мне, что не спит и не знает, что ему делать… Он не может заниматься государственными делами…

— Эка он!

— Да. Что он понимает, что я очень молода, и что между нами ничего не может быть, но что он страстно меня любит и даже готов жениться на мне, когда я подрасту… Он знал, что у меня есть сестра, и он очень боялся, что она узнает о наших встречах. Я пообещала ему, что буду молчать, что и сама побаиваюсь ее. А потом, там в лесном доме, он дал мне выпить вина… Вернее, я сама выпила. Я до этого никогда спиртного не пила, я не знала, как действует вино, пила, как воду, чтобы утолить жажду… И все остальное было уже как во сне…

— Лика, моя Лика… Он изнасиловал тебя?

— Что вы! Нет, конечно. Но никакой радости мне это не принесло, это точно. Просто я была пьяна, к тому же как бы подготовлена, не говоря уже о том, что меня не покидало чувство, что должна этому человеку. Глупо, правда? В сущности, он сам все это затеял…

— Ты до сих пор с ним?

— Ну, да… И с ним, и без него… Трудно тебе это объяснить, да я и не надеялась на понимание. Не для того приехала сюда… Просто мы с ним зашли очень далеко. Очень… Ни к чему тебе все это знать…

Я понимала, что ни в какую Москву он меня, конечно, не возьмет. И что деньги в скором времени перестанет мне давать, потому что я ему надоела… Все надоедает. Даже маленькие и капризные девочки… Но и отпускать меня он пока не собирается. Значит, надо самой принимать решение. И я бы ушла, я и уйду, очень скоро, уеду, но только мне нужно с него получить деньги, большие, на квартиру в Москве. Двухкомнатную. Ему это вообще ничего не будет стоить, я хочу сказать, что для него это не деньги… Я знаю, сколько казенных денег он тратит на самолет, охоту, рыбалку с друзьями, летает туда-сюда, в разные там угодья, заповедники, в Карелию… Летает, словно это его собственность. Да ему и по рангу не положен самолет. Просто он закружился в своих удовольствиях. Я не удивлюсь, если он всем пресытится скоро и примется за наркотики.

— Хорошо, я все поняла, не в лесу живу, кино смотрю… Все ясно, кроме одного: неужели никто в городе ничего не знает о ваших отношениях? Это же подсудное дело!

— Нет. Власов очень осторожный человек. Что же касается его жены, то у него с ней свои договоренности. Она за деньги всегда будет молчать, никогда рот не откроет. Вся такая оскорбленная, обиженная, а гордости — ни грамма. Берет денежки… А могла бы, к примеру, выучиться и пойти работать, как моя Ольга.

— Так, а сейчас у тебя что? Где ты была? С ним? Не ко мне же ты приехала.

— К тебе, теть Лен. Поговорить-то надо с кем-нибудь, да не с чужим… Ольге не могу ничего рассказать. Пока не могу. А потом все равно все расскажу… Беременная я.

— Матерь Божья!

— Завтра Власову скажу, спрошу, что делать будем.

— Лика, но ты же сама — дите! Да и он, как я поняла, жениться не собирается. Какой срок?

— Два с половиной месяца уже. Завтра вот все ему расскажу, попрошу денег, скажу, что мы с сестрой уедем и со мной никаких проблем не будет… Ольга, конечно, покричит, даже ударить может, пощечину влепить, но потом успокоится, и мы уедем. В Москву. Начнем все с чистого листа. Я работать пойду. Все равно куда. Ольга в Москве тоже не пропадет, она хорошая пианистка, а в Москве ресторанов этих — тыщи! Вот такой план у меня…


Глаза у нее слипались, она с трудом проговаривала слова.

— Вот вам город… Один разврат… — тихо проворчала тетя Лена, перекрестилась, помогла Лике подняться и отвела в спальню. Уложила в постель, укрыла одеялом. Перекрестила.

— Теть Лен, у него выборы скоро, если денег не даст — все расскажу Гарину, это его конкурент, кандидат в мэры… У меня все доказательства есть, видео… Я хорошо подготовилась… Так что выложит он денежки, выложит… И уедем мы с Олей…


Дыхание ее выровнялось, она заснула.


— Вот что значит расти без родителей, без присмотра… Да, рано вы ушли, мои дорогие, — обратилась она к висящему в большой комнате на стене выгоревшему снимку, на котором была изображена пара — молодые мужчина и женщина, родители Лики и Ольги. — Были бы вы живы, мои дорогие, все иначе бы сложилось…


Она вернулась на кухню и принялась мыть посуду.

21. Ольга. 2014 г

Пора было ставить последнюю точку и уезжать. Она позвонила Барсову, хотела пригласить его в кафе-мороженое «Баскин Роббинс», но он извинился и сказал, что обедает в «Русской тройке», и попросил ее подойти туда.

«Русская тройка». Воздушный, хрустальный мост из настоящего в прошлое, в уютный ресторан с черным роялем в углу небольшого зальчика, задрапированного малиновым бархатом. Желтоватые клавиши, чистый звук, извлекаемый ими из струнного недра, тихие ленивые аплодисменты пианистке, фарфоровое позвякивание посуды, приглушенные шаги официантов, запахи духов, еды, кажущиеся рубиновыми наполненные вином фужеры на столиках… Восхищенные взгляды Максима Григорьевича, сделавшего перерыв в своей работе и оставившего свои сковородки и кастрюли, чтобы хотя бы издали, приоткрыв дверь кухни, послушать ее игру… Эти контейнеры, заполненные вкусной едой, от души, от доброго сердца. Он знал, что Ольга одна воспитывает сестру, что родители погибли.

— Хорошо, я сейчас приеду.

Что ж, это даже символично — заехать в «Русскую тройку» перед отъездом, как бы отдать все долги, прикоснуться к своему прошлому, пусть это будут просто клавиши рояля… А может, она снова увидит Максима Григорьевича, поиграет ему, если, конечно, у ресторана не сменился хозяин, и ей будет позволено открыть рояль…


Вернув арендованный, использованный для преступных, просто-таки убийственных целей автомобиль (ничуть не чувствуя при этом угрызений совести или каких-либо других мучений), Ольга перемещалась по городу в своем прекрасном и удобном «Мерседесе». Шок после содеянного прошел, уступив место расслабленности и покою. Она и не знала, что подобные чувства вообще могут быть свойственны убийце.

Убила гадину, змею, чудовище, дракона. Добавила элемент равновесия в природе. Главное теперь, поскорее убраться отсюда, из этого города, в который она теперь никогда не вернется.

Вот только расплатится с Барсовым, обнимет Максима Григьрьевича… Так, стоп.

Она резко свернула на узкую тихую улочку, проехала ее и оказалась на залитой солнцем площади, припарковала машину, вышла и направилась к ювелирному магазину «Малахитовая шкатулка». Когда-то давно, в прошлой жизни она могла зайти туда исключительно чтобы посмотреть, помечтать…

Сейчас у нее была возможность купить здесь подарок для Максима Григорьевича. Она уже даже знала, какой: золотые часы. Часы на память… к тому же вещь нужная, функциональная, как любил повторять Левкин (Миша, как же я соскучилась по тебе!).


Она вошла в магазин, сначала ее охватили неуверенность и робость, которые ассоциировались у нее с этим магазином: на синем бархате под стеклом разложены драгоценности, скучающий у входа охранник, улыбающиеся и готовые обслужить продавщицы. Потом она пришла в себя, осмотрела все витрины, выбрала золотые часы, оплатила и вышла с новым для нее радостным чувством, что она разобралась со своим прошлым, освободилась от тяжелого груза вины перед Ликой, все, что она могла для нее сделать — она сделала.

Да и чувство вины растаяло, когда она вдруг поняла, что в тот момент, когда ей пригрозили смертью, если она не уедет из города, не прекратит поиски сестры, Лики уже не было в живых. Если бы Лика была жива, кто бы ей и за что угрожал? Лика бы вернулась домой и продолжала жить своей, выбранной ею жизнью.

Ответственность за сестру заставляла Ольгу много работать, заботиться о Лике, о ее благополучии, здоровье, развитии, воспитании. Но кто виноват в том, что в ее жизни появился взрослый, сильный человек, который подмял ее под себя, поработил, сделал ее своей наложницей, а может, и возлюбленной. Кто знает, какие отношения их связывали, как он относился к Лике. Он платил ей за услуги или дарил деньги как подарок, чтобы она почувствовала себя счастливой?

Она представляла себе, что было бы, если бы она не уехала из города, а осталась и продолжала искать Лику. Во-первых, она сразу же направилась бы в прокуратуру и рассказала о нападении на нее мужчины с ножом. Рассказала бы о том, что у сестры появились деньги. Возможно, ее стали бы искать, расспрашивать подружек, кто и когда приезжал за Ликой в школу, на какой машине, как выглядел человек. И конечно же, вычислили бы мэра города. По его машине, по водителю, по многим признакам. Лика — девочка, не иголка, ее наверняка могли видеть соседи, прохожие… Нашлись бы свидетели, которые видели их вместе. У Власова имеются дома за городом, в его распоряжении пансионаты, гостиницы, его резиденция, куда он мог привозить Лику, а там есть персонал, живые люди, свидетели…

И если бы Лика на тот момент была жива, то она непременно дала бы о себе знать. Она бы вернулась домой, увидела бы, что Оли нет, и сама стала бы ее разыскивать…

Но в том-то и дело, что Лики тогда уже не было в живых. И люди, которые ее убили, были в панике. Вот почему появился тот человек с ножом…


Ольга подошла к дверям ресторана «Русская тройка». За углом, на соседней улице, на крыльце похоронного бюро она отдалась Виктору. Не хотела, а сделала это. Из жалости, из-за того, что хотелось поверить в его любовь и страсть к ней. Ольга обманывала себя, играла в любовь с человеком недостойным, с мошенником и подлецом, для которого нет ничего святого. А в это время ее сестра занималась тем же, но на шелковых простынях, в роскошной спальне… Ольга, не желая верить в то, что ее хотят обмануть, взяла у Лики деньги, чтобы отдать мерзавцу Виктору! Да, Лика продавалась за деньги, возможно, не понимая растущего в ее душе цинизма, не осознавая, что это плохо! А ее старшая сестра, понимая, что наносит Лике травму, привела в дом незнакомого мужика и кормила его так, как если бы он был ей самым близким человеком. Лика ходила в школу, прибиралась в квартире, готовила, как могла, еду, стирала. В то время как Виктор целыми днями валялся на кровати перед телевизором, ел, пил, курил, гадил…

Бедная моя девочка, простишь ли ты меня когда-нибудь?


Она потянула на себя ручку массивной двери, вошла, и сердце ее заколотилось сильнее. Все такое знакомое, даже запахи!

— Семен! — улыбнулась она гардеробщику, чисто одетому седовласому человеку.

— Ольга? Приятно увидеться!

— Здесь у вас все по-старому?

— Да не совсем… — загадочно улыбнулся он.

— Что, хозяин поменялся?

— Да. Вы идите, сами все поймете…


Она пожала плечами, прошла в зал, который оказался пустым в этот час, не считая сидящего за столиком, обедающего Дмитрия Барсова. Детектив сменил свою рабочую одежду цвета хаки на белоснежную рубашку с закатанными рукавами и темно-синие джинсы. Дмитрий поднялся Ольге навстречу.


— Надеюсь, что вы голодны? Я хочу угостить вас обедом.

— Хорошо… Я не против. Тем более что мне очень приятно находиться здесь… в этих стенах… — Она улыбнулась, оглядываясь. К счастью, внешне ресторан выглядел как и пять лет назад. Уютный, немного, по провинциальному, претенциозный и с удивительным чувством защищенности. Откуда взялось это ощущение, Ольга и сама не могла объяснить. Возможно, этот ресторан оказался единственным местом ее работы, где она не чувствовала свою зависимость от руководства, где ей хорошо платили и где ее, наконец, все любили.

— Вам нравится этот ресторан? — В голосе Барсова прозвучали лукавство и легкая ирония.

— А вам, господин Барсов, наверное, что-то известно обо мне… Вероятно, вы когда-то бывали здесь…

— Понимаете, Ольга, когда я первый раз увидел вас, меня не покидало чувство, будто мы знакомы. Вообще-то, у меня хорошая, профессиональная память. Но вот в случае с вами она меня подвела. Я смотрел на вас и понимал, что когда-то где-то имел возможность наблюдать за вами в течение длительного времени, но вот где — никак не мог вспомнить…

Но один человек увидел нас вместе, когда мы встречались с вами в кафе, и с тех пор он требует, чтобы я организовал вам встречу!

— Нет, пожалуйста… не надо…

Это западня — промелькнуло в голове.

Кровь бросилась в голову, Ольга попыталась выскочить из-за стола, но Барсов, с удивлением наблюдавший ее реакцию, тоже встал и мягко усадил ее обратно:

— Ольга, прошу вас…

— Мы договаривались с вами о конфиденциальности, если вы помните… Я платила вам… А вы… Заманили меня сюда, зачем?


Ее от страха трясло. Она не помнила, как оказалась возле двери, предполагая, что именно она, распахнувшись, впустит в ресторан всех тех, кто вычислил ее, убийцу Власова, не без помощи предателя Барсова. И рожать она будет уже в тюрьме. А Левкин будет приходить к ней на свидания и плакать… И вся жизнь полетит кувырком!


В какой-то ослепительно ясный миг она увидела весь свой опасный замысел со стороны, и ужаснулась, и поняла, что ее желание отомстить за смерть сестры привело ее саму к краю пропасти. Что она, спасая память о сестре, сломала сразу три жизни: себе, Мише и еще не рожденному ребенку. И что Левкин, узнав о том, что она убила человека, разлюбит ее и с макушкой уйдет в свою науку…


Она зажмурилась от представленного и закричала, и тотчас кто-то обнял ее и прижал к себе.

— Что с тобой, Оленька? Ты что, Диму испугалась?


Она открыла глаза и увидела Максима Григорьевича, шеф-повара ресторана. Ни вбегающих в ресторан с оружием, в камуфляже людей из группы захвата опасной преступницы (и кабацкой пианистки в одном флаконе), ни мужчин с прокурорскими взглядами, ни полицейских…

— Максим Григорьевич, дорогой, как же я рада вас видеть! — Она расцеловала его в щеки.

— А я как рад! Когда я увидел вас с Димой в кафе, куда зашел, чтобы купить мороженого для своего штруделя, то не поверил своим глазам. Подумал, что мне показалось. Дима — мой брат. И это я его попросил заманить тебя сюда, подумал, что тебе будет приятно побывать здесь, поностальгировать… А? Оля, какая же ты стала! Как поживаешь? Где обитаешь? Что привело тебя сюда, в Калину?

— Дмитрий — ваш брат?! Господи, как же вы меня напугали… Постойте, но он — Борисов, а вы — Кузнецов…


В воздухе запахло предательством, Ольга почувствовала холодок внутри.


— Мы — братья единокровные, у нас один отец, так что не переживай. Ты — среди друзей, поэтому расслабься. Садись, я сейчас организую тебе что-нибудь необыкновенное… Форель, к примеру? У нас хороший новый повар, специалист по рыбе.

— Форель? Хорошо…

Она не сразу успокоилась. Смотрела на сидящего рядом с ней, с озабоченным и расстроенным лицом Барсова, и испытывала стыд за свое поведение. Ведь она почти выдала себя!

— Ольга, — вдруг заговорил он тихо и быстро, — пока Макса нет, я должен кое-что сказать вам. Власов умер. По официальной версии он отравился сам.


Она смотрела на него, и взгляд ее был полон боли и безысходности. Он все знает!

— И?..

— Я сначала не знал, кто вы, но когда Макс вас увидел и объяснил, что вы — та самая пианистка, игрой которой он наслаждался несколько месяцев, пока вы не исчезли, я кое-что сопоставил и понял… Вы — сестра пропавшей пять лет тому назад Анжелики Черешневой. Вы появляетесь в городе инкогнито, нанимаете меня, чтобы я собрал вам информацию на Власова, а потом его находят мертвым в его загородном доме. Вы же сразу после его смерти назначаете мне встречу, чтобы расплатиться со мной и, я так полагаю, поскорее уехать. Ольга, я не выдам вас, больше того, я, вернее, мы с Максом могли бы помочь вам с алиби… Вы должны успокоиться…


Кровь стучала в висках, голова раскалывалась. Что ему сказать? Признаться?

Она молчала. Нет, она не станет признаваться никому. Даже Максу.


— А вот и форель! — Максим Григорьевич подошел неслышно, поставил перед Ольгой блюдо с запеченной форелью, украшенной лимоном.

— Макс!

— Я понял… — Он присел за столик, и Ольга только сейчас заметила, что он не в поварском колпаке, на нем белая рубашка и светлые брюки. Максим Григорьевич просто сиял, глядя на нее. Как если бы и не догадывался о том, что происходит сейчас в душе Ольги. — Оля, дорогая, расслабься… Можешь довериться Диме во всем. Он знает, что я в тебя тайно и безнадежно влюблен…

— Макс!

— Оля, когда ты исчезла, я плакал, — сказал Макс. — Нет, честно… Все произошло слишком неожиданно, понимаешь? Я знаю, что тебе нравилось здесь работать, тебя тут все любили. И тогда я попросил своего брата попытаться выяснить, куда ты делась. Он узнал, что ты уехала в Москву, а вот твоя сестра, маленькая девочка Лика, я хотел сказать, старшеклассница — исчезла по-настоящему. Что сначала ты, Оля, подала в розыск, а потом забрала заявление обратно, мол, нашлась…

— Те, кто ее знал, — подхватил Дмитрий, — утверждали, что она сбежала с вашим сожителем, Виктором. Но я выяснил, он никуда не уезжал. А вот ваш отъезд, Оля, выглядел, по меньшей мере, странно.

Тогда я начал интересоваться жизнью вашей сестры, предполагая, что ваш отъезд и ее исчезновение могут быть как-то связаны, и вот тут-то наткнулся на стену. В школе никто не знал, куда могла исчезнуть Лика, она была обыкновенной школьницей, разве что не очень прилежной… Я долго ломал себе голову, что могло случиться в вашей семье, и почему вы обе так неожиданно исчезли, и пришел к выводу, что вы уехали все-таки вместе с ней. И что ваш отъезд мог быть связан с личной жизнью одной из вас. Решил, что вы сбежали как раз от этого Виктора, человека с дурной репутацией, который, возможно, попытался вовлечь вас в какую-то авантюру… Ну, сбежали, и хорошо!

В сущности, решили мы с Максом, ничего криминального не произошло. Тем более что соседи ваши подтвердили, что видели, как вы выходили с чемоданами из квартиры и садились в такси.

Однако, чтобы проверить, что дело чистое, я, признаюсь, вскрыл вашу квартиру, чтобы понять, все ли там в порядке… Я приблизительно знаю, как выглядит квартира, в которой произошло преступление, вы понимаете меня?

— Вы подумали, что нас убили? — спросила Ольга, пораженная его словами. — И что?

— Вы оставили свою квартиру в полном порядке, — ограничился Барсов коротким комментарием.

— В смысле, нет следов крови и все такое?

— Ну да…

— И что было потом? Вы продолжали нас искать?

— Нет, — вмешался Макс, — я сказал ему, чтобы он прекратил поиски. Смысл?

— Проходит пять лет, я приезжаю в Калину, просматриваю объявления в поисках частного детектива и нахожу вас!

— Я в городе один занимаюсь частным сыском, вы бы все равно не промахнулись… И даже, когда мы с вами встретились, я не сразу понял, что вы и есть та самая Ольга Черешнева, ведь вы теперь носите фамилию вашего мужа — Михаила Левкина.

Но судьбе было угодно, чтобы Макс зашел в «Баскин Роббинс» именно тогда, когда мы с вами там встречались, и узнал вас.

Мы с ним встретились вечером того же дня, когда мы и познакомились с вами, и он очень эмоционально сообщил мне, что вы — та самая Ольга… Я же, признаюсь, нарушил нашу с вами договоренность и рассказал Максу о том, зачем вы приехали сюда. Сопоставив все это, нетрудно было догадаться, что Власов зачем-то понадобился вам, и что дело это очень серьезное, раз вы вернулись в родной город спустя целых пять лет и именно по его душу!

Мне стало интересно, почему вас интересует его окружение, его образ жизни, адреса и так далее. Ясно же было, что вы собираетесь с ним встретиться, но к этой встрече вы тщательно готовитесь. Ваш внезапный отъезд пять лет назад, отсутствие какой-либо информации о вашей сестре… Кстати, мне пришлось предпринять кое-какие действия, чтобы выяснить, не появлялась ли она за эти годы в Калине, не звонила ли друзьям, одноклассникам, не инопланетянка же она, были же у нее друзья, подруги… Человек, который занимался добыванием этой информации, должен был действовать очень осторожно и ни в коем случае не засветиться в качестве опера, понимаете? Он действовал через своих знакомых девушек… И так получается, что о вашей сестре никто ничего не слышал. И тогда я сопоставил пропажу Лики с личностью Власова. Версия его связи с вашей сестрой казалась мне поначалу несостоятельной, уж слишком дерзкая и неправдоподобная, учитывая положение Власова (все-таки он был мэром!), да и школьный возраст вашей сестры. Если такая связь имела место, подумал я, то скрыть ее абсолютно, чтобы никто ничего не знал, — просто нереально. Конечно, с его положением, с его возможностями, на какое-то время безопасность обеспечить себе можно. Но в том политическом контексте, я имею в виду, накануне выборов в мэрию, надо быть полным идиотом, чтобы позволить себе определенные отношения с несовершеннолетней! Вот почему я прекратил расследование в этом направлении. У меня появилась новая версия. Что, если Лика — внебрачная дочь Власова. И ее исчезновение связано с желанием его ближайших родственников, в смысле, прямых наследников, избавиться от нее, тем более что законных, рожденных в браке детей у них с Оксаной Дмитриевной нет!


Оля слушала его с полными слез глазами.

— Довольно! — с трудом выговорила она, давясь от слез. — Чего уж там… Да, Лика жила с Власовым. А потом что-то случилось, возможно, моя маленькая глупая сестра повела себя неправильно. Вы сами сказали — дело было накануне выборов. Возможно, она пригрозила Власову, что расскажет об их романе его сопернику на выборах, сегодняшнему мэру — Гарину! Вы поймите, это всего лишь мои предположения… Дмитрий, Макс, — она посмотрела на Максима Григорьевича, у которого тоже повлажнели глаза, — ее убили, понимаете?

И она рассказала о том, как подверглась нападению, как ей приказали убраться из города.

— Оля, почему ты не пришла ко мне и ничего не рассказала? У меня большие связи, я бы помог вам с Ликой! — воскликнул Макс.

— Мне стыдно и больно рассказывать все это, но я испугалась… Я поняла, что Лики уже нет в живых, иначе зачем было им паниковать…

— Постой, но как ты узнала, что твоя сестра встречается с Власовым?

— Мы с ней как-то ужинали, я достала коньяк… Мне тогда было очень плохо, уход Виктора, его предательство сломали меня, и Лика меня выхаживала, отвозила меня в какой-то санаторий, оплачивала мое лечение… Короче, мы с ней выпили однажды, и она мне во всем призналась. А я что могла ей сказать? Что? Я-то была вообще дурой, которая взяла и отдала Ликины деньги Виктору! После этого я имела право указывать ей, как жить?

— Постой, но если ты знала, вернее подозревала, что с твоей сестрой… что ее нет в живых, и знала, кто тебе угрожал, ведь этот человек был от Власова, то почему не обратилась в прокуратуру?! Или, опять же, ко мне? — недоумевал Макс.

— Говорю же, я испугалась… Мне же чуть горло не перерезали! Вы поймите, ставка была слишком велика, я имею в виду выборы и все, что с ними было связано у Власова. Уж если они не пожалели Лику, то что говорить обо мне?


Она переводила взгляд с Дмитрия на Макса, понимая, чего они ждут от нее.

— Да… Я была у него. Все пять лет план вынашивала. Яд достала. Можете меня посадить.

— Он что-нибудь сказал? Признался?

— В том-то и дело, что нет. Сказал, что это не он. И вот как теперь с этим жить?

— А кто тогда?

— Не знаю… Хоть бы узнать, куда они Лику дели, где закопали… — И Ольга разрыдалась.

— В Абрамово, — тихо произнес Борисов. — Нашли ее… сегодня утром…

22. Арнаутовы. 2014 г

Андрей Арнаутов, Никита и Галка Пахомовы, Маша и Федор сидели на террасе арнаутовской дачи и оживленно беседовали. Зеленый газон мок под едва заметным водяным веером и давал прохладу.

Андрей, высокий крепкий молодой мужчина в белых шортах и красной футболке, следил за углями, дожидаясь подходящего момента, чтобы выложить на решетку мясо.


Чуть поодаль, под полотняным навесом были накрыты столы, на белых бумажных скатертях стояли вазы с фруктами, блюда с пирогами, закусками и лимонад.

Вдоль стены дома, затененной высокими елями, были выставлены работы художников, ради которых жена Андрея Арнаутова, Алиса, вместе со своими помощницами и устроила этот благотворительный вечер.

Алиса, увлеченная приготовлениями к встрече гостей, единственная из компании была не в курсе происходящего и понятия не имела, что старые друзья встретились здесь, на этой, ставшей уже легендарной даче не только ради того, чтобы вспомнить юность, выпить пива и поесть знаменитых арнаутовских шашлыков, а чтобы попытаться вспомнить каждый час, каждую минуту того июньского вечера 2009 года…


После подробного рассказа Федора о том, что он пережил в то страшное для него утро, Андрей долгое время молчал, качая головой, после чего принялся нервно приглаживать волосы руками.


Галка медленно пила пиво, уставившись на сидящую на краю стола красную бабочку, и в который уже раз спрашивала себя, кто ее дергал за язык в тот день, когда она встретилась в кафе с Машей.

Маша катала шарики из хлебного мякиша.

— Этого не может быть! Как труп мог попасть в дом? В мой дом?! В наш дом? Федор, ты не парься, мы все верим, что ты здесь не при чем, больше того, я вот лично, как хозяин этого дома, благодарен тебе за то, что ты избавил всех нас от того кошмара, который обрушился бы на наши головы, не закопай ты труп! И неизвестно, что сделал бы каждый из нас, окажись на твоем месте. Со стороны, конечно, очень легко осуждать кого-то, обвинять во всех смертных грехах, но попади сам в трудную ситуацию, и посмотрим, на что будешь способен!

— Андрей, — сказал Федор. — Мы пришли к тебе сюда для того, чтобы вспомнить человека, который был здесь среди нас, который, может, каким-то образом влился в нашу компанию или стоял, к примеру, за забором, наблюдая, как мы тут веселимся, чтобы потом подсунуть нам еще водки. А то, что ты тогда вдруг сказал, что, мол, у нас еще есть что выпить, я очень хорошо помню.

— Да мы все помним, — сказала Галка. — Я тоже удивилась, потому что в сумке, ну, той, зеленой, в которой привезли алкоголь, уже ничего не было, и вдруг — водка! Две или три бутылки!

— Так, постойте… — Андрей задумался. — Алиса танцевала, помните? Мы ей еще все хлопали, сказали, что у нее природная грация… И что она нам тогда сказала?

— Я помню, что она сказала, — оживилась Галка. — Она сказала, что хотела бы стать актрисой, но ее пока пригласили только сниматься для рекламы куриного супа! И мы, помните, расхохотались! А ты, Федор, пожал плечами и сказал, что ничего смешного, что многие великие актеры начинали с рекламы.

— Ну и что?

— Да то, что я знаю, кого она имела в виду в смысле рекламы… Она еще сказала мне, что ей надо будет сделать портфолио для рекламы… Эх, вы — пьяницы горькие! Все забыли! Да к нам же заходил сосед наш, Стас! Ну, художник, он еще занимается рекламой! У него контракты с какой-то солидной московской рекламной компанией! Ну, вспоминайте! — Глаза Галки заблестели.

— Стас? Да, точно! Я помню его! Он действительно приходил к нам, за штопором! Он сказал, что его угостили вином, и он уже битый час не может его открыть! — вскричал Андрей Арнаутов. — Вот, черт, забыл про угли-то! Маша, давай сюда кастрюлю с мясом!

— Вот и в тот день все было так же, — тихо заметил Федор. — Ты готовил шашлык, а мы скакали вокруг, и так всем было весело… И Стаса этого я тоже вспомнил… Просто я не обратил на него никакого внимания! Но, послушайте, сосед… Это нелепость какая-то. Во-первых, с какой стати ему приносить нам алкоголь? Во-вторых… Ты хорошо его знаешь?

— Да нет! Знаю только, что он здесь жил сначала один, жена бывала наездами, и что одна местная дамочка, по словам моих родителей, пыталась приударить за ним, все мечтала, что он напишет ее портрет… Но потом жена стала приезжать сюда чаще, у них родился ребенок. Нет, правда, хорошая семья. Да и он мужик мирный, нормальный…

— Андрей, мы должны с ним поговорить… — сказал Федор. — Если это не он принес нам водку, так, может, он видел кого-то, кто приходил к нам, пока мы здесь веселились…

— Давай, конечно! Машенька, а ты чего раскисла! Не переживай, все выяснится, и ты успокоишься… — сказал Андрей. — Ребята, все будет хорошо! Галка, Маша, вы остаетесь с шашлыками, а мы — к Стасу! Он, кстати говоря, довольно часто к нам заходит, вернее, к моим родителям… Они чаевничают… В карты играют. Насколько я могу судить по разговорам, Стаса в Абрамово очень уважают, он безобидный и увлеченный своим делом человек… Никита, а ты чего молчишь?

— Да я вообще в шоке от этой истории… У меня в голове не укладывается, что нам кто-то подкинул труп… Бред какой-то! Девушка, мертвая…

— А ты думал, что это Федор ее убил?

— Да я и не знал, кто это? И вообще… не хочу все это вспоминать.


Подбежала Алиса, высокая стройная блондинка в открытом летнем платье, белом, в алых маках. Обвила Андрея руками за шею, поцеловала.

— Все, мы готовы… Через полчаса привезут наших художников, музыкантов, приедут бизнесмены, люди из администрации… Уверена, что большинство работ будет куплено, у меня уже есть некоторые твердые договоренности… Еще будут подарки, обещали подвезти холсты, кисти, краски…

— Хорошо, Алиса… Ты — молодец! Думаю, мы не будем вам мешать?

— Андрей, когда это ты мне мешал! Вы тоже посмотрите работы. Может, что понравится… Ладно, ребята, я побежала!


— Все такая же красивая, — сказала ей вслед Галка. — Даже красивее стала… Андрей, может, она чего помнит?

— Спроси ее… Но не сегодня. Видишь, у нее мероприятие… Она-то думает, что мы просто так встретились… Я ей потом все объясню, — сказал Андрей. — Ну, что, пойдем к Стасу?


Андрей, Никита и Федор поднялись и пошли к выходу.


— Машка, ты прости меня… Такую кашу заварила, — сказала Галка в сердцах. — Такую мутную волну нагнала!

— А я думаю, что ты все правильно сделала. Да и вообще ты не при чем. Видно, судьбе было угодно, чтобы эта история всплыла на поверхность. С Федора — словно груз свалился, могу себе представить, как он жил все эти пять лет. Да и Никита успокоился, что его друг — не убийца. И главное, девочку нашли, ее хотя бы нормально похоронят, возбудят уголовное дело и, кто знает, может, найдут убийцу?

— Маша, тебя здесь не было, а я вот кое-что помню из того дня… Вернее, уже вечера. Алиса тогда зажигала. Она была такая… Все мужики глаз оторвать от нее не могли. Все ее в тот вечер хотели, вот все! И Федор твой тоже…

— Галка!

— И мой Никита тоже, я уверена… а с ней в тот вечер творилось что-то невообразимое… Она так танцевала, была такая сексуальная, ее просто зашкаливало от переизбытка чувств… Ведь она после с Андреем переспала… Но было кое-что еще тогда, чего никто не заметил, кроме меня, я думаю…

— Ты о чем?

— Об Алисе. В какой-то момент я потеряла ее из виду. Думала, что она в дом зашла, в туалет или еще чего… Я пошла ее искать. Честно говоря, мне хотелось ее застать с кем-нибудь, понимаешь? Помешать ей…

— Галка, нельзя так…

— Я оглянулась — все наши мужики на месте, я имею в виду, нет никого, с кем бы она ушла, понимаешь?

И вот она возвращается откуда-то, я так и не поняла, откуда, кажется, из сада… Ты бы видела ее лицо! Каменное! Слезы катятся. Она не видела меня, прошла мимо, как будто меня вообще нет! Я только услышала: «Мразь… Скотина… Не узнал… Как же…»

Вот что-то в этом духе.

— Думаешь, в саду кто-то был?

— Но она от кого-то шла, понимаешь! Она с кем-то как будто поссорилась или же разозлилась, что ее кто-то не узнал или сделал вид, что не узнал!

— Ты к чему клонишь, Галя?

— К тому, что в саду или за забором, за воротами она кого-то увидела. И этот кто-то — явно не из нашей компании. Тот, к кому она была на тот момент неравнодушна.

— Стас? Думаешь, они тогда уже были знакомы?

— Не знаю… Но вот Алиса знает. И она может вспомнить.

— А может, она с кем-то говорила по телефону и поругалась?

— Нет… Она ясно сказала: «Не узнал… Как же…»

— Так давай спросим у нее!

— И как мы ей это все объясним?

— Расскажем правду.

— Но сейчас здесь будет полно народу! Мы не сможем к ней пробиться… А история не на пять минут.

— Послушай, а если бы твоего Никиту заподозрили в убийстве, ты стала бы церемониться, если бы появилась возможность узнать правду! Алиса-а! — позвала Маша. — Алиса-а!


Алиса, услышав, что ее зовут, повернулась, увидела Машу с Галкой и подбежала к ним.

— Привет!

— Давно не виделись… — нервно пошутила Маша. — Алиса, мне нужно задать тебе один вопрос. Всего лишь один.

— Надеюсь, ничего не случилось?

— Нет-нет… — истерично хихикнула Маша. — Вспоминай. Июнь 2009 года… Вы все собираетесь здесь у Андрея на даче. Весело проводите время… Смеетесь… плещетесь в бассейне…

— Ну да… И что? — Алиса в нетерпении переминается с ноги на ногу и постоянно оглядывается в ожидании автобуса с гостями. — Какой вопрос?

— Кого ты увидела в саду? Постороннего? Человека не из вашей компании? Мужчину…


Глаза Алисы расширились, она захлопала ресницами.

— Зачем вам это? Галка, что происходит? — Она сдвинула свои тоненькие брови.

— Просто в тот момент, когда мы бесились, пили и орали, здесь на дороге сбили одного человека… И мы ищем свидетеля, — неуверенно пролепетала Маша, подумав, что, если сказать Алисе об убийстве, то она, сообразив, что может навредить своему знакомому, точно не скажет правду. — Галка вот сказала, что ты с кем-то разговаривала не то в саду, не то через ограду…


Алиса молча смотрела то на Машу, то на Галку.

— Что случилось? Вы мне врете! Что вы наговорили Андрею?! Зачем ворошить прошлое? Галка, какая же ты все-таки стерва! Ни с кем я там не разговаривала!

— Алиса, в тот вечер вы все перепились, и ночью произошло нечто страшное, о чем тебе никто никогда не говорил… — воскликнула Маша. — Нам надо знать, кто из посторонних был на даче. Кто принес алкоголь.

— А что случилось?

И тут Маша, понимая, что Андрей все равно в самое ближайшее время расскажет обо всем жене, что ему нет смысла ничего скрывать, поскольку это никак не касается их семьи, сказала:

— В ту ночь в дом подкинули труп девушки, Лики Черешневой. Подкинули, когда вы все спали! И теперь обвинение могут повесить на Андрея! Вот почему он тебе ничего пока не сказал…


Она и сама не поняла, как придумала эту версию, чтобы только разговорить Алису. Одно дело, когда неприятности грозят Федору, и совсем другое — когда ее Андрею!

— Труп?

— Кого ты видела, Алиса?

— Одного своего знакомого… — Она сощурила свои длинные глаза.

— Что он делал, где был? В саду?

— Нет, он стоял неподалеку от ворот, под деревьями и передавал какой-то пакет Стасу, нашему соседу. Я увидела его, подбежала… Я тогда много выпила… А тот человек… Мы с ним встречались, а потом порвали. Он работал на Власова, водитель его, правая рука… Гад еще тот…

— Это тот самый, с которым ты встречалась до Андрея?.. — начала Галка.

— Да, это мой бывший… Я случайно увидела его, как дура подбежала к воротам, хотела, чтобы он увидел, какая я, что мне весело, что я не плачу, что смеюсь, танцую… Я окликнула его, он обернулся, увидел меня, резко так сунул пакет в руки Стасу и исчез… растворился. А потом я услышала шум отъезжающей машины. Скотина!

— Алиса, ты сможешь дать эти показания в суде? — спросила Маша.

— Девчонки, вы что, спятили? Чтобы я в суде рассказала о том, кто был моим любовником?

— Тебе даже не надо будет говорить, что вы с ним были знакомы. Зачем? Ты просто скажешь, что такого-то числа, на вечеринке, ты случайно оказалась возле ворот и увидела, как человек, которого ты знаешь, как водителя Власова, передавал пакет Стасу — соседу. И все! Как его фамилия?

— Дурацкая фамилия… И он тоже — дурак! И извращенец. Дудь. Павел Дудь. Давайте, действуйте… Я дам показания. Даже с удовольствием стану его топить… Послушайте, мне сейчас некогда… Потом поговорим и, обещайте, что вы мне все-все расскажете! Вот только Андрею о том, что я была с Павлом, сами понимаете, ни слова…


К воротам подъехал автобус, оттуда стали выходить люди, и Алиса смешалась с толпой…

23. Катя. 2014 г

— Зоя? Привет, дорогая! Что с твоим голосом? — Катя в своем кабинете, в салоне, пила кофе и курила сигаретку, когда раздался звонок. Солнце заливало розовый ковер, блестящую, промытую уборщицей пальму в кадке, молодую коллекцию фарфоровых лошадок в шкафчике, подсвечивало букет свежих, в бутонах, белых роз.

В зале трудились мастера, слышен был гул фена, звук работающего телевизора, негромкие голоса женщин… Вчера только установили новые зеркала, умывальники, привезли белые, мягкие кресла, конторку для приемщицы. Катя была счастлива, что ее салон процветает, и что она наконец может немного расслабиться.

Звонок подруги вызвал улыбку — наверняка Зоя уже в городе, куда она приезжает время от времени по хозяйственным делам, а заодно, чтобы встретиться с Катей, пообедать где-нибудь в приятном месте, поговорить, походить по магазинам. Вот и сейчас, увидев на дисплее телефона ее имя, Катя обрадовалась.


— Так что с твоим голосом? Ты что, простыла? Это после того дождя, помнишь?

— Катя… — прошипела как-то уж совсем странно Зоя, — быстро ко мне… Быстро! Мне плохо…

— Господи, Зоя, что случилось? Ты здесь, в городе?

— Да!

— Зоя, может, «Скорую» вызвать?

— Не надо «Скорую»… Ко мне домой, сюда… Приезжай!


Катя почувствовала, как страх заставил зашевелиться волосы на ее голове. Первые несколько секунд — шок, после чего она вскочила, схватила сумку и бросилась к выходу.

— Наташа, вот тебе адрес, куда я еду, это на всякий случай… Звони мне каждые полчаса, слышишь? Если я не отвечу, вызови полицию и назови вот этот адрес! И никому ни слова, может, это ложная тревога, поняла?

Наташа, приемщица, молча затрясла головой — поняла.

— А что случилось-то? — Реакция ее явно запоздала.

— С подругой проблема…


Уже в машине она спросила себя — почему полиция? Откуда вдруг это чувство опасности? Ведь Зоя ничего не сказала о полиции, она просто сказала, что ей плохо. Подразумевалось состояние ее здоровья. Но тогда почему она отказалась от медицинской помощи?

Ладно, что сделано, то сделано. Главное теперь — вовремя ответить на звонок Наташи, чтобы она не запаниковала, не позвонила в полицию.


Вот и дом Зои, ее подъезд. Взлетела к ней на этаж, толкнула дверь… Заперта.

Позвонила. Сердце ухало в груди, кровь пульсировала в голове.

— Зоя, я здесь, открывай! — потребовала она срывающимся голосом.


Послышался какой-то шорох, щелчки открываемых замков, дверь приоткрылась, и Катя вдруг инстинктивно сделала шаг назад.


— Зоя? — Она приблизилась к двери, но Зою сначала не заметила. Потом наконец увидела ее в полумраке прихожей. Она стояла на коленях, как если бы приползла, чтобы открыть дверь. — Господи! Что?!

Катя нащупала выключатель, вспыхнул свет, и она увидела залитое кровью, искаженное, опухшее, в кровоподтеках и ссадинах лицо Зои. Волосы ее были растрепаны, в области темени влажны от крови. Блузка на груди порвана и тоже закапана кровью.

— Звоню в полицию! — громко сказала Катя и дрожащими руками принялась доставать из кармана жакета телефон.

— Нет, не надо… Ты мне просто помоги подняться… У меня ноги не ходят… И закрой скорее дверь, запри!

Катя захлопнула дверь, заперла, присела на корточки рядом с подругой:

— Кто?

— Павел. — Она едва разлепила разбитые губы. — Он приходил. Мне не надо было открывать…

— Так, давай подниматься… Обопрись на меня… Надеюсь, ноги он тебе не перебил? Сволочь! Я ничего еще не поняла, но все равно… вот так… Умница… А теперь пойдем в комнату, приляжешь.

— Перекись в ванной комнате, в аптечке, там и бинты, вата… Голова раскалывается, Зоя…


Она заплакала.

Катя принесла миску с теплой водой и салфетки, осторожно смыла кровь, затем промокнула все ссадины и раны ватой, обильно смоченной перекисью водорода.

— За рубашкой приходил? — спросила Катя.

— Нет… Он позвонил, я подошла… Я только что вернулась из химчистки, забрала зимнюю куртку Стаса… Ты понимаешь, меня вообще здесь не должно было быть! И это хорошо, что я была здесь, одна…

— Зоя, что ты такое говоришь?

— …иначе он приехал бы в Абрамово, а там Стас, Максимка… Страшно представить, что там было бы… И как бы Стас отреагировал на его появление…

— Что ему нужно было? За что он так тебя отделал?

— Он позвонил, я увидела его в глазок, открыла… Спроси меня, зачем я это сделала?

— Думаю, ты не могла предположить такое… И что?

— Он сразу набросился на меня, повалил на пол, зажал мне рот рукой, начал обзывать самыми гадкими словами… Я так поняла, что у него были люди из полиции, задавали ему вопросы… Что на него хотят повесить убийство, которого он не совершал, что это я решила его посадить, что я была в полиции и чего-то там про него наговорила… Я даже не успела ему ничего сказать, как он начал избивать меня! Сказал, что я… Словом, оскорблял меня, как только мог, сказал, что он узнал меня тогда, помнишь, я рассказывала? И что я достойна именно такого обращения, что я подстилка… Обещал рассказать все Стасу, сказал, что заставит его поверить в то, что я спала не только с ним, что у меня была куча любовников, пока Стас жил в деревне…

— Но что ему надо было?

— Он сказал, чтобы я держала рот на замке. И ничего не объяснил, как будто я должна что-то знать… Думаю, он решил, что я пошла в полицию и рассказала им о том дне, когда он пришел ко мне… А что еще? Я сказала, что не понимаю, о чем вообще идет речь! Что я не была в полиции… Думаю, что он в какой-то момент пришел в себя, отшвырнул меня, даже пнул ногой… Потом снова сказал, чтобы я молчала, о чем бы меня ни спрашивали… Он был не в себе.

— Вероятно, что такая волна пошла после смерти Власова… Хотя, откуда нам что знать… Но если он так забеспокоился, значит, у него рыльце в пуху… Господи, что же он с тобой сделал? И что, ты оставишь все вот так?

— А что мне делать? Если я пойду в полицию и все расскажу, да еще и принесу рубашку его в крови, и Павла будут допрашивать, а потом возьмут и отпустят, можешь себе представить, что он со мной сделает? К тому же, откуда я знаю, чья это кровь?

— Мы же с тобой уже говорили об этом… Эта девочка, Лика Черешнева, пропала, и в тот же день к тебе пришел Павел в окровавленной рубашке. Вот сейчас захоронение разрыли, сделают экспертизу… Послушай, Зоя, теперь самое время помочь следствию, принести им эту рубашку. Я понимаю, ты боишься, но я могу спрятать тебя у себя! И если выяснится, что твой Павел убийца, то его посадят, понимаешь?

— А потом выпустят по какой-нибудь амнистии, он вернется и убьет меня! Я боюсь!

— Ну, в полиции же есть программа защиты свидетелей…

— Да мне моя семья дороже всего!

— А ты представляешь себе, что испытывают сейчас родственники этой девочки? Думаешь, они не хотят возмездия? К тому же, может, это и не Павел вовсе ее убил, а Власов.

— Ох, Катя, не знаю я…

— Ты в зеркало на себя посмотри, и тогда решишь, что тебе сделать, — рискнула предложить Катя. Она закончила обрабатывать лицо Зои, подняла ее с дивана и подвела к зеркалу.

Несколько минут Зоя смотрела на себя в зеркало, слезы струились по ее разбитому лицу, по ранам, причиняя ей страдания.

— Она там, под ванной…

24. Оксана. 2014 г

— Люба!!!


Она слышала, как Люба вернулась, проводив нотариуса.

— Иду-иду, Оксана Дмитриевна! — Люба вошла в гостиную, запыхавшись. — Там дождь собирается… Ветер… Но все равно воздух — чудо!

— Пока ты пропалывала свои флоксы, в моей жизни все коренным образом переменилось, дорогая Любаша!


Люба была раздосадована тем, что вместо того, чтобы подслушать, о чем будут говорить незнакомый мужчина на дорогом автомобиле с хозяйкой, ей пришлось пропалывать флоксы. Конечно, она могла бы вернуться в дом, да только Оксана Дмитриевна накануне приезда этого господина вручила ей новенькие садовые перчатки, попросила прополоть цветы, собрать клубнику, так что вот так взять и вернуться в дом означало выдать свое желание подслушать.

— А кто это был-то?

— Нотариус, Любаша! — Оксана вся светилась. Вместо убитой горем вдовы, коей та была еще вчера, Люба видела перед собой помолодевшую, с блеском в глазах довольно-таки красивую женщину. — Это нотариус Власова. Он принес завещание. Поскольку я — единственная наследница, все-таки законная жена, все переходит в мою собственность. Вообще все! Так что я теперь, Любаша, богатенькая Буратина!

— Ну, поздравляю… Это дело надо сбрызнуть! А?

— Доставай, что у нас там есть… Коньяк, мартини… Господи, неужели все кончилось? Люба, я не понимаю, что со мной стало? И дело не только в завещании… Знаешь, я так боялась похорон, всей этой церемонии, этих взглядов… Да и Виктора в гробу не хотела видеть, думала, что не выдержу, что сердце разорвется… Ведь я до последней минуты любила его. И заботилась, как могла. Понимала, что он не любит меня, что у него другие женщины, что он элементарно не уважает меня! Знала, что за моей спиной все смеются, не понимая, почему я не развожусь с ним… Все это так унизительно, Люба! Но как им всем было объяснить, что я просто считала его родным человеком.

Деньги… Да, конечно, деньги играют в нашей жизни огромную роль. Но ведь я полностью отрабатывала их, помогая ему в выборных кампаниях, играя роль счастливой жены… К тому же Власов не сразу стал мэром, он жил насыщенной жизнью, много работал, но я-то всегда была рядом с ним, я ему помогала. Мы были молоды, и мы вместе все это зарабатывали. И я все бы ему так и прощала, и по-прежнему посылала бы в Сосновку пироги, зная, что он их или выбросит, или будет есть в компании какой-нибудь молодой и красивой шлюхи! Да все простила бы, кроме… убийства… Наливай!


— Значит, так, Любаша! Власова нет, мы его завтра похороним. По сути, он ведь и не убийца. Поскольку он ее просто оттолкнул от себя, она упала, ударилась и, скорее всего, потеряла сознание.

— Вы не представляете себе, Оксана Дмитриевна, что я пережила в эти минуты… И как это я еще не вскричала?!

— Тебя бог спас. Закричала бы — выдала себя. Они бы поняли, что ты дома… Ты пойми, Любаша, нет ничего в этой жизни случайного. Вот разве мог кто-нибудь из них предположить, что мы узнаем обо всем этом? Они думали, что вдвоем в доме, что ты уехала в город… Откуда им было знать, что у тебя поднялась температура и ты спала в своей комнате? Значит, так богу было угодно.

— Он, Виктор Владимирович, только головой так мотнул, — Люба повторила движение Власова, взглядом показавшего Павлу, на лежащий на столе кухонный нож, — и все! Больше он как бы ничего и не делал. Здесь, вот на этом столе, ананас лежал, и Павел все пытался его разрезать, матерился сильно…

— Да-да, ты рассказывала… — Оксана Дмитриевна сильно опьянела. Она теперь полулежала на диване с бокалом мартини, и вся комната кружилась у нее перед глазами, как если бы диван был частью карусели, вместо лошадки или слоника. — Коньяк не надо было пить, следовало ограничиться одним мартини… И что было дальше? Неужели этот жест, это движение головой он, мой муж, производил и раньше, и Павел знал, что оно означает? Неужели, Люба, мой Витюша и прежде отдавал такие вот команды, мол, «убрать это»! Как будто эта девочка была каким-то мусором! Отработанным материалом! А ведь она была просто запутавшаяся в этой жизни девочка, которой, быть может, просто льстило, что за ней ухаживает сам Власов, мэр города! Что он дарит ей подарки, а он это умел делать, он щедрый. Я знаю… Причем он любит делать подарки, вернее, любил… — Оксана громко икнула, вздохнула и залпом допила мартини. — Он был очень изобретательным в этом плане, вечно придумывал какие-то сюрпризы… Все это делалось под настроение, конечно, когда он был влюблен… Знаю, что он и секретаршам своим делал сумасшедшие подарки, думаю, что они благодарили его по-своему… Любвеобильный был мужчина… Люба, ты чего молчишь? Что дальше-то было?

— Я видела его со спины, Павла… Он взял нож, знаете, такой, японский, ему друг прислал, острейший… Я видела, как он два раза дернулся, наклонившись над Ликой. Она, бедняжка, ничего не чувствовала, была, как вы правильно говорите, без сознания. Потом Павел поднялся, взял кухонное полотенце и вытер нож. Полотенце стало красным. «Крови много…» — сказал Виктор Владимирович.


Люба плеснула себе коньяку и выпила:

— Оксана Дмитриевна, зачем вы хотите, чтобы я еще раз вам все это рассказывала?

— Мне хочется его ненавидеть, Люба. Потому что он — чудовище! И у меня в голове не укладывается, как он мог позволить убить эту девочку! За что?

— За то, что она грозилась рассказать все Гарину, журналистам, вам… Она была беременна… Она просила денег, чтобы он отпустил ее, она хотела уехать с сестрой в Москву, начать жизнь как бы с чистого листа…

— А получилось с красного от крови листа… И что было потом? Павел принес мое белое покрывало и завернул Лику как вещь?

— Оксана Дмитриевна, вам уже хватит… Пойдемте, я уложу вас спать. Завтра у нас трудный день…

— Да погоди ты меня спать укладывать! — вскричала Оксана и попыталась встать. — Мы должны сделать так, чтобы Павла наказали. Понимаешь? Пусть он клянется в суде, что он никого не убивал, пусть все сваливает на Виктора… Но исполнитель-то он! И труп отвез тоже он! Ты же сама видела, как он грузил его в машину…

— Я не только видела, — вдруг тихо сказала Люба. — Я сняла это на телефон… Просто мне страшно стало, когда на моих глазах убили человека… А еще… я вам никогда не рассказывала, но у меня с этим Павлом были ужасные отношения. Он постоянно клянчил у меня деньги, отбирал продукты… Он негодяй… И я подумала тогда, вдруг это убийство вскроется, его схватят, а он возьми да и свали его на кого-нибудь другого, на меня, к примеру!

— Ты сняла убийство на телефон?

— Нет, не убийство! Я же проснулась, когда услышала громкие голоса, Лика кричала, они ругались с Виктором Владимировичем… Я на цыпочках подошла к лестнице, старалась делать все незаметно, получалось, что я становилась свидетелем семейной ссоры! Ой, извините… не семейной, конечно.

— И что? Ты долго была на лестнице?

— Да, прилично… Лика настаивала на том, чтобы Павел уехал домой. Она говорила нехорошие слова в его адрес, называла грязным сводником, ублюдком… Она сказала Виктору Владимировичу, что ей надо с ним поговорить тет-а-тет, а он сказал, что у него секретов от Павла нет…

— Вот идиот! — вздохнула Оксана.

— Она тогда и сказала ему, что беременна, что не намерена оставлять ребенка, что у нее впереди еще целая жизнь, что у нее есть планы… Отпусти меня, просила она его, отпусти.

— Она озвучивала сумму?

— Нет, из разговора я поняла, что Власов знал, сколько она просит. Вероятно, это были большие деньги, раз он сказал ей, что ни одна женщина не стоит таких денег… Еще он сказал, что ей нечего делать в Москве, что она еще совсем маленькая, что ей опасно там… Ну и она тогда ответила ему, что с ним ей было не менее опасно, и с его друзьями тоже…

— Что?

— Я думаю, что Лике приходилось… как бы это помягче выразиться… спать и с другими мужчинами, может, с друзьями Виктора Владимировича. Оксана Дмитриевна, я же вам все это уже рассказывала!

— Ты говорила, что она упомянула видео…

— Да, думаю, что это и послужило последней каплей… Она сказала, что у нее есть видео с… Она называла какие-то фамилии, но я не разобрала… Потом у нее случилась истерика, она кричала, топала ногами… Она плакала, просила его, чтобы он ее отпустил. Я так понимаю, что речь шла только о деньгах, с помощью которых она собиралась уехать вместе с сестрой.

— Люба, вот скажи… Я тебе хорошо плачу?

— Ну, да… Очень даже хорошо. Учитывая, что я у вас питаюсь, сплю… А что?

— Я всегда относилась к тебе, как к близкому человеку, заботилась о тебе, всегда была с тобой мягкой. Ничего особенного не требовала, а?

— И? Вы о чем, Оксана Дмитриевна?

— Почему ты ничего не рассказала мне о Лике?

— Боялась, что вам будет больно.

— Хорошо, Люба…. Ладно, можешь прибрать здесь все и идти к себе. Да, послезавтра, после похорон, когда все будет кончено, все хлопоты… Мы вместе с тобой отправимся в прокуратуру, и ты там все-все расскажешь. Мне совершенно плевать на то, что имя моего покойного мужа будут полоскать на каждом перекрестке. Они с Павлом убили девочку и должны понести наказание. Возьми свое видео… Там что?

— Как они заворачивают тело… Как Павел выносит его…

— А лица Лики не видно?

— Если увеличить, то можно будет, я думаю, разглядеть…

— Значит, ты меня поняла? Если ты откажешься идти со мной в прокуратуру, ты у меня больше не работаешь, понятно? Мы с тобой бездетные и, получается, какие-то бездушные… — неожиданно изрекла Оксана. — Если бы у тебя или у меня была дочь, то и ты бы иначе повела себя, увидев Лику и тем более убийство… ты бы сразу же начала действовать, понимаешь? И знаешь, почему? Потому что подумала бы, что и с твоей дочерью могло бы случиться такое же…

Люба, услышав приказ своей хозяйки сдать Павла и понимая, что не выполнить его — означает потерять работу и дружбу Оксаны Дмитриевны, которая теперь стала баснословно богатой вдовой, опустила голову.

— Да, конечно, вы правы. Я все сделаю так, как надо. И если понадобится, дам показания в суде. Но если моих слов окажется недостаточно, и видео тоже, и улик против этого урода не хватит для того, чтобы доказать его вину, то его отпустят, и тогда он найдет меня и зарежет. Как поросенка.

25. Борисов. 2014 г

Маша с Федором вошли в небольшую комнату в прокуратуре, где увидели даму в черном платье в компании невысокой пухленькой женщины в серой юбке и черной блузке. Они сидели на стульях возле стены, и вид у них был крайне растерянный. Следователь Андрей Борисов представил их друг другу:

— Знакомьтесь, Оксана Дмитриевна, это Федор, Маша, о которых я вам рассказывал. Федор, это вдова Власова — Оксана Дмитриевна и Любовь Копылкова. С ними вы тоже заочно знакомы.

Тихо отворилась дверь и появилась молодая женщина, лицо которой на половину было скрыто черными очками. Крем-пудра не смогла замаскировать следы побоев на ее лице.

Ее сопровождала элегантно одетая дама в голубом брючном костюме, которая трепетно поддерживала ее под руку.

— Знакомьтесь, Зоя Наумова и ее подруга Екатерина Нестерова.

Все представились, разглядывая друг друга с большим интересом.

Через несколько минут на пороге появилась еще одна пара — молодая женщина, тоже в черных очках, в белых брюках и черной тенниске, ее сопровождал сурового вида мужчина в летних штанах цвета хаки и белой рубашке.

— Добрый вечер, Ольга. — Андрей подошел к ней, приобнял за плечи, усадил в кресло, после чего поздоровался за руку с Дмитрием Барсовым. — Итак, все в сборе. Можем начинать.

По воле судьбы вы все, прежде незнакомые друг другу люди, оказались замешаны в одном очень сложном для нас деле. И я рад, что вы нашли в себе мужество, каждый в отдельности, преодолев страхи и сомнения, и явились сюда, чтобы дать свидетельские показания, которые, я уверен, помогут свершиться правосудию и наказать по всей строгости закона убийцу Анжелики Черешневой.

Поскольку с некоторыми из вас я связан дружескими отношениями, я позволил себе нарушить правила и пригласить всех вас сегодня сюда, чтобы вы имели возможность собственными глазами увидеть человека, который лишил жизни Лику Черешневу.

Схема преступления нам ясна, Павел Дудь дал признательные показания, с которыми я, собственно говоря, и обещал вас познакомить. Сейчас я включу запись, и вы увидите его, услышите… Но прежде я хочу рассказать буквально в двух словах предысторию случившегося.

Бывший мэр нашего города, Виктор Владимирович Власов, вступил в преступную, я бы так это назвал, связь со школьницей Ликой Черешневой. Вся эта любовная история случилась незадолго до выборов в мэры города, и Лика решила сыграть на этом, шантажируя Власова и требуя у него денег, чтобы уехать из города вместе со своей сестрой… Лика была беременна и воспринимала эту беременность исключительно как козырь против Власова. Обо всем этом вы услышите, когда я включу запись… Между Власовым и Ликой, которая поселилась в его недостроенном доме в Абрамово, вспыхнула ссора, в результате которой он ударил ее, она упала и разбила голову. Но оставалась еще жива. И тогда Павел (у нас имеются свидетельские показания домработницы Власова Любови Копылковой) ударил Лику ножом, два раза. Потом завернул труп в покрывало и вынес из дома. В деле имеется видео, сделанное Копылковой.

Потом Павел Дудь уложил тело в багажник своей машины и поехал по направлению к лесу. Но на окраине Абрамово он притормозил возле дачи Арнаутовых, где развлекалась компания молодых людей. Чтобы не утруждать себя, не копать могилу в лесу, Павел Дудь принимает решение подбросить и без того опьяневшим ребятам три бутылки водки с тем, чтобы когда они будут все спать, подложить в дом труп, тем самым направив следствие изначально по ложному пути… Он едет в магазин, там же, в Абрамово, покупает водку (в деле имеются свидетельские показания продавщицы магазина, опознавшей его), возвращается к дому Арнаутовых и прячет машину под деревьями. Увидев приближавшегося к воротам арнаутовской дачи мужчину, соседа, Стаса Наумова, который пошел к Андрею за штопором, он подходит к нему и просит его прихватить с собой пакет с бутылками. Дудь говорит, что Андрей дал ему деньги на водку, вот он купил, а раз Стас идет туда, то пусть бутылки и отнесет.

Схема — элементарнейшая. Стас Наумов не знаком с Павлом, это, во-первых. Во-вторых, Дудь признался во время допроса, что он надвинул бейсболку на самый лоб и надел темные очки. Так что вероятность того, что когда найдут труп и начнется следствие, Стаса Наумова не смогут привлечь к делу, как свидетеля. Да и Стас, к примеру, услышав о совершенном на соседней даче убийстве, вряд ли стал бы без особой нужды давать какие-либо показания, объяснения. Скорее всего, он просто затаился бы. Все это со слов Павла.

Когда вся компания разбрелась по комнатам и все уснули, Дудь проник в дом и подбросил завернутый в покрывало труп Черешневой на террасу, в комнату, где спал Федор Морозов. Тот, в свою очередь, обнаружив труп и испугавшись, вынес его и похоронил на берегу, под обрывом… И на следующий день уехал в другой город.

Не дождавшись возвращения сестры, Ольга Черешнева обратилась в милицию с заявлением о пропаже. Заявление приняли. Ольга вернулась домой, где в подъезде дома на нее напал Павел Дудь. Приставив к горлу нож, он приказал ей немедленно покинуть город и не искать сестру. В противном случае ее убьют. Ольга, чувствуя, что сестры уже нет в живых, и что ей опасно оставаться в городе, поскольку она, зная о связи своей сестры с Власовым и догадываясь, кто виновен в ее гибели, понимает, что дело серьезное, что на карту поставлена карьера Власова, уезжает. В другой город.


Проходит пять лет. Анонимный звонок в полицию. Звонивший сообщает о могиле на берегу. Мужской голос, который нам так и не удалось идентифицировать, говорит, что на выступе под обрывом закопано тело Лики Черешневой, которую в 2009 году убил Власов. И в тот же день Власова находят мертвым на его даче в Сосновке. Первая версия была — самоубийство. Вторая — из-за звонка и обнаруженного трупа — убийство.

Копылкова, узнав о смерти своего хозяина и об обнаруженном захоронении, рассказывает Оксане Дмитриевне, жене, а теперь уже вдове Власова об убийстве Лики…


Павел Дудь после совершенного им убийства пытается обеспечить себе алиби, он едет к своей знакомой и в страшном волнении оставляет у нее свою рубашку со следами крови Черешневой, не подозревая, что эту рубашку женщина сохранит, и что в дальнейшем она будет использована против него как улика.

После смерти Власова опрашивают всех его знакомых, чтобы попытаться понять мотив его самоубийства. Задают вопросы и Павлу Дудю. Он, сильно нервничая, пытается понять, как вышли на него (что называется, на воре — шапка горит!), он вспоминает про свою рубашку, едет к своей знакомой и в порыве злости избивает ее… Чем, собственно, еще больше выдает себя. Но, что самое главное, провоцирует эту женщину на вполне осознанный поступок — она приносит его рубашку со следами крови в прокуратуру…


Мы вызвали Ольгу Черешневу, сообщив о трагической новости, чтобы она приехала и похоронила свою сестру, как полагается.

А сейчас я включу вам запись…


— Нет! — вдруг воскликнула Оксана Дмитриевна, поднялась со своего места и оглядела присутствующих. — Может, не надо? И так все понятно… Главное, что его теперь осудят. Я не хочу видеть его рожу! А вы?


Выяснилось, что никто не хочет видеть эту запись и слушать показания убийцы.

— Люба, доставай… Андрей, надеюсь, вы не откажетесь вместе с нами помянуть Лику?

Люба достала бутылку коньяку и пластиковые стаканчики.

Ольга Черешнева сняла очки. Слезы катились по ее щекам… «Барсов, спасибо тебе за «анонимный звонок», — мысленно поблагодарила она, взяла его, стоящего рядом с ней, за руку и крепко ее сжала. Он ответил ей крепким мужским пожатием.


Оглавление

  • 1. Никита. 2009 г
  • 2. Маша. 2014 г
  • 3. Оля. 2009 г
  • 4. Зоя. 2009 г
  • 5. Маша. 2014 г
  • 6. Ольга, 2014 г
  • 7. Римма. 2014 г
  • 8. Люба. 2014 г
  • 9. Маша. 2014 г
  • 10. Ольга, 2014 г
  • 11. Никита, 2014 г
  • 12. Таня Евсеева. 2014 г
  • 13. Зоя. 2014 г
  • 14. Власов. 2014 г
  • 15. Римма. 2014 г
  • 16. Люба. 2014 г
  • 17. Федор. 2014 г
  • 18. Зоя. 2014 г
  • 19. Люба. 2014 г
  • 20. Лика. 2009 г
  • 21. Ольга. 2014 г
  • 22. Арнаутовы. 2014 г
  • 23. Катя. 2014 г
  • 24. Оксана. 2014 г
  • 25. Борисов. 2014 г
  • Teleserial Book