Читать онлайн Стрелок бесплатно

Стивен Хантер
Стрелок

Посвящается покойному Джону, замечательному журналисту, замечательному человеку

Красавчик,

Другого такого не найти,

Я балдею от твоего лица,

Ты у меня красавчик!

«Красавчик», популярная песня, авторы Гарри Акст и Бенни Дэвис, 1926 г.

Stephen Hunter

G-MAN

Copyright © 2017 by Stephen Hunter


© С. М. Саксин, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

«…Грохочущее, отличное чтение. Боб Ли Свэггер, предстающий в образе «грязного Гарри»…»

Forbes.com

«Один из лучших романов Стивена Хантера».

Book Reporter.com

«Хантер обходит практически всех своих конкурентов по жанру, словно стоячих».

Daily News (NY)

«Хантер – великолепный рассказчик и настоящий мастер классического триллера типа «кровь стынет в жилах».

The Washington Post

Прелюдия

К востоку от Блю-Ай, штат Арканзас

Наши дни

Ножи грейдеров вспарывали землю, придавая ей необходимый профиль. Они сглаживали холмы, валили и выкорчевывали деревья, безжалостно расправлялись с порослью, сокрушали камни, засыпали ямы, срывали овраги. Оставалась одна лишь голая ровная земля. Все сложное становилось простым, в соответствии с новейшими принципами строительства. Размечались будущие улицы, в траншеях прокладывались трубы и кабели. Затем здесь вырастут дома, ровными рядами, вначале совершенно одинаковые, но вскоре им придадут неповторимый колорит их будущие владельцы. Это был прогресс – или, по крайней мере, развитие; это был рост, это был капитализм, это была надежда. Остановить все это невозможно, посему скорбеть бессмысленно.

Почти два столетия на этой земле проживала всего одна семья: первую заявку в конце XVIII века подала тихая супружеская пара, пришедшая из-за гор, оттуда, где как раз заканчивалась война. Они ничего не рассказывали о своем прошлом. Их потомки оставались здесь на протяжении семи поколений, и все это время они вели себя степенно, благообразно: ходили в церковь, жертвовали на благотворительность, вносили посильный вклад в общее дело в годину стихийных бедствий и лишений. Больше того, как оказалось, это было семейство героев. Мальчишки с детства обучались охоте; они овладевали терпением, присущим охотнику, выдержкой, мужеством, милосердием, честью. У них был дар обращения с огнестрельным оружием, и многие из них проявляли этот дар на войне. Одни возвращались домой с полей сражений, другие – нет. Кто-то становился служителем закона, поскольку в те времена это также требовало умения стрелять. Они принимали участие в поединках не на жизнь, а на смерть, и опять же одни возвращались домой, а другие – нет.

Их здесь больше не осталось. Последний из них продал эти земли за приличную сумму и поскорее бежал отсюда, не желая видеть, что станется с его родным домом, с домом его предков.

И вот подготовка территории заканчивалась. Оставалось всего одно старое здание, на вершине небольшого холма, господствующего над окрестностями, уютное, хоть и неуклюжее сооружение, которое на протяжении многих лет неоднократно перестраивалось и в конце концов полностью потеряло свой первоначальный вид. Для грейдеров холм был слишком большим, поэтому строительная компания привезла большой экскаватор «Катерпиллар», модель 326-ФЛ, по своему весу считающийся средним, и выпустила его на простор под управлением гениального профессионала по имени Ральф.

Со стороны это выглядело каким-то ритуалом юрского периода. Желтый тираннозавр рекс завалил бронтозавра или стегозавра и лакомился его мягким подбрюшьем. Поворотный ковш огромного «Катерпиллара», вооруженный клыками и резцами, вгрызался, раздирал и рвал, быстро расправляясь со стенами и полом, превратив всего за один день то, что еще недавно было большим домом, в большую груду обломков. На следующий день, используя ковш так, как художник использует кисть, Ральф убрал раздробленные останки двухсотлетней истории, загрузив их в самосвалы, которые отвезли мусор на свалку. Наконец на третий день оставался только один фундамент, и Ральф направил ковш продолжать пиршество разрушения, разбивая камни на мелкие куски и складывая их в кучу. Все шло согласно плану – до тех пор, пока не произошло нечто чрезвычайное.

Инженеры увидели, как Ральф остановил экскаватор, заглушил двигатель, отключил гидравлику, после чего выскочил из своей желтой будки, пробежал по гусенице, спрыгнул на землю, нагнулся, пробираясь под стрелой, и добрался до ковша, застывшего на большом блоке фундамента, который не разрушился в соответствии с планом.

Подоспевшие инженеры быстро образовали комиссию по расследованию.

– Что-то случилось, Ральф?

– Сломался насос? Заклинило поршень?

– Гидравлический привод дал течь, Ральф?

Разумеется, на самом деле все это означало только одно: во что это нам выльется?

Но Ральф сидел на корточках, изучая то место, где зубы ковша – стальные клыки тираннозавра – вонзились в землю.

– Я что-то почувствовал, – объяснил он. – Понимаете, когда знаешь свою машину, начинаешь понимать любую вибрацию. Это был не камень, не труба, не глина – ничего похожего.

И принялся ковырять землю лопатой.

– На что это было похоже? – спросил кто-то.

– Какой-то металл. Не знаю, лист кровельного железа или…

Ральф умолк, что-то заметив. Нагнувшись, он присмотрелся внимательнее, воткнул в землю штык лопаты, налег на черенок, используя лопату как рычаг, – и наконец брызнул фонтан земли, словно при взрыве, открывая что-то хранившееся в Великом Подземелье.

– Господи! – воскликнул Ральф, вытаскивая сокровище. – Да это же сейф!

И это действительно был сейф, судя по виду, из тех, которые возила компания «Уэллс Фарго»[1], – желанная добыча ребят в плащах и шляпах, с лицами, закрытыми платками, с «винчестерами» в руках.

Члены комиссии столпились вокруг. Любопытство, пусть и ненадолго, пересилило необходимость соблюдать график.

– Быть может, там внутри золото, – предположил кто-то.

Ральф, чья гениальность была практического, а не созерцательного характера, несколько раз ударил штыком лопаты по навесному замку, умело направляя острие под дужку. После третьего удара старая сталь не выдержала режущего усилия и лопнула.

Отшвырнув сломанный замок в сторону, Ральф откинул крышку на заржавленных петлях. Члены комиссии склонились над железным ящиком.

Первоначально его содержимое разочаровало. Какой-то предмет, туго завернутый в плотный брезент, скрывающий его очертания, перетянутый сгнившими веревками. Достав из кармана джинсов нож, Ральф перерезал веревку и вспорол брезент. Под ним оказалась промасленная тряпка, и предмет, лишившись своего брезентового облачения, приобрел знакомые очертания. Наконец Ральф развернул тряпку и показал всем предмет, сверкнувший на солнце.

– Это же пистолет, черт возьми! – провозгласил он.

– Автоматический, сорок пятого калибра. Старый, – заметил кто-то, разбирающийся в оружии.

– Старый? – удивился другой. – Блин, да с виду он совершенно новый!

Все умолкли, потрясенные неожиданным открытием. Наконец кто-то сказал:

– Черт побери, бьюсь об заклад, этот парень расскажет увлекательную историю!

Часть первая

Глава 01

Аркадия, штат Луизиана

23 мая 1934 года

Ничего особенного. Можно сказать, вообще ничего. Деревья, целый океан деревьев, зеленых и раскидистых, растущих так тесно, что за ними не был виден лес. И ближе – дорога. Щебенка. Недостаточно важная, чтобы носить такое важное название, как шоссе номер 154. Это намекало… ну, на цивилизацию, а здесь, в глухом захолустье, никакой цивилизации ведь не было, только щебенка и деревья, так?

Чарльз замыкал цепочку. Капитан Фрэнк поместил его здесь, потому что хотел, чтобы на всех ключевых местах находились те, кому он доверяет. Фрэнк был не из тех, кто полагается на случай; вот почему, имея на своем счету пятьдесят одного вооруженного преступника, он по-прежнему оставался в живых (хотя и был семнадцать раз ранен). И поэтому Чарльз затаился в зарослях в двадцати футах от щебенки, совершенно неподвижно, как и полагается настоящему охотнику на людей. Рядом с ним, хоть его и не было видно, затаился с большим «Браунингом» Тед Хинтон, полицейский из Далласа; дальше находились ребята из полиции Луизианы (Чарльз не запомнил их имен), затем Мэнни Голт, еще один верный друг капитана Фрэнка, снова парни из Луизианы, и, наконец, замыкая цепочку с другого конца, сам капитан. Все сидели на корточках или стояли пригнувшись, надеясь на то, что более или менее соблюдают неподвижность и тишину, охотники в засаде, хотя у одних это был прирожденный дар, а другие только делали вид, что знают, как себя вести. Кашель, шлепок ладони по комару, сглотнутый комок слизи, застрявший в горле, рука, чешущая затекшее место, шорох – все эти звуки были приглушенными; шляпы натянуты до самых ушей, поля опущены чуть ли не до глаз; многие догадывались, а кое-кто знал, что именно так положено вести себя настоящему стрелку.

Судя по обилию оружия, можно было предположить, что этот отряд собирается отправиться в рейд на фронтах Великой войны[2], и Чарльз это хорошо знал, поскольку сам во время войны не раз возглавлял рейды. Тогда, как и сейчас, в кобуре под мышкой у него был «Кольт» калибра.45 армейского образца, но только теперь к нему добавились короткоствольный «Винчестер модель 97», прислоненный к дереву, и еще одно замечательное творение мистера Браунинга, полуавтоматическая винтовка «Модель 8» калибра.35, в руках. Обойма вмещала пять мощных патронов, которые можно было быстро выпустить один за другим, просто нажимая на спусковой крючок, что не требовало особой сноровки.

Но Чарльз был грозным противником и без «железа». Сорока трех лет от роду, высокого роста, он словно состоял из одних лезвий. Длинное, твердое угловатое лезвие-тело. Острое лезвие носа, скулы, казалось, способные резать сталь, и все остальное длинное и тонкое – руки, ноги, пальцы на руках и даже ногах. Если посмотреть ему в глаза – что удавалось немногим, – можно было увидеть два куска черного антрацита, а когда они, прищурившись, сосредоточивались на чем-то, в этом черном появлялось отверстие. Хотя день обещал выдаться жарким, душным и пыльным, как обычно бывает в это время года в Луизиане – по меркам Арканзаса, это был бы июль, по меркам Чикаго, август, – Чарльз был в костюме-тройке из плотной серой шерсти в «елочку» со звездой шерифа на лацкане, туго затянутом галстуке, как обычно, и коричневых ботинках. Мягкая коричневая фетровая шляпа была надвинута низко на лоб, словно защищая окружающий мир от его проницательных глаз. В целом Чарльз был похож на распорядителя похоронного бюро, что отчасти соответствовало истине, поскольку он поставлял клиентов похоронным бюро.

– Шериф, ничего там не видно? – послышался из зарослей приглушенный голос.

Это был Хинтон; не в силах долго соблюдать дисциплину охоты на людей, он на протяжении нескольких часов постоянно ерзал и разговаривал, словно находился на пляже или в баре.

– Ни хрена, – ответил вполголоса Чарльз.

Другой его отличительной чертой было необычайно острое зрение, с чем соглашались все. Вероятно, именно оно являлось ключом к меткой стрельбе, а в настоящий момент стало второй причиной, почему капитан Фрэнк поставил Чарльза в самый конец. Его задача заключалась не только в том, чтобы хорошо стрелять, но и в том, чтобы хорошо видеть; капитан рассчитывал на то, что Чарльз издалека заметит тончайшую дымку пыли, возвещающую о приближающейся машине, готовой перевалить через гребень холма под управлением ловкого и умелого водителя, и это будет означать начало настоящей работы и завершение долгого и мучительного ожидания.

Чарльз снова всмотрелся в даль в поисках пыли, но не увидел в атмосфере никакого возмущения и подумал, не станет ли эта засада пустой тратой времени, подобно всем предыдущим. Предугадать поведение этих двух птенчиков было крайне сложно, поскольку они подчинялись детской прихоти, отправляясь туда или сюда в зависимости от сиюминутного настроения. Это было все равно что охотиться не просто на воробьев, а на двух конкретных воробьев, пытаясь предугадать, где они окажутся, тогда как примитивный воробьиный мозг просто не способен был воспринимать концепцию будущего.

– Пожалуй, пора нам сматывать удочки. Лично я не возражал бы против стакана чая со льдом. У меня во рту пересохло, а на зубах скрипит пыль.

– Даже не думай об этом, – ответил Чарльз. – Капитан отдает приказы, а мы сидим на месте до тех пор, пока он не скажет нам уходить.

Снова осмотрелся вокруг. Деревья, деревья, деревья. На противоположной стороне дороги – старый грузовик и старик. Но на самом деле это были декорации к засаде, наживка, призванная заманить пугливых воробьев. Грузовик стоял на домкрате, снятое колесо лежало на щебенке. Старик сидел на подножке. Его звали Айви, и его сын связался со шпаной. Все происходящее происходило по договоренности с ним, благодаря ему. За то, чтобы с его мальчика Генри в Техасе сняли кое-какие обвинения, старик согласился держать охотников за людьми в курсе относительно беспорядочных метаний этой парочки, имеющей серьезные нелады с законом, и, если дело дойдет до засады, выступить в роли козленка на привязи.

Чарльз был родом из Арканзаса. На Великой войне он проявил себя сразу в двух армиях, канадской и американской. В 1923 году вышел победителем в знаменитой перестрелке во время налета на отделение Первого национального банка в Блю-Ай, расправившись с тремя крутыми ребятами из большого города, вооруженными солидными «пушками», – им вздумалось обчистить провинциальный банк. У него было два сына, и оба представляли собой загадку, каждый свою. Чарльз был шерифом округа Полк, штат Арканзас. Здесь он находился неофициально, по просьбе капитана Фрэнка, поскольку тот считал, что подошло время стрельбы, и хотел иметь рядом с собой тех, с кем ему уже доводилось работать в прошлом, а среди таких лучшим был шериф Чарльз Ф. Свэггер.

И вот, когда время приближалось к девяти часам утра, Чарльз наконец увидел. Всего лишь легкую серую пелену на фоне далекой зеленой стены деревьев – на самом деле ничего определенного, но для его острого зрения все было таким же отчетливым, как танцующая девушка.

– Машина направляется в нашу сторону, приближается быстро!

– Понял! – ответил Тед, и голос его слегка дрогнул, выдавая возбуждение. – Едут! Едут! Приготовились! – передал он дальше по цепочке.

Какое-то мгновение шум стоял такой, словно это был заводской цех, а не опушка леса. Лязг, грохот, стук, звон, треск – всевозможные звуки, издаваемые оружием. Щелкали флажки предохранителей, взводились курки, передергивались затворы, досылая патроны калибра.30-30 или крупную дробь. Наверное, если хорошенько прислушаться, можно было услышать также и негромкий свист дыхания: воздух, жадно втянутый в легкие ради живительной силы кислорода, теперь выпускался, поскольку каждый участник засады, почувствовав приближение настоящего дела, старался дышать ровно, чтобы совладать с дрожью, разлившейся по рукам, и со страхом, внезапно наполнившим мысли. Прогремит много выстрелов, воздух наполнится летящим свинцом, и пока что никто не мог предсказать со всей определенностью, чем все закончится.

– Айви, шевели своей старой сморщенной задницей и принимайся за домкрат! – последовал приказ капитана Фрэнка «козленку на привязи».

На лице старика отразился страх. Встав с подножки, он поспешил к домкрату и сделал вид, будто возится с ним.

– Ребята, все ждут моей команды. Я должен буду убедиться в том, что Айви не находится на линии огня, – спокойным голосом объяснил капитан, поскольку только у него и у Чарльза пульс не увеличился ни на один удар. – И опять же, может быть, это не они, а какой-нибудь священник-баптист, спешащий прочитать отходную умирающему негру. Нам не нужны мексиканские танцы, подобные тем, которые устроили федералы в «Маленькой Богемии».

Этого не хотел никто: были убиты и ранены невиновные, пули достались и федеральным агентам, а всем гангстерам удалось благополучно скрыться в ночи. Это было знаменитое фиаско, предупреждение всем, кто носил сталь, свинец и полицейский значок.

Лес наполнился шорохом: люди занимали полное напряжения положение для стрельбы. Многие предпочитали опуститься на одно колено, кто-то подворачивал ногу под задницу. Неуклюжий мешковатый Фрэнк, не заморачиваясь подобными вещами, просто устроился поудобнее. Чарльз присел, подобно бегуну, готовому взять старт, поскольку ему одному предстояло покинуть укрытие. Теперь, после того, как цель была обнаружена на дальних подступах, его задача заключалась в том, чтобы обойти машину сзади и вести огонь с тыла, после чего приблизиться и, если понадобится, довести дело до конца из своего «Кольта Гавернмент». Если по какой-либо случайности кому-нибудь из плохих ребят удастся выбраться из машины на эту сторону, Чарльз скажет последнее слово сурового правосудия, быстро поставив окончательную точку. Его длинный палец лег на флажок предохранителя «Модели 8», здоровенный кусок стали (еще одна причина, почему эту винтовку любили те, кто знал толк в оружии, поскольку тут не нужно было возиться с какой-нибудь крошечной кнопкой тогда, когда воздух был наполнен свинцом), и плавно его опустил. Приложив приклад к плечу, Чарльз напружинил нужные мышцы, чтобы выскочить из укрытия, низко пригнувшись, быстро обежать вокруг машины и приблизиться к ней с противоположной стороны.

Дальше настал час Теда Хинтона. Он был знатоком по части машин и постоянно следил за последними новинками из Детройта. Как только можно будет рассмотреть детали, Тед сразу же определит, действительно ли это серый «Форд 730 Делюкс» с восьмицилиндровым двигателем 1934 года. Похоже, именно этой машине – парочка меняла свои «тачки» при первой же возможности, поскольку парень, подобно Теду, предпочитал самую свежую продукцию из Детройта, – предстояло стать последним сигналом. После чего уже от них будет зависеть, остановятся ли они, чтобы помочь старику Айви разобраться со спустившим колесом, что поместит их прямиком в зону поражения, размеченную капитаном Фрэнком.

Чарльз увидел машину. Она мчалась, поднимая за собой облако пыли, поскольку парень, сидящий за рулем, знал свое дело и любил его, наслаждаясь ревом двигателя, вибрацией корпуса, запахом бензина. Да, машина была серая, с обтекаемыми обводами, гордость мистера Форда. Она стремительно неслась по спящей щебенке, выбивая из нее пыль, то и дело пропадая из виду, но не в силах оторваться от своей движущейся сигнатуры.

– Видит бог, это она! – воскликнул Тед, слишком громко, ибо воздушный пузырь возбуждения у него в легких повысил регистр его голоса. Конец фразы ознаменовался громким непроизвольным глотком, так как ему пришлось избавить рот от излишков слюны и слизи.

– По моему выстрелу! – напомнил капитан.

В этот момент машина – находящиеся в ней уже заметили старика Айви и диораму трагедии спущенного колеса – начала плавно тормозить, сбрасывая скорость и подкатывая к грузовику. Она была в ста футах, в пятидесяти футах, в двадцати пяти и затем проехала прямо перед носом у Чарльза, настолько медленно, что он успел рассмотреть сгорбившегося за рулем парня. Боже милосердный, какой же тот был молоденький! Похожий на героя «Пострелят»[3], тощий, во все стороны торчат непокорные вихры, но, в стремлении походить на взрослого, одетый совсем как взрослый, вплоть до туго затянутого галстука.

Машина остановилась, и Чарльз вышел из зарослей, низко пригнувшись, чтобы занять исходную позицию. Он услышал, как парень крикнул в окно на удивление мелодичным голосом:

– Эй, папаша Айви, в чем проблема?

Поэтому Чарльз находился слева от машины, когда началась стрельба. Был первый выстрел – но второй, третий, четвертый и так до стопятидесятого раздались так часто, подобно ураганному ветру, что разобраться в независимости отдельных нот не было никакой возможности. Ближе всего к Чарльзу и, следовательно, громче всего был «Браунинг» Теда, творивший преисподнюю в виде шума, огня и свинца. Тед только что расстрелял полный магазин, выпустив все двадцать патронов калибра.30-06 за какую-то секунду и, возможно, один-два раза поразив цель. Тем временем Чарльз, поморщившись, мельком взглянул на всех остальных шестерых стрелков, ведущих огонь. Он буквально увидел летящий свинец – не как осязаемые отдельные предметы, а в виде своеобразного волнового возмущения, стремительно несущегося вперед, раздвигая атмосферу в своей жажде поразить живую плоть. Свинцовый ветер подул со стороны кладбища прямиком в машину и сквозь нее, и там, где пули попадали в машину – похоже, одновременно повсюду, – они с грохотом ударяли в металл, раздирая и искореживая его рубцами и кратерами, превращая стекло в бриллиантовую пыль, и все повреждения, казалось, были нанесены в первую долю секунды.

Продолжая крадучись продвигаться вперед, Чарльз приблизился к правому заднему крылу и заглянул в салон. Ему были хорошо видны оба подростка. Они сидели, обмякнув, за паутиной трещин, затянувшей лобовое стекло. Из их тел, а также из десятка пулевых пробоин на приборной панели исходил дым; утыканные стальными осколками, вырванными из корпуса «Форда», осыпанные превращенным в атомы стеклом разбитых окон, они застыли неподвижно, повинуясь уже вступившей в свои права смерти. У них был вид тряпичных кукол, который находят таким удобным мертвые, – подбоченившихся и абсолютно беззаботных, праздно расслабившихся, подчиняющихся одной только силе притяжения.

Но в этот момент, по закону фарса, нога мертвеца соскользнула с педали тормоза, и пока все стрелки, спрятавшиеся в зарослях, лихорадочно перезаряжали свое горячее, но пустое оружие, машина медленно поползла вперед.

Движением прирожденного стрелка Чарльз вскинул винтовку к плечу, нашел мушку там, где она и должна была быть – то есть точно и четко на расплывчатом очертании затылка мальчишки, запрокинутого на спинку сиденья, – и бессознательно идеальным плавным нажатием на спусковой крючок выпустил большую пулю калибра.35 сквозь стекло, затуманив его паутиной. Пуля попала в самую середину, разбрызгав повсюду вокруг смешанное с осколками кости мозговое вещество; затем, невзирая на сильную отдачу, Чарльз развернулся и всадил вторую пулю в спинку соседнего сиденья, отчего девушка, живая или мертвая, обмякла, а в месте попадания вырвалось облачко пыли и мусора, смешавшееся с токсинами, уже кружащимися в воздухе.

К тому времени как полицейские перезарядили свое оружие или схватили новое, машина успела откатиться дальше по дороге, и они снова открыли пальбу, совершенно бессмысленную, еще больше раздирая и коверкая машину. В этом не участвовал один только капитан Фрэнк, ибо он знал, что на сегодня работа закончена.

Машина остановилась на левой обочине, накренившись, но не упав в канаву. Она напоминала металлические кружева, салфетку «Форд» – столько дыр в ней проделали израсходованные против нее боеприпасы. Над капотом поднимался дым, из салона, где лежали трупы, еще теплые, доносился шепот. Тем временем все вокруг затянул плотный туман порохового дыма, вызывая слезы в глазах, горечь на языке и привкус пыли на губах.

Приблизившиеся к машине, ребята изучали творение рук своих, но Чарльз был свободен от любопытства, поскольку по долгу службы уже достаточно насмотрелся на изуродованные человеческие останки. Человек, получивший пулю в лоб, выглядит абсолютно одинаково что в окопах во Франции, что в восьмицилиндровом «Форде» в Луизиане.

– Больше они никуда не уедут, – заметил кто-то.

– Это уж точно. Яичко разбилось.

– Не так уж они страшно и выглядят.

– Шпана. Мокрые крысы или собаки. Может быть, бурундуки.

– Похоже, мы убили маленького Непоседу, – добавил еще кто-то. – Осталась одна прическа.

– Допрыгался.

– Как решето. Мы проделали тысячу дыр.

Чарльз понимал, что это означает: конец Бонни и Клайда.

* * *

Прошло несколько минут, пока ребята остывали от накала стрельбы и возбуждения. Теперь всех охватила апатия, никому не хотелось ничего делать, хотя дел было много. Кому-то нужно было возвращаться в Гибсленд и позвонить куда следует. Запустив тем самым карусель. Кому-то нужно было доставать из изрешеченной машины оружие, а беглый осмотр показал, что у двух бандитов его с собой было столько, что хватило бы на целую армию. Но все это могло подождать.

– Ребята, хорошенько посмотрите сюда, – сказал капитан Фрэнк. – Подходите ближе, запоминайте подробности. Смотрите на то, что мы сделали сегодня. Чтобы через двадцать лет никто не жалел о том, что не посмотрел. А если у кого есть какие-либо сомнения насчет того, что мы начали стрелять первыми, взгляните на два ружья у Клайда под ногами и на сорок пятый калибр у Бонни на коленях. Если б мы дали им шанс, они огрызнулись бы и забрали с собой стольких из нас, скольких смогли бы взять на мушку.

Он подошел к Чарльзу и отвел его в сторону.

– Ты точно не желаешь принимать в этом участия? Эта перестрелка станет знаменитой, хотя с таким же успехом мы могли дырявить железную бочку. У тебя есть шанс войти в легенду. Плохо от этого никому не будет. Газеты обожали эту парочку с тех пор, как увидели снимок девчонки с сигарой.

– Нет, – ответил Чарльз. – Спасибо, Фрэнк, но это не в моем вкусе. К тому же гражданам Арканзаса нужно, чтобы их шериф был дома, делал свою работу, сажая пьяниц в кутузку, а не устраивал засады вместе с Фрэнком Хеймером.

– Ну хорошо, твоя фамилия не попадет в газеты. На тебя всегда можно положиться. Как я уже говорил, если предстоит пускать в воздух свинец, я хочу, чтобы Чарльз Свэггер был на моей стороне.

Глава 02

Неподалеку от Каскейда, штат Айдахо

Наши дни

«Господи милосердный, почему я так долго зажился на этом свете?»


Он был старый, очень старый. Ему шел уже семьдесят второй год. Дела у него шли неплохо, но бывает и получше: он действительно чувствовал себя ущемленным в мелочах. Но хуже всего были кошмары, несмотря на то, что сон приходил с трудом, а по утрам стряхнуть его становилось все труднее. И еще он все время мерз, черт возьми, после целой жизни, проведенной по большей части в жарких местах. У каждого сустава теперь была своя собственная отдельная мелодия боли, зуда, скрипа, треска и хлопков. Недавно ему в третий раз заменили бедро, и оно прижилось просто прекрасно, став теперь его самым сильным, самым гладко работающим шарниром. Словно заклятый враг превратился в нового друга. Ригидность приходила и уходила, и когда у нее возникало желание нанести визит, это была самая настоящая чума, грызущая его повсюду подобно полчищу крыс. Она превращала первые несколько шагов, нетвердых, шатающихся, в комедию судорожных движений и кряхтения, направленных на то, чтобы удержать равновесие. И это еще не все: он ронял предметы, постоянно, и к тому моменту как ронял их, уже успевал начисто забыть, зачем вообще их брал. Он падал, нечасто, но падал. Пока что он еще ничего не ломал, но в прошлом году в центре Бойсе здорово упал на левую руку, и хотя врач заверил его, что перелома нет, рука потом целых три месяца весьма правдоподобно притворялась сломанной.

Но вот вкус воздуха по-прежнему оставался приятным. Он иногда делал глубокий вдох, втягивая в себя как можно больше, просто наслаждаясь врывающимся в легкие сильным, холодным потоком, чувствуя, как они расправляются, – и это было удовольствием с половиной.

Прочие радости: старые друзья. Верная жена, которая отказывалась воспринимать его чересчур серьезно и обижаться на его слова. Двое детей, уже взрослых, и младшая, приемная дочь, на Восточном побережье, в каком-то заведении под названием Принстон. Очень толковая девочка.

Ну и деньги. Он разбогател – по-настоящему разбогател, если не мерить стандартами нефти, – а это означало тепло и уют, и достаточно свободных денег на патроны. Он содержал семь конюшен в четырех штатах и имел связи с тремя десятками ветеринаров по всей стране. Отчасти – благодаря слуху о том, что он бывший герой-морпех (что соответствовало правде), но в основном это объяснялось тем, что у него никогда не было энергии на сутяжничество, он выкладывал правду в самых простых выражениях, и людям, похоже, это нравилось. Далее, он сопротивлялся долгие годы, но в конце концов продал тот участок земли в Арканзасе, на котором его предки жили на протяжении двух с лишним столетий, с тех самых пор, как какой-то парень пришел со своей беременной женой из-за гор в самом конце войны за независимость, – и земля, которую он купил, с последующими приобретениями, принесла неплохие деньги его потомку в седьмом колене. Боб никогда не считал эту землю вложением капитала – просто кусок прошлого, с которым он никак не мог расстаться. Однако определенно это оказалось очень выгодным вложением: вырученная за участок сумма получилась значительной – очень значительной. Это означало, что теперь он мог позволить себе самые разные классные штучки; вот только проблема заключалась в том, что они были ему больше не нужны.

Итак, теперь оставался только один вопрос: что дальше?

Пока что ничего.

Произошло и так уже достаточно всего, посему он полагал, что «ничего» – это просто замечательно. «Ничего» означало трехчасовую прогулку верхом по землям, полностью принадлежащим ему, еще час ухода за лошадью, затем три-четыре часа работы в мастерской над той или иной винтовкой (в этом году – «Чей-так» калибра.375 на дистанции три с половиной тысячи ярдов, и черт его побери, если у него нет в Айдахо трех с половиной тысяч ярдов, где можно будет проверить, на что способна эта красавица). Затем – Интернет, общение по электронной почте со старыми друзьями, разбросанными по всему миру, в том числе журналистами и сержантами в отставке, русскими бандитами, офицерами японских сил самообороны, агентами ФБР, тысячью с лишним бывших морских пехотинцев, родственниками тех, кого нет в живых, кого он любил, кто умер у него на глазах, и так далее, и так далее. Все было просто замечательно. Вот только на самом деле ничего замечательного не было.

– Тебе нужно какое-то занятие, – повторяла ему жена. – Ты не создан для безделья. Дайте Свэггеру задачу – и он раскроется во всей красе. Если же позволить ему дрейфовать по течению, он окажется в вытрезвителе.

– У меня есть задача, – отвечал он. – Я собираюсь полностью износить полозья этого проклятого кресла-качалки.

Вообще-то он мог это осуществить. День за днем, волшебный час с пяти до шести, сидел на крыльце в кресле-качалке, смотря на то, как в прерию приходят перемены, меняются времена года, далекие горы одеваются в снег и сбрасывают его, листья кружатся и исчезают и затем спустя полгода словно по волшебству появляются вновь. Порой дул ледяной ветер, порой мягкий ветерок приносил запахи летних цветов. Ветер дул всегда, резвились олени и антилопы, небо преимущественно было затянуто облаками, но красивыми, похожими на причудливые за́мки, с башнями, подъемными мостами и потайными проходами, сияющими в лучах солнца, клонящегося к горизонту. Ему было хорошо. Честное слово, хорошо.

«Мне ничего не нужно, – говорил он себе. – Моя жизнь кончена, я совершил все, что мог совершить. Теперь я слишком стар и ни черта не могу; остается только смотреть на своих детей и приумножать состояние, хотя они еще не догадываются, какие деньги им достанутся».

Но жена ему не верила.

– Не надо ничего опасного, со стрельбой. В тебя и так много стреляли, и по большей части промахивались.

Когда она говорила «по большей части», все до одного затянувшиеся шрамы, которые он носил на своей шкуре подобно кольчуге, оживлялись и выдавали свои замечания.

– Нужна цель, какое-то занятие, которое доставит тебе удовольствие самим процессом, а затем – завершением, и это станет венцом, после чего ты сможешь встретиться со своим отцом, и тот тебе скажет: «Я тобой горжусь».

– Я слишком стар и слишком устал, чтобы браться за что-либо новое.

– Ты чувствуешь себя старым и усталым, потому что не делаешь ничего нового, а не наоборот. Найди дело, и ты найдешь силы.

– Я уже достаточно насмотрелся на этот мир. К тому же аэропорты теперь стали похожи на лагеря для беженцев.

– Никаких путешествий. Я считаю, тебе нужно написать книгу.

– О, просто замечательно. Моя грамматика ломается через каждые десять минут, и я начинаю изъясняться на пещерном английском, а ты хочешь, чтобы я написал книгу?

– Человек, употребляющий в своей речи такие слова, как «изъясняться», сможет написать книгу.

– Моя жизнь никого не интересует. А если кого-нибудь и заинтересует, никто все равно мне не поверит. А если кто-то поверит, меня арестуют. Мне и так повезло, что я по эту сторону тюремной решетки, а все мои враги мертвы и все долги полностью выплачены, деньгами и правосудием. Пора успокоиться и почитать книги, а не пытаться их сочинять.

– Я думала о том, что в последние годы доставило тебе самую большую радость, если не считать детей. И это случилось тогда, когда вы с Рейли вернулись из России, где узнали всю правду про ту женщину-снайпера, которая была героем. Ты тогда был счастлив[4].

– До сих пор счастлив, – сказал он, потому что это была правда. – Она – настоящий герой, а не какой-то липовый везунчик вроде меня; она заслужила славу. Теперь ее лицо есть на российской марке, она – герой книги Рейли. Да, это до сих пор греет мне сердце. Но… Ты должна признать, что Рейли лишь по чистой случайности нашла эту женщину. Вряд ли мне еще раз так же повезет.

– Моя мысль: твой отец. Он был великий человек. Ты его очень любишь. Необходимо рассказать его историю. Сын шерифа в бедной глуши Арканзаса поступает на службу в морскую пехоту и участвует во всех пяти главных операциях на Тихом океане, получает «Медаль почета» за Иводзиму, совершает новые подвиги, ставшие легендой, и трагически погибает в расцвете сил на кукурузном поле от пули какой-то шпаны в футболке, с баками, как у Элвиса Пресли.

Это не совсем соответствовало действительности, но ничего, сойдет.

– Вряд ли я это смогу, – признался он.

– У тебя по-прежнему остаются знакомые в морской пехоте, так что никаких проблем с документальной информацией не будет. У тебя есть юрист из числа старой аристократии Арканзаса в лице Джейка Винсента, а у него очень хорошие связи. Он откроет перед тобой те немногие двери, для которых окажется недостаточно одной фамилии Свэггер. Можно будет разыскать стариков…

– Разве есть кто-то старше меня?

– …разыскать стариков, собрать слухи, воспоминания, старые фото. Можно будет почитать. В библиотеках полно исторических трудов, в которые никто никогда не заглядывал. Думаю, это будет увлекательно. К тому же у тебя это отлично получается: распознание образов, дедукция, воссоздание того, что произошло в действительности, вместо слепой веры в общепринятые заблуждения… А когда ты завершишь, возможно, Рейли найдет какого-нибудь настоящего писателя, который изложит всю эту информацию в прозе.

– Меня как-то не по себе… Черт возьми, я хотел сказать, мне как-то не по себе.

– Ты боишься. Свэггер во всем свете не боялся никого и ничего. Но боится и этого.

– Правильно. Там, позади, нет ничего хорошего. Но дело не в моем отце Эрле. А в его отце, Чарльзе, шерифе. Он – сплошная загадка. Еще один стрелок. Это он меня пугает.

Что было правдой. Свэггеры на протяжении многих лет мужчины с оружием. А представителям трех последних поколений, Чарльзу, его сыну Эрлу и сыну Эрла Бобу, оружия досталось с лихвой, и жизнь каждого из них была определена войной. И сюда можно добавить еще сына Боба Рея, в настоящее время работающего в ФБР, чью жизнь определила непримиримая война с терроризмом, ведущаяся в самых страшных «песочницах» планеты. То есть четверо подряд. И все они обладали той самой неповторимостью Свэггеров, выделявшей их, – благословение или проклятие, в зависимости от требований обстоятельств. Кто бы знал, откуда это – врожденный дар обращаться с огнестрельным оружием, понимать его и поражать цель с первого выстрела, всегда…

Но именно Чарльз, дед Боба и отец Эрла, был среди них самым странным. Герой Великой войны, он вернулся в округ Полк и посвятил свой талант работе помощником шерифа; затем стал шерифом округа. Однако почему-то этому человеку не хотелось, чтобы его дела были известны всем, чтобы посторонние копались в его жизни. Он был одиночкой, молчаливым и обособленным, блистающим с оружием в руках, но в остальном нелюдимым, без друзей, без общества, без смеха и рассказов о своих похождениях. Он просто олицетворял голую силу, одной своей репутацией – особенно после перестрелки в 1923 году в Литтл-Роке с тремя головорезами по фамилии Уоррены (окончательный счет: шериф – 3, братья Уоррены – 0), отгоняя нехороших ребят от Полка. Быстрая рука шерифа означала верную смерть.

Но – тут история была неясной, туманной, обстоятельства постоянно менялись, – что-то упорно указывало на то, что Чарльз не просто стал угрюмым и раздражительным пьяницей, но и пошел против закона, который охранял. В 1940 году в Хот-Спрингс произошло ограбление поезда, работали настоящие профессионалы, и они попросту исчезли. Несомненно, их провел через лес кто-то прекрасно знакомый с этими местами, а Чарльз охотился здесь всю свою жизнь. Неужели у кого-то было на него что-либо? И его прижали к стене? Тут чернела клякса, большое пятно, предостерегавшее всех держаться подальше.

Но если в служебной карьере Чарльза Свэггера были тайны, его личная жизнь была окутана и вовсе непроницаемой пеленой. Почему Эрл, отец Боба, никогда не рассказывал о своем старике? Ненависть, страх, гнев, непрощенные обиды? Это могло быть все что угодно, но только не безразличие. Почему Эрл в шестнадцать лет ушел из дома и поступил в морскую пехоту? И был еще Боб Ли, тезка Боба, брат Эрла. Второй сын Чарльза, похоже, паршивая овца. Он повесился в 1940 году – примерно тогда же, когда состоялось ограбление поезда. Почему? Чарльз издевался над младшим сыном – или же тот окончательно спятил, потерял надежду вернуться на правильный путь и рассудил, что нет смысла идти дальше? Почему все это было окутано тайной? В любом маленьком городке есть свои скандалы, и в Блю-Ай этот был самый смачный, однако было в нем что-то такое, из-за чего и семьдесят пять лет спустя люди предпочитали обходить его стороной. Неужели правда была слишком страшной?

Свэггер решил выбросить все эти мысли из головы. Но прошлое подобно большой кошке, черной пантере, которая, выскользнув из клетки, далеко не уйдет. Вместо этого она будет бродить вокруг, метить территорию, выть по ночам, мелькать неясной тенью тогда, когда ее меньше всего ждешь, зловещая и в то же время манящая к себе; невидимая, будет рыскать поблизости, нападать, оставляя за собой окровавленные туши. Боб знал, что она обязательно вернется.

Она нагрянула как-то утром, когда Боб объезжал верхом свои владения. Горькое воспоминание спрыгнуло с дерева и набросилось на него, раздирая так и не зажившую до конца рану – гибель Эрла Свэггера в 1955 году. Рана открылась, причиняя адскую боль; потекла кровь. У Боба в голове возник образ, который он ненавидел больше всего на свете: в тот последний день его отец уезжает с фермы, в черной с белым полицейской машине, и машет своему единственному сыну.

Откуда берутся такие люди? Как человек может отдавать так много и требовать так мало? Откуда берется бесконечно чистая духовная сила? Источник обязательно должен быть. Точно так же как характер Боба был сформирован стремлением подражать идеалу своего отца, теперь Боб видел, что Эрл был выкован на другой кузнице; он жаждал стать полной противоположностью своему отцу, полной противоположностью Чарльзу. И жизнь свою направил так, чтобы никогда не превратиться в черную тень, омрачавшую ее, в своего отца. И посему – да, бесспорно, то, кем стал отец Боба, имело непосредственное отношение к тому, кем был шериф.

Все началось с шерифа. Кем он был? Почему стал таким? Бобу было страшно.

* * *

И в тот же самый день вечером – совпадение было случайным, поскольку он был слишком мудр и слишком стар и верил, что вселенной заправляет чистая прихоть, – Боб заглянул в ящик электронной почты и увидел что-то совершенно неожиданное. Сообщение от Джейка Винсента, юридическая фирма «Смазерс, Винсент и Николс».

Джейк Винсент, один из сыновей Сэма Винсента, поверенный Боба в Арканзасе, преуспел на юридическом поприще и стал партнером крупной фирмы в Литтл-Роке. Он представлял интересы Свэггера в деле продажи участка земли крупной строительной корпорации, решившей возвести на нем жилой комплекс, – и прекрасно справился со своей задачей, расставив все точки над «i». Целое состояние было потрачено на почтовые марки, но в конечном счете сделка была заключена и деньги оказались на счету Боба. У него не было никаких оснований сомневаться в том, что Джейк выполнил свою работу великолепно.

«Боб, – гласило сообщение, – в связи с твоей бывшей собственностью всплыло одно маленькое и весьма странное обстоятельство. Мне как-то не хочется обсуждать это по электронной почте и даже в письме. Ты не мог бы позвонить мне вечером на сотовый?» Далее следовал номер.

Боб сразу же позвонил.

– Джейк, это я.

– А, не заставил ждать… Большое спасибо.

Они немного поговорили о последних новостях, о состоянии дел, о политической жизни Арканзаса, о шансах местных футбольной и баскетбольной команд, о своих детях.

– Ну а теперь к делу. Знаешь, Боб, произошла очень странная штука…

– Выкладывай.

– Как твой поверенный я должен официально предупредить тебя – это не только в твоих интересах, но также и в моих, – что информация, которую я тебе сообщу, предполагает факт совершения федерального преступления, и если ты не доложишь о нем, то сам подвергнешься преследованию. Все это крайне неопределенно, но я не зарабатывал бы свой хлеб, если б не предупреждал своих клиентов о подобных вещах.

– Какое именно преступление?

– Предположительно, получение краденого имущества.

Господи, неужели Эрл украл и припрятал четверть миллиона, и это сейчас вскрылось? Боб не хотел ничего об этом знать.

– Господи… – пробормотал он.

– Речь идет о двух предметах. Первый – это пистолет «Кольт» сорок пятого калибра, серийный номер 157345С. Мы обратились в компанию «Кольт» и по номеру установили, что данный пистолет был в партии, закупленной в двадцать восьмом году – в том самом, когда ее выпустили, – Почтовой службой Соединенных Штатов. Это не армейская модель, а коммерческий вариант, который использовался различными правоохранительными ведомствами. Так вот, каким именно образом, я не знаю, но в конце концов этот пистолет оказался в стальном ящике, спрятанном под фундаментом твоего дома. Все указывает на то, что он был получен незаконным путем. Его тщательно спрятали бог весть когда, а когда дом рушили, экскаватор, разбирая фундамент, зацепил ковшом за угол ящика и вытащил его из земли.

– Тут я точно ничего не знаю, – сказал Боб. – Знаю, отец принес с войны «Томпсон», но после его смерти мать отдала его полиции штата, опасаясь неприятностей с законом. Однако если б это был пистолет, который отец забрал из морской пехоты, – наверное, во время войны такое случилось с миллионом «сорок пятых»…

– Не меньше. Знаю, такой был у моего отца.

– …то на нем был бы правительственный серийный номер и надпись «Собственность правительства США», так что, похоже, этот пистолет не из морской пехоты. Ты сказал, там было еще что-то, возможно, краденое?

– Да.

– Жду не дождусь.

– Тысяча долларов наличными.

– Тысяча!

– И сейчас приличная сумма, а тогда она была гораздо больше.

– Быть может, отец конфисковал деньги во время какой-нибудь облавы. Быть может… ну герой не герой, ангелом он точно не был, и такие деньги в пятьдесят пятом году, неучтенные… понимаешь, возможно, он просто решил… – Боб не договорил.

– Не думаю. Во-первых, это одна купюра. Тысячедолларовая. Кроме того, судя по виду, совершенно новая, не бывшая в обращении, что может означать самые разные вещи. По серийному номеру мы установили, что это купюра тридцать четвертого года. Мы связались с одним нумизматом; возможно, что-нибудь удастся узнать в казначействе. Но на это уйдет время. Может быть, несколько месяцев.

– Ну серийный номер тридцать четвертого года и то обстоятельство, что купюра не была в обращении, показывают, что Эрл Свэггер не может иметь к ней никакого отношения. В то время он служил в морской пехоте, находился в Китае или Никарагуа, домой вернулся только через два года, – так что никак не мог к ней прикоснуться. Это большое облегчение. В любом случае деньги нужно вернуть как можно скорее, вместе с пистолетом, и на том закончить.

– Далее, еще одна деталь оружия… по крайней мере, мы считаем, что она имеет какое-то отношение к оружию. Это обработанный на металлорежущем станке цилиндр – качество обработки очень высокое – просто гигантский, чересчур большой для любых винтовок и ружей того времени. Быть может, это дульная насадка пулемета. В цилиндре пробито множество щелей. Тяжелая штуковина.

– Понятия не имею, что это может быть.

– И еще пара странных предметов. Во-первых, что-то вроде карты. Очень грубая – просто план с изображением, как я понял, какой-то странной стены, далее десять шагов до отметки, скорее всего, обозначающей дерево, после чего еще несколько шагов до крестика, которым отмечено некое место.

– Гм.

– Боб, быть может, новенькая купюра украдена из банка. А под крестиком спрятаны другие деньги, много денег. Но, разумеется, если не знать, что это за здание, от плана нет никакого толка.

– Да, понимаю, – согласился Боб, стараясь переварить все это.

– И еще одно. У вас в семье никогда не было агентов ФБР? Я имею в виду, помимо Рея, конечно.

– Что?

– Какие-либо агенты ФБР в фамильном древе? Понимаю, я сам должен был бы это знать, но у меня ничего нет.

– Ну Рей единственный… – Сын Боба Рей был заместителем начальника школы снайперов учебного центра ФБР в Куантико.

– Нет, нет, я имел в виду другое. В тридцатые годы.

Боб ничего не мог ему сказать. Но тут до него дошло, что его деду Чарльзу Фицджеральду Свэггеру, в последнее время занимавшему его мысли, шерифу округа Полк и победителю в знаменитой перестрелке в Блю-Ай в 1923 году, герою войны, человеку, окутанному тайной, в том году было… сколько? Сорок три. Самый подходящий возраст и самый подходящий профиль: просоленный, но еще гибкий стрелок, имеющий за спиной множество побед и не ведающий страха.

– Дело в том, что в сейфе также лежал значок специального агента ФБР.

– Ты шутишь, – сказал Боб.

– Ни капельки. И это еще не всё. На самом деле это значок Отдела расследований Министерства юстиции, как ФБР называлось всего один-единственный год.

– Вот как?

– И это тридцать четвертый год. Год всех великих перестрелок.

Глава 03

Блю-Ай, штат Арканзас

1934 год

Это был рядовой день шерифа округа Полк.

Чарльз убедился в том, что его служебный пистолет калибра.45 заряжен и поставлен на предохранитель, и убрал его в украшенную затейливой резьбой кобуру под мышкой, сделанную на заказ одним мастером из Сан-Антонио. Это было одно из немногих «украшений», которые позволял себе шериф, но тяжелый «Кольт» сидел в кобуре как влитой. Затем Чарльз надвинул на свои зоркие глаза фетровую шляпу и тронулся в путь. Проехав по длинной дорожке, ведущей от дома, повернул налево и направился в Блю-Ай, административный центр округа, со шпилями семи церквей, водонапорной башней и двумя трубами тепловой электростанции в двенадцати милях к западу от города.

У него было два дела: во-первых, заглянуть к своему помощнику в Ниггертаун, где ему нужен был только общий доклад о положении дел, поскольку Чарльз не собирался присматриваться слишком пристально к тому, как Джексон Джонсон, его помощник-негр, обеспечивает там закон и порядок. Джексон держал преступность на низком уровне и следил за тем, чтобы никто не смел непочтительно вести себя по отношению к белому человеку, и во всем остальном его не трогали.

Далее Чарльз проведал своих двух осведомителей среди «подрывных элементов». По большому счету, в Блю-Ай были две группы «подрывных элементов» – коммунисты и республиканцы, – и Чарльз быстро убедился в том, что ни одна группа не планирует в ближайшее время никаких революций. Затем он заглянул к Тому Боуду – сообщить, что банк жалуется судье на то, что Том не спешит расплачиваться по закладной, а у него нет никакого желания арестовывать имущество Тома, поскольку это никому не пойдет на пользу. Том ответил, что уволит одного работника, а оставшиеся будут работать за троих, чтобы расплатиться с долгами.

Около одиннадцати часов Чарльз заглянул в управление шерифа. Обыкновенно он заставал там свою секретаршу Милли и одного из трех помощников, того, который был в этот день дежурным; остальные двое патрулировали округ, медленно выписывая на машинах тщательно продуманные узоры, готовые ко всему, остающиеся на связи благодаря примитивной рации. Чарльз связался с обоими; все было в порядке, тишина и спокойствие, что означало отсутствие агитаторов из профсоюзов и то, что в пекарне не использовали слишком много сахара. Пройдя в свой кабинет, он сел за стол и прошелся по входящим документам, состоявшим из накопившихся за ночь штрафных квитанций и рапортов, не ожидая ничего найти – и ничего не найдя. Похоже, в округе Полк не было настоящей преступности, конечно, если не считать того, что один работяга отдубасит другого, или какой-нибудь пришлый рабочий с фермы разобьет бутылку о чей-то череп, или еще более редких домашних ссор среди первых людей города, как правило, связанных с выпивкой, за которой следовали неуместные обвинения, далее гневная пощечина или удар кулаком, после чего – слезы и обращение к шерифу. Такое случалось. Люди есть люди, и такое случалось, но на самом деле все это были пустяки. Работа просто катилась, хорошо смазанная, – сама собой, невидимая, но практически все в нее верили.

Однако сегодня произошло нечто неожиданное.

– Шериф, вам звонил какой-то капитан Хеймер из Техаса. Просил, чтобы вы ему перезвонили. Связаться с ним?

– Да, Милли, будь добра.

Милли потребовалось какое-то время, чтобы дозвониться от одного оператора к другому, поэтому, когда Блю-Ай и Даллас оказались на связи, Чарльз уже прошел к себе в кабинет и закрыл дверь.

– Хеймер слушает. Это ты, Чарльз?

– Он самый, капитан.

Во всем мире Фрэнк Хеймер был одним из немногих, с кем Чарльз чувствовал себя уютно.

– Как настроение? Читал все то, что досталось нам от писак за то, что мы раздавили этих двух недоносков?

– А то как же. Ты герой, Фрэнк, но ты ведь всегда был героем.

– Хватит издеваться над стариком, Чарльз. Как я говорил, славы предостаточно. Еще не поздно. Ты можешь, словно по волшебству, появиться в отчетах, точно так же, как, словно по волшебству, исчез.

– Даже не знаю, Фрэнк, как отнесется к этому чертов судья. В этом деле были свои прелести. Охота не в сезон – какая еще нужна награда?

– Ну тут я согласен. Очищает носовые пазухи лучше стаканчика хорошего виски. А теперь к делу. У меня есть кое-что для тебя, Чарльз; думаю, ты должен это услышать.

– Я весь обратился в слух.

– Похоже, федералы набирают метких стрелков. После той кукарачи в «Маленькой Богемии», когда все плохие ребята прошли сквозь их ряды, словно дерьмо сквозь гуся. А федералы лишь замочили нескольких невинных законопослушных граждан. Великий позор. Это все потому, что у них не было просоленных ветеранов, одни только желторотые сопляки прямиком из колледжа. Сплошные кретины и педики, ни одного настоящего мужчины, готового решить все с помощью оружия.

– Понимаю, – согласился Чарльз.

– Так вот, вчера ко мне заявился один тип, некий инспектор Коули из Чикаго. Мол, у капитана такая безупречно чистая репутация, не хочет ли он отправиться на север и стать специальным агентом так называемого Отдела расследований, нового ведомства, которое будет охотиться на всех знаменитых плохих ребят – в первую очередь на мистера Джонни Г. Диллинджера, но также и на других крупных фигур, таких, как тот, кого называют Малышом, тот, кого называют Красавчиком, а еще есть какой-то Уилбер, какой-то Гарри, какой-то Элвин и даже старуха по прозвищу Мамаша. Отделу требуются стрелки, Чарльз, люди, которые умеют стрелять и без страха стоять под пулями. И этот инспектор хотел, чтобы я его возглавил.

– По-моему, Фрэнк, это отличное предложение, – заметил Чарльз.

– Возможно, для кого-нибудь помоложе. Но, Чарльз, шесть недель погони за Бонни и Клайдом вымотали меня до предела. Я собираюсь спать, пить и ничего не делать по крайней мере до осени. В моем возрасте уже нельзя бегать, высунув язык, и спать в машине.

– Я сам чувствую, что уже не тот.

– Ты на десять лет меня моложе, Чарльз, и крепкий, словно стервятник, питающийся койотами.

– Не спорю, – согласился Чарльз, – силы у меня еще остались.

– Я дал этому Коули твое имя. Рассказал ему про войну, про двадцать третий год, про все последующие стычки, особо подчеркнув, что ты поставил свое мужество на службу закону не ради славы, а из чувства долга. Ему это понравилось. Очень понравилось.

– Спасибо за рекламу, Фрэнк.

– Так что он может появиться со дня на день. Чтобы предложить тебе примкнуть к федералам. По-моему, это отличный ход, Чарльз. Больше денег, порция славы, свобода от проклятого судьи. И еще: в Чикаго у твоего больного мальчишки будет больше шансов.

Все это звучало очень привлекательно, тут никаких сомнений. Именно ради этого Чарльз и появился на свет. И это заполнит его мысли, не даст им забредать в другие места, туда, где их не должно быть, но куда они, черт побери, все равно наведываются.

– Благодарю за наводку, Фрэнк. Я хорошенько обо всем подумаю, и если этот инспектор пожалует ко мне, буду готов его встретить.

Инспектор Коули пожаловал через два дня. Хорошо одетый, привлекательный, лет тридцати пяти, выглядящий гораздо старше и угрюмее своих лет; скорее дед, чем отец. Чарли сразу же подумал, что он мягковат для своей работы. Для того чтобы встречать вооруженных людей своим оружием, требуется определенная сталь. Строжайшая воинская дисциплина помогает людям заиметь ее где-то за год – Чарльз видел это на войне, – но для того, чтобы это стало делом всей жизни, необходима определенная черствость духа, безразличие к боли, причиненной другим, одержимость, однобокий взгляд на мир, мгновенные рефлексы, талант стрелять быстро и метко, не говоря уж о том, чтобы стрелять первым, и, наконец, мужество, которое будет вести вперед, несмотря на угрозу смерти. Всем этим обладал Фрэнк Хеймер, потому он и стал легендарным техасским рейнджером; и Чарльз знал, что это же есть и у него самого, вместе с холодным сердцем, отчего у него не было никаких проблем с тем, чтобы навести пистолет на родственное человеческое существо и нажать на спусковой крючок, после чего оно навечно затихнет. Поверьте, некоторые люди заслуживают того, чтобы их убили.

Но, определенно, всего этого не было у инспектора Коули; впрочем, тот и не притворялся, будто это у него есть. Вместо этого он вел себя как пастор. Его талант заключался в том, чтобы без лишнего шума руководить, организовывать и вдохновлять, но он никогда не будет кричать, рявкать, не станет насаждать чудовищную дисциплину, не будет убивать людей.

– Спасибо за то, что встретились со мной, шериф.

– Мы занимаемся одним и тем же делом, сэр. Я должен любезно вас встретить и внимательно выслушать, и все это вы получите от меня сполна.

– Просто замечательно! Кое-где федералов совсем не любят, и в своей поездке я уже изрядно столкнулся с подобной желчностью.

– Только не в округе Полк, сэр.

– Перехожу прямо к делу, шериф. Вы человек занятой и важный, так что незачем напрасно терять время. Вы слышали о той неудачной попытке ареста, случившейся в апреле в Висконсине? В «Маленькой Богемии»?

– Да, сэр, слышал. Не самый удачный день для полицейских нашей страны.

– Самый настоящий позор, это точно. Мы потеряли замечательного молодого агента, подстрелили двух случайных людей, одного насмерть, а наша добыча, так удачно собравшаяся в одном месте, чего не бывало никогда прежде, благополучно скрылась.

– Я видел сводки. Вам пришлось иметь дело с очень мерзкими ребятами. Все как один стрелки, а я успел узнать, что в нашем ремесле, когда дело доходит до оружия, многие становятся щепетильными.

– Наш директор поставил перед собой грандиозную цель, шериф Свэггер. Он задумал создать общенациональную полицейскую службу, некоррумпированную, не запятнанную честолюбием, тщеславием и политикой. Увы, как мы узнали на собственном опыте, это также означает не имеющую опыта, твердости, изобретательности и умения обращаться с оружием. Из юристов получаются плохие стрелки.

– Борьба с преступниками – это искусство, как и все остальное. Ему нужно учиться, только и всего.

– И вот наш директор – и я, разумеется, полностью с ним согласен – теперь видит необходимость в служителях закона такого типа, как вы. То есть в героях. Умеющих обращаться с оружием. Наши преступники слишком жестокие и слишком опытные, чтобы их могли арестовывать юристы. Нам нужны такие, как вы, как Фрэнк Хеймер, Д. А. Паркер, Билл Тилгмэн, «Желе» Брайс[5], закаленные в боях, на войне или в схватках с преступниками. Вы понимаете, к чему я клоню?

– Думаю, да, сэр.

Но Чарльз увидел еще кое-что. Увидел, как его семья перебирается на север, как его больной мальчик попадает в лечебное заведение, где другие дети не будут над ним издеваться и бросать в него камни, где его жена не будет изношена до дыр мучительным испытанием ухаживать за таким ребенком, где сам он сможет смотреть на своего сына, которого суровый бог дал ему в качестве наказания, и не чувствовать наплыва ненависти к самому себе.

Увидел Чарльз и другое. Он чувствовал, что слабеет духом. Открывались новые возможности, каких не было никогда прежде. Чарльз испытывал желание, потребность, жажду, но не мог поддаваться. Расплатой за это станет вечное горение в аду. Следовательно, Чикаго открывал путь к спасению. Решал насущную проблему. Спасал Чарльза от его самого страшного врага – его самого́. Для него это было бегство.

Он сразу же решил, что принимает предложение.

– Также на меня произвела впечатление ваша скромность. Мне достоверно известно, что вы входили в состав отряда, положившего конец карьере двух знаменитых грабителей, однако предпочли незамеченным покинуть место действия. У вас нет жажды особого внимания, восхваления со стороны прессы, упрочения своей репутации. Большинство тех, кому приходится убивать людей, подобны звездам бейсбола и любят находиться в центре всего.

– Я не стремлюсь к славе, – заметил Чарльз.

– Это впечатляющее качество полностью соответствует чаяниям нашего директора, считающего, что вся честь должна доставаться организации, а не отдельным людям. Только так организация может крепнуть и процветать. И поверьте мне, шериф, по мере того как Америка крепнет и становится все более сложной, то же самое происходит и с ее преступниками, будь то гангстеры или красные, и чтобы не отставать от них, нам нужно самое передовое, самое совершенное правоохранительное ведомство во всем мире.

– Насчет прогресса я вам ничем помочь не могу, сэр. Я могу одерживать победы в бою и учить ваших ребят одерживать победы в бою – вот пределы моего таланта.

– Именно это нам и нужно в настоящий момент. Да, я приехал сюда, чтобы предложить вам работу. Вы будете назначены специальным агентом – это редкая привилегия, поскольку большинству требуется пройти полугодовую подготовку. Будете работать в Чикаго под моим началом и получать вдвое больше того, что получаете сейчас, – восемь тысяч долларов в год. Можно не говорить, что для ваших жены и сына жизнь изменится к лучшему.

– Думаю, сэр, я пока что оставлю их здесь. У моей жены здесь родители, мальчика устроили в школу, и я не хочу, чтобы они постоянно переживали за меня.

– Разумеется, вам виднее. Продолжаю: вы будете руководить огневой подготовкой, учить наших ребят стрелять и не терять голову, когда стреляют в них. Если народу будет не хватать, вам придется заниматься слежкой; это никому не нравится, но такова наша работа. Даже мне приходится этим заниматься. Возможно, вас попросят обеспечивать оцепление места преступления, чтобы наши криминалисты могли спокойно работать. Ведение допроса – особое искусство, и, возможно, у вас, как у опытного служителя закона, есть этот дар, но если нет – ничего страшного. Следователей, умеющих вести допрос, найти гораздо легче, чем метких стрелков. Вы знакомы с пистолетом-пулеметом «Томпсон», ружьем двенадцатого калибра, винтовкой «Браунинг», «Ремингтоном» восьмой модели и «Кольтом» сорок пятого калибра? Мне сказали, что вы прекрасно разбираетесь в оружии.

– Из всего этого я стрелял благодаря полиции нашего штата; из одних видов чаще, чем из других. «Томпсоны» очень пригодились бы нам во Франции, это я вам точно могу сказать.

– Должен признаться, для такого юриста, как я, он чересчур тяжеловат. Что-нибудь еще?

– Сэр, я хочу знать, можно ли будет устроить все по-тихому. Без огласки, без газет, как-нибудь так, чтобы мне не пришлось уходить со своей должности здесь. Не сомневаюсь, судья меня отпустит, быть может, даже благословит, поскольку он твердый демократ и верный последователь Рузвельта, но мои корни тут, и мне хотелось бы, чтобы здесь осталось то, к чему можно было бы вернуться.

– Замечательная мысль, – согласился инспектор Коули. – Хотелось бы, чтобы как можно больше наших людей были так преданы делу.

– В таком случае, сэр, полагаю, вы нашли того, кого искали.

– Я вам очень признателен. Я немедленно извещу директора.

– Если Джонни Диллинджер попадет в мой прицел, я его уложу – или погибну сам.

– Не сомневаюсь в этом. Но, по-моему, газеты чересчур раздули славу этого Диллинджера. Его дар общения с прессой многократно превышает его криминальные таланты, но, похоже, не он главный преступник, как нас в этом убедили. В любом случае, боюсь, не он враг общества номер один. Есть такой человек по имени Лестер. Я предлагаю вам очень опасное задание. Только у Чарльза Свэггера хватит духа сойтись лицом к лицу с Лестером Дж. Гиллисом.

– Лестер Гиллис? – сказал Чарльз. – Никогда о таком не слышал.

Глава 04

Литтл-Рок, штат Арканзас

Наши дни

Боб, в костюме, как того требовала официальная обстановка, сидел в юридической конторе «Смазерс, Винсент и Николс» в небоскребе в центре Литтл-Рока и разглядывал странную коллекцию, которую помощник Джейка Винсента осторожно извлек из помятого и перепачканного старого сейфа.

Пистолет по крайней мере оказался знакомым. Это был хорошо сохранившийся «Кольт», штатное оружие сотрудников правоохранительных органов первой половины двадцатого столетия, весь в масле от промасленной тряпки, служившей ему саваном на протяжении восьмидесятилетнего пребывания под землей. Помощник предусмотрительно обеспечил Боба резиновыми перчатками, чтобы тот мог спокойно брать пистолет.

Пальцы Свэггера сразу же узнали его. Конструкция была одним из шедевров, родившихся в голове Джона М. Браунинга перед Первой мировой войной, такая совершенная по замыслу и исполнению, такой мощный аккорд мощности, изящества и гениального действия, что даже сейчас, спустя больше чем столетие после того, как пистолет был принят в 1911 году на вооружение, он оставался штатным оружием многих элитных спецслужб мира. Никакая пластмасса, ничто сглаженное и спрямленное, никакие огромные магазины с маленькими патронами не могли заменить его в руках опытного стрелка.

Конкретно этот образец не имел следов ржавчины, что свидетельствовало о той заботе, с какой его уложили в герметичную жестяную коробку, которая, по зрелом размышлении, оказалась вовсе не жестяной, как все предположили, а сваренной из стали. Опять же, впечатляющая забота и знание дела.

Боб оттянул назад затвор, плавно и гладко, до упора, открывая отверстие для выброса стреляной гильзы, и заглянул внутрь. Несмотря на густую смазку, пистолет продемонстрировал совершенную гармонию ствола, ствольной коробки и отверстия для бойка в затворе, с двумя маленькими выступами, эжектором и выбрасывателем. Поразительно, что восьмидесятилетняя пружина по-прежнему оставалась упругой, запирая пистолет мощным усилием. Боб поднес его к глазам, восхищаясь работой старого завода «Кольт», еще в Хартфорде: четкие буквы – «КОЛЬТ ОГНСТР ОРУЖ/ХАРТФОРД КОННКТ США» и номер патента, а на другой стороне «АВТОМАТИЧЕСКИЙ КОЛЬТ/КАЛИБР.45», все как и полагается. Серийный номер 157345С означал, что пистолет вышел из сборочного цеха завода в Хартфорде в 1928 году; компания «Кольт» откликнулась сразу же, отыскав документы об отправке, согласно которым партию из пятнадцати пистолетов заказала Почтовая служба Соединенных Штатов. Судя по всему, почтальонам не понравился тяжелый, громоздкий пистолет и сильная отдача крупного калибра, и в 34-м году пистолеты были переданы ФБР, где большая кинетическая энергия жирной пули значила больше размеров и веса оружия. Такому опытному стрелку, как Чарльз Свэггер, имеющему на счету не одного убитого противника, 45-й калибр был гораздо предпочтительнее крошечного 38-го, какой носили многие агенты, хотя некоторые из них, возможно, перешли на более мощный 44-й калибр. Пистолеты под патрон.357 «магнум», ставшие символом Бюро, появились только в 35-м году.

Боб поднес пистолет к глазам. Стыки металла с металлом были безукоризненными, все детали соединялись за счет точной обработки, никаких винтов и шплинтов. На самом деле весь механизм объединялся в целое одним-единственным штифтом, проходящим от рычажка освобождения затвора через все тело пистолета, после извлечения которого – это делалось одним прикосновением – пистолет оказывался разобранным. Насечки на курке представляли собой созвездие идеально ровных рисок, ребра на затворе были абсолютно параллельными. Тогда знали, как делать оружие: все зависело от мастерства слесаря, а не от какого-то компьютерного алгоритма. Боб поднял рычажок освобождения затвора, и тяжелая деталь плавно устремилась вперед, снова обволакивая ствол. Взяв пистолет в руку, он всмотрелся в крошечную прорезь прицела: для того чтобы получить от этого оружия максимум, требовалось обладать определенным талантом.

Кобуры не было, поскольку тот, кто припрятал пистолет, прекрасно понимал, что кожа, будучи веществом органическим, со временем разложится, даже в отсутствие влаги.

Положив пистолет на стол, Боб перешел к следующей реликвии мира огнестрельного оружия 1934 года. Извлеченная из промасленной тряпки, она оказалась своеобразным цилиндром, выточенным на токарном станке умелым мастером. Отличная работа, тяжелая скульптура, вырезанная из цельного куска прочной стали. Штуковина отдаленно напоминала японскую гранату, только полую. С обеих сторон в ней были просверлены вдоль отверстия диаметром примерно три десятых дюйма. С одного конца отверстие сжималось в конус, вероятно, служивший дулом; с другой стороны изнутри были умело нанесены четкие витки резьбы, чтобы штуковину можно было надежно навернуть на ствол того оружия, которому она должна была помогать. Цилиндр был рассечен двенадцатью разрезами, строго параллельными друг другу; все углы идеально спрямлены до девяноста градусов.

– Доводилось видеть что-либо подобное?

– Не совсем. Похоже на принадлежность к автоматическому оружию, дульный тормоз или что-то в таком духе. Разрезы выпускают раскаленные пороховые газы вверх, и их реактивный импульс опускает дуло вниз. Такие есть у большинства автоматов. Но эта на удивление большая. Быть может, от японского или французского автомата, бельгийского или чешского; думаю, Чарльз принес его домой с войны.

– Что эта штуковина здесь делает?

– Будь я проклят, если знаю, – пробормотал Боб.

Отложив цилиндр, он изучил купюру. На ней был портрет импозантного Гровера Кливленда, и зеленый оборот был чуть светлее привычного. Все ноли после единицы выглядели какими-то фальшивыми, особенно по углам, где им приходилось искривляться, чтобы поместиться на купюре. Кто-то предусмотрительно поместил купюру в запечатанный пакетик, чтобы ее не испачкала грязь двадцать первого столетия. Кассир отдал купюру грабителю, державшему его под прицелом. Иного и быть не могло, ведь так? Затем ее куда-то отложили, скорее всего, на случай бегства, если кому-то придется шевелиться быстро и у него не будет времени собраться. А может быть, это была награбленная добыча, отобранная Чарльзом у крупного игрока из Хот-Спрингс, которого он хорошенько тряхнул или обнаружил мертвым, или какие-то другие неучтенные деньги, которых, как рассудил Чарльз, никто не хватится… Он отложил их на черный день, уверенный в том, что никто даже не станет их искать. Но необычайно крупный номинал позволил бы легко обнаружить происхождение купюры, отследить ее, посему ценность ее была значительно меньше своей нарицательной стоимости, поскольку она должна была пройти через руки нескольких посредников, чтобы вернуться лишь одной третью в виде мелких безликих купюр. Маловероятно, чтобы Чарльз этого не понимал. Также маловероятно, чтобы у него были необходимые связи провернуть подобное и время дождаться результата. И, наконец, маловероятно, чтобы игра стоила свеч, даже в ценах 1934 года: всего одна треть «куска».

Так что, скорее всего, это была заначка на случай бегства. Плохому человеку, пустившемуся в бега, понадобятся деньги для путешествий. Ребята, с которыми ему предстоит иметь дело, бесконечно далекие от правоохранительных органов, будут без вопросов забирать деньги маленькими частями, и пройдет несколько месяцев, прежде чем Федеральное казначейство обратит на это внимание и предпримет какие-либо шаги.

– Тысяча? – спросил Боб у сидящего напротив Джейка. – Сколько это в нынешних ценах?

– В тридцать четвертом году на тысячу можно было купить примерно столько же, сколько сейчас на триста долларов.

– Да, не разбогатеешь, – заметил Боб.

– Не торопись. Тут дело не в нарицательной стоимости, а в редкости купюры. Так что она может стоить гораздо больше тысячи. Нумизмат сказал, что серия АС-1934-А, отпечатанная в Сан-Франциско, очень редкая. К тому же практически не бывшая в обращении. Состояние ее близкое к идеальному. Так что сейчас она может стоить от шести до семи тысяч.

– Но это сейчас. В тридцать четвертом году эта тысяча стоила ровно один «кусок». А после «отмывания» ее стоимость уменьшилась бы до трех сотен.

– Совершенно верно.

– Так что ради этих денег вряд ли кто-нибудь пошел бы на убийство; это не тот куш, который становится легендой и обеспечивает роскошную жизнь тому, кто его найдет.

Отложив купюру, Боб взял карту – если ее можно было так назвать. Определенно, слово «карта» было чересчур громким. На плане схематически была изображена стена здания неправильной формы, с выступами, обозначающими окна, и диагональю с десятью рисками, ведущая в северо-восточный угол, если север на карте находился вверху, однако ориентация по сторонам горизонта отсутствовала. На расстоянии десяти шагов, той же самой твердой рукой с чернильной ручкой, – кружок, обозначающий, несомненно, ствол дерева, а с противоположной стороны дерева, считая от стены здания, если это действительно было здание, – крестик, отмечающий то самое место.

– Все это имело бы какой-то смысл, если б речь шла о сороковом годе, том самом, когда было совершено знаменитое ограбление поезда в Хот-Спрингс, к которому, по слухам, был причастен Чарльз. Однако до того нападения еще целых шесть лет, а в тридцать четвертом году в тех краях ничего не происходило. Так что дело с поездом можно отбросить.

– Согласен, – сказал Джейк.

– С какой стати Чарльзу прятать карту под домом? – спросил Боб. – Карту, на которой указано, где спрятан клад? Странно. Почему бы просто не зарыть клад под домом?

– Возможно, «клад» был слишком большой. Возможно, это была какая-то контрабанда, и если б Чарльза схватили с поличным, это грозило бы ему тюрьмой. Поэтому он спрятал его подальше от своего дома. Сам он ничего не говорил?

– Дед умер за четыре года до моего рождения. Я о нем ничего не знаю.

– А твой отец ничего не рассказывал?

– Ни слова. Но моя бабка рассказала моей матери, а та рассказала мне, что Чарльз был дружен с бутылкой. Его радостью в жизни был бурбон, много бурбона, а в конце уже очень много. Он обратился за помощью в баптистский центр, но бурбон оказался сильнее Господа, потому что Чарльз пил до самой своей смерти.

* * *

Главная загадка заключалась в том, что такого произошло в 1934 году, после чего Чарльзу пришлось прятать пистолет, а также деньги и какой-то клад, зарытый неизвестно где? И, быть может, именно после этого он нетвердой походкой проследовал по Бурбон-авеню к такому глубокому разложению, что не смогли помочь даже баптисты.

И все это крутилось вокруг последнего предмета из тайника. Значок. И отец, и дед Боба носили значки, служа закону; следовательно, влечение к этому тотему государственной власти сильно в крови у Свэггеров. И вот теперь сын Боба носит значок. Однако сам он был посторонним своему собственному ДНК – в том смысле, что его это ремесло никогда не привлекало. У него не было позывов работать в полиции. С Боба хватило морской пехоты, сверху донизу пронизанной дисциплиной, до самой смерти, и когда это осталось позади, он решил обойтись без определенных жестких требований, которые наложила бы служба в полиции. И, подобно своему деду, которого погубила выпивка, сам Боб обладал той же слабостью. Так что после того, как его списали по инвалидности из морской пехоты, он был слишком пьян, чтобы пойти в полицию штата; к тому же он никогда не испытывал того зова, которому подчинились его отец и дед и, как знать, сколько еще поколений Свэггеров до них. Бутылка интересовала Боба гораздо больше, чем значок, и хотя он уже много лет не прикладывался к ней, так оно оставалось и по сей день.

Взяв значок, Боб ничего не почувствовал, не ощутил исходящей от него энергии. Это был ничего не значащий кусок – чего? – какого-то сплава бронзы, железа, быть может, стали, отштампованный в символ не просто правосудия, но также и власти, и ее проводника, силы. Носил ли этот значок его дед? Боб внимательно рассмотрел значок, но, поскольку не обладал познаниями в этой области, увидел лишь случайный набор символов силы, по сути дела, изобретенный еще в Римской империи: то есть завитки, выпуклые буквы – они назывались «рельефными», – на маленьком щите, намекающем на силу и честность легионера, хотя в его форму вкралось влияние рыцарей Круглого стола, поскольку он был более изящным по сравнению с минималистским прямоугольником легионеров. И значок оказался тяжелым, как пистолет, значительно тяжелее и солиднее, чем выглядел с виду. В приглушенном неконтрастном свете люминесцентных ламп, когда им покачивали из стороны в сторону, он отражал отблески лучей, то попадавших на выпуклости и углубления его неровной поверхности, то проходивших мимо.

Надписи «ФБР» на значке не было. Вместо этого сверху по дуге было написано «МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ», а внизу, под профилем греческой богини правосудия с завязанными глазами, по прямой, – «ОТДЕЛ РАССЛЕДОВАНИЙ».

– Официально ФБР появилось только в тысяча девятьсот тридцать пятом году, – объяснил Джейк. – Я в этом знаток, посмотрел в «Википедии».

– Мне тоже следовало бы туда заглянуть, – пробормотал Боб, все еще в восторге от присутствия значка.

– Отделом ведомство просуществовало всего один год. Его так и называли: «Отдел». Что-то в духе «1984» Оруэлла. Газеты называли его Министерством юстиции или просто «юстицией». Им нравился каламбур: «Юстиция завалила Диллинджера».

– Понятно, – сказал Свэггер.

– Итак, Боб, как ты хочешь поступить со всем этим? Забрать? Оставить? Доложить властям?

– Ну, полагаю, деньги нужно вернуть в казначейство. Они принадлежат какому-то банку, а не мне, так что давай побыстрее покончим с этим. Ты можешь взять все на себя?

– Без проблем.

– Далее, я хочу отксерить карту, на всякий случай, мало ли что… в общем, я сам не знаю. Быть может, мне что-нибудь придет в голову.

– Разумно.

– Что касается пистолета, думаю, я его заберу – по крайней мере, на какое-то время. Хочу пострелять из него, посмотреть, что он мне даст. Если это пистолет Чарльза, наверное, он мне что-нибудь скажет. Быть может, нам удастся связаться друг с другом посредством его, поскольку оба мы так любили оружие.

– Я не вижу тут никаких проблем. Просто не продавай пистолет. Ты можешь сохранить его или уничтожить, но если ты его уничтожишь, возможно, это выльется в уничтожение государственной собственности. Я посмотрю, что говорит по этому поводу закон.

– Понял, – сказал Боб.

– Мы найдем какой-нибудь портфель и уложим все в него.

– Замечательно.

– Ну а «цилиндр»?

– Пока что оставь его у себя. Я пороюсь в своих книгах; может быть, что-нибудь разыщу.

– А значок?

– Ты можешь и его оставить у себя? Я пойму, что с ним делать, только после того, как узнаю, кем и чем был мой дед. Так что пусть значок побудет у тебя. А я тем временем загляну в жизнь Чарльза. У меня есть один очень хороший друг, Ник, недавно вышедший в отставку из Бюро; быть может, он поможет мне покопаться в старых архивах. Я хочу выяснить, состоял ли какой-нибудь Чарльз Фицджеральд Свэггер в тридцать четвертом году в штате, хотя бы всего несколько месяцев. Возможно, пистолет имеет какую-то историческую ценность и его следует вернуть в Бюро, хотя музея там нет. Возможно, карьера моего деда завершилась досрочно с позором: скажем, как-то раз он напился и вломился с оружием в публичный дом, или что-нибудь в подобном роде…

– Ты точно хочешь копаться в семейных тайнах? Есть вещи, которые лучше не трогать. Я мог бы поведать тебе пару вещей о Сэме Винсенте, которые тебя удивили бы, – и даже сейчас, смирившись со всем, сожалею о том, что узнал их.

– Те же самые мысли приходят и мне, и мне действительно страшно. Но я уже на крючке. Чарльз сотворил Эрла, Эрл сотворил Боба. Чтобы понять Эрла, мне нужно вернуться назад по этой цепочке. Я должен ответить на вопрос, который не хотел услышать мой дед: кем был Чарльз Ф. Свэггер?

Глава 05

Пансион «Маленькая Богемия»

Манитош-Уотерс, штат Висконсин

22 апреля 1934 года

Лес бежал напролом через заросли. Он был не из тех, кто паникует без повода, но, услышав что-то похожее на выстрелы, выглянул из домика. Внезапно опушка изрыгнула автоматный огонь, и хотя Лес не находился непосредственно на линии огня, по количеству оружия он понял, что федералы нагрянули в полную силу.

Первой его мыслью было: «Где Хелен?» А накал стрельбы все возрастал и возрастал, словно в атаку пошел целый батальон. Затем до Леса дошло, что Хелен в главном здании вместе с Томми, Гомером, Джонни и остальными ребятами, и ему не остается ничего другого, кроме как бежать, спасая свою жизнь, и молиться о том, чтобы та же участь ждала и Хелен.

Пистолет калибра.45 был засунут в кобуру под мышкой, как всегда; Лес жил с этим пистолетом, полностью ему доверял и держал его под рукой как раз на такой случай. Но, судя по доносящимся с улицы звукам, сейчас ему требовалось что-то более серьезное. Он открыл шкаф. Там стоял пистолет-пулемет «Томпсон», прислоненный к стенке, небрежно, словно клюшка для гольфа, с круглым и неуклюжим барабаном на пятьдесят патронов, делавшим его тяжелым и неповоротливым. Страсть к огнестрельному оружию придала Лесу энергию, а перспектива использовать его по человеческим целям всегда доставляла ему радость – разумеется, если он не кипел от ярости, что было для него вторым обычным состоянием. Лес обладал противоречивым характером, и никто не мог его понять: красавец-щеголь, трудолюбивый, способный, семьянин, гордый отец Рональда и Дарлены, верный муж одной-единственной жены (он никогда не гулял на стороне и никогда не разлучался с Хелен надолго), и, увидев его, можно было подумать, что он – надежный винтик этой жизни, прилежный прихожанин. Но в то же время Лес любил стрелять и бросаться в приключения, обладал ненормальным отсутствием страха, а если ему приходилось кого-нибудь убить, мысль эта недолго оставалась у него в сознании.

Схватив «Томпсон», Лес ощутил его вес, что никак нельзя было считать выводящим из себя недостатком, поскольку тяжелое оружие было проще удерживать, ведя огонь на ходу. Лес называл его «машиной», и «Томпсон» являлся одной из причин, почему он занялся этим ремеслом, ибо восторг, который доставлял ему пистолет-пулемет, праведно обрушившийся на тех, кто замыслил Лесу зло, граничил с экстазом. И вот сейчас как раз настал такой момент, и Лес предвкушал его, как наркоман предвкушает кайф от принятой дозы. «Машина» несла в себе все ответы, была божеством, платившим своему верному последователю победой над врагами. Она прогоняла прочь все страхи и сомнения. Лес был счастлив, счастлив, счастлив.

Выйдя на крыльцо домика, он оказался в стороне от опушки, откуда спрятавшиеся стрелки продолжали палить по большому бревенчатому строению ярдах в пятидесяти прямо перед ними, которое уже окуталось дымом и пылью от попадания пуль, впивающихся в дерево или штукатурку.

Лес был не глуп, и он обладал долей эстетизма. Вот и сейчас впитал открывшееся его взору драматичное зрелище и понял, что его место здесь, среди пороховых газов и треска выстрелов, озаренных пляшущим пламенем дульных вспышек, все это багровое и отчетливое в холоде вечера ранней весной в северных широтах. Ничего лучше нельзя было представить.

Лес легко направил «Томпсон» в нужную сторону, и его палец устремился к спусковому крючку, в сознании того, что на случай незваных гостей затвор был взведен, а флажок предохранителя опущен, потому что, если оружие понадобится, с высокой вероятностью оно понадобится сию секунду. Тяжелый пистолет-пулемет слился воедино с телом, настолько великолепно он был сделан. Лес припал на одно колено, вскинул «Томпсон», улыбнулся и нажал на спусковой крючок.

«Машина» заговорила. Она выпустила по опушке длинную очередь пуль калибра.45, и хотя Лес не увидел их полет, он увидел, как под мощным натиском волшебной «машины» поднялись облачка пыли, задрожали ветки, распались на части листья, затряслись стволы. Драматический эффект полностью автоматического огня таил в себе и другие прелести: фонтан стреляных гильз, подобных лопающимся зернам кукурузы на раскаленной сковороде, могучая вибрация, молниеносное мелькание затвора, мечущегося взад и вперед от энергии выстрелянных патронов, вырывающееся пламя, чуть ли не вертикально вверх, поскольку конфигурация дула за счет силы пороховых газов удерживала ствол, не давая ему задираться, блеск ребер жесткости на ствольном кожухе, прочность обеих рукояток в сильных, крепких руках Леса. Столько радости, столько наслаждения! Анархистское сердце Леса наполнилось счастьем. Есть люди, рожденные разрушать, и ничто другое не доставляет им удовлетворения. Они жаждут разорвать на части все, что встречается им на пути, от архитектурных сооружений и банковских сейфов до закона и порядка самого общества – просто ради того, чтобы насладиться, как у них на глазах все это будет корчиться, разваливаться и умирать.

«Томпсон» умолк. За считаные секунды Лес полностью опустошил магазин, отправив в ночь пятьдесят полудюймовых посланцев смерти, и не повезло тому, кого они нашли. Однако это породило следующую проблему: а где другой магазин? И второе: как быстро он сможет его вставить? Ибо диск, снаряженный патронами, оказался настолько тяжелым, что конструкторам пришлось отказаться от простой защелки и вставлять его в щель в ствольной коробке, а попасть «губами» диска в узкий вырез было весьма непросто. Но, едва идентифицировав проблему, Лес уже решил ее. У него есть другое оружие, такое уникальное, что, кажется, оно было специально создано как раз для такой ситуации.

Посему, пока стрелки-федералы откатились назад, стараясь оценить этот новый поток ответного огня, Лес вернулся обратно в домик и взял нечто еще не виданное в этом мире. Это сделал для него – у Леса таких было несколько, и он даже преподнес один в подарок Джонни; так преданный сторонник вручает кардиналу какую-то мелочь на память – талантливый оружейник из Сан-Антонио. Полностью автоматический пистолет, стандартный «Кольт» калибра.45, штатное оружие сотрудников правоохранительных ведомств, но с небольшими доработками по части внутренностей, благодаря которым одно нажатие на спусковой крючок выпускало все патроны трехсекундной очередью. Поскольку пистолет стрелял столь быстро, ему требовалось много боеприпасов, поэтому мистер Лебман, оружейник из Сан-Антонио, тщательно сварил вместе несколько магазинов, так что они вмещали восемнадцать патронов АКП калибра.45 размером с яйцо малиновки каждый. Чем дольше спусковой крючок удерживался в нажатом положении, тем сильнее нарастала отдача, и пули с десятой по восемнадцатую должны были впустую уходить в небо, – однако Лебман продумал и это. Он оснастил пистолет и дульным компенсатором Каттса, и дополнительной горизонтальной рукояткой от «Томпсона» спереди: компенсатор боролся с задиранием дула вверх, передняя рукоятка предлагала второй руке резной кусок дерева с углублениями для пальцев, чтобы противостоять тому же самому уходу дула. Следовательно, можно было досуха разрядить обойму с приличной вероятностью оставаться на цели на протяжении передачи всех восемнадцати пуль, поскольку никакая сила на земле и в механике не сможет сдержать жажду стрелка к трате боеприпасов, после того как он нажмет на спусковой крючок.

Так что Лес был идеально подготовлен к тому, что ждало его впереди. Ничто не доставит такого удовлетворения, как идеальное оружие для не выполнимой без него работы.

Выскочив на крыльцо, он повернул влево и быстро пересек его. К нему устремились пули, чудодейственным образом уклоняясь от встречи с его телом – по крайней мере, он в это верил, – благодаря харизме его дерзкой храбрости и масштабам личности; и действительно, некоторые ударили совсем близко, выбивая щепки и превращая дерево в пыль, но в Леса ничего не попало, и через мгновение он уже сбежал с крыльца и устремился назад, где его вскоре поглотили заросли.

Лес был храбрым, но ему еще и везло. У него не было карты, он совершенно не представлял себе окружающую местность – ни разу в жизни не появлялся в этой части Висконсина до вчерашнего дня, когда приехал сюда вместе с Хелен и Томми Кэрролом, – и вот сейчас его хлестали отростки вечнозеленых растений и еще не оперившиеся листвой ветки кленов и вязов, но не могли замедлить его бег. Лес сразу же заблудился, поскольку ориентирование в лесу до сих пор не входило в число его умений, да и заросли в любом случае были слишком густыми, чтобы различить на небе звезды, указывающие путь. Он просто бежал. Он был молод, всего двадцать шесть лет, полон восторженного возбуждения и так упивался своей дурной славой и еще одним бегством прямо из-под носа, что ни одна ветка не смела всерьез ему помешать, и сама роща не вступала в заговор против него, уводя его закрученными тропами, возвращающимися на одно и то же место, чтобы он бежал сломя голову, не продвигаясь никуда ни на шаг.

Лес бежал, бежал, бежал. Стрельба у него за спиной прекратилась, и он то и дело озирался в поисках целей. Но не было и намека на преследователей, и когда Лесу удалось чуть успокоить чересчур обильное поглощение кислорода, он не услышал ни хруста ветвей, ни топота ног по земле, указывающих на погоню.

Вскоре чаща предложила ему тропинку, покрытую ковром сосновой хвои, а поскольку зрение Леса успело приспособиться к недостаточному освещению, он чувствовал себя так же уверенно, как в переулках Чикаго, в которых вырос. Успокоившись, замедлил свой бег, перейдя на легкую трусцу вместо дерганого ритма обезумевшего бегства. «Сорок пятый» надежно сидел в кобуре под мышкой, как и должно было быть, и хотя автоматический пистолет в руках становился все тяжелее (никакая кобура не смогла бы вместить такое большое и громоздкое оружие), Лес крепко держал его, направляя его то влево, то вправо, то вверх, то вниз, меняя точку равновесия и расслабляя мышцы. Это чудо-оружие было так ему нужно, что нечего было даже и думать о том, чтобы от него избавиться. Если б Лес упал в озеро, он утонул бы, не расставшись с ним, – вот какое значение оно для него имело.

Лес бежал, вслушиваясь в ночную тишину; зоркие глаза ощупывали все впереди в поисках засады. Но манией преследования он не страдал, поэтому пустые страхи его не донимали. Он не видел за каждым деревом призраков из Отдела расследований, а естественные звуки леса – уханье сов, шорох крошечных зверьков, стук веток, ударяющихся друг о друга под напором ветра, шелест листьев под воздействием той же самой силы – не разрастались в его воображении. Вообще оно было ограничено оружием, машинами, детьми и женой. Весь его мир был диким, без четкого плана, узким, лишенным широты, хищным, безжалостным, миром крепких ребят, которые ничего не боятся (хотя в настоящий момент это было не так), временами захлестнутым безумной яростью. Лесу было отчаянно необходимо научиться сдерживать гнев, но пока что еще не существовало таких технологий, не было антидепрессантов и других препаратов, которые могли бы возвращать его в нормальные пределы. Однако Лес уже так долго страдал безумием и получал от этого такое наслаждение, что обратной дороги не было.

Сколько времени? Час, не больше двух. Но в какой-то момент то обстоятельство, что сам Господь Бог тоже сумасшедший, вознаградило Леса, и он не свалился в озеро или в ров, тем самым избавив мир от дальнейших страданий, а вместо этого вышел на дорогу, и вот уже на ней появился неторопливый «Форд-А». Господь снова позаботился о Лесе.

– Черт побери! – заорал Лес, направляя автоматический пистолет на двух пассажиров машины. – Заберите меня отсюда, черт побери!

Он завалился на заднее сиденье.

Ничего не произошло. Оба пассажира оцепенели от страха. В конце концов, представьте себе это видение: франтоватый, довольно красивый молодой мужчина, в дорогом костюме, с копной густых волос, порослью усиков а-ля кинозвезда на квадратном плоском лице, однако потрясающий оружием, ничего подобного которому они не видели, хотя и узнали его смертоносную сущность, в первую очередь, по зияющему дулу 45-го калибра, и вел себя этот тип как самый настоящий сумасшедший, краснолицый, покрытый каплями пота, разлетающимися в разные стороны, когда он надвинулся на них, словно дервиш, выпучив глаза подобно бешеной собаке. Он был похож на накачавшегося текилой Микки Макгуайра[6] с огромным пистолетом в руке.

– Заводите свою долбаную колымагу! – приказал неизвестный, и водитель неохотно, трясущимися пальцами, скованными движениями включил передачу и тронулся.

Однако приключения на этом не кончились, далеко не кончились. Лучи света заполнили сводчатый коридор деревьев, склонившихся над дорогой, и машина покатила вперед, набирая скорость. Лес уже успел мельком увидеть свое идеальное спасение, которое он по праву заслужил. Но тут свет погас.

– Какого черта! – вскрикнул Лес.

– Сэр, я ничего не делал, клянусь богом… о господи… не знаю… Клянусь, сэр, это старая развалина, проводка никуда не годится. Я могу заглянуть под капот, может быть, фары снова зажгутся…

– Господи Иисусе! – рявкнул Лес.

Однако он не мог себе представить, чтобы эти два кретина на ходу придумали, как его обмануть, и понимал, что если сейчас убьет их, с проклятым пистолетом на сегодня будет покончено, поскольку другой большой обоймы у него не было.

– Черт побери, трогайся, поезжай медленно и постарайся ни во что не врезаться, дедуля, иначе я позавтракаю твоей задницей.

Машина медленно поползла вперед, чуть ли не нащупывая дорогу между деревьями, то и дело останавливаясь, когда чей-либо бдительный взор замечал какие-то преграды. Да, с такой скоростью он выберется из Висконсина в лучшем случае к Рождеству!

– Нет, так ничего не получится, черт побери! – крикнул Лес.

– Сэр, извините, я просто…

– Ну ладно, ладно. Заткнись. Видишь, слева, кажется, это ведь дом?

– Это дом Кернеров, – сказал спутник водителя и добавил: – Там живут Кернеры.

– Сворачивай, – приказал Лес.

Болван съехал с дороги и направился к ярко освещенному дому, стоящему в стороне в окружении деревьев. Лес соображал, что делать дальше. Лучший вариант: вломиться в дом, узнать, есть ли здесь машина, после чего дать деру, предположительно с работающими фарами, и петлять в ночи до тех пор, пока он не пересечет административную границу с Иллинойсом, Айовой или Мичиганом, ему было все равно, какую именно. Это была лучшая мысль, и Лес, глубоко вздохнув, постарался успокоиться, чтобы выдать четкие распоряжения, но тут, как в театре абсурда, сзади подкатила другая машина, остановилась рядом, и из нее вышли трое.

Боже милосердный, это что, бегство или комедия «Кистоун»?[7] Люди постоянно появляются там, где их не должно быть, а у него на шее и так уже двое заложников… Что ему делать с этими заложниками? Организовать оркестр?

Выскочив из машины, Лес направил автоматический пистолет на троицу, даже в темноте интуитивно определив, что у этих людей нет повадок полицейских – он изучал их всю свою жизнь и знал, что они представляют собой смесь в равных частях физических габаритов, солидности и серьезности, – и заорал:

– Лапы вверх, недоноски, иначе я разнесу вас к чертовой матери!

Обернувшись, все трое вскинули руки, однако Лес сразу же почувствовал, что этим ушлепкам, кто бы они ни были, уже известно про происшествие в «Маленькой Богемии» и про то, что предстоящая ночь будет полна привидений, гангстеров, федералов и автоматического огня. Они со страхом посмотрели на Леса, ожидая проблемы, не предлагая сопротивления, словно рассчитывая своей покорностью успокоить его безумие.

– Эй вы, двое, идите, черт побери, заходите в дом! – имея в виду тех двоих, которых он сцапал первыми, и все пятеро сгрудились в беспорядочную кучку гражданских лиц, с поднятыми руками, послушных одному-единственному бандиту, замыкавшему шествие с ужасным пистолетом в руках.

Пестрое сборище направилось домой к Кернерам, и хозяева также были ошеломлены размерами толпы, ввалившейся к ним в гостиную. В первую очередь на них произвел впечатление крайне возбужденный молодой тип, который был за главного, выкрикивал распоряжения, плясал туда и сюда, потел, словно боксер, лихорадочно мечась взглядом по сторонам, впитывая всю информацию.

– Так, отлично, всем на пол, черт побери, если не хотите кровавой бойни. Если мне придется стрелять, вы прославитесь, но умрете, так что у вас не будет времени этим насладиться.

Группа неуклюже опустилась на колени перед уютно составленными диваном и креслом, рядом с телефонным коммутатором, а именно так Кернер зарабатывал на жизнь.

– Чудесно, – продолжал Лес. – Прощу прощения за крик, я не собираюсь делать больно мирным людям. Но мне нужно убраться отсюда, и я хочу, чтобы все вели себя тихо и смирно. Держите рты закрытыми, и, может быть, вы останетесь живы и расскажете обо всем своим внукам. Ты и ты, – он указал на двух мужчин у двери, принадлежавших к той троице, которую он только что захватил, – сейчас мы выходим, садимся в вашу машину и уезжаем, понятно? Играете честно – и все будет хорошо, если не считать небольшой дополнительной поездки. Остальные остаются здесь, ведут себя тихо, смирно, сохраняют спокойствие. У меня даже нет времени на то, чтобы вас ограбить.

Лес вытолкнул двух заложников из дома, на крыльцо, и повел их к последней машине на теперь уже полностью заставленной дорожке.

– Так, садитесь вперед и… Какого черта?..

Поразительно, но на заднем сиденье уже кто-то сидел. Еще один музыкант из оркестра! И что дальше? Лес лихорадочно соображал.

– Ты, вон из машины. Господи Иисусе, ребята, откуда вы все появляетесь?

Последний, который, судя по всему, спал, очнулся и вывалился из машины, совершенно сбитый с толку, но благоразумно поднимая руки вверх.

– Так, ты ложишься и спишь дальше, и не подсматривай. Остальные садятся в машину, мы заводим двигатель и убираемся отсюда ко всем чертям…

И как раз тут из ниоткуда появилась еще одна машина, внутри три человека, и свернула с дороги прямо к дому.

«Что дальше? – в отчаянии подумал Лес. – Автобус? Или, еще лучше, здесь приземлится самолет, или по реке приплывет корабль?»

Направив дуло на трех новых гостей, балансируя на грани ярости, Лес снова крикнул:

– Вылезайте, вылезайте, черт побери!

И, распахнув заднюю дверь, уставился в зев пистолета-пулемета «Томпсон».

Он труп.

«Я труп», – подумал Лес.

Однако он не превратился в труп, ибо хотя на лице федерала отразились усилие и отчаяние, вспышки, возвещающей о высвобождении потока пуль, который на таком близком расстоянии разрезал бы Леса пополам, так и не последовало.

Лес не успел опомниться, но быстрее прыжка крысы указательный палец правой руки спас ему жизнь, резко надавив на спусковой крючок автоматического пистолета работы мистера Лебмана, опустошая его за три секунды, выбрасывая фонтан стреляных гильз, и оружие одним глотком сожрало весь магазин, на что и было рассчитано.

Лесу показалось, что он ухватил за хвост ракету: свист, гарь и дрожь, лягающаяся отдача и дерганье, однако поскольку обе руки крепко сжимали рукоятки, пистолет не увело в сторону, и его груз обрушился на автомобиль, истребляя его и его пассажиров, задернув стекла паутиной, выдрав облачка конского волоса из обивки сидений, рассыпав в общем направлении с юга на север пробоины по голому металлу, образующему кузов машины.

Федерал так и не нажал на спусковой крючок – просто отлетел назад, выронив оружие и вскидывая руки к горлу. Внезапно из него вырвались пульсирующие струи крови, забирающие его жизнь, «Томпсон» свалился у него с коленей и упал на землю. Остальные двое также куда-то делись, задетые пулями или нет, и Лес даже не увидел, как они бежали, – настолько был поглощен драматизмом смерти.

Вернувшись в реальность, он обнаружил, что стоит перед машиной один, в облаке порохового дыма, среди груды стреляных гильз. Все остальные человеческие существа бесследно исчезли с лица земли, так как и заложники, и федералы разбежались, словно зайцы, ища спасения в темноте.

Запрыгнув в машину, он бросил пистолет на сиденье сзади. Водитель даже не заглушил двигатель, поэтому Лес просто включил передачу, выехал на дорогу и помчался прочь.

«Ха! – подумал он. – У меня получилось!»

Но получилось ли?

Через несколько миль лесной дороги, прекрасно освещенной светом фар, Лес выехал на шоссе, и в четверти мили впереди на той же самой полоске асфальта показалась еще одна пара фар – седан, несущийся быстро, так быстро, как могли ехать только служители закона.

«Твою мать!» – подумал Лес.

А затем подумал: «Ни хрена!»

И еще он подумал: «Ребята, вы хотите играть круто? Что ж, посмотрим, насколько вы круты!»

Надавив на педаль газа, Лес почувствовал, как агрессивно встрепенулся двигатель, теперь пожирая бензин во всю глотку, а вокруг него лес, дорога, приближающийся свет фар вражеской машины – все слилось в сплошное мельтешение.

«Мы еще посмотрим, кто первым наложит в штаны», – подумал Лестер Дж. Гиллис, известный прессе и полиции как Малыш Нельсон. Презрительно фыркнув, рассмеявшись и ощутив внезапный прилив радости, он направил свою машину прямиком между фар и втопил педаль в пол.

Глава 06

Литтл-Рок, штат Арканзас

Наши дни, через день

Все стрельбища примерно одинаковые. Этот тир находился в придорожном торговом центре и включал в себя розничный магазин с приличным выбором пистолетов последних моделей, но вот охотничьих винтовок могло бы быть и побольше; неплохой ассортимент автоматических винтовок и короткоствольных ружей – и ни одной двустволки. Он не был обшит сосной с затейливым рисунком древесины, с его стен не взирали в вечность стеклянными глазами оленьи головы; вместо этого на огневом рубеже – зомби и безумные клоуны, а также анатомически откровенные силуэты и обыкновенные круглые мишени. Очевидно, главной темой здесь была самооборона и бурно развивающийся рынок оружия для скрытного ношения, и на стойке собственно тира, притаившегося в полумраке за толстым плексигласом, старый «Кольт» привлек внимание.

– Ого, – сказал дежурный по стрельбищу, – это отличная штучка, сэр. Вы точно хотите из нее пострелять? Возможно, она имеет коллекционную ценность.

– Я хочу проверить работу механизма и точность стрельбы, – сказал Боб, – после чего разобрать на детали и выставить на продажу. Из этого «Кольта» не стреляли с тридцать четвертого года. Мне нужна коробка патронов с цельнооболочечными пулями.

– Хорошо, сэр, но опять же у нас есть патроны с пулей весом двести гран с полым наконечником. Так гораздо безопаснее, и отдача слабее.

– Думаю, я как-нибудь справлюсь с цельнооболочечными. Если это мог мой дед, смогу и я. Эту вещицу изготовили в Хартфорде для жесткой игры. В тридцать четвертом в другие игры и не играли, но вы это и без меня знаете.

– Если и знал, то забыл, – ответил дежурный с лицом римского легионера за очками, которые в последний раз были в моде в начале семидесятых.

Боб взял белую картонную коробку с пятьюдесятью обычными патронами «винчестер» с пулей весом двести тридцать гран в стальной оболочке, мощная останавливающая сила; государство на протяжении семидесяти трех лет снабжало такими свои правоохранительные структуры, под обозначением «патрон 45-го калибра», и за ним навсегда закрепилось прозвище «твердый орешек». Затем он надел обязательные очки и наушники и прошел в двустворчатую дверь. Дежурный зажег свет, осветив пещеру с восемью кабинками для стрельбы, каждая с электрическим приводом, доставляющим мишени на дистанцию двадцать пять ярдов. Боб прошел в указанную кабинку, положил чемоданчик на полку и закрепил на стенде стандартную мишень НСА[8] – простой черный круг. Обернувшись, нашел выключатель и отправил мишень на отстоящий в двадцати пяти ярдах огневой рубеж, дождавшись, чтобы та наткнулась на противоположную стену.

Затем, быстро и без церемоний, Боб достал пистолет из коробки, вскрыл картонную коробку, с глухим стуком высыпал патроны на полку, где те раскатились в стороны с тяжелой властностью, после чего отвел затвор назад и нажал на кнопку, извлекая магазин.

Он вставил в магазин семь патронов, ибо Чарльз Свэггер заряжал пистолет именно так. Впрочем, быть может, он загонял один патрон в патронник, ставил пистолет на предохранитель, вынимал магазин и вставлял в него еще один патрон, превозмогая усилие пружины. Старый трюк настоящих стрелков; это давало ему один дополнительный выстрел в перестрелке, где один выстрел мог решить все.

И Чарльз стрелял бы с одной руки, ибо в те времена концепции под названием «современная техника», предписывающей во всех случаях держать пистолет двумя руками, обеспечивая ему упор в жесткий треугольник из костей, еще не было, и появилась она только в конце пятидесятых. Все рассматривали пистолет как оружие, с которым нужно обращаться одной рукой, как это показано на всех старых картинках, почему, наверное, в те времена так много мазали.

Но Боб уже много лет не стрелял с одной руки, поскольку такая техника практически полностью исчезла с лица земли, и он понимал, что если сегодня испробует эту тему, то его будет ждать одно только разочарование. Вместо этого развернулся к мишени вдалеке под углом сорок пять градусов и встал на изготовку – то есть правая рука держит пистолет, крепко сжимая рукоятку; левая рука обвита вокруг правой и также крепко сжата; правое плечо напряжено; спина прямая; левая рука поддерживает правую, напряжена. Тут главное было дойти до полного автоматизма. Когда Боб нашел мушку, он снова восхитился мастерством первого поколения стрелков 1911 года, ибо это было лишь булавочное острие, и обнимающая ее прорезь прицела, чьи ушки должны были поддерживать это острие, также была крошечной. Но Боб совместил мушку с прицелом, хотя пространство для маневра было максимально ограниченным, почувствовал, как подушечка указательного пальца легла на изгиб спускового крючка, и медленно-медленно надавил.

Когда пистолет выстрелил, это явилось неожиданностью, поскольку все произошло быстрее, чем предполагал Боб, отдача оказалась сильнее, отозвавшись болью в соединении между большим и указательным пальцами, потому что он держал пистолет слишком высоко, как того требовала современная техника, в то время как на рукоятке не было большой накладки, поглощающей удар, и пистолет разряжал свою энергию прямиком в нежное место.

Всмотревшись в цель, Боб не нашел никаких следов попадания. Подумал: «Черт, я не попал даже в мишень!», и повторил упражнение еще шесть раз, стоя под тем же самым шестичасовым углом к мишени. Дыма было немного, но в маленьком помещении шириной всего восемь дорожек он собрался в облачко и поплыл назад, – и это принесло бы Бобу воспоминания длиной в целую жизнь: горячие точки, погибшие товарищи, полные отчаяния ночи, страх повсюду, – если б он это позволил. Но он наглухо закрыл свою память.

Бросив взгляд на мишень, Боб подумал, что промазал вчистую.

«Практики нет, – подумал он. – Совсем нет».

Однако, подкатив мишень, с удивлением обнаружил скопление из четырех отверстий в черном круге, как раз на кольце с цифрой «10», и еще три рядом, самое дальнее точнехонько в кольце «6».

Он еще раз оценил впечатления от стрельбы, стремясь определить нюансы, которые позволили бы ему компенсировать силу отдачи и уменьшить боль в руке. Только тут до него дошло, как плавно двигался спусковой крючок, без шероховатостей, без микротрещин сопротивления; конечно, от одного только прикосновения выстрел не произойдет, но тем не менее качество весьма полезное. Внимательно рассмотрев пистолет, Боб также отметил, что мушка чуть-чуть отогнута вправо умелым ударом резинового молоточка – свидетельство того, что конкретно этот экземпляр упорно посылал пули влево, и тот, кто разобрался с этой проблемой – его дед или какой-нибудь другой джентльмен? – подправил мушку, сдвинув ее на волосок, чтобы пули оставались в черном.

Боб быстро расстрелял оставшиеся сорок три патрона и выяснил, что на дистанции двадцать пять ярдов, например, он может без особого труда обеспечить разброс пуль меньше дюйма, даже подправив упор руки так, чтобы предохранительная накладка при отдаче не впивалась в мягкие ткани. Свэггер потряс пистолет и не услышал никакого грохота, из чего следовало, что детали были подогнаны друг к другу гораздо плотнее, чем у стандартного «сорок пятого», который собирался свободно, чтобы, даже забитый грязью Фландрии, пеплом Иводзимы или песком Дананга, он продолжал функционировать исправно, точно и метко.

Когда Боб покончил со всем этим и вернулся через двустворчатые двери в магазин, дежурный по стрельбищу сказал:

– Знаете, я наблюдал за вами и вижу, что вам довелось немало пострелять. Мало кто может на двадцати пяти ярдах попасть в черный круг. Вот почему все стреляют в зомби.

– Да, довелось, много лет назад, – подтвердил Боб. – Вы, случайно, не можете взять пистолет в мастерскую, чтобы разобрать его и хорошенько посмотреть на детали? Я хочу получить представление о том, как с ним поработали.

– Конечно, это будет чертовски интересно, – согласился дежурный, похоже, человек дружелюбный и общительный, чем, вероятно, наполовину объяснялось то, почему это заведение продолжало работать в нынешние неблагоприятные времена.

Они подошли к верстаку у стены, где чистилось прокатное оружие, когда слишком забивалось грязью. Взяв пистолет, дежурный умелыми движениями разобрал его на части.

– Вижу, вам частенько приходится этим заниматься, – заметил Боб.

– Служил в армии. Вьетнам, с шестьдесят девятого по семидесятый. Всего отбарабанил двадцать лет, вышел в отставку с восемью лычками.

Боб рассмеялся.

– Тут ты меня обогнал, «верх», – сказал он, используя распространенное прозвище сержанта-майора[9]. – Я успел заслужить только шесть, прежде чем мне дали пинка под зад.

– Армия?

– Морская пехота. Во Вьетнаме тоже побывал. Вот так встреча!

– Точно, – согласился сержант-майор. – Так, а теперь посмотрим, что там у нас есть.

Двое бывших вояк внимательно изучили тридцать семь деталей, на которые разобрался «Кольт» коммерческой модели, серийный номер 157345С.

– Несомненно, – заметил «верх», – с этой штукой основательно поработал человек, который знал, что делает. Взгляни, как аккуратно спилены мелким напильником все острые углы на спусковом крючке, чтобы сделать его ход более плавным, не отрезая витки от пружины.

Бобу пришлось прищуриться: глаза у него уже были не те, что раньше.

– Да, – согласился он.

– Также я обратил внимание на то, что этот человек поработал молоточком по направляющим затвора, очень аккуратно постучал по ним, мастерски чуть раздвинул их, чтобы плотнее удерживали затвор. После чего отполировал обе трущиеся поверхности, верхнюю часть направляющих и паз в затворе. Плотное соединение и гладкое скольжение определенно положительно сказались на точности.

– Вижу, – подтвердил Боб, заметивший и почувствовавший то же самое.

– Он также отполировал досылатель и сгладил прямой угол в том месте, где он вставляется в раму. Так патрон никогда не заклинит – дополнительная мера предосторожности. При стрельбе мощным патроном со «сплошной» пулей патрон практически никогда не заклинивает, но для нашего стрелка этого было мало, и он решил заменить «практически никогда» на «ни при каких обстоятельствах».

– Хорошее замечание, – согласился Боб. – А я это упустил.

– По сути дела, этот человек усовершенствовал довольно ненадежный в боевых условиях пистолет, повысив его точность и надежность. Он знал, что делает.

– И, наконец, – сказал Боб, указывая на едва заметный след на вороненой стали пистолета, проходящий по передней стороне рукоятки прямо под спусковой скобой, – у тебя есть какие-либо мысли насчет того, что это такое?

– Никогда прежде не видел ничего подобного, – признался «верх». – Повидал много «сорок пятых», но это для меня что-то новенькое.

– Ты не там смотрел. Нужно было заглянуть в музей техасских рейнджеров в Уэйко. Рейнджеры привязывали к рукоятке кожаный ремешок, чтобы удерживать флажок рукояточного предохранителя нажатым. На тот случай, если им придется быстро схватиться за оружие – а я думаю, такое случалось часто, – они не хотели в спешке промахнуться пальцем по предохранителю, в результате чего вместо выстрела последует лишь щелчок. Так вот, на этом пистолете был такой ремешок, удерживающий предохранитель, и за долгие месяцы он оставил на стали след. Вот что ты перед собой видишь. Кое-кто так заботился о том, чтобы сделать выстрел быстро, что даже спиливал спусковую скобу. Ситуация должна быть крайне серьезной, прежде чем я решусь на что-либо подобное.

– Если б я попытался убирать в кобуру «сорок пятый» со спиленной спусковой скобой и привязанным рычажком предохранителя, я бы на третий день точно прострелил себе колено.

Боб рассмеялся.

– Но если серьезно, – продолжал «верх», – если сможешь доказать причастность к этому техасских рейнджеров, ты увеличишь стоимость пистолета для коллекционеров вдвое, а то и втрое. Сейчас развелось много поклонников рейнджеров.

– Я уверен, что владелец пистолета был знаком с техасскими рейнджерами, знал, как они работают, и научился у них кое-каким штучкам. Но не могу сказать, был ли он сам рейнджером.

– Однако если он участвовал в какой-то войне, то явно постарался обеспечить себе все возможные преимущества, – заметил «верх». – Это несомненно.

– Ты мне очень помог, – сказал Боб. – Сколько с меня за твое экспертное заключение?

– Если ты побывал во Вьетнаме, брат, никакой платы. Ты уже за все заплатил сполна.

* * *

Вернувшись в гостиницу, Боб обнаружил у себя в номере конверт, просунутый под дверь, и сразу понял, в чем дело. Он позвонил жене.

– Привет, все пришло, спасибо.

– Надеюсь, это тебе поможет, – сказала та.

– Ну как знать, может быть, я что-нибудь подцеплю, хотя вероятность этого мала.

– Долго ты еще собираешься оставаться в Литтл-Роке?

– Здесь я уже со всем покончил. Завтра направляюсь в Блю-Ай, там меня встретит Энди Винсент. Я предупредил его, что хочу все сделать тихо, никакого героя-победителя, возвращающегося домой; и опять же, я сомневаюсь, что от старика там много чего осталось. Черт возьми, от моего отца мало что осталось, так чего же можно ждать от предыдущего поколения?

– Хорошо.

– А потом – в Вашингтон, посмотреть, выудил ли что-нибудь в архивах Ник. Буду дома через три или четыре дня.

– Это я уже слышала, – сказала жена.

Наконец Боб переключил все свое внимание на конверт. Вскрыв его, достал одинокий пожелтевший лист картона размером четыре на шесть дюймов, перевернул его и всмотрелся в суровое лицо и ничего не прощающие глаза Чарльза Фитцджеральда Свэггера, сфотографированные одним погожим днем весны 1926 года. Для Эрла, отца Боба, эта фотография являлась единственным признанием того, что у него был отец, и хранилась она в старой, потрепанной коробке из-под обуви вместе с другими документами и памятными вещами Эрла, которые Боб в последний раз перебирал больше двадцати лет назад. Тогда он обратил внимание на фотографию, но не стал ее рассматривать.

И вот теперь Боб долго изучал выцветший снимок, затем перевернул его и прочитал подпись: «Папа, 1926 год», выведенную чернилами, цветистым бабушкиным почерком.

Да, у Чарльза было лицо убийцы, если верить в подобную дребедень, и в его тонких и длинных костях Боб видел свое собственное телосложение и телосложение своего отца: широкие скулы, отскобленные начисто, запавшие щеки, суровый и упрямый форштевень носа. Губы, казалось, были генетически неспособны растянуться в улыбку; их жесткая линия являлась свидетельством честности, морального превосходства, уверенности в себе или просто строгости, присущей истинному полицейскому.

Чарльз опирался на плетень, в солнечный день, перед объективом громоздкой камеры, которую держала в руках его жена Брауни. Одет он был так, как одевались в 1926 году ковбои: огромная белая шляпа, надвинутая на лоб, объемом добрых двенадцать галлонов, с ровными, прямыми полями, окружающими прямую, словно пуля, тулью. Темный костюм-тройку Чарльз носил с беспечной небрежностью человека, который носит темный костюм-тройку каждый божий день и даже в мыслях не может себе представить сойти с крыльца своего дома в каком-либо ином облачении. Сорочка была белая, с круглым жестким воротничком; поверх него был повязан черный галстук, который спускался на грудь и исчезал, поглощенный туго застегнутым темным жилетом. На левом лацкане господствовал значок в виде звезды в круге, не заметить который было невозможно. На поясе Чарльз затянул портупею, ячейки которой демонстрировали здоровый запас больших ребят к «Кольту» калибра.45, решительно заявляя, что каким бы жарким и напряженным ни стало дело, боеприпасы у ее владельца не иссякнут. На правом бедре, открывшемся благодаря поле пиджака, картинно сдвинутой назад якобы небрежной рукой в кармане, виднелся знакомый профиль «Кольта» модели 1873 года, знаменитого «Миротворца», на протяжении почти пятидесяти лет украшавшего ремень всех служителей закона на Западе и на Юге, а также появившегося в таком количестве вестернов, что ему по праву можно было бы дать «Оскар». Вероятно, этот револьвер предназначался для торжественных случаев, его линии провозглашали наследие служителей закона Дикого Запада, но для настоящей работы Чарльз, вне всякого сомнения, использовал табельный пистолет «Кольт» модели 1911 года, сослуживший ему отличную службу в окопах Фландрии. Над объятиями кобуры виднелись лишь курок и рукоятка с накладками из слоновой кости «Миротворца», но Боб явственно представил себе сильные, большие руки стрелка, которые могли меньше чем за секунду выхватить револьвер и всадить свинец в любого врага на расстоянии до сорока ярдов, даже несмотря на то, что к 1926 году его конструкция уже безнадежно устарела.

Боб всмотрелся в лицо. Родившемуся в 1891 году Чарльзу в том году было тридцать пять лет, Эрлу – девять, а Бобби Ли, тезка Боба, еще не был зачат. Возможно, маленький Эрл кривлялся где-нибудь за кадром в это застывшее мгновение давно минувшей жизни, а папа собирался через несколько минут сходить с ним в магазин и купить большое мороженое. А может быть, Чарльз только что нещадно отлупил сына за какое-то незначительное нарушение кодекса, известного ему одному, однако кодекс этот он насаждал с жестокостью тюремного надзирателя, и мальчишка томился, запертый в погребе, мучаясь болью везде, но в первую очередь в душе.

Сказать невозможно. Никак невозможно. Это была лишь фотография американского служителя закона середины двадцатых годов, гордого собой и своей преданностью долгу, честного, неподкупного, храброго, готового вступить в перестрелку с кем угодно во имя безопасности простых граждан. По сути дела, это была афиша к фильму «Я, служитель закона», существовавшего только в сознании страны, – и, подобно всем символам, она не собиралась просто так раскрывать свои тайны.

Часть вторая

Глава 07

Банкерс-билдинг, Чикаго

Июнь 1934 года

Чарльз договорился с судьей: тот согласился молчать, поскольку известие об отсутствии шерифа могло привлечь преступников. О том, куда он отправляется и чем будет заниматься, Чарльз не сказал никому, кроме своих помощников и своей секретарши, да и им сообщил лишь самый минимум. Два костюма, шесть сорочек и черный галстук Чарльз сложил в чемодан, вместе с остроносыми коричневыми полуботинками, чтобы ходить по воскресеньям в церковь, рабочими штанами, нижним бельем и носовыми платками. А также свою украшенную изысканной гравировкой подплечную кобуру, хотя пистолет он оставил дома. Также Чарльз захватил пять сотен наличными, мелкими купюрами, из «беличьих запасов», которые он втайне от всех откладывал на собственные нужды.

Жена отвезла его на станцию, и даже не в Литтл-Роке; они ехали целый день мимо убогих «гувервилей»[10], прозябающих в глуши, мимо вспаханных под пар полей, уничтоженных засухой, преждевременно пожелтевших лесов и пересохших ручьев, и конечной их целью был центральный вокзал Мемфиса, где никто не мог случайно его узнать.

Бобби Ли сидел сзади. Он был довольно красивый, с густыми волосами, длинный и гибкий в свои восемь лет; ему следовало бы быть вожаком ватаги. Но вечно спутанные волосы беспорядочно торчали в стороны, рот был полон слюны, стекавшей по подбородку и покрывавшей коркой губы, а язык никак не мог успокоиться, постоянно шаря и катаясь по рту, словно моллюск. И сам Бобби Ли не мог сидеть спокойно – он был все время какой-то скрученный, будто члены его были опутывающими его веревками и он крутился и вырывался, силясь от них освободиться.

– Папа ехать далеко, – сказал мальчик.

– Да, Бобби, – подтвердил Чарльз. – На какое-то время папа ехать далеко. А ты веди себя хорошо и заботься о маме.

– Папа ехать далеко, – повторил Бобби, поскольку отвечать на слова своего собеседника ему было очень трудно.

– Где ты там остановишься? – наконец заговорила Брауни.

– Ну, думаю, сниму где-нибудь студию. Одна комната с раскладушкой. Жить с соседями я не смогу, им не дадут спать мои кошмары.

– Чарльз, тебе нужно лечиться.

– Ты хочешь, чтобы какой-нибудь врач начал расспрашивать меня про мои тайны? Это все война, от нее никуда не деться. Так что мне придется просто потерпеть. Никто не должен заглядывать ко мне в душу.

– Ты даже со мной почти ничем не делишься. Такой замкнутый…

– Ты это знала. Я тебя не обманывал.

– Я надеялась, ты станешь мягче. Но война лишь сделала тебя еще жестче. Ты никогда не смягчишься.

– Папа ехать далеко, – сказал сзади Бобби, и в зеркало заднего обозрения Чарльз увидел, что у сына из носа вытекла сопля, которая, оставив блестящий след, повисла в уголке рта.

Шериф сел на пассажирский поезд до Чикаго. Состав был старый, обшарпанный; черный паровоз своими красками копоти и грязи олицетворял практическую целесообразность. На ходу он извергал кучевые облака дыма – на окружающий мир в целом и на свои собственные девять вагонов в частности, – поэтому ни одно окно не оставалось чистым, повсюду висел запах угля, а в глазах стояли слезы. Состав состоял целиком из вагонов, оставшихся от эпохи до Великой войны; в вагонах пахло плесенью и сыростью, не говоря про пот, кровь и блевотину. Эти древние вагоны повидали много жизни и даже немного смерти. Хорошо хоть, государство разорилось на спальное место в пульмановском вагоне, и Чарльзу не пришлось сидеть всю дорогу в окружении несчастных негров, направляющихся на север в надежде на лучшую долю. Еда в вагоне-ресторане, которую подавали официанты в куртках, когда-то, возможно, и бывших белыми, однако теперь уже определенно не являвшихся таковыми, была вполне сносной, но явно не доходила до легендарных стандартов знаменитых «Панама лимитед», самых роскошных американских экспрессов, регулярно курсировавших по этому маршруту на север из Нового Орлеана вплоть до прошлого года. Великая депрессия делала свое дело, и жизнь становилась труднее, что бы там ни обещал мистер Рузвельт, большие деньги ушли, и вместе с ними – роскошное обслуживание вроде этих золотых экспрессов.

* * *

Банкерс-билдинг, по адресу Западная Адамс-стрит, дом 105, где на девятнадцатом этаже из имеющихся сорока одного разместилось Чикагское отделение Отдела расследований Министерства юстиции, представляло собой солидное сооружение; его огромный силуэт заслонял бы солнечный свет на многие мили вокруг, если б рядом не возвышались такие же солидные сооружения, выполнявшие ту же самую миссию. Чарльз уже видел Чикаго, и город не произвел на него впечатления; точно так же, как он видел Лондон, Париж и Майами, и они тоже не произвели на него впечатления. Размеры и масштабы Банкерс-билдинг не имели для него никакого значения, как и его силуэт огромной лестницы, ступеней, по которым мог бы подняться к небесам гигант; сплошь кирпич, с фризами греческих идеалов зарождения цивилизации; часовой, замерший в торжественном карауле над сверкающим бронзой и красным деревом входом с Адамс-стрит.

В сознании Чарльза небоскребы не оставляли следа, как и в сознании тысяч жителей Чикаго, заполнявших улицы второго по размерам города страны. Великая депрессия здесь практически не чувствовалась; облаченные в добротные костюмы и шляпы горожане сновали туда и сюда, не обращая внимания на плотные потоки транспорта, морщились от запаха выхлопных газов тысяч машин, убеждая себя не обращать внимания на безумную суету жизни большого города, в то время как вокруг них, подобно кружащимся индейцам, с ревом проносились по эстакадам поезда по помпезной кольцевой дороге под названием «Петля». Чарльз не терял времени на то, чтобы глазеть по сторонам, глотать слюнки и восторженно ахать. Он был слишком стар для этого. Слишком умудрен опытом. У него на счету имелось слишком много убитых людей. К тому же ему требовалось решить одно дело. И дело это звали Мелвин Первис.

– Мел вам понравится, – сказал Коули после того, как заарканил Чарльза на новую работу. – Он человек порядочный, интеллигентный, храбрый и честный.

– Понятно, сэр. Могу я спросить, в чем его проблема?

– Он один из тех, кто проклят красотой.

Чарльз кивнул. Прекрасно разбираясь в человеческих достоинствах и слабостях, он понимал, что от красивых мужчин можно ждать чего угодно. Это правило быстро усваивают пехотный офицер и полицейский.

Красавчики быстро привыкают находиться в центре внимания. Они ждут, что все произойдет именно так, как хотят они. Не любят получать приказы, особенно от тех многих, кто внешне менее привлекателен. Живут в своем собственном ритме. Порой словно не слышат то, что им говорят. Очень упрямы, но обусловлено это не какой-то четкой логической линией, а убежденностью в том, что красота дает им определенные божественные права. Кино и иллюстрированные журналы только усугубили все эти проблемы, поскольку на экране самый красивый мужчина непременно оказывается самым лучшим, центром вселенной, притягивающим всех девчонок, героем, победителем, – и в жизни смазливый парень нередко воображает то же самое о себе, вот только ему еще необходимо делом заслужить подобную репутацию. Поэтому все эти проблемы – сознание собственной значимости, затаенные обиды, постоянное соперничество, зависть, ревность, мелочи такие мелкие, что они даже не заслуживают упоминания, однако оставляют незаживающие раны, – превращают общение с красивым мужчиной в тяжкое испытание.

Стратегия Чарльза абсолютно во всех делах заключалась в агрессии; вот почему он хотел первым делом разобраться с этим красавчиком, и потому, лишь бросив взгляд на полное народу дежурное помещение, направился прямиком в кабинет Первиса, сообщил секретарше, кто он такой, и выразил надежду, что глава отделения уделит ему несколько минут.

Но действительно ли Первис возглавлял отделение? Это еще было под вопросом. Директор любил оставлять некоторую неопределенность, чтобы можно было наиболее благоприятно подправить отчеты о проведенных операциях, и посему оставалось неясным, кто именно возглавлял эту группу следователей Отдела. Первис привлекал к себе все внимание; прозванный «Кларком Гейблом» отделения, он был его лицом и в радости, и в горе. Первис быстро усваивал, что вместе со славой приходит и критика – всегда. На самом деле руководил отделением как следственным ведомством Сэм Коули; это он принимал решения, был организатором и сам работал до безумия напряженно. У него имелась прямая линия связи с директором, и он по несколько раз в день разговаривал с этой августейшей личностью, в то время как Первис оставался за пределами узкого круга приближенных.

– И, если сможете, сделайте для меня одно одолжение, – добавил Сэм. – Пожалуйста, для всех относитесь к Мелу так, будто именно он тут главный. Если наши ребята почувствуют, что наверху какие-то разногласия, они забеспокоятся. Все вопросы должны поступать ко мне через Мела. Не надо, чтобы он чувствовал себя обойденным. Это понятно?

– Думаю, я с этим справлюсь, – сказал Чарльз.

По армии и по своему округу он знал, что в жизни структура ведомства редко оказывается такой прямолинейной, какой прописана на бумаге. И вести игру нужно, исходя из действительности, а не идеала.

– И еще есть Клегг, – продолжал Коули.

Далее он объяснил, что Клегг, еще один следователь, якобы гений тактики, фактически руководил операцией в «Маленькой Богемии», и хотя широкой общественности его имя было не известно, в Отделе его хорошо знали. Поэтому именно его винили в провале. Однако Клегг принадлежал к «старой гвардии» Отдела – на самом деле он пришел еще до назначения директора, – поэтому никаких официальных санкций к нему применить не могли. А он был рад возможности свалить вину на других и вести себя так, будто ничего не произошло. На его карьере это никак не сказалось. Но его деликатно отстранили от вопросов тактики и обучения, и теперь он занимался исключительно административной работой.

Таким образом, тактическая сторона дела оставалась неприкрытой, и Чарльз догадывался, кому ее поручат, поскольку он кое-что смыслил в подобных вопросах, так как во время Великой войны провел пятьдесят с лишним рейдов. К этому также можно было добавить и то, что он был в Отделе человек посторонний, без своих покровителей, и потому им можно было легко пожертвовать в случае новой катастрофы.

Первис оказался весьма приятным человеком – еще мягче, чем Сэм Коули. Как и говорил Сэм, он обладал очень привлекательной внешностью кинозвезды: лет тридцати, с зализанными назад светлыми волосами, как это было принято в Голливуде, орлиным носом и ровными белоснежными зубами. Одет Первис был безукоризненно, опять же как кинозвезда: накрахмаленная сорочка, галстук, обвивший жесткий воротничок, по последней моде, темно-красный; костюм-тройка – великолепный образчик портновского искусства, клетчатая шотландка в стиле, введенном герцогом Виндзорским, бесспорным претендентом на звание самого щегольски одетого мужчины на свете. Протянув руку с ухоженными пальцами, он сказал:

– Шериф, зовите меня просто Мелом. Рад, что вы с нами в одной лодке.

Когда Первис встал из-за стола и шагнул ему навстречу, Чарльз обнаружил еще одну неблагоприятную реальность – Первис был коротышкой. Коротышка с красивым лицом: коварное сочетание.

– Очень рад быть здесь, сэр.

– Пожалуйста, садитесь. Закуривайте, если хотите. Я сам сейчас выкурю сигару, не желаете присоединиться?

– Благодарю вас, сэр, нет. Я – деревенский парень и привык по старинке скручивать самокрутки.

Первис достал, обрезал и раскурил сигару размером с торпеду, наслаждаясь каждым шагом этого ритуала, а также используя его для того, чтобы оттянуть свою маленькую лекцию, ибо он до сих пор еще не определился с тем, что сказать. Чарльз отметил эту заминку, пока скручивал идеальную самокрутку – господь одарил эти умелые руки еще одним маленьким даром, – и запаливал ее, в свою очередь также наслаждаясь возможностью покурить. Смахнув с губ крошку табака, он повернулся к своему частично-наполовину-вроде-как-бы-непонятно-какому боссу.

Первис начал с лести, не подозревая, что Чарльз к ней бесчувственен, хотя и оценил усилия.

– Вы приехали из провинции, но не деревенщина, если судить по вашему личному делу. Все эти рейды во время войны… Вы вышли победителем в семи перестрелках, в том числе в знаменитом деле с отделением Первого национального в Блю-Ай – вы против трех городских ребят, вооруженных до зубов, и вы уложили всех троих.

– Тут сыграло свою роль везение.

– Я бы уточнил: везение, а также мастерство и мужество. Так или иначе, в настоящий момент мое имя втоптано здесь в грязь – втоптано в грязь везде, раз уж об этом зашла речь, из-за той кутерьмы в Висконсине. Если б я верил слухам, то собрал бы вещички и купил билет домой до Южной Каролины. Вы знакомы с этим делом?

– В общих чертах, сэр. Подробностей я не знаю.

– Вот вам подробности. Мы облажались. Оправдания никого не интересуют, всем нужны только результаты. Клегг облажался, я облажался, мои ребята с пистолетами облажались. Очень много стрельбы, и всё без толку. Пострадали невинные. Мы потеряли одного сотрудника. В глазах директора я упал ниже некуда. Так что если вы сможете пригвоздить Диллинджера, вы не только окажете великую услугу своей родине, но и сильно поможете Мелвину Первису из Флоренса, штат Южная Каролина.

– Понятно, сэр.

– Мы хотим, чтобы вы взяли на себя обучение огневой подготовке и тактике, вероятно, на полицейском стрельбище в Чикаго, два раза в неделю. Вам придется потрудиться, но нашим парням необходимо научиться стрелять. Они ребята хорошие, толковые, однако готовились стать профессорами криминалистики, а не стрелками Дикого Запада. И нам нужно подтянуть их до уровня тех, с кем им предстоит сражаться, а эти гангстеры, сказать по правде, стреляют прекрасно и в деле ведут себя решительно. Ни в коем случае нельзя относиться к ним с пренебрежением. Они – грозные противники. Говорят, что тот, кого, немыслимое дело, зовут Малышом, – лучший в стране стрелок из пистолета-пулемета «Томпсон», а Гомер ван Митер и Рыжий Гамильтон отстают от него совсем немного.

– Я с радостью займусь огневой и тактической подготовкой. Лучшая тактика: стреляй первым.

– Великолепно. К сожалению, в Висконсине мы открыли огонь первыми и подстрелили трех безобидных ребят и предупредили гангстеров.

– Плохая разведка.

– Полностью согласен. Хорошо, теперь несколько правил. Первое и главное: ни слова ребятам из прессы.

– Понял.

– Второе: никакой славы. Слава достается Отделу, а не отдельным агентам, а наш директор и есть Отдел. В начале карьеры я допустил ошибку и приобрел известность. Я слишком много говорю, мне никак не удается заставить себя замолчать. Вот почему я сам накликал на себя беду. И не знаю, как из нее выбраться, поскольку все газетчики ждут от меня каких-либо заявлений, и если я их не делаю, они воображают, будто что-то пошло не так. Поэтому чем лучше я выполняю свою работу, тем в более плохом свете предстаю сам. Не повторяйте эту ошибку, шериф.

– Не повторю, сэр.

– Костюм и галстук, подстриженные волосы, чисто выбрит, и так каждый день. Думаю, вам не нужно это объяснять.

– С этим никаких проблем.

– Все отношения и связь с другими ведомствами, федеральными и местными, только через меня или мистера Коули.

– Да, сэр.

– Не раскрывать никакую информацию другим ведомствам, федеральным и местным, без разрешения моего или мистера Коули.

– Есть.

– Директор хочет, чтобы у всех его ребят в жизни все было чисто. Это означает, что если ты пьешь, делай это тихо. Если тебе нужна сожительница, делай это тихо. Никакого шума, никакой суеты. Машина есть?

– После того как я здесь обустроюсь, могу перегнать сюда свою.

– До тех пор мы снабдим вас машиной. Половина бензина оплачивается. Суточных нет, если только тебя не командируют в другое место или приходится работать сверхурочно. Кстати, никакой оплаты сверхурочной работы нет, даже в виде простой благодарности, зато с лихвой приходится вкалывать по двадцать четыре часа в сутки. И еще я дам вам список чикагских заведений, где мы не хотели бы вас видеть: питейные, клубы, бордели и, разумеется, другие злачные места, облюбованные гангстерами.

– Да, сэр.

– Вам нужно будет освоиться с определенным порядком. Чикаго – город мафии. Но нас мафия не интересует, ею занимается Министерство финансов. Аль Капоне – его враг, а не наш. Директор сосредоточил наши усилия на Диллинджере и других ребятах, работающих по банкам. Так что вам, возможно, придется закрывать глаза на определенную деятельность, благодаря которой деньги поступают на счета ребят с итальянскими фамилиями, такими как Нитти[11].

– С этим я справлюсь.

– Если у вас появятся какие-либо осведомители, вы должны будете поделиться информацией со мной или специальным агентом Коули. Мы не допустим – и директор не потерпит – одиноких волков, доблестных псов и солистов.

– Понятно.

– И, наконец, я буду очень рад возможности увидеть на бумаге ваши учебные планы. Сможете?

– Если вы не будете ничего иметь против одной-двух орфографических ошибок.

– Это я уж как-нибудь переживу. Попрошу, чтобы Клегг показал вам, что к чему. Он человек непростой, очень переживает за свое положение, но я не сомневаюсь, что вы с этим справитесь.

– Да, сэр.

– Оружие получите в арсенале. Большинство наших ребят носят револьвер «Кольт» тридцать восьмого калибра. У нас есть также несколько пистолетов сорок пятого калибра, полученных от почтового управления. И, разумеется, десять «Томпсонов», пять крупнокалиберных винтовок «Браунинг» и пять ружей «Ремингтон модель одиннадцать». Что касается табельного оружия, выбор за вами.

– Я привык к «сорок пятым». Обращаться с ними меня научили в армии, и я вошел во вкус.

– Как вам угодно. И еще вот это.

Выдвинув ящик стола, Первис достал значок – овальный кусок бронзы, хорошо обработанный, простой, увесистый.

– Теперь вы официально приняты в Отдел. Молодым ребятам нравится торжественно приносить присягу, но, полагаю, вы уже достаточно взрослый и можете обойтись без этого.

– Никаких торжественных церемоний мне не надо. Достаточно будет уже того, что я приколю значок к груди.

Первис пододвинул значок, Чарльз его взял.

– Это война, – сказал шеф. – Молодые, необстрелянные войска против профессионалов, обладающих большим опытом, тактически грамотных, смелых и дерзких. Перед вами открывается блестящая возможность, но это также очень опасно. Во всех столкновениях вам придется быть на острие, в вас будут стрелять, вам самому придется стрелять на поражение, и много. Каждый день может стать для вас последним, и прикрывать вас будет не Фрэнк Хеймер, а какой-нибудь зеленый молокосос, только что окончивший Йельский университет.

– Ни на что другое я и не согласился бы, мистер Первис, – сказал Чарльз.

* * *

С Клеггом неминуемо должны были возникнуть неприятности. Мрачное настроение было написано у него на лице, поскольку он понимал, что Чарльз станет вместо него боссом по тактике, и это ему не нравилось. Грузный, потерявший форму, с бегающими глазками, одетый с иголочки, Клегг получил у ребят, как вскоре выяснил Чарльз, прозвище Форель за свой маленький, но хваткий и чрезвычайно подвижный рот, вечно скривленный, дергающийся или презрительно поджатый. Он никогда не улыбался, был начисто лишен обаяния, смотрел на окружающих со снисхождением и был переполнен сознанием собственной значимости. Чарльз не потерпел бы подобного ни от кого, однако первый день на новом месте диктует свои требования, поэтому какое-то время он не собирался трогать Форель. Но с нетерпением ждал, когда ему наконец представится такая возможность.

– Сомневаюсь, что вам когда-либо доводилось видеть дежурную комнату таких размеров, – сказал Клегг, обводя рукой помещение, занимающее добрую половину девятнадцатого этажа.

На самом деле это было не так: Даллас, Атланта и Канзас-Сити могли похвастаться такими же большими следственными отделами, бурлящими жизнью, и везде Чарльз встречал радушный прием.

Он просто окинул взглядом просторное помещение, заполненное мрачной мебелью, типичной для всех государственных ведомств: кипы бумаги на столах, на стенах портреты находящихся в розыске преступников, вся та смесь полицейской нищеты и неряшливости, общая для Скотленд-Ярда, НКВД и муниципальной полиции Токио. Люди здесь суетливо носились, говорили по телефону, работали с бумагами, обсуждали дела и просто болтали. Поскольку никто еще не знал, кто такой Чарльз, никто не обратил на него внимания.

– Все в пиджаках, как требует директор. Галстуки затянуты, никаких закатанных рукавов. Ноги на стол не класть. Не разговаривать громко и не смеяться. Дело на первом, на последнем и на всех остальных местах. Ботинки начищены, ногти подстрижены. Нужно вкалывать на работе, а также иметь презентабельный вид здесь, быть внимательным, не сплетничать начальству и отвечать на все звонки. Только костюм. Никаких спортивных курток.

– У меня нет спортивной куртки, – сказал Чарльз.

– Замечательно. – Клегг усмехнулся. – Тут вы уже на очко впереди.

Сомнительно, что он имел это в виду как комплимент, поскольку каждое слово несло в себе изрядный заряд иронии. Клегг, также южанин, держался спесиво; выходец из знатной семьи, он был слишком хорош для такого простого парня, как Чарльз, с корявой грамматикой, большими, сильными, заскорузлыми руками и крепкой, приземленной жизненной силой, который на фоне его собственных изысканных манер и вкуса должен был казаться ему неотесанной деревенщиной. Казалось, всем своим видом Клегг говорил, что достоин лучшего.

– А теперь пройдемте сюда, я покажу вам оружейную комнату.

– Да, сэр.

Он провел Чарльза по коридору мимо дверей, ведущих в маленькие кабинеты, равнодушно отсчитывая их назначение:

– Телетайпная. Комната допросов, комната допросов, комната допросов с однонаправленным зеркалом и комнатой наблюдения по соседству, кабинет мистера Коули…

– Его кабинет здесь?

– Он так сам пожелал. Ни таблички на двери, ни комнаты секретарши. Он сидит там один и сам печатает все документы. Видеть вы его будете крайне редко, поскольку он изучает донесения, разговаривает по телефону с Вашингтоном и другими отделениями, общается с различными правоохранительными ведомствами и все такое. Распределяет задания, отслеживает ход дел, следит за тем, чтобы одну работу не делали дважды, и вмешивается в том случае, если где-то нарушается связь. Но каждое утро на доске появляется свежий меморандум, и если ты в нем упомянут, это хороший знак.

– Мистер Коули произвел на меня впечатление человека, который делает дело и не гонится за славой.

– Точнее не скажешь. Хоть он и был два года проповедником, спасая души язычников на Гавайях, Коули – технарь. Все разложено по полочкам, все записано в книгу, а книга затем отсылается в Вашингтон на радость директору. Ну, вот мы и пришли.

Клегг провел Чарльза в просторное помещение, предназначенное для работы с оружием. У стены стоял верстак с инструментом оружейника и банками масел «Хопп № 9» и «Ремингтон»; терпкий запах «Хоппа» буквально висел в воздухе осязаемыми облачками.

– Штатный оружейник у вас есть?

– У нас есть молодой агент по имени Эд Холлис, который недавно унаследовал эту комнату в качестве одной из своих административных обязанностей. Однако на самом деле он скорее способный бухгалтер, чем оружейник, тем более оружейный слесарь. Эд ведет учет боеприпасов, заносит в журнал все поступившее и выданное на руки оружие, составляет протокол, если что-нибудь получает повреждение в перестрелке, отправляет оружие на лабораторные исследования в Вашингтон… право, это тяжелая, нудная, грязная работа. Но Эд ее заслужил. Он был в «Маленькой Богемии» и ничем не проявил себя, поэтому я решил на время, если так можно выразиться, убрать его с передовой.

«Ты это специально устроил», – подумал Чарльз.

– Теперь Эд также заведует гаражом, и, наверное, это получается у него лучше. Но если вам предстоит серьезное дело, где может потребоваться оружие помощнее, вы обращаетесь ко мне, я даю «добро» и отпираю сейф. – Клегг указал на массивную стальную дверь в стене. – Оно хранится там. Вернувшись, вы приносите «железо» мне, и я принимаю его у вас назад. Так мы всегда знаем, что здесь, а чего нет. Меньше всего нам хотелось бы потерять «Томпсон». Газеты поджарят нас живьем. – Помолчав, Форель добавил: – На самом деле оружейную комнату мы устроили здесь, потому что вот это, – указал он, – уже тут было.

Это была решетка, за которой, в своем убогом величии, с обшарпанными стенами, грязная, облупившаяся, освещенная одинокой тусклой лампочкой, находилась кабина грузового лифта.

– Мы переделали его так, что он останавливается только здесь, на девятнадцатом, и в подземном гараже, где стоят наши машины. Если мы загружаемся по полной, до своего транспорта добираемся именно так. Нам не хочется бегать по коридорам с автоматами и винтовками «Браунинг», словно армейской штурмовой группе.

Чарльз молча кивнул.

– Вопросы есть? – спросил Клегг.

– Сегодня у меня будет большое дело до Холлиса. Кстати, он что-нибудь смыслит в оружии?

– Я не знаю, умеет ли он его разбирать, но могу сказать точно, что понятия не имеет, когда из него стрелять.

Чарльз сообразил, что именно Холлис первый открыл огонь по трем посетителям, которые после ужина вышли из «Маленькой Богемии» и собирались садиться в свою машину. А что ему оставалось делать? Позволить им уехать? Почему не был подготовлен альтернативный план, запасной вариант как раз на такой случай? Почему это не было предусмотрено? Ведь, в конце концов, у агентов было время прилететь в Висконсин, взять напрокат машины и добраться до пансиона, расположенного в часе езды от аэропорта «Игл-Ривер». То есть эта ошибка была не оперативной, а тактической: отвратительная подготовка, осуществленная именно Клеггом, а сушиться вывесили беднягу Холлиса. Чарльз вдоволь насмотрелся на такое в армии.

– А теперь еще один момент, – сказал Клегг. – Пожалуйста, сюда, шериф.

Он проводил Чарльза обратно в дежурную комнату, и когда они вошли – а к этому моменту новость уже разошлась, – стук пишущих машинок разом прекратился, как и разговоры, писанина, перекладывание бумаг. Чарльз почувствовал, что все взгляды обращены на него, но никак на это не отреагировал.

Клегг подвел его к стене с физиономиями тех, на кого нужно было охотиться.

– Эти лица нужно знать так, как знаешь лица своих детей, – сказал Клегг, вызвав у Чарльза раздражение, поскольку он, разумеется, их уже знал.

– Гомер ван Митер, – быстрой скороговоркой перечислил имена Клегг. – Гарри Пьерпонт. Красавчик Флойд. Вот этот маленький мопс – Лес Гиллис, известный как Малыш Нельсон; говорят, он терпеть не может это прозвище. Ну а вот эта здоровенная псина – сам Джон Диллинджер, враг общества номер один.

У Диллинджера была внешность торговца удобрениями для картошки из маленького городка в Индиане, кем он, возможно, и стал бы в конце концов, если б в возрасте девятнадцати лет его не приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы за довольно пустяковое преступление. В тюрьме Диллинджер освоил ремесло и, как и полагается любому обученному специалисту, по выходе из тюрьмы стал искать способ зарабатывать на жизнь этим ремеслом.

– Он никакой не гений, поверьте мне, и, возможно, даже не возглавляет эту банду. Не разрабатывает планы, не составляет схемы и не просчитывает варианты. Нет никаких свидетельств того, что у него какая-то особая потребность убивать и делать больно. Он не крутой верзила, любитель побуянить в шалмане. Больше того, однажды его застали в постели прильнувшим к другому парню, так что как знать, в чем тут дело… А вот этот тип определенно психопат.

Элегантный, ухоженный палец Клегга остановился на квадратном лице парня, который мог бы сойти за актера из комедийного сериала «Пострелята», ибо очень напоминал смазливого мальчика Микки Макгуайра – своим квадратным курносым носом с раздутыми ноздрями, копной длинных напомаженных волос со светлыми прядями, двумя маленькими и ничуть не страшными глазками и темной полоской усиков.

– Не могу сказать, что им движет, – продолжал Клегг, – но это самое настоящее чудовище, и бедняга Картер Баум выяснил это по полной в «Маленькой Богемии». Если вы увидите Малыша иначе чем в прорезь прицела, он, скорее всего, убьет вас.

Глава 08

Гринкасл, штат Индиана

15 июня 1934 года

Все пребывали в отвратительном настроении, за исключением этого идиота Гомера. Но самое мерзкое настроение было у Леса. Гибель Томми Кэррола ударила его сильнее всех. Томми ехал в «Маленькую Богемию» рядом с ним, Хелен сидела сзади; старые друзья и товарищи, они не раз вступали в перестрелки с полицейскими и полностью доверяли друг другу. Эта поездка должна была стать для них хорошим развлечением. Томми также нравился и Хелен – симпатичный верзила из Монтаны, которому свернули челюсть еще во времена занятий боксом, да так и не вправили до конца, поэтому под новым углом она напоминала фонарь, что придавало ему глупое выражение. Но глупым он, конечно же, не был.

Однако погиб Томми Кэррол глупо. Не в деле, не в полицейской западне, не вследствие предательства или заговора, а просто потому, что так выпали фишки.

Томми смывается из «Маленькой Богемии», федералы палят из «плевалок», наполняя воздух свинцовым бураном, но ни одна пуля не пролетает и рядом с ним. А затем его заваливают двое деревенских полицейских в городке под названием Ватерлоо, штат Айова. Копы, наверное, даже не знали, кто он такой.

– Когда приходит твой срок, ничего не попишешь, – философски заметил Джонни. – Таково наше ремесло. Таков риск.

Уж он-то это хорошо знал. «Джонни» для своих корешей, Джон Диллинджер, самый знаменитый в мире грабитель банков. Чрезвычайно общительный, с живым характером, красивый, хладнокровный, он завораживал всех – и друзей, и врагов. К тому же гениальный мастер выпутываться из самых сложных ситуаций – этот дар затмевал даже его криминальный талант. Дважды ему удавалось выбираться из кутузки – один раз с помощью дружков, а другой раз благодаря собственному гению, с помощью трехцентовой деревяшки и гуталина[12]. Джонни был величайшим преступником.

– У него на заднем сиденье лежали номерные знаки, – сказал Лес. – Вы можете в это поверить? Какой-то юнец, какой-то молодой федерал их замечает – и все, конец, ты получаешь новые дырки.

Это казалось несправедливо.

– Гав, гав, – сказал Гомер. – Я грустный щенок.

Гомер ван Митер, уроженец Индианы, прямиком из Индианаполиса, тощий, как стручок, с копной густых волос и вытянутым, угловатым лицом с полотен Гранта Вуда[13]. У него был прирожденный талант меткого стрелка и чувство юмора, сравнимое разве что с грохотом листа жести, раздираемого на части сворой обезумевших собак. За свою жизнь – ему было двадцать пять лет – он выдал десять тысяч шуток, из которых по крайней мере девять, а то и целых десять были смешными. Однако Гомер не прекращал попыток. И еще у него очень хорошо получалось грабить банки.

– У него даже не было пистолета, – по-оклахомски прогнусавил Чарли. – Он побежал, и «фараоны» его пристрелили. Они даже не знали, кто он такой. Великий Томми Кэррол.

Чарли – Чарльз Флойд по прозвищу Красавчик – был родом из Куксон-Хиллс, свирепый, словно заноза в заднице. Он отлично стрелял, был слишком глуп, чтобы понимать, что такое страх, как слово и как концепцию; большой, сильный, угрюмый, желчный. И это в трезвом виде. К пьяному же лучше вообще не приближаться. Никто не обвинил бы его в гениальности, и ему нельзя было доверить планирование даже деятельности собственного кишечника, – но он был крепким, надежным, хорошо владел оружием и был просто одержим стремлением принести финансовое благополучие своим родным, оставшимся в Оклахоме.

– Томми хорошо поработал в Брейнерде, – сказал Джонни. – И в бегах с ним всегда было хорошо. Никогда не жаловался, никогда не скулил, никогда никаких глупостей вроде «почему я?». Он был настоящим профи. Томми был там, когда мы предавали земле Рыжего.

Рыжий Гамильтон также недавно отправился в мир иной, словив пулю на дорожном блокпосту, когда они с Джонни прорывались из Висконсина. Все они присутствовали на его похоронах; свои обязательства были и у этих людей, стоявших вне закона. Нельзя забывать товарища лишь потому, что он поймал простуду из-за пули. Нужно проводить его в последний путь подобающим образом, а если это невозможно, выпить за него пиво и сказать пару слов.

– Он был асом.

Это была лучшая эпитафия, на которую только мог рассчитывать Томми, и, разумеется, выдал ее Джонни, всегда умевший видеть общую картину.

Теперь что касается самого Леса. Он ненавидел свое погоняло Малыш, прилипшее к нему совершенно случайно и даже близко не соответствовавшее истине – он был гибкий, проворный, полностью созревший мужчина разумного роста, по меркам своего времени, и не имел никаких физических отклонений, оправдывающих это прозвище. Психологию вколотил ему вечно пьяный отец, колотивший много чего еще, в том числе мать Леса и его самого. В какой-то момент Лестер Гиллис из Западной стороны Чикаго, штат Иллинойс, с жутким акцентом «Города ветров»[14], превращавшим все его гласные в пронзительные крики гусей, отправляемых хвостом вперед в мясорубку, просто решил отомстить миру за свое детство, состоявшее в основном из того, что его нещадно лупили, что самого Леса особо не трогало, зато его трогало то, как у него на глазах нещадно лупили его мать. Хитрый, жестокий, не имеющий морального компаса за пределами своего ближайшего окружения, привязанный к своей горячей женушке и двум малышам, хотя и страдающий от своего взрывного характера и неспособности представить себе то, что его ранят и тем более убьют, выражающейся в безрассудстве, которое также можно было считать храбростью, он также был профессионал, честолюбивый, по-своему талантливый и преданный делу. Лес хотел стать великим грабителем банков.

Последним присутствующим был кореш Леса Джек Перкинс. Не гений, бледнеющий в окружении звездных талантов вокруг, но по крайней мере на него можно было положиться: он всегда делал то, что ему скажут, и с лица у него не сходила улыбка. От Джека требовалось только то, чтобы он знал свое место и не натыкался на мебель.

Все собрались в комнате в одной таверне, которая, как уверял Гомер, входила в большое дело, заправляемое итальянцами. То есть она являлась частью сети деяний и махинаций, сплошь противозаконных, сплошь неблаговидных, и посему можно было положиться на то, что она радушно предоставит приют, даст отдохнуть всевозможным беглецам, всевозможным будущим «торпедам» и даже настоящим «торпедам», направляющимся из Кливленда в Чикаго. Таверна находилась в двенадцати милях от Саут-Бенда, и все собрались здесь по настоянию Гомера, который в том, что касалось того, чтобы выследить, спланировать и провернуть дело, не шел ни в какое сравнение с Джимми Мюрреем.

Джимми был настоящий мастер; несколько лет назад он провернул в Техасе величайшее ограбление в истории, ставшее триумфом от начала и до конца. Деньги, деньги, деньги для всех, и ни одного убитого. И вот теперь Гомер мечтал о том, чтобы перейти в другую весовую категорию, стать организатором в духе Джимми Мюррея и как следствие хапать двойную долю.

– Зачем утка перешла через дорогу? – спросил он.

Ответа не было ни у кого. Перед каждым стояло пиво, за исключением Леса, который никогда не пил и всегда сохранял ясную голову. В воздухе клубился табачный дым, из бара доносилась музыка, приглушенная, ползающая по ритму. «Пусть это будет весна».

– Чтобы покрякать на противоположной стороне: «Кря, кря, кря!» – ответил сам на свой вопрос Гомер и взорвался хохотом.

Джонни рассмеялся, но смех его был фальшивым; рассмеялась и дешевая дамочка Гомера Микки Конфорти, демонстрируя лошадиный оскал. Рассмеялся и вечно вежливый Джек, но Чарли, кислый, словно коровья моча, проворчал:

– Кончай, черт побери, это не юмористический час на радио!

Это было единственное, в чем Чарли и Лес сходились во взглядах.

– Послушайте, хорошая шутка прогоняет тоску, – сказал Гомер.

Он мастерски владел «Винчестером» калибра.351, который носил в чехле для бильярдных киев. Теперь каким-то образом подцепил эту мерзкую, склочную шлюху, которая в пьяном состоянии оказывала сексуальные услуги всем и каждому…

– Ну хорошо, – продолжал Гомер. – Национальный торговый банк, отделение в Саут-Бенде, в двенадцати милях к северу отсюда, трах-бум-бах, самая настоящая богадельня, а мы – пять всадников Апокалипсиса, даже не четыре, так что не можем промахнуться. Маленькое чистое заведение, охранники – дилетанты, но туда стекаются все деньги, полученные фермерами Индианы за горох в стручках, кукурузу в початках и цыплят с красными клювами. К тому же каждую субботу в одиннадцать дня туда заглядывают два инспектора из соседнего почтового отделения с одним-двумя большими мешками деньжат, вырученных от продажи марок за целую неделю. Эти деньги за марки очень кстати!

– Какой урожай? – спросил Чарли.

– Пятизначная цифра запросто. Больше, чем в Брейнерде. Больше, чем в Су-Сити, хорошая добыча при минимальном риске, и деньги за марки на десерт. Все вы скажете мне спасибо, когда окажетесь в Майами и будете каждый день ходить на танцульки.

– Я не ходок по бабам, – огрызнулся Чарли. – Мне нужно заботиться о семье. На дворе Великая депрессия, в Оклахоме все сидят без работы – те, кого не унесло ветром…

– Ну да, конечно, – поспешно пошел на попятную Гомер. – Ну, денег ты получишь. В общем, я вижу это дело так: приехали-уехали на машине, разделяться не надо, поэтому не нужно будет уславливаться о месте встречи, все в одной машине. «Фараоны» в Саут-Бенде не подключены к радиосети никаким боком. Мистер Чарли, ты будешь дирижером, будешь заправлять всем спектаклем: у тебя громкий голос и внешность не только привлекательная, но и устрашающая.

– Никакой я не привлекательный, – проворчал угрюмый уроженец Оклахомы. Каким же он мог быть гадом!

– Ребята, вы все уже взрослые и имеете прозвища. Лес у нас Малыш, Джонни – Джонни Ди, а ты – Красавчик. И только я один просто «И другие». Так нечестно.

– Когда каждый американский «фараон» будет знать тебя в лицо, ты перестанешь так переживать по поводу прозвища, – заметил Чарли.

– У меня есть для тебя прозвище, – сказал Лес. – Ты мистер «Многословный болтун, больше ничего не говори».

– Лес, – вмешался Джонни, – успокойся. У тебя хорошо получается только грабить банки. Комедия – не твоя сильная сторона.

– Те федералы, которых я прогнал с дороги в Висконсине, пока вы дрожали в кустах, делая в штаны, нашли меня очень смешным.

– Так, ладно, мистер Джек, – сказал Гомер, стремясь вернуться к повестке дня, – я знаю, что ты в нашем ремесле новичок, поэтому ты у нас ранняя пташка. Ты просто приходишь на место и убеждаешься в том, что «фараонов» поблизости нет и что почтовые работники принесли деньги за марки, и если все чисто, ты подаешь нам знак, мы ставим машину, выходим и делаем дело. Джек, ты просто торчишь снаружи как часовой. Мы выходим, и ровно через три минуты нас нет, пока «фараоны» торчат в закусочной, обсуждая футбол.

– Так просто никогда не бывает, – возразил Лес. – И ты, Джонни, это прекрасно знаешь. Нужно подготовить запасной план, договориться о месте встречи, предусмотреть пути подхода и отхода и всю прочую дребедень. Нельзя просто завалиться в банк и так же спокойно выйти. Джимми Мюррей всегда…

– Это твой нос или ты ешь банан? – перебил его Гомер. – Джимми здесь нет, если ты этого еще не заметил.

– О, заметил, когда почувствовал, как ветерок задувает тебе в левое ухо и выходит через правое, – сказал, заводясь, Лес.

Он заводился слишком легко, слишком быстро и сам прекрасно это понимал. Это всегда создавало проблемы. Его просто уносило в океан ярости, и все остальное переставало иметь значение. В такие моменты образумить его могла одна лишь Хелен.

– Что сказала Хелен, заглянув в коробку с сухим завтраком? «О, смотрите, семечки от булочек!»

– Ты идиот! – сказал Лес. – Джонни, ты хочешь, чтобы этот клоун заказывал игру? У него в голове один нафталин, и я боюсь, что меня стошнит от одного лишь вида его шлюхи. Эй, Микки, ты меня слышишь?

– Милый, как ты позволяешь ему так говорить со мной?

Но Лес мог себе это позволить. Хоть и среднего роста, он не был слабаком и не боялся драки. Тот, кто повздорил с ним, – и неважно, каким был исход стычки, – наживал себе смертельного врага.

– Послушай, мелкий, оставь Микки в покое, кря-кря. У тебя нет причин злиться на нее.

– У целой армии ее поклонников нет причин злиться на нее. Все хорошо помнят ту ночь…

– Так, Лес, – вмешался Джонни, – оставь девчонку в покое! Она тут ни при чем.

– Да, отправляйся домой к своей женушке, – добавил Гомер, – но не забудь захватить с собой кота, чтобы тот унюхал провонявшую рыбу!

Через мгновение чьи-то руки уже отрывали Леса от Гомера, у которого лицо и щека распухли от его ударов, одного сильного, одного вскользь. Сам Лес не помнил, как вихрем обежал вокруг стола и выбросил кулаки, а затем и себя самого на этого нахала. Они повалились на пол, опрокидывая стулья и проливая пиво, под пронзительные вопли девицы. Чарли брюзжал, Джек пятился назад, а Джонни каким-то образом удалось их разнять.

– Приберегите это для Отдела расследований, – сказал Джонни. – Черт возьми, Лес, успокойся. Гомер не имел в виду ничего плохого, ему просто нравится время от времени шутить.

– Впредь никогда ничего не говори про мою Хелен! – пригрозил Лес. Прозвучавшая в его голосе ярость расплавила бы камень.

– Ну хорошо, хорошо, – пробормотал Гомер. – Я никого не хотел обидеть. Это была просто шутка, я веселый человек – ха-ха, кря-кря, вот я какой. Мне жалко Томми, мне жалко Рыжего, но нам нужно возвращаться к работе, и у меня есть хорошее дело. Не нужно кипятиться. Я не виноват в том, что когда ты взял ее с собой на крышу Эмпайр-стейт-билдинг, налетели самолеты.

– Гомер, и ты тоже уймись. Я даже не знаю, что хуже – твои тупые шутки или взрывной характер Леса.

Но Лес в этот момент решил, что непременно убьет Гомера. Всадит ему в брюхо жирную пулю калибра.45 и будет смотреть, как тот истекает кровью в сточной канаве. Гомер будет звать маму, будет умолять, чтобы к нему привели священника или врача, будет просить у Леса прощения, уверять его в том, что он не хотел обидеть Хелен, но Лес будет просто хладнокровно смотреть, как жизнь вместе с кровью покидает его, растекаясь по земле красными ручейками.

Так что когда Джонни вернул всех за стол, крикнул Винсу, чтобы тот принес еще пива и кока-колы для Леса и вернул собранию хоть какое-то подобие порядка, это была совсем не та победа, какой он ее считал. Просто как только Лес вынес Гомеру смертный приговор, его тотчас же захлестнуло абсолютное спокойствие. Ему сразу же стало хорошо. Никакой ярости, никакого жжения в груди, а только радующий глаз образ Гомера, плавающего в луже крови в какой-то грязной подворотне, продуваемой всеми ветрами. Вот так с ним бывало всегда: быстро вспыхнуть и быстро погаснуть.

– Ну хорошо, – сказал Гомер, – я постараюсь еще что-нибудь разнюхать. Пожалуй, Лес прав, и нам нужно собрать побольше данных, перед тем как сделать скачок. Мы вернемся сюда, разделим улов и разбежимся в разные стороны до тех пор, пока нам не нужно будет снова наполнить свои карманы. Но это значит, что дело придется отложить на неделю, может быть, на две. Я полагаю, тридцатое июня. Встречаемся здесь двадцать восьмого июня, двадцать девятого я объясняю вам, что к чему, и тридцатого мы выходим. Все согласны?

– Мне бы очень хотелось, чтобы все прошло абсолютно гладко, – сказал Джонни. – Эти козлы из Отдела полагают, что после Висконсина мы в бегах, испугались, разбежались, забрались под одеяло… Я хочу провернуть чистое, красивое, крупное дело, просто чтобы показать этим ублюдкам такую-то мать.

– Послушай, я не хочу никому ничего показывать, – сказал Лес. – Я просто хочу пришлепнуть нескольких кретинов – вот лучший способ показать им, кто мы такие.

– Кря, кря, – согласился Гомер.

* * *

Лес проехал к летнему лагерю «Счастливый верзила», расположенному в семнадцати милях, поставил машину перед маленьким бревенчатым домиком под номером четырнадцать и увидел двух своих малышей, играющих перед крыльцом. Эта картина неизменно наполняла его ни с чем не сравнимым блаженством. Дети! Его дети! Это он сотворил их, они с Хелен, и дети вырастут и станут гораздо лучше своего старика!

– Как поживают мои маленькие ковбои? Папа вас так любит!

Схватив Дарлену, Лес вскинул ее в воздух так, что дочкины ножки стали параллельны земле, и закружил ее. Девочка завизжала от восторга.

– И меня, папа, и меня! – воскликнул сын Ронни. – Папа, пожалуйста, и меня!

Лес опустил дочку на землю, и та, счастливая, немного оглушенная полетом, плюхнулась на траву. Взяв на руки Ронни, Лес проделал с ним то же самое. Мальчик кружился в воздухе, благодаря своему отцу бросая вызов земному притяжению и притворно вереща от страха.

– Мы кружимся и кружимся, – крикнул Лес, – и никто не знает, где мы остановимся!

Наконец он замедлил вращение и остановился, отпуская Ронни, и мальчик, заливаясь смехом, упал на землю.

Лес уселся на подножку своей машины, угнанного «Гудзона» с номерами от другой угнанной машины.

– Ого! – сказал он. – Ну и вымотали же вы меня, ребята! Я слишком стар для подобных штучек. Подыщите себе кого-нибудь таких же размеров, как вы сами.

– Папа, папа, давай завтра поедем в зоопарк!

– Гм, – задумчиво промолвил Лес, – возможно. – Он подумал, что Индианаполис, пожалуй, не так уж и далеко и там наверняка есть хороший зоопарк. – Если не завтра, то послезавтра. Все зависит от того, куда мы поедем.

– Я хочу посмотреть на львов, – сказала Дарлена.

– Ррр-ррррррр! – прорычал Ронни, оскалившись и превратив свои ручонки в лапы.

– Рррр-рррррррр! – повторил Лес. – Да, именно так говорят львы, совершенно верно. К ним лучше не приближаться, это я вам точно говорю.

Из домика вышла Хелен. Это была привлекательная молодая женщина, по-чикагски приветливая, голубоглазая и опрятная, и, что лучше всего, крепкая. В ней было все, чего только мог пожелать Лес. Его тошнило от шлюх, подружек его приятелей. Ну что можно получить от них, кроме разве что сиюминутного удовольствия? С Хелен же у него получалось всегда, когда он этого хотел, и неизменно хорошо; и быть с нею рядом, заботиться о малышах – это так здорово! Больше Лесу ничего не было нужно. Ну кто может хотеть чего-то еще; например, играть в казино или на скачках – глупо; или каждый вечер ходить по злачным местам – глупо!

И, что лучше всего, Хелен была верной и преданной. Ее взяли в «Маленькой Богемии», и она целую неделю провела гостем штата Висконсин, но ничего не сказала, даже когда ребята из Отдела хорошенько на нее надавили. Хелен замкнулась, и никакие угрозы на нее не подействовали. При желании она могла вести себя как упрямый мул.

– Привет, милая. Тебя совсем замучили? – спросил Лес.

– Есть немного, но ничего такого, с чем я не смогла бы справиться.

– Что сегодня на ужин?

– Я купила кусок отличной ветчины, картошку и свежие зеленые бобы. На десерт – пирог с ананасом.

Ну кто может просить большего, особенно если учесть, что повсюду люди голодают или кое-как живут на пособие…

– Жду не дождусь. – И это была правда. Лес почувствовал, что умирает от голода. Все звучало так аппетитно…

– Как все прошло?

– О, сама знаешь. Джонни – отличный парень, с ним всё в порядке, и остальные тоже ничего. Но вот этот проклятый Гомер – не могу выносить ни его, ни его подружку. Я ей нисколечки не верю. Она выболтает все при первой же возможности. – Лес мысленно быстро сравнил стерву Микки Конфорти и преданную, добрую, обходительную, ласковую Хелен. Определенно, он выиграл главный приз!

– На этот раз ничего опасного? Ты говорил, что работа будет простая.

– Я говорил, что она должна будет быть простой. В таких вещах ничего нельзя обещать заранее. Посмотри, как все получилось у бедняги Томми. Только что он был счастлив, словно свинья в хлеву, – и вот по милости каких-то двух болванов из Айовы его уже катят на тележке в преисподнюю. Не буду лгать тебе, дорогая, никогда тебе не лгал и никогда не буду. Игра может быть очень опасной. Но еще не родился тот, кто сможет меня завалить. Я вернусь живой и невредимый, и этих денег нам хватит на целый год; мы переберемся куда-нибудь в приличное место и отдадим детей в хорошую школу.

– О, Лес, это будет просто замечательно!

– Кря, кря, – сказал Лес, потому что он был бесконечно счастлив.

Глава 09

Блю-Ай, штат Арканзас

Наши дни

В Блю-Ай мало что осталось от Чарльза. Здесь и от Эрла-то мало что осталось. На самом деле в Блю-Ай мало что осталось от Блю-Ай.

Боб приказал себе не высказываться вслух о переменах. Иначе день мог превратиться в мучительное испытание. «Помнишь, здесь когда-то стоял магазинчик Никерсона, а теперь тут прачечная самообслуживания. О, а вон там, там был супермаркет “Уинн-Дикси” – по крайней мере, до тех пор, пока мистер Сэм не построился рядом с автострадой и не закрыл его. А ресторана Фреда, где от четырех до шести часов утра каждый день завтракали все фермеры, давно уже нет. Теперь там какой-то “Соник”… Черт возьми, а что такое “Соник”?»

Нет, он не станет так себя вести. Боб просто бесчувственно взирал на неотвратимую действительность. Маленький городок, в котором когда-то порядок обеспечивал шериф по имени Энди Гриффит, по большей части вымер и пришел в запустение, и единственная жизнь теплилась в ресторанах быстрого обслуживания вдоль магистрали. Боб рассудил, что теперь Блю-Ай мало чем отличался от Каскейда, штат Айдахо, такой же крохотной точки на карте рядом с автострадой, которую он называл своим домом.

Однако городок умер не совсем. Энди Винсент, внук Сэма и племянник Джейка, заведовал страховым агентством «Оллстейт», и дела у него шли достаточно неплохо, чтобы он мог позволить себе завести ватагу ребятишек, называвших Свэггера мистером Бобом. Его репутация открывала в Блю-Ай все двери – потому что он также занимал должность мэра.

Например, когда они пришли в редакцию «Блю-Ай Стар-Кларион», несмотря на то что теперь газета принадлежала информационному холдингу со штаб-квартирой за пределами штата, секретарша сходила и позвала управляющего редактора, встретившего их очень любезно, и когда они объяснили, зачем пришли, тот сказал, что старых подшивок – тогда это был просто «Кларион», «Демократический голос Западного Арканзаса» – больше нет, номера существуют только на микрофильмах, но к ним можно получить доступ в библиотеке, и управляющий редактор обещал позвонить туда и предупредить, чтобы Боба встретили как надо, а не спихнули на какого-нибудь семнадцатилетнего стажера.

– Вы очень любезны, – сказал Боб. – Я вам крайне признателен.

– Вы вернулись сюда не случайно? – спросил газетчик. – Кажется, вы уже давненько не появлялись здесь.

И действительно, с момента последнего приезда Боба в Блю-Ай прошло уже много времени.

– Да как вам сказать, сэр… Это чисто семейное дело, только и всего. Мой дед. Я вдруг понял, что ничего о нем не знаю, и решил, что пора уже что-нибудь раскопать.

– Понял, – сказал журналист. – Путешествие в свое прошлое… Значит, это сугубо лично, и вам не будут мешать.

В библиотеке милая молодая дама проводила Боба к устройству для чтения микрофильмов, и тому потребовалось какое-то время, чтобы освоиться с зеркальными манипуляциями, необходимыми для перемещения страниц в увеличителе, но он довольно быстро сообразил, что к чему.

– Мы перешли на микрофильмы незадолго до того, как открылась кибервселенная, – объяснила мисс Дэниелс, некрасивая дурнушка, но бесконечно дружелюбная и готовая помочь, как это бывает в маленьких городах. Благослови, Господи, ее душу. – Наверное, мы восторгались тем, как у нас все современно. Но наше нововведение устарело через пару недель после того, как мы его установили.

– Мисс Дэниелс, я до сих пор воспринимаю водопровод в доме как чудо, так что по моим меркам это просто замечательно. К тому же я ненавижу компьютеры. Зато лево от права отличу, так что все будет хорошо.

Мэр Энди удалился продавать страховой полис, проводить заседание совета или еще по каким-либо делам, оставив Боба наедине со страницами «Клариона» за 1934 год, с января по декабрь.

Это было так давно… Тогда все было другим, но в то же время таким же. Автомобили являлись дикими зверями, но в их потугах к совершенству уже просматривались очертания того, что со временем трансформировалось в современные чудеса на колесах. Почти все они были черные или темно-серые, в крайнем случае синие или зеленые. Мужчины в те дни ходили в костюмах при галстуке и в шляпах, везде, постоянно, частенько еще и с жилетами, всегда с сигаретами, трубками или сигарами. Трубки! Боб уже много лет не видел трубку. Никаких темных очков. Галстук туго затянут, кроме как на стадионе. Шляпы по большей части были фетровыми, и в тот год мода требовала, чтобы поля понижались по кругу, никаких щегольски задранных вверх краев сзади, похожих на утиную задницу. Кое-кто залихватски носил шляпу набекрень, но большинство просто нахлобучивали их на лоб, защищаясь от солнца или снега, и забывали об их существовании. Никакой «спортивной одежды»; повседневной одеждой считались просто брюки от прошлогоднего костюма и стоптанные, поношенные рабочие башмаки. Женщины все до одной носили чулки и корсеты (предположил Боб) и почти всегда были в шляпках – обыкновенно маленьких сооружениях с перьями, аккуратно угнездившихся в их тщательно ухоженных волосах. Нередко шляпки были с вуалькой, а платья были с накладными плечами, из пестрой ткани, с талией узкой, но не утянутой до осиных размеров. Никто не пытался выглядеть сексуальным; это предоставлялось одним лишь кинозвездам. И у женщин был такой вид, будто пол у себя дома они мыли также в туфлях на высоком каблуке и украшениях. И еще: никаких босых ножек. Босые ножки были табу. Не говоря про пальцы на ногах: ни одного нельзя было увидеть на страницах «Клариона» начиная с 1 января 1934 года и по 31 декабря того же года. Фермеры носили широкие панталоны и клетчатые рубашки с расстегнутым воротником, но те же самые фетровые шляпы. Изредка на страницах встречались соломенные шляпы, выделявшиеся, подобно сверкающим монеткам, в этой вселенной серых и черных точек, какими в ту эпоху печатались фотографии. Много снимков поездов, господствующего средства передвижения, и многие торжественные события, похоже, происходили на вокзале, перед огромными паровозами, извергающими пар и масло из десятка отверстий. Никаких самолетов, за исключением публикуемых время от времени Министерством обороны снимков «нашего нового истребителя», биплана с прозрачным пластмассовым козырьком перед кабиной и длинной трубкой оптического прицела вдоль фюзеляжа, с помощью которого летчик мог превратиться в снайпера и поймать в перекрестье – кого? гунна? япошку? красного? Никто даже представить себе не мог ураган насилия, маячивший всего в нескольких годах впереди, которому суждено было поглотить многих из этих счастливых, довольных людей в галстуках и корсетах.

Время от времени можно было увидеть личность, известную как «Шериф», хотя он частенько терялся на заднем плане фотографий и обыкновенно в момент съемки отворачивался от объектива камеры. Кто был этот человек? Его звезда неизменно в фокусе; его лицо всегда размыто. Он что-то скрывал? Казалось, было в нем нечто такое, что он не хотел никому показывать.

ШЕРИФ АРЕСТОВАЛ ДВУХ ЧЕЛОВЕК С НЕЛЕГАЛЬНЫМ САМОГОННЫМ АППАРАТОМ

ШЕРИФ БОРЕТСЯ С НАРУШИТЕЛЯМИ СКОРОСТНОГО РЕЖИМА

ШЕРИФ ГОВОРИТ «НЕТ» РАБОЧИМ-МИГРАНТАМ

«УРОВЕНЬ ТЯЖКИХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ СНИЖАЕТСЯ», – ЗАЯВИЛ ШЕРИФ

ШЕРИФ И ЕГО ПОМОЩНИКИ ПОБЕЖДАЮТ НА ПЕРВЕНСТВЕ ШТАТА ПО СТРЕЛЬБЕ

ШЕРИФ ЗАДЕРЖАЛ ПРЕСТУПНИКА, ОГРАБИВШЕГО ЗАПРАВОЧНУЮ СТАНЦИЮ

Он был повсюду, и в то же время его не было нигде – неясное пятно, призрак, олицетворение нравственной добродетели. Боб пытался рассмотреть его, максимально увеличивал разрешение устройства для просмотра микрофильмов, однако в определенный момент изображение распадалось на отдельные точки и можно было видеть лишь эти точки.

Кто ты такой, Чарльз Свэггер? Каковы твои поступки, круг твоего познания, твоя цель, твоя страсть? Для героя ты слишком размытый, нечеткий, смазанный. Ты никогда не сидишь неподвижно на одном месте, и никто не может тебя ухватить. Что ты прячешь?

Бобу пришла мысль отметить все упоминания о своем деде в «Кларион», и он вернулся в самое начало и стал дотошно изучать каждую страницу каждого номера, день за днем, месяц за месяцем, на протяжении всего года.

– Усердно трудишься? – спросил Энди Винсент, вернувшись ближе к вечеру после своих дел.

– Пытаюсь взять в толк, чем занимался дед в тот год, – сказал Боб.

– Что-нибудь выяснил?

– Ну… да. Он в газете сфотографирован или на месте чрезвычайного происшествия, или на месте преступления, или на какой-нибудь глупой церемонии, примерно три раза в неделю, с января по июнь. Именно это и можно ждать от шерифа маленького городка, входящего в администрацию, избранного по партийному билету, принадлежащего истеблишменту, если можно так сказать. Но затем где-то с середины июня он таинственным образом исчезает. Никаких объявлений, никаких обсуждений, никаких упоминаний о болезни или чем там еще – просто бесследно пропал. Главным лицом правоохранительных органов становится какой-то помощник шерифа по имени Сайрел Джадд. «Как заявил помощник шерифа Сайрел Джадд…» – в газете такое можно увидеть раз сто. Однако потом, в декабре, Чарльз возвращается как ни в чем не бывало. «Шериф Свэггер сегодня доложил, что за финансовый год в округе собрано штрафов за превышение скорости на общую сумму 900 долларов», и так далее, и так далее. Он просто отправился неизвестно куда, сделал свое дело и вернулся обратно – и никто не строил никаких догадок. Если его и хватились, до официального уровня это так и не дошло, и в «Кларион» осталось без внимания. Полагаю, судья Тайн, в те дни главный босс в о́круге, говорил газете, что можно печатать, а что нет. Никаких надуманных объяснений – просто соглашение между двумя взрослыми мужчинами.

– Эх, если б я мог сегодня говорить газетам, что печатать, а что нет… – Энди вздохнул.

– Определенно, в те дни все обстояло иначе, – согласился Боб.

* * *

И, наконец, могила.

– Ты хочешь остаться один? – спросил Энди.

По кладбищу гулял ветерок. Здесь были похоронены ветераны боевых действий, и можно было выжать одну-две слезинки, глядя на длинные ряды белых надгробий, уходящих до самого гребня холма, на фоне зелени травы, тут и там вздыбившейся плюмажем дерева или куста. Но Боб приказал своим чувствам отключиться, поскольку он находился здесь по делу, не имевшему никакого отношения к молодым парням, убитым еще до того, как они успели трахнуться, ради жестокого стервеца, которого умудренные сморщенные старики вырядили под лживым именем Долг, чтобы молодежь послушно шла на смерть и не жаловалась. Боб оплакивал их аж с 1974 года, с тех пор как вышел из комы в военно-морском госпитале Сьюбик-Бэй.

– Нет, – сказал он. – У меня нет к старику никаких чувств, и вряд ли какие-нибудь появятся. Это просто в своем роде обязательство.

– Долг? – спросил Энди.

– Точно, – согласился Боб.

Они прошли по тропинке через каменный сад и наконец оказались у места, числившегося за Чарльзом Свэггером.

– Похоже, как городская знаменитость он удостоился не просто камня.

– Можно считать, что он добился успеха в жизни?

– Полагаю, в том смысле, в каком это подразумевалось в то время, – сказал Энди.

И все-таки это был не слишком впечатляющий памятник человеку, прожившему жизнь, герою войны, послужившему обществу, как утверждалось в официальных архивах.

– Боб, папа похоронен недалеко; я, пожалуй, схожу его навестить, раз уж я здесь.

– Твой отец заслуживает того, чтобы его навестили, – согласился тот.

Энди удалился.

Свэггер остался наедине с мраморной глыбой, украшенной шестиконечной звездой сотрудника правоохранительных органов.

Чарльз Ф. Свэггер

майор Американского экспедиционного корпуса

шериф города

Долг на первом месте

«Что касается последней строчки, – подумал Боб, – может, да, а может, нет. Мы определенно постараемся это выяснить».

Но здесь для него было другое откровение, отозвавшееся эхом. Его дед был офицером. В короткой войне он успел дослужиться до майора. Что было странно, не потому, что Боб ставил под сомнение профессиональные качества своего деда и его умение вести людей за собой, а потому, что собственный отец упорно оставался сержантом, что, казалось, было заложено в мужчинах рода Свэггеров на генетическом уровне, поскольку и сам Боб, несмотря на настойчивые предложения, а в некоторых случаях и уговоры, также предпочел остаться сержантом, как и его сын Рей, который, хоть и воспитанный не Свэггерами, а приемными родителями-филиппинцами, тоже пошел по пути снайперов и тоже остался сержантом, несмотря на щедрые посулы, – а Рей умен, очень умен, поумнее многих генералов.

Боб попытался это осмыслить. Как такое произошло? Одно возможное объяснение заключалось в сверхъестественном таланте меткой стрельбы, присущем Свэггерам, значительно превосходящем нормальный уровень и крайне редком. Почти все мужчины Свэггеры были стрелками. Этот дар особенно выделял их на войне и в перестрелках в мирное время, но, сознавая свой талант и гордясь им, они искали пути использовать его максимально продуктивно. Отсюда – снайперы, уничтожающие пулеметные расчеты, и полицейские, патрулирующие дороги и охотящиеся на гангстеров. Поэтому настоящий Свэггер предпочел бы оставаться поближе к оружию, а офицерский чин оторвал бы его от этого оружия, превратив из человека, которым он был, в человека, которым ему нужно было притворяться.

Но другой причиной могло быть то, что Эрл старательно дистанцировался от Чарльза. Если его отец поднялся выше своих талантов стрелка и стал офицером, сам он этого не сделает. Эрл провозглашал себя другим. «Я не буду таким, как мой отец», – заявлял он. И отсюда динамика Боба, спустя поколение, определенная смертью человека, которого он до сих пор почитал величайшим на земле: «Я буду таким, как мой отец».

Это вернуло Боба обратно к Чарльзу Ф. Свэггеру, гниющему в могиле под разваливающейся глыбой мрамора, которого никто не навещает, никто не помнит, которого, возможно, никто не любил. Но он умер с репутацией человека, свято выполнявшего свой Долг, следовательно, он – когда-то, где-то, как-то – произвел на кого-то впечатление.

У Боба зажужжал телефон, и – рассчитывать на это никогда нельзя – он услышал звонок. Взглянув на экран, увидел, что звонит Ник Мемфис из Вирджинии.

– Ник, это ты?

– Как делишки, док?

– Ноги у меня касаются земли раньше носа, так что это хороший знак.

– Очень многообещающе. Послушай, у меня кое-что есть. Отправить по почте я это не могу, но из старых архивов определенно следует, что твой дед работал в Бюро. А затем – э… как бы получше выразиться? – ушел из Бюро. Довольно внезапно, довольно драматично.

– Готов поспорить, он был дерьмом на колесах, – сказал Боб.

– На колесах? – Ник усмехнулся. – Пожалуй, твой дед стал первым дерьмом, преодолевшим звуковой барьер!

Глава 10

Банкерс-билдинг, 19-й этаж

Чикаго

Июнь 1934 года

– Послушай, Холлис, – сказал Чарльз. – Я знаю, что после «Маленькой Богемии» ты во всех черных списках. Но это случилось до меня, так что меня это не касается. Ты вкалываешь усердно, играешь по правилам, даешь мне честную двухдневную работу за каждый календарный день – и, по моим меркам, ты в полном порядке.

– Да, сэр, – сказал Холлис, прилежный тощий паренек из Айовы, окончивший юридический колледж.

– И я не буду ставить тебе в вину твое образование, справедливо? Здесь слишком много образованных дураков, а вот шерифов и полицейских недостаточно.

– Да, сэр.

Холлис вкалывал усердно; и пусть именно с его слов у оперативников родилось прозвище для Чарльза – разумеется, «Шериф».

Молодежь его просто обожала. В воздухе витали слухи о его победах. Кто-то раскопал отчет о знаменитой перестрелке 1923 года в отделении банка в Блю-Ай с его участием; кто-то, задействовав связи, получил доступ к его личному делу в Министерстве обороны и узнал, что он не только прослужил восемнадцать месяцев в нашей армии и вышел в отставку майором, отмеченным многими боевыми наградами, но до этого провел два года в окопах в рядах канадской армии и, помимо полной груди медалей, заслужил офицерский чин. Внезапно Чарльз стал королем-воином, каким, как прекрасно сознавали все эти молодые ребята, им никогда не стать. И то, что он не заигрывал с ними, притягивало их к нему еще сильнее. А то, что Чарльз не признавал свою репутацию, не обращал на нее никакого внимания и никогда сам не упоминал о ней, лишь делало его еще более загадочным, как и его суровая внешность, неизменный костюм-тройка, надвинутая на лоб фетровая шляпа с опущенными полями и новенький «Кольт» калибра.45 в кобуре под мышкой, в то время как все остальные предпочли более легкое оружие 38-го калибра, обладающее меньшей отдачей.

– Если калибр начинается не с четверки, оружие меня не интересует, – заявил Чарльз, выбирая себе табельный пистолет (эта фраза частенько цитировалась в отделении); и выбрал его он, покрутив в руках все, проверив плавность хода спускового крючка, подгонку затвора к рамке, а также не поддающееся описанию нечто, что он назвал «чувством» – ну как такая изготовленная на станке деталь, как рамка пистолета, может обладать чувством, гадала молодежь, – все эти неосознанные мелочи придали ему статус, к которому он не стремился и которому не был рад.

Первоочередное дело в повестке дня: меморандум для Первиса, копия для Коули, по поводу огневой подготовки сотрудников правоохранительных органов, в котором настойчиво предлагался отказ от традиционных занятий в закрытом тире в пользу более гибкой модели, делающей упор на постоянное перемещение между мишенями, стрельбу в движении, с различных углов и из разных положений, стрельбу навскидку наперегонки со временем, выбор калибра (опять же знаменитая «четверка», 45-й для «Кольта», 44-й специальный и 45-й длинный), упражнения по перезаряжанию и чистке (обязательно!), имитационная стрельба, имитационная стрельба и еще раз имитационная стрельба, а также базовые навыки ухода за оружием, не для серьезного ремонта в мастерской, а для исправления мелких неполадок в полевых условиях. Чарльз проповедовал абсолютную гибкость – другими словами, моделировал реальную перестрелку с участием реальных стрелков. Далее следовал вопрос прицельной стрельбы, в которую он свято верил, вопреки священной заповеди Отдела, требующей «стрельбы навскидку»: агент приседал, подавался вперед, вытягивал руку с пистолетом вперед и вниз, после чего вскидывал ее. Руководство Отдела полагалось на то, что мышечная память наведет пистолет на цель, и Чарльз соглашался с тем, что у некоторых людей мышечная память лучше, чем у остальных – у него самого она была отменная, – однако глаза, чтобы совместить мушку с прорезью прицела, есть у всех.

Первис принял этот документ с воодушевлением, похвалил его и вывесил копию на информационном стенде. Документ был переправлен в Вашингтон, где с ним подробно ознакомились по крайней мере два человека, а возможно, даже и три, однако ни один из них не был директором, поэтому предприятие было обречено с самого начала.

Затем Чарльз провел целую субботу в оружейной комнате вместе с Холлисом, изучая табельное оружие сотрудников, ища следы износа, плохого ухода, погнутые и поврежденные мушки и прицелы, незатянутые винты, заусенцы, избыточную или недостаточную смазку. Он показал Холлису, как разбирать все модели пистолетов, и нашел в нем прилежного ученика, обладающего некоторыми способностями механика, а после того как молодой агент преодолел робость перед сложными механизмами, он стал запросто справляться с незамысловатыми, словно старые ходики, внутренностями револьвера «Кольт» калибра.38.

Чарльз работал также и с длинноствольным оружием. Он быстро установил, почему именно молодой Холлис был ключевой фигурой во время стычки в «Маленькой Богемии». Судя по всему, он от природы «чувствовал» «Томпсон» и, несомненно, проведя с ним много времени, уже умел разбирать его, целиться из него, правильно выбирать положение для стрельбы, а также быстро перезаряжать его, что в бою является очень важным фактором. Чарльз предположил, что Холлис неплохо стреляет из «Томпсона». Посему Клегг поставил его на острие атаки, несмотря на то, что ему прежде не доводилось бывать в перестрелке, и поэтому именно Холлис вынужден был в кромешной темноте принимать за полсекунды решение, открывать ли огонь по троим неизвестным, садящимся в машину. Голова у него была забита всякой чушью о важности операции, о том, какое зло представляют собой бандиты, об одном шансе на миллион проявить себя перед остальными агентами, – так какой еще он мог сделать выбор, кроме как открыть огонь? Холлис выстрелил, все пошло наперекосяк, и, учитывая природу большой организации, то, что покатилось вниз по склону, покатилось на Холлиса, в то время как Первис и Клегг отошли от катящегося потока подальше, хотя брызги долетели и до них. Однако во всем этом никто, похоже, не обратил внимания на то, что один только Холлис поразил свои цели, пусть и не те, которые нужно, в то время как все остальные палили, словно одержимые, по зданию и домикам, но не добились ничего, кроме множества пулевых отверстий, на которые будут таращиться туристы ближайшую сотню лет.

Вопрос стрельбища встал рано, поскольку его настойчиво поднимал Чарльз. Единственный в городе тир находился в подвале нового здания центрального управления чикагской полиции, на Южной Стейт-стрит, дом 11, всего в нескольких кварталах, однако получить к нему доступ было каверзной политической проблемой. Сотрудники чикагской полиции занимались в нем каждую пятую неделю, с утра до вечера, проходя огневую подготовку. Все остальное время тир был формально открыт для добровольных занятий сотрудников всех местных и федеральных правоохранительных органов, хотя мало кто пользовался этой возможностью. Однако это не помешало заведующему тиром сержанту О’Мэлли возомнить себя полновластным правителем и превратить тир в некое подобие клуба для ребят из графства Корк[15], которые заглядывали туда, чтобы потрепаться, поиграть в карты, послоняться без дела и посплетничать, но в целом тир использовался не по назначению, а только как место для встреч.

– Так обстоят дела в Чикаго, – объяснил Первис. – Те, кто чем-то владеет, не желают ни с кем этим делиться. Те, у кого ничего нет, вынуждены с этим мириться. Точнее: хозяева ирландцы, остальным не на что рассчитывать. Все карты на руках у О’Мэлли, потому что он знает, что мы здесь новички, он нас еще не распробовал и не знает, задержимся мы здесь надолго или просто пошипим и испаримся, как масло на сковородке. Я мог бы писать одно за другим письма комиссару Оллману, но все они затеряются бесследно, а если буду жаловаться, меня никто не услышит. Ситуация непростая. И позвольте мне высказаться откровенно, шериф: чтобы чего-либо добиться, мне нужно много смазки, а после «Маленькой Богемии» смазки у меня нет. Уверен, Сэм Коули скажет вам то же самое.

– Я не из тех, кто ходит от одного начальника к другому, – сказал Чарльз, вызвав улыбку у Первиса. – Вы не возражаете, если я сам тряхну этого О’Мэлли? Неофициально?

– Не знаю, что вы задумали, шериф, и не хочу это знать. Но делайте, что считаете нужным. Только не попадитесь на этом.

И Чарльз присмотрелся, после чего как-то вечером заявился один-одинешенек с двумя коробками патронов в карманах пиджака. В Чикаго стоял погожий летний день, со стороны озера дул освежающий ветерок, и дорога привела Чарльза прямиком на Стейт-стрит, мимо больших универсальных магазинов, под проносящимися с ревом поездами на эстакадах, образующих южную оконечность «Петли», мимо нескольких покосившихся строений и, наконец, к новому зданию, похожему на поставленный на торец кирпич. Тринадцать этажей незыблемых моральных устоев, с обманчивой лепниной на первых двух этажах, призванной скрыть угрюмую утилитарность этого заведения. Войдя в вестибюль, Чарльз спустился на лифте на один этаж.

Здесь ничего нового. Просто тир за регистрационной стойкой, приглушенные звуки выстрелов, отражающиеся от толстых стен. Чарльз предъявил свой значок, ему выделили место, он заткнул уши ватой – так иногда поступали и другие, но это было необязательно, – и шагнул в привычный сырой бетонный полумрак, наполненный запахом порохового дыма, с россыпью стреляных гильз на полу и длинным коридором с кабинками. Зашел в выделенную ему кабинку, взял мишень и откатил ее на дистанцию двадцать пять ярдов, предел тира. Положив пистолет на столик, достал три снаряженных магазина, которые носил на ремне, и положил перед собой две коробки стандартных патронов. Мишень представляла собой один из тех абсурдных силуэтов, когда человек просто стоит перед тобой, весь черный, чтобы было лучше видно в тусклом освещении тира, в неестественной позе, словно просящей: «Пожалуйста, убей меня». Она не имела ничего общего с реальной перестрелкой.

Чарльз впервые имел дело с новым «Кольтом», за который расписался в арсенале. Пистолет был похож на все остальные «Кольты», из которых ему приходилось стрелять. Всё на месте, всё затянуто, никакого люфта затвора, как иногда бывает; тусклый блеск металла. Чарльз стрелял, держа пистолет в одной руке, развернувшись к мишени под прямым углом, поскольку это было общепринятое полицейское правило, а он не хотел показухи.

Вскоре он разорвал в клочья черный центр силуэта. Пистолет стрелял достаточно неплохо, но Чарльз хотел, как только у него появится время, поработать с ним напильником, потому что ему были известны все маленькие штучки, которые можно применить к геометрии мистера Браунинга внутри рамки и превратить хороший пистолет в великолепный. Оставив во второй коробке двадцать девять патронов, Чарльз аккуратно вставил по семь патронов в три запасных магазина и в тот, который шел с пистолетом. Этот он вставил в пистолет, дослал патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель, достал магазин и вставил в него последний оставшийся патрон, после чего вставил магазин в пистолет – восемь зарядов для боевого применения, когда один лишний выстрел может решить исход дела. Засунув снаряженный и готовый к стрельбе пистолет в украшенную затейливой резьбой кобуру под левой мышкой, Чарльз обернулся и увидел, что его стрельба собрала зрителей. Не меньше десяти полицейских стояли в стороне, несомненно, потрясенные меткой стрельбой, что крайне редко можно было увидеть здесь.

– Всего хорошего, – сказал Чарльз и, кивнув, направился к выходу. Толпа расступилась, пропуская его.

На выходе дежурный сказал Чарльзу, что его хотел бы видеть сержант, и указал на кабинет в конце коридора.

* * *

– Отличная стрельба, как я слышал, – сказал О’Мэлли, чье лицо, похоже, было сотворено из здоровенного куска говядины, а все остальное тело происходило из крупных кусков других парнокопытных. Его тушу плотно обтягивал синий мундир, все бронзовые побрякушки были должным образом начищены. Расчесанные на прямой пробор волосы были набриолинены, и в целом он представлял собой изящный довесок к миру, каждым своим дюймом – а их было немало – выглядя настоящим ирландским полицейским. – Прошел слух, у нас в тире появился серьезный стрелок. Вас всегда рады здесь видеть, хоть вы и федерал.

Он предложил Чарльзу сесть.

– Спасибо, сержант. Да, не скрою, в жизни мне пришлось два-три раза пострелять.

– Я слышал, речь шла о стрельбе на поражение.

– На войне, разумеется. Жаль все эти загубленные жизни, даже если говорить про немцев, но тут нужно попасть во врага до того, как он попадет в тебя. Затем по долгу службы пришлось столкнуться с вооруженными ребятами, и мое умение обращаться с оружием спасло мне жизнь. Сказать по правде – но я признаюсь в этом только человеку в синем, – мне, в общем-то, это нравится.

– Всем нам это нравится, шериф. Хотя я сам признаюсь в этом только человеку со значком. Так или иначе, я хотел познакомиться с вами, поговорить с метким стрелком и заверить вас в том, что вас всегда рады здесь видеть. Быть может, и мои ребята смогут чему-нибудь у вас научиться?

– Если так, буду только рад этому, – сказал Чарльз. – Но теперь, когда мы здесь одни, сержант О’Мэлли, я хотел бы прояснить другой вопрос. Не возражаете?

– Нисколько, – сказал ирландец.

– Я надеюсь привести своих ребят в порядок, – продолжал Чарльз, – и посмотреть, можно ли научить их уму-разуму, чтобы впредь никогда не повторилось то недоразумение, которое произошло в «Маленькой Богемии». Мне нужны лучшие стрелки в городе.

– О да, – согласился О’Мэлли, – разве это не похвально? Передать свои знания, приобщить всех этих адвокатов и счетоводов к стрельбе на поражение, чего, вероятно, им не дало их замечательное образование…

– Совершенно верно, – подтвердил Чарльз.

– О. Но, видите ли, тут возникает одна проблема. Мы не хотим отдавать свой тир посторонним на регулярной основе. Когда комиссар Оллмен собирается показать своим высоким гостям наше управление, он всегда заранее ставит меня в известность, и я поднимаю ребят в синем, так что когда комиссар спускается вниз, все дорожки заняты и все палят изо всех сил. Мы даже достаем парочку «Томми-ганов», и создается впечатление, что они у нас всегда при деле. Одним словом, идеальная огневая подготовка полиции. Комиссар счастлив. А когда счастлив комиссар, я тоже счастлив.

– Значит, я не могу рассчитывать на два вечера в неделю? Сюда можно приходить пострелять только по отдельности?

– Шериф может стрелять, когда только пожелает, поскольку всем известна его репутация честного слуги закона и все его уважают. А насчет остальных – боюсь, это невозможно. Конечно, они могут прийти, и если у нас будут свободные места, их пустят в тир. Но и всё. Вот так у нас обстоят дела, шериф. Сожалею.

– Полагаю, я мог бы сделать пожертвование какому-нибудь ирландскому обществу, и это разрешит проблему свободных мест?

– О, какая отличная мысль! Мне нравятся люди, которым не чужда благотворительность. Определенно, это поможет вашему делу. Вы быстро понимаете суть.

– Пусть мое просторечное произношение вас не обманывает. Я кое-что соображаю.

– Мне нравится человек, который понимает, что ему говорят.

– Вся беда в том, что бюджет у нас маленький и мы не сможем найти деньги на пожертвование в Пресвитерианскую общину Святой Марии по Первому округу.

– Ну, шериф, вы должны понять, что хоть вас я люблю и уважаю, вынужден довести до вашего сведения, что это ваша проблема, а не моя.

– А сочтете ли вы вашей следующую проблему: некоего итальянского джентльмена по имени Люченте Баррио, известного также как Счастливый Банан, в прошлый вторник видели выходящим из Пресвитерианской общины Первого округа, где, по слухам, он сделал еженедельное пожертвование. Однако поскольку Пресвитерианская община является общественной и, согласно федеральной лицензии, благотворительной организацией, вся его финансовая отчетность имеется в свободном доступе. И я на нее взглянул. Ваша организация утверждает, что общая сумма пожертвований не превышает пятнадцати тысяч долларов в год. Так вот, если Министерство финансов тряхнет Счастливого Банана и предложит ему десять лет за решеткой в обмен за показания о том, сколько в действительности он пожертвовал, и если эти деньги окажутся не оприходованы должным образом – я не говорю про налоги, успокойтесь, поскольку от благотворительной организации не требуется платить налоги с пожертвований, но она обязана полностью о них отчитываться, – Пресвитерианскую общину закроют за одну неделю. На федеральном уровне, а не на уровне штата Иллинойс. Сейчас, после ареста Большого Альфонса[16], Министерство финансов рьяно берется за подобные дела. И эта проблема будет уже вашей, сержант О’Мэлли, не так ли? И тот дом, который вы строите в Петроски, где такая замечательная рыбалка и такая чистая вода, – пожалуй, денег в загашнике не останется и нечем будет выплачивать закладную.

– Ах ты ублюдок! – воскликнул О’Мэлли.

– Никакой я не ублюдок, – спокойно возразил Чарльз. – Просто знакомлю своих друзей из чикагской полиции с порядками Арканзаса.

Глава 11

Маклин, штат Вирджиния

Наши дни

– Ты когда-нибудь слышал о «дыре памяти»? – спросил Ник.

– Э… да, кажется, это откуда-то.

– Из романа «1984» Джорджа Оруэлла. Работа героя книги заключается в том, чтобы переписывать прошлое. Все происходит в условиях диктатуры, и девиз государства гласит: «Тот, кто контролирует прошлое, контролирует будущее; тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое». Так что этот тип роется в подшивках лондонской «Таймс» и стирает фамилии тех, кто теперь считается предателями. Он переписывает статьи без упоминаний о них, а оригинал бросает в «дыру памяти», где тот сжигают. Так что на самом деле «дыра памяти» – это дыра забвения.

– Хорошо, я понял.

Они сидели в кабинете Ника, у стены почета со свидетельствами его звездной карьеры в ФБР, коллекцией видеодисков с вестернами с участием Джона Уэйна, компакт-дисками симфоний Шостаковича и библиотекой книг по американской истории. Большой дом в колониальном стиле стоял в тенистом тупике жилого пригорода Вашингтона, жена Ника ушла куда-то по делам, день близился к вечеру, и друзьям было очень уютно вдвоем. Это было все равно что старый виски, и Ник действительно потягивал этот напиток, хотя Боб и не пил.

– Взгляни сюда, – предложил Ник, указывая на стол.

Там лежали пачки ксерокопий, с желтыми наклейками с указанием содержимого: Джон Диллинджер, Малыш Нельсон, Гомер ван Митер и так далее.

– Так вот, – продолжал Ник, – я изучил все это очень внимательно. Никаких упоминаний о твоем деде. Никаких Чарльзов Свэггеров. Он не существовал. Официально этого человека никогда не было.

– Я тебя понимаю, – сказал Боб. – Но тем не менее…

– Да, остается «тем не менее», громадное «тем не менее».

Боб отпил глоток теплой диетической кока-колы; лед растаял, что существенно ухудшило ее вкус. Теперь это было похоже на карамель, разбавленную оленьей мочой.

– Дружище, как мне хочется присоединиться к тебе, – сказал Ник, поднимая стакан выдержанного виски со льдом. – Но, сам понимаешь, врачи приказали. Что я могу поделать?

Он пригубил коктейль, наслаждаясь его мягким вкусом.

– Проклятие, какой же у него хороший запах, – пробормотал Боб.

– Братишка, ты бы попробовал, какой у него вкус!.. Ну да ладно, вернемся к концепции «дыр памяти». Как позволяют предположить определенные указания, твоего деда выбросили как раз в такую, и он бесследно исчез.

– Ты полностью владеешь моим вниманием, – сказал Боб.

Ник взял свой первый экспонат, страницу из дела Диллинджера. Боб увидел, что некоторые слова выделены прозрачным желтым маркером. Присмотревшись, он увидел, что везде выделено одно и то же слово.

– Бо́льшую часть машинописных работ в чикагском отделении выполняла очень способная женщина по имени Элейн Донован, секретарша Первиса, – продолжал Ник. – Она была великолепной, опытной машинисткой, тут никаких сомнений, и очень прилежной, просто первый класс. Ее инициалы «ЭПД» можно встретить повсюду, по другую сторону от косой черты, обозначающей автора, «МП», «ХК» или «СК» – Мелвина Первиса, Хью Клегга или Сэмюэла Коули, трех восточных царей. Но в некоторых делах примерно каждая четвертая страница напечатана кем-то другим. Тот же кабинет, та же пишущая машинка, другой машинист. Если присмотришься внимательно, ты увидишь, что левая рука у миссис Донован была очень сильная, и она ударяла по клавишам Q, W и Е с большой силой. Но тот, кто печатал вставленные страницы, не был левшой, и у него удары по Q, W и Е гораздо слабее. Не пойми меня превратно, он хорошо печатает, не делает опечаток, на клавиатуре виртуоз, но в одном пучке мышц на левой руке ему недостает силы.

Боб посмотрел на выделенное желтым слово и увидел, что это действительно так, особенно в отношении «Е», поскольку их было больше всего, и они выдавали машиниста с головой. Эти «Е» были заметно слабее, иногда удару совсем не хватало силы, и буква не пропечатывалась целиком.

– И эти страницы вставлены в…

– Да, да, – подтвердил Ник, – речь идет не о дополнительных страницах, добавленных в начало или в конец, а о перемежающихся страницах – находящихся в теле работы, которые естественным образом продолжают читаться с предыдущей страницы и так же естественно продолжаются на следующей. Я хочу сказать вот что: кто-то перепечатал только эти страницы, выбросил оригиналы и сделал замену. Что общего в новых страницах? Хороший вопрос. Жаль, что ты его не задал.

– Что общего в новых страницах? – спросил Боб.

– На всех этих страницах упоминается некий агент по имени Стивен Т. Уоррлис.

Боб снова изучил документ и теперь заметил, что имя агента выделено красным.

– Никто никогда о нем не слышал. А это уже что-то значит. Он не упоминается в мемуарах, его нет в списках сотрудников Бюро, он не значится в обществе бывших агентов, вышедших на пенсию, его нет в описаниях кампании тридцать четвертого года против гангстеров.

– Это фикция?

– Не просто фикция, а очень специфическая фикция, разработанная на заказ. В имени «Стивен» шесть букв, затем пробел, одна буква и точка среднего инициала, опять пробел и семь букв фамилии. В целом имя и фамилия занимают столько же пространства, как и «Чарльз Ф. Свэггер»; то есть если документы были перепечатаны, строки остались той же длины и не сдвинулись. Достаточно было только перепечатать страницы с именем Уоррлиса и оставить все остальные.

Боб задумался, впитывая все это. Кто-то, не Элейн Донован, предпринял значительные усилия, чтобы заменить страницы с именем Чарльза на другие, с упоминанием фиктивного агента. Разумеется, это если имя Чарльза действительно присутствовало на оригинальных страницах.

– Во имя всего святого, зачем это кому-то могло понадобиться?

– Это также означает, что были изъяты платежные ведомости, донесения – все бумажные следы работы Чарльза в Отделе. Конечно, точнее сказать, это может означать такое, и ipso facto[17] это нельзя считать доказательством. Однако никакого другого объяснения быть не может. Шансы того, что у кого-то еще было имя, полностью совпадающее с длиной печатного текста пишущей машинки «Ундервуд» модель 11-7Б, пренебрежимо малы.

– Картина ясна. На Чарльза разозлились очень могущественные люди.

– Чертовски разозлились, – подтвердил Ник. – И он оказался в «дыре памяти».

Глава 12

Саут-Бенд, штат Индиана

30 июня 1934 года

Джек заметно нервничал. Он устроился неподалеку от непримечательного входа в Национальный торговый банк – это был не храм денег в древнеегипетском стиле, а простой фасад на Мичиган-стрит, под большими часами, зажатый между ювелирным магазином и ломбардом. Поджав губы, Джек курил сигару, бледный как полотно. Он был без плаща, потому что у него не было длинноствольного оружия.

Но он кивнул – подал знак, указывающий на то, что в назначенное время с почты прибыл почтовый инспектор со всеми деньгами. Хотя, о чем сообщил палец, всего один, а не двое.

– Отлично, – сказал Джонни. – Деньги пришли.

– Этот мальчишка надрищет в штаны, словно пьяный бродяга, которого заперли в кутузке, – сказал Гомер, как всегда, желающий сострить.

Остальные, сидящие в большом «Гудзоне», который Гомер медленно вел по улице, не сказали ни слова. Все тоже нервничали, ибо каким бы ни был опыт, когда в игру вступает оружие, когда начинают действовать силы, когда в воздухе свистит свинец, становится опасно. Вместо этого – учащенное дыхание, ненужная суета с оружием, сознательная релаксация, призванная справиться с возбуждением, мечущимся по салону машины подобно насекомым, угрожая усесться на кого угодно. Один только Джонни оставался совершенно спокоен.

– Всё в порядке, он хороший парень, – помолчав, сказал Диллинджер. Затем добавил: – Пока не останавливайся. Гомер, объезжай квартал еще раз, хорошо?

– Кукареку, уже кручу, – ответил Гомер, оглядываясь по сторонам в поисках полицейских.

Тем временем Лес, «Томпсон» с полностью снаряженным барабаном – сорок девять «сорок пятых», – под пиджаком на три размера больше (рукава доходили до кончиков пальцев, что придавало Лесу ребяческий вид, и шляпа, слишком большая, надвинутая слишком низко, только усиливала это впечатление: Микки Макгуайр с автоматом), размышлял над тем, как прикончить Гомера, – чисто чтобы не думать о тридцати фунтах стального пуленепробиваемого жилета, надетого под рубашкой, и маленьких муравьях пота, ползущих по спине.

– Нас ждут большие деньги, – произнес нараспев Гомер.

– Заткнись, певун из водевиля, – проворчал Чарли Флойд. – Прибереги свои шуточки для тюремного душа, когда там с тобой станут забавляться ниггеры.

Всё как в семье: все друг друга терпеть не могут, за исключением Джонни. Он – старший брат.

Гомер молча провел здоровенный «Гудзон» по Мичиган, свернул на Уэйн, затем с Уэйн на Главную. Он вел машину аккуратно, потому что все может пойти к черту из-за маленькой царапины на бампере или если полицейский заметит, как ты остановился под запрещающим знаком или проскочил на желтый сигнал светофора. Этот квартал маленького городка в центре Индианы проплывал в ярком солнечном свете мимо окон справа, открывая картины жизни американской глубинки, ничего не значащие для находящихся в машине, поскольку они сознательно предпочли жить вне ее чистого порядка, оптимизма, размеренности и спокойствия. Ими двигало не просто желание обладать тем, что им не принадлежало, но также потребность быть вне закона, не признавать никаких правил, иметь вес в своих собственных глазах, совершать дерзкие ограбления и, зная о неизбежном конце, упиваться своей репутацией до того самого мгновения, когда последняя полицейская пуля не попадет в цель, отправив каждого из них истекать кровью в сточной канаве в ожидании кареты «Скорой помощи», которую никто не удосужился вызвать.

Машина снова повернула направо на Джефферсон, после чего обогнула последний угол и вернулась на Мичиган-стрит, и поскольку никто не потрудился освободить место у тротуара, Гомер остановился прямо посреди проезжей части, во втором ряду. А почему бы и нет? Работа предстоит быстрая; им придется иметь дело с неотесанной деревенщиной.

– Хе, – усмехнулся Гомер, – нам могут выписать штраф за неправильную парковку.

Он не стал глушить двигатель, поставил машину на стояночный тормоз и прижал свой «Винчестер» калибра.351 к мешковатой штанине джинсового комбинезона, поскольку оделся по-деревенски, чтобы они не выглядели как одна команда.

Последняя сверка с Джеком, снова кивнувшим, на этот раз указывая на то, что полицейских нет ни внутри, ни на улице и вообще поблизости не шатается никто подозрительный.

Пришла пора работать.

– Нас ждут большие деньги, – пропел Гомер, повторяя глупый ритм песни из кино, – нас ждут большие деньги.

* * *

Рявкать лучше всего получалось у Чарли, поэтому первым пошел он. С силой ударил в двустворчатые двери, шагнул во внутреннее помещение, далеко не такое навороченное, как в других банках, где ему довелось побывать, пропустил Джонни к двери, ведущей к кабинкам кассиров сзади, после чего вытащил свой здоровенный страшный «Томпсон», картинно помахал им, как это делают в кино, и крикнул во весь голос:

– Всем на пол!

Никто не лег на пол. Никто даже не обратил на Чарли внимания. Операционный зал был заполнен клиентами, у всех, похоже, были какие-то неотложные финансовые вопросы, и все, следовательно, сосредоточенно склонились над своими банковскими книжками или стояли у красивых высоких столов и возились со счётами – ибо никто из этих жителей Среднего Запада, само собой, не доверял банкам, поэтому они сами подсчитывали свои проценты с точностью до цента, записывая результат «вечным» пером.

На какое-то мгновение Чарли захлестнула если не паника, то полное отчаяние. Что не так с этими идиотами? Он оглянулся на Джонни, сунувшего руку под пиджак, готовясь выхватить свой «сорок пятый». Как кассир банды, которому предстояло забирать деньги, он не мог позволить себе длинноствольное оружие.

Кивнув, Джонни показал ему взглядом: «какого черта!», и Чарли поднял дуло никем не замеченного «Томпсона» к потолку. Большим пальцем опустил флажок предохранителя, приводя оружие в «горячее» состояние, и продолжил поднимать его. А когда оно стало должным образом направлено в потолок, нажал на спусковой крючок.

* * *

Лес не заходил внутрь. Его задача заключалась в том, чтобы дойти до конца квартала и занять место на углу Мичиган и Уэйн, поскольку полицейские потащат свои задницы по Главной, и именно он должен был убедить их искать себе другое занятие несколькими очередями из своего «Томми», которые заставят полицейских врезаться в бордюр или в припаркованные машины. Если честно, Лес очень на это рассчитывал. Он ничего не любил так, как гидравлический удар отдачи, фонтан стреляных гильз, вырывающиеся пороховые газы, сияние из дула, подобное замедленной фотовспышке, и, превыше всего, восхитительную драму, видение мира, впавшего в хаос и анархию после того, как его пули разорвут в клочья все, к чему прикоснутся.

И тут Лес услышал очередь, раздавшуюся в банке.

«Отлично, – подумал он, – сейчас начнется настоящее веселье».

После чего послышался выстрел у входа в банк, где стоял со своей винтовкой Гомер.

* * *

Он увидел полицейского раньше, чем тот увидел его. У Гомера не было для него анекдотов, поскольку все позывы веселья покинули его и он полностью сосредоточился на деле, на своей собственной личности, состоявшей практически исключительно из готовности использовать силу и жажды преуспеть в ограблении банков. Деньги даже не были самым главным. За неуклюжими шутками скрывалось честолюбивое стремление преуспеть в своем ремесле. Оно приносило ему дорогую одежду, новенькие автомобили и жарких женщин вроде Микки Конфорти, знающей такие вещи, о существовании которых Гомер даже не подозревал.

Но даже несмотря на то, что образ молочно-белых ляжек Микки никогда не покидал его сознание, когда Гомер услышал донесшуюся изнутри очередь из «Томпсона», такую громкую, что от нее задрожали чашки в блюдцах, оконные рамы и полицейские, он тотчас же понял, что все изменилось, и то, что должно было стать быстрым налетом «пришел и ушел», превращается в безумную перестрелку, и если не действовать напористо и быстро, тебя схватят в ближайшем переулке.

В тот же момент Гомер мгновенно увидел полицейского, регулировавшего движение на перекрестке, который теперь приближался осторожно, пригнувшись, словно идущий в атаку пехотинец, неуверенный, испуганный, но с револьвером в руке. Гомер не терял ни секунды. Приклад винтовки калибра.351 четко поднялся к плечу в тот самый момент, когда указательный палец нашел спусковой крючок, напрягшиеся мышцы крепко прижали оружие, а глаз отыскал бусинку мушки и сфокусировал на ней взгляд, в то время как синий мундир полицейского в семидесяти пяти ярдах от него остался размытым. Палец Гомера, обученный искусству общения со спусковым крючком, надавил четко и точно, и винтовка выстрелила. Значительная часть отдачи была поглощена механизмом автоматического перезаряжания, который выбросил стреляную гильзу, принял в патронник новый патрон, запер затвор и снова взвел курок. Полицейский словно удлинился от удара пули прямо в грудь, затем потерял всю поступательную энергию, попытался удержаться прямо компенсирующим движением ноги, но вместо этого согнулся, развернулся и упал на асфальт, где застыл в неестественной неподвижности. Но больше стрелять было не в кого, поскольку прохожие на улице в панике бросились врассыпную, прочь из-под огня. Гомер принялся искать цели в синем.

* * *

Услышав винтовочный выстрел, Лес перестал притворяться человеком, прячущим автомат, и превратился в человека, держащего автомат в руках. «Томпсон» вынырнул из-под плаща, и Лес в который раз проникся любовью к этой большой штуковине, венцу красоты в его глазах, чувствуя, как его пальцы сомкнулись на передней рукоятке, стиснули пистолетную рукоятку (снимать пистолет-пулемет с предохранителя было не нужно, поскольку Лес не верил в предохранители и повсюду носил свое оружие в «горячем» виде), а приклад зажат под рукой и давит на ребра.

Один только этот образ из полусотни фильмов – вооруженный до зубов гангстер, водящий из стороны в сторону дулом своего «Томпсона», лицо угрюмое и беспощадное, зубы стиснуты, шляпа низко надвинута на глаза, – обратил толпы прохожих в панику, и Лес смотрел – это было смешно, люди роняли свои сумки, мамаши хватали детей, папаши закрывали собой своих близких от убийцы, – как все вокруг стало двигаться спазмами и рывками, как исчезли все мысли сохранять пристойность, как люди побежали словно очумевшие, спотыкаясь, падая, поднимаясь с земли. Они были похожи на клоунов. Это было просто здорово!

И тут Лес получил пулю.

* * *

Штукатурка посыпалась с потолка там, где ее разорвали пули Чарли. Как и следовало ожидать, все клиенты застыли, словно парализованные; затем, по второму приказу Чарли, повалились на пол, объятые слякотным, унизительным страхом. Джонни ворвался в дверь, размахивая «сорок пятым», и крикнул:

– Кассиры, руки вверх, не стройте из себя героев, банку на вас наплевать!

Быстро и профессионально он прошел по проходу, доставая засунутые за пояс мешки для муки и раздавая по одному каждому кассиру.

– Вы бросаете крупные купюры в мешок, запихиваете в карманы мелкие, столько, сколько влезет, закрываете мешки и протягиваете их мне. К тебе это также относится, сестренка, – добавил он, приставив пистолет к голове женщины в годах.

Женщина на мгновение застыла. Затем, сглотнув комок в горле, оттаяла.

– Вот умница, – продолжал Джонни, – я знал, что ты меня не подведешь.

Подмигнув женщине, он дошел до конца прохода, раздал шесть мешков, затем двинулся обратно, собирая их, теперь уже тяжелые от пачек денег внутри. Но это было еще не все. Перекинув через левую руку шесть мешков, Джонни ногой распахнул дверь в контору, где среди столов с арифмометрами стояли с серыми лицами мужчины в костюмах.

– Я – Джон Диллинджер, – сказал Джонни, – и вы знаете, зачем я здесь. Где деньги с почты? Папаша, у тебя важный вид; где они?

Он сделал мудрый выбор. У старика не было никакого желания перечить ему, никаких позывов к геройству, никакого стремления получить неприятности или боль. Он слабо указал на два брезентовых мешка на столе, запертых навесными замками, с большими буквами «ПОЧТА США», нанесенными официальным шрифтом сбоку.

– Именно ради этого мы сюда и пришли, папаша; ты просто прелесть! – сказал Джонни.

Как мужчина сильный, он без труда подхватил левой рукой оба мешка, а «сорок пятый» оставался в непрерывном движении, обводя застывших управляющих и вице-президентов.

– Приятно иметь с вами дело, ребята, – очаровательно улыбнувшись, закончил Джонни.

Развернувшись, он присоединился к Чарли, и они направились к выходу. Но тут, казалось, Великая война вернулась на землю и приземлилась прямо на Мичиган-стрит, Соединенные Штаты Америки.

* * *

Лес сообразил, что не умрет, хотя ощущение было таким, будто его хорошенько лягнули в грудь. Мгновение он пребывал в тумане, затем вспомнил: пуленепробиваемый жилет! Как мудро он поступил! Однако тотчас же вскипела обжигающая ярость, раскаленная добела и спазматическая. Лес обернулся и, не увидев стрелявшего, решил: «Какого черта, это заставит их опустить головы!»

Он выпустил длинную очередь, не целясь никуда конкретно, и пули заплясали повсюду, разбивая стекла витрин на каскады града, поднимая над улицей ураганы мусора, с глухим стуком ударяя в бамперы и капоты брошенных машин, оставляя в них полудюймовые язвы.

Это было очень весело.

И тут – что произошло со всеми этими людьми, сперва в него стреляют, затем вот это! – какая-то обезьяна запрыгнула Лесу на спину и принялась колотить его по рукам, пытаясь вынудить бросить оружие.

«Ах ты сукин сын!» – подумал Лес и что есть силы задом ударился в стену, чувствуя, как неизвестный у него на спине расплющился от удара. Высвободив руку из захлестнувших его объятий, исхитрился три-четыре раза ткнуть локтем обезьяне в ребра. После чего снова врезался своей ношей в стену, услышал, как существо крякнуло от боли, все это время отчаянно пытаясь освободиться.

Все бесследно исчезло. Ни ограбления банка, ни «Томми», ни чертова Саут-Бенда – только этот ублюдок, усевшийся на нем верхом, вцепившийся в него изо всех сил, словно Лес был брыкающимся жеребцом. Наконец Лес почувствовал, как объятия разжимаются, и тогда он снова ударил задом, и на этот раз герой, стеная от боли, сполз с него.

Развернувшись, Лес обнаружил подростка с копной растрепанных волос. Он отступил назад, а мальчишка в страхе поднял руки, пытаясь защититься от того, что приготовила для него судьба, поэтому Лес врезал ему прикладом по лицу, с удовлетворением почувствовав влажный шлепок соприкосновения. Парень налетел спиной на стекло, то поддалось, и он упал в водопаде искрящихся брызг и застыл, усыпанный бриллиантами и осколками, в витрине ювелирного магазина.

– Козел! – крикнул Лес парню и убил его, растерзав упавшее тело очередью пуль сорок пятого калибра, выбросивших в воздух брызги и клочья плоти.

Затем развернулся и, все еще пылая яростью на мир, лишивший его заслуженных достоинства и изящества, выпустил еще одну длинную очередь в никуда – и как меткий стрелок поразил цель.

Однако его мгновение царственной победы улетучилось, когда, слишком близко, черт побери, стекло машины разлетелось на атомы, после того как кто-то пальнул в него из ружья двенадцатого калибра, промахнувшись и разнеся вместо этого стекло. Лес обернулся, чтобы ответить дерзкому обидчику, не увидел стрелявшего и поэтому просто разрядил остаток барабана в город. Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы открыть защелку, отъединить барабан, отшвырнуть его, схватить второй, который все это время был засунут за пояс брюк на спине и не освободился без борьбы, откатиться в сторону и вставить тяжелую штуковину на место – для надежного соединения нужно было вставить стальную «губу» в пазы, выточенные с обеих сторон в ствольной коробке. Наконец Лес передернул назад затвор и, престо, вернулся в бой.

* * *

– Так, народ, мы с вами еще не закончили! – крикнул Джонни, обводя своим «сорок пятым» банковских служащих в конторе. – Шевелите задницами, зарабатывайте свою долю!

Три человека испуганно переглянулись, однако здоровенный «Кольт» Джонни был более убедительным аргументом, поэтому они повиновались, даже несмотря на то, что снаружи бушевало новое сражение на Сомме.

– Ребята, окружите нас, – продолжал Джонни. – И успокойтесь, ваши друзья не станут в вас стрелять. И кто же будет их в этом винить?

Трое банковских служащих заняли позиции вокруг Джонни и Чарли, и все пятеро неловко направились к двери и на улицу, где полиция – подоспело много сотрудников, укрывшихся за брошенными машинами – тотчас же открыла огонь.

* * *

Гомер охотился на цели. Он выстрелил в полицейского с ружьем, который только что проделал дыру в окне машины рядом с Лесом, целясь низко, не чтобы убить, а чтобы обратить в бегство. Похоже, легавые были повсюду – кто знал, что их так много в этой сраной дыре? – и Гомер открыл по ним огонь, неизменно всаживая пулю не в полицейского, а рядом с ним, заставляя его развернуться и отступить. Но если он не попадал в полицейских, то и они не попадали в него, и свинец, градом заполнивший воздух, был по большей части бесполезным.

Оглянувшись на Джека, стоявшего у входа с противоположной стороны, Гомер увидел, что тот застыл неподвижно, и крикнул:

– Проклятье, стреляй! Гони их назад, не стой как истукан!

В этот момент двери банка распахнулись и появилась толпа, оказавшаяся Джонни, Чарли и тремя заложниками. Если полицейские и оцепенели, то меньше чем на мгновение, потому что они тотчас же открыли огонь, и какой-то тушканчик в синем с ружьем пробрался слева и дважды выстрелил по группе, но целясь низко. Заложники распластались на земле, а Чарли взвыл от боли, но быстро пришел в себя и отправил флотилию пуль наказать стрелявшего.

– Уматываем отсюда! – крикнул Джонни. – Бабло у меня!

– Да, да, уходим! – крикнул в ответ Гомер, хватая Чарли, чтобы направить его к машине, хотя нога подельника после заряда двенадцатого калибра оставляла кровавый след.

Гомер, балагур и шут из водевиля, был бесподобен. Отправив Чарли в путь, он выпрямился во весь рост, вставил в винтовку новую обойму и перешел в режим каменного изваяния, спокойный, сильный, не знающий дрожи и сомнения, обеспечивающий прицельный огонь рядом с полицейскими, но не в них, а тем временем остальные трое добрались кое-как до машины, подобно барабанщику, дудочнику и знаменосцу с картины про Янки Дудла[18]. Как только они сели в машину, Гомер крикнул Лесу, только что закончившему перезаряжать свой «Томпсон», присоединиться к ним.

Кивнув, Лес поднялся с земли и побежал, прикрывая себя стрельбой с одной руки, производя много шума, но мало результата, в то время как Гомер, вновь безупречный герой, стоял, спокойно стреляя, сдерживая полицейских прицельными пулями меткого стрелка, предписывающими получателям не поднимать голову, если им хочется остаться в живых.

Когда Лес наконец забрался в машину, Гомер устремился к ней, старательно обежав ее спереди и тем самым не подставив себя под пальбу Чарли, который высунулся из заднего окна, старательно демонстрируя еще один пример стрельбы во все сразу и непопадания ни во что, если не считать оставленных пулей усов на лице киноафиши на оборудованном кондиционером кинотеатре напротив. Вероятно, в спешке он принял Кларка Гейбла за легавого.

Отшвырнув разряженную винтовку, Гомер плюхнулся за руль – и тотчас же его башка словно словила нокаут от Джека Демпси[19]. Увидел на мгновение, как они с братьями кидают яблоки в Билли Доуса с его братьями в войне, разразившейся у них в 1912 году, после чего забылся сном.

* * *

Никакого достоинства! Абсолютно никакого! Он бежал, словно комический любовник, с горящими портками, а за ним гналась с веревками толпа, посылая вдогонку облака грязи и камней. Все легавые мира стреляли в него!

Обернувшись, Лес вскинул одной рукой «Томпсон» и нажал на спусковой крючок, отправляя в пространство толпу посланцев полдюйма в поперечнике. Сделал он это в первую очередь для поднятия собственного духа, а не для того, чтобы заставить полицейских отступить, хотя его пальба действительно усмирила наименее агрессивных стрелков.

– Ну же, черт побери! – крикнул Гомер, который стоял, словно памятник, и раздавал винтовочные пули, останавливаясь лишь затем, чтобы перезарядиться, а в это время маленькая кучка грабителей добралась до «Гудзона» с работающим на холостых двигателем и – тут также никакого достоинства – залезла внутрь.

* * *

Каким-то образом Лесу удалось добраться до безопасной зоны перед бампером, но тут он почувствовал на своем плече сильную руку деревенского парня Гомера, который толкнул его к задней двери, все еще распахнутой.

– Кукареку, не спи! – крикнул он, буквально запихивая Леса лицом прямо в кучу-малу глубиной уже в два человека.

Чарли пытался извернуться так, чтобы высунуть в окно автомат, а бедняга Джек, до смерти перепуганный, пытался от него отдалиться. Приземлившись, Лес получил удар в нос, нанесенный дернувшимся коленом Джека, завопил: «Ой!» и сполз на пол, словно ребенок, а Джек переполз через него, подумать только, с мешком в руках. Затем – рев «Томпсона» Чарли, который наконец вступил в игру, окатив Мичиган-стрит свинцовым градом.

* * *

Лес кое-как поднялся, но не смог добраться до окна, чтобы высунуть дуло своего «брандспойта», а стрелять внутри он не хотел, поскольку отдача заставит «Томми» гулять по всему салону машины.

Распахнулась левая передняя дверь, Гомер бросил внутрь свою винтовку, скользнул на сиденье, поставил ногу на педаль, взялся одной рукой за рулевое колесо, а другой за рукоятку ручного тормоза, – и вдруг вздрогнул и вытянулся во весь рост, получив удар в голову. Лес буквально почувствовал вибрацию пули, которая вонзилась в густые напомаженные волосы Гомера, выплескивая брызги крови на обтянутый тканью потолок «Гудзона».

* * *

Выбежав из своего кабинета, Первис залез на письменный стол и начал орать:

– Так, ублюдки открыли пальбу в Саут-Бенде, устроили там настоящий ад, никто не знает, сколько убитых. У нас есть предварительная ориентировка на Диллинджера и Красавчика, и можно не сомневаться, что остальные умники также были там. Мистер Коули разговаривает по телефону с Вашингтоном, мы пытаемся получить самолет. Мистер Коули останется здесь и будет держать связь с Вашингтоном, с директором и различными задействованными ведомствами, а таких много. Клегг, вы со своими людьми останетесь здесь и окажете мистеру Коули всестороннюю помощь. Если я услышу… так, выразимся следующим образом: любой приказ мистера Коули нужно считать моим приказом. Если нам придется действовать быстро, а я буду недоступен, он может напрямую связаться с нашими оперативниками, и если такое случится, вы также присоединяйтесь. Вопросы есть?

– У нас есть время собраться?

– Нет. Подштанники можно будет выстирать в раковине, а бритвы, крем для бритья и зубной порошок мы раздобудем. Сэм снимет для нас комнаты в городе. Это будет готово к тому времени, как мы приземлимся, но спать, если не считать отдых на борту самолета, ляжем только завтра вечером. Я хочу попасть на место, пока все следы еще теплые. Посмотрим, поможет ли ваш научный гений обнаружить какие-либо существенные зацепки.

– Мел, что насчет снабжения?

– Я захвачу миссис Донован, но не прямо сейчас; она приедет завтра на поезде, чтобы печатать отчеты и держать нас в курсе всего того, что придет от директора и не поступит напрямую Сэму или мне. Что-нибудь еще?

Вопросов больше не было. Все ребята были молодыми, жили вместе в апартаментах по пять человек, а женатые уже предупредили своих жен о возможности такого рода действий. Но Мел позаботился и об этом.

– Звоните своим женам или кому там еще и говорите им… говорите им, что вам предстоит отъехать и вы свяжетесь с ними позже. Холлис, выдавай «Томпсоны» и много «сорок пятых» и «тридцать восьмых».

– Что насчет «Браунингов»? – спросил Холлис.

Большие винтовки калибра.30 обладали такой высокой убойной силой, что использовали их крайне редко.

– Нет, не сейчас. Если мы решим, что они нам нужны, то пошлем за ними. Шериф, вы в команде, которая отправляется в Саут-Бенд; нам нужно, чтобы вы внимательно изучили все особенности стрельбы. Большой стрельбы. Вы нам расскажете, что произошло и как. Господи Иисусе, там еще все дымится! Так, народ, вы еще здесь? Пошли!

* * *

– Господи! – воскликнул Джонни.

В одно мгновение он выдернул тело Гомера из-за руля и сам занял его место, и опять же, хотя это и было лишено достоинства, результат был налицо. Джонни действовал быстро, и все, что он делал, было умным и правильным, и свободным от паники, которую Лес чувствовал в напрягшихся в отчаянии мышцах сидящих по обе стороны от него Чарли и Джека. Лес выдавил улыбку. Джонни! Лучший из лучших! Как всегда!

Не выжимая сцепление, Диллинджер включил передачу, вырулил на улицу, нашел путь через полосу препятствий подстреленных машин, протянувшуюся на целый квартал, пустил «Гудзон» в несколько резких поворотов, сопровождаемых визгом покрышек, поставил его на два колеса, заворачивая за угол, а Чарли тем временем опустошил барабан своего «Томпсона» в небо. Мешочек у Джека в руках, как выяснилось, был наполнен обойными гвоздями, которыми он щедро усеял дорогу позади. Лес оставался без дела; ему хотелось верить, что Джонни оторвется от служителей закона.

Вскоре тот нашел полосу прямого пустынного асфальта, ведущую из города, и втопил педаль газа в пол. Подобно дикому зверю, здоровенный «Гудзон» взревел своим однорядным восьмицилиндровым двигателем, извергая сизый выхлопной дым и пожирая расстояние.

Окружающий мир превратился в размытую картинку. Джонни держал восемьдесят миль в час, изящно обгоняя медленно едущие попутные машины, загоняя встречные в кювет своей бравадой, и «Гудзон» несся к пустынному горизонту Индианы. Вскоре вокруг остались только бескрайние поля кукурузы и пшеницы, а дороги стали такими прямыми, словно беглецы попали в сказку.

– Нас ждут большие деньги, – донесся откуда-то голос, и, черт побери, Гомер, с залитой кровью левой половиной лица, поднялся с сиденья и довольно ухмыльнулся.

Глава 13

Гринкасл, штат Индиана

1 июля 1934 года

– Двадцать восемь «кусков»! – крикнул Лес, обрушиваясь на Гомера. – Мы прошли сражение под Верденом ради каких-то жалких двадцати восьми «кусков»! Я получил пулю ради двадцати восьми «кусков»!

Тот ничего ему не ответил. Взгляд у него был остекленевший, он то и дело проваливался в небытие и выныривал обратно, и у него раскалывалась от боли голова.

– Он не в порядке, – вмешался Джонни. – Хоть пуля и не вошла внутрь, но если получить такой удар, в голове все смешается. Он придет в себя не раньше чем через пару недель.

Микки Конфорти вытерла у Гомера с лица кровь и перевязала рану полотенцем. Второе полотенце она намочила в холодной воде и положила ему на лоб. Он лежал на продавленном диване в дальней комнате таверны «Зеленая кошка», где банда укрылась после встречи с еще одним сообщником в другом «Гудзоне». Первый «Гудзон» был брошен, после чего банда добралась сюда проселочными дорогами. Оставалось только разделить добычу и отправиться домой – у кого что под этим подразумевалось.

– Так давайте покончим с этим, черт возьми! – воскликнул Лес. – Мне нужно собрать деньги на зимние месяцы. У меня дети, которых нужно кормить. У меня жена, которой нужно новое пальто.

– Когда она полиняет, ты сможешь обменять это на новую змеиную кожу с погремушкой на хвосте, – бросил лежащий на диване Гомер.

– Смотрите, никакой он не раненый! Просто прячется там, чтобы не нужно было оправдываться: «Ребята, я облажался, денег за марки столько, что лучше не говорить об этом, поэтому разделите-ка лучше мою долю и простите меня за мою ошибку».

– Успокойся, Лес, – сказал Джонни. – Гомер заслужил свою долю. И двадцать восемь «кусков» – неплохой дневной заработок.

– Меньше чем по шесть на брата, Джонни. Жалкие крохи! Когда нам устраивал дела Джимми Мюррей, он никогда не приводил нас туда, где мы брали бы меньше пятидесяти. И нам не приходилось прокладывать себе дорогу стрельбой. Легавые были уже готовы позвать на подмогу артиллерию.

– Так, братцы, – сказал Чарли Флойд, – я получил свою долю и рву когти. Пришла пора рассеяться. Не буду говорить, что рад был поработать с вами, потому что это не так, но сейчас пришло время найти себе дыру, желательно дыру какой-нибудь шлюхи…

– Чарли! – остановил его Диллинджер. – Здесь же присутствует дама!

– Всё в порядке, Джонни, – успокоила его Микки. – Мне приходилось слышать и кое-что похуже.

– Так или иначе, кто-нибудь хочет сказать мне теплое словечко или обнять на прощание? Нет? Так я и думал. В таком случае я ухожу.

Вердикт Леса:

– Этот тупой болван нарвется на блокпост, и его или убьют, или схватят, а если его схватят, он заложит нас за одну секунду.

– Ничего с Чарли не случится, – заверил его Джонни. – Лес, тебе определенно нужно успокоиться.

– Легко тебе так говорить, Джонни! Ты не получил кусок свинца в брюхо, тебе на спину не запрыгивал какой-то деревенщина, возомнивший себя киногероем! У меня такое ощущение, будто мне в грудь хорошенько врезал сам Демпси. А ты только вошел и вышел.

– Кто-то же должен сохранять холодную голову, – заметил Джонни.

– Я не терял головы. Мне нужно было отгонять легавых, этим я и занимался. Если б я не разрядил два диска в твоем родном штате, нас ждало бы прощание с жизнью в тюрьме штата в Кромсвилле. И на этот раз нас уже не вытащил бы никакой деревянный пистолет. Такую штуку можно провернуть только один раз.

– Лес, когда ты так заведешься, тебя уже не унять. Чейз, ты не можешь отвезти его к Хелен, чтобы та его образумила?

– Мы тронемся, когда стемнеет, – сказал Чейз; это он пригнал новый «Гудзон», чтобы забрать банду из старого «Гудзона».

Чейз, высокий, угловатый мужчина, несомненно, привлекательный, несомненно, образчик гангстерской харизмы и образа жизни, неизменно одевался изящно, и по какой-то причине он был просто очарован Лесом, вместе с которым они несколько лет назад творили таинственные делишки в Рино. Кто разбирается в химии человеческих взаимоотношений, кто сможет когда-либо ее понять? Джон Пол Чейз был одним из многих грабителей второй лиги, вращающихся вокруг Леса. Он всегда был готов откликнуться на призыв Леса, и если кто хотел работать вместе с Лесом, Джон Пол был той ценой, которую требовалось за это заплатить, хотя цена была не такая уж высокая, поскольку этот парень знал свое дело.

И Чейз был одним из немногих, кто мог образумить Леса, остановить его, успокоить и сделать снова хотя бы наполовину вразумительным. В этом заключалась его главная ценность.

– Но, Лес, – утешал он сейчас своего друга, – Джонни прав. Незачем заводиться из-за этого. Ты вышел чистым, никого не убили, никто не истекает кровью, никого не сцапали, ты сорвал довольно неплохие бабки, времена нынче тяжелые, и Хелен потрет тебе спинку, когда ты вернешься домой.

– Ты ей звонил? Я боюсь, что после всех этих сообщений по радио она беспокоится.

– Звонил. У нее все отлично. Готовит спагетти на ужин.

– Ну хорошо, – сказал Лес.

– В твоем большом «корыте» есть место для Гомера? – спросил Джонни.

– Кукареку, нет, – решительно заявил Лес. – Я не смогу везти его и его подругу-монашку в Сент-Пол. У меня Джон Пол, Джек, двое моих детей и Хелен.

– Спасибо за комплимент, Лес, – заметила с дивана Микки, где лежал Гомер, положив голову ей на колени.

– Это не очень красиво, Лес, ты сам должен все понимать, – с укоризной произнес Джонни.

– Она понимает, что это шутка. Я – весельчак, люблю сострить.

– Ладно, Гомер, – сказал Джонни, – будь готов через пару часов трогаться в путь. Похоже, мне придется везти тебя в Сент-Пол.

– Ты просто принц, Джонни, – сказала Микки. – Всегда можно рассчитывать на него, он отличный парень. Никогда никого не подводит. В отличие от других, не таких благородных.

– У меня в машине нет места для этого придурка, – пробурчал Лес. – И я не шофер.

Все потихоньку отходили от перестрелки, каждый по-своему. Гомер – стеная от боли; Джонни – куря одну сигару за другой и потягивая виски, сидя на крыльце в одной рубашке и глядя на заход солнца за зеленые поля Индианы; Джек – стараясь вести себя как можно незаметнее и в глубине души сознавая, что он здесь лишний, мысленно клянясь себе больше никогда в жизни не заниматься подобными делами; а Лес – медленно распаляя ярость и ненависть на весь мир за то, что ему в который уже раз было отказано в достоинстве, которое он, по собственному мнению, заслужил.

К ночи Лес погрузился в тупое оцепенение и больше уже совсем не чувствовал радости. Он был подобен пресмыкающемуся, живому и горячему в жаркую погоду, бесчувственному и подавленному в холод. Инициативу должен был взять на себя Джон Пол.

– Так, ладно, сейчас я отвезу его обратно к Хелен, а затем в Чикаго.

– Не забудь захватить его долю. Он снова взбесится, если решит, что мы отняли у него его деньги.

– Они у меня. – Лес похлопал себя по карману пиджака, где лежали свернутые в большую пачку его шесть тысяч.

«Томпсон» был разобран, приклад отъединен от ствольной коробки, барабаны пустые, все завернуто в брезент и убрано в большой чемодан. Лес оставил при себе свой «сорок пятый», а автоматический пистолет засунул между сиденьями, на случай, если дело дойдет до стрельбы, хотя он понимал, что если в машине будут его дети, он не сможет сцепиться с полицейскими.

По дороге обратно, когда за окном проплывала погруженная в темноту тучная Индиана, Лес сказал Джону Полу:

– Когда мы вернемся – первым делом станем искать новую работу или новые возможности. Распространи известие, что мы ищем действия, любого действия. Последний раз я доверился Гомеру. У него мозгов меньше, чем у белки.

– А теперь, когда ему по черепу долбанула пуля, – добавил Джон Пол, – белка эта будет тупой.

Глава 14

Саут-Бенд, штат Индиана

3 июля 1934 года

За трое суток работы по двадцать часов они почти закончили. Все свидетели дали показания, все пулевые отверстия были отмечены и занесены в список, все поверхности изучены на предмет наличия отпечатков пальцев (никаких), все стреляные гильзы собраны, каждый квадратный дюйм весьма обширного места преступления исследован, и исследован подробно, после чего исследован заново. Это была наука, направленная на борьбу с преступностью, в лучшем своем виде. Фотографии всех подозреваемых разосланы по телеграфу по всей стране, все шерифы и начальники полиции маленьких городов предупреждены: «Эти преступники вооружены до зубов и опасны. Не приближаться. Связаться с Министерством юстиции, Отдел расследований, Вашингтон».

И вот последнее собрание, в просторном танцевальном зале гостиницы «Эксельсиор» в Саут-Бенде, на котором присутствовали пятнадцать измученных агентов. Все заключения долго обсуждались и корректировались; стенограмму вела, а затем распечатывала миссис Донован.

Наконец Первис обратился к Чарльзу:

– Шериф, вы изучили произошедшее с точки зрения стрельбы. По большей части я видел вас на четвереньках, пристально рассматривающим стреляные гильзы, так что, не сомневаюсь, у вас есть что нам сказать.

– Ну, мистер Первис, вряд ли я увидел что-либо такое, что уже не было известно вам и этим толковым ребятам. Но кое-какие наблюдения у меня действительно есть.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Вот что у меня получилось – не в части идентификации преступников, а относительно их личных качеств. Возможно, это как-то поможет, когда мы подойдем близко и будем думать, как их задержать. Вот что я вижу: две холодных головы, один тупой буйвол, одно ничтожество и один психопат.

Холодные головы – это Джонни и Гомер. Именно благодаря им это ограбление удалось, и, как это ни странно, именно благодаря им жертв так мало. Первым делом посмотрим на Джонни. Не сделал ни одного выстрела – по крайней мере, я не нашел на полу в банке ни одной «сорок пятой» гильзы, на которой, если посмотреть в лупу, нет маленьких царапин от выбрасывателя «Томпсона» Красавчика Флойда. Значит, Джонни не стреляет и даже шутит с теми, кого грабит, вот насколько он спокоен; но в то же время он понимает, что его спокойствие помогает им расслабиться, поэтому они не паникуют и не бросаются к двери, где их изрешетил бы Красавчик. Тут мы должны сказать Джонни спасибо. Тем временем снаружи Гомер и его винтовка триста пятьдесят первого калибра сдерживают полицейских. Он уложил одного наповал – полицейского Вагнера, упокой, Господи, его душу, – но затем стреляет аккуратно, отгоняя назад одного полицейского за другим, и я вынужден считать, что, будучи таким метким стрелком, он мог бы убивать их одного за другим. Однако Гомер знает, что Америка, в общем-то, любит тех, кто грабит банки, и это доставляет ему радость, отчасти именно этого он добивается – быть не только вооруженным грабителем, но и общенациональной знаменитостью; и он понимает, что если убьет десятерых полицейских из маленького городка, это уже будет совершенно другая игра. Он уже станет не героем, а бешеной собакой, которую нужно пристрелить без церемоний. Для работы ему необходим широкий спектр общественного признания, и он мастерски сохраняет его, ведя огонь. Кроме того, таким образом Гомер позволяет своим подельникам добраться до машины. Вероятно, его уже больше нет в живых, поскольку несколько свидетелей утверждают, что видели, как он получил пулю в голову, а это такая рана, после которой поправляются не слишком часто. В любом случае он – герой этой банды, нужно отдать ему должное.

Теперь тупой буйвол. Это Красавчик Флойд. Он – самый настоящий кретин; именно он превратил все в перестрелку. Когда никто его не послушал, Красавчик принимает идиотское решение и выпускает в потолок очередь из тринадцати пуль, да еще поводя стволом из стороны в сторону. Это было глупо, очень глупо. Красавчик мог бы привлечь к себе внимание одним-единственным выстрелом. А снаружи – что такое один громкий хлопок? Сбой в карбюраторе, ведро с краской, упавшее со стремянки, подножка одной «Модели А» задела подножку другой, хлопнула дверь, пекарь отвесил оплеуху своей жене – все что угодно. Народ будет строить догадки, но и только. Хорошему стрелку даже не нужно переводить «Томпсон» на полуавтоматический огонь, его палец подобен перышку и легким прикосновением выпускает одну пулю. Вот наш Эд Холлис может стрелять одиночными в автоматическом режиме хоть весь день напролет; я сам видел, как он это делает. Но не Красавчик. И как только его автомат делает «ра-та-та», начинается цирк. И с того самого момента Красавчик только и делает, что палит, ругается и занимает пространство. Он никого не зацепил и оставил всего несколько отверстий в окнах, из чего следует, что он по большей части палил в небо. Ах да, ему все-таки удалось попасть в голову Кларку Гейблу на киноафише напротив.

Остаются двое. Наименее интересен тот, что стоял на шухере. У него не было длинного ствола, потому что он должен был долго стоять на улице, стараясь оставаться невидимым; стреляных гильз нет, а это означает, что он так и не перезарядил свой револьвер. Полагаю, он был наводчиком, но кроме того, чтобы кивнуть в нужную сторону, больше ничем не отличился. Опять же, я не смог найти, куда он попал, но если вы не поленитесь выковырять из стен все пули, возможно, найдете среди них несколько «тридцать восьмых», это и будет его вклад. Имена, которые я слышал: Джон Пол Чейз, Джек Перкинс, Толстяк Негри – все они дружки Малыша. Вероятно, он – один из них; возможно, поклонник Джонни или даже, храни нас Бог, еще один хлебопашец из Оклахомы. Не знаю.

И, наконец, Нельсон. У этого придурка вместо мозгов петарда. Он наркоман, которому не нужна наркота. Не знаю, что им движет, но у него нет никаких проблем с тем, чтобы полить из своего «Томми» улицу, полную мамаш с детьми, и если он ни во что не попал, то не из-за недостатка старания. Наверное, Господь в тот день решил присмотреть за Саут-Бендом. Я насчитал общим числом семьдесят семь стреляных гильз сорок пятого калибра с отметкой выбрасывателя его «Томпсона» на них, из чего следует, что он расстрелял один полный барабан, перезарядил, после чего расстрелял половину второго барабана. Затем встал над этим парнем-героем, Джо Павловски, и выпустил очередь в него, хотя, благодаря божьей милости и возбуждению Нельсона, ему удалось послать все пули мимо и лишь зацепить Павловски в руку.

– Шериф, он самый опасный?

– Да, сэр. Вне всякого сомнения. На мой взгляд, в него нужно стрелять без предупреждения. Хитрый, мерзкий, сумасшедший мерзавец. Если кто его увидит, нужно выдать ему по полной, вот мой совет, и если мне представится такая возможность, так я и поступлю без раздумий. Он слишком опасен, чтобы брать его живьем.

– А остальные?

– Чарли погибнет из-за своей собственной глупости. Он ни о чем не думает. Мистер Икс – тряпка, он без сопротивления позволит надеть на себя наручники. Он понимает, что стрельба из «Томпсона» не для него. Насчет Джонни и Гомера ничего нельзя сказать определенно. Оба умные и обладают выдержкой. Я не вижу в них кандидатов на то, чтобы их пристрелили на месте, но удар по ним нужно наносить с максимальным привлечением людских ресурсов, чтобы у них даже мысли не возникло о возможном бегстве. Загнанные в угол, они сдадутся без боя. Джонни уже дважды удавалось бежать, и он уверен в том, что выберется из любой кутузки. Вероятно, то же самое можно сказать и про Гомера, так что для них утро вечера мудренее, а утром они снова провернут ту штуку с деревянным пистолетом и окажутся на свободе. К тому же у них нет ненависти ко всему окружающему. Они занимаются этим ради денег и славы, а не для того, чтобы сжечь дотла этот мир. Они действительно стараются не причинить никому вреда, в то время как Малышу нравится делать людям больно, и он смеется, вспоминая все слезы, пролитые по его вине.

– Миссис Донован, вы записали все это?

– Записала.

– Замечательно, шериф. Еще один вопрос, поскольку вы так хорошо в этом разбираетесь: сколько банков вы уже ограбили?

Раздался всеобщий смех, и даже Чарльз вознаградил Первиса редкой улыбкой, что еще больше укрепило ореол его легенды, но затем он сказал:

– Ни одного такого, о котором я расскажу вам, янки.

Что вызвало новый смех.

Когда все наконец успокоились, Первис обратился к собравшимся:

– Пожалуйста, запомните хорошенько: если вы окажетесь в ситуации, когда возможно задержание, Нельсон получает пулю в лицо; с остальными действовать по обстоятельствам. Справедливо? Отлично, что-нибудь еще?

Несколько мелких вопросов насчет суточных, еще один общий смех – так, похоже, это начинает превращаться в водевиль? – и Первис изящно разделался с ними, после чего сказал:

– Так, ребята, хорошая работа, вы все отлично потрудились. У вас есть час на то, чтобы собраться, а мистер Коули уже приготовил наш самолет на аэродроме. Завтра можете выспаться, но служба начнется в час дня, и я хочу увидеть всех вас в отделении. Шериф, у вас найдется секундочка?

– Конечно, – ответил Чарльз.

Когда в комнате никого не осталось, Первис сказал:

– Как я уже говорил, по-моему, вы отлично потрудились. У вас совершенно другой взгляд на все это. Но вы должны понять – и хорошенько это обдумать: нельзя просто лезть напролом. Вот какую ошибку мы допустили в «Маленькой Богемии».

– Просто пытаюсь применить здравый смысл, – сказал Чарльз.

– Здравый смысл стрелка, заработанный тяжелым трудом… Ладно, теперь перейдем к личным делам. Я не хотел ничего говорить в присутствии своих ребят, но ваша жена звонила в чикагское отделение; ей нужно с вами поговорить. Мне сказали, что она была чем-то встревожена. Если вам понадобится освободиться на выходные, просто дайте мне знать, и это можно будет легко устроить.

У Чарльза внутри все оборвалось. Неужели Бобби Ли снова заблудился в лесу и на этот раз его не смогли найти? Или, возможно, его сбила машина… Больной ребенок постоянной ношей давил Чарльзу на плечи.

– Да, сэр.

– Я схожу пообедать. Зайдите ко мне в номер и позвоните с того телефона. Об оплате не беспокойтесь. Мы еще увидимся.

Чарльз поблагодарил своего начальника, отметив его предусмотрительное предложение, взял ключ и поднялся наверх.

Он оказался в лучшем номере «Эксельсиора» – неудивительно, как и подобает знаменитости, каковой стал Первис. Горничная уже побывала здесь, все было безупречно чистым и безликим. Но, вероятно, таким все и оставалось, поскольку аккуратность Первиса уже стала легендой.

Сняв трубку, Чарльз связался с оператором гостиницы и, после того как было установлено соединение, услышал, как звонит телефон у него дома, оператор спрашивает, ответят ли на звонок, и наконец в трубке раздался голос женщины, на которой Чарльз был женат, матери его сыновей.

– Алло, – сказала она. Голос ее был наполнен треском длинных проводов и многочисленных коммутаторов.

– Это я. Мне сказали, ты звонила. Что-нибудь случилось? Бобби Ли…

– С ним всё в порядке.

– Ты должна постоянно следить за этим глупым ребенком. Он утонет в пруду или его съедят медведи.

– Чарльз, с ним всё в порядке, он ведет себя тихо. Сидит у себя в комнате и рисует самолеты. Время от времени спрашивает: «Где папа?» Только и всего.

– Ты же понимаешь, что я тебе не верю. Он даже не знает, кто я такой.

– Бобби Ли очень тебя любит, Чарльз, только ты ему этого не позволяешь. Но довольно об этом. Пришло письмо от Эрла. Его произвели в капралы. Ему нравится служба, он говорит, что еще не был в бою, но мысленно уже готов к этому.

– У Эрла все будет хорошо. У него есть стойкость характера, хоть он и не большой поклонник своего старого злого отца. Деньги ты получила? Мне сказали, потребуется какое-то время на то, чтобы оформить все бумаги.

– У нас все замечательно, Чарльз. Лучше, чем у многих. Ты обеспечиваешь свою семью, в то время как многие этого не могут.

– Так в чем же дело?

– Вчера приходил судья.

– Что?

Это было что-то неслыханное. Судья редко покидал здание суда. Значит, случилось что-то ряда вон выходящее.

– Да. Он сказал, что у него весточка от каких-то людей из Хот-Спрингс. Сказал – я записала дословно, – что в субботу в четыре часа дня ты должен отправиться на Всемирную ярмарку и сесть на скамейке напротив павильона под названием «Деревня карликов». Там целый город для коротышек.

– Подумать только! – пробормотал Чарльз. Однако его жена не уловила сарказма.

– Ты приходишь туда, садишься, берешь рожок мороженого. К тебе подойдет человек и переговорит с тобой. Ты догадываешься, в чем дело?

– Понятия не имею, – сказал Чарльз.

Однако он понимал, что к чему. Если это связано с Хот-Спрингс, значит, с ним свяжется человек от итальянцев, потому что у них повсюду есть связи и влияние.

– Ладно, что-нибудь еще?

– Нет.

– Хорошо, – сказал Чарльз и положил трубку.

Глава 15

Маклин, штат Вирджиния

Наши дни

Боб срочно явился на зов Ника. Тот что-то нашел. Добрый старина Ник…

– Жду не дождусь услышать тебя, – сказал Свэггер. – У меня нет ничего, кроме этой ерунды с «Ундервудом».

– Так вот, это уже что-то существенное, но не эмпирическое. Как я уже говорил, не прямое доказательство. Но очень убедительное косвенное. Я снова и снова перечитал эти донесения, – продолжал Ник, – и через какое-то время начал понимать их тон и стоящий за ними образ мышления. По большей части донесения составлены адвокатами и представляют собой очень подробные юридические документы. Они логически последовательны, едины в части формата и композиции, составлены так, чтобы быстро выдавать содержащуюся в них информацию – для прокуроров, то есть для других юристов. Все равно что читать внутреннюю переписку юридической фирмы. Если правильно помню, где-то три тысячи лет назад я учился на юридическом факультете и даже защитил диплом, так что, полагаю, я знаю, о чем говорю.

– Разумно.

– Так вот, я прочитал все донесения по Диллинджеру и все донесения по Нельсону, начиная с Итаски, штат Иллинойс, третье октября тридцатого года. И многие другие. Плейнфилд, Хиллсайд, Народный сберегательный банк в Гранд-Хейвене, штат Мичиган, Первый национальный банк в Брейнерде, штат Миннесота, Национальный сберегательный банк в Су-Фоллс, штат Южная Дакота, Первый национальный банк в Мейсон-Сити, штат Айова, и, наконец, Саут-Бенд.

Он указал на кипу ксерокопий листов, отпечатанных на пишущей машинке, с проставленными кое-где по диагонали штемпелями «Секретно» или «Для служебного пользования». Сейчас все они лежали на столе у Ника в кабинете.

– Все они совершенно одинаковые, и, если честно, меня от них в сон потянуло. Но наконец в Саут-Бенде я нахожу… лучше сам почитай. Я выделил желтым маркером.

Взяв страницу, Боб надел очки, уставился на ксерокопию текста, набранного так давно вездесущей и незаменимой «ЭПД», и прочитал:

«Отмечено, что банда грабителей состояла из пяти человек, и особенности их обращения с оружием позволяют судить об их личных качествах. Двое, предположительно Диллинджер и ван Митер, спокойные, собранные профессионалы. Третий, вероятно Флойд, продемонстрировал неумение быстро принимать решения, а затем медленную реакцию…»

И так далее, а кульминацией стали рекомендации стратегии действий при задержании.

«Таким образом, в Нельсона нужно без предупреждения стрелять на поражение (это нужно закрепить юридически), в то время как с особой осторожностью следует подходить только к Диллинджеру и ван Митеру; брать их нужно вдали от людных мест, в контролируемой ситуации. Наконец, надо исходить из того, что Флойд способен принять непредсказуемое решение. Неизвестный подозреваемый, скорее всего, практически не имеет криминального опыта и лишен инициативы, и, вероятно, позволит задержать себя без сопротивления».

– Я узнал бы этот голос где угодно, хотя он, несомненно, и был слегка подправлен «ЭПД». Это чистой воды Свэггер. Человек, который все тщательно обдумывает, обладает большим опытом, наблюдателен, делает замечания, на которые не способен больше никто в отделе. Это Чарльз, причесанный гребешком бюрократического языка.

– Думаю, ты прав, – согласился Боб. – А это что такое?

Кто-то написал на полях документа чернилами: «Очень хорошо! Распространить среди сотрудников!»

– Если б ты хоть немного поработал в Бюро, то узнал бы автора этого замечания, – сказал Ник. – Узнал бы даже сегодня. Это святое.

– Всемогущий?

– Он самый. И эта похвала равносильна предложению работать в Бюро до конца жизни, с гарантированной наградой в конце. Это билет на самый верх.

– Ого! – сказал Боб. – Должно быть, Чарльз наломал дров, раз всего за несколько месяцев скатился с вершины в полное забвение!

Глава 16

«Деревня карликов», Чикаго

14 июля 1934 года

Будущее произвело на Чарльза еще меньшее впечатление, чем настоящее. Будущее, согласно гениальным творцам Всемирной ярмарки, представляло собой парящий белый бульвар, застроенный похожими на куски сыра зданиями из какого-то глупого голливудского фильма, с летающими аэропланами, похожими на те, которые без устали рисовал Бобби Ли по мере того, как его головной мозг распадался, превращаясь в ничто. Чарльз увидел множество флагов, транспарантов, перетяжек, трепещущих и развевающихся в сильных порывах ветра, дующего со стороны озера Мичиган, и все это было белым и высоким, но шатким. Башни, пирамиды, трапеции – все геометрические фигуры, покрытые белой штукатуркой, имитирующей более прочные строительные материалы, призванные прослужить какое-то время, после чего без особого сопротивления пасть под ножом бульдозера. Если хорошенько врезать, весь этот чертов хитроумный город окажется в заливе, включая огромный цеппелин, зависший над головой, с которым, как утверждалось, было связано будущее путешествий, однако Чарльзу он больше напоминал мешок с газом, готовый исчезнуть в пламени. Ему доводилось видеть, как меньшие по размерам вариации сбивали на Западном фронте, и мало кому хотелось оказаться рядом с таким количеством горящего водорода.

Чарльз прошел по широкой дороге, которая пересекала полуостров, выдающийся в озеро со стороны Чикаго, мимо выставочных павильонов «больших ребят» вроде «Дженерал моторс», «Крайслер» и «Сирс и Роубак», затем «залы», посвященные таким темам, как религия, наука, электричество и правительство Соединенных Штатов. Игрушечные автобусы перемещали посетителей по земле и по воздуху по так называемой «Небесной дороге» – большой штуковине, тянувшей маленькие вагончики с людьми через голубой эфир по тросам, от мачты к мачте. А можно было просто идти пешком, как и поступил Чарльз, обозревая все вокруг удрученным взглядом, с неизменным цинизмом, прочно усвоенным благодаря знакомству с худшими склепами и адскими безднами нашего столетия. Он прошел мимо французской деревни, где за воротами и оградой была видна липовая Лягушачья улица, гадая, подхватывают ли посетители в качестве бонуса триппер, как это было в 1918 году в Париже со всеми американскими солдатами. Среди прочих экспонатов искусства подделки были комплексы из Бельгии, Германии, Китая и Японии.

Постепенно величие выветрилось, и ярмарка превратилась в обыкновенную улицу, полную всевозможных забегаловок, парней и девиц (которые не спешили показывать свои задницы до наступления полуночи), где мелкие торговцы всех мастей выкладывали свой яркий товар. Купив рожок мороженого, Чарльз сел на указанную скамейку напротив кучки строений, громко именуемых Деревней карликов, где предлагались самые разные крошечные удовольствия, хотя Свэггер не видел ничего захватывающего в этой перспективе.

Он сел, но не смог расслабиться. Солнце было еще высоко, но тени уже начинали удлиняться, и озеро, проглядывающее своей бескрайней голубизной тут и там сквозь бреши в кустарнике и строениях, обеспечивало знаменитый чикагский бриз, приносящий прохладу и не позволяющий комарам толпиться вокруг человеческой плоти. Ввиду того что день был жарким, Чарльз оделся по-будничному, то есть костюм цвета хаки, неизменный черный галстук и недавно купленная роскошь, коричневая фетровая шляпа с опущенными полями, прикрывающими глаза. Он сидел настороженный, ощущая присутствие табельного «сорок пятого» в украшенной резьбой кожаной кобуре под левой подмышкой и двух полных магазинов патронов, вставленных в кожаный патронташ его собственной конструкции, закрепленный над правой почкой. Чарльз ел покрытое шоколадной глазурью лакомство, не замечая его вкус, потому что его глаза были поглощены наблюдением за другими вещами, такими как редкий человеческий поток, струящийся мимо, – по большей части взрослые во главе подразделений до смерти уставшей малышни, перепачканной растаявшим мороженым и липкими хлопьями сахарной ваты, вооруженной флажками, дудками и всем прочим мусором, созданным для того, чтобы вытрясать из деревенщины пятаки и гривенники.

Чарльз никак не мог успокоиться. Если судья собственной персоной пожаловал из города, чтобы передать сообщение, это означало, что приказ отдал кто-то очень высокопоставленный в этой пока еще безымянной организации, и судья, царек в своей маленькой вотчине, вытянулся в струнку, словно рядовой. Личное участие судьи вместо простого телефонного звонка придавало посланию дополнительный вес: оно открыло Чарльзу, что решение принято, дело пошло, и он – неотъемлемая его часть, какими бы ни были его собственные устремления.

Прошло совсем немного времени, и появился человек – казалось, он возник из ниоткуда, – подсев к Чарльзу. Хорошо одетый, в двубортном темно-синем костюме в полоску, лакированных черных штиблетах и соломенной шляпе на голове – настоящий щеголь. Привлекательное лицо оливкового цвета, в стиле киногероев, легкий аромат дорогого одеколона, в лацкане пиджака белая гвоздика. Определенно, не тот наряд, в котором ходят на ярмарку, даже если это Всемирная ярмарка.

Неизвестный держал в руке газету; на Чарльза он не обратил никакого внимания, но когда развернул газету, Чарльз увидел, что она шестидневной давности «Трибьюн» за прошлое воскресенье и восемь колонок на первой полосе были под огромным заголовком: «БАНДА ДИЛЛИНДЖЕРА НАНОСИТ УДАР В САУТ-БЕНДЕ». В центре страницы темнели фотографии, и Чарльз, не присматриваясь, определил, что видное место занимает Мел Первис, а также драматичные снимки пулевых отверстий в стекле, Джо Павловски («героический подросток») и следователи, на корточках изучающие стреляные гильзы.

Заметив интерес Чарльза, незнакомец сказал:

– Подумать только, это переходит всяческие границы! Какие-то громилы заявляются в милый красивый городок, устраивают адскую пальбу, убивают полицейского, ранят четверых, стреляют из автоматов на Главной улице… Какой позор!

Чарльз угрюмо кивнул.

– Ненавижу все это, – продолжал неизвестный. – Вооруженные люди устраивают стрельбу, творят бесчинства… Знаете, что нам нужно? Сильные правоохранительные органы, люди, способные с оружием в руках встать лицом к лицу с вооруженными бандитами, способные стрелять лучше, быстрее, точнее. Но, полагаю, таких трудно найти.

– Даже не знаю, – осторожно промолвил Чарльз.

– А должны бы знать, шериф, – сказал незнакомец, поворачиваясь к нему лицом, открывая умное, напряженное лицо, безукоризненно выбритое, хотя в его карих глазах застыла неясная сине-стальная тень, подчеркнутая дюймом белого шрама на выступающей скуле. Лицо у него было таким же, как и костюм: безупречным, величественным, но в то же время гибким и мягким. – Я слышал, что вы лучший стрелок в Отделе и вас специально пригласили с Юга, чтобы вы расправились с Джонни и его дружками. Кажется, я вижу подозрительную выпуклость у вас под пиджаком. Тяжелое «железо», серьезное «железо».

– Так, я пришел. Мы встретились. В чем заключается игра? Кто вы такой?

– Никаких имен. Но вы не деревенский простак. Вы знаете, как все работает и кто чем занимается. Вам известно, что в большинстве случаев вы и те, кого я представляю, работаем по разные стороны улицы.

– Понял.

– Но в настоящий момент наши интересы совпадают. Того, чего хотите вы, хотим и мы. Этой мерзости нужно положить конец, ради всеобщего блага, поэтому мы стали искать варианты и остановили свой выбор на вас. У вас отличные рекомендации, и я знаю, что вы достаточно гибкий, вы воспринимаете реальность как взрослый человек. В отличие от этих мальчишек из Отдела, полных университетского вздора, которые не знают, как устроен мир, и жаждут отправить всех в каталажку.

Доев эскимо, Чарльз вытер губы и пальцы салфеткой, достал все необходимое и начал сворачивать самокрутку. Ловко смастерив, вставил ее в рот и поджег бензиновой зажигалкой, после чего с громким щелчком захлопнул зажигалку большим пальцем и обвел взглядом бульвар, задыхающийся от прогуливающихся людей.

– Я здесь для того, чтобы слушать, так что выкладывайте, что у вас есть.

– Вот и хорошо, перейдем к делу. Итак, ситуация следующая. Я здесь, чтобы поговорить о Джонни, Гомере, Красавчике и в первую очередь о самом главном придурке Малыше Нельсоне. Вам известно, кто такой Роджер Тухи?

– Возможно, я слышал это имя.

– Западный Чикаго. Крутой тип, контрабанда спиртным, во всех отношениях плохой гражданин. И вот в чем хохма: Малыш Нельсон показал себя таким сумасбродом, что Тухи вышвырнул его из своей шайки! Он оказался чересчур безумным для Роджера, а тот сам соображает не лучше, чем утка, которой подпалили хвост.

– Если он попадет мне на мушку, я навсегда закрою этот вопрос, – сказал Чарльз.

– Я хочу помочь вам взять его на мушку. Вот ради чего мы встретились. До нас доходят кое-какие слухи. Мы получаем информацию из притонов, борделей, клубов, от скупщиков краденого, от тех, кто занимается делом, и тех, кто живет случайными приработками. О Саут-Бенде мы узнали за два дня до того, как там все произошло, от владельца таверны, где собрались Джонни и его дружки. И вот что я предлагаю: как только у меня что-либо появится, кто-то позвонит вам в отделение и скажет, что с вами хочет поговорить дядя Фил. Вы выйдете на улицу и зайдете в телефон-автомат напротив, на Стейт, перед главным входом в универсальный магазин Мориса Ротшильда. Сделаете вид, будто говорите по телефону, но рычажок держите нажатым. Когда телефон зазвонит, отпустите рычажок, и я выложу вам последние сведения.

– Не так быстро. Вы, ребята, бываете очень скользкими. Как мне знать, что это не какая-то подстава, чтобы мы крупно облажались и наше отделение закрыли? Мне нужны гарантии, доказательства. Я не помчусь по первому зову с двадцатью агентами и автоматами, потому что мне так скажет какой-то тип, от которого несет одеколоном из публичного дома.

– Справедливо. Вам нужно действовать наверняка. Хорошо, я дам вам инфу о встрече, которую Малыш назначил на следующей неделе в Маунт-Преспект, это на северо-западной окраине города. Ему необходимо срочно провернуть какое-нибудь дело, потому что он не получил то, на что рассчитывал в Саут-Бенде, и ему нужно бабло, чтобы продержаться зиму. Поздно вечером он встречается со своими приятелями на проселочной дороге. Вдали от людных мест. Завтра вы получите карту. Вы всё проверите и убедитесь в том, что я сдаю вам козыри.

– Отлично. Теперь следующий вопрос: зачем? Что во всем этом для вас? Тем ребятам приходится жарко, но о вас никто не говорит, вас даже не замечают. Вы неинтересны по сравнению с автоматами на Главной улице.

– Послушайте, шериф, а вот это вас уже не касается. Так было решено, и это все, что вам нужно знать. Ветер дует в вашу сторону. Поднимайте паруса – или уходите прочь и больше не высовывайтесь.

Глава 17

Вулф-роуд, Чикаго

15 июля 1934 года

– Крошка, нельзя остановиться и переночевать где-нибудь под крышей? – жалобно произнесла Хелен.

– Нет, милая. Понимаю, что приходится туго, но мы уже почти на месте. Я должен пойти на эту встречу.

Лес вел «Гудзон» сквозь душную ночь. Весь день зашкаливало за сотню по Фаренгейту, удушливый зной, но Лес с ревом мчался сквозь жару так же, как он катился через все, жестоко и безжалостно, подпитываемый бушующей яростью на все, что не было Хелен. Наконец впереди на горизонте появилось мутное пятно зарева ярких огней Чикаго. Дорога практически через весь континент от Сосалито, куда Лес, Хелен и Джей-Пи отправились прямиком с дела в Саут-Бенде, оказалась мучительно долгой. Однако все понимали, что расстояние означает безопасность.

Но теперь пришло время заняться работой.

– Лес, хочешь, я немного поведу машину? – предложил сидящий сзади Джей-Пи.

– Нет, приятель, – ответил Лес.

Такая уж у него была причуда. Он любил водить машину. Часы складывались в дни, а Лес продолжал сидеть за рулем практически без негативных последствий. И теперь, так близко от места встречи, он не собирался терять контроль – и к черту жару, к черту усталость. Лес хотел приехать на место, о чем-нибудь договориться, начать какое-либо дело. Как истинный профессионал он не мог жить без работы.

– Лес, а нельзя завернуть в какой-нибудь клуб? – спросила Хелен. – Я не отказалась бы от кока-колы. Например, в «Радугу» или «Хрустальную комнату»…

– За всеми ними следят «фараоны». Ты забыла, какой я теперь знаменитый. – Лес рассмеялся. – Я круче Кларка Гейбла!

– Лес, тебе следовало бы отправиться в Голливуд, – сказал Джей-Пи. – У тебя такая внешность, что ты запросто смог бы стать звездой.

– Ага, чтобы меня мазали косметикой, как женщину… Нет уж, спасибо, такое не для Леса.

Мимо катился Иллинойс, колеса «Гудзона» пожирали асфальт. Когда до города оставалось миль двадцать, Лес стал искать дорогу, ведущую с севера на юг, нашел ее и повернул на север. Здесь огни стали более редкими, придорожный сервис практически закончился, почти все было уже закрыто. Но это также означало меньшее количество машин, и это означало меньшее количество полицейских, поэтому Лес выжимал газ, скользя сквозь ночь.

До дальнего конца Тухи-авеню Лес добрался около часа ночи, точно в срок. Он рассчитал все идеально. Свернув на восток на Тухи, двинулся по ней, огибая Чикаго с севера, пока наконец не достиг Вулф-роуд, другого сквозного шоссе, и снова повернул на север. По мере приближения к городу домов становилось больше, но они были погружены в темноту, дорога оставалась пустой – тем не менее Лес послушно останавливался на немногих встречных светофорах, на всякий случай, – и он направился к Маунт-Преспект. Конечная его цель лежала к северу от городка – глухая дорога в никуда; Лес уже не раз встречался здесь с ребятами и хорошо знал это место.

Он надеялся, что Джек приедет с «мылом», как они называли летучий жидкий нитроглицерин, очень взрывоопасный. На следующем деле нужно будет взорвать сейф, но не в банке, а в почтовом вагоне курьерского поезда, который предстоит перехватить на выезде из Чикаго. Мистер Мюррей, имеющий на своем счету длинный список спланированных дел, восходящий еще к ребятам Ньютонам, все разнюхал и заявил, что эта работенка принесет шестизначную цифру. А уж мистер Мюррей должен в этом разбираться; как-никак это ведь он организовал Ньютонам их самое большое дело, ограбление банка в Рондауте в центре штата пятнадцать лет назад. Это был солидный, надежный человек, который планировал дело тщательно и знал все тонкости.

Поэтому Джек доложит о своих успехах в поисках нитроглицерина; на встрече будет также Толстяк Негри, давнишний приятель Леса, и Кэри Лийдер, механик с чаяниями присоединиться к большим ребятам, – на самом деле именно он подогнал Лесу этот здоровенный роскошный автомобиль, за рулем которого тот сейчас сидел.

Проехав Маунт-Преспект, Лес сбавил скорость. Сельская местность, огней мало, светло станет только через несколько миль, за Уилингом, – вот почему это место идеально подходит для встреч.

– Думаю, уже скоро, – сказал Джей-Пи.

– Эту чертову дорогу отыскать непросто, – проворчал Лес. – Никаких дорожных знаков. Света нет. Только степь и деревья. Какое скучное место!

– Лес, но тебе же не нужно шумное действие, верно?

– Ты прав. И любоваться здешними красотами я тоже не собираюсь. Я не турист.

Они медленно катились вперед. Лес взглянул на часы – 1.45 ночи. И вскоре показался знак.

Ничем не примечательная проселочная дорога уходила на запад, немощеная, обозначенная только плакатом, на котором была изображена счастливая семья, отправляющаяся в путешествие в отпуск на машине: «Открытая дорога – это по-американски!»

– Так, ребята, мы у цели. Хелен, милая, один час здесь – почитай журнал или займись еще чем-нибудь, – после чего мы где-нибудь остановимся, ты сможешь принять душ и поспать.

– Просто замечательно! Кажется, я готова убить за возможность отдохнуть двадцать четыре часа подряд.

– Дорогая, тебе не нужно никого убивать. Предоставь эту работу папочке.

Они свернули налево, на Миллет, и проехали около четверти мили. Сначала дорога поднималась вверх, затем круто спустилась вниз. Большой «Гудзон» поднимал за собой облако пыли. Наконец Лес свернул на обочину и остановился.

Все сидели молча, дожидаясь, пока пыль уляжется и двигатель остынет, время от времени испуская таинственные стоны и щелчки. Лес похлопал ладонью по рулевому колесу.

– Хорошая собачка, – сказал он. – А теперь можешь расслабиться, пока Лес займется делом. Хелен, ты как?

– Все хорошо, милый. Все замечательно. У меня свежий «Современный экран».

– Так на кого я больше похож? На Кларка Гейбла или Фредрика Марча?[20]

– Ты мне больше напоминаешь того парня из Нью-Йорка, Кэгни[21].

– От него слишком несет «Адской кухней»[22].

– Нет, Лес, Хелен права, – вмешался Джей-Пи. – У тебя его бодрость духа, быстрота движений, выдержка…

– Да, да, теперь вижу. Что ж, хорошо, что у меня под рукой нет горького грейпфрута.

– Лучше не надо, Лес! – со смехом взвизгнула Хелен. – Я тебе хорошенько врежу!

– Знаю, малышка.

Рассмеявшись, Лес вышел из машины. Он оперся на передний бампер, наслаждаясь ночным небом, прохладой после июльского пекла в тесном салоне битком набитой машины. Нежный ветерок ласкал ему лицо, трещали цикады, время от времени падающая звезда оставляла светящийся подтек в бескрайнем мраке над головой. Там, вверху, далеко-далеко сверкали звезды и кометы, но для него они ничего не значили. Он видел лишь огоньки. Лес взглянул на часы: светящийся циферблат показал, что времени 1.50, и как раз в этот момент сначала одна, затем и другая пара фар бросили свои лучи в эту сторону. Две машины, два «Форда» один за другим свернули с Вулф и поехали по Миллер, поднимая облачка пыли. Лес помахал рукой.

Машины съехали на обочину недалеко от «Гудзона», и Лес ощутил прилив тепла, увидев вышедших из них людей. В первой машине приехали Толстяк и Джек, во второй – Кэри Лийдер.

– Ну вот и они, – усмехнулся Лес. – Шустрый Том со своим электрическим кукурузным початком и братья Крутые.

Все трое рассмеялись. Джей-Пи выбрался с заднего сиденья «Гудзона» и присоединился к объятиям, рукопожатиям, похлопываниям по плечу и тычкам в живот, обыкновенному ритуалу приветствия. Казалось, «Нотр-Дам» только что одержал победу над «Моряками»[23] со счетом 28-3.

– Ребята, вы отлично выглядите.

– Лес, мы рады твоему возвращению, – сказал Толстяк.

– Теперь работа у нас пойдет, – подхватил Джек. – И теперь все будет отлично. – Наклонившись к окну «Гудзона», он помахал рукой и воскликнул: – Привет, Хелен! Как поживаешь, девчонка?

Улыбнувшись, жена Леса помахала в ответ.

Пятеро мужчин заняли пространство между машинами, опираясь о бамперы и капоты, наслаждаясь обществом друг друга. Все закурили; Джек – сигару той же марки, которую курил в Саут-Бенде, Джей-Пи и Толстяк – сигареты.

– Как он бегает? – спросил Кэри, указывая на «Гудзон», желая убедиться в том, что он удостоится похвалы за свой единственный вклад в эту беседу по-настоящему плохих ребят.

– Верх совершенства, – ответил Лес. – В «Гудзоне» знают, как делать классные машины. Слушай, Джек не даст соврать: если б эта крошка не понеслась, как летучая мышь из преисподней, когда Джонни дал газу, мы бы застряли в Саут-Бенде и нам светило бы от десяти до двадцати в тюрьме Краун-Пойнт.

– Точно, а старину Гомера ждало бы свидание с одним большим стулом за то, что он замочил того фараона!

– Проклятие, это была наша единственная ошибка, – проворчал Лес. – Надо было бы оставить Гомера на тротуаре.

Снова общий смех, хотя со стороны Джека он был натянутым, ибо тот помнил, что именно Гомер прикрывал всех, сдерживая полицейских в самый напряженный момент перестрелки.

И тут Лес выложил свою сенсацию:

– Ребята, у меня для вас отличная новость. Джонни хочет принять участие в этом деле. Сейчас он вошкается с одной шлюхой на Северной стороне, но эта работенка такая денежная и непыльная, что он хочет свою долю. Такая большая фигура еще больше упростит дело. Я договорился с ним встретиться.

– А что насчет Гомера? – поинтересовался Толстяк. – Кусок свинца в голову не вышиб из него все эти дурацкие шуточки?

– Микки отвезла его обратно в Сент-Пол. С ним все в порядке. Потребуется какое-то время, но Гомер снова будет нестись вперед на полных пара́х. Вот только мне он не нужен. Нам он не нужен. Так наша доля станет меньше, поэтому у нас много причин не брать его в дело. И Чарли Флойда также не будет, он тупой баран. Вероятно, сейчас в каком-нибудь борделе в Анадарко пропивает остатки своих семи «кусков»… Ладно, теперь займемся делом.

– Я нашел выход на взрывчатку, – сказал Джек. – Это было непросто, такая дрянь где попало не валяется. Но у меня есть один знакомый, у которого брат – мастер на шахте в Кентукки, и я на прошлой неделе сгонял к нему, чтобы узнать, сможет ли он что-нибудь для нас раздобыть. Это будет недешево, но он доставит «мыло» сюда и сам им займется. Говорит, что иначе мы взорвемся ко всем чертям. Эта штука очень опасная.

– Он человек надежный? – спросил Лес. – У нас работа тоже опасная.

– За пять «кусков» он готов стать Элвином Йорком[24], твою мать. Да, он человек надежный. Шахтер. Это самая тяжелая, самая опасная работа. Нужно быть настоящим героем, чтобы зарабатывать на жизнь в тысяче футов под землей за один доллар в час!

– Ладно, хорошо. Пять «кусков» мы найдем.

– Отлично, – сказал Джек. – Он будет счастлив выше крыши.

Ребята продолжали докладывать. Кэри раздобыл две машины, купив их по дешевке у банды, промышляющей угоном автомобилей в Кэйро, штат Миссисипи. Он обещал до конца недели перегнать их на место, поработать с ними, убедиться в том, что они выжмут на прямой восемьдесят и будут легко откликаться на педаль, и поставить прочные рессоры, чтобы легче входить в крутые повороты, если такие встретятся на пути.

– Надеюсь, это нам не понадобится, – сказал Лес. – Я хочу, чтобы все прошло спокойно и гладко, без перестрелок в центре города и без стремительных погонь.

– Аминь! – хором согласились все.

– Лес, ты уже выбрал место?

– Не-ет. Я собираюсь проехать через весь Иллинойс и посмотреть, где лучше всего. И еще, Кэри, я тут подумал: отправляйся-ка и ты туда и найди школьный автобус, который можно будет угнать. Мы поставим его на железнодорожном переезде и посмотрим, как быстро сможет затормозить поезд.

– Ого, отлично придумано, Лес!

– Совершенно верно, черт возьми, – согласился тот.

Толстяк доложил о самом поезде. Рейс номер 909, следующий на Центральный вокзал из Айова-Сити. По пятницам на шести из тринадцати остановок он собирает мешки с деньгами от отделений федеральных банков, и все эти деньги перевозят в Федеральный резервный банк в Чикаго. По прикидкам Джимми Мюррея, общая сумма запросто может составить двести пятьдесят тысяч долларов, и даже если разделить ее на пять частей – теперь уже на шесть, если считать Джонни, и еще отстегнуть долю тому типу с нитроглицерином, – все равно получится по сорок пять «кусков» на брата. Неплохо за одну ночь работы.

– Итак, к тому времени, когда мы разберемся со всем этим дерьмом и нам доставят взрывчатку, уже наступит следующий месяц. Ребята, у вас с баблом всё в порядке?

Все хором подтвердили это.

– Замечательно, – продолжал Лес. – А теперь давайте…

В этот момент с Миллер свернула еще одна машина, окатившая светом фар собравшихся.

– Проклятье! – выругался Джей-Пи.

– Это же полицейская машина, твою мать, – пробормотал Толстяк, и на какую-то долю секунды в отсветах находящегося дальше к востоку Чикаго стала видна черно-белая раскраска патрульного автомобиля, нырнувшего вниз, затем на мгновение скрывшегося за перегибом дороги.

– Ложитесь, – приказал Лес, – и смотрите, что сейчас будет.

Сходив к своей машине, он открыл заднюю дверь и достал из стоявшего на полу чемоданчика свой автоматический пистолет и несколько магазинов на двадцать два патрона, сваренных мистером Лебманом.

– Хелен, спустись вниз и спрячься за рулевым колесом.

– Лес, я…

– Ничего страшного. Всё под контролем, – заверил жену Лес, вставляя в пистолет магазин, отягощенный жирными патронами калибра.45 и передергивая затвор.

* * *

Чарльз заглянул к Первису около шести вечера, как раз тогда, когда его светлость освежался одеколоном, затягивал и поправлял галстук, полоскал рот и причесывался перед зеркалом и умывальником, специально закрепленными на стене в его просторном светлом кабинете, где вентилятор под потолком вспарывал воздух в охлаждающее движение.

– Да, Чарльз, привет, садитесь. Мне нужно немного прихорошиться, сегодня вечером жена тащит меня в оперу.

– Да, сэр.

– Что стряслось? – спросил Первис, сосредоточенно расчесывая пробор, проходящий по левой стороне его красивой головы.

– Я получил наводку. Уверен, ничего серьезного, но один человек якобы случайно услышал, как кто-то сказал, что кое-кто из «больших ребят» встречается на проселочной дороге к северу от Кука сегодня в два часа ночи. В общем, эта информация попала к одному полицейскому, и тот позвонил мне. В отделе по борьбе с организованной преступностью чикагской полиции сказали: «Забудь об этой туфте», и я в этом уверен, поскольку не упоминалось никаких имен, но подумал, что все-таки стоит отправиться туда и посмотреть, что к чему.

– Вы говорили с Сэмом?

– Он ушел рано. А наводка поступила только что.

– Вы точно не хотите захватить с собой пару ребят и несколько «Томпсонов»?

– Мистер Первис, наши ребята вкалывали как лошади, а тут нет никаких гарантий. Я не хочу заставлять их работать сверхурочно из-за таких пустяков.

– Да, пожалуй, вы правы… Что намерены делать, если с вероятностью один на миллион на что-то наткнетесь?

– Прослежу, держась вдалеке, на расстоянии, добуду адрес, после чего мы установим наблюдение, и если это действительно что-то серьезное, устроим настоящий хороший рейд после тщательной разведки, как делали во Франции.

– Хорошая мысль, Чарльз. Вы всё тщательно продумали.

– Вот расписка за машину. Подпишите ее, сэр, чтобы Холлис выдал мне машину.

– Ах да, – сказал Первис. Взяв расписку, он черкнул в нужном месте свою подпись. – Раз уж я все подписываю, вы точно не хотите, чтобы вам выдали «Томпсон»?

– Все будет в порядке. Сегодня никаких действий, обещаю. Просто я хочу приехать на место еще засветло, чтобы не пришлось спотыкаться в темноте.

– Хорошо. Итак, Чарльз, желаю вам удачи. И дайте мне знать, как все прошло.

– Вы узнаете все первым, мистер Первис.

– Чарльз, здесь зовите меня Мелом. Вы толковее меня, у вас больше опыта, вы меня храбрее, что бы там ни говорили официальные звания, так что здесь, пожалуйста, я для вас Мел, Мел и только Мел.

– Вас понял, Мел.

Взяв расписку, Чарльз отправился искать Холлиса и нашел его в оружейной, чистящим «Томпсон».

– Ты чистишь их независимо от того, стреляли из них или нет, так? – спросил он.

– Шериф, если они нам понадобятся, они понадобятся срочно, поэтому я хочу, чтобы они сверкали.

– Отличная работа, Эд. У меня есть расписка, и мне нужна машина.

– Конечно. Сегодня вечером свиданка?

– На свидание я ходил всего один раз в жизни, в день своей свадьбы. Быть может, когда-нибудь у меня будет настоящее свидание, однако я в этом сомневаюсь. В любом случае нет, не свиданка. Я получил наводку, и нужно ее проверить. Помоги мне понять, как добраться до места.

Они прошли в дежурную комнату, где на стене висели свернутые карты города и штата. Развернув карту округа Кук, Чарльз и Холлис потратили несколько минут на то, чтобы отыскать нужное место, в соответствии с планом, полученным Чарльзом, и определить, как лучше всего добраться туда, учитывая транспортные потоки.

– Шериф, хотите, я отправлюсь с вами? Без проблем. Я позвоню Жанне…

– Не надо. Возвращайся домой, хорошенько отдохни. Уверен, что там не окажется никого, кроме фермеров, сидящих у забора и обсуждающих бейсбол, о чем всегда говорят фермеры, если не жалуются на погоду.

– Хорошо, шериф, как скажете.

Как оказалось, лучше всего было выехать из города по Мичиган-авеню, дальше по Оук-стрит до Внешнего шоссе, держаться в нескольких милях к северу от города, после чего свернуть на запад или по Северной, или по Бельмонт.

– Думаю, Бельмонт должна быть посвободнее, хотя она проходит мимо парка развлечений на набережной. Возможно, там будут пробки.

– Нет, только не в такую погоду, если, конечно, никто не придумал, как оснастить кондиционерами аттракционы.

– После парка поезжайте по Ривер-гроув через парк Франклина, затем по Бенсенвиль. Бельмонт уткнется в Вулф-стрит. Свернете направо на Вулф, и, если верить карте, останется пять-шесть миль до этой Миллер.

– Мой знакомый сказал, там есть указатель, большой плакат «Стандарт ойл» на углу. Я оставлю машину там, а сам поброжу с биноклем, посмотрю, в чем дело.

– Вы точно не хотите захватить меня с собой?

– Нет, я практически уверен, там ничего не будет.

– У меня осталось шесть машин. Лучшая – «Гудзон» номер тринадцать.

– Тогда остановимся на номере тринадцать.

Подписав все бумаги, Чарльз спустился на грузовом лифте на подземную стоянку, отыскал по номеру «Гудзон» и завел двигатель.

Он выехал на Адамс-стрит, повернул налево на Стейт, немного потолкался в плотном потоке транспорта на Кольце, затем свернул направо, покидая Кольцо, проехал мимо массивной крепости вокзала, затем свернул налево на Мичиган-авеню, направляясь к выезду из города, и наконец оказался на свободе Внешнего шоссе и помчался по нему вдоль берега озера, до тех пор пока не пришло время сворачивать на запад на Бельмонт.

Двухчасовая поездка прошла так, как и предполагалось. Пересечение Миллер и Вулф, затерявшееся среди полей, уходящих к черту на рога или в Висконсин – смотря что будет раньше, – оказалось ничем не примечательным, и без рекламного плаката Чарльз его не заметил бы. Осмотрев окрестные поля, он определил, что они не вспаханы, а под па́ром, и, следовательно, их будет легко пересечь. Он приедет на место с погашенными фарами, оставит машину, направится наискосок через поле, выйдет на Миллер и двинется по ней. Надо будет постараться приблизиться так, чтобы все увидеть, а если повезет, и подслушать разговор – разумеется, при условии, что здесь кто-либо объявится.

Составив план действий, Чарльз вернулся к машине, проехал по Вулф и в десяти милях дальше, в Маунт-Преспект, нашел ресторан, где поужинал картошкой с мясом. В ожидании заказа почитал газету, затем заставил себя есть не спеша, выпил кофе, скрутил самокрутку, чтобы убить время. Но время никак не хотело убиваться.

Вернувшись к машине, Чарльз нашел заправку и залил полный бак, позаботившись о том, чтобы получить чек, по которому ему оплатят расходы. Затем он тупо катался в темноте по Маунт-Преспект, ничего не увидел и наконец подъехал к кинотеатру на окраине городка под названием Уилинг. Чарльз терпеть не мог кино, но, черт возьми, это поможет убить еще немного времени.

Единственным фильмом была «Манхэттенская мелодрама» с участием Гейбла, Чарльз заплатил пятачок и просмотрел фильм до конца. На самом деле тот оказался довольно неплохим, хоть и туповатым, но кто мог устоять перед Гейблом – властным, умеющим посмеяться над собой, обходительным с дамами, с искрящимся умом глазами и улыбкой, способной расплавить сталь, даже несмотря на то, что улыбка эта обнажала похожие на лопаты зубы, начищенные и сверкающие? Фильм был о двух друзьях-подростках, которые, когда выросли, стали один гангстером, другой губернатором. Сюжет был запутанный, но все свелось к тому, что губернатор, Уильям Пауэлл, еще один герой с усиками, имел власть отсрочить свидание гангстера Гейбла с электрическим стулом, однако тот не позволил ему это сделать. «Пусть я умру той смертью, которую заслужил», – сказал он. Чарльз ничего не имел против.

Он вышел из кинотеатра в полночь, нашел еще одну закусочную, выпил чашку чая и съел кусок пирога – единственный посетитель, настоящий полуночник, сидящий в полном одиночестве, смотреть не на что, кроме как на суровый кусок мрака за окном. Вскоре в закусочную зашла парочка, сплошные сюси-пуси, заказали гамбургеры и кока-колу, не обращая на Чарльза никакого внимания, как не обращал на него внимания и бармен, полностью поглощенный мытьем навороченной кофеварки и не замечающий ничего вокруг.

Наконец, когда время уже близилось к назначенному часу, Чарльз расплатился по счету, вышел к своей машине – по-прежнему было жарко, хоть, возможно, и не так, как днем, – и поехал обратно по Вулф-роуд.

Дорога заняла двадцать минут, машин не было – ни встречных, ни попутных, – и только по обеим сторонам с гипнотизирующей равномерностью мелькали погруженные в темноту форпосты цивилизации. Фары «Гудзона» освещали пунктирную линию в середине дорожного полотна, разделяющую полосы, ведущие на север и на юг. В миле от пересечения с Миллер Чарльз погасил свет, уверенный в том, что по ровному шоссе впереди навстречу ему никто не едет, и неспешно покатил на тридцати милях в час, ориентируясь по нанесенной на асфальте линии и каждые несколько секунд всматриваясь в темноту в поисках большого щита с плакатом «Стандарт ойл».

Он увидел его и в свете полумесяца разглядел перекресток, увидел серебристую ленту дороги, отходящей вправо, сбросил скорость и остановился – и тут услышал характерную спазматическую очередь из пистолета-пулемета, которую невозможно ни с чем спутать.

* * *

Патрульная машина остановилась прямо за машиной Кэри, последней в веренице. Пригнувшись за задним бампером, уверенный в том, что его не видно даже в сиянии луны, Лес разглядел надпись «Полиция штата Иллинойс» на белой двери. Он различил внутри движение, увидел в темноте салона спереди два силуэта, движущихся без спешки и без подозрительности. Опустив стекло, водитель включил фонарь, установленный на бампере, и направил его на три машины.

– Ребята, у вас всё в порядке? – окликнул он.

Лес выскочил из-за машины.

– Все просто замечательно, сержант, – ответил он и выстрелил.

Разумеется, пистолет обрушил на него, маленького и легкого, всю силу отдачи двадцати двух пуль в твердой оболочке, выплюнутых со стремительностью зайца, уносящего ноги от хищника, и вспышки выстрелов были подобны джинну, появляющемуся из бутылки, безумными всполохами вылетающие в небо из дула, совершающего плавные волнообразные движения. Сверхбыстрый напор и отход назад затвора увлекал дуло вверх и вправо по мере того, как пистолет пожирал боеприпасы, выбрасывая в сторону горячий фонтан стреляных гильз, которые разлетались, словно эскадрилья перехватчиков, набирающих высоту перед тем, как спикировать на добычу. Но левой рукой, крепко стиснувшей рукоятку от «Томпсона», которую мистер Лебман приварил к кожуху, Лес уверенно направлял огненный поток в сторону полицейской машины. Свинцовая флотилия отыскала стекло, пронзая, раскалывая, измельчая его в пыль, и два силуэта внутри вздрогнули, скорчились и задергались под напором впивающихся в них пуль.

Затем все закончилось. Автоматический пистолет проглотил весь магазин меньше чем за секунду. Сладковатый запах порохового дыма ударил Лесу в нос, и он жадно втянул его ноздрями, словно афродизиак. Ему требовалось продолжение. Запах был таким приятным… Лес чувствовал себя молодцом – торжествующий герой с дымящимся стволом; это было то самое мгновение, которое он так любил, ради которого жил, это было просто ПРЕВОСХОДНО! Лес хладнокровно нажал большим пальцем защелку освобождения магазина, почувствовал, как пустой вывалился из пистолета, и поймал его левой рукой, поскольку таких у него было немного, искусно сваренных, чтобы принимать втрое больше патронов, чем обычный, и он не мог позволить себе их выбрасывать. Убрав пустой магазин в карман, выудил другой и вставил его в рукоятку; тот плавно скрылся там, пока не щелкнула защелка, запирающая его на месте. После чего Лес потянул запертый в заднем положении затвор, отпирая его, и затвор устремился вперед с решительным стуком металла о металл, означающим то, что автоматический пистолет взведен и снова готов к работе.

Лес стал обходить машину. Ему нужно было довести дело до конца. Очередь в каждое тело, тут никаких сомнений, – и оба станут пищей для стервятников. Война, развязанная Лесом против этих символов власти, которых он ненавидел и боялся всю свою жизнь, пожнет еще две жертвы. Лес приблизился к машине сзади, сознавая, что хотя один полицейский неподвижно обмяк на рулевом колесе, второй хоть и повалился на сиденье, нашел в себе силы открыть дверь, вывалиться из машины и начать кровавый путь ползком в кювет.

«Не повезло тебе, господин сотрудник полиции штата, со своей черно-белой машиной, в черном мундире при галстуке, весь такой чистенький и опрятный, не повезло тебе, но сейчас я разрежу тебя пополам!»

Внезапно у Леса под ногами взметнулся фонтанчик пыли, и через какую-то долю секунды до его слуха донесся треск мощного пистолета. Обернувшись, он увидел в ста ярдах на гребне холма силуэт на фоне зарева города, одинокий и мужественный; выпрямившийся во весь рост, там неподвижно стоял человек с пистолетом – самое последнее, что ожидал увидеть Лес. Неизвестный выстрелил снова.

* * *

Чарльз втопил педаль, и «Гудзон» рванул вперед, с визгом поворачивая вправо на Миллер, поднимая облако пыли своими покрышками, пытающимися найти сцепление на грунтовой дороге, после чего понесся стрелой к гребню холма.

Резко затормозив, Чарльз вывалился из машины. Возможно, внизу его ждали десять гангстеров с «Томпсонами», и у него не было ни малейшего желания въезжать прямиком в такую переделку. Вместо этого он остановился на гребне и, поскольку его глаза уже привыкли к темноте, без труда рассмотрел картину, лежащую перед ним в полутораста ярдах, где на обочине застыли три машины, а рядом с ними черно-белая машина полиции штата, и какой-то тип с пистолетом, пригнувшись, выходил из-за машины, судя по его поведению, с нечистым сердцем. «Сорок пятый» молниеносно оказался у Чарльза в руке; он снял пистолет с предохранителя и напряг колени, бедра, торс, плечи, локти, кисти, готовясь сделать выстрел с невозможно большого расстояния.

Чарльз навел пистолет вперед и выше движущейся фигуры, и когда внутренняя механика сказала, что все отлично, она же и нажала на спусковой крючок. Грохот, вспышка, прыжок отдачи, траектория стреляной гильзы, и снова на цель, еще до того, как у пули вышло время в полете. Чарльз увидел, как ярдах в пяти от цели взметнулся фонтанчик земли, и молниеносно рассчитал поправку – ровно один силуэт. Однако к этому времени неизвестный прекратил движение, обдумал свой следующий шаг и пригнулся, поднимая свое оружие. Они с Чарльзом выстрелили одновременно, но если Свэггер выпустил всего одну пулю, мистер Гангстер за полсекунды выстрелил десять раз, и из дула его пистолета вырвалось огромное раскаленное белое пятно.

В воздух взметнулась пыль, поднятая прошедшей по земле очередью, высвободившей цепочку гейзеров, таких аккуратных и красивых, если только они не заденут тебя. Но Чарльзу не было до них никакого дела; он стрелял. Во всей вселенной для него осталась одна только мушка, теперь подправленная в третий раз – два с четвертью силуэта выше, полсилуэта вперед, – и он выстрелил, увидев через долю секунды, как мужчина отшатнулся назад, словно получив попадание.

* * *

Пистолет сам собой оказался у Леса в руке, и он не задумываясь выпустил половину магазина. Ориентируясь на свое великолепное чутье стрельбы по вспышке выстрела, полил свинцом застывшую, словно изваяние, фигуру, напавшую на него издалека. Лес увидел выбитую пулями пыль, ожидая в следующее мгновение увидеть судорожное движение, разворот, стремительный бросок в укрытие. Но вместо этого он увидел вспышку и ощутил жалящий укол земли в неуютной близости.

«Парень знает, что делает», – пришло ему в голову, и в то же время его захлестнула волна изумления. Этот тип не испугался, не побежал, не стал искать укрытие, а остался стоять неподвижно на месте, бесстрашно рассчитывая, как нанести следующий удар…

Он выстрелил: вспышка, треск, пуля попала в поля шляпы Леса, развернув ее у него на голове, разорвав плетеную солому.

Лес выдавил еще одну очередь, опустошая свое оружие до тех пор, пока затвор не заперся в заднем положении, – и снова, благодаря его отличному чутью стрельбы с бедра, пули, казалось, накрыли неизвестного, но опять лишь подняли в воздух пену пыли, и опять мерзавец не двинулся с места – не хотел? не мог?

Этого оказалось достаточно. Лес побежал, прежде чем четвертая пуля, идеально подправленная с учетом расстояния и ветра, проделает дыру у него в голове, спеша со всех ног к своей машине. Похоже, его приятели уже покинули сцену; Джей-Пи сидел за рулем «Гудзона», Хелен пряталась на полу сзади, и Лес только что не влетел в открытое окно, в самый последний момент распахнув дверь и запрыгнув внутрь.

– Гони! Гони! ГОНИ! – крикнул он, но Джей-Пи уже втопил педаль в пол, и огромная машина с ревом рванула с поля боя, разбрасывая во все стороны тонны щебенки, в считаные секунды набирая максимальную скорость, и нырнула в уже оседающую пыль, поднятую в своем бегстве первой машиной. С обочины раздались шесть частых выстрелов – это один из полицейских лихорадочно разрядил свой револьвер, но безрезультатно. Лес оглянулся.

– Что это было?

– Один из полицейских. Всё в порядке.

– Сукин сын преследует нас? – с тревогой спросил Джей-Пи.

– Фар я не вижу. Должно быть, он задержался, чтобы помочь «фараонам».

– Господи Иисусе, кто это был?

– Не знаю, но этот тип умеет стрелять. Ты видел, как близок он был к цели? Еще один выстрел – и меня уложил бы наповал на ста пятидесяти ярдах одинокий рейнджер!

– Сукин сын! – выругался Джей-Пи.

– Хелен, как ты?

– Всё в порядке, просто не на шутку испугалась.

– Ничего страшного. Все целы и невредимы.

– Лес, мне так страшно!

– Все хорошо, крошка, – сказал Лес, оборачиваясь назад.

Рука Хелен встретилась с его рукой, и оба крепко сжали их, чтобы почувствовать упругость живой плоти и отпраздновать радость спасения.

Однако мысли Леса были в другом месте.

Господи, мужества этому типу не занимать…

* * *

Сев в машину, Чарльз спустился вниз к полицейской машине. Один коп выбрался из кювета и занимался своим товарищем, которому досталось гораздо серьезнее.

– Всё в порядке, сержант? – спросил Чарльз.

– Да меня-то лишь задело, – ответил полицейский, не отрываясь от работы. – А вот Фред наелся по полной… Господи, что это было за оружие?

– Какой-то переделанный пистолет. Рация у вас есть?

– Нет. Наверное, нам нужно пересадить Фреда в сторону, и тогда я отвезу его в ближайшую больницу.

– Хорошая мысль. Я поеду следом, на всякий случай.

Вдвоем они переместили обмякшего Фреда на соседнее сиденье. Бедняга промок насквозь от собственной крови, но дышал и был в сознании.

– Господи, – пробормотал он, – как же больно!

– Фред, я не вижу сильного кровотечения и фонтанов. Надеюсь, он не задел крупные артерии.

– Просто отвези меня в больницу…

– Будет сделано, – ответил его товарищ, готовя Фреда к дороге.

– Вы точно сможете вести машину? – спросил Чарльз.

– Со мной всё в порядке, никаких серьезных ран. Скажите, а вы кто такой? И где научились так стрелять? Определенно, вы спасли нам жизнь. Этот подонок собирался нас добить.

Чарльз повернул лацкан пиджака, показывая свой значок.

– Министерство юстиции, Отдел расследований.

– Дружище, у вас просто каменные нервы. Вы не двинулись с места, пока этот сукин сын разряжал в вас свой пулемет.

– Я слишком глуп и не понимаю, что к чему, – сказал Чарльз, – а еще слишком стар и не обращаю на это внимания.

Полицейский сел за руль, впритирку развернулся и погнал вверх по дороге. Повторив его поворот, Чарльз последовал за ним.

* * *

События в больнице развивались неторопливо. Сначала в коридоре сидел один Чарльз, куривший и мысленно ругавший себя за ошибочные решения. Если б у него был «Томпсон», возможно, он завалил бы стрелка и задержал остальных. Если б он захватил с собой двух толковых ребят, пусть и после юридического факультета, преимущество было бы на их стороне.

С другой стороны, Чарльз понимал, что если б «Томпсон» был у стрелка, тот смог бы завалить его, Чарльза.

Также он сознавал, что это был Нельсон с компактным автоматическим пистолетом. Короткий ствол и мощная отдача затрудняли прицельную стрельбу, если только не стрелять в упор. Несомненно, это то самое оружие, из которого Малыш стрелял в Картера Баума, поскольку оставшиеся в живых свидетели в один голос говорили о необычайно сильных дульных вспышках, визитной карточке пистолета. Но Чарльз также решил никому не говорить об этом до тех пор, пока не уладит все вопросы со своим Отделом. Это была очень важная информация, которая могла ему пригодиться, поскольку он понимал, что его будут строго судить за сегодняшние ошибки.

Успокоив себя ритуалом скручивания самокрутки, Чарльз закурил снова. Тем временем в больницу приехали двое, затем трое, затем еще шестеро сотрудников полиции штата, потом пожилой мужчина в плаще, накинутом поверх махрового халата, к которому все обращались почтительно и которого Чарльз принял за какое-то начальство.

Полицейские подходили к Свэггеру, чтобы пожать ему руку и выразить свою признательность. Народ продолжал прибывать в поспешно натянутой штатской одежде – вероятно, другие полицейские, следователи, возможно, хирург полиции штата, патрульные полиции Маунт-Преспект, кто-то из прокуратуры штата, – и вскоре коридор был забит битком, а на стоянку перед больницей подъезжали всё новые машины.

Через какое-то время растрепанный пожилой мужчина подошел к Чарльзу.

– Я – Клод Бивенс, суперинтендант полиции штата Иллинойс, – представился он, протягивая руку.

Чарльз встал, пожимая ее.

– Свэггер, Министерство юстиции. С вашими сотрудниками всё в порядке?

– Как мне сказали, оба будут жить. Кросса лишь зацепило; через неделю он вернется на службу. Фреду Макаллистеру здорово досталось, шесть ранений. Но поскольку он успел пригнуться и не получил пулю в голову или в горло, врачи считают, что он тоже поправится.

– Рад это слышать.

– Мои ребята говорят, что вы спасли им жизнь. Говорят, что вы вступили в перестрелку с этим ублюдком и едва не прикончили его, черт возьми. Вы не отпрянули, не пригнулись, не упали на землю, вообще не шелохнулись, несмотря на пляшущие вокруг пули из этого сумасшедшего пистолета. Не знаю, из чего вы сделаны, специальный агент Свэггер, но мне хотелось бы самому иметь чуток того же самого.

– Сэр, я был на войне. В меня уже стреляли. Много.

– Другие на вашем месте, возможно, убежали бы и спрятались.

– Я об этом не думал. Был полностью занят тем, как завалить этого типа.

– Что ж, нашим следователям хотелось бы взять у вас показания. Понимаю, вы хотите поскорее вернуться в Чикаго и составить доклад для мистера Первиса. Вы можете уделить нам еще несколько минут?

– Разумеется.

– Я собираюсь устроить пресс-конференцию завтра, в четыре часа дня. Быть может, вы хотите на ней присутствовать? Мне бы хотелось пригласить и мистера Первиса. Ваш поступок заслуживает признания. Мистер Первис узнает об этом; вы должны получить за это медаль.

– Сэр, сделайте одолжение, не упоминайте мое имя. Наш директор очень не любит, когда слава достается конкретным агентам. Между нами, он уже сыт тем, как газеты превозносят Первиса, и, по слухам, позиция последнего шаткая. Я с радостью переговорю с вашими следователями, и вы можете связаться с Первисом или мистером Коули, но не будет ничего хорошего в том, чтобы ставить меня перед микрофонами и камерами.

– Точно? Сейчас нам, как никогда, нужны герои, в которых можно верить.

– Для меня так будет лучше всего.

– Хорошо, специальный агент. Решать вам.

Глава 18

Блю-Ай, штат Арканзас

Наши дни

– Ничего, – сказал Боб по телефону из своего номера Джен. – У меня кончились ниточки, и надежды почти не осталось.

– Ну, – ответила та, – все знают, что ты никогда не опускаешь руки, поэтому я уверена, что ты докопаешься до правды, как это было с Милой Петровой.

– Но тогда у меня были ниточки. К тому же Мила мне нравилась. А этот старик – самый настоящий гробовщик, да еще с гонором. Непонятно, что с ним не так? Он никого близко к себе не подпускает.

– Его не интересуют дураки. Тебе это ничего не напоминает?

– Старый хрыч ничего после себя не оставил, и в архивах тоже ничего нет. Все намеки косвенные, и хотя они наводят на определенные мысли, в банк с этим не пойдешь.

– Я все понимаю…

– Подожди, подожди, – перебил ее Боб. – Если быть честным, Историческое общество еще раз разрешило мне просмотреть фотографии, и я выбрал один снимок за декабрь тридцать четвертого года, когда Чарльз уже снова вернулся на свою работу и не было никаких упоминаний о его пятимесячном отсутствии. Глупая фотография. «Шериф Свэггер вручает золотую медаль лучшему юному регулировщику дорожного движения года». Обыкновенный мусор газетенки маленького городка, не интересный никому, кроме той девочки, которая на снимке. И вот…

Боб умолк. Прошло какое-то время, и вселенная возобновила свое движение.

– Ты решил ее разыскать, – догадалась Джен.

– Если она еще жива, ей должно быть девяносто четыре. Вероятность того, что рассудок у нее по-прежнему ясный, ничтожна. И еще меньше надежды на то, что она вспомнит, как восемьдесят три года назад ее в начале декабря сфотографировали с шерифом.

– Но ее имя у тебя есть.

– В газете написано, что ее зовут Мэри Сью Бриджуотер.

– И это твоя ниточка, – сказала Джен.

Поэтому утром на следующий день Боб позвонил в Литтл-Рок Джейку Винсенту с просьбой порекомендовать хорошего частного детектива, получил координаты агентства, к услугам которого уже не раз обращалась фирма Джейка, и вскоре уже беседовал со следователем, выкладывая ему обстоятельства дела.

– Задача непростая, мистер Свэггер, – сказал профессионал. – Но у нас есть специалисты по изучению документов, которые пройдут по данным переписей населения, по архивам налоговой службы, по газетным некрологам, сделкам с недвижимостью, и если эта девяносточетырехлетняя Мэри Сью Бриджуотер до сих пор дышит где-нибудь на просторах Соединенных Штатов, мы ее найдем.

– Благодарю вас, я буду крайне признателен.

Однако это оставило Бобу только одно дело, которым он мог заняться сам, и это была самая глупейшая глупость, какая только могла прийти в голову полному дураку.

Он достал из железной коробки, в которой были также обнаружены полицейский значок, «Кольт», тысячедолларовая купюра и цилиндр от пистолета – или от автомобиля, самолета, холодильника, паровоза, а может быть, автомата для приготовления жареной кукурузы? – ксерокопию странной «карты». Это был вид сверху на какую-то стену, предположительно, наружную стену какого-то строения. В стене имелись два оконных проема – точнее, Боб принял их за таковые, и от второго от северо-восточного угла – опять же, если предположить, что север на карте, как и полагается, был сверху, – десять черточек изображали десять шагов, ведущих до кружка, на взгляд Боба, изображающего дерево, а с противоположной стороны дерева были еще три черточки, ведущие к «Х». Крестик, обозначение места. Икс, неизвестная величина. «Фактор Икс»[25]. Мистер Икс!

Боб пришел к выводу, что это здание не могло находиться на территории поместья Свэггеров, потому что в том доме, в котором он вырос, а до него вырос Эрл, а до Эрла – Чарльз, нигде не было двух так близко расположенных друг к другу окон, как на этой карте, – разумеется, если предположить, что это были окна; разумеется, если предположить, что это была карта, а не бессмысленные каракули; если предположить то, если предположить это…

Боб подумал, что все это очень туманно. В этом мерзавце, его деде, все было туманным. Определенно, Чарльз Свэггер не хотел, чтобы посторонние совались в его дела, или не оставляя за собой следов, или очень тщательно их затирая.

Так или иначе, решение этой проблемы, предложенное Бобом, не отличалось особой проницательностью, зато означало долгую, кропотливую работу. У того же самого исторического общества он раздобыл телефонный справочник – к счастью, не слишком длинный, – предположив, что круг знакомых его деда состоял в основном из видных общественных фигур. В конце концов, он ведь был Шериф. Итак, взяв городской муниципальный справочник, Боб выписал имена всех официальных лиц округа за 1934 год – их оказался двадцать один человек, – после чего нашел их в телефонном справочнике, выдавшем двадцать один адрес по состоянию на 1934 год, по большей части в районе, который в те дни считался «качественным». Затем добавил врачей и адвокатов. В итоге после долгого листания и долгого переписывания у него оказалось тридцать девять адресов.

Далее он провел два следующих дня, побывав по всем адресам, посмотрев со стороны, сравнивая окна и стены и растущие перед ними деревья с картой, и если находил совпадение, стучал в дверь и представлялся, и ему позволяли обойти вокруг дома – разумеется, если дом был построен до 1934 года. Из тридцати девяти адресов остались тридцать три; Боб искал то магическое сочетание окон и одинокого дерева у стены, сориентированной на север.

Результат: ничего.

Вечерами Боб копался в семейных альбомах семейства Винсентов, надеясь на что-нибудь наткнуться, однако результат был таким же. Винсенты были знакомы с другими старыми семействами Блю-Ай, и Боб получил доступ к другим альбомам. Если б он писал книгу о сельскохозяйственной аристократии округа Полк тридцатых годов прошлого века, у него было бы все, что нужно, ибо он видел множество мужчин в костюмах-тройках, с туго затянутыми галстуками, в низко надвинутых фетровых шляпах, в обществе женщин в пышных вечерних платьях, все преуспевающие и довольные своим местом во времени и в обществе. Но про шерифа, героя войны, на счету у которого были человеческие жизни, – ничего. Чарльза изгнали из этого общества или же он предпочитал иметь дело с теми, кто занимал более низкое положение? Точнее, он предпочитал не иметь дело ни с кем и ни с чем. Шериф жил в одиночестве у себя на ферме, занимаясь своим оружием, охотясь, и, возможно, у него имелись мальчики на побегушках, с радостью выполнявшие его просьбы, получая в награду право побыть в обществе настоящего героя.

По результатам двухдневных трудов в Блю-Ай Боб не узнал абсолютно ничего.

Глава 19

Чикаго

16 июля 1934 года

Покинув наконец больницу, Чарльз направился прямиком в город и в семь утра был уже на работе. Поднявшись на девятнадцатый этаж, он сел за пишущую машинку и настучал краткий отчет о событиях прошлой ночи в трех экземплярах, включая информацию о том, что он потребовал от полицейских штата не упоминать его фамилию в газетах, и положил оригинал на стол Сэму, первую копию – Первису, а вторую – Хью Клеггу.

После чего спустился вниз, нашел ближайшую закусочную и заказал на завтрак яичницу с беконом. И целый кофейник кофе. Он рассудил, что лучше отработать весь день, чем съездить домой, немного вздремнуть и заявиться на работу к двум часам дня.

Вернувшись на работу, Чарльз направился прямиком на свое место. Его задача заключалась в том, чтобы разобрать пачку донесений о якобы «замеченных» плохих ребятах, проверить которые можно было по большей части по телефону. Если Чарльз оставался недоволен разговором, он оставлял заявку на машину и вносил дело в список бесед, которые нужно было провести при личной встрече. Затем в час дня группа, занимающаяся бандой Диллинджера, должна была встретиться в центральном управлении с сотрудниками полиции штата из отдела организованной преступности – также занимающимся бандой Диллинджера, для обмена информацией и координации действий, хотя Чарльз считал это пустой тратой времени. С четырех до пяти часов в том же самом заведении ему предстояло заниматься в тире с тремя новыми агентами. Чарльз должен был оценить их, определить, у кого есть способности, а кому лучше держаться подальше от линии огня. Просмотрев личные дела, он увидел, что один агент семь лет прослужил в полиции штата Мичиган, и предположил, что этот парень уже должен знать, что к чему.

Но, разумеется, первым делом необходимо было обработать события этой ночи, и никто не мог сказать, сколько это займет времени, поэтому распорядок дня в значительной степени завис в воздухе. Все утро Чарльз прилежно просидел за своим столом, рядом с телефоном, и около одиннадцати раздался звонок: это была миссис Донован, секретарша Первиса, сказавшая, что Мел хочет его видеть. Встав, Чарльз прошел через комнату, в которой внезапно наступила неуютная тишина. Выйдя в коридор, ведущий к кабинетам начальства, оглянулся, охваченный любопытством, и увидел, что все до одного агенты смотрят ему вслед. Вдруг все встали. И дружно захлопали.

– Отлично, Чарльз, – сказал Первис, когда Чарльз вошел к нему в кабинет. – Как видите, новость дошла до нас. Одни полицейские говорят другим полицейским, и кое-кто из полицейских даже говорит нам.

– Да, сэр, – сказал Чарльз.

Он сел за стол напротив Первиса и Клегга. Сэм сидел чуть в стороне, не совсем за столом, следя за тем, чтобы не доминировать в беседе.

– Вас следует поздравить, – продолжал Первис. – В семь утра мне позвонил суперинтендант полиции штата и сказал, что мой агент спас жизнь двум его сотрудникам, вступив в перестрелку по меньшей мере с четырьмя или даже пятью вооруженными до зубов преступниками – вооруженными автоматическим оружием, – и заставил их отступить. То есть вы становитесь официальным героем, а как вам известно, у нас сейчас с героями туго.

– Спасибо, мистер Первис.

– Все мы уже прочитали ваш доклад, – сказал Клегг, формально не бывший начальником Чарльза, однако Первис позвал его на встречу, буквально приглашая Свэггера хорошенько ему врезать, поскольку Клегг не принадлежал к его лагерю и, следовательно, не принадлежал к лагерю Свэггера. – Но, возможно, теперь вы расскажете нам все устно?

– Да, сэр, – сказал Чарльз и приступил к повествованию о событиях прошлой ночи.

– Перед тем как я ушел, – закончил он, – меня заверили, что полицейские Макаллистер и Кросс поправятся и скоро вернутся к исполнению своих обязанностей.

– Чарльз, – сказал Первис, – после перестрелки многим нужен выходной, чтобы избавиться от дрожи, чтобы заправиться в эмоциональном плане, восполнить чувства, потраченные в спешке под огнем, чтобы все обдумать, взять себя в руки, расслабиться. Вам это нужно?

– В прошлом в меня уже стреляли, – сказал Чарльз, – и ничего приятного в этом нет, но со мной всё в порядке. Никакой дрожи, никаких кошмарных снов, никакого холодного пота.

– Агент Свэггер, – строго произнес Клегг, – здесь никто не ставит под сомнение ваш героизм, но я тут подумал, что некоторые ваши решения, приведшие к этому героизму, заслуживают дальнейшего объяснения.

– Ради этого я здесь, – ответил Чарльз.

– Мне известно, что вас привлекли к работе в нашем отделе срочно, в спешке, поэтому вы не учились в академии и даже не прошли месячный курс подготовки, в отличие от наших новых сотрудников, и посему ваши представления о наших порядках остаются весьма туманными. Однако это не может служить оправданием. Поэтому мы в любом случае должны оценить ваши решения с позиций наших правил. И эти правила напрямую запрещают отказ раскрывать источники информации.

– Должен напомнить, что Свэггер доложил мне об источнике информации, – раздраженно вставил Первис. – И никакого формального «отказа раскрывать источник» не было. Я просто ни о чем не спрашивал.

– Лично мне все это кажется весьма поверхностным, – стоял на своем Клегг. – И, уверен, в Вашингтоне придут к такому же заключению.

– У меня не было никаких оснований доверять этому источнику, – сказал Чарльз. – Я понятия не имел, насколько он надежный. Это запросто могло оказаться засадой. А может быть, речь шла о двойной игре. Или шутке, или розыгрыше, который решила устроить нам чикагская полиция. Поэтому – да, я принял решение, и вопреки совету мистера Первиса решил отправиться один, только и всего. Если кому-то и грозила опасность получить пулю, я предпочитал, чтобы это оказался я, и никто другой.

– Да, но если б вы проконсультировались со всеми нами, вместо того чтобы упомянуть об этом вскользь в конце дня, возможно, мы настояли бы на привлечении дополнительных сил, и вы оказались бы на месте с десятью агентами, вооруженными десятью «Томпсонами». И тогда бы вы не просто «заставили бандитов отступить», а убили или задержали бы их.

– Я все понимаю. Раз уж об этом зашла речь, я допустил еще одну ошибку. Инспектор Первис предлагал мне захватить «Томпсон». Уверен, с ним я, так или иначе, разобрался бы с бандитами. Это была очень серьезная ошибка. С одним пистолетом я мог разве только поднять шум.

– Следователи полиции штата обнаружили в канаве соломенную шляпу, поля которой разорваны пулей сорок пятого калибра, – сказал Первис. – Это был ваш выстрел. Из пистолета. С расстояния сто пятьдесят ярдов, оно было измерено.

– Это был пристрелочный патрон. Еще один выстрел без ветра – и я точно всадил бы этому бродяге пулю промеж глаз.

– И все-таки ваше потрясающее мастерство стрельбы не отменяет ваши неправильные решения, – сказал Клегг, не глядя на Первиса.

– Мистер Клегг, если б людей было больше, это еще не означало бы, что итог стал лучше. Возьмем, к примеру, «Маленькую Богемию». Но так было и на войне, где мне пришлось возглавить много рейдов, и я видел, как из-за какой-то глупости все идет наперекосяк и погибают ребята. Для того чтобы группа слаженно действовала ночью, требуется большой опыт, тщательное планирование, хорошая связь. У меня на все не было времени, поэтому я принял решение, что один человек в данном случае справится лучше. Я не хотел, чтобы эти ребята, из которых многие никогда не были под пулями и не стреляли по живым целям, бегали в темноте с «Томпсонами» и винтовками. Ночной бой сложнее дневного не вдвое – в десять раз. Мы к этому не готовы. На самом деле никто к этому полностью не готов, но молодые ребята, какими бы храбрыми и воодушевленными они ни были, к этому совсем не готовы.

– Хорошо сказано – и взято на заметку, – одобрительно заметил Первис.

– Что ж, в таком случае перейдем к вопросу о «Томпсоне». Или винтовке «Браунинг». Если б они у вас были – черт возьми, если б у вас была «Модель девяносто четыре», с которой мой отец охотился на оленей в лесах Миссисипи, – вы, с вашим незаурядным мастерством меткой стрельбы, наверняка завалили бы Нельсона и двух-трех его дружков.

– Может быть, и так. Но это лишь предположение. Я выкатился из машины и взял «Кольт» на изготовку примерно за одну секунду, и именно первый мой выстрел остановил бандита и не позволил ему добить полицейских. Если б мне пришлось обежать машину, открыть багажник, достать длинноствольное оружие, вставить магазин, передернуть затвор и вернуться на гребень, оба полицейских, скорее всего, были бы мертвы. Ну а потом я, может быть, прикончил бы бандитов из «Томпсона» или «Браунинга», а может быть, и не прикончил бы. У меня есть только один «Томпсон», и к тому времени как я готов им воспользоваться, эти ребята направляют на меня три или четыре «Томпсона». Сэр, поверьте, выстоять против трех «Томми-ганов» непросто. Двое полицейских и один агент убиты, Нельсон, возможно, только ранен, и все преступники скрылись. Вот еще один риск, который нельзя упускать из вида. И тогда полностью повторилась бы «Маленькая Богемия».

Впервые заговорил Сэм.

– Вы уверены, что это был Нельсон?

– Теперь уверен. Но источник говорил просто про «больших ребят», что бы это ни означало, вот почему чикагский отдел по борьбе с организованной преступностью этим не заинтересовался. Но я могу сказать, что он стрелял из автоматического пистолета, короткоствольного, без приклада, чтобы упереть его в плечо; очень сильные вспышки у дула, более сильные, чем у «Томпсона». Вот почему я остался в живых. Если б у него у самого был «Томпсон» – а я готов поспорить, что в машинах у бандитов их было несколько, – он упер бы его в плечо, тщательно прицелился бы, навел длинный ствол, и я сейчас был бы птичьим пометом. Поэтому то обстоятельство, что я жив, доказывает, что это был Нельсон, поскольку, по нашим данным, только у него есть сделанный на заказ автоматический пистолет. Агент Баум узнал это на своей шкуре в «Маленькой Богемии».

– Похоже, мы выяснили у агента Свэггера все, что он мог нам сказать, – сказал Первис. – По-моему, он объяснил все принятые им решения, и хотя конечный результат мог быть и лучше, он мог быть и хуже. Гораздо хуже. Нам следует считать этот случай закрытым, доложить в Вашингтон и двигаться дальше.

– Один последний вопрос, – вмешался Клегг. – Ваш источник: полагаю, настало время официально назвать его, чтобы мы смогли проверить его и одобрить. Мне не по душе, когда нас водит за нос тот, о ком мы ничего не знаем.

– На самом деле это даже не источник. Просто знакомый полицейский из Хот-Спрингс, которому я оказал одну любезность. Теперь он делает карьеру здесь, в большом городе, работает в центральном управлении и обращает внимание на все, что слышит. В общем, он узнал, что отдел по борьбе с организованной преступностью получил наводку: кто-то что-то услышал в одной итальянской забегаловке, и мой знакомый обратился ко мне. Рассчитывать на то, что так будет продолжаться и дальше, нельзя. Быть может, у этого полицейского есть надежный источник и мы получим еще какую-то информацию. Но я ничего не могу сказать. Однако если я его «спалю», если мы перешерстим весь Чикаго в поисках сведений о нем, если я притащу его сюда или устрою ему встречу с вами, все сойдет с рельсов. В этом деле терпение лучше действия. Такое иногда бывает.

Подобно большинству полицейских, Чарльз лгал легко, без дрожи в голосе, глотания комков в горле и бегающих глаз, и у него не было никаких оснований думать, что ему не верят.

– Хью, полагаю, тебе придется довольствоваться этим, – сказал Первис. – Оставим все как есть. Возможно, если нас прижмут, мы надавим на Чарльза, чтобы тот надавил на этого полицейского Икс, но сейчас давайте просто насладимся этим маленьким триумфом, рассудительностью Чарльза, позаботившегося о том, чтобы его имя и наш Отдел не упоминались в газетах, и, как я уже говорил, поделимся этим промежуточным успехом с нашими друзьями в Вашингтоне.

На том и порешили. Но Первис показал кивком, что просит Свэггера задержаться.

– Чарльз, не беспокойтесь насчет Клегга. Он просто желчный хвастун. По-хорошему, его не должно здесь быть.

– Спасибо, мистер Первис.

– Мел. В любом случае вы, наверное, с ног валитесь от усталости. Не хотите отдохнуть до конца дня?

– У меня на сегодня много дел.

– Разумно. Ну, тогда завтра.

– То же самое. Ничего страшного, я в полном порядке.

– Ну хорошо, Чарльз.

Первис потрепал Свэггера по плечу, и тот вышел. Вернулся на свое место – и, как он и предполагал, на столе его ждала записка от дежурного по телефону.

«Чарльз, звонил ваш дядя Фил. Просил, чтобы вы немедленно с ним связались».

Глава 20

Северо-западная часть округа Кук, штат Иллинойс

Июль 1934 года

Еще одна проселочная дорога, еще одна жаркая ночь.

Тема разговора: последняя проселочная дорога, последняя жаркая ночь.

Лес находился в отвратительном состоянии. Одно дело – появление двух полицейских; в газетах писали, что у них была привычка возвращаться после дежурства домой второстепенными дорогами, чтобы проверять, не нужна ли кому-либо помощь. Их появление было просто неблагоприятной случайностью, совершенно непредсказуемой. Во вселенских масштабах это было ничто.

Но вот тот тип – федерал, Лес был в этом уверен, – который появился как раз вовремя, чтобы избавить полицейских от мясорубки, и едва не всадил пулю Лесу в лицо… Черт возьми, что он там делал? Это было уже больше, чем случайное совпадение, хотя в газетах ничего не написали про его появление. На самом деле уже одно только это убедило Леса в том, что он имел дело с федералом, который предстал для него ночным призраком, человеком-загадкой, обладающим волшебным даром узнавать правду и всегда, как в радиоспектаклях и в кино, появляться на месте в нужный момент.

– Вы никому ничего не говорили? – приставал с расспросами к своим приятелям Лес. – Я хочу сказать, как он узнал?

Слабым местом Джей-Пи была Салли, его девушка в Сакраменто.

– Ты ей ничего не говорил?

– С какой стати? Салли считает, что я торгую тракторами.

– Может быть, она что-то подслушала или рылась у тебя в карманах, почуяла вознаграждение и донесла в полицию…

– Салли не такая. Она хорошенькая, и, как это часто бывает с хорошенькими, голова у нее пустая. Она ничего не замечает, ничего не помнит. Просто считает меня красивым парнем, коммивояжером, веселым, знающим, что к чему, только и всего. Салли ничего не слышала про крутых гангстеров. Газет она не читает, а по радио слушает только музыку.

У Леса был пунктик относительно женщин. Он им не доверял. То же самое он испытывал к Микки Конфорти, милашке Гомера. Но, не получив удовлетворения от Джей-Пи, двинулся дальше.

– Телефон не могли прослушать, – уверенно заявил Толстяк. – Мы за этим следим, Лес. Когда подключается прослушка, в трубке всегда слышен щелчок. Так вот, никаких щелчков не было. Это невозможно.

– Думайте! Думайте! Кто мог вас подслушать? Вы говорили на людях? Как им удалось проникнуть внутрь, если…

– Лес, если б это были федералы, они нагрянули бы целой толпой, с автоматами и винтовками. Они устроили бы Четвертое июля[26]. А там был всего один человек. Он проезжал мимо; вспомни, его не было там с самого начала. Он не прятался у дороги. Он услышал стрельбу, развернулся, взбежал на гребень, оценил, что к чему, и открыл по тебе огонь. Если б он планировал что-либо заранее, то не стал бы палить из пистолета с полутора сотен ярдов. Он не мог ничего знать. Это была случайность.

– Та еще случайность, смею заметить, – сказал Лес. – Сперва совершенно случайно появляются полицейские, затем случайно появляется этот федерал… Это уже две случайности, одна за одной, вплотную. Так не бывает. Мир устроен иначе.

Никого не интересовало, как устроен мир согласно Лесу, чьи представления были высечены в камне, бесспорные, незыблемые. Если слишком сильно надавить на него логикой, он просто сорвется с катушки. Толстяк быстро пошел на попятную, как и Джек, когда очередь дошла до него, как и, наконец, Кэри.

– Ты не заметил в гараже ничего странного? – приставал к нему Лес. – Из всей команды у тебя одного есть постоянный адрес. Быть может, на тебя вышли? Быть может, за тобой проследили?

– Лес, клянусь, я был осторожен. Я постоянно проверяю и перепроверяю каждый свой шаг. Я приезжал и уезжал разными дорогами. По телефону наши дела не обсуждал. Эта часть моей жизни полностью обособлена. У меня чутье на тех, кто рыскает вокруг, пытаясь все разнюхать. Полицейского досье на меня нет, если не считать мелочей подросткового возраста, до которых никому нет дела. Я идеально вам подхожу! Я знаю свою дело! Вот почему я хочу быть вместе с вами, ребята. У меня талант. Я не хочу всю свою жизнь менять масло в машинах, которые не могу себе позволить, для людей, которые обращаются со мной как с обезьяной. Господи, если они узнают, что я был вместе с Малышом Нельсоном, они наделают в штаны!

В кои-то веки Лес не взорвался, услышав прозвище, прилепленное к нему газетами, которое всегда задевало его за живое, поскольку лицо у него не было детским, сам он не был коротышкой, а среднего роста, довольно привлекательный, как все говорили, и костюм с галстуком сидел на нем хорошо. Но неприкрытое блаженство Кэри, порожденное близостью к Малышу Нельсону, удержало Леса от того, чтобы наброситься на своего подельника с кулаками, как это уже бывало не раз.

– Ну хорошо, – сказал Лес. – Ты по-прежнему занимаешься машинами? И ты можешь угнать этот автобус?

– Так точно, – ответил Кэри.

– Отлично, – похвалил его Лес.

Он вернулся в туристический домик, снятый неподалеку от Гленвью для Хелен, рядом с аэропортом имени Кёртиса, хотя самолеты доставляли неудобство. Заняться было особо нечем. Хелен каждый день ходила в магазин и покупала «Трибьюн» или «Геральд экзаминер», а вечером выходила еще раз за «Дейли ньюс». Лес читал, слушал радио, и время от времени они с Хелен выбирались в кино. Как-то раз они вечером отправились в Маунт-Преспект на «Манхэттенскую мелодраму», удивленные тем, что фильм еще не сошел с экрана, так как вышел он еще два месяца назад, в мае. Но Лесу фильм нравился, и было приятно на какое-то время оставить все заботы в стороне, глядя на то, как Гейбл играет гангстера, непохожего на всех тех гангстеров, которых когда-либо встречал Лес, а уж он-то общался с ними на протяжении многих лет, поскольку, еще будучи подростком, был на побегушках у Капоне, а затем в банде Тухи. Гейбл был слишком обаятельный, слишком привлекательный. А настоящий гангстер – человек бесконечно жесткий, и неважно, сколько ему лет и какое у него чувство собственного достоинства; в том, что связано с честью или делом, он без раздумий пускает в ход кулаки или хватается за нож или пистолет. Этими качествами обладали Эдуард Джи и Кэгни, но смазливый слабак Гейбл никак не мог быть гангстером. Для этого он был недостаточно крепким. Он был большим, а не крепким, а это огромная разница, как показывала вся жизнь Леса. Вот почему ему так нравились гангстеры: они никому ничего не спускали, а сами раздавали по полной, когда у них возникало такое желание, никогда не оглядываясь назад, и у них всегда были лучшие женщины, лучшие машины, лучшая одежда и лучшие друзья. И Лес подстраивался под этот образ, хотя у него было особое отношение к Хелен, которую он любил почти так же сильно, как любил свое ремесло гангстера, и которая никогда, ни разу не просила его переменить род деятельности. Ну разве это не замечательно?

Единственной связью с окружающим миром был Джей-Пи, приходивший каждый день справиться, не нужно ли что-нибудь сделать. Он обладал гибкостью и свободой, поскольку не был знаменит, как Лес после Саут-Бенда, и по-прежнему мог вести обычный образ жизни. Как-то раз они с Лесом поехали на запад проследить за поездом, который прибыл в Де-Мойн около пяти вечера, как и говорил Джимми Мюррей. Они искали место, где его остановить, и нашли неплохую точку недалеко от Уитона – длинный прямой перегон и дорога, быстро уходящая в лесистый район, с множеством развилок. Можно будет оставить машину там, напасть на поезд, быстро отойти в лес, сменить машину и скрыться, не оставив никаких следов. Описывая широкие круги в том районе, они наткнулись на дамочку, развозившую детей в большом желтом школьном автобусе, и проследили за ней. Естественно, дамочка поставила автобус рядом со своим домом, на улице. Кэри без труда угонит в нужный день автобус и оставит его на путях, чтобы остановить поезд, после чего в дело вступит оружие.

– Если к нам присоединится Джонни, – сказал Лес, – все будет просто замечательно. Нам нужен один ствол, чтобы держать под прицелом машинистов, и четыре ствола – чтобы взять почтовый вагон, взорвать сейф и разобраться с сопровождением – а одному богу известно, сколько народу окажется в почтовом вагоне. Кэри я в счет не беру – хоть он отличный парень и все такое, но ему еще не приходилось бывать в наших краях, и я не знаю, в какую сторону он поскачет, если станет жарко. Четыре человека с пистолетами заставят всех быстро замолчать, и дело будет сделано. Думаю, нам потребуется не больше пяти минут.

– Лично я не возражал бы против еще одного ствола, – сказал Джей-Пи, а Лес всегда прислушивался к его мудрым советам.

– Гомер? – предложил Джей-Пи.

– Кусок дерьма! – выругался Лес. – Он наговорил гадостей про Хелен. Я хотел его убить.

– Насколько я слышал, в Саут-Бенде он был хладнокровен, словно кондиционер. Говорят, что никто из вас не выбрался бы из Саут-Бенда, если б он не прихлопнул одного полицейского и не сдержал остальных.

– Слушай, я сам там был! – возмутился Лес. – Если говорить о хладнокровии, я получил пулю в грудь и даже глазом не моргнул. Вот это хладнокровие.

– Не сомневаюсь. Но ты же не хочешь работать с Чарли Флойдом, так? Я хочу сказать, если б тебе пришлось выбирать между Чарли и Гомером, кого бы ты выбрал?

– Я тебя понял, – сказал Лес. – Меня это не радует, но ты прав. Нам действительно нужен еще один ствол, и если Гомер не раскис после той пули в башку, то, если он поклянется держать свою пасть на замке, можно будет взять его в дело. Но только операцию планирую я. Теперь я буду главным. И Гомер должен будет с этим смириться.

– Гомер все поймет. Я посмотрю, удастся ли нам в ближайшее время еще раз встретиться с Джонни. Я могу связаться с ним через того адвоката. Он поддерживает связь с Гомером и сможет его захватить.

– Скажем, договоримся на двадцать первое число?

– Времени достаточно.

– Встретимся в «Уэйфарер Инн», в Уокегане, в дальнем зале. Там сейчас все должно быть чисто.

– Понял. Сделаю, как договорились.

Вот, пожалуй, и все. Скоротать время помогало радио: днем бейсбольные матчи с участием «Кабс» или «Сокс»[27], по вечерам музыка. Ни та, ни другая команда не могла похвастаться особыми успехами, но ребята старались на поле, и Лесу нравилось полностью погружаться в игру. По мере того как приближалась встреча с Джонни, его настроение постепенно улучшалось.

– Так, – сказала Хелен, – вижу, хандра проходит.

– Мне гораздо лучше, дорогая. Все идет гладко.

– Тебе не страшно?

– Конечно, страшно, немного. Этот проклятый федерал меня здорово напугал. Еще пара дюймов – и у меня во лбу появилась бы дыра от пули. Я слышал, как она просвистела мимо и сбила с меня шляпу. Надеюсь, именно она предназначалась мне.

– Это не навело тебя ни на какие мысли?

– Конечно, навело. Я понимаю, нет ничего хорошего в том, что наши малыши сейчас у твоего отца. Я желаю сам воспитывать своих детей; не хочу, чтобы их воспитывал дед. Мы не видели их уже три недели, после самого Саут-Бенда. Но я не могу выйти из игры без большого куша, и тогда мы сможем уехать куда-нибудь, зажить спокойной жизнью, купить какой-нибудь бизнес, стать обыкновенными людьми. Однако для такого хода нужны деньги. Нельзя начать с нуля.

Лес не мог сказать, искренни ли его слова. Он повторял их часто, иногда искренне, иногда нет.

– Я обожаю, когда ты говоришь вот так.

– Хелен, я понимаю, как тебе приходится несладко. Ты держишься замечательно. Ты – моя девочка, всегда приходишь мне на помощь… Ты – главная героиня этого кино. Я так тебя люблю – наверное, умру от любви, если меня не прикончат «фараоны». Я – самый счастливый человек на свете.

Далее последовали глупые нежности, которыми обмениваются влюбленные, после чего – секс, доставивший огромное удовольствие.

Глава 21

Кокисвилль, штат Мэриленд

Наши дни

– И чем вы занимаетесь, юная леди? – спросила миссис Тисдейл.

– Я – редактор программы новостей канала «Фокс ньюс» в Вашингтоне, – ответила Никки.

– Терпеть не могу «Фокс ньюс», – сказала миссис Тисдейл.

– Мне часто приходится это слышать.

– Что ж, милочка, постараюсь не держать это против вас. Людям приходится брать то, что им доступно. И все-таки кто этот человек? Он немой?

– Это мой отец. Когда я училась в старших классах школы и приходила домой поздно после свиданий, он говорил, и много. Но сейчас по большей части молчит. Можно сказать, пересох.

Повернувшись, миссис Тисдейл пристально посмотрела на Свэггера. Тот почувствовал себя голым, хотя и был в костюме при галстуке.

– Вы герой? В письме говорилось, вы отличились на военной службе.

– Сам отец не считает себя героем, – заметила Никки. – Он считает, что ему просто везло. Говорит, что всех настоящих героев убили. Но он трижды отправлялся во Вьетнам, хотя одна командировка закончилась преждевременно из-за ранений. С другой стороны, другая затянулась.

– Сэр, а вы сами можете что-нибудь сказать, пожалуйста?

Миссис Тисдейл постаралась оформить свою комнату как можно жизнерадостнее, однако повсюду маячил мрак смерти. Все было желтым: искусственные цветы и картины, изображающие лужайки, ручьи и овечек. И еще здесь стояло медицинское оборудование стоимостью по меньшей мере в миллион, сверкающее, с трубками, ручками и шкалами повсюду, предназначенное для того, чтобы еще несколько секунд продержать в живых тех, кто уже давно должен был умереть. Часть оборудования была подключена к электричеству, другая была таинственно инертной. Каждые несколько секунд что-нибудь пищало. Боб, как и следовало ожидать, терпеть не мог больницы и все остальное, что напоминало ему о том, как он очнулся на Филиппинах и обнаружил, что бедро у него разбито вдребезги, а его наводчика Донни Фена, героя-футболиста и просто отличного парня, командировка которого подходила к концу, больше нет в живых.

– Здравствуйте, – сказал Боб. – Спасибо, что так быстро согласились с нами встретиться.

– Я теперь ничего не могу откладывать надолго.

Детективная фирма, взяв за это весьма приличные деньги, разыскала девяносточетырехлетнюю миссис Тисдейл, урожденную Мэри С. Бриджуотер, здесь, в этом пансионате, где она, пережив или разругавшись со всем своим семейством – хотя ей, похоже, не было до этого никакого дела, – теперь лежала на койке в веселеньком желтом халате, говорившем о ярких воспоминаниях. Эта женщина привыкла смотреть вперед, а не оглядываться назад, – это чувствовалось по ее гордо торчащему подбородку, хотя сейчас она и была подключена к кислородному баллону с помощью маски и трубки и за ее состоянием следил десяток автоматических приборов, придававших ей сходство с существом, сотворенным Франкенштейном. Она была жива!

– Я вам крайне признателен, – сказал Боб.

Старуха снова повернулась к Никки.

– Почему вы здесь, а не творите ложь в Вашингтоне?

– Я занимаюсь этим только по вторникам. А сегодня четверг.

– Замечательный ответ, – похвалила ее миссис Тисдейл. – Мне доставляет удовольствие видеть перед собой такую шуструю девушку.

– На самом деле я здесь потому, что умная и обаятельная и умею брать интервью. А мой отец в этом ничего не смыслит. Поэтому он попросил меня приехать вместе с ним и проследить за тем, чтобы все… понимаете, прошло гладко – как он сам выразился.

– Что ж, вы в этом преуспели. Мистер Герой, вы незаурядный человек, если воспитали такую очаровательную, умную дочь. Когда она перейдет на Си-эн-эн?

– Ей уже предлагали. Но она слишком упрямая и не хочет шевелиться. Упертая девчонка. Ничего ей не втолкуешь.

– Ну раз мне она понравилась, полагаю, вы тоже должны мне понравиться. Итак… вы сказали, Блю-Ай. Боже милосердный, я уехала из Блю-Ай в сорок первом году, когда мне было семнадцать лет. Мой отец – инженер, но во времена Великой депрессии смог устроиться лишь чертежником – получил место на авиационном заводе «Мартин», под Балтимором. И с тех самых пор я жила там, в очаровательной долине, с двумя мужьями, шестью детьми и не могу точно сказать, сколькими внуками, чьи имена я тоже, пожалуй, уже не вспомню. Как видите, мозг мой стал похож на большой кусок швейцарского сыра, и, боюсь, та часть, которая содержала воспоминания о Блю-Ай, превратилась в сплошной пустой пузырь. Позвольте спросить, с чем все это связано? Если в письме и говорилось, я все забыла.

– На самом деле письмо было туманным, – признался Боб, – вспоминать особенно нечего. Да я и сейчас не могу толком объяснить. Понимаете, мой отец Эрл Свэггер был великий человек. Он получил «Медаль почета» за то, что сделал на Иводзиме в сорок пятом году[28], и также в той войне он принимал участие в высадке на пять островов. Вернувшись домой, поступил на службу в полицию штата и погиб при исполнении обязанностей в пятьдесят пятом году, когда мне было девять лет. Но вот его отец является загадкой. Его звали Чарльз Свэггер, он был героем Первой мировой войны, служил в двух армиях, канадской и американской. С двадцать третьего года был шерифом округа Полк, до самой своей смерти, – а также исполнял свои обязанности в сорок втором, незадолго перед тем, как моего отца отправили на Гуадалканал. Когда мне в руки попали кое-какие старые реликвии, я вдруг осознал, что ничего не знаю об этом человеке, и, похоже, он сам хотел, чтобы никто о нем ничего не знал. Возможно, даже сознательно заметал за собой следы. Но именно Чарльз Свэггер сформировал моего отца как выдающегося человека, а мой отец сформировал меня.

– Тоже как выдающегося человека – от отца к сыну.

– Нет, мой отец был настоящий герой. Я же просто везучий подражатель. Так или иначе, я решил узнать что-нибудь про своего деда и выяснить, что лежит в корне всех его загадок. Я обзванивал дома для престарелых по всему Арканзасу, давал объявления в газетах для пожилых, копался в фотоальбомах старинных семейств Блю-Ай, наконец обратился в частное детективное агентство, чтобы попытаться найти кого-нибудь, кто был лично знаком с моим дедом и помнит его. И вот в конце концов оказалось, что такой человек всего один: вы. Вот и всё.

– В таком случае, боюсь, я вас разочарую, мистер Свэггер… полковник Свэггер?

– Комендор-сержант Свэггер.

– Сержант Свэггер, я совершенно не помню вашего деда.

– Я захватил кое-какие фотографии. Подумал, они помогут делу. Я взял их в Историческом обществе Блю-Ай.

– Хорошо, – согласилась старуха. – Я в игре. Сезам, абракадабра, пусть случится волшебство!

Боб достал из портфеля пачку глянцевых снимков, и престарелая красавица взяла их и стала рассматривать, время от времени прерываясь, чтобы задуматься или по крайней мере перейти в поисковый режим, комментируя увиденное.

– Деревья – я помню деревья. Вязы, сотни вязов, и осенью весь мир расцвечивался их яркими красками.

– Да, мэм, – сказал Боб.

– В те времена опавшую листву сжигали, и с августа по начало ноября повсюду стоял запах горелых листьев и висел дым. Правильно?

– Да, мэм, – сказал Боб.

– Это мне так кажется или тогда цвета действительно были другими? Помнится, краски были не такие резкие, как сейчас. Более мягкие, пастельные. В воздухе было больше света. Никто не требовал так настойчиво к себе внимания.

Боб понял, что имела в виду старуха, но не нашел нужных слов.

– Сержант Свэггер, вы не любите цвета?

– Он был занят тем, что уклонялся от пуль и не обращал внимания на цвета, – сказала Никки.

– Замечание принято, – согласилась миссис Тисдейл. – У вас в жизни было полно важных событий, сержант Свэггер, и вам нет дела до язвительных замечаний богатой старой дамы.

– На самом деле я нисколько не обиделся, мэм.

– В любом случае дома, разумеется, были больше, но в них стояла духота, никаких кондиционеров… Я помню большие черные машины, похожие на корабли. Все курили, все носили шляпы, все пили. Да, это было во времена Великой депрессии, но я находилась в числе тех, кого она не затронула. Помню теннис, но, пожалуй, это было уже позже, ближе к войне. Мой отец играл в гольф и состоял членом окружного клуба. Чернокожие были очень услужливыми и невидимыми, даже если были у тебя дома… О, а я помню этот дом; кажется, в нем жил Билли Марлоу… По-моему, он поцеловал меня в сорок первом году, когда мне было семнадцать, незадолго до того, как мы переехали в Балтимор. Кажется, я слышала, что он был сбит в небе над Германией. Обувь такая странная… Я ее плохо помню, хотя припоминаю, что в моде были черные ботинки с белыми мысками, хотя это, наверное, пришло уже позже… По-моему, у меня в голове тридцатые, сороковые и пятидесятые годы смешались в кучу. Боюсь, дальше я вспомню, как ходила в кино посмотреть на Льюиса и Мартина[29].

– Что насчет Ширли Темпл?[30]

– Помню, я смотрела фильмы с ее участием. Помню кинотеатр, помню своих подруг Франни и Тельму, но все это плавает в пространстве, ни к чему не привязано… Сожалею, ничем не могу помочь. Что-нибудь еще, мистер Свэггер?

– И, наконец, вот это.

– О господи… – пробормотала миссис Тисдейл.

Посмотрев на фотографию, она задумалась. Затем закрыла один глаз, как это делает снайпер, прильнувший к оптическому прицелу.

– Вот как это выглядело в газете, мэм.

Боб протянул старухе завернутую в целлофан вырезку из «Кларион» за 11 декабря 1934 года. «Шериф вручает медаль лучшему юному регулировщику».

– На оригинале больше деталей, – сказал он. – Здесь изображение размыто из-за точек.

Миссис Тисдейл продолжала пристально разглядывать фотографию. Наконец – казалось, прошел целый час, хотя на самом деле не больше нескольких секунд, – она сказала:

– Да, теперь, когда я ее вижу, у меня всплыли какие-то воспоминания… Не могу поверить, что я до сих пор на это способна.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Предположим… э… я скажу об этом человеке нечто такое, что вам не понравится?

– Я удивился бы, если б такого не произошло. Все то, чем я располагаю, указывает на то, что мой дед только что стал участником какого-то громкого скандала и вынужден был с позором вернуться в округ Полк. И, поскольку в те времена так было принято, как часть аппарата, управлявшего округом Полк, он был причастен к взяткам, подкупу, незаконным доходам.

– Возможно… я не могла знать все это. Но обратила внимание, что от него пахло как от моего папы, то есть в его дыхании чувствовался виски. Еще я помню, что он держался чересчур любезно, чересчур вежливо, чересчур аккуратно, как это свойственно человеку, который находится в состоянии алкогольного опьянения, но старается показать себя трезвым.

– Да, похоже, у моего деда были проблемы с выпивкой… Я так понимаю, началось это как раз с тридцать четвертого года.

– А что с ним произошло в тридцать четвертом?

– Эту загадку я как раз и пытаюсь решить. Мне лишь известно, что в дальнейшем все стало настолько плохо, что дед обратился за помощью к баптистам. Но всевышний, видимо, был занят чем-то другим.

– Знаете, баптисты напрямую общаются с богом; так что раз уж они не смогли ему помочь, он был безнадежен. Вы точно хотите узнать правду?

– Не хочу. Но я дал слово сделать все от меня зависящее.

– Справедливо. Ну хорошо, как я уже сказала, этот человек был слегка в подпитии. Никто ничего не сказал, но я учуяла запах. Должно быть, он предпочитал бурбон, как и мой отец. Теперь я вспоминаю и другие вещи. Все относились к нему с большим уважением. Несомненно, на него смотрели с благоговейным восхищением, считая за честь находиться в его присутствии. Наверное, дело было в медалях, которые он заслужил в двух армиях.

– Также ему пришлось вступить в перестрелку в Литтл-Роке с очень плохими ребятами, и когда дым рассеялся, мой дед по-прежнему стоял, а вот они – нет. На самом деле такое происходило несколько раз, с разными ребятами, и в конце дед всегда оставался на ногах.

– Да, все дело в ауре… Это был настоящий стрелок. Но в то же время, хоть я это и чувствовала, хорошо помню, что нисколько его не боялась. Этот человек не внушал тревогу. Десятилетней девочке он казался хорошим. Помню, по такому случаю я надела клетчатый свитер. Все юные регулировщики получили по медали, но, поскольку я никогда не опаздывала и не пропустила ни одного дня, меня признали лучшей. Я очень гордилась этой медалью; она так и осталась единственной моей наградой. Также впервые я преуспела хоть в чем-то, ведь меня считали тупой неудачницей. Но когда такой важный человек, как шериф, вручил мне медаль, пожал руку и сказал, что я должна гордиться, это был самый счастливый момент в моей жизни.

– Я рад, что дед подарил вам его.

– И я тоже. Быть может, он не был тем мерзавцем, каким вы его считаете.

– Мы это обязательно выясним.

– Да, теперь я вспомнила. Это вынырнуло из подсознания. Реальность или плод воображения?.. Нет, думаю, реальность.

Боб и Никки ждали. Старуха закрыла глаза, словно дожидаясь начала спиритического сеанса, затем рассмеялась.

– Ну да, точно: ухо!

– Ухо?

– На фото это не видно. Он чуть повернул голову. Его правое ухо. Верхняя часть была забинтована. Рана не была серьезной. Я хочу сказать, это ведь ухо. Кончик уха! Но он был забинтован и заклеен пластырем. Да, определенно. С ним произошла какая-то маленькая неприятность?

– Не знаю. Надо будет вернуться к газетам и посмотреть, есть ли в них какое-либо упоминание.

Откинувшись назад, Боб посмотрел на дочь, и та кивнула.

– Не могу передать, как вы мне помогли. Вы дали мне то, чего у меня не было: ухо.

После церемонии прощания они оставили пожилую женщину в палате, нашли, где перекусить, а затем отправились обратно в Вашингтон. Боб собирался высадить Никки перед ее домом, после чего поехать к Нику и узнать, нашел ли тот что-нибудь новое.

Выходя из машины, Никки сказала:

– Кстати, ты знаешь, что за тобой следят?

Глава 22

«Петля», Чикаго

16 июля 1934 года

Спустившись на грузовом лифте вниз, Чарльз вышел в чикагское пекло – ударившее его кувалдой – и прошел пешком несколько кварталов до Стейт. Главная артерия Чикаго бурлила народом. Это была пора соломенных шляп, похожих на сковороды головных уборов с плоскими полями, которые всегда казались Чарльзу нелепыми. Ох уж эти жители больших городов; они хоть задумываются над тем, какой у них вид? Но повсюду вокруг подпрыгивали, покачивались и тряслись похожие на диски штуковины, а те, на ком они были надеты, верили в их магические охлаждающие свойства, хотя их лица, сверкающие в резких лучах солнца от пота, красноречиво опровергали это убеждение.

Сам Чарльз, хоть и в хлопчатобумажном костюме защитного цвета, потел нещадно. Пройдя два квартала до огромного здания универсального магазина Мориса Ротшильда, он нашел у главного входа телефонную будку. К счастью, она оказалась свободна, и Чарльз, вытерев лоб платком, вошел в нее, плотно закрыл за собой дверь – стало еще жарче! – снял трубку с рычага и поднес ее к уху, надавив на рычаг рукой. Притворяться он не любил, но все же предпринял неуклюжую попытку подыграть, и шпионы «дяди Фила», похоже, знали свое дело, потому что через несколько секунд раздался звонок.

– Это Свэггер.

– Ну разве вы не герой?

Это был бархатный голос мужчины со скамейки в парке, уверенный, с легким оттенком нью-йоркского говора, слишком гладкий.

– Так в чем дело?

– Это ваш счастливый день.

– Хорошо.

– Никаких имен. Но в восточном отделении чикагской полиции есть один «фараон», у которого настолько кривая душа, что он не может найти себе постель, чтобы вытянуться.

«Дядя Фил» помолчал, ожидая смешка, однако Чарльз был не из смешливых.

– В общем, он хочет продать Джонни Ди.

– Отлично, – сказал Чарльз. – Я впечатлен.

– Он знает одну девочку – единственное ее имя Анна, – в прошлом заведовала борделем, занималась постельным ремеслом, когда вас еще на свете не было. Ее проблема в том, что она откуда-то из Европы, у нее неприятности с иммиграционной службой, и та хочет выдворить ее обратно на родину, куда наша девочка не торопится возвращаться.

– Понял, – сказал Чарльз вслух, мысленно добавив: «Переходи к делу!»

– Сейчас у нее дом с квартирами внаем на Северной стороне, на самой границе приличия. Недавно у нее поселился один тип, высокий и тощий, искушенный. Полно денег, красиво одевается, и дамочки от него писают в трусики.

– И это Джонни?

– В самую точку. И вот какое предложение. Анна готова выдать Джонни в обмен на помощь с иммиграционной службой. Вот почему она обращается к вам, представителю федерального правительства, а не к местным бездельникам, которые ничего не смогут для нее сделать.

– Выдать как?

– Это вам предстоит обсудить с ней самой.

– Что со временем?

– Девочка хочет действовать быстро, чтобы не оказаться у себя в Сильвании, Пенсильвании, Трансильвании или как там ее. Вы сможете его взять в течение недели.

Чарльз шумно вздохнул.

– А полицейский, от него можно ожидать неприятностей?

– Нет. Он получит от одних моих знакомых предупреждение не высовываться. Займется приготовлениями, свяжет все вместе. Он хочет присутствовать при захвате или при перестрелке – как получится, – но о нем можно не беспокоиться. Он или сыграет честно, или отправится плавать в озере в холодильнике.

– Вы круто играете…

– Только так и можно.

* * *

От луны остался тонкий серп, озеро застыло неподвижным серым покрывалом, хотя тут и там на нем подмигивали отражения. Позади озаренные силуэты Чикаго заявляли о себе яркими огнями, передавая неравномерным рисунком освещения сложность архитектуры. Каждый вертикальный всплеск света обозначал здание, их было слишком много, не сосчитать, а в промежутках между зданиями виднелись другие здания, бесконечность зданий. Раз в две минуты по ним пробегал импульс света от маяка Линдберг, установленного на крыше небоскреба Палмолив, а когда его яркий луч на время пропадал, над силуэтами города огромной розово-оранжевой диадемой поднималось во всем своем сиянии зарево мегаполиса. Вода лениво плескалась у бетонных блоков, укрепляющих берег, а на водной глади озера редкие огоньки обозначали суда – то ли яхты, то ли баржи.

Два черных «Форда» Отдела стояли на пустынной береговой полосе в нескольких милях к северу от Всемирной ярмарки 1933-го, теперь уже 1934 года, на искусственной насыпи, расширявшей побережье озера с востока, отвоевав эту территорию у большой воды. Когда-нибудь здесь будет разбит парк, но сейчас это место напоминало унылое поле сражения.

В первом «Форде» сидел Мел Первис, как всегда, изящный, а за ним, на заднем сиденье, – Эд Холлис и Кларенс Хёрт с «Томпсонами», с полностью снаряженными барабанными магазинами на пятьдесят патронов; затворы отведены назад, флажки предохранителей опущены, оружие готово в случае западни извергнуть потоки огня. Оба молодых агента сняли пиджаки и надели поверх рубашек пуленепробиваемые бронежилеты, однако галстуки по-прежнему оставались туго затянутыми, накрахмаленные воротнички были заколоты, а на головах красовались шляпы – эти плоские соломенные сковороды. Мало ли что, вдруг нагрянет директор…

Во второй машине за рулем сидел Чарльз, с Сэмом Коули на заднем сиденье. Оба были вооружены пистолетами, а в багажнике покоились «Томпсон» и ружье «Модель 97». Чарльз курил, воздух был плотный, словно вата.

– Шериф, они опаздывают? – спросил Сэм.

– Остается еще две минуты, – ответил Чарльз, сверившись с наручными часами. – Надеюсь, они появятся. Хочется верить, что это дело не развалится, в отличие от всех остальных.

– Но, на ваш взгляд, этому Зарковичу можно верить?

– Он знает правила игры. Из этого еще не следует, что он – ангел добродетельности, но парень понимает, что к чему, и вряд ли захочет нас разозлить, так как знает, какой шум может поднять Отдел.

– Одно из преимуществ работы на самых больших ребят, – заметил Сэм. – Надеюсь, мне сегодня не придется стрелять из «Томми». Я его в жизни в руках не держал.

– Я вас научу. Когда мы закончим, вы сможете стрелять уток из этой чертовой штуковины.

– Ха! Это вселяет оптимизм.

В этот момент с Внешнего шоссе на усыпанную гравием пустошь свернула машина и, приглушив свет фар, медленно покатила к двум машинам правительственного ведомства. Подъехав, машина остановилась и погасила фары.

– Так, – сказал Сэм, – ваш черед, Чарльз.

Ничего не ответив, тот вышел из машины, выбросил свою недокуренную самокрутку и прислонился к бамперу, наслаждаясь дующим со стороны берега ветерком. Из новоприбывшей машины появилась фигура.

– Свэггер? – спросил следователь Заркович.

– Точно, – подтвердил Чарльз, и мужчина, грузный, с одутловатым угрюмым сербским лицом приблизился к нему. Темно-синий двубортный пиджак. Соломенная шляпа. Сигара.

– Она здесь? – спросил Свэггер.

– Да, но она сломалась. Всю дорогу плакала. Не хочет это делать, но еще больше не хочет билет в Бухарест в один конец. Как она поступит? Полагаю, она знает, что делать.

– Жизнь шлюхи – тяжелая штука, – философски промолвил Чарльз.

– Да, я уж заметил… Кстати, вы привезли своего главного?

– Самого главного. Первис во второй машине, но настоящая власть в руках Коули. Он здесь, чтобы заключить сделку.

– Во второй машине никто не наломает дров?

– Эти люди прошли подготовку. Лучшие из лучших.

– Хорошо, а как насчет моей просьбы, она принята? Я участвую в задержании и получаю свою долю славы. Моему шефу говорят, какой я герой. Мне выдают вознаграждение.

– Насчет вознаграждения не уверен, и я этого никогда не обещал. Все остальное в порядке.

– Отлично, я иду за девчонкой.

Чарльз проводил взглядом, как полицейский вернулся к своей машине и постучал в заднее стекло. Стекло опустилось. После недолгого обмена фразами дверь открылась, и появилась длинноногая девица в шляпке, похожей на перевернутое ведерко, и коротком платье. Ее фигура и платье были элегантными, но на ногах она стояла нетвердо, словно у нее сломался каблук. Даже издалека Чарльз разглядел, что ее большие глаза подчеркнуты искусно нанесенной косметикой. Девица походила на звезду немого кино.

Держа под руку, Заркович проводил ее к машине. Прикоснувшись к шляпе, Чарльз сказал: «Добрый вечер, мэм» и открыл заднюю дверь. Девица изящно села в машину.

– Пожалуйста, миссис Сейдж, устраивайтесь поудобнее, – уверенным тоном произнес Сэм. – Это беседа, а не допрос. Курите, если хотите.

– Благодарю вас.

– Итак, для того, чтобы мы вам помогли, вы должны рассказать нам, как сможете нам помочь. Это понятно?

– Конечно.

– В таком случае, будьте добры, продолжайте.

Девица начала рассказ на своем причудливом языке с иностранной окраской, где твердые согласные становились мягкими, гласные растягивались и странные ритмы Восточной Европы густым соусом обволакивали слова. Она заведует жилым домом с меблированными комнатами, в прошлом у нее на счету не совсем благовидные делишки, поэтому всем известно, что она не побежит жаловаться в полицию. Самые разные люди находили это полезным, и она привыкла к тому, что какой-нибудь бодрый крепыш заплатит ей втридорога за пару ночей, после чего бесследно исчезнет. Ее дом славился как место, где можно «залечь на дно». Несколько недель назад квартиру снял один высокий здоровенный тип. Привлекательный, одетый с иголочки, обходительный, дамский угодник, денег полно. На миссис Сейдж он сразу произвел впечатление, хотя быстро связался с одной из ее жиличек, Полли Гамильтон. («Ф комнате та-акой шум. Прузины матраса всю ноць – скрип, скрип, скрип!») Наконец она сообразила, кто это такой, тип прочитал это по ее глазам, и они дружески поболтали. Похоже, его это мало встревожило. Он считает себя неуязвимым. На самом деле они частенько выходят в город втроем – жеребец и две очень симпатичные девчонки. Просто поразительно, никто никогда не обращает на них внимания! Это все потому, что он все время такой непринужденный, такой счастливый, общительный, и людей к нему влечет. Они даже несколько раз заходили в полицейский участок!

Сэм кивал, принимая все молча.

Но ситуация резко изменилась в прошлую среду: девице припомнили ее прошлую судимость, и в письме из иммиграционной службы потребовали немедленно депортировать ее как нежелательного иностранца, даже назвав дату, когда она должна покинуть Соединенные Штаты, пригрозив в случае неповиновения арестом и тюремным заключением. Девица расплакалась.

– Я не могу вернуться домой. Там у меня ничего нет, и скоро начнется война, помяните мое слово. У меня в целом свете никого нет, и здесь я построила больше, чем когда-либо у меня было. Я не могу всё потерять.

– Хорошо, – наконец произнес Сэм, положив руку девице на плечо, успокаивая ее. – Посмотрим, что можно сделать. Никаких гарантий я дать не могу. Но если вы сыграете важную роль в задержании Джона Диллинджера, я напишу письмо в вашу поддержку директору иммиграционной службы. Больше того, наш Отдел имеет значительное влияние в Вашингтоне, и это влияние будет задействовано по максимуму. Я могу пригласить юриста, чтобы составить формальное соглашение, или вы можете поверить мне на слово. Я предпочел бы последнее, поскольку чем быстрее и проще все будет сделано, тем легче будет сохранить все в тайне.

– Понимаю. Кажется, вам можно верить.

– Замечательно.

– Так что первым делом я предлагаю вам вот что. Этот человек сделал операцию, чтобы изменить себе лицо. Хирург резал и скоблил его; Джонни говорит, что едва не умер. Мы с Полли его выхаживали. Целую неделю он ходил в бинтах, но теперь уже снял их. Должна сказать, толку особого нет. Это тот же самый Джонни, только сейчас он какой-то обмякший и раскисший. Однако лицо то же самое – те же самые проницательные глаза, та же кривая улыбка и заразительный смех. По мне, он напрасно терпел боль и страдания.

– Хорошая новость, – сказал Сэм. – Я предупрежу своих людей.

Последовала пауза, поскольку оба не могли придумать, как быть дальше. Сэм не хотел показаться чересчур алчным и нетерпеливым, Анна Сейдж не хотела выдавать Джонни без Спектакля раскаяния.

– Миссис Сейдж, – наконец сказал Сэм, – думаю, вы всё прекрасно понимаете. У нас ничего не получится, если вы не отдадите Джонни нам в руки.

– Вы не сделаете ему ничего плохого?

– Мы никогда не стреляем первыми. Но… подобные ситуации могут развиваться непредсказуемо, стать неуправляемыми, даже если в них задействованы самые опытные люди. Когда в руках появляется оружие, трудно контролировать то, что будет дальше. Поэтому я скажу только, что мы не собираемся его убивать. На этот счет у меня есть четкие инструкции из Вашингтона, от нашего директора.

– Я просто боюсь, что какому-нибудь зеленому юнцу захочется нажать на спусковой крючок…

– Миссис Сейдж, задержание будет осуществлять агент, сидящий впереди. У него большой опыт в подобных делах, и он известен своим спокойствием и рассудительностью. Спросите лучше у него самого.

Повернувшись к Чарльзу, девица подняла на него свои неестественно огромные чарующие глаза. Тому показалось, будто его соблазняет Глория Суонсон[31].

– Мэм, – сказал он, – я тоже не буду ничего обещать. Но могу сказать, что у меня нет никакого желания, никакой потребности, никакой жажды убивать кого бы то ни было. Я слишком старый и просоленный, чтобы меня хоть сколько-нибудь волновали слава и известность. Мне не нужны шум, внимание, газеты. Я просто хочу надеть на этого типа наручники и отправить в кутузку, после чего расслабиться и хорошенько напиться впервые за пять лет.

Девица улыбнулась.

– Хорошо, – сказала она.

Кинотеатр «Марбро». На Халстед. Ради красоты заведения и кондиционера, а не ради фильма, посмотреть который хотели только девчата, – «Маленькая мисс Маркер», с той смазливой малышкой, которую Чарльз терпеть не мог. Завтра вечером, скорее всего, сеанс в 7.30. Если что-то изменится, миссис Сейдж позвонит.

Глава 23

Гленвью, штат Иллинойс

21 июля 1934 года

Заведение было старым: два сельских дома, объединенных вместе, на отличном участке земли на восточной окраине аэродрома Кертисс – рев авиационных двигателей доносился регулярно, – и уже на протяжении, казалось, нескольких столетий здесь находилась придорожная закусочная, одно из тех тихих мест, которые никто не замечает, однако тем не менее они всегда оказываются где-нибудь поблизости, когда нужен надежный резервный источник выпивки или жратвы. Окна, закрытые зелеными ставнями, крыша с коньками, буйство зелени, облепившей стены, вокруг тенистая рощица. По ночам из здания вырывались полосы света, которые падали на деревья, отбрасывая от деревьев и листьев тени, образующие причудливые узоры, приятные глазу.

Лес приехал сюда первым, вместе с Толстяком и Джеком, и, выбрав погруженную в полумрак кабинку в глубине зала, устроился там. Подошла официантка; Лес заказал кока-колу, остальные предпочли разливное пиво. Затем появился Джимми Мюррей, настоящая легенда, к которому все неизменно обращались почтительно «мистер Мюррей». Это он в 1924 году организовал крупнейшее ограбление поезда в Рондауте, штат Иллинойс, для банды Ньютона. Ни одного убитого, огромные деньги перешли из одних рук в другие, и в историю преступности это дело вошло как практически идеальное, хотя впоследствии Джонни Ньютона все-таки схватили, и он провел несколько лет за решеткой.

Какое-то время разговор шел ни о чем – все тянули время, дожидаясь, когда подъедут Джонни и Гомер. Мистер Мюррей заправлял спектаклем, убеждаясь в том, что все устроено согласно четким требованиям его плана. Также он сообщил последние сведения о поезде, который в пятницу, 10 августа, выезжал из Де-Мойна. Именно он в этом месяце, скорее всего, должен был перевозить больше всего бабла, поскольку, как выяснил Мюррей, небольшие федеральные депозитарии обыкновенно отправляли наличные раз в месяц – как правило, во вторую пятницу. Проклятый сейф будет ломиться от денег, и Мюррей выразил надежду, что подрывник знает свое дело, поскольку «мыло» – штука хитрая, с ним нужно обращаться тонко, если не хочешь взорвать вместе со сталью товар, а также оторвать себе руки.

– Он – хороший специалист. Использует взрывчатку под землей, на шахте. Знает, куда ее заложить и как подорвать, – сказал Джек. – Он показал мне, как все будет. Оторвал взрывом петли крышки багажника, не повредив запаску внутри.

На стол упала тень; все подняли взгляд и увидели, что это Джонни, звезда собственной персоной, как будто специально подстроивший так, чтобы свет озарял его сзади, по-голливудски. Выглядел он отменно, как всегда, в ладно скроенном двубортном костюме, галстук в полоску туго стянул накрахмаленный воротничок, соломенная шляпа низко надвинута на глаза. Джонни был больше похож на Кларка Гейбла, чем на гангстера. Ему недоставало только усиков; зато в глазах у него сверкали веселые искорки, перед которыми никто не мог устоять.

– Здесь отбор актеров для комедии «Пострелята»? – весело спросил Джонни. – А где наш Торопыга?

Это замечание вызвало смех. Протиснувшись в кабинку, Джонни жестом показал официанту принести что-нибудь пенящееся и обвел собравшихся благожелательным взглядом.

– Так здорово снова собраться вместе! Вы – лучшие ребята, с кем я когда-либо работал. Лес, рад тебя видеть. Надеюсь, у Хелен все хорошо. И великий мистер Мюррей, гений и мастер планирования. Ну и вы, помощники, рядовые солдаты в войне с банками. Ребята, вы лучшие из лучших.

Последовали рукопожатия и похлопывания по плечам, как ведут себя собравшиеся вместе мужчины: немного смазки, покурить и приступить к делу. И если Джонни и был звездой, он не разыгрывал это так, как мог бы, великодушно уделяя внимание своим собратьям по преступному ремеслу. Но Лес, совершенно трезвый, не мог не начать с горькой ноты.

– Где он?

– Гомер? – спросил Джонни, стараясь раскурить сигару от протянутой Толстяком спички. – О, ну вы же знаете Гомера, он приходит и уходит, когда ему вздумается. Он обещал быть здесь, но пока что его не видно.

– Сукин сын, – пробормотал Лес. – В этом деле нам нужен еще один «ствол».

– Быть может, пуля размягчила ему мозги, – предположил Джонни. – Его тогда здорово шарахнуло. Он говорил, что у него с месяц болела голова.

– Господи! – воскликнул Лес. – Если этот тип не откалывает свои глупые шуточки, стало быть, он опаздывает!

– Лес, – вмешался Джек, – нельзя отрицать, что Гомер прикрывал тебя, меня и Джонни, когда мы в Саут-Бенде отступали к нашей машине.

– Имея дело с этим типом, черт возьми, – возмущенно произнес Лес, – можно быть уверенным только в том, что ни в чем нельзя быть уверенным!

– Лес, просто успокойся, – сказал Джонни, старший брат для всех. – Может быть, он придет, может быть, не придет. Это же Гомер. И все-таки когда свистит свинец, на него можно положиться. В любом случае я уверен, что мы сможем провернуть это дело с пятью «стволами» вместо шести. А вы как полагаете, мистер Мюррей?

– Ну, Джонни, шесть было бы лучше, – сказал Джимми, – но и пяти хватит. Все зависит от того, сколько шума поднимут ребята с почты. И, должен напомнить, доля каждого получится больше. Давайте же выпьем за долю, которая станет больше!

Он поднял свой бокал, и все дружно последовали его примеру, в том числе и Лес, который также поднял стакан с кока-колой, хоть и с небольшим опозданием и без особого воодушевления.

– Ладно, Лес, ты у нас главный; просвети меня, каков расклад, и скажи, что я должен сделать, чтобы одеть свою новую подружку в норку и бриллианты и расквитаться со всеми теми ведьмами, на которых мне так везет.

Лес пересказал план мистера Мюррея, и тот время от времени вставлял пояснения и уточнения. Даже те, кто слышал все это уже десяток раз, слушали затаив дыхание. Джонни сразу же пришел в восторг.

– Я еще никогда не работал с нитроглицерином, – признался он. – Тут меня охватывает дрожь. Ребята, вы уверены, что это безопасно?

– Да, – подтвердил Джек. – Мой человек тут просто гений. Главное достоинство нитроглицерина – его много не нужно. Не нужны провода, батарейки, капсюль и все остальное. И можно быть уверенным в том, что он сработает очень точно, вот почему нитроглицерин незаменим в угледобыче. При необходимости можно аккуратно извлечь жилу породы. Нитроглицерин носят в коробках, заполненных стружкой. Затем наносят на замок или петли, или что там еще нужно взорвать, с помощью пипетки. Достаточно маленькой капли.

– Как его подорвать?

– С помощью обыкновенного взрывателя с бикфордовым шнуром. Капнуть нитроглицерина, вставить взрыватель – я сейчас говорю про замок, – быть может, прилепить его изолентой. Затем поджечь бикфордов шнур; через три секунды вспыхнет воспламеняющая смесь – маленький хлопок, но удар достаточной силы, чтобы сработал нитроглицерин, – и большой взрыв. Взрыв направленный, сосредоточенный, вычищает потроха из замка или отрывает петли.

– Только не забудьте захватить спички, – сказал Джонни, и все рассмеялись.

Это было счастливое время. Официантка постоянно подносила кружки с пивом, а также тарелки с кружочками лука, свиными ребрышками, маринадом, жареными колбасками, насаженными на зубочистки, и даже свежими устрицами. Это было так здорово – грабить банки и быть знакомым с самим Джонни Ди. На столе раскладывались карты, изучались дороги; Толстяк доложил о том, как у Кэри продвигаются дела с машинами. Ребята весело проводили время, и постепенно разговор перешел на бейсбол – Джонни был большим поклонником «Кабс» и после Саут-Бенда уже успел побывать на нескольких играх. И, разумеется, наконец девочки; тут все уступили место Джонни, ибо у него был особый дар снимать смазливых девиц и проходить с ними весь путь до конца. Но в этом отношении Джонни был настоящим джентльменом, никаких «и потом она взяла в рот», и ему удалось передать все тонкости общения со своей новой подружкой Полли, не прибегая к пошлостям.

Затем – скачки; были перечислены все самые резвые лошадки. Потом – сплетни о мафии; что задумал Нитти, кто будет заправлять Саут-Сайдом теперь, когда Альберто Маппа в больнице с подагрой – поговаривают, это сифак! – и куда все идет, какое будущее у вооруженных грабежей, когда полицейские мгновенно связываются между собой по радио, насколько серьезной организацией станет Отдел и как всем надоел этот хлыщ Первис, каждый день треплющийся перед газетчиками. Толстяк даже слышал, что у самого директора терпение на исходе!

Затем, около полуночи, были распределены новые поручения: Джеку предстоит найти туристический домик и надежное заведение, где можно будет остановиться, Толстяк подготовит тысячу патронов калибра.45 для «Томпсонов», Лес разведает альтернативные пути отхода, а мистер Мюррей через свои источники в Рок-Айленде будет отслеживать любые изменения в расписании и маршруте поезда. Джонни, самый крутой парень в Америке, просто будет наготове.

Наконец настало время расходиться; расплатившись, ребята выбрались на улицу, с сожалением покидая уютный шелест четырехлопастных вентиляторов под потолком, которые приводили в движение атмосферу «Уэйфарер Инн», создавая некоторую прохладу, пусть и недотягивающую до стандартов кондиционера. Вышли на стоянку, где теперь оставались только их машины. Свет из окон отбрасывал причудливые тени от листвы, воздух был по-тропически насыщен влажностью и жизнью насекомых, и сквозь низкие тучи изредка пробивался тонкий серп луны. По радио звучала «Грозовая погода». Со стороны Кертисса регулярно доносились жуткие завывания мощных авиационных двигателей прилетающих и улетающих самолетов.

Лес отвел Джонни в сторону, в темноту.

– Честное слово, Лес, – начал тот, неправильно истолковав желание подельника поговорить с глазу на глаз, – не стоит беспокоиться насчет Гомера. Такой уж он человек, нужно принимать его как есть. У него в голове ветер, а эта девчонка Конфорти учит его таким вещам, о существовании которых он даже не подозревал.

– Дело не в этом, Джонни. Послушай, я не хотел говорить перед ребятами, потому что, возможно, ты не захочешь распространяться об этом.

– Ладно, мальчик, выкладывай. Говори, что там у тебя. В чем дело? Исповедуйся святому отцу.

– Это совсем не то, что ты думаешь. Джонни, мне страшно.

Он рассказал о странном незнакомце, появившемся на гребне холма, о метком стрелке, который едва не пригвоздил его пулей из пистолета с расстояния сто пятьдесят ярдов.

– Отличная стрельба, – был вынужден признать Джонни.

– Да, стрельба была просто потрясающая. Говорят, чтобы разобраться с нами, Отдел приглашает стрелков с Запада – понимаешь, экспертов-ковбоев, у которых на рукоятках пистолетов зарубины в память об одержанных победах. Больше никаких клоунов-адвокатов, которые боятся стрелять и не любят оружие, потому что оно такое шумное. Это мастера своего дела, холодные головы, техасские рейнджеры и шерифы убогих городков, по улицам которых разгуливают коровы. Настоящие стервятники в том, что касается оружия.

– Может быть, и так. Однако я до сих пор еще не встречал того, кто быстрее меня выхватит пистолет и метче выстрелит. Впрочем, все меняется, тут я с тобой согласен. Если добавить распространение радио, возможно…

– Я совсем не об этом, Джонни. Я не о том, какой хороший стрелок этот тип; я о том, откуда он вообще там взялся. Что, просто случайно появился? Как такое могло произойти? Шанс меньше одного на миллион. Вероятность уже дала крен пятью секундами раньше, когда появились два «фараона» из полиции штата. А это уже было двойное зеро, одно за другим. Такого никогда не бывает.

– Ну… конечно, бывает, и я уверен, что так и произошло. Колесо рулетки не знает, на какой цифре остановиться. Оно просто останавливается там, где останавливается.

– Все твердят то же самое. Но я в это не верю. По крайней мере, в нашей вселенной.

– Хорошо, к чему ты клонишь?

– Где-то есть утечка, – сказал Лес.

– Что?

– Кто-то болтает.

– Никто ничего не знает. Нечего сливать. Мальчик, я простой фермер из Индианы, но кто мог составить на нас общую картинку? Мы повсюду, мы здесь, мы там, мы везде и нигде.

– Есть только одна организация. Сам знаешь, макаронники и жиды.

– Не совсем понимаю. Им-то какое дело?

– У меня есть кое-какие мысли, надо будет пораскинуть мозгами. Но ты сам подумай – с точки зрения осуществимости. По сути дела, мы живем внутри этой организации, постоянно с ней общаемся. Она контролирует все заведения, в которых мы бываем, таверны, клубы, публичные дома. Даже вот эта забегаловка – у организации есть в ней своя доля. Если кто-то наверху задумал получить о нас полную картину, он смог бы это сделать. Это было бы непросто, потребовалось бы много звонков, много возни, нужно было бы собрать информацию, договориться тут и там… Выяснить, какие глаза видят и какие уши слышат в самых разных местах, затем покорпеть над всем этим и сложить цельную картинку, как мозаику. Это можно было бы осуществить, если б по какой-либо причине Нитти этого захотел. Он пригласил бы какого-нибудь типа, самого толкового, самого дошлого, не громилу с кулаками и автоматом, а мыслителя, и тот до всего додумался бы.

– Только из того, что такое возможно, – подумав, сказал Джонни, – еще не следует, что это произошло. Хлопот слишком много. А какой смысл? Все мы понимаем, что рано или поздно это закончится, как только поставят рации на все машины, разберутся с дурацким запретом пересекать границы округов и штатов[32] и запретят скорострельное оружие. Я прекрасно понимаю, что дни крупных дел сочтены, и ты тоже это понимаешь, и, как и ты, я хочу напоследок еще один большой куш, еще одно идеальное дело, после чего куплю в Тихуане участок земли с домиком, с видом на Тихий океан, вы с Хелен и ребятами слева от нас, а Гомер с Микки, а может быть, и со своими ребятами, – справа. Я буду вместе с Полли, а когда Билли[33] выйдет на свободу, они с Полли как-нибудь разберутся, и все будут жить счастливо.

– Я сам хочу того же самого, Джонни, но только без Гомера с Микки. Впрочем, ты прав – Мексика, теплое небо, солнце, вечные пальмы… Мои малыши будут там так счастливы.

– В таком случае мы сделаем всё для того, чтобы это случилось. Забудь об итальянцах. У них хватает других забот – например, откуда теперь потекут бабки, после того как отменили «сухой закон», а еще не нужно забывать о налогах, как это выяснил на своей шкуре Аль Капоне, и о том, какой босс хочет прибрать к рукам какую территорию и кого он должен для этого торпедировать. Они ненавидят друг друга не меньше, чем нас, а может быть, и больше, и друг друга они ненавидят даже больше, чем полицейских, и им нет никакого дела до Отдела, который их просто не замечает. Не в их интересах выступать против нас.

– Ну… – неуверенно начал Лес. Натура эмоциональная, он не смог скрыть мелькнувшую у него на лице боль.

– Давай вываливай.

– Да, прямо сейчас это не в их интересах, согласен; но они занимаются таким ремеслом уже тысячу лет и всегда мыслят наперед, смотрят в будущее. Они понимали, что «сухому закону» подходит конец, и подготовились к этому; они перебираются в Голливуд, стараются наладить общенациональную сеть, чтобы контролировать все игорные притоны, они хотят получить в свои руки целый город, чтобы превратить его в одно большое казино, как это было с Хот-Спрингс[34], и они его получат; я слышал, они даже присматриваются к Кубе, и так далее. К тому же они объединяются – Чикаго, Нью-Йорк, Кливленд… теперь это уже не один клан на каждый город, а единая организация от одного побережья до другого.

– Мы, деревенские ребята, собираем крохи в таких провинциальных городках, как Саут-Бенд и Су-Сити, о которых эти придурки даже не слышали, – возразил Джонни. – А в следующем месяце это будет Уитон. Ты полагаешь, макаронникам есть какое-то дело до Уитона? Уверяю тебя, им выйдет боком наступать на нас. Лес, иногда ты слишком заводишься. В нашем ремесле необходимо оставаться спокойным. Послушай меня, мальчик, я тебя люблю, но ты должен придумать, как выбросить из головы всю эту дурь. Ты можешь запугать ребят, а я не хочу идти на дело вместе с запуганными ребятами. В нашем ремесле нет места для ошибок.

– Ну хорошо, Джонни. Возможно, ты прав.

– Тебе нужно писать сценарии для кино. У тебя богатое воображение.

– Ха-ха – это будет что-то! Я пишу для таких парней, как Кэгни и Гейбл…

– Бывают вещи и почище этого. А тут что такого? Кстати, о кино: девочки тащат меня посмотреть на эту коротышку, которую я терпеть не могу, сам знаешь. – Джонни задергался, словно марионетка на нитках, нелепо подпрыгивая для пущего эффекта, и Лес громко рассмеялся, видя, как этот крутой парень, широкоплечий, красивый, как Гейбл, изображает пляшущего ребенка.

– Тем не менее это способ спастись от жары, – продолжал Джонни, успокоившись. – И «Марбро» мне нравится – кинотеатр большой, совсем как дворец.

– Ты бы посмотрел «Манхэттенскую мелодраму», – сказал Лес. – Ее до сих пор крутят. Мы с Хелен смотрели ее несколько дней назад. Гейбл в роли гангстера – наверное, образ срисовали с Чернявого[35], – и получается у него неплохо. Он не похож на всех тех гангстеров, которых я видел, но все равно, когда на него смотришь, невозможно оторваться.

– А девочкам понравится? Наверное, понравится, раз там есть Гейбл, – он им нравится. Черт возьми, мне самому нравится Гейбл.

– Ему нужно было бы сыграть тебя, Джонни. Какая это была бы картина! «Чикагская мелодрама», Гейбл в роли Диллинджера… Она принесла бы целый миллион!

– Нет, – возразил Джонни, – в конце фильма придется умереть. Теперь это закон.

Глава 24

Маклин, штат Вирджиния

Наши дни

Отъехав от дома дочери, Свэггер миновал три квартала, свернул наугад в переулок между жилыми домами, выключил фары и стал ждать.

Ничего. Ни одна машина не свернула следом за ним.

«Следят? Черт возьми, кто может за мной следить?»

С другой стороны, у Никки сверхъестественное чутье на наблюдение и слежку. Возможно, это фамильная черта Свэггеров, поскольку у самого Боба она также присутствовала: эта странная дрожь с мурашками, когда на тебя падает взгляд хищника. Несколько раз чутье спасало ему жизнь, и к своим годам Боб привык ему доверять. Однако сейчас он ничего не почувствовал, а Никки почувствовала.

Впрочем, все его мысли были поглощены 1934 годом и его дедом. Боб беспрестанно болтал об этом, несомненно, до смерти надоев дочери. Поэтому он был рассеянным, мысли были заняты теоретическими предположениями, и звериная его составляющая отступила дальше обыкновенного. Никки же, напротив, скорее всего, перестала его слушать и безучастно смотрела по сторонам, и ее подсознание услышало это – шепот топора, волчий вой, щелчок взведенного курка. Его дочь это почувствовала, сам же он – нет…

Боб был озадачен. Он прождал еще несколько минут, в полном одиночестве в пустынном переулке, застроенном красивыми старыми особняками под вязами, поскольку это был северо-западный сектор Вашингтона, и Бобу хватило ума сообразить, что здесь живет «качество».

Он снова завел двигатель, проехал несколько кварталов и вернулся на главную магистраль, Висконсин-авеню, где повернул налево, в сторону Джорджтауна, по мосту Ки-Бридж перебрался в Вирджинию и по Кольцу доехал до большого дома Ника в пригороде Маклина. Всю дорогу Боб смотрел в зеркало заднего вида, ища фары, которые упорно держались бы следом за ним, не удаляясь и не сворачивая в сторону, но ничего не находил. На оживленном перекрестке огляделся по сторонам, запечатлевая в памяти машины вокруг, после чего свернул на стоянку у обочины, пропуская их. Ждал, ждал, ждал, затем продолжил свой путь. На следующем светофоре он повторил тот же самый быстрый осмотр, ища машины из предыдущей группы. Ничего.

Боб направился обратно в Маклин, снова проверяя машины позади на скорость и направление, и ничего не обнаружил. Наконец доехал до улицы, от которой отходил тупик, ведущий к дому Ника, не доезжая до него, свернул на предыдущем перекрестке, остановился и погасил свет. Даже на самой улице долго не было ни одной машины, не говоря уж о том, чтобы кто-то свернул следом за ним. Почувствовав себя в безопасности, Боб завершил путь к дому Ника и задержался на дорожке перед ним, ожидая какого-либо действия. Ничего.

Открыв дверь своим ключом, Боб вошел в дом, увидел, что все спят, снова включил сигнализацию и направился прямиком в комнату для гостей, спать. Но сперва он позвонил своей жене, немного поболтал с ней о том о сем. Затем спросил:

– Слушай, понимаю, это глупо, но ты ведь никого не видела, правда?

– Не видела? Ты о чем?

– Ну понимаешь, никого, кто бы шарил, подсматривал, вынюхивал…

– Господи, Боб, ты же обещал, что в этом деле не будет никаких приключений!

– Я не вижу, какое здесь может быть приключение. Сплошная грязная старина. Она никого не может интересовать, это совершенно очевидно, и все-таки у меня такое чувство, будто за мной следят. – Для простоты Боб исключил упоминание о Никки.

– Быть может, это просто мания преследования. У тебя много оснований страдать от нее, и я даже не знаю, почему она обходит тебя стороной.

Ответ: потому что его враги мертвы, а не скрываются в тенях.

– Ну хорошо, – вздохнул Свэггер, – возможно, все дело в этом.

Он положил трубку.

Утром – Боб долго валялся в кровати, чтобы не встречаться с женой Ника Салли, всегда недолюбливавшей его, – он за кофе задал тот же самый вопрос Нику.

– Нет, – ответил тот. – Ничего.

– Никаких посторонних машин, стоящих рядом с домом, никаких странных ощущений, будто за тобой наблюдают в бинокль, никаких случайных совпадений, вроде одного и того же незнакомца, с которым ты постоянно сталкиваешься?

– Я не обращал внимания. Но мне хочется думать, что такое я заметил бы.

Боб рассказал другу о вчерашнем происшествии.

– Никки ничего не почувствовала бы и не увидела, если б ничего не было.

– Я на несколько дней перейду на «желтый» уровень опасности, – сказал Ник.

– Очень признателен. Понимаешь, меня беспокоит не то, что Никки может ошибаться. Я боюсь, как бы она не была права. Потому что в этом случае ребята знают свое дело, и как только Никки их засекла, они отступили. Но как они поняли, что их раскрыли?

– Интересный вопрос.

– Они настолько хорошо знают свое дело, что либо их не существует, либо они – высококлассные опытные оперативники, а такой талант стоит недешево; следовательно, тот, кто за ними стоит – опять же, если он существует, – вкладывает в эту операцию большие деньги.

– Похоже на то, – согласился Ник.

– А теперь я задам тебе вот какой вопрос: ты знаешь о моем деде все, что знаю я, ты знаешь все, что я разузнал, а возможно, даже больше, потому что ты читал архивы гораздо внимательнее меня. Так вот, ты можешь назвать хоть одну причину, почему это заинтересовало кого-то еще?

– Кого-то еще? У тебя есть какие-нибудь мысли?

– Абсолютно никаких. Но, в конце концов, меня знают в Управлении[36], меня знают в вашей конторе, меня знают в других несуществующих ведомствах, прячущихся за аббревиатурами, так что, возможно, в одном из них на меня завели новое дело.

– Быть может, это налоговая служба. Ты платишь налоги?

– Неизменно более чем щедро.

– Никаких алиментов, черных выплат, долгов, никаких разгневанных мужей, крупье, защитников окружающей среды, ничего по сделке о продаже участка?

– Не думаю. Я ничего не вижу.

– Ну, может быть, Управление или Министерство внутренней безопасности решили привлечь тебя в качестве консультанта по борьбе с терроризмом, специальность «снайперское искусство», и сейчас тебя скрытно проверяют, прежде чем сделать предложение, потому что если ты занимаешься чем-то нечистым, с тобой лучше не связываться.

– Возможно. Вот только последние несколько месяцев я лишь сидел на крыльце как истукан, затем вдруг сорвался в этот маленький крестовый поход, чтобы разузнать все о человеке, которого нет в живых с сорок второго года, – и внезапно где-то что-то зашевелилось…

– Никаких завязок с организованной преступностью?

– По крайней мере я ничего не знаю. Возможно, падение старого хрыча в глазах Бюро как-то связано с мафией, но честное слово, это же было больше восьмидесяти лет назад. Кому сейчас до этого какое дело?

– Ладно, – сказал Ник, – если ты по-прежнему думаешь о каком-то заговоре, мой опыт однозначно утверждает, что, если заговор, хотя бы потенциальный, действительно существует, в большинстве случаев причина этого одна: не информация, не месть, не справедливость, не гнев, а только деньги. Доллары.

– Очень дельное замечание, и я согласен, что мотив прибыли объясняет практически все.

– Итак… где забытые сокровища? Под крестиком на том детском плане, что нарисовал твой дед? Где клад? У тебя появилась надежда найти пропавшие миллионы Джона Диллинджера? Малыш Нельсон украл картину одного из старых мастеров? Кто-нибудь из ребят крал бриллианты, акции компании, которая впоследствии стала «Ксероксом»? Сделки о продаже земли, карты золотых приисков?

Это был тупиковый вопрос.

– Не ходившая в обращении тысяча, найденная в сейфе. Быть может, кто-то думает, что таких бумажек много, хотя я не могу в это поверить, поскольку в те дни суммы были гораздо меньше. На всех своих ограблениях Диллинджер украл около ста пятидесяти тысяч, а Малыш тут здорово от него отстал. Так что даже если под крестиком на плане спрятаны сто пятьдесят «кусков», по нынешним меркам это немного.

– Да, немного.

– И даже если б это действительно было так, появление крупной суммы в подобных купюрах тридцать четвертого года привлекло бы большое внимание.

– Совершенно верно, – согласился Ник. – Так что если мыслить категориями богатства, заключенного в небольших размерах, которое может быть спрятано под крестиком, наиболее вероятными кажутся алмазы, потому что в маленьком чемоданчике поместится камушков на несколько миллионов. Крупные камни без огранки, нигде не зарегистрированные. Ради этого уже имеет смысл предпринять какие-то телодвижения.

– Я не вижу ничего указывающего на алмазы. Впрочем, я не вижу вообще ничего. Эти ребята из сельской глубинки жили сегодняшним днем – забирали наличные и тотчас же их тратили. Я не понимаю, каким боком тут могут оказаться спрятанные сокровища.

– Много вопросов и никаких ответов.

– Быть может, все это плод моего воображения… Но тут есть еще кое-что.

– И что же?

– Я абсолютно лишен воображения.

Часть третья

Глава 25

Линкольн-авеню, Чикаго

22 июля 1934 года

Повсюду на девятнадцатом этаже царила шумная суета. Молодые агенты не могли сидеть за работой, хотя сегодня было воскресенье, и бродили по комнатам, образуя тут и там кучки, возбужденные и встревоженные. Все непрерывно курили, и тяжелые вентиляторы под потолком выгоняли дым через открытые окна в перегретый чикагский воздух. Сегодня температура опять должна была зашкалить за сотню по Фаренгейту[37], хотя молодежь находилась в таком состоянии, что вряд ли способна была это заметить. Туалет постоянно был занят, никто ничего не ел, никто не мог сидеть на месте. Одни непрерывно болтали, другие хранили молчание, кто-то бесцельно бродил с мечтательным выражением лица.

Только в одной комнате можно было найти спокойствие. В арсенале. Поскольку задержание должно было произойти в людном месте, в кинотеатре «Марбро», жарким вечером там должно было быть полно народа, ибо кондиционеры могли предложить хотя бы временную защиту от молота-жары и наковальни-влажности, Сэм категорически постановил: никакого длинноствольного оружия. «Томпсоны», винтовки «Браунинг» и ружья «Модель 11» оставались в стеллажах в сейфе, за запертой и опечатанной дверью, никаких сохранных расписок, все оружие тщательно пересчитано Эдом Холлисом.

Чарльз в одиночестве сидел за столом. Он был в одной рубашке, но кобура ручной работы упряжью кожаных ремней стягивала его плечи, прочно удерживая пистолет под мышкой левой руки; еще один ремешок отходил от конца кобуры к ремню, обхватывал его петлей и возвращался назад. Работая, Чарльз курил одну сигарету за другой, поскольку не хотел, чтобы ребята заметили дрожь в его пальцах.

Перед ним, разобранный на пятьдесят две отдельных детали, лежал его служебный «Кольт», коммерческая модель 1928 года, серийный номер 157345С. Все пятьдесят две детали были тщательно исследованы на предмет износа, слегка смазаны и вытерты. Теперь Чарльз работал бархатным напильником, чтобы сделать действие механизма как можно более плавным и гладким. Он снял всего несколько гран стали с прямого угла края рамки, в том месте, где патрон отправлялся из магазина в патронник под действием поступательного движения затвора. Чарльз хотел чуточку скруглить угол, чтобы ни один заусенец патрона – разумеется, он уже изучил их, двадцать один патрон с пулей калибра.45 с твердым наконечником, произведенные в арсенале в Спрингфилде, штат Массачусетс, и теперь уложенные в три так же тщательно изученных магазина – не зацепился в процессе перезаряжания. Эта работа требовала большого времени и еще большего опыта, потому что, если спилить слишком много, это понизит надежность движения затвора. Полностью удовлетворившись сделанным, Чарльз занялся острым краем спусковой тяги, в том месте, где разобщитель, вращаясь под нажатием спускового крючка, высвобождается из выемки затвора и тем самым опускает заднюю часть спусковой тяги. Опять же, этот угол был слишком резким, и Чарльз осторожно смягчил его, уменьшив силу нажатия на спусковой крючок с шести фунтов до двух с половиной, в то же время оставив достаточно металла для обеспечения надежной фиксации.

– Чарльз, чем вы занимаетесь? – спросил Эд Холлис, который, будучи сам достаточно опытным оружейником, никогда не заглядывал внутрь рамки.

– Если мне придется быстро выхватить эту штучку и выстрелить на поражение, – объяснил Чарльз, – я хочу уменьшить вероятность того, что она меня подведет, с одной миллионной до одной миллиардной.

– А вы можете сделать то же самое с моим «тридцать восьмым»?

– Не сегодня. Как-нибудь потом.

– Понял, – сказал Эд.

Через час тщательной работы Чарльз вытер все насухо, после чего вытер еще раз, затем быстро собрал свой 157345С, проследив за тем, чтобы все штифты четко встали в свои отверстия, чтобы все винты были полностью затянуты, чтобы механизм действовал безупречно. После чего достал из бумажного стаканчика шестидюймовый кусок кожи, отмокавший в воде, и снова тщательно и осторожно обернул им рукоятку пистолета, в том числе рукояточный предохранитель – стальное плечо, выступающее из изгиба под линией курка, – который отжимается при правильном расположении руки, и пистолет стреляет. Это была одна из трех предохранительных систем, которыми Джон М. оснастил свое творение. Чарльз туго стянул кожаную петлю, утопив рукояточный предохранитель в выключенное положение, завязал узел и подозвал Эда.

– Удерживай этот узел затянутым, но только не пальцем, а отверткой.

Эд сделал, как было сказано, и Чарльз наложил на первый узел второй, туго затянув его своими длинными, сильными пальцами. Затем перочинным ножом отрезал лишние куски кожи, а сам узел засунул под спусковую скобу.

– Старая хитрость техасских рейнджеров. Я хочу, чтобы рукояточный предохранитель был всегда нажат, и тогда, если я, быстро выхватив пистолет, возьму его чуточку неправильно, он все равно выстрелит. Мне очень не хотелось бы медлить с выстрелом, пока Джонни будет кормить меня своими «пилюлями».

– Ничего не оставлять на волю случая.

– Только не там, где замешан этот проклятый персонаж. Так вот, когда кожа высохнет, она затянется еще туже. Вся хитрость в том, чтобы не вымачивать ее слишком долго, иначе она станет ломкой. И тогда получится водевиль, который за долю секунды может превратиться в какую-нибудь мерзость.

С этими словами Чарльз вставил магазин, передернул затвор, досылая патрон в патронник, и поднял флажок предохранителя, оставляя пистолет на боевом взводе. Затем убрал его в кобуру и засунул два запасных магазина в кожаный кармашек на ремне на правом бедре, молясь о том, что, если начнется стрельба, она продлится недолго и перезаряжать оружие не придется.

– Шериф Свэггер! – В дверях стояла миссис Донован. – Вас хочет видеть мистер Коули. Совещание в кабинете у мистера Первиса.

* * *

Это было что-то из «Сказок тысячи и одной ночи»: дворец наслаждения, появившийся в 1927 году благодаря двум гениям по фамилии Маркс, затем в 1930 году проданный двум другим гениям по фамилии Балабан и Катц. «Марбро» имел даже минарет на улице, пронзающий небо. Это было огромное сооружение под куполом, стоящее на Мэдисон-сквер, украшенное ажурной лепниной, бледное в лучах угасающего солнца.

Чарльз проник внутрь заранее, за несколько минут, от пункта сбора в двух кварталах от кинотеатра. Сэм, мудро рассудив, что толпе агентов незачем появляться на месте одновременно, отправлял их по одному, через разные промежутки времени, чтобы со стороны никто не смог заподозрить неладное. Дороги были запружены плотным потоком машин, в воздухе висели плотные пары бензина, заведение гудело от наплыва несчастных, жаждущих вырваться из серых будней повседневной жизни и опустошающей жары и провести несколько часов в обществе танцующей малышки.

Чарльз не мог на это рассчитывать. Вместе со своим новым напарником Зарковичем он старался сделать вид, будто ему это безразлично, что требовало бесцельного хождения перед галантерейным магазином прямо напротив «Марбро» в испепеляющий зной, в ожидании появления Джонни. Диллинджер будет в обществе двух девиц: миссис Сейдж и еще одной, Полли, как там ее. Миссис Сейдж будет в красном платье. Джонни будет в соломенной шляпе, белой сорочке и светло-коричневых брюках, на ногах белые замшевые штиблеты. Это значит, что, если у него с собой пистолет, он будет маленький, какой можно спрятать в кармане брюк. Можно не опасаться появления «сорок пятого» с шестью запасными магазинами в карманах пиджака. Это также значит, что у него не будет стального бронежилета, поэтому, если дело дойдет до крайностей, пуля в торс отправит его на землю.

Вдоль всей улицы, также разыгрывая полное безразличие, расположились агенты Отдела и сотрудники полиции Восточного Чикаго – но не чикагская полиция, ибо ее исключили из плана, вследствие тревоги насчет возможных утечек; кроме того, слишком большое сборище оказалось бы неповоротливым. План был гибким и мог меняться в зависимости от прихотей действительности.

Первоначально Сэм собирался расположить две группы агентов в проходе по обе стороны от места Джонни, протиснуться к нему и тотчас же ввести в игру оружие, предъявив такое количество стволов, что у него сразу же пропадет глупое желание оказать сопротивление. Однако Чарльз высказался против.

– Сэр, – сказал он, – столько людей, столько оружия, столько народа, и все это в полной темноте, а на экране танцует четырехлетняя малышка ростом фут тридцать, к тому же оглушительная музыка – все очень быстро выбьется из рук, а перестрелка в таких обстоятельствах никому не нужна. Пострадает много народа, хаос повсюду, наблюдать и следить за целью крайне трудно.

– Справедливое замечание, Чарльз. Но я так думаю, что нужно схватить Джонни как можно быстрее, поскольку чем дольше он на свободе, тем больше вероятность того, что он почувствует неладное и смоется. Я весь день говорил по телефону с директором, и, поверьте, давление на нас колоссальное. Провал недопустим.

Клегг горячо настаивал на том, чтобы провести арест в зале, что само по себе было уже аргументом против. Первис колебался.

– Если дожидаться того, когда Джонни выйдет на улицу, – твердил Клегг, – он окажется в потоке людей, и нельзя предугадать, как они себя поведут. Толпа может все испортить. А если Джонни будет сидеть и мы сделаем все быстро, думаю, так будет надежнее. Никто даже не сообразит, в чем дело.

– Двигаться по проходам опасно, – возразил Чарльз. – Джонни – стреляный воробей. Он все увидит и выхватит свой ствол. И вот вам перестрелка среди трех тысяч зевак.

– Возможно, зал не будет полон. – Клегг презрительно фыркнул.

– Чарльз, что скажете? – спросил Сэм.

– Есть старая охотничья пословица, которая, пожалуй, применима здесь, – сказал Свэггер. – Охотники говорят: «Подойди так близко, как только сможешь, а затем еще чуточку ближе». Так что вот как я поступил бы. На выходе из кинотеатра будет еще достаточно светло. Джонни ничего не подозревает. Я направил бы небольшую группу сзади; они подходят вплотную, затем выхватывают оружие и приказывают Джонни сдаться. Руки вверх, или открываем огонь. На таком маленьком расстоянии мы больше никого не заденем, если только пуля не пройдет насквозь, однако при выстреле из пистолета у пули скорость небольшая, так что такое вряд ли случится. Поэтому на первом месте – дисциплина. Увидев Джонни, никто не должен выхватывать оружие и стрелять, не должен набрасываться на него и вообще делать какие-либо агрессивные движения. Он пуглив, словно кролик. Пусть группа задержания приблизится к нему так, что можно будет забраться ему в карман. Даже если Джонни расторопен, он все равно не сможет опередить уже вытащенный пистолет.

Сэма в первую очередь беспокоили не практические, а политические вопросы.

– Когда Джонни займет свое место и начнется сеанс, Мел заглянет в зал и посмотрит, где он разместился. Если Джонни сидит рядом с проходом и есть место для маневра, мы заходим в зал. Если нет, ждем на улице.

И вот теперь Чарльз и его напарник стояли и курили, стараясь не дать своим ногам заснуть. Извлеченные из карманов носовые платки вытирали скопившийся на лбах пот. Заркович непрерывно болтал, в основном рассуждая о том, как он поступит с денежной премией, какую большую машину себе купит – возможно, с новой автоматической коробкой передач, которым не нужно сцепление, где достаточно просто нажать кнопку или потянуть рычаг. И, возможно, не черного цвета. Теперь машины уже не все черные. Можно взять любого цвета, любого цвета радуги. Почему бы не красивую желтую машину?

Но в этот момент – было около 8.45 вечера – к ним подъехала черная машина, государственный «Форд». Рядом с водителем за опущенным стеклом сидел Клегг.

– Эта женщина, Сейдж, только что позвонила Коули. Они сюда не придут. Они идут в другое заведение, в «Биограф» на Линкольн. Садитесь, мы вас подбросим.

– Где этот «Биограф»? – спросил Чарльз.

– В паре миль отсюда. На Линкольн. Забирайтесь в машину.

Естественно, это означало, что все планы рассыпались в прах. Никто даже не видел этот «Биограф», не говоря уж о том, чтобы составить план и провести тщательный анализ. Это означало, что все придется решать на ходу.

– Мы оставим здесь несколько человек, на всякий случай, а тем временем постараемся переправить остальных к «Биографу», по одному – по двое. Не знаю, сколько у нас есть времени.

– Возможно, чем меньше людей будет, тем лучше, – предположил Чарльз.

– Я высажу вас за полквартала. Сэм в магазине мужской одежды «Брюэрс», в дальнем зале, вместе со своими людьми. Свяжитесь с ним, выясните, как он хочет разыграть эту партию.

– Где Первис?

– Уже на месте. Он видел Сейдж, поэтому является ключевым игроком. Первис узнает ее в толпе, а дальше мяч уже будет в поле.

Чарльз не стал говорить, что также видел ее и чувствовал исходящий от нее запах.

– Что насчет Холлиса и Хёрта?

– Я их еще не видел.

– Следующими доставьте на место их. Я хочу, чтобы они были рядом, – сказал Чарльз и как следствие удостоился резкого взгляда со стороны Клегга, которому не понравились его властный тон, его близость к Сэму и, предположительно, он сам и его молчаливая натура.

Клегг отвез их на Линкольн. Как и Мэдисон, в субботний вечер улица была запружена: разгар лета, машины встали, тротуары заполнены пешеходами, прокуренные залы питейных заведений забиты посетителями, а на фасаде «Биографа», наполняя вечерние сумерки светом, ярко сияет афиша – «Манхэттенская мелодрама», отметил Чарльз. «ВНУТРИ ПРОХЛАДНО» – гласил транспарант, натянутый над входом.

Во всей этой картине присутствовало что-то чуждое Чикаго. Здания по обеим сторонам улицы имели не больше двух этажей – всевозможные бары, продовольственные магазинчики, забегаловки сомнительного вида, народу повсюду полно, но никаких признаков высоченных небоскребов, нависающих над головой. Это мог запросто быть субботний вечер в каком-нибудь техасском поселке скотоводов – ковбои настроились усердно пьянствовать ночь напролет, а если повезет, то и пообниматься с какой-нибудь красоткой. Люди сновали туда и сюда, толкались, курили, натыкались друг на друга, улыбались, пытались найти свободное место за столиком, отмечали смерть «сухого закона» счастливым алкогольным забвением, невзирая на жару. Провинциальный городок чистой воды, но только машины вместо лошадей и октан вместо метана.

Чарльз и сразу же притихший Заркович проскользнули в магазин мужской одежды, прошли мимо рядов костюмов на плечиках и гор сорочек в дальний зал, где нашли Первиса, Сэма и еще человек пять-шесть агентов, собравшихся перед грифельной доской, на которой был нарисован мелом неуклюжий план кинотеатра.

– Отлично, – сказал Сэм. – Рад, что вы здесь.

– Готовы довести дело до конца, – сказал Чарльз.

– У нас есть достоверная информация: миссис Сейдж и девица купили билеты на сеанс восемь тридцать. Я видел их из машины, – сказал Первис. – Джонни невероятно высок. Выглядит он… э… несколько иначе. Черты лица какие-то размазанные, но это все равно он; нужно быть пьяным, чтобы не увидеть это.

Чарльз кивнул.

– Когда заканчивается сеанс?

– В половине одиннадцатого

Все взглянули на часы и увидели, что фильм будет идти еще больше часа.

– Мел, как насчет того, чтобы брать Джонни внутри? – спросил Коули.

– Я зашел в зал и не увидел его. Не могу сказать, где он сидит. Могу заглянуть еще раз и определить точно, где он устроился.

– Нет, сэр, – вмешался Чарльз, нарушая субординацию, но твердо и решительно. – Охота получится слишком долгой. Этого чуткого пса легко спугнуть, а если мы лишимся фактора внезапности, все пойдет к чертям.

– Думаю, Чарльз прав, – согласился Сэм.

Он умолк, погрузившись в раздумья, и агенты, подошедшие позже, ждали. Наконец появились Хёрт и Холлис и направились прямиком к Чарльзу.

– Лучше всего, – наконец заговорил Сэм, приняв решение, – будет взять Джонни на улице, после окончания сеанса. Я вижу все так, но, пожалуйста, поправляйте меня, если сочтете нужным. Мел, вы рядом с кассами, возможно, чуточку правее. Изучаете толпу. Как только замечаете Джонни, поднимаете сигару, мы это видим и определяем его. В обществе двух женщин, молодой и средних лет, в соломенной шляпе, белой сорочке, бежевых брюках и белых штиблетах – полагаю, особого труда это не составит. Я думаю, Джонни повернет направо и не торопясь двинется по Линкольн. Чарльз, я хочу, чтобы вы стояли слева от выхода, рядом с кинотеатром, вместе с Хёртом. Он уже прибыл?

– Я здесь, сэр, – откликнулся тот.

– Отлично. Вы приблизитесь к Джонни сзади. Я поставлю там также и Холлиса, и он присоединится к вам, когда вы будете совсем рядом с Джонни. Пожалуйста, оружие спрятано. Я боюсь, что кто-нибудь слишком рано увидит пистолеты и закричит, и все пойдет насмарку. Поэтому оружие вступает в игру только в самую последнюю секунду.

– Если Джонни нас заметит, он, скорее всего, выхватит ствол, – сказал Чарльз. – В этом случае мне также придется достать оружие.

– Вас это тревожит? Вы действуете недостаточно быстро?

– Чарльз достает пистолет так быстро, что все заканчивается, не успев начаться, – сказал Холлис, и раздался смех.

– Замечательно, – сказал Сэм. – Замечательно, что в кои-то веки среди нас есть настоящий стрелок. Ладно, сам я буду на противоположной стороне улицы вместе со следователем Зарковичем и подкреплением. Двух человек поставлю в переулке ярдах в сорока от кинотеатра, но я хочу, чтобы они были наготове, и как только увидят приближение вашей маленькой процессии, двинутся сквозь толпу к Джонни. Когда подойдете к нему вплотную, Чарльз, вы окликнете его; будем надеяться, он поднимет руки и вы наденете на него наручники раньше, чем он успеет достать что-либо из кармана. – Сэм помолчал, размышляя. – Беспокоят меня только ребята из чикагской полиции. Они не знают о том, что мы здесь, и если кто-нибудь нас заметит, возможно, они нагрянут сюда. Вам нельзя с ними связываться. Если они появятся, вам нужно будет сохранять спокойствие. И при необходимости отсылайте всех ко мне. Меньше всего нам нужно, чтобы в разгар задержания появились пятьсот полицейских в форме с ружьями. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было.

* * *

Времени было уже около десяти вечера. По одному, по двое агенты занимали указанные места вдоль улицы, в переулках и подъездах домов, напротив кинотеатра и в машинах, припаркованных на оживленной магистрали. Жара не закончилась, но температура чуть упала – до девяноста семи градусов, которые теперь казались прохладой. Над головой никакой луны, но ясное черное небо, полоски тусклых звезд, выбеленных яркими огнями ночных заведений Линкольн-авеню.

Чарльз и Хёрт нашли указанную точку. Через несколько минут свое место занял Холлис, напротив и чуть дальше, повернувшись к стоящей машине и склонившись к окну, словно разговаривая с сидящим внутри другом.

– Хёрт, подойди к Холлису и притащи его сюда. Я хочу поговорить с вами, птенчики.

Кивнув, Хёрт делано небрежно направился к Холлису, бросил ему пару слов, и после выразительной пантомимы с обеих сторон агенты вернулись к Чарльзу.

– Так, вы помните совещание?

– Так точно, сэр.

– Отлично. А теперь всё забудьте.

– О… шериф, что…

– Я сказал, забудьте. Здесь слишком оживленно, слишком много движения, слишком сложная координация действий, слишком многое зависит от того, что невозможно контролировать. Поэтому вы не высматриваете сигару Первиса. Не высматриваете даму в красном. Не высматриваете типа без пиджака в соломенной шляпе. Это понятно?

– Шериф…

– Вы смотрите на меня, и только на меня. Я сам буду искать миссис Сейдж. Начнем с того, что Первис маленького роста; возможно, он не увидит Джонни. Во-вторых, Первис маленького роста, и другие ребята, возможно, его не увидят. Вот как все летит в задницу, когда никто ничего не знает и все пытаются увидеть то, что нельзя увидеть.

– Так точно, сэр.

– Эд Холлис, я не слышал от тебя «так точно, сэр».

– Так точно, сэр, – судорожно глотнув воздух, подтвердил Холлис.

– Я буду двигаться следом за Джонни, скользить сквозь толпу. Хёрт, ты слева от меня. Холлис, ты ждешь, когда мы пройдем мимо. Также, ребята, никто из вас не смотрит на Джонни. Когда мы будем близко, вы его отчетливо увидите, но эти серьезные плохие ребята, имеющие большой опыт обращения с оружием, они чувствуют на себе взгляды – наверное, это какое-то змеиное чутье. Если вы пристально на него посмотрите, он это почувствует, уверяю вас. Понятно?

– Так точно, сэр.

– После того как мы пройдем, Холлис, только тогда ты покинешь свое место и подойдешь к нам. Ты должен быть слева от Хёрта. Мы втроем плечом к плечу, прямо позади Джонни. Ясно?

Дружные кивки.

– Следующее. Те два агента, выходящие из переулка: забудьте о них. У вас и так хватит забот, без того чтобы стараться подгадать, как они окажутся в нужное время в нужном месте. Они нам не нужны. Нам больше никто не нужен, потому что как только подойдем к Джонни вплотную, мы будем действовать. У вас у обоих ваши «тридцать восьмые» в кобуре на поясе?

– Так точно, сэр, – последовал ответ.

– Можете засунуть руку под пиджак и взяться за рукоятку. Так вы не нарушите приказ. Но если Джонни решит сыграть в плохую игру, вам придется быстро выхватить оружие и выстрелить, позаботившись о том, чтобы видеть мушку и Джонни, когда вы будете нажимать на спусковой крючок. Точку прицеливания вы найдете без труда, но только если глаза будут руководить рукой. Стрелять можно лишь тогда, когда пистолет в поле зрения и ствол направлен на Джонни, прямо в его белую сорочку, которая будет не больше чем в двух шагах перед вами; и только тогда вы открываете огонь. Это понятно?

И снова:

– Так точно, сэр.

– Когда нагоню Джонни, я сделаю шаг в сторону, чтобы оказаться под углом в сорок пять градусов к нему. Окликну его. «Джонни» – достаточно будет сказать только одно слово. И, поверьте, он поймет, что я обращаюсь к нему. Это ключевой момент. Джонни может выхватить пистолет, может поднять руки к небу. Выбор за ним. Если он поднимет руки, вы наваливаетесь на него сзади, заламываете руки за спину, бьете его под колени и надеваете на него наручники. Я буду держать его под прицелом. Дальше, если он решит идти до конца, и если окажется, что он расторопнее вас, или если у него припрятан пистолет в рукаве, или кобура под рубашкой, или он просто полезет в карман за пистолетом, Джонни будет иметь дело со мной. Может быть, он окажется быстрее, или я окажусь быстрее. В любом случае если он выстрелит, то в меня. Вам обоим ничто не помешает стрелять, но продолжайте приближаться к нему и, если он упадет, позаботьтесь о том, чтобы опустить пистолеты следом за ним и всаживать пули в него, а не в какого-нибудь Джо Смита в трех шагах впереди.

– Шериф, если мы зайдем к Джонни слева и он достанет свой ствол, то выстрелит в нас, а не в вас…

– Нет. Вот та игра, на которую я подписался, и я сыграю ее до конца. Первым к Джонни подойду я. Понятно?

Молодые агенты переглянулись, не зная, что сказать.

– Понятно? – повторил Чарльз.

– Так точно, сэр.

– Поскольку я буду наготове, я должен буду достать пистолет быстрее, чем Джонни, если только он не Джон Уэсли Хардин[38], а Джона Уэсли Хардина, насколько мне известно, больше нет в живых. Так что в этой ситуации я выхватываю пистолет и стреляю. Я считаю, что в человека нужно выстрелить несколько раз. Для меня это святая вера. Если кого-то надо убить, в него нужно всадить много пуль. Я всажу в Джонни три или четыре. И на этом все закончится. А вы никому не говорите о нашем разговоре. Что касается вас, вы в точности следовали плану Сэма, Сэм все продумал. А если что-то пойдет наперекосяк, то по моей вине. Вы не станете винить Сэма, Мелвина и даже Клегга. Валите все на меня. Понятно?

– Так точно, сэр.

Чарльз взглянул на часы: шестнадцать минут одиннадцатого.

– Ладно, – сказал он, – за дело.

* * *

Все происходило наяву, вот только почему-то время замедлило свой бег и тащилось со скоростью пять миль в час. Увидев высокую женщину, в которой по резким чертам профиля он узнал миссис Сейдж, Чарльз скользнул взглядом по мужчине рядом с ней – и увидел Джона Диллинджера.

Лицо Джонни, казалось, оплавилось, или, точнее, завяло, ибо его характерные черты стали мягче, словно жизненные соки, подпитывавшие растение, иссякли, листья лишились сил и начали опадать на землю. Еще на нем добавились усики – не развязная щетка в духе Кларка Гейбла, а более утонченная, более щегольская тонкая полоска над верхней губой, словно прочерченная карандашом. Он весь сиял. Что бы ни говорить про этого человека, в нем определенно было «то самое», что никто не мог определить точно, однако именно благодаря этому он сразу же привлекал к себе внимание. Быть может, все дело было в чувстве удовлетворения самим собой, быть может, это была вера в свое место среди избранных, добытое собственным трудом, а может быть, это просто был чистый животный тестостерон, задиристое, похотливое мужское достоинство, излучаемое всеми порами. Даже сейчас с лица Джонни не сходила небрежная усмешка, и он с бесконечным изяществом взирал широко раскрытыми глазами на все большие и маленькие вещи вокруг. Плоская соломенная шляпа, лихо заломленная набок, действительно очень шла ему. Джонни держал Полли за руку, и они, идя по тротуару, пребывали в синкопическом единении, свойственном всем возлюбленным. Сорочка подчеркивала линии фигуры – Джонни был из тех мужчин, на ком любая одежда сидела хорошо, и обычный костюм, купленный в магазине готового платья, смотрелся шедевром работы лучшего лондонского портного.

В этот момент Чарльз достал свой «сорок пятый» из кобуры, не прикасаясь указательным пальцем к спусковому крючку, чувствуя тугую полоску кожи, которая стягивала рукоятку и прижимала рукояточный предохранитель, большим пальцем передвинул флажок предохранителя на рамке и ловко засунул пистолет за пояс, слева от пряжки ремня. После чего сместился вперед, левой рукой аккуратно сдвигая полы пиджака вправо, чтобы скрыть большую рукоятку «Кольта». Он ощущал позади присутствие Хёрта, слышал порывистое дыхание бывшего полицейского из Оклахомы, подражавшего гладкому продвижению самого Чарльза сквозь толпу. Чуть ускоряясь с каждым шагом, они старались проникать, а не протискиваться, ориентируясь на соломенную шляпу Джонни, которая находилась в двадцати пяти шагах впереди, затем в двадцати, затем в пятнадцати.

Чарльзу казалось, будто он скользит по склону; Свэггер смещался то влево, то вправо, чтобы обогнать впереди идущих, не толкнув, не задев их, поворачивал плечо боком, протекая, просачиваясь. Если он и запыхался, то совершенно это не чувствовал, полностью поглощенный тем, как Джонни становился все ближе, увеличиваясь в размерах. В какой-то момент Чарльз почувствовал, как справа появился Холлис, молодой агент обошел Хёрта, и теперь они все трое шли плечом к плечу. И как только они обойдут последнюю кучку счастливых зрителей, возвращающихся с сеанса, они окажутся на месте и настанет время действовать.

Оторвавшись от своих товарищей, Чарльз, возможно чересчур энергично, прошел между мужчиной и женщиной, обсуждающими великого Гейбла, и внезапно оказался на свободе, так что уже никто не отделял его от Джонни и двух его девиц.

Время из замедленного стало стремительным. Отчетливая картина смазалась. Скорость возросла с пяти миль в час до пятисот. Не оборачиваясь, но полностью полагаясь на преданность и мастерство Кларенса Хёрта и Эда Холлиса, Чарльз ускорил шаг и подошел к Джонни справа, отстраняя плечом Сейдж; левая его рука оттянула полу пиджака, высвобождая из укрытия рукоятку «Кольта», а правая потянулась к оружию. В этот самый момент и Джонни быстро шагнул в сторону, прячась за Полли. Он все понял. Неизвестно, как, неизвестно, почему: возможно, прячущийся в нем зверь ощутил приближение опасности, тем самым первобытным чутьем, которое дремлет в глубине сознания любого животного, но Джонни подался вперед, опуская руку в карман. Доставая оружие.

Диллинджер действовал быстро. Чарльз действовал быстрее.

От мозга к руке, от руки к кисти, от кисти к спусковому крючку, от спускового крючка к курку, от курка к патрону, от патрона к пороху, от пороха к пуле – желание действовать и само действие случились практически одновременно. Чарльз почувствовал разливающуюся по жилам целеустремленную энергию, наконец освободившуюся от долгой дисциплины – и тотчас же благодаря какой-то алхимии превратившуюся в чистую жажду победы, свойственную стрелку. «157345С», с выключенными предохранителями, молниеносно перешел оттуда, где был, туда, где должен был быть, без каких-либо мыслей, рассуждений, повинуясь одному инстинкту, и Чарльз выстрелил три раза, так быстро один за другим, словно вытащил из брюк «Томпсон». Его указательный палец пневматическим отбойным молотком колотил по спусковому крючку, производя выстрелы до того, как импульс отдачи успеет сместить дуло пистолета, который, в свою очередь, намертво застыл в надежной конструкции из мышц кисти, запястья и предплечья, сжавшихся с таким усилием, что сталь могла бы превратиться в алмаз. Чарльз выстрелил не слишком хорошо, но он выстрелил быстро. Первая пуля зацепила Джонни справа, вторая вошла в плечо, а третья, убийца, вследствие неизбежного подъема ствола вверх поразила Джонни прямо в затылок, проделав в живой плоти язву размером с двадцатипятицентовую монету, после чего продолжила путь по слегка поднимающейся траектории через нижние отделы головного мозга и наконец довольно аккуратно вышла прямо под правым глазом.

* * *

Казалось, спустя целую вечность, но на самом деле в ту же секунду Холлис выстрелил один раз, Хёрт – дважды, все три выстрела в туловище, смертельные, хотя и не мгновенного действия. С Диллинджером было покончено после того, как третья пуля Чарльза выпотрошила правую половину его черепа.

У него подогнулись колени, и, подобно мешку картошки, сброшенному с грузовика, он рухнул на землю с глухим стуком, отчетливо слышным в мгновение тишины, определенное шестью выстрелами, сделанными за такой короткий промежуток времени. Джонни растянулся ничком на каменных плитах, и только тут Чарльз с удивлением отметил, как же далеко они успели пройти по Линкольн. Но вот перед ним лежал человек, из отверстий в его теле потопом разливалась алая лужица, собираясь у головы кровавым озером. Шляпа слетела с головы, ноги нелепо загнулись внутрь.

Чарльз присел на корточки рядом с упавшим, который еще продолжал дышать, подчиняясь рефлексу, и, увидев, что посеревшие губы шевелятся, склонился ближе, чтобы услышать его последние слова.

– Я не одет для людей, – прошептал Джонни, и если после этого душа его и отлетела, Чарльз этого не заметил, поскольку из ниоткуда появилось вечное спокойствие смерти, которое накрыло тело, не допуская к нему посторонних.

Указательным пальцем левой руки Чарльз прикоснулся к сонной артерии, кровяной реке, соединяющей головной мозг и сердце, которая проходит по шее неглубоко под кожей, и не почувствовал никакой пульсации.

– Готов, – сказал он Хёрту, который подошел к нему и, склонившись, смотрел на распростертого человека, на кровь, такую яркую, такую блестящую в свете фонарей.

Поднявшись на ноги, они оказались уже в другом мире, мире без «врага общества номер один». Потребовалась одна секунда, возможно, две, чтобы эта новость электрическим разрядом прошила толпу. После чего – всеобщее смятение.

Чарльз, в окружении Хёрта и Холлиса, собратьев-центурионов, стоял молча над поверженным человеком, в то время как вокруг толпа излучала безумную энергию. Магия имени превратилась в чистое электричество.

– Это Диллинджер!

– Господи, Диллинджера убили!

– Его только что застрелили, понимаете, бах, бах!

– Не могу в это поверить!

– Посмотрите на него, «враг общества номер один» лежит лицом вниз в переулке.

– Вы когда-нибудь видели столько крови?

– У них был автомат?

– Высокий полицейский, это он. Господи, как же быстро он стреляет!

– Не оставили бедняге ни шанса.

И тут в свет фонаря – на самом деле в свет рампы – выступил Первис, сразу же взявший на себя главную роль.

– Так, народ, народ, расступитесь, освободите нам место! Есть еще пострадавшие, кто-нибудь ранен?

– Вот эту даму слегка задело.

– Так, мэм, успокойтесь, «Скорая» уже в пути.

Подоспели другие агенты, отогнавшие стервятников от трупа Джонни, к которому те слетелись, чтобы обмакнуть в его крови носовые платки, поля шляп и даже кончик галстука. Подкрепление образовало оцепление, борясь со стремлением толпы видеть, быть рядом, участвовать в том, что называется историей. Под вой сирен подоспели в великом множестве сотрудники чикагской полиции, вызванной десятками очевидцев.

Зарковичу пришлось с боем прокладывать дорогу к Чарльзу.

– Вы просто разнесли этого ублюдка… Отличная стрельба!

Затем к нему подошел Первис.

– Чарльз, примите мои поздравления. Не буду вам говорить, что это значит. Вы – лучший из лучших!

Кивнув, Свэггер обернулся и указал на Холлиса и Хёрта:

– Эти ребята также участвовали в деле. Тут есть и их заслуга.

– Я непременно доведу это до сведения директора.

Кто-то предложил Чарльзу и его товарищам пройти от трупа к машине Отдела и там спокойно дождаться Сэма. Тем временем подоспели журналисты – должно быть, их привлек запах крови в воздухе? – вместе с фотографами, тотчас же принявшимися делать снимки с самых разных ракурсов; каждая вспышка становилась мини-взрывом света, который отбеливал все, к чему прикасался, лишая красок, и создавал рисунок, драму и художественное единство там, где до этого не было ничего, кроме беспорядочных теней. Глухие хлопки срабатывающих вспышек стали непрерывным звуковым сопровождением этого события, переходящего из реальности в журналистику.

– Покурим, если у вас есть что курить, – предложил Чарльз Хёрту и Холлису.

Вытряхнув из полупустой пачки «Кэмел» сигарету, он сунул ее в рот и поджег зажигалкой. Дым, хлынувший в легкие и наполнивший их, показался блаженством, принесшим с собой некоторое расслабление. Чарльз с удивлением обнаружил, как же обессилел. Опираясь на уютный изгиб бампера «Форда», он постарался расслабиться, стряхнуть с себя нервную дрожь, выбросить из сознания образ ожившего в руке пистолета, всаживающего в Джонни три пули быстрее, чем несется кролик, которому подпалили хвост. В самом факте убийства нет ничего такого, чем можно было бы гордиться; имеет значение только процесс стрельбы. Это была хорошая стрельба в боевых условиях – такой комплимент позволил сделать себе Чарльз.

Он проводил взглядом карету «Скорой помощи», протискивающуюся по запруженной Линкольн к месту происшествия. Из машины вышли два санитара и открыли заднюю дверь, однако толпа была слишком плотной и возбужденной, чтобы преодолеть ее с каталкой, поэтому в конце концов шестеро агентов, образовав погребальное шествие, подняли Джонни, по-прежнему лежавшего ничком, и понесли его, как бревно. Рука откинулась в сторону, большая, сильная рука спортсмена, теперь полностью обмякшая. Ребята бесцеремонно засунули труп в машину и положили на пол. Там его неловко перевернули, и он уставился невидящими глазами вверх. Чарльз разглядел яркие пятна, покрывшие белую сорочку в тех местах, где из тела вытекли жидкости, после того как Джонни растянулся на мостовой. Кто-то положил на грудь убитому соломенную шляпу, как это делают на сельских похоронах.

– Вы двое, – подозвал к себе Хёрта и Холлиса Чарльз, – взгляните на него напоследок еще раз, чтобы хорошенько все запомнить. Пусть у вас навсегда останется сознание того, что сегодня вы были здесь; вы имеете полное право этим гордиться.

Молодые агенты приблизились к «Скорой», чтобы выполнить этот ритуал. В этот момент появился Сэм Коули. Протиснувшись сквозь толпу, он подошел к Чарльзу.

– Чарльз, позвольте пожать вам руку. Невероятно!

– Я слышал, мы зацепили двух девушек.

– Ничего страшного. Задели вскользь. Им даже не придется обращаться в больницу. Их уже перевязали, и они дают показания нашим ребятам.

– Замечательно.

– Чарльз, понимаю, вы, наверное, измучены как физически, так и морально. Я хочу, чтобы вы покинули этот цирк, вернулись на работу, составили доклад, после чего отправились домой и отдохнули пару дней. Сходите на бейсбол, пропустите стаканчик, прокатитесь на «русских горках» в парке или на дирижабле на Всемирной ярмарке, посетите большой музей. Или просто выспитесь. Я не хочу видеть вас до среды.

– Так точно, сэр.

– И я должен сообщить вам, что директор бесконечно рад. Я как раз разговаривал с ним по телефону, когда началась стрельба. Мы слышали выстрелы. Следующие несколько минут прошли в небывалом напряжении, пока не пришли известия. Но на самом деле я беспокоился напрасно. Как я уже говорил, на этот раз у нас был настоящий стрелок.

– Я только хочу знать: он был вооружен? Я выстрелил до того, как увидел пистолет, но Джонни сунул руку в карман определенно не для того, чтобы почесать комариный укус.

– «Кольт» тридцать восьмого калибра, компактная модель, на боевом взводе, снят с предохранителя. Еще полсекунды – и Джонни смог бы выстрелить в вас или в какую-нибудь бедняжку, переживающую за Гейбла.

– Хорошо. Отрадно это сознавать. Порой такое случается, и все же я не сторонник стрельбы в безоружных.

– Не волнуйтесь, Чарльз. Сегодня вы спасли сразу несколько жизней – свою собственную, Хёрта и Холлиса, людей в толпе и всех тех, кого Джонни мог бы убить, продолжая заниматься своим ремеслом. И, возможно, вы спасли Отдел расследований Министерства юстиции.

Глава 26

Гленвью, штат Иллинойс

23 июля 1934 года

Сон был просто прекрасный. Чудесным осенним днем Лес гулял в парке вместе с Хелен, Ронни и Дарленой. Тут были и Джей-Пи, Толстяк, Джимми Мюррей и другие. Затем приехал на велосипеде Джонни, со своей подругой Билли Фречетт. Увидев своих друзей, они замахали руками, спеша к ним. Солнце светило ярко, но не пекло, искрилась вода в ручье, сосны наполняли воздух ароматом хвои, и все были счастливы. Появился даже придурок Гомер со своей подружкой-шлюхой, которую никто терпеть не мог, но Гомер в кои-то веки вел себя пристойно, и его шутки даже были смешными.

И вдруг все исчезло. Кто-то тряс Леса. С трудом открыв глаза, он увидел лицо склонившейся Хелен и по его выражению понял, что стряслась беда.

– Э…

Лес силился прояснить мысли и зрение. Постель была такой теплой, ему хотелось свернуться калачиком, погрузиться в ее уют, найти в ней защиту. Он не хотел просыпаться. Не хотел слушать то, что должна была сообщить ему Хелен, и как-то на это реагировать. Однако он не мог никуда от этого деться.

– Лес! Лес, вчера вечером убили Джонни! Застрелили его в центре города на выходе из кинотеатра. Это во всех газетах и по радио!

– О господи… – пробормотал Лес.

– Федералы. Они пристрелили его, как собаку. Он даже не достал свой пистолет!

Порывисто усевшись в кровати, Лес сбросил босые ноги на холодный пол, надеясь наполнить себя электричеством. Как ни странно, это известие его нисколько не огорчило, он только ощутил смятение. Что все это значит? Что происходит? Кто проболтался? Быть может, в эту самую минуту федералы уже окружают этот дом? Сколько у него осталось времени? Сегодня вечером он собирался увидеться со своими ребятами; что, это придется отменить? Его мать вообразит, что он тоже убит? Именно так у нее сейчас работает рассудок. Где Толстяк и Джей-Пи? Что насчет большого дела с поездом из Рок-Айленда? Что…

И тут накатилось горе.

Оно навалилось тяжелым грузом, причинив боль. Лес поразился тому, как же ему стало плохо. Джонни больше нет! Как такое могло случиться? Он же не далее как позавчера встречался с ним. Джонни – больше чем жизнь, с улыбкой для всех, приносящий удачу, двадцать очков для неудачника, хладнокровный под градом свинца, умный, когда нужно что-нибудь спланировать, умеющий силой своей личности удержать всех вместе… Казалось, огромная дыра разверзлась в небесах, засасывая все в пустоту, и Лес чувствовал, что у него не хватит сил залатать ее, спасти то, что осталось.

– Я говорил ему быть осторожным. Но Джонни полагал, что все его очень любят и никто его не заложит. Если федералы его ждали, значит, его предали. Идиот! Он должен был жить как король бейсбола, вместо того чтобы вечно быть в бегах! Какой-то мелкий клерк увидел его и позвонил в Отдел, приехали федералы и накормили его свинцом!

Хелен крепко обняла Леса, стараясь унять боль. У нее не слишком получилось, но Лесу было приятно чувствовать мягкое тепло ее грудей, ощущать, что отдаст ему все, что в ее силах, и никогда его не подведет. Ради нее и детей только и имеет смысл жить в этом мире.

Разумеется, следующей, словно по железнодорожному расписанию, нахлынула ярость.

Отдел! Эти ублюдки! Они новички в этом деле; как они так быстро освоились? Ведь показали же себя в «Маленькой Богемии» глупыми клоунами, путающимися в собственных ногах! Лес мысленно представил себе, как федералы обступили беднягу Джонни и всаживают в него пулю за пулей, возможно из «Томпсона», злорадно смеясь. На самом деле он был уверен в том, что это дело рук того долговязого героя, который стоял, подобно каменному изваянию, на Вулф-роуд, в то время как выпущенные Лесом очереди поднимали фонтанчики земли вокруг него, а он хладнокровно вел ответный огонь и даже продырявил Лесу шляпу! Это он! Это он!

– Лес, с тобой всё в порядке?

– Да, всё в порядке, всё в порядке… Просто я потрясен. Милая, поставь кофейник, мне нужно собраться с мыслями. Я заскочу в душ. Где Джей-Пи? Он уже знает?

– Он еще не показывался.

– Хорошо, после кофе нам нужно будет собираться. Мы будем на колесах, пока все это не утихнет…

– Но дети!

– Знаю, милая, я тоже очень расстроен. Но говорю тебе: нам нужно сматываться. Мы отправимся куда-нибудь в другое место, в город, где не так жарко, я проверну большое дело, после чего мы сможем забыть про эту жизнь. Все образуется, вот увидишь.

* * *

В 7.20 Лес вышел из душа, а в 7.30 уже надел клетчатый двубортный костюм, свежую белую сорочку и красный фуляровый галстук. Всегда нужно выглядеть как с иголочки! В противном случае какой смысл быть гангстером?

В 7.35 приехал на машине Джей-Пи. Лес выплеснул ему последнюю новость.

– Ты уже слышал про Джонни?

– Всего несколько минут назад, Лес… Господи Иисусе, мы же на днях выпивали с ним!

– Вот как все быстро меняется. За тобой никого?

– Нет. Всю дорогу пустые улицы. Ни одного черного «Форда» с двумя типами внутри. Все чисто.

– Пока что.

– Какие наши шаги?

– Наши шаги вот какие: прочь из города, быстро и куда-нибудь подальше. Трогаемся… в восемь.

– Ты не теряешь времени даром…

– Джей-Пи, мы пока что еще ни черта не знаем о том, что произошло, и я не собираюсь торчать на месте и ждать, что будет дальше. Быть может, это итальянцы выдали Джонни и…

– Самая последняя новость – я только что слышал по радио, в газетах этого еще нет. Джонни заложила какая-то телка, у которой он снимал комнату. Она его застукала, а затем использовала как рычаг, чтобы надавить на иммиграционную службу. Какая-то иностранная дамочка, ее хотели посадить на корабль. Она предупредила ребят из Отдела и надела красное платье, чтобы ее было видно в кинотеатре. Ее уже прозвали «дамой в красном». Это она…

– Я в это не верю. «Фараоны» всегда предлагают какую-нибудь сказку, чтобы все выглядело чистым везением. Они скрывают то, что произошло на самом деле и кто с ними говорил; и до тех пор, пока мы все не выясним, нам нужно затаиться. Ты готов к долгой поездке?

– Конечно, Лес. Я с тобой, ты же знаешь. Я всегда с тобой. Что насчет Толстяка, Кэри и Джимми Мюррея?

– Сейчас каждый за себя. Но они – мелюзга, Отдел не станет тратить на них силы.

– Нам нужно связаться с Гомером и Чарли Флойдом? У них есть имена, они знаменитости. Как и ты, они следующие в списке Отдела на уничтожение.

– Их телефонов у меня нет, и я не могу тратить время на то, чтобы навести справки на этот счет, чего хочет козел Мелвин – прошу прощения, Хелен, – мистер Первис.

– Нельзя так говорить в присутствии детей! – откликнулась Хелен.

– Сквернословие выводит ее из себя, – признался Лес.

– У женщин свои правила. У всех, – сказал Джей-Пи. – Ладно, Лес, ты прав насчет того, чтобы смыться.

– Вот почему я так долго продержался в нашем ремесле. Проклятье, да мне скоро будет двадцать шесть!

Оба рассмеялись, впервые за этот день. Оба были молодые, красивые, и при этом смертельно опасные бандиты. Весь мир их знал, любил, боялся и, что самое приятное, уважал. Неотъемлемой частью их профессии была способность быстро и часто передвигаться, и тот, кому это было не по силам, долго не задерживался – оба прекрасно это понимали. Оба могли закрыться в машине и за один день оставить позади сотни миль, хороших дорог и плохих, мощеных и грунтовых, стирая за собой в порошок автострады Америки и границы штатов. Это также было составной частью ремесла.

– У меня еще остается пять с половиной тысяч долларов из Саут-Бенда, – сказал Лес. – Это позволит нам уехать далеко. А где-нибудь в Оклахоме или Арканзасе мы «срубим» еще деньжат, возьмем какой-нибудь провинциальный банк.

– Понял. Значит, Оклахома? Мы направимся не в Лос-Анджелес или Рино? Это очень дружелюбные города.

– И в Отделе тоже это знают! Нетушки. Мы поедем в Техас. Я положил глаз на кое-что такое, что есть в Сан-Антонио у мистера Лебмана, и вряд ли там будет жарче, чем здесь.

– Хелен не возражает?

– Я согласна, – откликнулась та из спальни. – Лес всегда предлагает правильные ходы.

– Парень, да у тебя жена просто прелесть! – похвалил Джей-Пи.

– Святая правда. А теперь укладывай в багажник автоматы. И патроны – лишние нам не помешают. Я хочу тронуться в путь в восемь утра.

Глава 27

Маклин, штат Вирджиния

Наши дни

– Есть хоть какие-нибудь мысли? – спросил Боб, удобно устроившись в мягком кресле у Ника в кабинете.

– Ну… есть кое-какие. Так, давай-ка посмотрим еще раз. Тот факт, что нет свидетельств работы старого козла в ФБР – ни упоминания в архивах, ни официального признания, ни упоминания в сводках за тот период…

– Почему-то мне не кажется, что это можно считать успехом.

– Лучшее, что у нас есть, – это перепечатанные страницы донесений, в которых, предположительно, имя Чарльза заменено на другое, в точности такой же длины.

– Это можно считать достаточно убедительным доказательством, – согласился Боб. – Но все остальное слишком туманно.

– Голос из меморандума с анализом ограбления в Саут-Бенде, с пониманием динамики стрельбы, типично свэггеровский. Еще нужно учесть порядки в Бюро при первом директоре, когда его слово было абсолютным, а способностью стирать память инакомыслящих он ничем не уступал Сталину. Определенно, он мог пойти на такое. Если исчез твой дед, уверен, исчезли и другие.

– То, что такое возможно, еще нельзя считать доказательством.

– Не надо забывать то, что у твоего деда был пистолет «Кольт» сорок пятого калибра, из тех, которые были на вооружении Отдела, попав туда из Почтового управления. То, что этот пистолет был доделан, чтобы повысить скорость стрельбы, как это требуется при задержании вооруженного преступника, – опять же свидетельство большого опыта, которым должен был обладать такой стрелок, как Чарльз.

– Может быть, да, а может, и нет. Определенно, это нельзя считать убедительным доказательством.

– Значок.

– Дед мог купить его в ломбарде.

– Но он лежал в тайнике с тридцать четвертого года. А найти такой в тридцать четвертом было значительно сложнее… Далее, его подтвержденное отсутствие в Блю-Ай и округе Полк с июня по декабрь тридцать четвертого.

– Быть может, он устроил себе пьяный загул и ходил в Новом Орлеане по шлюхам.

– Такой примерный пресвитерианец, как Чарльз?

– Особенно такой примерный пресвитерианец, как Чарльз.

– То обстоятельство, что ты считаешь, будто за тобой следят, позволяет предположить… ну, интерес извне, скажем так, что, в свою очередь, указывает на какую-то тайну, которую мы еще не знаем.

– Да, возможно.

– То обстоятельство, что Чарльз начал сильно пить в конце тридцать четвертого, если верить миссис Тисдейл. Дальше все становится только хуже и хуже, и в конце концов он обращается за помощью к баптистам. Пить, чтобы забыть? Пить, чтобы ослабить чувство вины? Чтобы прогнать хандру? Как бы там ни было… пьянство.

– Это не доказательство.

– И, наконец, остальное содержимое железного ящика и карта. И эта странная штуковина. Я попросил Джейка прислать ее сюда.

Достав из кармана завернутый в тряпку предмет, Ник развернул его – цилиндр от какого-то механизма, гладкий, толстый, вороненый, с отверстиями, изготовленный с помощью точных металлообрабатывающих станков, все углы ровные, все пропорции симметричные, примерно двенадцать унций чистой загадки.

– Полагаю, это нужно поискать в справочниках про оружие. Ага. Или в справочниках про машины, или про самолеты, или…

Бобу не давала покоя безнадежная задача идентифицировать этот кусок металла странной формы во вселенском многообразии кусков металла странной формы.

– Насчет карты никаких подвижек, да? – спросил Ник.

– Никаких, а я осмотрел все дома в Блю-Ай постройки тридцать четвертого года и ранее, ища похожую конфигурацию того, что я принял за стену с окном. Конечно, можно взяться за дома, находящиеся в окрестностях города.

– Это уже будет крик отчаяния.

– А я в полном отчаянии. Ну же, ты ведь следователь. Расследуй хоть что-нибудь.

– Профессиональное чутье подсказывает, что мне нужно выпить.

– Замечательно. Жаль, что не могу к тебе присоединиться.

Встав, Ник подошел к бару и плеснул себе в стакан виски. Вечерело, середина недели, за окном склонившееся к горизонту солнце раскрасило облака. Ник скрылся, затем вернулся, насыпав в стакан большие кубики льда.

– Твое здоровье, – сказал он, отпивая глоток. Затем спросил: – Кока-кола, содовая, кофе, чай, молоденькие танцовщицы?

– Всё в порядке. Так, подожди…

Что-то зажужжало у Боба в груди – то ли сердце, сообщающее о том, что оно вот-вот отключится, то ли телефон, сигнализирующий о приходе текстового сообщения. Оказалось, второе: достав телефон, Свэггер увидел, что пришло сообщение от Джули.

«Просто проверяю, как у тебя дела, – написала она. – Не забудь, ты обещал Биллу Тиллотсону выступить с речью в следующий вторник».

Фу ты. Билл Тиллотсон – доктор Билл Тиллотсон, председатель Ассоциации ветеринаров штата Айдахо, в прошлом служивший в морской пехоте, он уже несколько лет приставал к Бобу, чтобы тот выступил с обращением на совместной встрече Ассоциации ветеринаров и Союза ветеранов морской пехоты. В конце концов Боб дал свое согласие, полагая, что это произойдет еще очень не скоро и можно не забивать себе голову. Но вот срок подошел, и обратного пути нет. Это означало, что нужно будет вернуться в Бойсе. Конечно, досадное неудобство, но, быть может, если он на время оторвется от копания в прошлом своего деда, это прочистит ему голову…

– Какие-нибудь неприятности? – спросил Ник.

– Нет. Просто на следующей неделе нужно будет на несколько дней смотаться домой, только и всего.

Только Боб убрал телефон в карман, как тот снова зажужжал.

– Подумать только, каким я стал популярным, – заметил Свэггер, открывая пришедшее сообщение.

На этот раз сообщение было от Джейка Винсента, с адреса его юридической фирмы в Литтл-Роке.

«Перезвони мне», – гласило оно.

Боб набрал номер. Джейк ответил сразу же.

– Отлично. Как дела?

– Зашли в тупик.

– Ну, у меня кое-что есть. Какая-то ерунда, и, возможно, это только еще больше все запутает, но весьма любопытно.

– Не тяни, выкладывай!

– Помнишь тысячедолларовую купюру, не бывшую в обращении, которую мы нашли в сейфе?

– Ну да. Мы как раз о ней говорили.

– Мы вернули ее в казначейство, и там наконец проследили ее путь.

– Пожалуйста, скажи, что ее забрали в банке в Саут-Бенде, семнадцатого июня тысяча девятьсот тридцать четвертого года.

– Хотелось бы, – сказал Джейк. – Но ты прав, купюра была похищена во время ограбления. Двадцать пятого июля тридцать четвертого года. В маленьком городке под названием Мавис, штат Арканзас, у самой границы с Техасом. Всего тогда было похищено шесть тысяч девятьсот пятьдесят пять долларов разными купюрами… и специально заказанная упаковка, пять тысяч пятью тысячедолларовыми купюрами, отпечатанными в Сан-Франциско, по заказу одного чокнутого землевладельца, который не доверял чекам и платил наличными.

У Боба мелькнула мысль, что, вероятно, Чарльза направили в этот городок провести расследование, найти связи с крупными ограблениями. Возможно, он выследил грабителей, разобрался с ними и забрал деньги с их холодных мертвых тел, а начальству доложил, что дело осталось нераскрытым. Остальные деньги Чарльз потратил, оставив одну только эту хрустящую тысячную, которую спрятал в земле. Однако это никак не вязалось с тем образом деда, который постепенно вырисовывался перед Бобом. И он не хотел в это верить.

– Подозреваемые были?

– О да, разумеется. Многочисленные свидетели их опознали. Это было в газетах.

– Малыш Нельсон? – с надеждой спросил Боб.

– Вот тут как раз и начинается полный дурдом. Нет, не Малыш Нельсон. Бонни и Клайд.

Глава 28

Мавис, штат Арканзас

24–25 июля 1934 года

– Мне доводилось видеть и побольше, – пробормотал Лес.

– Уж точно не Су-Сити или Саут-Бенд, – согласился Джей-Пи.

Они сидели в «Гудзоне», стоящем напротив отделения Первого национального банка в Мависе, на единственной тенистой улочке, которую мог предложить городок, среди немногочисленных магазинчиков, закусочных, а чуть дальше – скопления жилых домов, смутно виднеющихся в тени деревьев.

Банк стоял на северо-западном углу пересечения Главной и Южной улиц – одноэтажная кирпичная глыба, с двустворчатыми входными дверями, расположенными под углом к перекрестку; фасад, выходящий на Южную улицу, с одним двойным окном, более протяженный фасад, выходящий на Главную, с тремя одинарными окнами. Сплошь белый кирпич; унылая и безрадостная картина, словно сон голландца, скрашенная лишь растущим рядом высоким деревом, которое хоть как-то защищало от жаркого южного солнца.

– Доллары внутри такие же зеленые, как и везде, – заметила Хелен.

– Это ты верно подметила, дорогая, – согласился Лес.

С этими словами он включил передачу, вернулся в редкий поток машин и направился из города. Ему не хотелось привлекать к себе внимание: незнакомец, слишком долго смотрящий на банк из незнакомой машины. В маленьких городах, где никто ничего не замечает, чужаков замечают все. Через несколько миль Лес оказался у выезда на шоссе номер 45, в том месте, где то изгибается на юг и по прочному деревянному мосту пересекает Ред-Ривер, попадая в Техас. Единственное отличие между штатами заключалось в том, на каком берегу реки ты находился: одни и те же бескрайние прерии, тут и там нарушаемые небольшими рощами, много непаханых полей, много развалин, но также несколько добротных фермерских домов, старые сараи с рекламными щитами жевательной резинки, заборы, которые уже ничего ни от кого не защищают, – просто район пыльных бурь во всей его пыльной красе.

– Значит, вот куда нам нужно будет попасть, – сказал Лес. – Переехать по мосту на противоположную сторону, и ни один арканзасский полицейский не сможет последовать за нами. В Техасе никто не будет в нас стрелять. Наверное, тамошним нет никакого дела до преступлений, совершенных в Арканзасе, поскольку они считают арканзасскую деревенщину людьми второго сорта.

– Так оно, пожалуй, и к лучшему, – заметил Джей-Пи. – Полицейских и охранников здесь немного. Похоже, за последние тридцать лет в этом городишке ни одна птица не садилась. Город, в котором сортиры на улице, остается в прошлом веке.

– Но, думаю, пистолеты здесь стреляют так же громко, как и ваши, – напомнила Хелен.

– Вот почему я примусь за дело круто, со своим «Томпсоном», – сказал Лес. – Увидев большой гангстерский автомат, все вспомнят День Святого Валентина и семерых на земле[39], это отобьет охоту к героизму. Ненавижу героизм. Меньше всего мне хочется столкнуться с героем. На своем веку я уже повидал достаточно героев.

– Хелен, крошка, – вставил Джей-Пи, – я люблю тебя как свою собственную, но тут Лес прав.

– Ну да, мне это не нравится, – продолжал Лес. – Здесь есть оружие, и здесь повсюду полно героев – спросите у индейцев. Но, по-моему, у нас нет выбора, дорогая, поскольку нам нужно заполнить наши кошельки горючим. Ты не согласна?

– Согласна, – сдалась Хелен. – Конечно, согласна. – Помолчав, она добавила: – Эта заправка в Техасе? Лес, переезжай на ту сторону и купи холодной кока-колы.

– А я думал, ты предпочитаешь апельсиновый «краш», – сказал Джей-Пи.

– Интересно, добрался ли апельсиновый «краш» до Техаса? – сказала Хелен.

Лес направил «Гудзон» через мост и подъехал к заправочной станции. Джей-Пи отправился за напитками, а Хелен и Лес устроились за столиком в тени деревьев. Вернулся Джей-Пи с двумя кока-колами и одним «крашем».

– Вот видишь, Хелен, как быстро в Техасе откликаются на все новые веяния, – улыбнулся он, поднимая бутылку апельсиновой шипучки, и все рассмеялись.

Хелен села на скамейку, Джей-Пи и Лес уселись на стол. Какое-то время все молча наслаждались прохладительными напитками и тенью ив, растущих совсем рядом с широким бурым потоком реки.

– Знаете, я ничего не смыслю в вашем ремесле, – наконец заговорила Хелен, – но мне кажется, что, если вы заявитесь в банк с огромным гангстерским автоматом, наделаете дыр в потолке и разнесете окна по всей Главной улице, первым делом все скажут: «Ого, а что Малыш Нельсон делает в этом маленьком арканзасском городке?» Далее сюда спешно помчатся рейнджеры со всего Техаса, от самой Тихуаны. А в-третьих, все ребята из Отдела в Чикаго вскочат в трехмоторный «Форд» и прилетят сюда, чтобы вместе с рейнджерами перекрыть дороги. А вы помните, что произошло на дорожном посту с Бонни и Клайдом?

– Насколько я слышал, это случилось не на дорожном посту, – сказал Лес. – И там был всего один рейнджер вместе с толпой ковбоев и шерифов.

– Суть дела от этого не меняется: всё, что привлечет внимание к великому мистеру Малышу, покинувшему родные пастбища на Среднем Западе, – это важная новость. Именно это называют «человек покусал собаку»: всё не так, как должно быть, и это бросается в глаза. Что только усложнит нам жизнь. Так что если вы с Джей-Пи ворветесь в банк, то предупредите всех о своем появлении. Громогласно заявите: «Идите познакомьтесь с Малышом и прославьтесь».

– Хелен права, – согласился Джей-Пи.

– Конечно, права, – подтвердил Лес, – но сможешь ли ты взять банк в одиночку? Вот в чем главный вопрос. Ты один? Каким бы хорошим преступником ты ни был, задача это непростая; ты смотришь в одну сторону, а с другой стороны, у тебя за спиной, какой-нибудь фермер вытаскивает из кармана револьвер прошлого века и разносит тебя ко всем чертям. Банк – это работа как минимум для двоих. Вот эта заправка – тут хватило бы и одного человека. Но чем тут поживиться? Семь долларов с мелочью?

– Я вовсе не хочу сказать, что Джей-Пи должен сделать это дело в одиночку, – сказала Хелен.

– А что ты хочешь сказать? – спросил Лес.

– Я хочу сказать, ты ждешь здесь, в деревьях, в трех милях, пьешь кока-колу, – сказала Хелен, – а мы с Джей-Пи ограбим банк.

Лес и Джей-Пи долго смеялись, и только потом до них дошло, что Хелен не пошутила, а предложила возможный вариант.

– Милая, это очень опасная работа. Я не хочу рисковать тобой ради нескольких долларов.

– Рисковать буду я, дорогой, а не ты. И если речь идет о разнице между еще одним туристическим домиком, где Джей-Пи храпит рядом на кушетке, и отдельными номерами в первоклассной гостинице, плюс роскошные блюда в обеденном зале в окружении приличных господ и ванна каждый божий день, то я готова ради этого пойти на две минуты опасности.

– Лес, а ведь она права, – подхватил Джей-Пи. – Два человека для банка лучше одного не вдвое, а в двадцать раз!

– Есть и еще одно, – продолжала Хелен.

– Вижу, ты хорошо все продумала, – проворчал Лес.

– Тут ты прав.

– Значит, готов поспорить, это будет что-то классное, – сказал Лес.

– Действительно, очень классное, мистер Гиллис. Я зажму в зубах сигару. Надену шляпу-котелок. И черные чулки. Я буду называть Джей-Пи Клайдом, а он будет называть меня Бонни.

– Дорогая, Бонни и этот бездельник Клайд мертвы. Как ты сама правильно заметила, они наткнулись на рейнджера с винтовкой «Браунинг», и этим все закончилось.

– Мертвы телом, но не духом. Для здешних ребят они герои. Здесь все до сих пор говорят и мечтают о них. Так что если ребята примут нас за Бонни и Клайда, только об этом они и будут твердить, и сколько бы им ни вдалбливали следователи из Отдела, это навсегда останутся Бонни и Клайд. Мы напустим туману. Столько всего от Бонни и Клайда… ни одна живая душа не свяжет это дело с великим и знаменитым чикагским гангстером Малышом Нельсоном.

– Лес, а ведь Хелен тут права, – заметил Джей-Пи.

И даже Лес был вынужден признать, что его жена права.

– К тому же, – добавила Хелен, – это будет весело.

* * *

Как оказалось, у Леса, бесконечно храброго в перестрелке, получилось гораздо хуже прятаться в роще, в то время как его жена грабила банк. Это произошло на следующий день. Ночь все трое провели в Техасе, спали в машине, за мостом на другом берегу; затем Джей-Пи и Хелен по очереди наведались в банк, увидели, что внутри у него обычная планировка, две кабинки кассиров, небольшое помещение для сотрудников, в углу кабинет «большого босса», а в дальней части хранилище, которое отпиралось ровно в десять утра и запиралось в четыре дня. Деньги в кассах действительно оказались зелеными, хотя их и было немного, а редкими клиентами были печальные пожилые фермеры, приходящие заплатить по закладным или объяснить, что они не могут этого сделать.

– Все будет проще простого, – возбужденно щебетала Хелен по дороге назад.

– Все должно быть проще простого, – угрюмо пробормотал Лес. – В таких вещах все может пойти под откос из-за малейшего прокола. Клиент заглянет в неудачное время. Старуха поднимет крик. Полицейский решит прерваться на кружку кофе на час раньше. Предсказать все заранее невозможно. Вот почему ты должна быть готова импровизировать и надеяться на то, что сделаешь все как нужно. Помню, как-то раз я…

– Отлично, дорогой, мы будем действовать решительно; правда, Джон Пол?

– Да, мэм, мисс Бонни Паркер, – сказал Джей-Пи, и оба рассмеялись.

Но Лес оставался мрачным.

Они решили действовать во второй половине дня, рассудив, что помощники шерифа в это время будут совершать объезд округа, старик босс будет клевать носом после обильного обеда у себя в кабинете, а если сам шериф здесь, он, скорее всего, также решит вздремнуть в пустой камере в участке.

В два часа дня Леса высадили у заправки. Он купил у жены владельца сэндвич с куриным салатом, завернутый в вощеную бумагу, холодную кока-колу из автомата, в котором бутылки с различными прохладительными напитками висели в чане с ледяной водой, и газету «Даллас таймс геральд» – и устроился за столом, а его жена и друг уехали.

Время тянулось бесконечно медленно. Лес заставлял себя есть медленно, оставив сэндвич напоследок, однако как он ни растягивал его, тот в конце концов закончился, а к половине третьего закончилась и кока-кола. Так, и что дальше? Сколько раз можно перечитывать одну и ту же страницу спортивных новостей? На какое место откатились «Кабс»? Сколько глупых фильмов может выйти на экран? Как долго Отдел будет хвалиться тем, что завалил Диллинджера? Все эти драмы подробно освещались на страницах далласской газеты, и когда Лес прочитал все то, что хотел прочитать, все то, что не очень хотел, и даже кое-что из того, что совсем не хотел, по-прежнему никто так и не появился. Но в то же время и техасские полицейские не примчались к мосту, чтобы перекрыть его, поскольку на противоположном берегу ограбили банк.

Взглянув на часы, Лес увидел, что времени уже далеко за три, скоро будет половина четвертого, и изредка какая-нибудь машина, по большей части грузовики, а один раз даже трактор появлялись на той стороне и пересекали реку в Штат одинокой звезды[40]. Лес чувствовал, как у него внутри все завязалось узлом, в глотке поднимались облака изжоги, воспламеняя все, к чему прикасались, а во рту и в носу пересохло так, что воздух, приходящий и выходящий через эти отверстия, казался резким и шероховатым.

Ну где же они?

Черт возьми, что произошло?

Лес отправился за новой бутылкой, но из-за неповоротливого устройства автомата не смог достать кока-колу, поскольку та оказалась заперта бутылками с другими напитками. В конце концов ему пришлось довольствоваться вишневым морсом, который оказался слишком кислым и лишь еще больше распалил нервные окончания. Застегнутый воротник и тулья соломенной шляпы промокли насквозь от пота, и Лесу пришла в голову мысль ослабить узел галстука, однако были вещи, которые он просто не мог себе позволить. Тем временем «сорок пятый», лежащий в безделье в кожаной кобуре под вспотевшей подмышкой, казалось, становился все тяжелее и тяжелее.

К Лесу подошел старый хрыч, хозяин заправки, и они поболтали, Лес назвался торговцем галантерейными товарами, осваивающим новый район, старик выслушал его без какого-либо интереса в своих серых слезящихся глазах. Он рассказал, что его фамилия Макивенс, что он из центральной части штата, родители его всегда выращивали коров, но здесь корову редко встретишь, тут по большей части небольшие земледельческие хозяйства. Поскольку автострады сюда нет, весь округ скоро засохнет и загнется. У каждого имелась своя история, неизменно грустная, но ведь это же была Великая депрессия.

Затем Лес уловил какое-то движение: еще одна машина появилась из леса и на большой скорости понеслась к мосту.

Еще через мгновение он разглядел, что это машина полиции штата.

* * *

Первой проблемой стал шериф. Он решил не устраивать себе сиесту в участке, а, развалившись в машине напротив входа в банк, с наслаждением потягивал трубочку, вероятно, вспоминая лучшие времена. Подобно большинству жителей глубинки, шериф был доволен уже тем, что живет на свете. Он сидел неподвижно, не то чтобы наблюдая за происходящим вокруг, но и не забывшись сном.

– Определенно, ограбления он не ждет, – сказал Джей-Пи. – Иначе приготовил бы свое ружье, а по всей улице дежурили бы его ребята. Просто этот старик смотрит, как ползут стрелки часов, и никуда не торопится.

– Нам нельзя просто торчать здесь, – сказала Хелен. – Давай прокатимся, что ли.

И они поехали, сначала полчаса в глубь Арканзаса, затем те же самые полчаса обратно в Мавис. Шериф был там же, не двинулся с места.

– Быть может, он считает ворон? – предположил Джей-Пи.

– Ну тогда как насчет мороженого?

– По-моему, замечательная мысль.

Тогда они проехали обратно по Главной улице, нашли магазин, и тут выяснилось, что у Хелен нет настроения есть мороженое, поэтому она купила бутылку газированной воды «Зеленая речка», а Джей-Пи выбрал себе шоколадку. Они уселись рядом с большим автоматом, торгующим кока-колой, красным с большим белым логотипом.

– Я чувствую себя предателем кока-колы, – улыбнулась Хелен.

– Я тоже, но в свое время я выпил ее столько, что, думаю, народ из «Кока-колы» не будет на меня в обиде.

– Возможно, они отслеживают, кто что покупает, – предположила Хелен. – Они повсюду.

В этот момент они увидели в окно, как машина шерифа выехала из города.

– Что ж, – сказал Джей-Пи, – похоже, нам пора отправляться на праздник.

– Пошли, мистер Барроу.

Пройдя по Главной улице, они пропустили фермера, проехавшего мимо с двумя неграми в кузове своего грузовика. Фермер помахал им, как и негры, демонстрируя американское гостеприимство, и Джей-Пи в ответ прикоснулся к полям шляпы.

Они вошли в банк, Хелен низко надвинула на лоб шляпу-котелок в духе Бонни и вставила в зубы сигару. Она определенно не собиралась курить эту дрянь, точно так же, как не курила и сама Бонни, но сигара позволила ей почувствовать себя настоящей «ею». Хелен решила, что в шляпе с сигарой и в черных чулках в придачу она полностью соответствует роли. Подняв взгляд, теперь уже совсем Бонни Паркер, Хелен увидела, что одна касса закрыта, к другой стоит очередь из трех человек.

– Так, – сказал Джей-Пи, отправляя руку за пазуху, чтобы достать «сорок пятый», – говорить буду я. А ты…

– РУКИ ВВЕРХ! – заорала Хелен, выхватывая из сумочки здоровенный револьвер «Кольт» сорок пятого калибра. – Это ограбление!

Просто поразительно! Хелен, всю свою жизнь такая тихая и изящная, словно освободилась, переступив черту, и внезапно превратилась в демона, излучающего энергию и власть.

– Дамы, руки вверх, бросайте сумочки на пол! Кассир, подними руки до самого неба, иначе я всажу тебе пулю между стеклами очков! Всем остальным не двигаться с места, достать деньги и молить бога о том, чтобы я не вышла из себя!

Опешивший Джей-Пи застыл на месте, а Хелен для пущей выразительности большим пальцем левой руки взвела курок здоровенного револьвера в правой руке, и зловещий щелчок прозвучал особенно громко в полной тишине.

– Клайд, живо забирай деньги!

– Да, мисс Бонни, – ответил Джей-Пи, вспомнив про уловку с Бонни и Клайдом.

Нырнув за стойку, он направился к кассе, на ходу раскрывая мешочек для муки, который достал из кармана. Быстро побросав деньги в мешочек, повернулся к типу в костюме-тройке, который продолжал сидеть за столиком, подняв руки.

– Вы, сэр, вы проведете меня в хранилище и укажете ящики с наличными. И не нужно строить из себя героя. Ну же, пошли, живо! – Он указал пистолетом.

Но Джей-Пи знал свое дело и не забыл про кабинет «большого босса», поэтому вместо того, чтобы пройти следом за кассиром в хранилище, он встал у двери в этот самый кабинет, рассудив, что как раз столько времени потребовалось хозяину кабинета для того, чтобы выиграть у самого себя спор о своем служебном долге. Как только начальник отделения появился с двустволкой, Джей-Пи с силой огрел его по голове, но так, чтобы ни в коем случае не убить, и почтенный джентльмен рухнул на пол, выронив ружье, и свернулся в зародышевый клубок, вскинув руки к рассеченной голове.

– Готов поспорить, ты уже много раз мечтал об этом, – заметил Джей-Пи кассиру, который прилежно выдвинул ящик, заполненный десятками и двадцатками. – А теперь вываливай все в мешок!

Кассир вывалил деньги в мешок.

– И это тоже, – сказал Джей-Пи, указывая на распечатанную пачку новеньких купюр, только что из-под печатного станка.

– От них вам не будет никакого толка, – сказал кассир. – Их номера переписаны. Если вы попытаетесь расплатиться ими, вас тотчас же арестуют.

– Дедушка, спасибо за помощь, но о технических вопросах предоставь беспокоиться мне.

– Клайд, поторопись! – крикнула «Бонни». – Эти дамы не могут стоять здесь целую вечность, им нужно торопиться на чаепитие.

Хелен улыбнулась, но у твердых, как кремень, арканзасских женщин не было улыбок для грабителей, поэтому они лишь надменно задрали носы. Повсюду снобы, даже в Мависе!

И тут Хелен увидела в окно: этот проклятый шериф вернулся и встал прямо напротив.

* * *

Лес лихорадочно соображал. Если ребята из полиции штата собираются расставить западню на Хелен и Джей-Пи, ему нужно незамедлительно действовать. Лес мгновенно представил себе это: он не спеша проходит по мосту, вежливый и улыбающийся, подходит к полицейским, спрашивает у них, как проехать в Даллас, после чего выхватывает пистолет. В упор, пули сорок пятого калибра, все будет кончено быстро. По два выстрела на человека, с такого маленького расстояния все выстрелы в голову. Потом…

А что потом?

Ждать возвращения Джей-Пи и Хелен? Ага, сидеть на бампере машины в окружении двух убитых полицейских. Замечательная мысль. А что, если Хелен и Джей-Пи так и не покажутся? Что, если сразу же за его выстрелами из-за поворота покажутся еще шесть полицейских машин? Что, если… Струйка пота сползла по лбу из-под шляпы.

Лесу это совсем не нравилось. Когда нужно было действовать, существовало только «сейчас». Вот эта самая секунда, вот это самое мгновение. Тебе или повезет, или не повезет. Пуля завалит тебя или пролетит мимо и попадет в мамашу, гуляющую с коляской. Плохо для нее, но так обстоят дела.

А вот это сидение в бездействии и ожидание – оно для птичек. Лес поймал себя на том, что занимается чем-то не подобающим настоящему мужчине, торчит здесь, как баба или гомик, с дурацкой улыбкой на физии, и гадает, что будут делать полицейские, гадает, куда бежать, надеется, что ему повезет, вместо того чтобы самому определять свое собственное везение. Но… в подобных делах он не мастак и никогда таким не был. Он из тех, кто лучше всего чувствует себя с «Томпсоном» в руках; не для него прокладывать обманом и обаянием себе путь в деликатных ситуациях, полагаясь на сообразительность и интуицию.

Лес поймал себя на том, что у него участилось дыхание, перед глазами все поплыло, обжигающие газы обрушились на стенки желудка, и он ощутил нестерпимую потребность выпустить их из себя. Казалось, вся его личность распадается – он, знаменитый, легендарный, устрашающий МАЛЫШ НЕЛЬСОН, в присутствии которого все мужчины дрожали, а все женщины испытывали трепет, хоть они никогда в этом не признавались. Потому что все восхищались человеком, который просто забирал себе то, что хотел, а не сидел сложа руки в надежде, что кто-нибудь поднесет ему это бесплатно.

Лес снова прокрутил все в голове. Теперь он решил, что лучше всего будет держаться подальше от моста, перейти реку вброд – правда, она казалась глубокой, черт возьми, – и залечь на крутом берегу, там, где проходит дорога. В этом случае, если полиция штата засекла Хелен и Джей-Пи, можно будет при необходимости вступить в игру, отвлечь «фараонов» на себя, и тогда все еще, возможно, закончится благополучно. Может быть, даже не придется мочить полицейских: достаточно будет разоружить их, выбросить пистолеты в Ред-Ривер, прострелить колеса их машины и дать деру. Потому что когда убивают полицейского, люди возмущаются, не говоря уж о том, как это бесит самих полицейских.

Но, размышляя, Лес не трогался с места. И вскоре нахлынули сомнения, говорящие о том, что план отвратителен. Что, если ему не удастся перейти реку вброд, вода унесет его и он утонет? Какой бесславный конец! Что, если он застрянет здесь, Хелен и Джей-Пи приедут, не найдут его, решат, что он добрался на попутке до соседнего городка, снимут туристический домик и…

Как ни крути, везде получалась полная катастрофа. Поэтому Лес просто сидел, разрываясь между обреченностью и отчаянием, горем и страданиями, кляня себя последними словами за то, что согласился на подобную глупость, уверенный в том, что все кончено.

* * *

– Так, народ, – сказал Джей-Пи, – для вас все обошлось благополучно, если не считать начальника отделения, которому шарахнули по голове. Не выводите нас из себя. Не надо кричать, не надо вопить, не надо поднимать тревогу, не надо ничего делать; просто побудьте три минуты холодными, как лимонад, пока мы уберемся из города. Вам будет что рассказать через много лет своим внукам. Наверное, в этом городе вам больше никогда не придется платить за выпивку!

Судя по всему, никто не собирался с ним спорить, хотя три пожилых женщины сохраняли на своих сморщенных, высушенных лицах чопорные, лицемерные выражения.

– Сестренка, – сказала Хелен, – не понимаю, чем ты так огорчена, у тебя не забрали ни цента.

– Ну, мисс Паркер, дело не в этом. Просто в четыре часа у меня партия в бридж, и, боюсь, я опоздаю.

– Что ж, извинитесь перед девочками от моего имени. А теперь всем не двигаться с места!

Они с Джей-Пи попятились к выходу, один глядя в одну сторону, другой – в другую. У двери Хелен привлекла Джей-Пи к себе.

– Этот проклятый шериф сидит напротив, во всей своей красе.

– ПРОКЛЯТЬЕ! – выругался Джей-Пи. – Я осторожно подкрадусь к нему и постараюсь пристрелить сквозь лобовое стекло. А ты заводишь нашу машину…

– Ну да, и через две секунды весь округ будет здесь, с ружьями и веревками. Это ТЫ заводишь машину, мистер Барроу.

Поскольку у нее была убедительность, а у Джей-Пи – только опыт, он уступил и, низко опустив голову, держа пистолет перед собой, прижимая к бедру добычу, побежал прямиком к машине. Тем временем Хелен засунула свой здоровенный револьвер в сумочку и, улыбаясь, подошла к мужчине со значком, сонно развалившемуся за рулем своей большой машины.

Тот поднял взгляд.

– Здравствуйте, шериф, – сказала Хелен. – Извините, но мне нужно… понимаете… сделать одно дело. В вашем городе есть общественное заведение?

Шериф густо покраснел, словно ему показали французскую открытку с изображением невозможных с точки зрения анатомии поз, затем взял себя в руки и начал предлагать воспользоваться туалетом в здании полицейского участка, но к этому времени Хелен уже положила ствол здоровенного «Кольта» на дверь, направив его на жизненно важные органы.

– Ваш пистолет, сэр. Левой рукой, рукояткой вверх, никаких штучек, поскольку я без колебаний сделаю то, что должна буду сделать. Будьте милашкой, пожалуйста, хорошо?

Чтобы подкрепить свои аргументы, она большим пальцем взвела курок револьвера. Раздался характерный щелчок. Шериф, мужчина лет шестидесяти с лишним, грузный, заморгал; он попытался сглотнуть, его большой кадык судорожно задергался, однако по глотке прошел лишь галлон сухого воздуха.

Оружие – настоящий ковбойский револьвер с серебряной гравировкой – рукояткой вперед высунулось в окно.

– Какой замечательный револьвер! – одобрительно промолвила Хелен. – Я даже не заберу его. Я знаю, как он вам дорог.

Продолжая улыбаться, она отступила от машины, развернулась и зашвырнула револьвер на навес над входом в кафе-мороженое. После чего шустро обошла вокруг машины, остановившись сначала перед левым, затем правым передним колесом, и выпустила в них в упор по пуле. Звуки выстрелов подняли по всей Главной улице пыль, перья, испуганные крики куриц, удивление и смятение. Затем Хелен пересекла улицу и забралась на заднее сиденье «Гудзона», который послушно подогнал Джей-Пи.

– Хелен, похоже, у тебя дар к этому ремеслу, – одобрительно заметил тот, трогаясь с места.

* * *

Лес воспитывался католиком и до сих пор считал себя верующим, однако он не любил отнимать по пустякам время у того, кто сверху. И все-таки сейчас нарушил это правило.

«Боже, – взмолился он, – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть у Хелен все будет в порядке! Господи, я не смогу без нее, она лучшая мать на свете, и моя мать любит ее до смерти; сейчас она свернула с пути, только чтобы выпутать нас из передряги, поэтому, пожалуйста, Боже, к тебе обращается Лестер с Западной стороны, пожалуйста, Господи, пусть с ней все будет в порядке!»

Похоже, его молитва не оказала особого действия на действительность, поскольку ничего не произошло и не изменилось. После молитвы Лес оставался таким же, как и до нее, – парнем в красивом костюме, сидящим за столиком на лужайке прямо напротив моста через Ред-Ривер, ведущего из Техаса в Арканзас. Может быть, облако закрыло солнце, может быть, налетел порыв ветра, однако все это нельзя было считать знамением свыше, поэтому Лес рассудил, что Господь занят где-то в другом месте, на сегодня у него полно дел и Он не может уделить время Лестеру с Западной стороны. Малыш Нельсон не посчитал это за личную обиду. Хотя из-за своего вспыльчивого характера он всю свою жизнь постоянно нарывался на неприятности – больше того, сочинил всю свою жизнь, – Лес понимал, что глупо сердиться на того самого бога, который столько раз отводил от него выпущенные пули, и поэтому не считал себя обиженным Всевышним.

В конце концов Лес решил, что во всем виноват Джон Пол Чейз. Именно так работало его сознание: ему всегда требовалась мишень, злость, которая подпитывала бы работу его мозга и тем самым обеспечивала его энергией, страстью и мужеством. В свое время он хотел убить Гомера – и убил бы его, если бы представилась такая возможность. Однако сейчас все это казалось смешным, поскольку Гомера шарахнуло в голову пулей, и теперь он был сам не свой, – а до того спас всех в Саут-Бенде. Лес был из тех, кто постоянно говорит окружающим: «Я бы с радостью тебя убил», – однако в действительности не имеет в виду ничего подобного; разумеется, если никого не убивает на самом деле.

Поэтому Лес сосредоточился на Джоне Поле. Подобно многим, у кого есть близкие друзья, он не доверял своим близким друзьям. Для этого он был слишком сложной натурой. Они хорошо ладили друг с другом: Лес – босс, Джей-Пи – слуга, и хотя это было очень кстати, Леса выводило из себя то, что Джей-Пи безропотно сносил обиды и оскорбления. В чем тут дело? Лес полагал, что его приятель просто тупой.

И он не сомневался в том, что Джей-Пи отмочил какую-то глупость, как это сделал тот идиот-деревенщина Чарли Флойд в Саут-Бенде, поскольку не верил в то, что Джей-Пи способен правильно рассуждать. Лес явственно представлял себе, как тот запаниковал и пришил полицейского, после чего их с Хелен схватили, поскольку Джей-Пи по ошибке свернул в тупик, и теперь Хелен пойдет под суд за соучастие в убийстве при отягчающих обстоятельствах и получит от пятнадцати до тридцати, и он ее больше никогда-никогда не увидит. Такое было возможно, и Леса трясло от страха.

Вскоре он убедил себя в том, что такое не просто возможно, а произошло на самом деле, и решил, что, если это так, он постарается, чтобы его арестовали в Арканзасе; тогда он окажется в одной тюрьме с Джей-Пи и убьет его, отомстив за то, что тот сделал с Хелен, после чего каким-либо образом вырвется на свободу. Лес чувствовал переполняющий грудь праведный гнев, нарастающий, напирающий, готовый выплеснуться наружу, и чем больше он размышлял об этом, тем сильнее заводился, тем трагичнее ему все казалось, и в конце концов он уже не мог определить, то ли его охватила безумная жажда убить, то ли это слезливая истерика. Лес мог сказать одно и только одно: ему было ужасно плохо.

– Дорогой?

Лес поднял взгляд. Хелен широко улыбалась, рядом стоял Джей-Пи с сигарой. Лес даже не заметил, как они проехали по мосту, настолько был взвинчен.

Он бросился к ним.

– Твоя девушка, – сказал Джей-Пи, – она лучшая из лучших!

Глава 29

Интернет-сайт MACHINEGUN.COM[41]

Маклин, штат Вирджиния

Наши дни

Чего-чего, а уж автоматического оружия в мире в избытке.

Чудо конца девятнадцатого столетия, способное вести непрерывный огонь, с питанием от ленты или магазина, автоматика основана на принципе отдачи. Автоматическое оружие выпускалось в потрясающем разнообразии начиная по крайней мере с 1883 года, когда появился оригинал – пулемет Максима. Все промышленно развитые страны приложили к этому свою длань, следствием чего явилось бесчисленное множество различных вентиляционных отверстий, ствольных кожухов, систем охлаждения, конструкций соединения звеньев патронташа, изгибов магазина, выступов затвора, конфигураций приклада и цевья, прицельных приспособлений, дульных тормозов или пламегасителей (или сразу того и другого), двуногих сошек и трехногих станин, рукояток для переноски, не говоря про бесконечное разнообразие устройств обслуживания, коробок для боеприпасов, транспортировочных контейнеров – короче, многообразных осколков мира автоматического оружия. И, разумеется, каждая отдельная модель прошла через все стадии, от разработки и проектирования до создания опытных образцов и серийного производства, тем самым многократно увеличивая их исходное число. Счет этим проклятым машинам смерти шел на тысячи; особенно изощренным было все то, что выпускалось с 1914 по 1918 год, когда давление войны многократно ускорило темпы разработки и производства. Оружию времен Великой войны недоставало мобильности – это придет только во Второй мировой войне, – однако оно великолепно справлялось со своими задачами, и именно поэтому лучший из тех образцов, «Максим», нередко назывался «адским косильщиком» – ибо оставлял после себя ландшафты изуродованной плоти, скошенной на полях сражений. Но были десятки, а то и сотни аналогов – «Викерсы», «Браунинги» и так далее, – пытавшихся повторить воздействие «косильщика» на мир.

Боб бродил по посвященным автоматическому оружию интернет-страницам, сидя за компьютером в бизнес-центре своего мотеля в Маклине. На столе рядом с монитором, освещенный отсветами от экрана, лежал таинственный цилиндр, маленький кусок обработанного до совершенства металла, такой похожий на дула многих поколений пулеметов всего мира, но в то же время никогда не совпадающий с ними полностью.

«Максим»?

Нет.

«Браунинг»?

Не то.

МГ-42?

Nein[42].

«Дегтярев»?

Nyet.

«Томпсон»?

Очень похож, черт возьми. Но не он.

«Тип 92»?

«Брен»?

«Бреда»?

«Шоша»?

Нет, нет и еще раз нет.

Бобу были хорошо знакомы эти дьявольские штучки. Всю свою жизнь в армии он носил их, обслуживал, выбирал для них позицию, стрелял из них. В пехоте это был ключевой момент. Апофеоз воинского искусства. Тот, у кого пулеметы всегда сытые и расставлены правильно, как правило, снова и снова одерживает победу.

Но даже все это время, проведенное за летающим взад и вперед затвором, вся хирургия копания во внутренностях оружия под огнем или в тропической жаре, когда приходится напрягать до предела мозг, чтобы запомнить положение каждого винтика, каждой пружинки и всех тех сотен крошечных деталей, благодаря которым пулемет делает «тра-та-та-та» вместо «щелк», все долгие мили, пройденные опоясанным патронташами к М-60, по горам и ущельям, когда эта тварь колотит по спине, болтаясь на самодельном ремне, вся культура автоматического оружия, все знания об автоматическом оружии не помогли Бобу найти место загадочного цилиндра в мире пулеметов.

Он едва не попал в цель, наткнувшись на французского крупнокалиберного зверя под названием «Гочкис модель 1922». У этой штуковины был такой вид, будто ее смастерили в кафе на Монмартре, после целого дня, проведенного со шлюхами и стаканчиками абсента, в результате чего получилась эта безумная головоломка из углов, защелок и винтов. В том варианте, который нашел Боб, даже имелось отверстие под большой палец в прикладе, в остальном похожем на скрипку, тщетно старающуюся выглядеть крутой. Но французишки с радостью приладили к дулу большую железную болванку, чтобы удержать поток пуль калибра 7,9 мм от блуждания по всем окрестностям. Бобу показалось, что он наконец наткнулся если не на золотую жилу, то хотя бы просто на жилу, пусть по фотографиям в Сети нельзя было определить, сколько в болванке отверстий, двенадцать или нет. Но, хоть приблизить изображение было невозможно, он мог приблизить глаза к экрану.

Увы – на расстоянии шесть дюймов французский пулемет раскрыл свой обман. Задняя часть приспособления, как раз там, где оно становилось круглым, чтобы соответствовать дулу, не имела того самого изящного изгиба, которым обладала трубка, лежащая на столе.

Боб снова и снова рассматривал ее, поражаясь искусству творца, мастерству обработки металла. Оружие состоит из обработанных кусков стали, соединенных вместе; всю свою жизнь Свэггер изучал эти куски и то, как они соединяются друг с другом; и человек, выточивший на токарном станке эту штуковину, был мастер своего дела, один из тех, кто всю жизнь доводит свой талант до совершенства. Этот цилиндр был достоин религиозного поклонения. Черт возьми, парень знал свое дело.

Боб взглянул на часы. В Вирджинии скоро рассвет. Он зашел в тупик и ничего не узнал. Когда же наступит прорыв, долгожданная «эврика»?

Подобно предмету, лежащему на столе, это оставалось загадкой.

Глава 30

«Комиски-парк», Чикаго

24 июля 1934 года

Ночью Чарльзу снились кошмары. Как обычно, война – бескрайний ландшафт грязи и колючей проволоки, лица убитых ребят, погибших ни за что, бледные мертвые тела под нескончаемым дождем, нежные черты юных лиц, если они не изувечены пулей или осколком, ад, куда проваливаются молодость и смех, бессмысленные оловянные побрякушки на пестрых ленточках, с которыми Свэггер вернулся домой. Он проснулся, мокрый от пота, ощущая голод первобытных позывов, о которых нельзя было даже думать, в сочетании с самопрезрением и чувством невыполненного долга – столько обязательств, бесконечная боль двух его сыновей, вселенная без надежды…

В девять часов он встал, принял душ, надел брюки и рубашку с коротким рукавом; пиджак, галстук и пистолет в кобуре запер в чемодан, который засунул под кровать. Спустившись вниз, отправился в закусочную – в этот потерянный понедельник Чарльз начисто забыл про то, что нужно есть, – и купил «Трибьюн» и «Геральд экзаминер». Заказав яичницу с беконом, за завтраком наконец прочитал, как вселенная отнеслась к смерти Джона Диллинджера.

Все это не имело никакого сходства с тем миром, который запомнил Чарльз. В мире, сотворенном газетами, героический сотрудник федеральных правоохранительных органов Мелвин Первис практически в одиночку выследил и убил чудовище. Чарльз едва не рассмеялся, поскольку это было вопиющей неправдой, однако полностью соответствовало непреложной логике своеобразной политики чикагского отделения.

Да, Сэм – босс; да, Хью Клегг – его первый заместитель. Но в то же время Мелвин Первис также здесь, и поскольку он красивый, любезный, вежливый, элегантный, журналисты его обожают, и Чарльз предположил, что чем дольше так будет продолжаться, тем больше будет выходить на передний план Первис, а Отдел расследований отступит в тень. Тот, кто знал правду, посмеивался втихаря, но никто не обижался на Мелвина. На самом деле тот и не стремился выставить себя героем, не бахвалился своими подвигами; просто он был здесь, журналисты знали и любили его, и им проще всего было выставить его в лучах славы. Только очень сильный духом человек смог бы на месте Первиса устоять от соблазна самопрославления.

Чарльз едва не рассмеялся вслух, предположив, что старому мерзавцу «холостяку» директору в далеком Вашингтоне сегодня утром потребуется сразу три стакана содовой. Его наверняка хватил апоплексический удар. Произошло то самое, чего он не хотел, но в то же время он никак не мог это предотвратить. И что ему делать теперь – выгнать своего «героя»?

«Человек, который расправился с Диллинджером» – таким был заголовок в одной газете, а под ним красовалось замечательное фото Первиса из архива: одет с иголочки, лицо серьезное. Статья начиналась так: «Все свелось к поединку двух человек – того, кто преступил закон, и того, кто стоял на службе закона; и, к счастью для всех нас, победу одержал человек, стоящий на службе закона».

Чарльз потратил немало времени, копаясь в этой чепухе, пораженный тем, какой лживой может быть ложь, но в конце концов газеты все-таки закончились. Ему требовалось чем-то занять себя, выбросить из головы политику Отдела и ремесло убивать людей на государственной службе. Он подумал было о том, чтобы сходить в кино, однако мысль эта ему совсем не приглянулась – ввиду того, какой конец постиг Джонни после общения с Гейблом. Затем он вспомнил предложение Сэма сходить на бейсбол, и эта мысль пришлась ему по душе. Заглянув в газету, Чарльз увидел, что «Кабс», неофициально любимая команда девятнадцатого этажа, отправились на выездной матч, поэтому он обратился к матчам Американской лиги и увидел, что «Уайт сокс» играют на «Комиски-парке» на Южной стороне. Чарльз ничего не знал об этой команде, что на самом деле не имело значения: главным было забыться в зрелище, в анонимном товариществе трибун, стереть память и притупить дух.

И вот Свэггер поднялся на станцию надземной железной дороги, для чего ему пришлось взобраться на огромное чудовище из стальных ферм – быть может, остов старого дредноута, пришвартованного в доке, с созвездиями железных заклепок и прочных деревянных балок повсюду, пропахших дегтем, посредством которого древесину защищали от воздействия окружающей среды, – сел на поезд, идущий в южном направлении, пронесся по «Петле», после чего на двадцать минут нырнул в грохочущую темноту, пока то, что находилось между «Петлей» и «Комиски-парком», проносилось мимо, невидимое на поверхности.

Чарльз сошел с поезда на станции, именующейся на жаргоне «Бронзавилем», и почувствовал, что зрители, спешащие на стадион, – чужаки в этом сплошь негритянском мире. Две цивилизации взирали друг на друга через разделяющую их пропасть, когда болельщики проходили по 35-й улице мимо местных жителей, направляясь к сооружению, где должен был состояться матч. Но настроение у всех было добродушное, поскольку ярко светило солнце, все были счастливы, впереди ждали одни удовольствия. Улицы были полны суеты и гомона, не то чтобы забиты толпами, но народу было много, а стадион – кирпичный замок? собор? – господствовал над местностью, притягивая к себе людей со всех сторон. Новоприбывших встречала разнообразная веселая толчея: ларьки с сосисками в тесте, торговцы, предлагающие программки, леденцы, воздушную кукурузу, флажки, бейсболки с эмблемой «Уайт сокс» и прочую сувенирную продукцию. Здесь было все, что имело отношение к бейсболу и могло продаваться на улицах вокруг «Комиски-парка».

Купив билет без места, Чарльз прошел на полупустой стадион и испытал прилив радости при виде зеленого поля, занимающего главное место посредине, в окружении красных кирпичных стен с псевдосредневековыми башнями и шпилями. Даже заполненный лишь наполовину, стадион все равно выглядел внушительным благодаря присутствию пятнадцати тысяч человек, объединенных общей страстью. Побродив немного, Чарльз нашел удобное место, откуда открывался прекрасный вид на поле, примерно в тридцати рядах выше разграничения между отдельными креслами и общими скамьями, напротив третьей базы. На самом деле на этом стадионе плохих мест не было, если только не устроиться за одной из многочисленных железных ферм, составляющих его основу, и Чарльзу были хорошо видны молодые ребята на поле, полные жизни и скорости, силы и ловкости. Он сознательно не заказал себе пива, хотя весь стадион представлял собой, по сути, один огромный круглый пивной бочонок, и болельщики вокруг вели себя шумно и развязно, как и подобает изрядно выпившим. При всем этом здесь был праздник рекламы, и такие гиганты американского бизнеса, как «Кока-кола», «Стандарт ойл» «Пиво “Хэмм” из края небесно-голубой воды» и «Чикаго трибьюн» раскупили пространство на стенах, чтобы продавать свой товар. Воздух пестрел вымпелами и флажками; дым от десяти тысяч сигарет и двух тысяч сигар, поднимаясь к небу, образовывал вверху сияющее марево. Все вели себя шумно, все были счастливы, все хотели в этот день и в этот час находиться именно здесь и ни в каком другом месте.

Игра получилась неважной. Соперники приехали из Вашингтона – вероятно, директор болел за нее, – и «Уайт сокс», в этом сезоне сами будучи не в лучшей форме, расправились с ней без особого труда. Они повели в счете в первом иннинге – и больше не уступали. Суонсон, правый крайний, парой хитов обеспечил своим партнерам четыре пробежки. Другие ребята – Эпплинг, Конлон, Симмонс, Бонура и Дайкс – тоже не подкачали, доведя своими результативными ударами счет до шести в их пользу. Питчер по имени Лес Титье подавал аж до восьмого иннинга, записав себе в актив победу. Все шло так, как и должно было идти, и больше всего удовольствия Чарльз получал от зеленой травы, от белой формы и мяча. Еще ему нравились долгие драмы ловли, когда кто-нибудь запускал мяч вверх, и тот улетал по дуге высоко в жаркое безоблачное небо, затем, теряя энергию, начинал спуск туда, где его ловил тот или другой молодой парень, который после этого отправлял мяч с большой скоростью в ту или другую сторону, в зависимости от игровой ситуации. Было что-то убаюкивающее в этих изящных передачах; матч, лишенный интриги, также был лишен драматичности и напряжения, и Чарльз был рад на какое-то время оставить позади и то и другое.

Во время розыгрыша седьмой подачи кто-то окликнул его:

– Шериф, как насчет воздушной кукурузы?

Увидев перед собой пакетик «Крекер Джек», Свэггер поднял взгляд и обнаружил, что место рядом с ним занял итальянец, назвавшийся «дядей Филом». Он был в кремовом льняном костюме, красном галстуке, белых штиблетах; на красивом лице в тени соломенной шляпы круглые темные очки.

– Спасибо, дружище, не надо, – сказал Чарльз. – Скажите, ребята, вы что, следите за мной? Как вы узнали, что я здесь? Это ведь не случайная встреча.

– В точности так же, как мы узнали, где будет Джонни. Мы повсюду. Не постоянно, но достаточно, чтобы за всем присматривать. Не принимайте это на свой счет. Мы просто обращаем на все внимание. Знание – это сила и богатство, это долгая, счастливая жизнь.

– Мне это не нравится.

– Никому это не нравится, но со временем вы привыкнете. Однако к делу. Я слышал, что, несмотря на всю болтовню насчет Первиса, именно шериф занялся Джонни. И сделал свое дело замечательно.

– Я сделал лишь то, что требовал от меня мой значок, – возразил Чарльз. – Ничего особенного. С этим справился бы любой полицейский в этом городе.

– Поскольку я знаком кое с кем из них, вынужден не согласиться с вами, – сказал «дядя Фил». – Все закончилось бы кучей убитых случайных прохожих. Я должен сделать вам выговор: если почитать газеты, получится «героический час Мелвина Первиса». Хотя на самом деле Первис лишь курил сигару и даже близко не подходил к Джонни и его маленькому «Кольту».

– Мне все равно. Меня это никак не касается. Я не хочу, чтобы кто-либо совал нос в мою работу, поэтому если никто меня не замечает, это как раз то, что надо.

– Надо отдать вам должное, шериф: в отличие от многих, вы не нуждаетесь в том, чтобы вас гладили по головке. Это восхитительная черта. Когда кто-то любит, что его гладят по головке, это может очень плохо кончиться.

– Я не люблю раздувать щеки от гордости. От этого никакого толку. Не люблю тех, кто так себя ведет. Ладно, в чем дело? Вы не производите впечатление заядлого болельщика «Уайт сокс».

– Бейсбол – хорошая игра, очень интересная. Вы не поверите, сколько денег ежедневно крутится в ней. Здесь, на солнце, все кажется чистым и хорошим – воздушная кукуруза, сосиски в тесте, ребята на поле… Но когда один из этих аполлонов бросает мяч, двадцать миллионов долларов переходят из одних рук в другие.

– Ничего этого я не знаю, – сказал Чарльз. – Цифры мне плохо даются. Я оставляю это другим. Итак, у вас есть для меня новые наводки?

– Последняя информация: Гомер где-то в Сент-Поле, но залег на дно – ждет, когда пройдет шишка на голове. Он воспринял это как предзнаменование. А вот Красавчик слишком глуп, чтобы затаиться, когда стало туго, однако это делает его непредсказуемым, поскольку он просто слоняется без определенного плана. Думаю, следующая надежная инфа у нас будет на Гомера. Красавчик падет жертвой своего собственного невезения. А Малыш вернется. Этот мальчик родился и вырос в Чикаго, ему здесь знакомы все улочки и переулки. Но это вам уже известно. А пришел я вот зачем: хочу передать вам вот это.

Он положил Чарльзу на колени конверт. Свэггер вопросительно посмотрел на него.

– Просто небольшая дополнительная премия. Вы делаете свое дело, производите впечатление на людей, и нам хотелось бы выразить свою признательность.

– Я не возьму, – решительно заявил Чарльз. – Тогда я стану охотником за наградой, а не полицейским.

– Это не плата, а подарок от граждан, оценивших вашу работу.

– Если возьму деньги, я к этому привыкну. Вы дадите мне еще, и я получу удовольствие. Накуплю себе всего, стану героем для своей жены и начну искать, где бы достать больше, что произойдет очень скоро. И тогда вы подцепите меня на крючок. Я буду принадлежать вам с потрохами. Так что давайте выясним раз и навсегда: Чарльз Свэггер никому не принадлежит. Он сам платит за себя, идет по своей дорожке, сам решает, что делать, и ни перед кем не отчитывается. С вами я больше никогда не встречусь, это понятно?

– А вы ведете крутую и жесткую игру, шериф, правда? Как Уайетт Эрп и другие стрелки прошлого. Додж-Сити, Ларедо, Силвер-Сити[43] и другие сточные канавы, ради которых нет смысла умирать… Ладно, если вы хотите играть так, значит, будем играть так.

Улыбнувшись, «дядя Фил» подобрал конверт, встал и ушел.

Чарльз продолжил смотреть на ребят, играющих в мяч.

Глава 31

Мавис, штат Арканзас

Наши дни

От Мависа мало что осталось. Этот городок обошла стороной «автострадная лихорадка», опутавшая Америку бетонными лентами, и вдали от шестиполосных магистралей Мавис зачах. В нем не было даже супермаркета и ресторанов быстрого питания.

Там, где раньше работал банк, теперь находился магазин дешевых китайских товаров. Продовольственный магазин общенациональной сети, одноэтажное здание, служащее одновременно мэрией, полицейским участком и департаментом общественных работ, реликвия семидесятых. В кафе предлагали кофе и выпечку, но если хотелось поесть чего-либо более существенного, нужно было проехать к автостраде и найти «Макдоналдс» или закусочную при заправке. Ни библиотеки, ни Исторического общества – вообще ничего, кроме людей, судя по виду, живущих на социальное пособие. Или на минимальную зарплату. Или на метамфетаминах.

Никто не мог ответить ни на какие вопросы, поскольку всем было лет двадцать с небольшим, и жили они в тридцати и более милях от ближайших заводов и фабрик в последнем городе Арканзаса или следующем городе Техаса, где можно было найти работу. Но банк когда-то стоял на пересечении Главной и Западной, в этом не могло быть сомнений, и, изучив здание, Боб пришел к выводу, что оно сохранилось с тех давних пор, хотя в настоящее время им владели мистер и миссис Линьбяо со своим магазином пластикового мусора из провинции Сычуань. Боб усомнился в том, что чете Линьбяо известно хоть что-нибудь о визите Бонни и Клайда, состоявшемся восемьдесят пять лет назад, через три месяца после того, как те были убиты под Аркадией, штат Луизиана.

Устроившись в кафе за столиком на улице, Боб потягивал кофе, гадая, что дала эта поездка.

А дала она вот что: да, за ним действительно следят.

Свэггер в этом убедился. Существует особое чутье, и у такого опытного вояки, как он, оно за долгие годы обострилось до предела. Называйте это как хотите – экстрасенсорное восприятие, шестое чувство или что там еще, когда человек чувствует на себе тяжесть посторонних глаз, даже скрытых стеклами бинокля. Эта острота чувств тысячу раз спасала Бобу жизнь и никогда его не подводила, если только сейчас вдруг ни с того ни с сего не решила дать сбой.

«Я уже такой старый? И эта штуковина в голове вышла из строя? И больше не работает? Или я теряю чутье, и все это – лишь стариковское тщеславие, нелепый вздор, обусловленный манией преследования, терзавшей снайпера всю его жизнь, и тем, что в меня слишком много стреляли и это плохо сказалось на моем психическом здоровье? Мне непременно нужно быть объектом какого-то черного заговора со стороны сил, которые прячутся в тени и дергают за нитки? Только так я могу… чувствовать себя живым?»

Однако Боб понимал фундаментальные требования игры и неукоснительно их соблюдал – а игра эта была «Охота на человека 5.0», то есть максимальный уровень. И требования эти были простыми: если ты находишься под наблюдением, не показывай это. И тогда у тебя появляется микроскопическое преимущество, которое опытный оперативник сможет превратить в победу, когда дело дойдет до оружия. И посему, хотя рассудок Боба вопил, требуя оглянуться, применить свое по-прежнему отличное зрение к теням, горизонту и деревьям вокруг, он смотрел в другую сторону, стараясь показаться нескладным, туповатым, старым и обессилевшим. Если наблюдатели поймут, что их засекли, они изменят в корне план своих действий и Боб их больше не увидит – до тех самых пор, пока они не решат, что пришло время с ним разобраться. Для того чтобы остаться в живых, он должен узнать об их намерении убить его раньше, чем они сами это поймут.

Сосредоточенно следя за тем, чтобы не оборачиваться назад, Боб осмотрел Главную улицу Мависа, отметив нескольких рассеянных жителей города, машины неопределенного года выпуска, и ничего постороннего, чуждого, бросающегося в глаза. За десять минут по улице не проехала ни одна машина, если не считать мамаши на кроссовере, полном визжащих детей, полицейского патруля и старика на тракторе. Никаких признаков мафии, советских десантников, джихадистов, японских морских пехотинцев, не подчиняющихся приказам ребят из Управления, сыновей, братьев, жен и дочерей всех тех, кого он когда-либо убил, – ничего и никого, кого он мог бы интересовать. Лишь Америка при свете дня, в ипостаси маленького умирающего городка, неспешно катящегося к завтрашнему дню без драматичности и возбуждения.

Но почему за ним следят? Потому что везде и всегда это происходит лишь из-за денег. Ни месть, ни стремление к правосудию, ни ирония, ни любопытство, ни зависть, ни романтичное соперничество – никаких других мотивов, кроме древнейшего на свете: алчности. Вероятно, Каин пристукнул Авеля из жадности, рассудив, что, если не будет брата, он получит от своего старика лишнюю кварту козьего молока. Где-то во всем этом должны быть деньги, но, черт возьми, Боб не мог представить себе, где они спрятаны.

Он приехал в Даллас, откуда на следующий день должен был вылетать в Бойсе, чтобы произнести речь, и вечером в гостинице сделал то, что проделывал уже дважды. Изучил все до одного имеющиеся у него вещи, ощупывая, встряхивая, трогая, обнюхивая их, а если б нужно было лизнуть, он и лизнул бы. Но ничего, от носков до трусов, от бритвы до зубной пасты, от того, что надевается снизу, до того, что надевается сверху, и того, в чем все это лежало, даже не намекало на возможность двойного использования, в целях наблюдения и слежения. Все было банальным и скучным, таким, как у других. Ни «жучков», ни микропроцессоров, GPS-датчиков, новых шпионских игрушек в духе Джеймса Бонда… просто ничего.

На следующее утро Боб проснулся рано и перед завтраком целый час изучал машину, хотя она была взята напрокат, выбрана наугад из выстроившихся в ряд прокатных машин. Никто в Литтл-Роке не мог заранее предвидеть, какую именно машину из десяти доступных он выберет. Этого не знал даже сам Боб: он просто взял первую, однако, возможно, он всегда выбирал первую, и кто-то на это рассчитывал. Но это же какой-то бред, поскольку никакого возможного объяснения такому поступку не было, а затраты на то, чтобы проникнуть в агентство проката и поставить «жучок» в машину одинокого человека, который не разговаривает сам с собой, не идут ни в какое сравнение с любой вероятной прибылью.

«Ты теряешь чутье, старый хрыч», – подумал Боб, направляясь в аэропорт.

Глава 32

Литтл-Рок, штат Арканзас

Наше время, двумя месяцами раньше

Леон Кейи был самым уважаемым нумизматом в Литтл-Роке, и его дорогой антикварный магазин «Монета» был шикарным, роскошным, но в то же время спокойным и безмятежным. Здесь Кейи находил, покупал, продавал и менял самые необычные образчики четырехтысячелетней всемирной истории денег; в числе его клиентов были многие состоятельные коллекционеры Среднего Юга. Кейи интересовался всем, что было деньгами или хотя бы выглядело как деньги. Он также был хорошо представлен в Интернете, то есть глобально, и, кроме того, много путешествовал, охотясь за впечатляющими предметами, периодически выставляемыми на продажу. Одевался Кейи так, как и следовало ожидать: строгие темные костюмы, сшитые на заказ, белоснежные сорочки дорогих моделей, галстуки такие солидные, что от одного их вида хотелось спать, и, разумеется, туфли, иссиня-черные, узкие, по английской моде. Холеный, ухоженный, причесанный, начищенный, наглаженный, накачанный, Кейи внешне производил впечатление богатого ханжи, учившегося в Йельском университете.

Но был и другой Леон Кейи, который удивил, а может быть, и разочаровал бы своих многочисленных респектабельных клиентов. Те даже не догадывались, что он был тем самым мистером К, владельцем девяти «Ломбардов мистера К» Литтл-Рока, гордо заявлявшим с рекламных плакатов по всем негритянским, латиноамериканским и бедным белым кварталам Куин-Сити: «Я покупаю золото, я покупаю серебро, я покупаю бриллианты, я покупаю оружие! Черт возьми, я покупаю ВСЁ!» И он действительно покупал всё. Чтобы затем продать с наваром.

Все его заведения процветали, поскольку лицензия на ростовщическую деятельность, полученная лишь благодаря мощному преступному или административному рычагу со стороны арканзасских чиновников, отвечающих за лицензирование, являлась лишь оправданием «печатанья» денег. Также Кейи принадлежали несколько автомоек, три придорожных торговых центра, прачечная самообслуживания и солидная доля капитала в сети закусочных «Соник». И парочка ресторанов. И парочка порнографических магазинов. И семь баров, в том числе три таких, в которых показывали стриптиз. Еще Кейи владел агентством проката автомобилей, охотничьим клубом, в котором он был председателем, и одновременно возглавлял комитет по защите окружающей среды, и личным самолетом.

Никто и никогда не говорил про Леона Кейи, что у него нет делового чутья, и когда представлялась возможность, он проявлял чудеса изворотливости, чтобы ею воспользоваться. Вот почему в настоящий момент Леон сидел в отдельном кабинете клуба «Т, Т и А», расположенного в пользующемся недоброй славой районе Литтл-Рока и принадлежащего, разумеется, ему, поглощенный беседой с двумя мужчинами внушительных габаритов.

Это были братья Бракстон и Роули Грамли. По профессии братья были агентами по розыску обвиняемых, освобожденных под залог, в своем роде современными охотниками за людьми, выслеживающими тех, кто подвел своих поручителей, – а поручители не из тех, кто такое прощает. Они относились серьезно даже к самым маленьким суммам, и в их ремесле не было ни шуток, ни отговорок. Ни в одном штате четко не прописано, что вправе делать агент по розыску обвиняемых, освобожденных под залог, но в одних штатах закон проявляет больше терпимости, чем в других. Арканзас в этом отношении – один из самых терпимых, и потому доля возвращенных беглецов у Бракстона и Роули составляла девяносто семь процентов. Братья очень хорошо владели искусством розыска людей, и хотя внешне они напоминали двух певцов в стиле кантри, оба были технически подкованными, ловкими, жестокими и упорными – а именно это и требовалось в их ремесле. Поговаривали также, что братьев можно уговорить выполнить и другую работу для правильных заказчиков за правильное вознаграждение и об этом никто не скажет ни слова.

Братья были крупными мужчинами, привлекавшими к себе внимание. Они любили красные ковбойские сапоги и ремни, блестящие куртки, цветастые шарфы, золотые цепочки, выразительную татуировку героической направленности и отполированные до блеска белоснежные зубы. Оба носили одинаковую высокую прическу с валиком и дорогие, но безвкусные перстни на толстых пальцах. Глядя на эти пальцы, посторонний человек обращал внимание на руки, а обратив внимание на руки, обращал внимание на костяшки, а обратив внимание на костяшки, обращал внимание на шрамы. У братьев был такой вид, словно на досуге они любили колотить кулаками по бетонным плитам.

– Ну хорошо, – сказал Бракстон, более разговорчивый, чем его брат, – мы здесь, мистер Кейи. Мы вас внимательно слушаем, и, полагаю, в ближайшее время вы изложите нам суть дела.

– Ребята, – сказал мистер Кейи, который ради этой встречи отказался от облика выпускника Лиги плюща[44] в пользу джинсов и джинсовой куртки – так называемого «арканзасского смокинга» – поверх клетчатой рубахи, и приехал на работу не в черном «Мерседесе», а в белом «Кадиллаке» с наклейкой на бампере «Я плачу наличными», – я хочу, чтобы вы вместе со мной вернулись в тридцать четвертый год. Может быть, вы видели фильм «Враги общества»? Джон Диллинджер, автоматы «Томпсон», ограбления банков – и, ребята, только подумайте: деньги. Много-премного денег. На протяжении тринадцати месяцев банда Диллинджера похитила свыше трехсот тысяч долларов, и бо́льшая часть этих денег так и не была найдена.

Мистер Кейи остановился, давая своим собеседникам возможность впитать смысл его слов, однако Бакстер и Роули были не из тех, кого волнуют криминальные истории из далекого прошлого.

– Сэр, мы – Грамли, – сказал Бракстон. – Мы работаем уже сто пятьдесят лет. Нам приходится иметь дело с агентами налоговой службы, шерифами, полицейскими, федералами и даже следственными комиссиями Конгресса. Через руки Грамли прошли миллионы. Поэтому такие суммы, как триста тысяч, и большие шишки вроде Джона Диллинджера, которых давно нет в живых, нас не интересуют – точнее, интересуют не больше, чем шоколадные пирожные без кока-колы, чтобы их запить, так сказать, если вы понимаете, к чему я клоню.

– Понимаю, понимаю. Однако триста тысяч долларов наличными – это приличная сумма, и нечего воротить нос. Но, предположим – вы только задумайтесь, – эти деньги в купюрах тридцать четвертого года, не бывших в обращении, стоимость которых значительно выше номинала. В зависимости от конкретных купюр, она может быть выше в двадцать раз, если аккуратно и без лишнего шума распространить их среди коллекционеров, каковых немало. Триста тысяч, умноженные на двадцать, дают шесть миллионов, и вы только представьте себе, как это будет прекрасно, особенно если вам придется лишь проследить за семидесятилетним стариком, у которого есть наводка к тому, где эти деньги спрятаны. У него есть карта; просто он еще не сообразил, куда она ведет.

– Он туп?

– Напротив. Он обязательно узнает правду. Он славится тем, что всегда узнаёт правду. Сейчас он над этим работает. До него тем же самым славился его отец, а еще раньше – отец его отца. Все они в том или ином виде служили закону. Все они так или иначе надавали по голове многим, имевшим метку «Грамли». Вот дополнительный бонус: это доставит вам удовольствие. Во всем этом деле есть личная составляющая, которая вас ох как порадует. Итак, я предлагаю вам редкое сочетание возможностей. Наличные, нигде не учтенные и давно забытые, очень редкие, а следовательно, обладающие огромной ценностью; их невозможно отследить так, как это делается в случае крупных сумм наличными. Быть может, другие необычайно ценные реликвии. И все это в настоящее время разыскивает один тип по фамилии Свэггер, из Свэггеров округа Полк. Вам знакомо это семейство?

– Это семейство мне знакомо, – подтвердил Бракстон.

Роули молча раздавил белыми зубами фисташку, выплюнул скорлупу и разжевал мякоть.

– Один Грамли спит вечным сном в земле, а еще четверо торчат за решеткой, потому что этот тип Свэггер приложил свою руку к тому, чтобы предотвратить одно затеянное Грамли предприятие на Бристольском автодроме[45], – продолжал Бракстон.

– Знаю.

– Что еще вы знаете?

– Его папаша Эрл принимал участие в так называемом Восстании ветеранов сорок шестого года, которое было гораздо более кровавым, чем гласит официальная история. В ходе перестрелок в Хот-Спрингс немало Грамли нашли свою смерть, и в конце концов дух города был сломлен, и вместо того чтобы превратиться в Лас-Вегас, он стал еще одним угасающим городком на Юге, которого обошла стороной автострада. Эрл также какое-то время был там, в качестве телохранителя знаменитого конгрессмена Аккли, имевшего силу в Вашингтоне в сороковых и пятидесятых, что сделало его неприкасаемым, хотя в конце концов его все-таки тронули. Отец отца был шерифом округа Полк в далеких двадцатых и тридцатых. Он работал в тесной связи с машиной судьи Тайна, помогал ей насаждать свою волю непокорным Грамли. Голову Грамли отрубили, хвост Грамли отправился за решетку, и все это на совести Чарльза Свэггера. Вам это знакомо?

– Нам хорошо известна история нашей семьи, – сказал Бракстон. – У Грамли долгая память.

– Я так и думал. Итак, ребята, слушайте внимательно… Бракстон, еще фисташек?

– Это я Бракстон, – поправил Бракстон, – и я не ем фисташки. Это Роули, он любит фисташки. Я говорю за обоих, но только не подумайте, будто он не слушает, потому что он слушает, и очень внимательно. Он умный. А у меня просто дар трепать языком.

Кивнув, мистер Кейи продолжал. Не так давно к нему обратилась одна солидная юридическая фирма из Литтл-Рока с просьбой консультации по одной старой купюре. Представьте себе его изумление, когда это оказалась очень редкая тысячедолларовая купюра 1934 года. Серия 2212-G, согласно каталогу Пи-эм-джи, имеет класс 66EPQ[46]. «Ценная, не бывшая в обращении». Практически идеальная. Сама по себе она запросто может стоить десять тысяч долларов, а если будет в пачке своих сородичей, до сих пор скрепленных печатью Казначейства, ее стоимость поднимется до астрономических величин. Поэтому мистер Кейи лично встретился с молодым сотрудником юридической фирмы, принесшим купюру, предусмотрительно запечатанную в пластик. Как это нередко бывает, молодой парень оказался разговорчивым и вскоре поведал мистеру Кейи, что купюра была обнаружена в железной коробке под фундаментом снесенного дома. И в этой коробке лежали также и другие предметы, в том числе пистолет «Кольт» калибра.45, значок сотрудника ФБР, странное железное приспособление – возможно, деталь автоматического оружия – и карта, по всей вероятности, с указанием места, где спрятана остальная часть сокровищ, но с привязкой к зданию, которое было известно только создателю карты.

– Теперь уже нетрудно сделать выводы, не так ли? – спросил мистер Кейи. – Тысяча девятьсот тридцать четвертый год, год великих ограблений банка связкой Джонни Диллинджер – Малыш Нельсон – Красавчик Флойд. Как я уже говорил, всего пропало триста тысяч долларов, которые так и не были найдены. Значок и пистолет позволяют предположить, что дед нынешнего Свэггера был агентом Бюро, по крайней мере в течение какого-то времени, поскольку, как это можно найти в любой истории Бюро, в тридцать четвертом году мистер Гувер пригласил группу стрелков с Юга и Запада, чтобы те лицом к лицу разобрались с различными диллинджерами. Чарльз Свэггер из Блю-Ай, победитель в знаменитой перестрелке с преступниками, ограбившими в двадцать третьем году отделение Первого национального банка в Блю-Ай, герой Первой мировой войны, воевавший в двух армиях, определенно мог быть одним из них – и в этом случае его способности были использованы в полной мере. Крови пролилось много. Перестрелки по всему Среднему Западу, убитые агенты, убитые гангстеры. Но, как я уже говорил, припрятанные деньги так и не были обнаружены.

И вот у нас есть прямая связь с теми днями, прямое свидетельство краденых денег, похищенных во время ограбления, но не возвращенных властям, как вполне мог поступить Чарльз Свэггер, привыкший к арканзасским порядкам. Я осторожно навел справки и выяснил, что его внук Боб Ли Свэггер, семидесяти лет, но по-прежнему деятельный, также герой войны, но еще и владелец ранчо, отец, бизнесмен и человек, склонный ради собственного удовлетворения пускаться в приключения, сейчас изучает прошлое своего деда и пытается понять, что же произошло. Неотъемлемой частью этих поисков должно стать совмещение этой карты с ее палимпсестом…[47]

– Еще раз человеческим языком.

– Найти ее корреляцию с ориентирами.

Роули смачно выплюнул разжеванную мякоть фисташек, упавшую на письменный стол мистера Кейи.

– Ну, как ее ни называй, это основа карты. Как мне ее описали – сам я ее не видел, – это грубый рисунок карандашом, изображающий стену какого-то здания, с отходящей наискосок пунктирной линией, на северо-запад, до указанной точки, расстояние около десяти шагов, в направлении кружка, вероятно, обозначающего ствол дерева. Дальше – крестик, отмечающий место, и, как я полагаю, под этим крестиком может находиться то, что припрятал Чарльз Свэггер в тридцать четвертом году, когда его карьера в ФБР завершилась. То, что там спрятано, определенно обладает большой ценностью, а может быть, и очень большой. И вот теперь представьте себе, что мистеру Свэггеру помешают и отнимут у него наследство, чтобы использовать его для других, более полезных целей. Только представьте себе, как он будет огорчен!

– Гм, – произнес Бракстон.

– Вы сможете это осуществить?

– Сэр, мы зарабатываем на жизнь, выслеживая людей. Мы без труда сделаем это, чисто и тонко. Так что остается только обговорить условия.

– Семьдесят на тридцать?

– Семьдесят нам, тридцать вам.

– Так, ребята, не надо жадничать. В вашей профессии стандартная плата – пятнадцать процентов от возвращенной суммы. Я предлагаю вдвое больше, демонстрируя свою честность. И вы также должны продемонстрировать свою честность. И, полагаю, я могу рассчитывать на скидку со стороны Грамли, поскольку помогаю свести давние счеты семейства Грамли.

– Возможно. Шестьдесят на сорок, но вы берете на себя накладные расходы.

– Шестьдесят пять на сорок пять. С накладными расходами согласен, но только по квитанциям. Никаких «68 925,32 доллара разных расходов».

– И, – добавил Бракстон, – стоимость стрижки.

– Стоимость стрижки?

Глава 33

Нойес-стрит, дом 624, Чикаго

Август 1934 года

После двух дней отдыха Чарльз работал четырнадцать дней подряд и взял себе выходной только в середине месяца. В тот день он, как обыкновенно, позавтракал, читая новые сказки в «Трибьюн» и «Геральд экзаминер», проверил результаты вчерашних бейсбольных матчей и увидел, что Титье сыграл отвратительно и обусловил очередное поражение «Уайт сокс»; судя по всему, его отличная игра в том матче, который смотрел Чарльз, была чем-то из ряда вон выходящим. Вероятно, команда до окончания регулярного первенства уже больше ни на что не могла рассчитывать; и, похоже, от «Кабс» также не следовало ожидать подвигов. Через несколько недель начнется первенство по футболу среди студенческих команд, однако команды из Иллинойса Чарльза мало волновали, а едва ли газеты будут уделять много внимания успехам арказнасских «Рэйзорбэкс». Но, может быть, вся эта кутерьма к тому времени закончится и к началу сезона он успеет вернуться домой… Впрочем, Чарльз в этом сильно сомневался, поскольку Малыша видели в самых разных местах, его перемещения не подчинялись какому-либо рисунку и оставались совершенно непредсказуемыми, а от «дяди Фила» больше не было никаких известий. То же самое можно было сказать про остальных из списка «врагов общества» – Красавчике, Гомере, братьях Баркерах и Элвине Карписе. Работы еще оставалось много.

На сегодня у Чарльза были намечены два дела. Во-первых, ему нужно купить машину. Он уже устал от общественного транспорта, устал расписываться в получении, а затем возврате служебного «Форда» или «Гудзона», в котором любой чикагский шпанюк все равно легко узнавал машину Отдела. Сама покупка заняла полтора часа: сделку существенно облегчило то, что Чарльз расплатился наличными из заначки, которую захватил с собой, отправляясь на север. Было одно место в Хэлстеде, гараж, которым заведовал некий Маллиган, бывший полицейский, делавший скидки для ребят в синем, а также федералов. Чарльз заплатил триста пятьдесят долларов за темно-зеленый четырехдверный «Понтиак» 1933 года, с восьмицилиндровым двигателем, по заверению Маллигана, в хорошем состоянии. Сначала он положил глаз на «Плимут»-купе, но затем рассудил, что «Понтиак» больше подходит для того, чтобы возить агентов, если дело когда-нибудь дойдет до этого, или жену и ребенка, если он к этому вернется.

Это подвело его ко второму делу – ужину дома у Сэма в Ивенстоне. В новой машине эта поездка оказалась быстрой и приятной. На Внешнем кольце не было практически никакого движения. Отцы города расщедрились, обустраивая набережную озера, поднимались новые здания, в том числе одно розовое сооружение под названием «Дом у кромки воды», превращавшие район в некое подобие Майами.

Свернув с Бельмонт, Чарльз оказался на утыканной светофорами Шеридан-роуд и проехал по ней через всю Северную сторону, до самого кладбища, которое называли перевалочным пунктом для гангстеров, ожидающих отправки в ад, обозначающего переход из Чикаго в милый городок Ивенстон. В Ивенстоне были вязы, много вязов, старые большие дома, много домов, колледжи, много колледжей, и машины на улице, мало машин. Через несколько минут Чарльз нашел пересечение Шеридан с Нойес-стрит, свернул налево и, проехав полквартала, оказался у дома 624 – большого здания, кое-как слепленного из бурого дерева и глыб песчаника. Повсюду виднелись веранды и балконы, а линия крыши была сложной, словно история Техаса, с коньками, мансардами и скатами, непонятно как образующими единое целое, казалось, указывающими на внутреннее богатство коридорами, потайными комнатами, неожиданными лестницами; повсюду кладовки, спальни странной формы, словно придуманные на ходу, а не построенные согласно предварительно составленному плану. Дом стоял под сенью деревьев, между Шеридан и следующей сквозной магистралью, Оррингтон-авеню, на большом участке земли, охраняемый спереди портиком, похожим на вход в замок феодала. И действительно, это был своего рода замок или крепость, подступиться к которому можно было разве что с помощью «Большой Берты»[48] или какого-нибудь другого адского творения Круппа.

Поставив машину, Чарльз поднялся по лестнице и постучал. Дверь открыл Сэм, в безупречном костюме-тройке и при галстуке. Он провел гостя в дом. Свэггер порадовался тому, что был в костюме, хотя практически не бывало так, чтобы он был без костюма.

Если атмосфера снаружи была средневековой, внутри царило детство. Здесь жили дети, много детей, и их запахи, шум, суматоха и возня присутствовали повсюду. Не прекращая говорить любезности, Сэм провел гостя через прихожую в просторную гостиную, занимавшую половину дома.

– Чарльз, спасибо за то, что пришли. Надеюсь, я не очень вас побеспокоил.

– Никаких проблем, приятная вечерняя поездка по городу.

– Прощу прощения за беспорядок, но иметь под одной крышей шестерых детей – это все равно как иметь шестерых лошадей. Нечего и думать о том, чтобы навести полный порядок. Можно лишь как-то сдерживать разгром. Итак, познакомьтесь со стадом и с героической кобылой. ДЕТИ! – во весь голос крикнул он.

Казалось, они вылезли из щелей в стенах, из-под мебели, из окон, спустились на парашютах и вскарабкались по лестницам, более или менее собравшись в шумную ватагу с трудом сдерживаемой энергии и кратковременного внимания. Бобу представили одного за другим светловолосых мальчишек и девчонок, слепленных по одному и тому же красивому образцу, возрастом от четырнадцати лет до четырнадцати месяцев, более или менее чистых, более или менее воспитанных, однако мысли у них определенно были заняты играми и проказами, а не высоким широкоплечим мужчиной, стоящим перед ними.

Затем миссис. Ее звали Бетти, все еще красивая, смуглая, светловолосая и крепкая. Она готовила ужин, но легко оторвалась от кухни и радушно приветствовала Чарльза, дав ему почувствовать, что главная цель в ее жизни – услужить ему. Бетти Коули была похожа на верных офицерских жен, которых ему доводилось встречать, крепких, вкалывающих как собака без единой жалобы, оказывающихся всегда на месте, когда они кому-то нужны.

Чарльз мысленно отметил, что именно к такой жизни нужно стремиться: уважение, потомство, дом, благополучие – все лучшее, что могла предложить Америка человеку из ниоткуда, каким был Сэм, каким был он сам.

– Избавлю вас от экскурсии по дому, – Сэм улыбнулся, – если только вы не любитель разбросанных повсюду носков, грязного нижнего белья, незаправленных кроватей, сломанных игрушек, безголовых кукол, непарной обуви и зловония обезьяньего логова.

Чарльз рассмеялся.

– Похоже на казармы, в которых мне довелось побывать, – сказал он. – Вряд ли это сильно на меня подействует.

– На самом деле, поскольку у нас есть немного времени, мне хотелось бы поговорить с вами. Вдали от работы, чтобы ни у кого не возникало никаких мыслей, чтобы никто не сплетничал, чтобы Хью Клегг в панике не слал телеграммы директору, а Мел не собирал журналистов, испугавшись, что это как-то связано с ним.

– Разумеется, – согласился Чарльз.

– Лично я ничего не имею против того, чтобы немного выпить. Вообще-то, я мормон, но я также главный в семье и поэтому изредка могу позволить себе разгрузочный день. Не знаю, вы-то пьете?

– У меня были проблемы с этим делом после того, как я возвратился с войны. Но я вернулся на путь истинный. Ничего крепкого я не пью, но одну-две бутылки пива – пожалуй.

– Вот и отлично. Милая, ты не откроешь для нас пару «Шлитце»? Мы будем во внутреннем дворике.

– Уже несу, – весело откликнулась с кухни Бетти.

Сэм проводил гостя к задней двери, за которой находился внутренний дворик, приподнятый над уровнем земли, маленький редут, с которого феодал мог взирать на своих вассалов. За ним начинался огромный двор, уходивший до самого конца дома. Но, как обычно, повсюду деревья, кусты, вся палитра царства хлорофилла, цветущая, ползущая, нависающая. Сквозь листву были видны другие дома, также пышущие благополучием.

– Здесь довольно мило, – заметил Чарльз.

– Я не хотел, чтобы дети росли в городе. И Ивенстон оказался как раз тем, что надо. До школы шесть кварталов пешком, она на Оррингтон-авеню. Говорят, школа отличная, не уступает лучшим на Восточном побережье.

– Красивое место, – сказал Чарльз.

– Дороги достаточно свободные, если я еду на машине, но по большей части я просто прохожу два квартала пешком до станции надземной железной дороги. Она прямо на Нойес. Добираюсь до центра за сорок минут.

– Полагаю, вот почему вы засиживаетесь на работе допоздна, – сказал Свэггер.

– Надеюсь, Чарльз, вы любите бифштекс. Бетти приготовила три лучших куска из всех, какие я только видел. Детей она уложит спать – мы не будем испытывать вас муками семейного ужина, такое никто не заслужил.

– Все замечательно, Сэм. Спасибо за то, что пригласили меня. Если честно, мне уже порядком поднадоело стряпать ужин самому.

Пришла Бетти с двумя высокими запотевшими стаканами пива, пенистого, жаждущего быть выпитым. Взяв стакан, Чарльз чокнулся с Сэмом.

– За окончание пути, – сказал тот, и оба отпили по большому глотку.

Все было хорошо, и Свэггер не сомневался, что так оно и будет. У него проснулись желания, но он был уверен, что у него хватит сил их перебороть. Но что будет дальше? Неужели кто-то видел его в обществе итальянца, известного как «дядя Фил», и у него неприятности? Или Хью Клегг провернул какую-то схему, чтобы отправить Сэма в ссылку, что равносильно увольнению самого Чарльза, потому что без Сэма он в Отделе не останется? Всплыли какие-то слухи, подозрения о некоем одолжении, которое в далеком 1926 году Чарльз сделал кое для кого в Хот-Спрингс? Черт возьми, что это может быть?

– Чарльз, первым делом, между нами, я просто хочу поблагодарить тебя за то, что ты принес в наше отделение. Не могу выразить словами, как признателен тебе.

– Сэм, я просто выполняю свой долг. Ничего особенного…

– Нет, нет, выслушай меня до конца. Понимаешь, я знаю толк в человеческих слабостях. Мне известны мои слабости, точно так же, как известны озлобленная зависть Клегга, тщеславие Мела и недостаток мозгов у Эда Холлиса. И вот моя слабость, Чарльз: я не люблю насилие. Если честно, оно меня пугает. Быть может, все дело в том, что мне есть что терять, в отличие от других…

– Сэм, никто не любит насилие.

– Ну я его очень не люблю. Поэтому для меня было важно найти человека, который понимал бы это, который повел бы ребят за собой и вернул бы большинство из них живыми и здоровыми; человека честного и порядочного, который стал бы тем «я», каким мне самому никогда не стать. И лучшего выбора я не смог бы сделать. Сначала я думал о Фрэнке Хеймере, жаждущем славы, но это была бы катастрофа, теперь я это прекрасно понимаю. Чарльз Свэггер же стал моим главным триумфом.

– Мы обучим вас обращению с оружием, и когда вы узнаете, как стрелять, все мерзости перестанут быть проблемой. Пистолет поможет вам пройти через все это.

– Ну, возможно… Но я хотел сказать тебе еще кое-что, не возражаешь?

– Нисколько.

– Я хотел поговорить с тобой об этом с тех самых пор, как ты стоял на открытом месте и стрелял в Малыша. Но когда я узнал, что ты рассказал ребятам… нет, мне они ничего не говорили, они рассказали одному своему приятелю, который рассказал своему приятелю, который рассказал своему приятелю, а этот разговор в конце концов случайно подслушал уже совсем не приятель – что ты направился прямиком к Джонни, так как знал, что если он успеет сделать выстрел, то выстрелит в тебя, и только в тебя, – я понял, что должен действовать. Вот чем объясняется эта тщательно спланированная встреча.

– Да, сэр? – спросил Свэггер.

– Чарльз… ты знаешь, что такое «желание умереть»?

Глава 34

Сан-Антонио, штат Техас

Август 1934 года

Благодаря подвигу Хелен и Джей-Пи, они остановились в гостинице «Аврора», одной из лучших в городе, в паре кварталов от старой крепости, где жители Техаса так долго отражали натиск мексиканцев, установив стандарты храбрости перед лицом предательства и силы, которыми восхищались все, в том числе и те, кто грабил банки[49]. И тут конкретно эти грабители банков не были исключением.

Однако исторические достопримечательности быстро наскучили, и вскоре они вернулись от пищи духовной к обыкновенной кормежке, которую старый город предлагал в изобилии. Питались хорошо, в элегантном обеденном зале «Авроры» или в одном из великолепных мексиканских ресторанов, которыми гордился Сан-Антонио. Это был город трамваев, и неспешные вагончики, катящиеся по улицам под проводами, брызжущими снопом искр на каждом перекрестке, составляли его особое очарование; этим непрерывным зрелищем никак не могли налюбоваться приезжие. Но это был также город в пастельных желто-коричневых тонах, цветах пустыни; его будничная легкомысленность, следствие теплого климата, привлекала всех, кто сюда попадал, а присутствие многочисленных представителей крестьянского сословия облегчало любые дела. Сан-Антонио гордился своим величием, словно красивым нарядом.

Денег у троицы было в изобилии – по крайней мере, на какое-то время, даже несмотря на то, что они не имели возможности прикоснуться к нежданной удаче в лице пяти новеньких, хрустящих тысячедолларовых купюр.

– Эти деньги такие стрёмные, что нас загребут в тот же день, когда мы попытаемся ими расплатиться, – сказал Лес.

– Наверное, лучше было оставить их в кассе, – сказал Джей-Пи. – Кто же знал, что от них будут одни только неприятности?

Они сидели на балконе номера Леса и Хелен, выходящем на сонный испанский город.

– Нет, – возразил Лес, – ты правильно сделал, что их забрал. Просто не нужно торопиться. Со временем шум уляжется, и мы где-нибудь сможем неплохо сбыть эти тысячные – например, в Рино. Сейчас мы не получим за них и одну пятую, но через год запросто можно будет выручить за каждую тысячу восемь сотен. Это близко к обычным расценкам, так что нечего переживать.

– Отличная мысль, Лес, – сказал Джей-Пи, как будто хоть при каких-либо обстоятельствах он смог бы сказать: «Плохая мысль, Лес». Его подчинение было полным, что доставляло ему какое-то извращенное удовлетворение. Только так он чувствовал себя цельным.

– Я тебе вот что скажу, – продолжал Лес. – Мы возьмем одну бумажку и положим ее в сумку, вместе с оружием и патронами и номерными знаками, чтобы можно было быстро все схватить, если Отдел нас прижмет. И в дороге можно будет ее потратить, потому что двигаться мы будем быстро, и к тому времени, как купюру проследят до того места, где мы ее сплавили, нас уже и след простынет. Все будет чисто.

– Отличная мысль, – повторил Джей-Пи.

Оба сидели, полностью расслабившись, закинув ноги вверх, сняв пиджаки и ослабив галстуки. Хелен отправилась во «Фрост», самый большой универсальный магазин Сан-Антонио, чтобы купить новые платья, поскольку ей уже до смерти надоели те, которые были у нее в чемодане и которые приходилось стирать каждый вечер после но́ски. Лес решил, что его жена заслужила несколько новых платьев.

– Итак, завтра Лебман. Я ему звонил, он будет ждать нас в одиннадцать. Он горит желанием приступить к делу.

Хаймен Лебман оставался полной загадкой для своих клиентов-гангстеров. Вне всякого сомнения, он был талантливым оружейником и мог превратить хороший пистолет в отличный пистолет, настолько совершенный, что грех было использовать его в деле, но в то же время настолько смертоносный, что не использовать его в деле было просто нельзя. Однако что было известно Лебману о своих заказчиках и о том, как те использовали его блестящие творения? Сам он делал вид, будто абсолютно ничего не знает.

Если Лебман притворялся, притворялся он изумительно. Встречаясь с Лесом и Джонни, демонстрировал им свои гениальные произведения – такие как стандартный «Кольт», переделанный для полностью автоматической стрельбы, с компенсатором, магазином на двадцать два патрона и рукояткой от «Томпсона», который Лес так эффективно применил против Картера Баума во время бегства из «Маленькой Богемии», – и при этом ничем не показывал, что знает, кто они. Он просто считал их – или делал вид, будто считал, – новоиспеченными миллионерами, сколотившими деньги на нефти, которые давали выход своим ребяческим прихотям, в том числе страстному увлечению огнестрельным оружием, выходящему за рамки обычного оружия для охоты и стрельбы в тире. По-видимому, их хобби заключалось в том, чтобы приобретать все еще остававшееся легальным автоматическое оружие, уединяться в каком-нибудь отдаленном глухом уголке своего ранчо на несколько часов и на несколько тысяч патронов, чтобы дырявить пулями все то, что стоит перед ними, под страшный грохот, в облаках пыли, с градом разлетающихся во все стороны щепок и мусора. Это намекало на образ жизни, при котором главное место занимали игра в поло и пулеметы.

Если же речь шла о чем-то другом, мистеру Лебману это даже в голову не приходило; очевидно, он не находил никакой связи между своими заказчиками и кровавыми свинцовыми бурями на Среднем Западе – или опять-таки очень убедительно изображал, будто не находит никакой связи.

И все было замечательно. Автоматическое оружие оставалось совершенно легальным, никакие законы не нарушались – ну совсем недавно, в июне был принят Национальный закон об огнестрельном оружии, но, похоже, пока что никто не был заинтересован в том, чтобы обеспечивать его выполнение, – что позволяло мистеру Лебману предаваться своим радостям, по большей части работе с кожей, поскольку он преуспел также и в этом ремесле, и седла и упряжи его работы очень ценились среди состоятельных техасцев.

И вот на следующий день, ровно в одиннадцать часов, напротив магазина «Флорес» в центре Сан-Антонио, в квартале от здания мэрии и полицейского участка, недалеко от канцелярии шерифа оставили свою машину Лес и Джей-Пи. Оба были одеты по последней моде состоятельных любителей оружия. Вошли в магазин. Внутри стоял сильный запах кожи; торговый зал был украшен наиболее яркими творениями хозяина – седлами с затейливыми резными орнаментами, упряжами и поводьями, сапогами и шапками, демонстрирующими одинаковую технику.

– Хозяин здесь? – спросил Лес у продавца за прилавком, показывающего серебряную пряжку богато экипированному ковбою-миллионеру.

– Сэр, он ждет вас у себя.

– Замечательно, – сказал Лес.

Пройдя через зал, они с Джей-Пи открыли дверь и оказались в совершенно другой вселенной. Теперь это был мир оружия.

Здесь никакого запаха кожи. Вместо этого в воздухе стоял характерный запах «Хоппе № 9», оружейного растворителя, незаменимого в стрелковом сообществе, смешанный с запахами органических смазок различной консистенции, ибо никто не станет смазывать затвор пулемета тем же самым деликатным дорогим маслом, которое применяется для смазки крошечного «Кольта» калибра.25.

Это было своего рода библиотечное хранилище, заполненное оружием. Вдоль стен стояли шкафы с дорогими охотничьими карабинами, преимущественно иностранного производства, ибо Лебман считал, что в том, что касается охотничьих карабинов, европейские оружейники далеко впереди американцев. «Маузер», «Манлихер» и «Уэстли-Ричардс» значительно превосходили своих американских собратьев «Винчестер», «Ремингтон» и «Марлин». Но вот пистолеты – другое дело. Если брать пистолеты, никто еще не превзошел гений мистера Браунинга, а мистер Смит и мистер Вессон показали всему миру, как нужно делать револьвер, хотя револьвер Кольта был самым настоящим сокровищем, особенно офицерская модель, занимающая место в кобуре многих полицейских, и ее кузен с укороченным стволом, который носят спрятанным под одежду детективы в штатском. Большой выбор этих, а также десятков других моделей был представлен на полках по обеим сторонам.

– Мистер Лебман, сэр, как поживаете? – окликнул Лес, сплошное обаяние и напускная харизма. Решив, что ему не нужно убивать какого-то конкретного человека, он мог быть по отношению к нему настоящим джентльменом. К тому же Лес любил оружие, любил мистера Лебмана, любил его заведение. Здесь он чувствовал себя как дома, счастливый, в полной безопасности; возможно, именно поэтому постоянно возвращался сюда.

– Мистер Смит, – сказал Лебман, отрываясь от верстака, за которым он наносил напильником крохотные насечки на рукоятке «Кольта» своими сильными замасленными руками, наблюдая за работой в лупу, какой пользуются ювелиры. Встав, сдвинул лупу на лоб, задержался, чтобы вытереть руки, и протянул одну Лесу. – Опять заглянули к нам, да? Рад вас видеть!

– Вы знакомы с моим помощником мистером Дэвисом?

– Здравствуйте, – сказал Джей-Пи, и Лебман кивнул.

– Никак не могу нарадоваться на этот автоматический пистолет, – сказал Лес. – Я склоняюсь к тому, что «тридцать восьмой супер» нравится мне больше, чем «сорок пятый». Для компенсации отдачи «сорок пятого» нужно прилагать большое усилие, а «тридцать восьмой» совсем не уходит от мишени.

– Но разве этот пистолет предназначен для стрельбы в «яблочко»?

– Нет, черт возьми. Я предпочитаю подойти поближе и просто нажать на спусковой крючок. Через секунду магазин пуст, а у того, во что я стрелял, такой вид, будто оно проиграло поединок с гранатой.

Все рассмеялись.

– Но к делу. Я слышал, у вас есть одна мелочь, которую я был бы не прочь добавить к своей коллекции, – продолжал Лес. – Вот почему я здесь.

– Кажется, я знаю, о чем идет речь, – сказал мистер Лебман.

– Слухами земля полнится… Вот так я узнал о том, что у вас есть эта вещица. Как мне говорили, достать ее очень нелегко.

– И знаете, мистер Смит, «достать нелегко» означает «заплатить много».

– Полностью с вами согласен, – подтвердил Лес. – К счастью, мы наткнулись на противоположном берегу реки на новую скважину, поэтому денег у меня будет столько, что я даже не знаю, что с ними делать. Я бы раздал их бедным, но это было бы слишком по-коммунистически. Поэтому я просто потрачу их, вспоминая о том, как благосклонно обошелся со мной Техас.

– Отлично, – сказал Лебман. – Вам известно, что в нашем деле изменились законы, так что теперь нам нужно действовать более осмотрительно. Понимаете?

– Джимми Смит – сама осмотрительность. Справедливая цена за товар – и рот на замке, без каких-либо дополнительных доплат.

– Что ж, приятно иметь с вами дело, – сказал мистер Лебман. – Но только не здесь, сюда в любую минуту может заявиться кто угодно. Надеюсь, вы заглянете еще раз, перед самым закрытием, и когда двери будут заперты и погаснет свет, мы посмотрим, что у нас есть.

– Разумное предложение, – согласился Лес.

Глава 35

Бойсе, штат Айдахо

Наши дни

Это был шаблон, но хороший, и Боб зазубрил его наизусть. Он с трудом вымучил его несколько лет назад. Джули помогла ему, когда текст получился слишком запутанным, а согласование времен стало угрожать атомным взрывом, и с тех пор Боб уже неоднократно проверил его и знал, что он работает. Вот к чему приводит даже крохотная толика славы в глухом захолустье. Но Свэггер гордился тем, что сделал свое дело хорошо, – старик с короткой стрижкой, лицом, похожим на коровью шкуру, по которой долго колотили гвоздодером, и странной прихрамывающей походкой, в идеальном – просто идеальном костюме, если мерить по моде 1957 года.

– Итак, я знаю, что теперь у нас новый президент, – завершил свое выступление Боб, – и пока что слишком рано говорить, в каком направлении мы движемся, какими мудрыми, справедливыми, рассудительными станем, как будем удерживаться от применения силы, – но также насколько мы будем готовы применить силу, жестко, в полной мере, когда возникнет такая необходимость. Однако по собственному опыту, добытому с таким трудом, я знаю следующее: если настанет такой час, президент – как и мы с вами – может рассчитывать на морскую пехоту Соединенных Штатов. Благодарю за внимание.

Общие слова, но получившие особое значение благодаря тому прошлому, которое было у него за плечами, приобретенному в самых разных «горячих точках». Аплодисменты были бурными; Боб улыбнулся, хотя и сдержанно – он все делал сдержанно, – и вернулся на свое место на подиуме.

Банкетный зал гостиницы «Хилтон» в Бойсе был превращен в храм Морской пехоты Соединенных Штатов. Стены украшены иконографическими образами, за столами множество видных и достойных людей, бывших морских пехотинцев, а также представителей «элиты» штата Айдахо, пожелавших разделить с морскими пехотинцами их праздник, выразить им благодарность за службу родине и, разумеется, завести новые деловые контакты и раздать визитные карточки. Курица была приготовлена замечательно, зеленые бобы – не совсем замечательно, хлеб был отвратительный, а за десертом Боб произносил свою речь, поэтому пропустил сладкий пирог со взбитыми сливками и дольками ананаса. И вот теперь, под самый конец, подали кофе, и народ начинал расходиться.

– Отличное выступление, Боб, – сказал доктор Билл Тиллотсон, ветеринар, друг Свэггера, попросивший его об этом одолжении, а поскольку у Боба были с ним общие дела, он не смог отказать.

Все было замечательно. К Бобу подходили люди, говорили приятные слова, а на трибуне председатель айдахского отделения Союза ветеранов произносил заключительную речь перед тем, как объявить об окончании вечера.

Боб сидел за столом, чувствуя себя выжатым. Такие встречи отнимают много сил, что было особенно справедливо в отношении Свэггера вследствие его нелюдимости, закрепленной, похоже, на генетическом уровне. Он не думал, не предполагал, что добьется таких успехов, но дело пошло, и Боб занимался им так, как мог. «Вот такой мой крест!» – иногда мысленно шутил он.

Но теперь, когда гомон и суета затихли, Боб наконец смог расслабиться и сосредоточить свой взор на развешанных по всему залу фотографиях, повествующих о славной истории морской пехоты. Разумеется, он не мог видеть самую знаменитую, висящую прямо у него за спиной, запечатлевшую поднятие знамени над горой Сурибачи, мгновение идеального совершенства, вобравшее в себя все испытания, выпавшие на долю морской пехоты в годы войны: грязные, уставшие солдаты, высочайшая внутренняя красота.

Боб скользнул взглядом по другим фотографиям с других войн и наконец остановился на своей любимой, потому что она подводила итог той войне, которую прошел его отец, хотя и была сделана на острове, где тот никогда не бывал. Здесь не хватало симметрии Иводзимы, зато было больше неприглядной реальности боя: люди делали свое дело, абсолютно не заботясь о том, как выглядят со стороны, хотя запечатленные на этом снимке морские пехотинцы определенно выглядели достаточно крепкими. Фотография была сделана на хребте Вана, во время последнего крупного сражения, последнего большого кровопролития той войны, на Окинаве, в мае 1945 года, где японцы решили показать американцам, как дорого им обойдется вторжение на «домашние» японские острова. В свое время Боба заинтересовала эта фотография, и он выяснил, что автоматчика с «Томпсоном» зовут Дэвис Т. Харгрейвз, а морского пехотинца с автоматической винтовкой «Браунинг» – Габриэль Чаварриа, они из роты «Ф» 2-го батальона 1-го полка 1-й дивизии морской пехоты. Оба дожили до конца войны, оба через пятьдесят лет снова побывали на этом месте.

Харгрейвз стоит на развалинах, выпрямившись во весь рост, практически идеальный профиль, на фоне лишенного листвы кустарника, целясь из своего «Томпсона». Каким-то образом ему удалось занять правильное положение для стрельбы, крепко схватить автомат, прижав его к плечу усилием правой руки, сжимающей пистолетную рукоятку; левая рука также напряжена, обхватила цевье, удерживает оружие, борясь с десятью фунтами чистого веса и высокой энергией отдачи. Его голова наклонена вбок, так, что правый глаз совмещен с прорезью прицела и мушкой, Харгрейвз находится в процессе стрельбы, он тщательно прицелился, чтобы дать очередь по японскому снайперу, находящемуся ярдах в пятидесяти от него. Принимая во внимание его позу, можно предположить, что он не промахнулся. Чуть в стороне от него Чаварриа поднимается с земли с автоматической винтовкой «Браунинг» в руках, следом за своим товарищем разворачиваясь к цели, чтобы также открыть по ней огонь.

Но в фотографии оставались свои маленькие загадки – и в первую очередь магазин в автомате Харгрейвза. Емкостью двадцать патронов, короткий, пузатый. Почему? Почему в обстановке, богатой опасностями и целями, морпех предпочел маленький магазин на двадцать патронов более длинному на тридцать? Дополнительные десять патронов калибра.45 могли спасти чью-то жизнь, в том числе жизнь самого стрелка. Глядя на фотографию, Боб не переставал удивляться.

Ну тут были возможны два варианта. Магазины на тридцать патронов были разработаны только в 1942 году и получили широкое распространение в 1943-м, а до тех пор в ходу оставались «двадцатки». Когда появились «тридцатки», никто не потрудился собрать их предшественников. Поэтому до самого окончания войны они оставались доступными. По всей видимости, Дэвис Харгрейвз, в то утро начавший штурм Ваны, несомненно, захватив с собой столько боеприпасов, сколько мог унести, расстрелял все «тридцатки» и теперь вынужден был пользоваться «двадцатками». А может быть – эта игра неизменно доставляла такое удовольствие! – он посчитал, что с «траншейной метлой» конструкции генерала Томпсона удобнее управляться, когда она оснащена более легкой «двадцаткой», и потому в тот майский день захватил с собой на изрытый воронками, заросший густой растительностью гребень Вана именно ее. Любой из этих вариантов мог быть правильным. А может быть, ответ крылся в сочетании их обоих.

Боб усмехнулся. Пожалев о том, что завязал с выпивкой. За тебя, молодой Харгрейвз, и за тебя, твой приятель Чаварриа, на острие атаки, делающих то, что нужно сделать, не потому, что вам это нравится, а потому, что есть такая штука под названием Долг, и вашему поколению – к которому принадлежал и его собственный отец – войну швырнули в лицо, и они не скулили, не жаловались, не оправдывались, а просто пошли и одержали победу, твою мать, и Дэвис, застывший на фоне неба над Ваной, стал олицетворением всего этого.

– Что с тобой? – спросил Билл.

– А? О, все в порядке. Просто эта фотография, парень с «Томпсоном»… Я всегда как-то напрягаюсь. Она напоминает мне о моем отце.

– Благослови его Бог, – пробормотал Билл.

– И всех тех, кто высаживался на те острова вместе с ним. Они были лучшими из лучших.

В этот момент взгляд Боба скользнул в сторону. Снимок, увеличенный до огромных размеров, показал то, что нельзя было разглядеть на репродукциях в книгах и на экране компьютера.

– Всегда замечаешь что-нибудь новое, – заметил Боб, обращаясь к доктору Тиллотсону.

– Что ты хочешь сказать? – спросил ветеринар.

– Пожалуй, за свою жизнь я уже пять тысяч раз смотрел на этот образ. Однако до сегодняшнего дня не замечал ничего странного в «Браунинге», который держит в руках Чаварриа. Ты видишь?

Человеку, далекому от оружия, высказывания Боба показались бы бредом безумца. Однако доктор Тиллотсон охотился на всех шести континентах и обладал самой большой коллекцией охотничьих трофеев в Айдахо, если не считать парочки нефтяных магнатов. Он знал, что такое автоматическая винтовка «Браунинг».

– Я ничего не вижу, – признался Билл.

– Взгляни на дуло. Чаварриа снял компенсатор. Оставил голое дуло. Должно быть, этот парень обладал незаурядной физической силой и мог без посторонней помощи удерживать наведение на цель, хотя патрон тридцатого калибра при отдаче лягается не хуже мула, особенно в режиме автоматического огня. Но – и это лишь моя догадка – Чаварриа, наверное, не понравилась характерная вспышка пламени, вырывающаяся вверх из щели компенсатора. Эта вспышка мешала ему прицеливаться. А он хотел видеть то, во что стреляет. Больше мне на ум не приходит ничего такого…

И тут Боба ударило откровение, ударило с такой силой, что на мгновение вышибло его из реальности, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы взять себя в руки и закончить:

– …ну… что объяснило бы это.

Он мысленно представил себе стандартный компенсаторпламегаситель винтовки «Браунинг модель 1918», какой он помнил ее по своей службе в пехоте в начале шестидесятых. И дальше – последний маленький шаг к осознанию того, что странный цилиндр с двенадцатью отверстиями, определить который он так и не мог, имеет ту же самую длину и, как показали измерения, тот же самый, 30-й калибр. Его не включили ни в один справочник по пулеметам и на сайт machinegun.com, потому что формально этот «Браунинг» не был пулеметом; по какой-то прихоти Управления вооружения его нарекли «автоматической винтовкой». А далее следовало вот что: вероятно, в какой-то забытой богом модификации, в каком-то тупиковом опытном образце кому-то пришло в голову попробовать увеличить энергию пороховых газов за счет увеличения объема компенсатора, в котором они накопятся, перед тем как вырваться из двенадцати щелей, рассекающих верхнюю часть компенсатора, чтобы за счет принципа действия – противодействия не позволять дулу задираться вверх. Сам Боб не встречал ничего подобного, однако ни он, ни кто-либо еще не были знакомы с абсолютно всем оружием в мире.

Если такая модификация «Браунинга» действительно существовала, это имело определенный смысл.

Часы растянулись в десятилетия, затем в поколения, прежде чем Боб наконец вернулся к себе домой в Каскейд и оказался за компьютером.

– Ну как все прошло? – окликнула Джули.

– Отлично, замечательно, – ответил Свэггер тоном, означающим: «Я занят».

Войдя в Интернет, он запросил в поисковой системе автоматическую винтовку «Браунинг модель 1918».

И наконец обнаружил «Монитор».

Еще через мгновение Боб сообразил, что делал в Мависе, штат Арканзас, Малыш Нельсон через неделю после расстрела Джонни Ди. Он приехал в Сан-Антонио, в магазин Хаймена Лебмана, торговца и оружейника, работающего на гангстеров. Лебман был тем самым человеком, кто мог продать ему «Монитор».

Так, но за каким чертом Малышу понадобился «Монитор»?

Боб понял: он должен отправиться в Сан-Антонио и своими собственными глазами увидеть, что там сохранилось от Хаймена Лебмана, что там сохранилось от Малыша Нельсона и, возможно, что там сохранилось от Чарльза Свэггера.

Глава 36

Внутренний дворик

Нойес-стрит, дом 624, Чикаго

Август 1934 года

– Чарльз, ты когда-нибудь слышал это выражение: «желание смерти»?

Они сидели во внутреннем дворике просторного дома.

– Нет, призна́юсь, не слышал.

– Ты догадываешься, что это может означать?

Такая игра была не для Чарльза. Он любил реальный, прочный, осязаемый мир. У него не было никакого желания глубоко задумываться о том, что нельзя увидеть или потрогать.

– Ну на войне… – начал Свэггер. В сгустившихся сумерках запульсировали первые светлячки. – На войне случалось, что кто-то больше не мог выносить все это. Понимаете, было очень тяжело – артобстрелы, снайперы, рейды и ответные рейды, грязь, боль при виде убитых друзей, и через какое-то время пропадала вера в будущее. Рассказывали – в американской армии я этого никогда не видел, но слышал, когда служил в канадской армии, во время так называемой «окопной войны», понимаете, когда мы месяцами жили в окопах, в грязи, постоянно ожидая, что нас убьют, – так вот, рассказывали, что некоторые просто вставали и шли во весь рост на германские пулеметы. Это и есть «желание смерти»?

– Очень хорошо, Чарльз. Это и есть «желание смерти» в самом своем практичном проявлении – мгновенный ответ на мгновенный мощный импульс, когда не видно ни конца, ни облегчения, и в то время как общественное сознание требует, чтобы ты терпел все это, в душе тебе хочется бежать куда глаза глядят. Да, это и есть «желание смерти».

– Но вы имели в виду другое. Я чувствую это по вашему тону. Вы имели в виду что-то совершенно другое, и я еще не знаю, что именно. Наверное, в том смысле, в каком это понимаете вы, я никогда не сталкивался с «желанием смерти».

Чарльз недоумевал, куда он катится. И ему не нравилось то, что он не знает, куда катится. Ему совсем не нравилось то, что он понятия не имел, что сказать и что сделать. Какой в этом смысл? Что это может дать?

– Чарльз, в последнее время появились новые теории, объясняющие работу головного мозга. Медицина раскрывает процесс мышления. Кое-кто считает, что человеческий мозг разделен на две части. Одна часть, та, в которой ты живешь, действуешь, говоришь, любишь, прелюбодействуешь, работаешь, стреляешь и все такое, называется сознанием. Это все, что человек знает, чувствует и помнит. Все, что он думает и во что верит.

– Да, сэр.

– Но, как я уже говорил, кое-кто считает, что есть и вторая, скрытая часть человеческого рассудка. Она называется подсознанием и прячется в тени. Она никогда не забывает, она порождает желания, тайные боли, гнев, обиды, даже позывы перейти к насилию. И в какие-то моменты подсознание всплывает на поверхность и влияет на поступки человека. А тот об этом даже не подозревает. Человеку предлагают выбрать между «А» и «Б», и лучший выбор, несомненно, «А», но человеку почему-то хочется выбрать «Б». Это работа подсознания, оно влияет на поступки человека, в каком-то смысле вопреки его интересам, заставляет делать то, что в противном случае не имело бы смысла. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Не совсем.

– Ну, полагаю, такое возможно.

– Возьмем, скажем, этих двоих, Джона Диллинджера и Малыша Нельсона. Джонни, выросший в обыкновенной семье добропорядочных фермеров, каждый год отправляется за решетку за какую-то глупость. В тюрьме заправляют те, кто грабит банки; Джонни сходится с ними, учится у них, они наставляют его по жизни. Совершенно естественно, он стремится порадовать их – они для него отцы – и ставит себе цель стать величайшим грабителем банков. Понимаешь, как все складывается?

– Конечно.

– Но есть еще Нельсон. У него в семье нет преступников. Однако пьяница-отец у него на глазах нещадно лупит мать, и он чувствует себя слабым и никчемным, потому что не может за нее заступиться. Он ненавидит себя. Повзрослев, Малыш распространяет эту ненависть на все общество. Никто не оказывал на него дурного влияния, его не воспитывали грабители банков, ставшие для него идеалами для подражания. Все это у него в голове, и по какой-то необъяснимой причине он начинает видеть в обществе в целом и в банках в частности своего отца; и вот теперь, став смелым и сильным, ощущает потребность ударить своего отца. И делает он это, грабя банки, причем, в отличие от Джонни, Малыш действует с особой жестокостью – ему доставляет удовольствие убивать. Он ненавидит правоохранительные органы и получает наслаждение, убивая служителей закона, как это произошло с Картером Баумом. В этом прослеживается работа его подсознания, заставляющего Малыша делать то, что он не до конца понимает, но не может не делать.

– По-моему, у него не все дома, – заметил Чарльз.

– В каком-то смысле это действительно так, – согласился Сэм. – Это не оправдывает его, а просто помогает лучше понять.

– То есть вы хотите сказать, что эта штука с подсознанием поможет нам схватить Малыша Нельсона?

– Ну… да, но это еще не всё… Вот, возьми еще бутылку пива.

Чарльз больше не хотел пива. Он хотел выбраться отсюда. От этого разговора у него мурашки бегали по спине. Все это было выше его понимания.

– Бетти, принеси, пожалуйста, еще пару пива, – окликнул Сэм, и через считаные мгновения появилась его жена с двумя бутылками.

– Так, ваш разговор стал слишком серьезным, – с укором заметила она. – Всё, хватит. Я ставлю мясо. Чарльз, как вы предпочитаете?

Возвращение к нормальности! Как вы предпочитаете мясо? Еще пива? Картошку с соусом или без? Вот это Чарльз понимал. Но затем Бетти ушла, и он снова остался во дворе один, вместе с жужжанием насекомых и криками птиц. И вместе с Сэмом.

– Понимаешь, у Малыша тут тоже может быть «желание смерти», – снова заговорил Сэм. – Он ненавидит себя за то, что был совершенно беспомощным, когда нужно было заступиться за мать. Поэтому считает, что должен быть наказан. И идет на безумные риски. Подсознательно Малыш хочет получить наказание от пули, поэтому он выбрал себе опасное ремесло, поэтому он бесстрашен в перестрелке, поэтому он с радостью примет последний выстрел. Со стороны это выглядит полной бессмыслицей. Однако для самого Малыша все абсолютно логично.

– Ну когда вы все разложили по полочкам, думаю, это действительно выглядит логично.

– Я говорю все это не потому, что мне есть дело до этих отморозков, а потому, что тревожусь за тебя, – продолжал Сэм. – Я хочу, чтобы ты живым и невредимым вернулся в Арканзас, обеспечил своему младшему сыну качественную медицинскую помощь, помирился со старшим сыном, и тот понял бы, какой храбрый и честный человек его отец. Он это заслуживает. И ты это заслуживаешь.

– Да, я тоже надеюсь, что все образуется.

– Ты действительно этого хочешь, Чарльз? Этого хочет твое подсознание? Понимаешь, глядя на твой героизм, я вижу кое-что еще. Безумное безрассудство, готовность умереть ради дела, ради любого дела, просто так, вообще умереть. Вот почему в обеих этих перестрелках ты был на первой линии, и, уверен, то же самое можно сказать и про все остальные перестрелки, в которых тебе