Читать онлайн Хлеб великанов бесплатно

Мэри Уэстмакотт
Хлеб великанов

Mary Westmacott

Giant’s Bread


© 1930 The Rosalind Hicks Charitable Trust

© Перевод ООО «Центрполиграф», 2017

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Памяти моего самого лучшего и верного друга – моей матери…


Пролог

На торжественном открытии нового Национального оперного театра присутствовали члены королевской семьи, пресса и весь высший свет. Даже музыканты всеми правдами и неправдами умудрились туда попасть – хотя и сидели в основном на галерке.

Исполнялся «Гигант» – новое произведение доселе никому не известного композитора Бориса Гроэна. В антракте сквозь ровный гул голосов доносились обрывки разговоров обменивавшихся впечатлениями слушателей:

– Просто божественно, дорогая…

– Говорят, это истинный модерн! Какофония, конечно, жуткая, но так задумано… Чтобы понять это, нужно читать Эйнштейна…

– Да, я буду всем рассказывать, какое это чудо. Хотя, говоря между нами, от него болит голова…

– Почему на открытии британского оперного театра нельзя исполнить сочинение какого-нибудь достойного британского композитора? Опять эта русская дребедень! – возмущался сердитый полковник.

– Совершенно верно, – согласился его компаньон. – Только дело в том, что британских композиторов не существует. Печально, но факт.

– Не болтайте чепуху, сэр! Им просто не дают ни малейшего шанса. Кто, по-вашему, этот Левин? Всего лишь грязный еврей-иностранец!

Человек, стоявший неподалеку и наполовину скрытый портьерой, позволил себе улыбнуться, ибо он и был Себастьяном Левином – обычно именуемым величайшим шоуменом мира и единственным владельцем Национального оперного театра.

Это был высокий полноватый мужчина с желтым бесстрастным лицом, черными глазками-бусинками и огромными оттопыренными ушами, служившими мишенью для карикатуристов.

Вокруг него продолжали звучать характеристики услышанного в первом отделении.

– Декадентство… патология… нервозность… совсем по-детски…

Это говорили критики.

– Просто опустошает… слишком божественно… чудесно, дорогая…

Это высказывались женщины.

– Всего лишь разрекламированное ревю… Правда, во второй части есть любопытные механические эффекты… Первая часть, «Камень», – что-то вроде вступления… Говорят, старина Левин напряг все силы, чтобы организовать исполнение… В жизни не слышал ничего подобного… Музыка довольно странная, не так ли… Очевидно, большевистские идеи – кажется, у них это называется шумовым оркестром…

Это говорили молодые мужчины, более понятливые, чем женщины, и менее предубежденные, чем критики.

– Эта вещь не будет иметь успеха – сплошное трюкачество… Кто знает – теперь модны разные кубистские штучки… Левину не откажешь в проницательности – иногда он кидает деньги на ветер, но всегда возвращает их… Интересно, во сколько это обошлось?..

Слушая своих соплеменников, Себастьян Левин молча улыбался.

Прозвучал звонок, и публика начала медленно возвращаться на свои места.

Ожидание, как обычно, было наполнено болтовней и смехом. Наконец свет начал медленно гаснуть. Дирижер поднялся на подиум. Оркестр был раз в шесть больше любого состава «Ковент-Гардена» – помимо обычных инструментов, в нем уверенно расположились странные изделия из сверкающего металла, похожие на каких-то монстров, а в углу поблескивало непонятное сооружение из хрусталя. Дирижер взмахнул палочкой – и раздался тихий ритмичный стук, напоминающий примеривающиеся удары молота по наковальне. Иногда возникала пауза, но пропущенный удар быстро занимал свое место, словно расталкивая остальных.

Занавес поднялся…

Себастьян Левин наблюдал за происходящим, стоя позади ложи второго яруса.

Это не было оперой в обычном смысле слова. Сюжет и персонажи отсутствовали. Зрелище скорее походило на русский балет исполинских масштабов. Причудливые световые эффекты являлись изобретением самого Левина – его ревю уже давно считались последним словом в области зрелищности. Более артист, чем продюсер, он вложил в этот спектакль весь свой опыт и все воображение.

Пролог «Камень» изображал детство человечества.

Теперь же сцена представляла собой триумф машинерии – фантастический, почти ужасающий. Электростанции, динамомашины, заводские трубы, краны смешивались друг с другом. И люди – целые армии людей с кубистическими лицами роботов – дефилировали перед зрителями.

Музыка словно разрасталась и клубилась – причудливые металлические инструменты издавали странные звуки, которые перекрывал мелодичный звон, похожий на звон бесчисленных стекол…

В эпизоде с небоскребами Нью-Йорк был показан вверх ногами – словно из самолета, кувыркающегося в предрассветной дымке. Ритмичные удары продолжались с угрожающей монотонностью. В кульминации появлялось нечто вроде огромного стального обелиска – тысячи людей с металлическими лицами сливались воедино в гигантского коллективного человека…

Эпилог последовал без антракта. В зале не зажигали свет.

Теперь звучала лишь одна оркестровая группа, которую на современном жаргоне именовали «стеклом».

Чистые, звенящие звуки…

Занавес растворился в тумане, который внезапно рассеялся, и яркий свет заставил зрителей зажмуриться.

Лед – ничего, кроме сверкающих айсбергов и глетчеров…

А на вершине огромной ледяной пирамиды маленькая фигурка, стоящая спиной к публике и лицом к слепящему сиянию, изображающему восход солнца…

Человеческая фигурка, тщедушная и беззащитно-нелепая…

Свет усилился, не уступая по яркости магниевым вспышкам. Руки инстинктивно прикрывали – глаза.

Внезапно стеклянный звон буквально разбился – разлетелся на звенящие осколки.

Занавес опустился, и зажегся свет.

Себастьян Левин с бесстрастным лицом принимал поздравления.

– На этот раз вы выложились полностью, Левин. Никаких полумер, а?

– Потрясающее зрелище, старина. Хотя будь я проклят, если знаю, что все это означает.

– «Гигант»? Ну что ж, мы живем в век машин.

– О, мистер Левин, это слишком жутко, чтобы описать словами! Мне будет сниться этот ужасный стальной великан!

– Механизацию символизирует гигант, пожирающий людей? Недалеко от истины, Левин. Мы хотим вернуться назад, к природе. А кто такой Гроэн? Русский?

– Кто бы он ни был, это гений. Большевики могут похвастаться по крайней мере одним композитором.

– Скверно, Левин, что вы увлеклись большевизмом. Коллективный человек, коллективная музыка…

– Желаю удачи, Левин. Не могу сказать, что мне нравится кошачий концерт, который в наши дни называют музыкой, но зрелище первоклассное.

Одним из последних подошел маленький сутулый старичок с одним плечом выше другого.

– Не хотите угостить меня выпивкой, Себастьян? – осведомился он.

Левин кивнул. Старичок был Карл Бауэрмен – самый известный из английских музыкальных критиков. Они вдвоем направились в кабинет Левина и сели в кресла. Левин налил гостю виски с содовой и вопросительно на него посмотрел. Ему не терпелось услышать мнение знатока.

– Ну?

Некоторое время Бауэрмен хранил молчание.

– Я старый человек, – заговорил он наконец. – Некоторые вещи доставляют мне удовольствие, а некоторые – например, современная музыка – нет. Но я умею распознать гения, когда встречаю его. Существуют сотни шарлатанов, которые полагают, будто, нарушая традиции, творят чудеса. Однако сто первым может оказаться истинный творец, смело шагающий в будущее… – Старик сделал паузу. – Да, я могу распознать гения, даже если то, что он делает, мне не нравится. Кто бы ни был этот Гроэн, он настоящий гений, это музыка завтрашнего дня…

Бауэрмен снова умолк. Левин терпеливо ожидал продолжения.

– Не знаю, ожидает ваше предприятие успех или провал. Думаю, успех, но в основном благодаря вашим личным качествам. Вы владеете даром заставлять публику принимать то, что вы ей предлагаете. Полагаю, таинственная атмосфера вокруг Гроэна – часть вашей хитроумной рекламной кампании? – Он внимательно посмотрел на Себастьяна. – Не хочу вмешиваться в ваши планы, скажите – для меня – только одно: Гроэн англичанин, не так ли?

– Да. Откуда вы знаете, Бауэрмен?

– Национальный колорит музыки абсолютно ясен. Конечно, он последователь русской революционной школы, но… как я сказал, национальность безошибочна. До него были пионеры – те, которые пытались достичь того, что удалось ему. У нас есть наша английская школа – Холст, Воан-Уильямс, Арнолд Бакс[1]. Композиторы всего мира стремились к новому идеалу – абсолюту в музыке. Этот человек – прямой последователь парня, который погиб на войне. Как же его звали… Дейр – Вернон Дейр. У него был истинный талант. – Он вздохнул. – Интересно знать, Левин, скольких талантов мы лишились из-за этой войны?

– Трудно сказать, сэр.

– Об этом лучше не думать. – Старик поднялся. – Не буду вас задерживать – я знаю, что у вас много дел. – На его лице мелькнула улыбка. – «Гигант»! Полагаю, это маленькая шутка – ваша и Гроэна. Все считают, что Гигант – Молох механизации, и не понимают, что подлинный гигант – маленький человечек. Индивидуалист, прошедший через каменный и железный век, и, хотя цивилизации рушатся и гибнут, пробивающийся через еще один – ледяной век, создающий новую цивилизацию, о которой мы даже не мечтаем… – Улыбка стала шире. – С возрастом я все сильнее убеждаюсь, что нет ничего более жалкого и нелепого и в то же время более чудесного и удивительного, чем человек… – Бауэрмен задержался у двери, взявшись за ручку. – Любопытно, что ведет к созданию таких существ, как этот Гигант? Что производит его на свет? Что его питает? Наследственность формирует Гиганта, окружение полирует его, секс ослабляет… Но это не все. Есть еще его – пища.

Ду-ду-ду, ду-ду-ду,
Человечий чую дух.
Кости истолку в муку.
Хлеб себе я испеку[2].

Жестокий, но гениальный Гигант, Левин! Монстр, питающийся плотью и кровью. Я ничего не знаю о Гроэне, но готов поклясться, что он вскормил своего Гиганта собственной, а может быть, и чужой плотью и кровью… Их кости стали хлебом Гиганта… Я старик, Левин, и у меня свои причуды. Сегодня вечером мы видели конец – я бы хотел знать начало.

– Наследственность, окружение, секс… – медленно произнес Левин.

– Совершенно верно. Так я могу надеяться, что вы мне расскажете?

– По-вашему, я знаю?

– Уверен, что знаете.

Последовало молчание.

– Да, – сказал наконец Левин, – я знаю. Если бы я мог, то рассказал бы вам всю историю, но… есть причины, по которым я не могу этого сделать.

– Жаль. Было бы интересно послушать.

– Как знать…

Книга первая. Эбботс-Пуиссантс

Глава 1

1

В мире Вернона главенствовали только три по-настоящему важных существа: няня, Бог и мистер Грин.

Конечно, были еще горничные в детской – Уинни, теперешняя, а до нее Джейн, Энни, Сара и Глэдис. Впрочем, были и другие, которых Вернон не помнил. Горничные никогда подолгу не задерживались, так как не могли поладить с няней. Поэтому в мире Вернона они значили немного.

Существовало также двойное божество, именуемое Мама-Папа, которое Вернон упоминал в молитвах и связывал с поеданием десерта. Это были смутные и, конечно же, прекрасные фигуры – особенно Мама, но они опять-таки не принадлежали к реальному миру Вернона.

В его подлинном мире все было в высшей степени реальным. Например, циновка на полу в детской – в зелено-белую полоску и довольно грубая для голых коленок. В одном из уголков имелась дыра, которую Вернон упорно потихоньку расширял при помощи пальцев. Или стены детской, где лиловые ирисы тянулись кверху, оплетая ромбы, которые, если на них долго смотреть, превращались в кресты. Это казалось Вернону подлинным волшебством.

У стены стоял игрушечный конь-качалка, но Вернон редко гарцевал на нем. Куда чаще он играл с плетеными паровозом и грузовиками. Невысокий шкаф был полон в большей или меньшей степени поломанными игрушками. На верхней полке находились самые интересные вещи, с которыми можно было играть в дождливый день или когда няня пребывала в хорошем настроении. Коробка с красками, кисточки из настоящего верблюжьего волоса и целая куча листов с картинками, которые нужно вырезать. Те вещи, о которых няня говорила, что от них один беспорядок, – иными словами, самые лучшие.

И в центре этого детского мироздания находилась няня. Персона номер один из верноновской троицы, доминирующая над всем прочим. Большая, толстая и вся накрахмаленная. Всемогущая и вездесущая. Лучшей няни и представить было невозможно. Она часто говорила, что разбирается в том или в этом лучше маленьких мальчиков. Вся ее жизнь была посвящена заботе о мальчиках (иногда и о девочках, но они не интересовали Вернона), которые, вырастая, делали ей честь. Так говорила няня, и Вернон ей верил. Он не сомневался, что когда вырастет, то тоже сделает няне честь, хотя зачастую это казалось маловероятным. В няне было нечто, внушающее благоговейный страх, и одновременно что-то необычайно уютное. Она знала ответы на все – даже на загадку ромбов и крестов на обоях.

– Понимаешь, – объяснила няня, – на все можно смотреть с двух точек зрения. Должно быть, ты об этом слышал.

Так как почти то же самое она как-то сказала Уинни, Вернон был вполне удовлетворен. В дальнейшем няня продолжала утверждать, что у каждого вопроса есть две стороны, поэтому Вернон всегда представлял себе вопрос чем-то вроде буквы «А» с крестами по одну сторону и ромбами по другую.

Следом за няней шел Бог. Он также выглядел очень реальным, так как постоянно фигурировал в няниных разговорах. Няня знала большинство вещей, которые делал Вернон, но Бог знал все, поэтому был еще более невероятным существом, чем няня. Бога нельзя было видеть, но он видел все и всех даже в темноте, что, по мнению Вернона, давало ему несправедливое преимущество. Иногда, лежа ночью в постели, Вернон думал о том, как Бог смотрит на него из мрака, и от этой мысли ему становилось неуютно и хотелось спрятаться поглубже под одеяло.

А вообще-то по сравнению с няней Бог казался неосязаемой личностью. Большую часть времени о нем можно было не думать, покуда няня не упоминала о нем в разговоре.

Однажды Вернон попытался взбунтоваться:

– Знаешь, няня, что я сделаю, когда умру?

– Один, два, три, четыре… – бормотала няня, вязавшая чулки. – Ну вот, я уронила петлю. Нет, мастер Вернон, я этого не знаю.

– Я поднимусь на небо, подойду к Богу и скажу ему: «Ты ужасный человек, и я тебя ненавижу!»

Молчание. Он все-таки отважился это произнести. Что теперь будет? Какое наказание, земное или небесное, обрушится на него за столь невероятную дерзость? Вернон ждал, затаив дыхание.

Подобрав петлю, няня невозмутимо посмотрела на Вернона поверх очков.

– Едва ли Господь всемогущий станет обращать внимание на то, что говорят скверные мальчишки, – заметила она. – Уинни, дай мне, пожалуйста, ножницы.

Вернон удалился пристыженным. Ничего не получилось. Ему следовало знать, что няню нельзя поставить в тупик.

2

Был еще и мистер Грин. Он походил на Бога тем, что его невозможно было видеть, но Вернону он казался вполне реальным. Например, Вернон точно знал, как мистер Грин выглядит, – среднего роста, довольно толстый, немного похож на бакалейщика, который поет фальшивым баритоном в деревенском хоре, с ярко-голубыми глазами, румяными щеками и бакенбардами. Самым лучшим в нем было то, что он любил играть. О какой бы игре ни подумал Вернон, это оказывалась именно та, которую на данный момент предпочитал мистер Грин. Вернон знал о нем и другие интересные вещи – например, что у него было целых сто три ребенка. Первая сотня представлялась Вернону единым целым, вот остальные трое – совсем другое дело. У них были самые чудесные имена, которые он только знал, – Пудель, Белка и Дерево.

Возможно, Вернон был одиноким ребенком, но он никогда этого не сознавал, так как мог играть с мистером Грином и его тремя детьми.

3

Долгое время Вернон не мог решить, где находится дом мистера Грина. Внезапно ему пришло в голову, что мистер Грин – и как он не догадался об этом раньше – живет в лесу. Лес всегда притягивал мальчика. Одна сторона парка граничила с ним. Их разделял высокий зеленый забор, и Вернон часто крался вдоль него, надеясь найти щель, куда можно заглянуть. Из леса доносились шепоты, вздохи и шорохи, как будто деревья разговаривали друг с другом. В середине забора была дверь, но, увы, она всегда оставалась запертой, поэтому Вернону не удавалось посмотреть, что делается в лесу.

Как жаль, что няня ни разу не водила его туда. Подобно всем няням, она предпочитала спокойно гулять по дороге, а не пачкать ноги сырыми листьями. Вернону никогда не разрешали ходить в лес, поэтому он думал о нем все больше и больше. Когда-нибудь он пойдет туда пить чай с мистером Грином, а Пудель, Белка и Дерево наденут по этому случаю новые и красивые наряды.

4

Детская становилась слишком тесной для Вернона. Он знал о ней все, что можно было знать. Другое дело – сад. Там было куда интереснее. Длинные дорожки между подстриженными тисовыми изгородями, пруд с толстыми золотыми рыбками, фруктовый сад, обнесенный оградой, дикий сад с цветущими весной миндальными деревьями, березовой рощей и колокольчиками, а лучше всего огороженный участок с руинами старинного аббатства. Вернону всегда хотелось в одиночестве все там исследовать, но это ему никак не удавалось. Остальную часть сада он изучал сколько хотел. Уинни всегда гуляла с ним там, но, так как по какому-то странному совпадению они каждый раз встречали второго садовника, Вернон мог играть сколько душе угодно, не обремененный излишним вниманием со стороны Уинни.

5

Постепенно мир Вернона расширялся. Двуединое божество Мама-Папа разделилось, превратившись в двоих людей. Папа оставался в тумане, но мама приобрела вполне конкретные очертания. Она часто стала приходить в детскую «поиграть с моим дорогим малышом». Вернон воспринимал ее визиты с серьезной вежливостью, хотя это обычно влекло за собой необходимость оставить игру, которой он занимался, и переключиться на другую, куда менее увлекательную. Иногда с ней приходили леди-гостьи, и тогда мама начинала тискать Вернона (чего он не переносил) и восклицать:

– Как чудесно быть матерью! Мне это никогда не наскучит! Иметь своего дорогого малыша!

Покрасневший Вернон, сопя, молча вырывался из ее объятий. Никакой он не малыш – ему уже целых три года!

Однажды, окинув взглядом детскую после выше-описанной сцены, Вернон увидел своего отца, наблюдавшего за ним с сардонической усмешкой. Их глаза встретились, и между ними возникло нечто вроде взаимопонимания и чувства родства.

– Какая жалость, Майра, что твой сын не похож на тебя, – говорили матери ее подруги. – Твои волосы так красиво выглядели бы на детской головке.

Но Вернон внезапно ощутил чувство гордости. Он походил на отца!

6

Вернон навсегда запомнил день, когда приходила американская леди. Прежде всего из-за няниных рассказов об Америке, которую, как он понял позднее, она путала с Австралией.

К десерту он спускался с благоговейным трепетом. Ведь если леди была бы в своей стране, она бы ходила вниз головой! К тому же она называла простейшие вещи очень странными словами:

– Ну разве он не милашка? Подойди сюда, беби. У меня для тебя коробочка сладостей.

Вернон робко принял подарок. Леди явно не понимала, о чем говорит. Никакие это не «сладости», а превосходная эдинбургская карамель.

Вместе с американской леди пожаловали два джентльмена – один из них оказался ее мужем.

– Ты сможешь узнать полукрону, мой мальчик, когда увидишь ее? – осведомился он.

Вскоре выяснилось, что полукрона предназначалась ему. Короче говоря, день выдался чудесный.

Вернон редко думал о своем доме. Он знал, что его дом больше дома викария, куда его иногда водили пить чай. Но Вернон редко играл с другими детьми и тем более ходил к ним домой. Поэтому, когда гостей водили по дому, слова американской леди явились для него откровением.

– Господи, чудо-то какое! Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное, Фрэнк? Дому пятьсот лет – он существовал еще при Генрихе VIII![3] Это все равно что слушать лекцию по английской истории!

Они ходили по длинной картинной галерее, где на холстах были изображены удивительно похожие на Вернона лица с узкими головами и темными, близко сидящими глазами, смотревшими высокомерно или с холодным равнодушием. Женщины в кружевных воротниках, с жемчугом в волосах и кроткими лицами – им приходилось быть кроткими, будучи замужем за свирепыми лордами, не знавшими ни страха, ни жалости, – одобрительно взирали на проходящую внизу Майру Дейр, последнюю из их числа. Из галереи гости направились в квадратный холл, а оттуда – в тайник священника[4].

Няня уже давно увела Вернона. Они нашли его в саду кормящим золотых рыбок. Отец Вернона вернулся в дом за ключами от развалин аббатства, и гости остались одни.

– Разве это не чудесно, Франк? – не унималась американская леди. – В течение стольких лет дом переходил от отца к сыну! Как это романтично!

И тут заговорил другой джентльмен. Он явно был не из болтливых, так как Вернон до сих пор не слышал его голоса. Но сейчас он раскрыл рот и произнес одно слово – такое таинственное и необычайное, что Вернон никогда не мог его забыть.

– Брамаджем[5].

Вернон уже собирался спросить, что означает это удивительное слово, но его снова отвлекли.

Из дома вышла его мать. Она стояла на фоне заката, словно изображенного декоратором в красных и золотых тонах. Вернону казалось, будто он видит мать впервые в жизни – великолепную женщину с белой кожей и рыжими с золотистым отливом волосами, похожую на картинку из его книги сказок.

Вернон никогда не забывал этот поразительный момент. Красота матери восхищала его. Внутри он чувствовал нечто похожее на боль, а в голове слышался странный гудящий звук, постепенно перешедший в сладостное птичье пение…

И все это сочеталось с волшебным словом «Брамаджем».

Глава 2

1

Горничная Уинни собралась уезжать. Это произошло внезапно. Слуги перешептывались друг с другом, а Уинни все время плакала. Няня устроила ей то, что она называла «нагоняем», после чего у горничной слезы и вовсе полились в три ручья. В няне появилось нечто устрашающее – она словно увеличилась в размере и еще сильнее скрипела суставами. Вернон знал, что Уинни уезжает из-за отца. Этот факт не вызывал у него особого любопытства. Уже бывало, что горничным приходилось уходить из-за отца.

Мама закрылась в своей комнате. Вернон слышал из-за двери, что она тоже плакала. Мать не посылала за ним, а ему не приходило в голову пойти к ней. Он ненавидел звуки плача – всхлипывания, сопения, – особенно когда они раздаются рядом, а плачущие люди почему-то всегда норовили его обнять. Нет ничего хуже неприятных звуков – от них внутри все сворачивается, как засохший лист. Хорошо, что мистер Грин никогда таких звуков не издавал.

Уинни упаковывала вещи. Няня была с ней – теперь она не выглядела такой ужасной.

– Пускай это послужит тебе уроком, – говорила няня. – На новом месте не должно быть никаких шашней.

Уинни, всхлипывая, пробормотала, что ничего такого и не было.

– Надеюсь, и не будет, пока я распоряжаюсь в детской, – заявила няня. – Все из-за твоих волос. Моя дорогая матушка всегда уверяла, что все рыжие девушки – ветреницы. Я не говорю, что ты плохая девушка. Но такое поведение не к лицу – иного слова не подберешь.

Няня еще много чего добавила, но Вернон уже не слушал. Он размышлял о том, что означает «не к лицу». «К лицу» можно сказать о шляпе. Но при чем тут шляпа?

– Что такое «не к лицу», няня? – спросил он позже.

– Это значит «не подобает», – ответила няня, не вынимая изо рта булавки – она кроила для Вернона полотняный костюм.

– А что такое «не подобает»?

– Маленькие мальчики любят задавать глупые вопросы, – отозвалась няня с быстротой, обусловленной долгим профессиональным опытом.

2

После полудня отец Вернона пришел в детскую. Вид у него был довольно странный – смущенный и в то же время вызывающий.

– Привет, Вернон, – поздоровался он, быстро моргая под заинтересованным взглядом сына.

– Здравствуй, папа.

– Я уезжаю в Лондон. Пока, старина.

– Ты уезжаешь, потому что поцеловал Уинни? – с любопытством осведомился Вернон.

Отец пробормотал слова, которые, как хорошо понимал Вернон, ему не следовало слышать, а тем более повторять. Он знал, что эти слова используют только джентльмены, а не мальчики, и это настолько его завораживало, что у него вошло в привычку повторять их про себя перед сном вместе с другим запретным словом – «корсет».

– Кто рассказал тебе об этом?

– Никто, – ответил Вернон после недолгого колебания.

– Тогда откуда ты знаешь?

– Значит, это правда?

Отец молча мерил шагами комнату.

– Уинни иногда меня целует, – продолжал Вернон, – но мне это не нравится, так как приходится целовать и ее. Садовник часто ее целует – на-верно, ему это нравится. По-моему, поцелуи – глупость. Как ты думаешь, папа, если бы я стал взрослым, мне больше бы нравилось целовать – Уинни?

– Думаю, что да, – осторожно ответил отец. – Иногда сыновья вырастают очень похожими на своих отцов.

– Я бы хотел быть похожим на тебя, – радостно встрепенулся Вернон. – Ты отличный наездник. Сэм говорит, что тебе нет равных во всем графстве и что никто лучше тебя не разбирается в лошадях. Я бы больше хотел походить на тебя, чем на маму. Сэм сказал, что, когда мама ездит верхом, у лошади спина болит.

Последовала пауза.

– Мама прилегла, так как у нее разболелась голова, – быстро добавил Вернон.

– Знаю.

– Ты с ней попрощался?

– Нет.

– Тогда попрощайся скорее, а то коляска уже подъезжает.

– Боюсь, что я не успею.

Вернон понимающе кивнул:

– Ну и хорошо. Не люблю целовать людей, когда они плачут. Мне вообще не нравится, когда мама меня целует. Она тискает меня изо всех сил и говорит прямо в ухо. Пожалуй, мне больше нравится целовать Уинни. А тебе, папа?

Отец внезапно вышел из комнаты, обескуражив Вернона. За несколько секунд до того в детскую вошла няня. Она почтительно шагнула в сторону, пропуская хозяина, и у Вернона сложилось смутное впечатление, что ее приход смутил отца.

Кэти, помощница горничной, принесла чай. Вернон играл в кубики в углу. Старая мирная атмосфера детской вновь сомкнулась вокруг него.

3

Игру неожиданно прервали. В дверях появилась мама. Ее глаза опухли от слез, и она прикладывала к ним носовой платок, всем своим видом воплощая скорбь и отчаяние.

– Он уехал! – воскликнула она. – Уехал, не сказав мне ни слова! О, мой бедный малыш!

Мать подбежала к Вернону и заключила его в объятия. Башня, которую он с большим старанием соорудил на этаж выше, чем ему удавалось до сих пор, моментально превратилась в развалины. Пронзительный голос матери царапал слух:

– Дитя мое, поклянись, что ты никогда меня не покинешь! Поклянись! Поклянись!

Няня подошла к ним:

– Ну, ну, мэм, не надо так. Лучше ложитесь снова в постель. Эдит принесет вам чашечку горячего чая.

Ее тон был строгим, даже властным.

Мать продолжала плакать и прижимать к себе Вернона. Он весь напрягся и уже готов был согласиться на что угодно, лишь бы она его отпустила.

– Ты должен возместить мне все страдания, которые причинил твой отец, Вернон. Боже мой, что же мне делать?

Какой-то частицей ума Вернон угадывал, что Кэти молча наслаждается разыгрываемой сценой.

– Пойдемте, мэм, – повторила няня. – Вы только расстраиваете ребенка.

На сей раз властные нотки в ее голосе были настолько недвусмысленными, что мать Вернона подчинилась. Опершись на руку няни, она позволила увести себя из комнаты.

Няня вернулась через несколько минут. Лицо ее было пунцовым.

– Ну и ну! – воскликнула Кэти. – Она доиграется со своими истериками. Чего доброго, в пруд сиганет – их в саду предостаточно. А хозяин тоже хорош. Хотя он порядком от нее натерпелся – все эти крики и скандалы…

– Довольно, девочка, – прервала ее няня. – Займись лучше своей работой. В жизни не видела, чтобы помощницы горничных обсуждали такие вещи со старшей прислугой. Твоей матери следовало бы воспитать тебя получше.

Кэти удалилась, недовольно тряхнув головой. Подойдя к столу, няня стала с несвойственной ей резкостью убирать чашки и блюдца. Ее губы беззвучно шептали:

– Вбивать такое ребенку в голову! Это меня из себя выводит!..

Глава 3

1

Вскоре появилась новая горничная. Ее звали Изабел, однако за ней закрепилось имя Сузан, как «более подобающее». Это очень озадачивало Вернона, и он обратился к няне за объяснениями.

– Одни имена больше подходят для господ, мастер Вернон, а другие – для слуг.

– Тогда почему ее назвали Изабел?

– Некоторые люди обезьянничают, когда крестят своих детей, – дают им имена как у тех, кто выше их.

Слово «обезьянничают» направило мысли Вернона в другую сторону. Неужели люди крестят детей в зоопарке?

– Я думал, детей крестят в церкви.

– Так оно и есть, мастер Вернон.

Снова ничего нельзя понять! И почему только люди говорят то одно, то совсем другое?

– Няня, откуда берутся дети?

– Вы уже спрашивали меня об этом, мастер Вернон. Маленькие ангелочки приносят их ночью через окна.

– А эта ам… ам…

– Не запинайтесь, мастер Вернон.

– Ам… аменкарская леди, которая приходила в гости, сказала, что меня нашли под кустом крыжовника.

– Так бывает с американскими детьми, – невозмутимо отозвалась няня.

Вернон облегченно вздохнул. Ну конечно! Няня все может объяснить. Если мир вокруг начинает шататься, она сразу заставляет его остановиться. И няня никогда не смеется над ним, как мама. Однажды он слышал, как мама говорила другим леди: «Малыш задает мне такие забавные вопросы! Дети просто восхитительны!»

Но Вернон не считал себя забавным или восхитительным. Он просто хотел побольше знать, чтобы скорее повзрослеть. Когда становишься взрослым, то знаешь абсолютно все и можешь носить кошелек с золотыми соверенами.

2

Мир продолжал расширяться.

В нем появились дяди и тети.

Дядя Сидни, мамин брат, был низеньким, толстым и краснолицым. Он имел привычку напевать себе под нос и звенеть монетами в карманах брюк. Он также любил шутить, но его шутки не всегда казались Вернону забавными.

– Предположим, – говорил дядя Сидни, – я – надену твою шапку. Как, по-твоему, я буду выглядеть?

Все-таки взрослые задают странные вопросы! Странные и трудные, так как няня всегда твердила, что маленькие мальчики не должны высказывать свое личное мнение.

– Ну? – настаивал дядя Сидни. Схватив упомянутое полотняное изделие, он водрузил его себе на макушку. – Так как же я выгляжу?

Если тебя спрашивают, нужно отвечать.

– По-моему, вы выглядите довольно глупо, – вежливо и слегка устало отозвался Вернон.

– У твоего сына нет чувства юмора, Майра, – сказал, обидевшись, дядя Сидни маме. – Очень жаль.

Тетя Нина, папина сестра, была совсем другой.

От нее приятно пахло, как от сада в летний день, и ее мягкий голос нравился Вернону. У тети Нины были и другие достоинства – она не лезла с поцелуями и не приставала с шутками. Но она довольно редко приезжала в Эбботс-Пуиссантс.

Должно быть, тетя Нина очень храбрая, думал Вернон, так как она первая внушила ему, что Чудовище можно укротить.

Чудовище жило в большой гостиной. У него были четыре ноги и лоснящееся коричневое тело, а также длинный ряд того, что Вернон, будучи еще совсем маленьким, считал огромными желтыми зубами. Сколько он себя помнил, Чудовище одновременно пугало и притягивало его. Если Чудовище разозлить, оно могло издавать странные звуки – сердитое ворчание или пронзительные вопли, которые проникали внутрь, вызывая дрожь и тошноту. И все же отойти от него было невозможно, словно оно обладало какой-то завораживающей силой.

Когда Вернону читали сказки про драконов, он всегда представлял их в виде Чудовища. А одними из самых интересных игр с мистером Грином были те, в которых они убивали Чудовище – Вернон вонзал меч в его блестящее коричневое тело, а сотни детей приветствовали маленького героя радостными криками и песнями.

Сейчас, правда, он был уже большим мальчиком и знал, что Чудовище зовут Рояль, что трогать его зубы называется «игранарояле» и что леди проделывают это после обеда для джентльменов. Но в глубине души Вернон все еще боялся Чудовища – иногда ему снилось, что оно гонится за ним по лестнице в детскую, и он просыпался от собственного крика.

В этих снах Чудовище жило в лесу, было диким и свирепым и издавало такие ужасные звуки, что их невозможно было выдержать.

Мама иногда занималась «игройнарояле», и Вернон выносил это с трудом, чувствуя, что она не в состоянии разбудить Чудовище. Но в тот день, когда за него села тетя Нина, результат получился совсем иной.

Вернон, устроившись в углу, предавался одной из своих воображаемых игр. Он, Белка и Пудель устроили пикник и ели омаров и шоколадные эклеры.

Тетя Нина даже не заметила, что Вернон находится в комнате. Она легко присела на табурет и заиграла.

Вернон, как зачарованный, подходил все ближе и ближе. Наконец тетя Нина посмотрела на него и увидела, что по его щекам струятся слезы, а маленькое тело сотрясают рыдания. Она сразу же перестала играть:

– В чем дело, Вернон?

– Я ненавижу это! – всхлипывал Вернон. – Ненавижу! У меня от этого болит здесь! – Он прижал руки к животу.

В этот момент в комнату вошла Майра.

– Ну не странно ли? – засмеялась она. – Ребенок просто ненавидит музыку!

– Почему же он не уходит, если ненавидит ее? – спросила Нина.

– Я не могу! – плакал Вернон.

– Просто нелепо! – заявила Майра.

– А по-моему, это очень любопытно.

– Обычно детям всегда хочется побренчать на рояле. Однажды я пыталась научить Вернона играть «Котлетки», но его это ничуть не заинтересовало.

Нина задумчиво смотрела на племянника.

– Просто поверить не могу, что мой ребенок может быть немузыкальным, – обиженным тоном продолжала Майра. – Когда мне было восемь, я уже играла довольно сложные пьесы.

– Музыкальность проявляется по-разному, – рассеянно промолвила Нина.

Майре это показалось одним из тех глупых замечаний, которых и следует ожидать от представителей семейства Дейров. Либо человек музыкален и, следовательно, умеет играть пьесы, либо он не музыкален и не может этого делать. Вернон явно принадлежал ко второй категории.

3

Мать няни заболела. Для детской это явилось беспрецедентной катастрофой. Няня, мрачная и краснолицая, упаковывала вещи с помощью Сузан-Изабел. Вернон стоял рядом, полный сочувствия и в то же время любопытства, которое побуждало его задавать вопросы.

– Твоя мама очень старая, няня? Ей сто лет?

– Конечно нет, мастер Вернон! Сто лет, вот еще!

– Ты думаешь, она умрет? – продолжал Вернон, помня, что мать кухарки заболела и умерла, и изо всех сил стремясь проявить доброту и понимание.

Няня не ответила.

– Сузан, достань сумки для обуви из нижнего ящика, – обратилась она к горничной. – Поживее, девочка.

– Няня, твоя мама…

– У меня нет времени отвечать на вопросы, мастер Вернон.

Вернон присел на край обитой ситцем оттоманки и задумался. Няня сказала, что ее матери меньше ста лет, но она, должно быть, все равно очень старая. А ведь и сама няня казалась ему достаточно старой. Мысль о том, что кто-то может быть еще старше и мудрее ее, ошеломляла. Странным образом это превращало няню из фигуры, второй по значению после Бога, в обычное человеческое существо.

Вселенная меняла очертания вместе со смещением шкалы ценностей. Няня, Бог и мистер Грин отодвигались на задний план, уступая место маме, папе и даже тете Нине. Особенно маме, похожей на принцессу с длинными золотыми волосами. Ради нее Вернону хотелось сразиться с драконом – блестящим и коричневым, как Чудовище.

Как звучало это волшебное слово? Брамаджем! Принцесса Брамаджем! Такое слово можно шептать тайком по ночам вместе со словами «черт возьми» и «корсет».

Но мама никогда не должна это слышать. Вернон прекрасно отдавал себе отчет в том, что она бы только рассмеялась – мама всегда смеялась, и от ее смеха все внутри съеживалось. При этом она говорила вещи, которых он терпеть не мог: «Правда, дети ужасно забавные?»

Вернон-то знал, что он ничуть не забавный. Ему вообще не нравилось это слово – оно напоминало о шутках дяди Сидни. Если бы только мама не…

Сидя на скользком ситце, Вернон озадаченно нахмурил брови. Ему внезапно представились две мамы: золотоволосая принцесса, о которой он мечтал и которая ассоциировалась у него с закатами, волшебством и сражениями с драконами, и женщина, которая смеялась и говорила: «Правда, дети ужасно забавные?»

Вернон вздохнул, беспокойно ерзая. Няня, покраснев от усилий, связанных с попытками закрыть чемодан, повернулась к нему:

– Что случилось, мастер Вернон?

– Ничего.

Лучше всегда отвечать «ничего». Тогда никто не узнает, о чем ты думаешь…

4

В период царствования Сузан-Изабел детская сильно изменилась. Можно было вести себя как угодно – Сузан лишь грозилась пожаловаться маме, но никогда этого не делала.

Сначала Сузан нравились положение и власть, которые она приобрела в отсутствие няни. Они продолжали бы ей нравиться и дальше, если бы не Вернон.

– Не знаю, что на него находит, – говорила она своей помощнице Кэти. – Иногда он превращается в настоящего дьяволенка. А как он хорошо вел себя с миссис Пэскал!

– Ну, с ней особо не покапризничаешь, – соглашалась Кэти.

И они продолжали шептаться и хихикать.

– Кто такая миссис Пэскал? – спросил однажды Вернон.

– Ну и ну, мастер Вернон! Неужели вы не знаете фамилию вашей собственной няни?

Значит, няня – миссис Пэскал. Еще одно потрясение. Для него она всегда была просто няней. Это все равно как если бы он узнал, что Бога зовут мистер Робинсон.

Чем больше Вернон об этом размышлял, тем не-обычнее это ему казалось. Няня – миссис Пэскал, совсем как мама – миссис Дейр, а папа – мистер Дейр. Как ни странно, Вернон никогда не задумывался о возможности наличия мистера Пэскала. (В действительности такого человека просто не существовало. «Миссис» служило всего лишь напоминанием о положении и авторитете няни.) Няня была такой же величественной фигурой, как мистер Грин, у которого, несмотря на сотню детей (а также Пуделя, Белки и Дерева), как считал Вернон, никогда не могло быть никакой миссис Грин!

Пытливые мысли Вернона устремились в ином направлении.

– Тебе нравится, когда тебя называют Сузан? Ты бы не хотела, чтобы тебя называли Изабел?

Сузан (или Изабел) отозвалась привычным хихиканьем:

– Что бы я хотела, не имеет значения, мастер Вернон.

– Почему?

– В этом мире люди должны делать то, что им – велят.

Вернон промолчал. Всего несколько дней назад он думал так же. Но сейчас он начинал понимать, что это не вся правда. Ты вовсе не должен всегда делать то, что тебе говорят. Все зависит от того, кто говорит.

Дело было не в наказании. Сузан постоянно ставила его в угол и лишала сладкого. С другой стороны, няне было достаточно строго посмотреть на него сквозь очки с соответствующим выражением лица, и все варианты, кроме безоговорочной капитуляции, сразу же отпадали.

В натуре Сузан не было властности, и Вернон отлично это понимал. Ему нравилось не слушаться Сузан и мучить ее. Чем более сердитой и несчастной выглядела Сузан, тем большее удовольствие испытывал Вернон. В соответствии со своим возрастом он все еще существовал в каменном веке, вовсю наслаждаясь жестокостью.

У Сузан вошло в привычку отпускать Вернона одного играть в саду. Будучи малопривлекательной девушкой, Сузан не имела таких причин, какие были у Уинни, чтобы прогуливаться там. К тому же это, по ее мнению, никак не могло повредить мальчику.

– Только не подходите близко к прудам, мастер Вернон.

– Хорошо, – отозвался Вернон, сразу же решив отправиться именно туда.

– Играйте с обручем, как хороший мальчик.

– Ладно.

Со вздохом облегчения Сузан достала из ящика комода книгу в бумажной обложке под названием «Герцог и доярка».

Катя перед собой обруч, Вернон трусил вдоль ограды фруктового сада. Вырвавшись из-под контроля, обруч упал на маленькую полоску земли, которая в данный момент служила объектом пристального внимания старшего садовника Хопкинса. Садовник властно приказал Вернону убираться, и мальчик повиновался. Хопкинс пользовался его уважением.

Бросив обруч, Вернон занялся лазаньем на деревья. Забравшись пару раз на высоту около шести футов с соблюдением должных мер предосторожности, он устал от этого опасного спорта, уселся верхом на ветку и задумался о том, что делать дальше.

Пожалуй, стоит сходить к прудам, раз Сузан это запретила. Он спрыгнул на землю, но ему в голову тотчас же пришла другая идея, подсказанная абсолютно необъяснимым зрелищем.

Дверь в лес была открыта!

5

Такого на памяти Вернона еще никогда не случалось. Сколько раз он тайком пробовал открыть дверь, и она всегда оказывалась запертой.

Вернон осторожно подкрался к ней. Лес находился всего в нескольких шагах от двери. Можно было сразу погрузиться в его прохладные зеленые недра. Сердце Вернона забилось быстрее.

Он всегда мечтал побывать в лесу, и наконец ему представился шанс. Когда няня вернется, на такое нечего надеяться.

Тем не менее Вернон колебался. Его удерживала не боязнь ослушаться. Строго говоря, ему никогда не запрещали ходить в лес. Детская хитрость уже подсказала ему это оправдание.

Нет, все дело было в страхе перед неведомым. В лесной чаще могли таиться чудовища, наподобие того, что живет в гостиной… Что, если они погонятся за ним?

Вернон нерешительно переминался с ноги на – ногу.

Но днем чудовища не станут за ним гнаться. К тому же в лесу живет мистер Грин. По правде говоря, в действительности мистера Грина не существует, но было бы интересно найти место, где он мог бы жить. Да и у Пуделя, Белочки и Дерева должны быть собственные домики, скрытые листвой.

– Пошли, Пудель, – обратился Вернон к невидимому спутнику. – Ты взял лук и стрелы? Тогда все в порядке. В лесу нас ждет Белка.

Он весело зашагал вперед. Рядом с ним, видимый только его мысленному взору, шел Пудель, одетый как Робинзон Крузо в книжке с картинками.

В лесу было чудесно. Птицы пели и перелетали с ветки на ветку. Вернон продолжал беседовать со своим другом – такую роскошь он позволял себе нечасто, так как его могли подслушать и посмеяться: «Ну разве это не забавно? Он притворяется, будто с ним другой мальчик!» Дома приходилось соблюдать осторожность.

– Мы придем в замок к ленчу, Пудель. Нам подадут жареных леопардов. А вот и Белка! Как поживаешь, Белка? А где Дерево? Идти пешком довольно утомительно. Лучше поедем верхом.

Кони были привязаны к Дереву. Вернон выбрал молочно-белого, Пудель – угольно-черного, а насчет масти лошади Белочки он еще толком не решил.

Они скакали галопом среди деревьев. В лесу попадались смертельно опасные топи. Змеи шипели на них, а львы бросались за ними в погоню. Но – верные кони делали все, что приказывали им всадники.

Как глупо было играть в саду, да и в любом другом месте, кроме леса! Вернон уже начал было забывать, что значит играть с Пуделем, Белкой и Деревом. Да и как можно не забыть, если тебе все время напоминают, что ты забавный мальчик, который верит в собственные выдумки?

Вернон то пускался вприпрыжку, то шагал с торжественным достоинством, чувствуя себя великим и непобедимым. Ему не хватало только барабанного боя, под который он мог бы петь себе хвалу.

Лес оказался именно таким, каким Вернон его себе представлял. Впереди внезапно появилась осыпающаяся стена, покрытая мхом. Стена замка! Что может быть лучше? Он сразу же начал карабкаться на нее.

Подъем был достаточно легким, хотя и наполненным приятно щекочущим нервы ожиданием возможной опасности. Вернон еще не решил, принадлежит ли замок мистеру Грину или какому-нибудь людоеду. В целом он склонялся ко второму варианту, пребывая в воинственном настроении. С раскрасневшимся лицом Вернон добрался до верха стены и посмотрел на то, что находилось за ней.

И здесь в нашем повествовании ненадолго появляется миссис Сомерс Уэст, которая любила романтическое одиночество (на краткие периоды) и купила «Лесной коттедж», так как «он находится вдалеке от всего, если вы понимаете, о чем я, и в нем можно ощущать себя наедине с природой!». Поскольку миссис Сомерс Уэст, будучи артистичной натурой, испытывала пристрастие к музыке, она превратила две комнаты в одну, разрушив стену между ними и обеспечив достаточно места для концертного рояля.

Как раз в тот момент, когда Вернон забрался на стену, несколько мужчин, потея и спотыкаясь, подтаскивали рояль к окну, так как через дверь он бы не прошел. Сад «Лесного коттеджа» был запущен до предела – миссис Сомерс Уэст именовала его «уголком дикой природы». И в этом уголке Вернон увидел Чудовище, медленно ползущее к нему с явно угрожающими намерениями.

На несколько секунд он оцепенел, а затем с диким воплем помчался по узкому верху крошащейся стены, чувствуя, что Чудовище настигает его. Нога Вернона запуталась в плюще, и он полетел вниз…

Глава 4

1

Спустя долгое время Вернон проснулся и обнаружил себя в постели. Разумеется, это место было вполне естественным для того, чтобы в нем просыпаться, но куда менее естественным выглядел торчащий перед ним огромный белый бугор. Когда Вернон разглядывал его, рядом послышался хорошо знакомый голос доктора Коулса:

– Ну-ну, и как же мы себя чувствуем?

Вернон не знал, как чувствует себя доктор Коулс, зато сам он чувствовал себя весьма скверно, о чем и сообщил.

– Неудивительно, – заметил доктор.

– И у меня где-то сильно болит, – добавил Вернон.

– Неудивительно, – повторил доктор Коулс, хотя Вернон не понимал, какой в этом толк.

– Возможно, я почувствую себя лучше, если встану, – предположил Вернон. – Я могу встать?

– Боюсь, что нет, – ответил доктор. – Понимаешь, ты упал…

– Да, – кивнул Вернон. – За мной гналось Чудовище.

– Что-что? Чудовище? Какое еще Чудовище?

– Никакое, – пробормотал Вернон.

– Наверно, собака, – сказал доктор. – Прыгала на стену и лаяла. Ты не должен бояться собак, мой мальчик.

– Я и не боюсь.

– А что тебе понадобилось так далеко от дома? Тебе там было абсолютно нечего делать.

– Никто не запрещал мне туда ходить, – заявил Вернон.

– Хм! Тем не менее боюсь, что тебе не обойтись без наказания. Ты знаешь, что сломал ногу?

– Неужели?

Вернон пришел в восторг. Сломал ногу! Он почувствовал себя очень важным.

– Тебе придется некоторое время полежать, а потом походить на костылях. Знаешь, что такое – костыли?

Еще бы Вернону этого не знать! У мистера Джоббера, отца деревенского кузнеца, были костыли. А теперь они будут и у него! Вот здорово!

– А могу я попробовать их сейчас?

Доктор рассмеялся:

– Значит, тебе эта идея по душе? Нет, боюсь, что нужно немного подождать. А ты должен постараться быть храбрым мальчиком, и тогда быстрее поправишься.

– Благодарю вас, – вежливо сказал Вернон. – Конечно, сейчас я еще не очень хорошо себя чувствую. Не могли бы вы забрать из кровати эту странную штуку? Тогда мне будет удобнее.

Но оказалось, что странная штука называется «рама» и что убрать ее нельзя. К тому же Вернон не мог двигаться в кровати, так как его нога была привязана к длинной деревяшке. Выходит, иметь сломанную ногу не так уж приятно.

Нижняя губа Вернона слегка задрожала. Но плакать он не собирался. Большие мальчики не плачут – так говорила няня. Он очень скучал по няне – ему были необходимы ее утешительное присутствие, ее всемогущество, даже ее крахмальная чопорность.

– Няня скоро вернется, – сказал доктор Коулс. – А пока за тобой будет ухаживать сиделка – ты можешь называть ее няня Франсис.

Вернон молча разглядывал сиделку. Она тоже была накрахмаленной, но гораздо меньше няни и худее мамы – такой же худой, как тетя Нина.

Однако, встретив спокойный взгляд ее спокойных глаз – скорее зеленых, чем серых, он, как и многие другие, сразу почувствовал, что с няней Франсис «все будет как надо».

– Мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь, – заговорила она. – Хочешь апельсинового сока?

Подумав, Вернон согласился. Доктор Коулс вышел из комнаты, а няня Франсис принесла апельсиновый сок в очень странной на вид чашке с длинным носиком, из которого, как выяснилось, нужно пить.

Это насмешило Вернона, от смеха ему стало больно, и он умолк. Няня Франсис предложила ему поспать, но Вернон заявил, что спать нисколечки не хочет.

– Тогда и я не буду спать, – сказала сестра. – Интересно, ты сможешь сосчитать, сколько ирисов на этой стене? Ты будешь считать с правой стороны, а я – с левой. Ведь ты умеешь считать, не так ли?

Вернон с гордостью заявил, что умеет считать до ста.

– Это очень много, – заметила няня Франсис. – Тут едва ли наберется сотня ирисов. По-моему, их семьдесят девять. А ты как думаешь?

Вернон предположил, что ирисов пятьдесят. Ему почему-то показалось, что больше их быть просто не может. Но как только Вернон принялся считать, его веки смежились сами собой и он заснул…

2

Шум… Шум и боль… Вернон, вздрогнув, проснулся. Он чувствовал жар и боль в ноге. Шум становился все ближе. Такие звуки всегда были связаны с мамой…

Майра ворвалась в комнату словно вихрь. Ее накидка развевалась позади. Она походила на большую птицу и как птица кружила над ним.

– Вернон, дорогой мой, что они с тобой сделали? Какой ужас! Бедное дитя!

Она заплакала, и Вернон тоже начал плакать, внезапно почувствовав страх.

– Мой малыш! – всхлипывала Майра. – Все, что у меня есть в этом мире! Боже, не отнимай его у меня! Если он умрет, я тоже умру!

– Миссис Дейр…

– Вернон, дитя мое!..

– Прошу вас, миссис Дейр… – Но в голосе няни Франсис слышались не просящие, а властные интонации. – Пожалуйста, не трогайте его. Вы причините ему боль.

– Я? Его мать?

– Вы, кажется, не понимаете, миссис Дейр, что у мальчика сломана нога. Вынуждена просить вас покинуть комнату.

– Вы что-то от меня скрываете! Скажите правду – ногу придется ампутировать?

У Вернона вырвался стон. Он понятия не имел, что значит «ампутировать», но это звучало жутко. Стон перешел в крик.

– Он умирает! – рыдала Майра. – А мне ничего не говорят! Но он умрет в моих объятиях!

– Миссис Дейр…

Встав между кроватью и матерью Вернона, няня Франсис положила ей руку на плечо и заговорила таким тоном, каким няня разговаривала с младшей горничной Кэти.

– Выслушайте меня, миссис Дейр. Вы должны взять себя в руки. – Увидев, что в дверях стоит отец Вернона, сестра обратилась к нему: – Мистер Дейр, пожалуйста, уведите отсюда вашу жену. Я не могу допустить, чтобы моего пациента волновали и расстраивали.

Отец понимающе кивнул.

– Не повезло тебе, старина, – сказал он, глядя на Вернона. – Я тоже как-то сломал руку.

Мир сразу стал куда менее угрожающим. Другие также ломали руки и ноги. Отец взял маму за плечо и повел ее к двери, что-то тихо говоря. Она протестовала высоким, пронзительным голосом:

– Ты не можешь этого понять! Ты никогда не любил мальчика так, как я! Мать не имеет права возлагать на постороннюю женщину уход за ее ребенком. Материнскую заботу ничто не заменит.

Вырвавшись, Майра подбежала к кровати:

– Вернон, дорогой, я ведь нужна тебе? Тебе нужна твоя мама?

– Мне нужна няня, – всхлипывал Вернон.

Он имел в виду свою няню, а не няню Франсис.

– О! – воскликнула Майра, дрожа всем телом.

– Пойдем, дорогая, – ласково настаивал отец Вернона.

Она прислонилась к нему, и они вместе вышли. Из-за дверей послышался жалобный голос:

– Мой собственный ребенок предпочитает мне постороннюю!

Няня Франсис поправила одеяло и предложила Вернону воды.

– Твоя няня скоро вернется, – уверенно пообещала она. – Давай напишем ей письмо. Ты скажешь мне, что нужно написать.

На Вернона нахлынуло теплое чувство признательности. Хоть кто-то его понимает…

3

Когда Вернон впоследствии вспоминал свое детство, этот период четко отличался от остальных. «Время, когда у меня была сломана нога» обозначало совершенно особую эру.

Ему пришлось оценить по-новому ряд мелких инцидентов, тогда воспринимаемых как вполне обычные. Например, весьма бурный разговор доктора Коулса с его матерью. Естественно, он происходил не в той комнате, где лежал Вернон, но пронзительный голос Майры проникал и сквозь закрытые – двери. Вернон отчетливо слышал негодующие -вопли: «Не знаю, что вы имеете в виду… Я считаю, что сама должна ухаживать за своим ребенком… Естественно, я была расстроена – я ведь не такая бессердечная, как Уолтер! Посмотрите на него – что бы ни случилось, он и бровью не по-ведет!»

Немало стычек происходило между Майрой и няней Франсис. Последняя всегда одерживала верх, но дорогой ценой. Майра Дейр бешено ревновала к той, кого называла «платной сиделкой». Ей приходилось подчиняться распоряжениям доктора Коулса, но она делала это с явной неохотой, а иногда и с откровенной грубостью, которую няня Франсис словно не замечала.

Вернон вспоминал не боль и неудобства, а только счастливые дни, когда с ним разговаривали и играли так, как никогда не разговаривали и не играли раньше. В няне Франсис он обрел взрослого собеседника, который не считал его «забавным», а внимательно слушал, делая серьезные и разумные замечания. Вернон мог рассказывать сиделке о Пуделе, Белке и Дереве, о мистере Грине и сотне его детей. И вместо того чтобы говорить: «Какая забавная игра!» – она всего лишь спрашивала, являются эти сотни детей мальчиками или девочками, – подобный аспект никогда не приходил в голову Вернону. Он и няня Франсис пришли к выводу, что там было пятьдесят мальчиков и пятьдесят девочек, – это казалось справедливым решением.

Когда Вернон, теряя бдительность, начинал играть сам с собой, комментируя воображаемые события вслух, няня Франсис никогда не находила это необычным. Она обладала не только спокойной невозмутимостью старой няни, но и тем, что было куда важнее для Вернона, – даром отвечать на вопросы, причем Вернон инстинктивно чувствовал, что все ее ответы правдивы. Иногда няня Франсис говорила: «Этого я тоже не знаю» или «Ты должен спросить кого-нибудь другого. Я не настолько умна, чтобы объяснить тебе это». Она не претендовала на всеведение.

Часто, после чая, няня Франсис рассказывала Вернону разные истории. Они никогда не были одинаковыми – сегодня она повествовала о непослушных мальчиках и девочках, а завтра о заколдованных принцессах. Вернон предпочитал слушать о принцессах. Одну историю он особенно любил – о золотоволосой принцессе в башне и странствующем принце в старой зеленой шляпе. История заканчивалась в лесу и, возможно, потому так нравилась Вернону.

Иногда к ним присоединялся дополнительный слушатель. Майра обычно приходила сидеть с Верноном после полудня, когда у няни Франсис было свободное время, но отец Вернона часто заходил после чая. Мало-помалу это вошло у него в привычку. Уолтер Дейр садился в тени, позади стула сиделки, и слушал ее истории, наблюдая не за сыном, а за рассказчицей. Однажды Вернон заметил, как рука его отца украдкой легла на запястье няни Франсис.

И тогда произошло нечто невероятное. Няня Франсис поднялась и спокойно сказала:

– Боюсь, сегодня мы вынуждены попросить вас удалиться, мистер Дейр. У нас с Верноном есть кое-какие дела.

Это очень удивило Вернона, так как он понятия не имел, что это за дела. Однако еще сильнее его озадачило то, что отец также встал и тихо произнес:

– Прошу прощения.

Няня Франсис едва заметно кивнула, но осталась стоять.

– Надеюсь, вы мне поверите, – продолжал Уолтер Дейр, – что я искренне сожалею, и позволите прийти завтра?

После этого поведение отца изменилось. Он больше не садился так близко к сиделке и разговаривал в основном с Верноном. Иногда они играли втроем, обычно в «старую деву» – Вернон обожал эту игру. Это были счастливые вечера.

Однажды, когда няня Франсис вышла из комнаты, Уолтер Дейр неожиданно спросил:

– Тебе нравится твоя сиделка, Вернон?

– Няня Франсис? Очень. А тебе, папа?

– Да, – ответил Уолтер Дейр. – Очень нравится.

В его голосе слышалась печаль, которую почувствовал Вернон.

– Что-нибудь случилось, папа?

– Ничего непоправимого. Лошадь, которая у самого финиша сворачивает влево, никогда не выиграет – а то, что это не вина лошади, положения не улучшает. Впрочем, старина, для тебя это звучит как абракадабра. Наслаждайся обществом своей няни Франсис, пока она рядом. Таких, как она, не слишком много.

В эту минуту сиделка вернулась, и они стали играть в «поймай зверя».

Но слова Уолтера Дейра запали Вернону в голову, и он спросил няню Франсис следующим утром:

– Разве вы не навсегда останетесь с нами?

– Нет. Только до тех пор, пока ты не выздоровеешь – или почти выздоровеешь.

– А я бы хотел, чтобы вы остались насовсем.

– Понимаешь, это не входит в мои обязанности. Моя работа – ухаживать за больными.

– И вам нравится этим заниматься?

– Да, очень.

– Почему?

– Ну, у каждого есть работа, которая ему нравится.

– У мамы нет.

– Есть. Ее работа – присматривать за этим большим домом, следить, чтобы все было в порядке, заботиться о тебе и о твоем отце.

– Папа раньше был военным. Он сказал мне, что если начнется война, то снова пойдет в армию.

– Ты очень любишь своего отца, Вернон?

– Да, очень, хотя маму я люблю еще больше. Мама говорит, что маленькие мальчики всегда больше любят своих матерей. Мне нравится бывать с папой, но это другое дело. Наверно, потому, что он мужчина. Как вы думаете, кем я буду, когда вырасту? Я хочу стать моряком.

– Возможно, ты будешь писать книги.

– О чем?

Няня Франсис улыбнулась:

– Может быть, о мистере Грине, Пуделе, Белке и Дереве.

– Ага, и все будут говорить, что это глупо.

– Мальчики не будут. А кроме того, когда ты вырастешь, то в голове у тебя будут совсем другие люди – такие, как мистер Грин и его дети, но только взрослые. И тогда ты сможешь написать о них.

Подумав, Вернон покачал головой:

– Я бы хотел быть военным, как папа. Мама говорит, что большинство Дейров были военными. Конечно, для этого нужна храбрость, но я думаю, что буду достаточно храбрым.

Сиделка не ответила. Она вспоминала то, что Уолтер Дейр говорил о своем маленьком сыне: «Мальчишка не знает, что такое страх! Видели бы вы его верхом на пони!»

Да, в каком-то смысле Вернон был бесстрашным и выносливым. Он терпел боль и неудобства, причиняемые сломанной ногой, необычайно мужественно для столь юного возраста.

Однако в его детском мире существовал страх иного рода.

– Расскажи мне еще раз, как ты в тот день упал со стены, – попросила сиделка после паузы. – Она все знала о Чудовище и никогда не позволяла себе смеяться над Верноном. – Признайся, ты ведь давно знаешь, что это не настоящее чудовище, а только вещь из дерева и проволоки? – мягко заметила она, внимательно выслушав мальчика.

– Знать-то знаю, – отозвался Вернон, – только я представляю его себе совсем по-другому. А когда я увидел, как оно в саду приближается ко мне…

– Ты убежал – и поступил неправильно, верно? Было бы гораздо лучше остаться на месте и присмотреться. Тогда бы ты увидел людей и понял, в чем дело. Всегда лучше сначала посмотреть. Если потом тебе захочется убежать, то ты сможешь это сделать, но обычно такого желания уже не возникает. И я скажу тебе еще кое-что, Вернон.

– Да?

– Вещи никогда не выглядят такими страшными, когда они перед тобой. Они кажутся куда страшнее, когда находятся у тебя за спиной и ты не можешь их видеть. Вот почему всегда разумнее повернуться и посмотреть – тогда, как правило, понимаешь, что бояться нечего.

– Если бы я повернулся, то не сломал бы ногу? – задумчиво осведомился Вернон.

– Да.

Вернон вздохнул:

– Я не жалею, что сломал ногу. Мне очень нравится с вами играть.

Он ожидал, что няня Франсис прошепчет «бедное дитя», но она улыбнулась:

– Мне тоже нравится играть с тобой. Некоторые больные, за которыми я ухаживаю, не любят играть.

– Но вы ведь любите? И мистер Грин тоже. – Вернон робко добавил: – Пожалуйста, не уезжайте очень скоро, ладно?

4

К его глубокому сожалению, получилось так, что няня Франсис уехала гораздо скорее, чем рассчитывала. Это произошло абсолютно внезапно – как и все, что происходило в жизни Вернона.

Теперь он каждый день какое-то время ходил на костылях, наслаждаясь этим новшеством, но быстро уставал и просил отвести его в постель. Сегодня мать вызвалась ему помочь. Она уже пыталась помогать ему и раньше – ее большие белые руки были на редкость неловкими и только причиняли боль. Поэтому Вернон сказал, что подождет няню Франсис, которая никогда не делает ему больно.

Наивно-непосредственная детская откровенность сразу довела Майру Дейр до белого каления.

На вернувшуюся через две-три минуты сиделку обрушился град упреков.

Они все против нее! У нее во всем мире нет никого, кроме Вернона, а теперь и он от нее отвернулся! Как жестоко настраивать ребенка против собственной матери!

Няня Франсис терпеливо выслушивала гневный град упреков, внешне не проявляя ни удивления, ни обиды. Она знала, что миссис Дейр принадлежит к женщинам, находящим облегчение в бурных сценах. А резкие слова, думала сиделка, могут только повредить, если их произносит тот, кто тебе дорог. Она жалела Майру Дейр, понимая, как много настоящего горя скрывается за этими истерическими припадками.

Уолтер Дейр выбрал именно этот злополучный момент, чтобы войти в детскую. Несколько секунд он недоуменно смотрел на жену, потом покраснел от гнева:

– Право, Майра, мне стыдно за тебя. Ты сама не знаешь, что говоришь.

Она свирепо повернулась к нему:

– Я отлично знаю, что говорю! И знаю, что делаешь ты! Я видела, как ты проскальзываешь сюда украдкой каждый день! Ты вечно волочишься за какой-нибудь юбкой! Горничные, сиделки – тебе все равно!

– Замолчи, Майра!

Теперь он сердился по-настоящему. Майра Дейр почувствовала страх, и все же ее понесло, словно плотину прорвало, и она уже не могла, даже если бы и хотела, совладать с собой.

– Вы, сиделки, все одинаковы! Флиртуете с чужими мужьями! Если не стыдитесь себя, постыдились хотя бы невинного ребенка! Подумайте, что вы вбиваете ему в голову! Клянусь, вы уберетесь из моего дома, и я выскажу доктору Коулсу все, что о вас думаю!

– Ты не откажешься продолжить эту поучительную сцену где-нибудь в другом месте? (Как же Майра ненавидела этот холодно-насмешливый тон ее мужа!) Она едва ли пойдет на пользу твоему невинному ребенку. Прошу прощения, сестра, за то, что наговорила моя супруга. Идем, Майра!

Она заплакала, боясь того, что натворила. Как обычно, Майра сказала больше, чем намеревалась.

– Как ты жесток! – всхлипывала она. – Тебе бы хотелось, чтобы я умерла! Ты меня ненавидишь!

Майра последовала за мужем из комнаты, а няня Франсис уложила Вернона в постель. Ему не терпелось засыпать ее вопросами, а няня вдруг заговорила о большом сенбернаре, который был у нее в детстве, и Вернон так заинтересовался, что забыл обо всем остальном.

Вечером отец Вернона снова пришел в детскую. Он был бледен и выглядел больным. Няня Франсис поднялась ему навстречу.

– Я не знаю, что сказать… как извиниться за поведение моей жены…

– Ничего страшного, – спокойно отозвалась сиделка. – Я все понимаю, но думаю, что мне лучше уехать, и как можно скорее. Мое присутствие нервирует миссис Дейр, и она невольно сама себя взвинчивает.

– Если бы она знала, насколько абсурдны ее обвинения, то не посмела бы вас оскорбить.

Няня Франсис рассмеялась – правда, не слишком убедительно.

– Мне всегда казалось нелепым, когда люди жалуются на оскорбления. Само слово какое-то напыщенное, не так ли? Пожалуйста, не беспокойтесь из-за этого. Только, мистер Дейр, ваша жена…

– Да?

Ее голос изменился, став серьезным и печальным:

– Она очень несчастная и одинокая женщина.

– Вы считаете, что это целиком моя вина?

Последовала пауза. Потом няня Франсис посмотрела на отца Вернона своими спокойными зелеными глазами:

– Да, считаю.

Он глубоко вздохнул:

– Никто, кроме вас, не сказал бы мне такого. Полагаю, именно это больше всего восхищает меня в вас – ваша абсолютно бесстрашная честность. Мне жаль, что Вернон должен лишиться вас так рано.

– Только не казните себя. В этом вы не виноваты.

– Я не хочу, чтобы вы уезжали, няня Франсис, – жалобно заговорил с кровати Вернон. – Пожалуйста, не уезжайте сегодня!

– Сегодня, разумеется, нет, – ответила сиделка. – Мы должны поговорить еще об этом с доктором Коулсом.

Няня Франсис уехала через три дня. Вернон горько плакал. Он потерял первого настоящего друга, который у него появился.

Глава 5

1

Период от пяти до девяти лет смутно запечатлелся в памяти Вернона. Все менялось, но настолько постепенно, что это выглядело почти незаметно. Няня не вернулась царствовать в детской. Ее мать после удара стала совсем беспомощной, и ей пришлось остаться ухаживать за ней.

Вместо няни появилась воспитательница мисс Роббинс – существо настолько бесцветное, что Вернон впоследствии даже не мог вспомнить, как она выглядела. Должно быть, под ее руководством он совсем отбился от рук, так как после достижения восьмилетнего возраста его отправили в школу. Когда Вернон впервые приехал домой на каникулы, то обнаружил, что там поселилась его кузина Джозефина.

Во время своих визитов в Эбботс-Пуиссантс Нина никогда не брала с собой свою маленькую дочку. Со временем ее приезды становились все более редкими. Вернон, подобно всем детям усваивавший факты, особо не вдумываясь в них, отлично осознал две вещи. Первая – что его отец не любил дядю Сидни, хотя всегда был с ним безукоризненно вежлив. Вторая – что его мать не любила тетю Нину и охотно это демонстрировала.

Когда Нина беседовала с Уолтером в саду, Майра, бывало, присоединялась к ним и после возникшей неловкой паузы говорила:

– Полагаю, мне лучше уйти. Очевидно, я тут лишняя. Нет, спасибо, Уолтер, – это в ответ на протестующее бормотание мужа, – я отлично понимаю, когда мое присутствие нежелательно.

После этого она удалялась, закусив губу, нервно сжимая и разжимая кулачки и со слезами на глазах. Уолтер Дейр лишь поднимал брови.

В один прекрасный день Нина не выдержала:

– Майра просто невыносима! Я и десяти минут не могу с тобой поговорить без этой нелепой сцены! Зачем ты это сделал, Уолтер?

Вернон помнил, как его отец огляделся вокруг, посмотрел на дом, а потом устремил взгляд туда, где виднелись развалины аббатства.

– Я люблю свое гнездо, – медленно ответил он. – Очевидно, это у меня в крови. Я не хотел его лишиться.

Последовало молчание, затем Нина коротко усмехнулась:

– Мы не слишком счастливая семья. И ты и я умудрились все запутать…

– Неужели все так плохо? – спросил отец Вернона после длинной паузы.

Нина со вздохом кивнула:

– Не думаю, Уолтер, что я смогу долго это выдерживать. Фред не выносит одного моего вида. О, на людях мы ведем себя безупречно – никто ни о чем не догадывается, зато когда мы наедине…

– Послушай, дорогая…

Какое-то время Вернон ничего не разбирал. Они понизили голоса – отец, казалось, спорил с тетей. Наконец он заговорил громче:

– Ты не можешь пойти на такой безумный шаг. Если бы ты хотя бы любила Энсти. Но ты ведь его не любишь.

– Да, зато он от меня без ума.

Отец произнес нечто похожее на «социальный страус». Нина снова засмеялась:

– Никого из нас этот статус не заботит.

– Энсти начнет заботить рано или поздно.

– Фред с радостью даст мне развод. Тогда мы сможем пожениться. – Она улыбнулась. – Уолтер радеет об общественных условностях! Смех, да и только!

– Мужчины и женщины находятся в разном положении, – сухо заметил отец Вернона.

– Знаю. И все же согласись – так лучше, нежели этот многолетний кошмар. Беда в том, что в глубине души я все еще люблю Фреда, а он никогда меня не любил.

– У вас есть дочь, – напомнил Уолтер Дейр. – Ты не можешь уйти и бросить ее.

– Не могу? Ты ведь знаешь, что я не слишком хорошая мать. Вообще-то я бы взяла Джо с собой. Фред не стал бы возражать. Он ненавидит ее так же, как и меня.

На сей раз пауза была длительной. Потом Нина медленно произнесла:

– И как только люди умудряются все запутывать! В наших с тобой случаях, Уолтер, виноваты только мы сами. Мы приносим несчастье и самим себе, и каждому, с кем нас сводит судьба.

Поднявшись, Уолтер Дейр рассеянно набил трубку и двинулся прочь. Нина впервые обратила внимание на Вернона:

– Привет, малыш. Я не заметила, что ты здесь. Интересно, многое ли ты понял?

– Не знаю, – ответил Вернон, переминаясь с ноги на ногу.

Нина открыла сумочку, вынула черепаховый порт-сигар и стала зажигать сигарету. Вернон наблюдал за ней как завороженный. Он никогда не видел курящих женщин.

– В чем дело? – спросила Нина.

– Мама говорила мисс Роббинс, что достойная женщина никогда не должна курить.

– Ах вот как? – Нина выпустила струйку дыма. – Очевидно, она права. Дело в том, Вернон, что я не совсем достойная женщина.

Вернон посмотрел на нее, ощущая смутное беспокойство.

– По-моему, вы очень красивая, – робко заметил он.

– Это не одно и то же. – Нина улыбнулась. – Подойди-ка сюда.

Вернон послушно подошел. Нина положила руки ему на плечи и лукаво на него посмотрела. Он никогда не возражал, чтобы тетя Нина к нему прикасалась. Ее руки были легкими, а не цепкими, как у мамы.

– Да, – промолвила Нина. – Ты Дейр с ног до головы. Печально для Майры, но это факт.

– А что это значит? – живо спросил Вернон.

– Это значит, что тебе не повезло – ты пошел в отцовскую семью, а не в материнскую.

– Почему не повезло?

– Потому что Дейры, Вернон, несчастливая семья. Они не могут добиться успеха.

Какие странные вещи говорила тетя Нина! Правда, она улыбалась, так что, возможно, это просто шутка. И тем не менее, хотя Вернон не понял ее слов, что-то в них внушало ему беспокойство.

– А было бы лучше, если бы я походил на дядю Сидни? – неожиданно спросил он.

– Гораздо лучше.

Вернон задумался.

– Если бы я был похож на дядю Сидни… – Он умолк, пытаясь облечь свои мысли в слова.

– Ну?

– Если бы я был дядей Сидни, мне пришлось бы жить в «Ларч-Херст», а не здесь.

«Ларч-Херст» был большой кирпичной виллой под Бирмингемом, где Вернон однажды гостил у дяди Сидни и тети Кэрри. Помимо превосходного участка в три акра, там имелись розарий, беседка, пруд с золотыми рыбками и две отлично оборудованные ванные.

– А тебе бы этого не хотелось? – спросила Нина, все еще наблюдая за ним.

– Нет! – решительно отозвался Вернон. – Я хочу жить здесь – всегда!

2

Вскоре после этого с тетей Ниной случилось что-то странное. Когда мать Вернона заговорила о ней, – отец заставил ее умолкнуть, бросив косой взгляд на сына. Вернон уловил лишь пару фраз: «Я жалею только бедного ребенка. Достаточно один раз посмотреть на Нину, чтобы понять, что она была и всегда будет никчемным созданием».

Вернон знал, что «бедный ребенок» – его кузина Джозефина, которую он никогда не видел, а только посылал ей подарки на Рождество и получал ответные поздравления. Его интересовало, почему Джозефина «бедная», почему мама ее жалеет и почему тетя Нина «никчемная», что бы это ни означало. Вернон спросил у мисс Роббинс, воспитательница смешалась, густо покраснела и сказала, что он не должен говорить о «таких вещах». Однако Вернон так и не понял, о каких именно.

Больше он об этом не вспоминал, пока спустя четыре месяца о проблеме не заговорили вновь. На сей раз никто не замечал присутствия Вернона – эмоции выплескивались через край, между родителями разгорелся жаркий спор. Правда, шумела и волновалась только мама. Отец, как всегда, сохранял спокойствие.

– Позор! – негодовала Майра. – Сбежать с одним ловеласом, а через три месяца уйти к другому! Наконец-то она предстала в своем истинном свете! Я всегда знала, что ее ничего не интересует, кроме мужчин!

– Ты вольна выражать любое мнение, Майра. Я прекрасно знал, как это на тебя подействует.

– Уверяю тебя, это подействовало бы точно так же на кого угодно! Не понимаю тебя, Уолтер! Говоришь, что происходишь из старинного рода…

– Так оно и есть, – невозмутимо вставил отец.

– Тогда тебе следовало бы хоть немного заботиться о чести своего имени. Она опозорила его – и если бы ты был настоящим джентльменом, то отрекся бы от нее, как она того заслуживает.

– То есть разыграл бы традиционную сцену из скверной мелодрамы.

– Вечно ты над всем смеешься! Мораль для тебя не значит абсолютно ничего!

– В данный момент это не вопрос морали, что я и пытаюсь тебе внушить. Речь идет о моей сестре, оставшейся без средств к существованию. Я должен поехать в Монте-Карло и постараться ей помочь. По-моему, каждый, кто в здравом уме, способен это – понять.

– Спасибо на добром слове. Вежливостью ты никогда не отличался. А кто виноват в том, что она осталась без гроша? У нее был хороший муж…

– Ну, не сказал бы.

– Как бы то ни было, он на ней женился.

На сей раз покраснел отец.

– Не пойму тебя, Майра, – очень тихо сказал он. – Ты хорошая женщина – добрая, честная, достойная – и можешь унижать себя, делая такие грязные намеки.

– Ну что ж, оскорбляй меня! Я к этому привыкла.

– Ты не права. Я всегда стараюсь быть вежливым с тобой.

– Вот потому я тебя и ненавижу – ты никогда не говоришь прямо. Всегда любезен и всегда усмехаешься. Почему я должна заботиться о внешних приличиях? Что мне за дело, если все в доме будут знать о моих чувствах?

– Не сомневаюсь, что все уже знают. У тебя слишком громкий голос.

– Можешь ухмыляться сколько твоей душе угодно! Я рада высказать тебе все, что думаю о твоей драгоценной сестрице! Сбежала с одним мужчиной, ушла к другому – и почему, объясни мне, этот другой не может ее содержать? Или он уже устал от нее?

– Я уже говорил тебе, но ты не слушала. Ему грозит скоротечная чахотка. Он должен был бросить работу, а личных средств у него нет.

– Ага! На сей раз Нина заключила невыгодную сделку.

– Нина никогда ничего не делает ради корысти. Она просто дура – иначе не оказалась бы в таком положении. Ее привязанности всегда одерживают верх над здравым смыслом. Сейчас Нина в безвыходной ситуации. У Фреда она не взяла ни пенни. Энсти готов был выделить ей содержание, но она не пожелала об этом и слышать. И я ее хорошо понимаю. Есть вещи, к которым невозможно себя принудить. И все же мой долг – поехать туда и самому во всем разобраться. Мне жаль, что это тебя огорчает, но ничего не поделаешь.

– Ты никогда не делаешь ничего, что хочу я! Ты меня ненавидишь и поступаешь так нарочно, чтобы сделать меня несчастной! И заруби себе на носу: ты не приведешь свою драгоценную сестрицу в этот дом, пока я здесь! Я не привыкла общаться с женщинами подобного рода. Ты меня понял?

– Твое заявление почти оскорбительно ясно.

– Если ты приведешь ее сюда, я уеду в Бирмингем.

Глаза Уолтера Дейра блеснули, и Вернон внезапно осознал то, что в пылу спора упустила его мать. Хотя он далеко не все понял в этом разговоре, основной смысл был ему ясен. Тетя Нина заболела или попала в беду, а мама из-за этого сердится. Она сказала, что уедет к дяде Сидни в Бирмингем, если тетя Нина приедет в Эбботс-Пуиссантс. Мама произнесла это как угрозу, Вернон же почувствовал, что отец только обрадуется, если она уедет в Бирмингем. Это походило на наказание, которому подвергала его миссис Роббинс, – не разговаривать полчаса. Она думала, что для него это так же тяжело, как не получить варенья к чаю, и, к счастью, не догадывалась, что он не только не огорчался, наоборот, радовался возможности замкнуться в себе.

Уолтер Дейр ходил взад-вперед по комнате. Вернон озадаченно наблюдал за ним. Он видел, что его отец борется с самим собой, а из-за чего – не понимал.

– Ну? – сухо осведомилась Майра.

В этот момент она была необычайно красива – высокая, величавая женщина с великолепной фигурой, гордо вскинутой головой и рыжими волосами, в которых играло солнце. Подходящая супруга для мореплавателя-викинга.

– Я сделал тебя хозяйкой этого дома, Майра, – отозвался Уолтер Дейр. – Если ты возражаешь против того, чтобы моя сестра приехала сюда, она, естественно, не приедет.

Он направился к двери, потом остановился и снова повернулся к жене:

– Если Ллуэллин умрет – а это почти безусловно случится, – Нине придется искать какую-нибудь работу. Тогда нужно будет позаботиться о ее дочери. Твои возражения относятся и к ней?

– По-твоему, мне нужна в доме девчонка, которая будет походить на мать?

– Вполне достаточно было бы ответить «да» или «нет», – спокойно произнес отец Вернона.

Он вышел из комнаты. Майра стояла, глядя ему вслед. По ее щекам текли слезы. Вернон не любил слез и бочком двинулся к двери, но не успел ускользнуть.

– Дорогой, подойди ко мне.

Пришлось подойти. Его сразу же начали тискать, а в уши ему долетали обрывки фраз:

– Ты никогда не будешь таким, как они, мой мальчик… Не будешь таким бессердечным и насмешливым… Ты меня никогда не подведешь… Поклянись…

Все это было до скуки знакомо Вернону. И он говорил то, чего от него добивались, – «да» и «нет» в нужных местах. Как же он это ненавидел! И почему только мама обязательно должна всхлипывать прямо у него над ухом?

Однако вечером, после чая, Майра пребывала в совершенно ином настроении. Она писала письмо, сидя за столом, и, когда Вернон вошел, весело обернулась к нему:

– Я пишу папе. Возможно, очень скоро твоя тетя Нина и кузина Джозефина приедут к нам погостить. Правда, это чудесно?

Увы, они не приехали. Майра говорила, что не в состоянии понять Уолтера. Неужели только из-за нескольких ее фраз?.. Ведь она ничего такого не имела в виду.

Однако Вернон не был удивлен. Он и не ожидал, что они приедут.

Тетя Нина сказала, что она недостойная женщина. Зато она была очень красивой…

Глава 6

1

Если бы Вернон попытался охарактеризовать события следующих нескольких лет, он сделал бы это одним словом – сцены! Бесконечные сцены, повторяющиеся снова и снова.

Вернон начал подмечать любопытное обстоятельство. После каждой сцены его мать казалась увеличившейся в размере, а отец, напротив, уменьшившимся. Эмоциональные бури, состоящие из упреков и обвинений, словно подпитывали Майру физически и умственно. Она выходила из них успокоившейся, посвежевшей и благожелательной по отношению ко всему миру.

С Уолтером Дейром все было совсем наоборот. Он внешне уходил в себя, хотя и воспринимал нападения всеми фибрами своей чувствительной натуры. Его единственное оружие защиты – вежливый сарказм – всегда приводило Майру в бешеную ярость. Спокойная, усталая сдержанность мужа выводила ее из себя больше, чем что бы то ни было.

Не то чтобы у нее не было оснований жаловаться. Уолтер Дейр проводил все меньше и меньше времени в Эбботс-Пуиссантс. Когда он возвращался, под глазами у него темнели круги, а руки заметно дрожали. Он мало обращал внимания на Вернона, но мальчик всегда ощущал его симпатию. По молчаливому уговору, Уолтер не должен был вмешиваться в воспитание ребенка. Первое слово всегда принадлежало матери, а роль отца ограничивалась обучением верховой езде. Выход за эти рамки вызвал бы новый повод для споров и упреков. Уолтер был готов признать, что Майра обладает всеми качествами заботливой и внимательной матери.

Тем не менее иногда он чувствовал, что может дать мальчику то, чего не в силах дать ему мать. Беда была в том, что отец и сын робели друг перед другом. Обоим было нелегко выразить свои чувства – подобное Майре никогда и в голову не приходило. Их поведение оставалось спокойно-вежливым.

Когда же происходили «сцены», Вернона переполняло молчаливое сочувствие. Он хорошо знал, что испытывает его отец, как действует громкий, сердитый голос матери на уши и голову. Умом Вернон понимал, что мама должна быть права, – то, что мама всегда права, являлось непреложным догматом, никогда не подвергавшимся сомнению, и все же подсознательно он был на стороне отца.

Ситуация постепенно ухудшалась, дойдя до кризиса. Мама два дня сидела запершись в своей ком-нате, слуги ехидно перешептывались по углам, а дядя Сидни приехал попытаться исправить положение.

Дядя Сидни, безусловно, успокаивающе действовал на Майру. Он ходил взад-вперед по комнате, как всегда позвякивая монетами, и выглядел еще более толстым и румяным, чем обычно.

Майра сладострастно изливала ему свои жалобы.

– Да-да, дорогая, знаю, – кивал дядя Сидни. – Тебе приходится с многим мириться – никто не знает этого лучше меня. Но дело в том, что сущность брака – давать и брать.

Последовал очередной взрыв бессодержательного негодования.

– Я не оправдываю Дейра, – продолжал дядя Сидни. – Просто я смотрю на вещи как светский человек. Женщины ведут уединенную жизнь, поэтому имеют и должны иметь иную точку зрения, нежели мужчины. Ты славная женщина, Майра, а таким нелегко это понять. С Кэрри происходит то же самое.

– Хотела бы я знать, с чем приходится мириться Кэрри?! – воскликнула Майра. – Ты ведь не общаешься с распутными женщинами и не волочишься за служанками.

– Конечно нет, – поспешно ответил брат. – Я говорю о принципе. Уверяю тебя, мы с Кэрри далеко не на все смотрим одинаково. У нас бывают размолвки – иногда мы по целым дням друг с другом не разговариваем. А потом наступает примирение, и жизнь становится еще лучше, чем прежде. Хорошая ссора только очищает атмосферу. Но нельзя забывать о принципе «брать и давать», а главное – не следует постоянно пилить мужа. Этого не вынесет даже самый терпеливый осел.

– Я никогда не пилю Уолтера! – возмутилась Майра, искренне веря себе. – Как ты можешь говорить такие вещи?

– Не сердись, старушка. Я не утверждаю, что ты это делаешь, а просто излагаю основные принципы брака. И помни, Дейр не из нашего теста. Он капризен и чувствителен. Любая мелочь выбивает его из колеи.

– Как будто я этого не знаю! – с горечью согласилась Майра. – Он просто невыносим! И зачем только я вышла за него замуж?

– Ты же понимаешь, сестрица, что нельзя иметь все сразу. Должен признать, это была хорошая партия. Ты живешь в роскошном доме, общаешься со всей местной знатью да и вообще со всем высшим светом, исключая разве что членов королевской семьи. Если бы бедный папа был жив, он бы гордился тобой. Увы, все в жизни имеет свои неприятные стороны. Ты не получишь и полпенни без пары пинков – так устроен мир. Все старинные семьи приходят в упадок. Ты должна просто смотреть этому факту в лицо и оценивать ситуацию с деловой точки зрения – столько-то преимуществ и столько-то недостатков. Это единственный выход – помяни мое слово.

– Я вышла за него не ради «преимуществ», как ты это называешь, – заявила Майра. – Я ненавижу этот дом и всегда ненавидела. Это он женился на мне в надежде поддержать Эбботс-Пуиссантс, а вовсе не ради меня.

– Чепуха, сестренка. Ты была чертовски хорошенькой – и осталась таковой до сих пор, – галантно добавил Сидни.

– Уолтер женился на мне из-за Эбботс-Пуиссантс, – упрямо повторила Майра. – Я это знаю.

– Давай оставим прошлое в покое.

– На моем месте ты бы не был так хладнокровен, – с горечью сказала Майра. – Я делаю все, чтобы его удовлетворить, а он только усмехается…

– Ты пилишь его, – отозвался Сидни. – Можешь не отрицать – я прекрасно это знаю.

– Если бы он отвечал мне тем же, а не просто сидел и ухмылялся!

– Ничего не поделаешь – такой уж он человек. Невозможно переделывать людей по своему образу и подобию. Не могу утверждать, что мне очень нравится твой муж, – слишком уж он лощеный, на мой вкус. Поставь такого руководить концерном, и предприятие обанкротится через две недели. Но должен признать, со мной он всегда держался вежливо и достойно – как истинный джентльмен. Когда я встретился с ним в Лондоне, он повел меня на ленч в свой шикарный клуб, а если я там чувствовал себя не в своей тарелке, так это не его вина. У него есть свои хорошие качества.

– Ты рассуждаешь как мужчина, – обиженно промолвила Майра. – Кэрри бы меня поняла. Уолтер мне изменяет – можешь ты это понять?

– Ну… – Дядя Сидни устремил взгляд в потолок и громко звякнул монетами. – Мужчины всегда останутся мужчинами.

– Но ведь ты, Сид, никогда…

– Безусловно, нет, – еще поспешнее отозвался дядя Сидни. – Я говорю вообще – понимаешь?

– Все кончено, – категорично заявила Майра. – Ни одна женщина не могла бы вынести столько, сколько я. Больше я не желаю его видеть.

Дядя Сидни придвинул стул к столу и сел с видом человека, приготовившегося к деловому разговору.

– Тогда давай поставим точки над «i». Ты приняла решение?

– Говорю тебе, я больше не хочу видеть Уолтера!

– Да-да, – терпеливо кивнул дядя Сидни. – Это мы уже выяснили. Тогда чего ты хочешь? Развода?

– О! – Майра была сбита с толку. – Я никогда не…

– Ну, нам нужно поставить все на деловую основу. Сомневаюсь, что ты сможешь получить развод. Нужно доказать, что ты подвергалась жестокому обращению, а тебе это вряд ли удастся.

– Если бы ты знал, какие страдания он мне причинял…

– Не стану отрицать. Но чтобы удовлетворить суд, нужно нечто более веское. К тому же ведь Дейр тебя не бросил. Полагаю, если ты напишешь ему и попросишь вернуться, он вернется.

– Разве я не сказала тебе, что больше не желаю его видеть?

– Сказала. Вы, женщины, если во что-то вцепитесь, так надолго. Повторяю, мы должны смотреть на вещи с деловой точки зрения. Я не думаю, что ты получишь развод.

– А я и не хочу развода.

– Ну а чего же ты хочешь – раздельного существования?

– Чтобы он мог уехать и жить с этой падшей женщиной в Лондоне? А что тогда будет со мной, хотела бы я знать?

– Ты могла бы поселиться рядом со мной и Кэрри. Там полно прекрасных домов. Полагаю, мальчик будет проводить большую часть времени с тобой.

– И позволить Уолтеру приводить распутниц прямо сюда? Ну нет, я не собираюсь так ему подыгрывать!

– Черт возьми, Майра, что же тебе нужно, в конце концов?

Майра снова заплакала:

– Я так несчастна, Сид! Если бы только Уолтер был другим…

– Ну, он такой, какой есть, и другим уже никогда не станет. Ты должна принять решение, Майра. Раз уж ты вышла замуж за донжуана, то лучше с этим примириться, если ты его любишь. Поцелуйтесь и помиритесь – и весь сказ. Никто из нас не совершенен. Напоминаю: главный принцип брака – брать и давать.

Его сестра не переставала всхлипывать.

– Брак – штука деликатная, – задумчиво продолжал дядя Сидни. – Очевидно, женщины чересчур хороши для нас.

– Еще бы! – плачущим голосом отозвалась Майра. – Нам приходится прощать снова и снова.

– В том-то и дело, – радостно кивнул дядя Сидни. – Женщины – ангелы, а мужчины – нет, поэтому женщины должны принимать это во внимание. Так было и будет всегда.

Всхлипывания прекратились. Теперь Майра видела себя в роли всепрощающего ангела.

– Разве я не делаю все, что могу? – осведомилась она. – Веду хозяйство и уверена, что ни одна женщина не могла бы быть более преданной матерью.

– Верно, – согласился дядя Сидни. – И парень у тебя отличный. Хотел бы я, чтобы у нас с Кэрри был сын. Четыре девочки – это немного чересчур. Поэтому я всегда ей говорю: «В следующий раз нам – повезет». Мы оба уверены, что теперь-то родится мальчик.

Это отвлекло Майру.

– Я и не знала. Когда ожидаете ребенка?

– В июне.

– А как Кэрри?

– У нее немного отекают ноги. Но она молодец, справляется. А вот и племянник! И давно ты здесь, мой мальчик?

– Очень давно, – ответил Вернон. – Я был здесь, когда вы пришли.

– Ты такой тихий – тебя и не услышишь, – пожаловался дядя Сидни. – Не то что твои кузины. Иногда они такое устраивают, что хоть из дому беги. Что это у тебя такое?

– Паровоз, – отозвался Вернон.

– Нет, – возразил дядя Сидни. – Это молочная цистерна.

Вернон молчал.

– Разве не так? – настаивал дядя Сидни.

– Нет, – сказал Вернон. – Это паровоз.

– Ничего подобного. Это молочная цистерна. Интересно, кто из нас прав?

Так как Вернон не сомневался, что прав он, отвечать казалось излишним.

– Серьезный парень, – заметил дядя Сидни, повернувшись к сестре. – Никогда не понимает шуток. Знаешь, мой мальчик, тебе придется привыкнуть к тому, что тебя будут дразнить в школе.

– Неужели? – спросил Вернон, не понимая, при чем тут это.

– Мальчик, который с юмором относится к тому, что его дразнят, добьется успеха в жизни, – заявил дядя Сидни и снова звякнул монетами, демонстрируя, с чем именно у него ассоциируются мысли об успехе.

Вернон задумчиво смотрел на него.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем, – ответил Вернон.

– Возьми свой паровоз на террасу, дорогой, – сказала Майра.

Вернон повиновался.

– Любопытно, многое ли понял мальчуган из нашего разговора? – спросил дядя Сидни.

– Он ничего не понял. Вернон слишком мал.

– Ну, не знаю. Некоторые дети многое понимают – например, моя Этель. Но она такая смышленая…

– По-моему, Вернон вообще ничего вокруг не замечает, – отозвалась Майра. – В некоторых отношениях это благо.

2

– Мама, – спросил позже Вернон, – что должно случиться в июне?

– В июне, дорогой?

– Да. О чем вы говорили с дядей Сидни?

– Ах это!.. – Майра смутилась. – Понимаешь, это большой секрет…

– Ну? – настаивал Вернон.

– Дядя Сидни и тетя Кэрри надеются, что в июне у них появится хорошенький маленький мальчик – твой кузен.

– И это все? – разочарованно протянул Вернон. Помолчав немного, он задал следующий вопрос: – А почему у тети Кэрри отекают ноги?

– Ну… она в последнее время очень устает.

Опасавшаяся дальнейших расспросов, Майра лихорадочно пыталась вспомнить, что именно говорили она и Сидни.

– Мама.

– Да, дорогой?

– А дядя Сидни и тетя Кэрри хотят, чтобы у них был мальчик?

– Конечно.

– Тогда зачем ждать июня? Почему они не могут получить его сейчас?

– Потому что, Вернон, Бог знает, как лучше. И Бог хочет, чтобы мальчик появился в июне.

– Так долго ждать, – разочарованно протянул Вернон. – Если бы я был Богом, то сразу бы посылал людям то, что они просят.

– Ты не должен богохульствовать, дорогой, – мягко упрекнула его Майра.

Вернон промолчал, он давно был озадачен. Что значит «богохульствовать»? Это слово походило на то, которое как-то использовала кухарка, говоря о своем брате. Она сказала, что он был очень бого… ну, вот таким человеком и ни разу не выпил ни капли. Она говорила так, словно не пить ни капли было хорошо, но мама, очевидно, думала иначе.

Этим вечером Вернон к обычной молитве: «Боже, благослови маму и папу и сделай меня хорошим мальчиком, аминь» – присовокупил дополнительную просьбу:

– Дорогой Боже, пошли мне щенка в июне – или в июле, если ты очень занят.

– Почему в июне? – осведомилась мисс Роббинс. – Какой ты все-таки забавный мальчик! Разве ты не хочешь получить щенка сразу?

– Это было бы бо… богохульство, – ответил Вернон, укоризненно глядя на нее.

3

Жизнь внезапно стала очень увлекательной. Началась война в Южной Африке – и папа собирался отправиться туда!

Все были огорчены и взволнованы. Впервые Вернон услышал о людях, которых называли бурами. С ними его отец собирался сражаться.

Уолтер Дейр приехал домой на несколько дней. Он казался оживленным и помолодевшим. С мамой он вел себя вполне дружелюбно – больше не было никаких сцен и ссор.

Правда, один или два раза Вернону показалось, что его отцу не нравятся вещи, которые говорит – мама.

– Ради бога, Майра, – с раздражением оборвал он ее однажды, – перестань твердить об отважных героях, отдающих жизнь за свою страну. Не выношу такого лицемерия!

Мама, на удивление, не рассердилась, а только сказала:

– Я знаю, что тебе это не нравится. Но это правда.

Вечером, накануне отъезда, отец Вернона позвал сына на прогулку. Сначала они молча бродили по поместью, потом Вернон решился задать вопрос:

– Ты рад, что едешь на войну, папа?

– Очень рад.

– Это забавно?

– Не в том смысле, какой ты, очевидно, имеешь в виду. Но в некотором отношении это забавно. Это возбуждает и отвлекает от… от всего.

– Наверно, на войне совсем нет женщин? – задумчиво спросил Вернон.

Уолтер Дейр быстро взглянул на сына. На его губах мелькнула улыбка. Мальчик невольно попал в самую точку.

– Без них спокойнее, – серьезно сказал он.

– Как ты думаешь, ты убьешь много врагов? – с интересом спросил Вернон.

Отец ответил, что заранее это определить невозможно.

– Надеюсь, ты убьешь целую сотню, – сказал Вернон, заботясь об отцовской славе.

– Спасибо, старина.

– И я думаю… – Вернон умолк.

– Да? – подбодрил его Уолтер Дейр.

– Я думаю, на войне некоторые погибают.

– Иногда, – согласился отец.

– Но ведь ты не погибнешь, верно?

– Могу погибнуть. На войне это обычное дело.

Вернон задумался над смыслом услышанного.

– Неужели ты хотел бы, чтобы тебя убили, папа?

– Возможно, это было бы к лучшему, – ответил Уолтер Дейр, обращаясь скорее к самому себе, чем к сыну.

– Я очень надеюсь, что тебя не убьют.

– Спасибо.

Отец снова улыбнулся. Пожелание Вернона казалось данью вежливости. И все-таки он не повторял ошибку Майры, считавшей сына бесчувственным.

Они добрались до руин аббатства. Солнце уже заходило. Отец и сын огляделись вокруг, и Уолтер Дейр печально вздохнул. Возможно, ему больше никогда не придется здесь стоять. «Как же я запутался!» – мелькнуло у него в голове.

– Вернон.

– Что, папа?

– Если меня убьют, Эбботс-Пуиссантс будет принадлежать тебе. И ты знаешь это, не так ли?

– Да, папа.

Снова наступило молчание. Уолтеру многое хотелось сказать сыну, но он не привык к откровенным разговорам. Некоторые вещи трудно облечь в слова. Удивительно, как легко ему рядом с этим маленьким существом! Возможно, он совершил ошибку, не узнав сына получше. Они могли бы хорошо проводить время… Оба робели друг перед другом, но при этом имели много общего. Например, не любили болтать о пустяках…

– Я очень привязан к этому старинному поместью, – продолжал Уолтер Дейр. – Надеюсь, ты тоже будешь его любить.

– Да, папа.

– Странно думать о том, что монахи аббатства ловили здесь рыбу. Я почему-то представляю их толстыми симпатичными парнями.

Они задержались здесь еще на несколько минут.

– Ну, – вздохнул Уолтер, – пора домой. Уже поздно.

Они направились к дому, и Уолтер Дейр расправил плечи. Зная Майру, он понимал, что предстоит эмоциональная сцена прощания, и опасался ее. Ну, так или иначе, этого не избежать. Расставание всегда болезненно, поэтому лучше обойтись без лишней суеты – но Майра, конечно, так не считает…

Бедная Майра! С ним ей пришлось нелегко. Очаровательное создание, а ведь он женился на ней только ради Эбботс-Пуиссантс, хотя она-то вышла за него по любви. В этом корень всех бед.

– Будь внимателен к своей матери, Вернон, – внезапно сказал Уолтер. – Ты знаешь, что она всегда была добра к тебе.

Он предчувствовал, что не вернется назад. Это было бы к лучшему. У Вернона есть мать…

И все же его не оставляло странное ощущение, что он бросает сына на произвол судьбы…

4

– Уолтер, – вскрикнула Майра, – ты не попрощался с Верноном!

Уолтер Дейр обернулся к сыну, молча смотревшему на него:

– До свидания, старина. Хорошо проводи время.

– До свидания, папа.

Вот и все. Майра была шокирована – неужели Уолтер совсем не любит мальчика? Он даже не поцеловал его! Все-таки эти Дейры – странные существа! Отец и сын так похожи – кивнули друг другу и разошлись как ни в чем не бывало…

«Надеюсь, Вернон не вырастет таким, как его – отец!» – подумала Майра.

Со стен на нее взирали Дейры, иронически улыбаясь…

Глава 7

1

Через два месяца после того, как его отец отплыл в Южную Африку, Вернон пошел в школу. Таково было желание Уолтера Дейра, а Майра тогда рассматривала любое желание мужа как закон. Он стал ее героем – все прочее было забыто. Она чувствовала себя невероятно счастливой – вязала носки для солдат, настаивала на проведении кампании «белых перьев»[6], сочувствовала другим женщинам, чьи мужья также отправились сражаться с неблагодарными злыми бурами.

Майра с трудом расставалась с Верноном. Ее дорогой малыш будет так далеко от нее! Какие жертвы приходится приносить матерям! Но такова была воля его отца.

Конечно, бедный мальчик будет тосковать по дому. Об этом даже думать невыносимо.

Сам Вернон не чувствовал никакой тоски. Он не питал горячей привязанности к своей матери и ощущал облегчение, оказавшись вдали от создаваемой ею экзальтированной эмоциональной атмосферы.

Как оказалось, характер Вернона вообще хорошо подходил для пребывания в школе. Он обладал способностью к разным играм и необычайной физической смелостью. После монотонного существования под руководством мисс Роббинс школа казалась приятным новшеством. Подобно всем Дейрам, Вернон умел ладить с людьми и легко заводил друзей.

Но скрытность ребенка, привыкшего отвечать на все вопросы «ничего», прилипла к нему на всю жизнь. Вернон охотно делил забавы со школьными друзьями, а вот свои мысли предпочитал держать при себе.

Однако вскоре в его жизнь вошел человек, с которым он мог делиться и мыслями. Во время первого приезда домой на каникулы Вернон познакомился с Джозефиной.

2

Мать приветствовала Вернона вспышкой демонстративной радости. Он мужественно это выдержал, хотя его и смущали подобные проявления чувств.

– У меня для тебя приятный сюрприз, дорогой, – сообщила Майра, когда первые восторги утихли. – Как ты думаешь, кто сейчас здесь? Твоя кузина Джозефина – маленькая дочка тети Нины. Она теперь живет у нас. Не правда ли, это чудесно?

Вернон не был в этом уверен. Такой вопрос следовало обдумать.

– А почему она живет у нас? – спросил он, чтобы выиграть время.

– Потому что ее мать умерла. Для девочки это ужасно тяжело, и мы должны быть очень добры к ней.

– Тетя Нина умерла?

Ему было очень жаль красивую тетю Нину, пускавшую тонкие струйки сигаретного дыма…

– Да. Конечно, ты не помнишь ее, дорогой.

Он не стал разуверять, что отлично ее помнит.

К чему лишние слова?

– Она в классной комнате. Пойди к ней и постарайся с ней подружиться.

Вернон медленно направился в классную комнату, не зная, радоваться ему или нет. В его возрасте к девочкам относились с презрением. От них в доме одно только беспокойство. С другой стороны, с ней может быть веселее – это зависит от того, что она собой представляет. В любом случае с ней нужно вести себя достойно, раз она недавно потеряла мать.

Он открыл дверь и вошел в комнату. Джозефина сидела на подоконнике, болтая ногами. Она посмотрела на Вернона, и его настрой на вежливую снисходительность мигом улетучился.

Джозефина была крепко сложенной девочкой примерно одного с ним возраста. Черные волосы опускались на лоб аккуратно подстриженной челкой. У нее были огромные ресницы, очень светлая кожа и решительный подбородок. Хотя Джозефина была на два месяца младше Вернона, в ней ощущалось странное сочетание усталости и вызова, благодаря чему она выглядела едва ли не вдвое старше.

– Привет, – поздоровалась девочка.

– Привет, – весьма неуверенно отозвался Вернон.

Они продолжали с подозрением разглядывать друг друга, как делают только дети и собаки.

– Наверно, ты моя кузина Джозефина, – сказал Вернон.

– Да, но ты можешь звать меня Джо. Меня все так называют.

– Хорошо… Джо.

Вернон принялся насвистывать, чтобы заполнить паузу.

– Приятно вернуться домой, – заметил он на-конец.

– Здесь действительно приятно, – согласилась Джо.

– Значит, тебе тут нравится? – спросил Вернон, сразу потеплев.

– Очень. Лучшее место из всех, где я жила.

– А ты жила во многих местах?

– Да. Сначала в Кумзе – когда мы жили с отцом. Потом в Монте-Карло с полковником Энсти. А затем в Тулоне и в Швейцарии с Артуром из-за его больных легких. После смерти Артура я жила в монастыре – маме было некогда со мной возиться. Там мне не понравилось – монахини были такими глупыми. Представляешь, заставляли меня купаться в ночной рубашке. А когда умерла мама, тетя Майра приехала и забрала меня сюда.

– Мне очень жаль… я имею в виду твою маму, – смущенно произнес Вернон.

– Да, без мамы паршиво, – кивнула Джо. – Хотя для нее это лучший выход.

– Как это?! – воскликнул ошарашенный Вернон.

– Только не говори тете Майре, – предупредила Джо. – Ее все пугает – как монахинь. С ней нужно быть поосторожнее. Знаешь, мама не очень-то любила меня. Конечно, она была ужасно доброй, наверное, поэтому вечно нянчилась с каким-нибудь мужчиной. Я слышала, как люди обсуждали это в отеле. Я думаю, это не ее вина – она ничего не могла с собой поделать. А вот когда я вырасту, не буду иметь с мужчинами ничего общего.

– О! – только и смог вымолвить Вернон. Рядом с этим удивительным созданием он чувствовал себя малышом.

– Полковник Энсти нравился мне больше других, – продолжала вспоминать Джо. – Но маме он был нужен только для того, чтобы сбежать с ним от отца. С полковником мы останавливались в лучших отелях, а у Артура не было ни гроша за душой. Если я когда-нибудь влюблюсь в мужчину, то обязательно в богатого. Это облегчает жизнь.

– А твой отец тебе не нравился?

– Мама говорила, что папа был сущий дьявол. Он ненавидел нас обеих.

– Почему?

Джо озадаченно сдвинула прямые черные брови:

– Не знаю. Думаю, ему пришлось жениться на маме, так как я собиралась появиться на свет. По-этому он и злился.

Они задумчиво посмотрели друг на друга.

– Дядя Уолтер в Южной Африке, верно? – спросила Джо.

– Да. В школе я получил от него три письма. Ужасно интересные.

– Дядя Уолтер – душка. Я очень его любила. Ты ведь знаешь – он приезжал к нам в Монте-Карло.

В голове у Вернона шевельнулось смутное воспоминание. Конечно! Отец тогда хотел, чтобы Джо приехала в Эбботс-Пуиссантс.

– Он и устроил меня в монастырь, – продолжала Джо. – Мать настоятельница была от него в восторге – говорила, что он настоящий высокородный английский джентльмен. Забавно, правда?

Оба рассмеялись.

– Пошли в сад, – предложил Вернон.

– Пошли. Я знаю, где четыре гнезда. Жаль, что птицы уже улетели.

Они вместе вышли из дому, с увлечением обсуждая, что бы они предприняли, если бы в гнездах оставались птичьи яйца.

3

Джо казалась Майре очень странным ребенком. Она была хорошо воспитана, отвечала быстро и вежливо, когда к ней обращались, и безропотно подчинялась ласкам, никак на них не реагируя. Джо держалась очень независимо, и горничной практически не приходилось ничего для нее делать. Она умела сама зашивать одежду и убирать в комнате. Джо принадлежала к детям, выросшим в отелях, с которыми Майре никогда не приходилось сталкиваться. Знания и жизненный опыт девочки привели бы ее тетю в ужас.

Джо была не по летам проницательна и быстро разбиралась в людях, с которыми вступала в контакт. Она старалась не шокировать тетю Майру, относясь к ней с чем-то вроде добродушного презрения.

– Твоя мама очень хорошая, – говорила Джо Вернону, – но немного глуповатая.

– Она очень красивая! – горячо возражал Вернон.

– Да, – соглашалась Джо. – У нее все красивое, кроме рук. Особенно волосы. Как бы я хотела иметь такие золотистые волосы.

– Они опускаются ниже пояса, – сообщил Вернон.

Джо казалась ему отличным товарищем, абсолютно не соответствующим его представлениям о «девчонках». Она терпеть не могла кукол, никогда не плакала, была такой же сильной, как он, если не еще сильнее, и всегда готовой к рискованным развлечениям. Они лазили на деревья, катались на велосипедах, падали и расшибались, а во время летних каникул даже унесли осиное гнездо – впрочем, успеху этой опасной авантюры способствовало скорее везение, нежели опыт.

Джо открыла Вернону незнакомый новый мир, в котором люди убегали с чужими мужьями и женами, мир, полный танцев, азартных игр и цинизма. Она любила свою мать с какой-то яростной нежностью, словно меняясь с ней ролями.

– Мама была слишком мягкой, – говорила Джо. – Я такой не буду. Люди всегда этим пользуются. Мужчины вообще-то скоты, если же с ними обращаться по-свински, тогда их можно не опасаться.

– По-моему, это неправда.

– Ты думаешь так потому, что сам станешь мужчиной.

– Не потому. И я, во всяком случае, не скот.

– Нет – так станешь им, когда вырастешь.

– Тебе ведь тоже когда-нибудь придется выйти за кого-то замуж. Не будешь же ты считать скотом своего мужа.

– А почему я должна выходить замуж?

– Ну… все девушки так поступают. Если ты не хочешь остаться старой девой вроде мисс Крэбтри.

Джо заколебалась. Мисс Крэбтри проявляла бурную активность во всех деревенских делах и обожала «дорогих деток».

– Я не буду такой, как мисс Крэбтри, – отозвалась она. – Я займусь каким-нибудь делом – стану играть на скрипке, писать книги или рисовать красивые картины.

– Надеюсь, ты не будешь играть на скрипке, – робко предположил Вернон.

– Этого мне бы хотелось больше всего. Почему ты так ненавидишь музыку, Вернон?

– Не знаю. Ненавижу – и все. От нее у меня внутри все переворачивается.

– Как странно! А я люблю музыку. Чем ты собираешься заниматься, когда вырастешь?

– Я еще не решил. Я бы хотел жениться на очень красивой женщине, жить в Эбботс-Пуиссантс и иметь много лошадей и собак.

– Как скучно, – вздохнула Джо. – По-моему, такая жизнь ничуть не возбуждает.

– Я и не хочу, чтобы жизнь меня возбуждала, – отозвался Вернон.

– А я хочу, – заявила Джо. – Хочу, чтобы мне всегда было интересно жить.

4

Джо и Вернону было почти не с кем играть. Викарий, с чьими детьми Вернон проводил время в более младшем возрасте, переехал в другое место, а его преемник не был женат. Большинство детей в семьях, занимающих такое же положение в обществе, как и Дейры, жили слишком далеко и лишь изредка приезжали в гости.

Единственным исключением являлась Нелл Верекер. Ее отец, капитан Верекер, был доверенным лицом лорда Кумберли. Это был высокий сутулый мужчина с очень светлыми голубыми глазами и нерешительными манерами. Несмотря на хорошие связи, ему вечно не везло из-за бездеятельной натуры. Зато его жене – высокой, властной, все еще красивой женщине с золотистыми волосами и ярко-голубыми глазами – энергии хватало на двоих. Она продвинула мужа на занимаемый им пост, одновременно продвинув себя в лучшие дома в округе. Несмотря на хорошее происхождение, у миссис Верекер, как и у ее мужа, не было денег, но она твердо решила добиться успеха в жизни.

И Вернон, и Джо смертельно скучали в компании Нелл Верекер. Это была худощавая девочка с растрепанными светлыми волосами и бледным лицом, на котором выделялись розовые веки и кончик носа. Нелл не умела ни бегать, ни лазить по деревьям. Она всегда одевалась в накрахмаленный белый муслин, а ее любимой игрой были кукольные чаепития.

Майра очень любила Нелл. «Настоящая маленькая леди», – говорила она с одобрением о девочке. Вернон и Джо держались с Нелл вежливо, когда миссис Верекер приводила ее к чаю, и пытались придумать интересные для нее игры, но кричали «ура», когда она наконец уезжала, чопорно восседая рядом с матерью в наемном экипаже.

Во время вторых каникул Вернона, как раз после знаменитого эпизода с осиным гнездом, начали ползти слухи о Дирфилдсе.

Дирфилдс был поместьем, соседним с Эбботс-Пуиссантс и принадлежавшим старому сэру Чарлзу Эйлингтону. Пришедшие на ленч друзья миссис Дейр затронули эту тему в беседе.

– Это истинная правда. Я слышала об этом из абсолютно достоверных источников. Дирфилдс продали евреям! Да, ужасно богатым и, наверно, за огромную цену. Их фамилия Левин – кажется, они русские евреи. Бедный сэр Чарлз! Кажется, он недавно потерял много денег, но у него остается йоркширское имение… Нет, естественно, никто их не будет приглашать…

Радостно возбужденные Джо и Вернон внимательно прислушивались ко всем известиям о Дирфилдсе. Наконец туда въехали новые хозяева, и опять пошли такие же разговоры:

– О, это просто ужасно, миссис Дейр… Как мы и предполагали… На что они рассчитывают?.. Наверно, скоро продадут имение и уедут… Да, их целая семья… Мальчик, кажется, одного возраста с Верноном…

– Интересно, кто такие евреи? – спросил Вернон Джо. – Почему их все не любят? Мы думали, что один мальчик в нашей школе – еврей, но он ест бекон на завтрак, значит, этого не может быть.

Левины оказались крещеными евреями. В первое же воскресенье они пришли в церковь, заняв целую скамью. Все прихожане глазели на них с жгучим любопытством. Сначала вошел мистер Левин – толстый человечек, затянутый в сюртук, с большим носом на лоснящемся лице. Затем появилась его супруга, являя собой поистине удивительное зрелище. Платье с широченными рукавами! Фигура как песочные часы! Множество бриллиантов! Огромная шляпа с перьями, из-под которой выбивались туго завитые черные локоны! С ними был мальчик ростом чуть выше Вернона, с желтым продолговатым лицом и оттопыренными ушами.

У церкви их ожидала карета, запряженная парой лошадей. После окончания службы они сели в нее и уехали.

– Ну и ну! – сказала мисс Крэбтри.

Люди собирались маленькими группами, оживленно обсуждая увиденное.

5

– По-моему, это мерзко, – заявила Джо.

Она и Вернон вдвоем сидели в саду.

– Что мерзко?

– То, как ведут себя эти люди.

– Ты имеешь в виду Левинов?

– Не Левинов, а тех, кто к ним так ужасно относится.

– Ну, – заметил Вернон, стараясь быть беспристрастным, – они выглядят довольно странно.

– А по-моему, все остальные ведут себя по-свински.

Вернон промолчал. Джо, бунтарка по природе и в силу обстоятельств, всегда открывала для него новую точку зрения.

– А мальчик кажется мне очень симпатичным, – продолжала Джо, – хотя у него и торчат уши.

– Было бы неплохо с ним подружиться, – сказал Вернон. – Кейт говорит, что в Дирфилдсе сооружают плавательный бассейн.

– Должно быть, они ужасно богатые, – вздохнула Джо.

Богатство ничего не значило для Вернона. Он никогда о нем не думал.

Левины еще долго служили основной темой разговоров. Особенно затеваемые ими переделки в Дирфилдсе, для которых вызвали рабочих из Лондона.

Как-то миссис Верекер привела к чаю Нелл. Оставшись в саду с Джо и Верноном, она сразу же поделилась с ними важной новостью:

– У Левинов есть автомобиль!

– Автомобиль?

Это казалось неслыханной роскошью. На Вернона нахлынула буря зависти.

– Автомобиль и плавательный бассейн, – пробормотал он.

Это было чересчур.

– Не бассейн, а подводный сад, – поправила Нелл.

– Кейт говорит, что это бассейн.

– А наш садовник говорит, что это подводный сад.

– Что такое подводный сад?

– Не знаю, – призналась Нелл. – Но у них он есть.

– Я этому не верю, – заявила Джо. – Кому нужна такая чепуха, если можно иметь плавательный бассейн?

– Ну, так говорит наш садовник.

– Знаете что? – В глазах Джо зажегся озорной блеск. – Давайте сходим туда и посмотрим сами.

– Нам туда не пройти, – возразила Нелл.

– Почему? Можем пробраться через лес.

– Отличная идея, – одобрил Вернон.

– Я не хочу туда идти, – сказала Нелл. – Маме это бы не понравилось.

– Не порть нам удовольствие, Нелл. Пошли.

– Маме это бы не понравилось, – упрямо повторила Нелл.

– Ладно, тогда жди здесь. Мы скоро вернемся.

На глазах Нелл выступили слезы. Она ненавидела, когда ее бросали, и угрюмо теребила пальцами – платье.

– Мы скоро вернемся, – повторил Вернон.

Он и Джо побежали прочь. Нелл почувствовала, что не в силах этого вынести.

– Подождите! Я тоже пойду!

Она считала себя героиней, но Джо и Вернона ее заявление не особенно впечатлило. Они с явным нетерпением ожидали, пока Нелл подойдет к ним.

– Командиром буду я, – заявил Вернон. – Все должны делать то, что я скажу.

Дети перелезли через ограду парка и вскоре оказались в тени деревьев. Переговариваясь шепотом, они пробирались через подлесок к видневшемуся впереди дому.

– Подойдем поближе и поднимемся немного вверх, – велел Вернон.

Девочки послушно двинулись за ним. Внезапно слева от них послышался голос:

– Вы нарушаете границы чужих владений.

Они испуганно обернулись и увидели желтолицего мальчика с большими ушами, который стоял, держа руки в карманах и надменно глядя на них.

– Вы нарушаете границы чужих владений, – повторил мальчик.

В его поведении было нечто вызывающее немедленный протест. Вместо того чтобы извиниться, Вернон с вызовом произнес:

– Вот как?

Мальчики смотрели друг на друга холодным, оценивающим взглядом, словно дуэлянты.

– Мы из соседнего дома, – объяснила Джо.

– Ну так и возвращайтесь туда, – заявил мальчик. – Моим родителям вы тут не нужны.

Он произнес это невероятно оскорбительным тоном, и Вернон, хотя и сознавая, что не прав, покраснел от гнева.

– Ты мог бы быть повежливее, – заметил он.

– Чего ради? – осведомился мальчик. Он обернулся, услышав шаги в подлеске. – Это ты, Сэм? Выкинь-ка отсюда этих малолетних нарушителей!

Появившийся сторож с усмешкой коснулся рукой фуражки. Мальчик отошел, словно потеряв всякий интерес к происходящему. Сторож повернулся к детям и свирепо нахмурился:

– Ну-ка, брысь отсюда, юные шалопаи! Если вы сейчас же не уберетесь, я спущу собак.

– Мы не боимся собак, – высокомерно произнес Вернон.

– Вот как? Ну, тогда я сейчас приведу носорога.

Сторож отошел, а Нелл испуганно потянула Вернона за руку:

– Он пошел за носорогом! Скорее бежим отсюда!

Ее тревога оказалась заразительной. О Левинах столько болтали, что угроза сторожа выглядела для детей вполне реальной. Они со всех ног понеслись назад. Вернон и Джо бежали впереди и услышали жалобный крик Нелл:

– Вернон, подожди!… Я зацепилась…

Что за растяпа эта Нелл! Даже бегать толком не умеет. Быстро вернувшись, Вернон одним рывком освободил ее платье из зарослей ежевики (с большим ущербом для самого платья).

– Бежим!

– Я больше не могу! Мне нечем дышать! О, Вернон, я так боюсь…

– Бежим, говорю тебе!

Он потащил ее за собой. Добежав до ограды парка, они быстро перелезли через нее…

6

– Ну и ну! – сказала Джо, обмахиваясь грязной парусиновой шляпой. – Вот это приключение!

– Мое платье порвалось, – ныла Нелл. – Что мне делать?

– Ненавижу этого мальчишку! – заявил Вернон. – Он скотина!

– Форменная скотина, – подтвердила Джо. – Давайте объявим ему войну!

– Отлично!

– Что мне делать с моим платьем?

– Жаль, что у них есть носорог, – задумчиво сказала Джо. – Думаешь, Том-Бой справится с ним, если мы его натаскаем?

– Я не хочу, чтобы его покалечили, – отозвался Вернон.

Том-Бой – пес, живущий на конюшне, – был его любимцем. Мать категорически запретила держать собак в доме, поэтому Вернону приходилось довольствоваться Том-Боем.

– Не знаю, что скажет мама о моем платье.

– Да ну тебя с твоим платьем, Нелл! Все равно в таком платье нельзя играть в саду.

– Я скажу твоей маме, что это моя вина, – предложил Вернон. – Только не веди себя как девчонка.

– Я и есть девочка, – сказала Нелл.

– Джо тоже девочка, только она совсем на тебя не похожа. Она не хуже любого мальчишки.

Нелл изготовилась было заплакать, но в этот момент их окликнули из дома.

– Мне очень жаль, миссис Верекер, – заговорил Вернон. – Боюсь, что я порвал платье Нелл.

Последовали упреки Майры и вежливые уверения миссис Верекер, что ничего страшного не про-изошло.

– Ты не должен быть таким грубым, Вернон, – сказала Майра, когда Нелл с матерью уехали. – Если твоя маленькая подружка приходит к чаю, ты обязан о ней заботиться.

– А зачем она приходит к чаю? Нам она не нужна. Только все портит!

– Что ты, Вернон! Нелл такая славная девочка.

– Никакая она не славная! Мне не нравится ни Нелл, ни ее мать.

– Миссис Верекер мне тоже не слишком нравится, – согласилась Майра. – По-моему, она очень суровая женщина. Но я не понимаю, почему вы с Джо так не любите Нелл. Миссис Верекер говорила мне, что она очень к тебе привязана.

– Я ее об этом не просил.

Вернон вернулся к Джо.

– Война! – заявил он. – Этот мальчишка Левин – наверняка переодетый бур. Мы должны продумать план кампании. С какой стати он приехал сюда, поселился рядом с нами и еще задается?

Началось некое подобие партизанской войны, доставлявшее Вернону и Джо массу удовольствия. Они изобретали всевозможные способы досадить своему врагу – забирались на деревья и забрасывали его каштанами, подстерегали его с трубочками, стреляющими горохом, а однажды нарисовали на листе бумаги руку красной краской, написали внизу слово «месть», подобрались, когда стемнело, к дому Левинов и оставили бумагу на пороге.

Иногда их враг отвечал им тем же. Он тоже умел стрелять горохом из трубки, а в один прекрасный день подстерег их с садовым шлангом.

Вражда длилась почти десять дней, когда Вернон наткнулся на Джо, сидящую на пне и выглядевшую необычайно уныло.

– Что это с тобой? Я думал, ты собираешься забросать врага гнилыми помидорами, которые нам дала кухарка.

– Я и собиралась.

– Ну?

– Я сидела на дереве, а он был прямо внизу. Мне ничего не стоило в него попасть.

– Ты хочешь сказать, что не сделала этого?

– Да.

– Почему?

Джо покраснела.

– Я не смогла, – быстро заговорила она. – Понимаешь, он ведь не знал, что я была там, и… Вернон, он выглядел таким одиноким. Должно быть, ужасно, когда тебе не с кем играть.

– Да, но…

Вернон умолк, собираясь с мыслями.

– Помнишь, мы говорили, как мерзко люди относятся к Левинам? – продолжала Джо. – А теперь мы ведем себя так же мерзко.

– Разве он вел себя с нами лучше?

– Возможно, он не хотел…

– Что за чепуха!

– Вовсе не чепуха. Собаки тоже кусаются, когда чего-то боятся или их дразнят. Он наверняка ожидал от нас какой-нибудь гадости – вот и начал первым. Давай подружимся с ним.

– Нельзя подружиться в разгар войны!

– Можно. Мы сделаем белый флаг, ты пойдешь с ним к нему, попросишь о переговорах и постараешься заключить мир на почетных условиях.

– Вообще-то я не возражаю, – сказал Вернон. – Это было бы даже интересно. А из чего мы сделаем белый флаг – из моего носового платка или твоего фартука?

Маршировать с белым флагом и в самом деле было интересно. Вскоре они увидели врага, который с удивлением уставился на них:

– Что вам нужно?

– Мы хотим переговоров, – отозвался Вернон.

– Я согласен, – после паузы ответил мальчик.

– Если ты не против, – заговорила Джо, – мы бы хотели с тобой дружить.

– А почему это вы вдруг захотели дружить со мной? – с подозрением осведомился ушастый.

– Глупо жить рядом и не быть друзьями, – сказал Вернон.

– И кто из вас первым это придумал?

– Я, – ответила Джо.

Маленькие черные глазки мальчика словно сверлили ее насквозь, а его уши казались еще более оттопыренными.

– Ладно, – кивнул он. – По рукам.

Последовала неловкая пауза.

– Как тебя зовут? – спросила Джо.

– Себастьян. – Он едва заметно шепелявил.

– Какое странное имя! Меня зовут Джо, а это Вернон. Он учится в школе. Ты ходишь в школу?

– Да, а потом буду учиться в Итоне.

– Я тоже, – сказал Вернон.

Враждебность между ними исчезла и больше не возвращалась.

– Пошли посмотрим наш плавательный бассейн, – предложил Себастьян. – Он довольно забавный.

Глава 8

1

Дружба с Себастьяном Левином процветала вовсю. Половина ее успеха заключалась в ее секретности. Мать Вернона пришла бы в ужас, догадайся она о чем-то подобном. Левины, безусловно, не пришли бы в ужас, но их признательность могла привести к столь же катастрофическим результатам.

Школьное время тянулось медленно для бедной Джо, общавшейся исключительно с гувернанткой, которая приходила каждое утро и отнюдь не одобряла свою излишне откровенную и непокорную ученицу. Джо жила только ради каникул. Как только они наступали, она и Вернон отправлялись к тайному месту встреч с Себастьяном, где имелась подходящая дыра в ограде. Они изобрели кодовую систему свистков и множество сигналов, в которых не было особой необходимости. Иногда Себастьян уже ожидал их, лежа в папоротниках, – его желтое лицо и оттопыренные уши причудливо контрастировали с костюмом явно нью-йоркского происхождения.

Они играли в разные игры и подолгу разговаривали. Себастьян рассказывал им о России – они впервые услышали о преследовании евреев и о погромах. Сам Себастьян никогда не был в России, но он подолгу жил среди русских евреев, а его отец однажды чудом спасся во время погрома. Иногда он произносил целые фразы по-русски, чтобы позабавить Вернона и Джо. Это было очень увлекательно.

– Здесь нас тоже все ненавидят, – говорил Себастьян. – Но это не важно. Без нас им все равно не обойтись, потому что мой отец очень богат. За деньги можно купить все, что угодно, – с вызовом добавил он.

– Все купить нельзя, – возразил Вернон. – Сын старого Николла вернулся с войны без ноги. Новая нога у него не вырастет ни за какие деньги.

– Верно, – согласился Себастьян. – Но за деньги можно купить хорошую деревянную ногу и самые лучшие костыли.

– Однажды я ходил на костылях, – похвастал Вернон. – Было забавно. И за мной тогда ухаживала очень хорошая сиделка.

– Вот видишь! Если бы ты не был богатым, то у тебя ничего этого бы не было.

Был ли он богатым? Возможно. Вернон никогда об этом не думал.

– Я бы очень хотела быть богатой, – мечтательно промолвила Джо.

– Ты можешь выйти за меня замуж, когда вырастешь, – предложил Себастьян, – и тогда сразу разбогатеешь.

– Джо бы не понравилось, если бы с ней перестали знаться, – заметил Вернон.

– Это меня не волнует, – махнула рукой Джо. – Мне все равно, что бы стали говорить тетя Майра и остальные. Я вышла бы за Себастьяна, если бы захотела.

– С ней все равно будут ладить, – возразил Себастьян. – Ты не понимаешь. Евреи очень могущественны. Мой отец говорит, что люди не могут без них обойтись. Вот почему сэру Чарлзу Эйлингтону пришлось продать нам Дирфилдс.

Вернон внезапно ощутил озноб. Ему почудилось, будто он говорит с представителем какой-то враждебной расы. Но он не испытывал никакой вражды к Себастьяну. Теперь они друзья, и Вернон не сомневался, что будут ими всегда.

– За деньги можно не только купить много разных вещей, – продолжал Себастьян. – И они не только дают власть над людьми. Деньги… могут собрать вместе много красоты. – Он сделал руками странный, абсолютно неанглийский жест.

– Что значит «собрать вместе»? – спросил Вернон.

Себастьян этого не знал. Слова вырвались сами собой.

– И вообще, – добавил Вернон, – вещи – это не красота.

– Смотря какие. Дирфилдс очень красив – хотя и не так красив, как Эбботс-Пуиссантс.

– Когда Эбботс-Пуиссантс будет принадлежать мне, – уверенно заявил Вернон, – ты сможешь приходить туда и оставаться сколько захочешь. Мы ведь всегда будем друзьями, верно? Что бы там ни говорили.

– Мы всегда будем друзьями, – подтвердил Себастьян.

2

Левины мало-помалу завоевывали позиции; церковь нуждалась в новом органе – и мистер Левин преподнес его в дар. В Дирфилдсе устроили пикник для мальчиков из хора, которых щедро угощали клубникой со сливками. Колоссальное пожертвование было сделано Лиге Первоцвета[7].

– Хоть они и евреи, – начали поговаривать соседи, – но миссис Левин очень добра. Да и вообще это нелепые предрассудки. Среди евреев попадаются очень хорошие люди.

Ходил слух, что викарий на это ответил: «В том числе Иисус Христос», но никто этому не поверил. Конечно, викарий был холост – что само по себе необычно, обладал странными идеями относительно Святого причастия и иногда произносил малопонятные проповеди, однако он едва ли мог быть повинен в подобном богохульстве.

Именно викарий представил миссис Левин кружку кройки и шитья, собиравшемуся дважды в неделю, чтобы изготовлять стеганые одеяла для наших храбрых воинов в Южной Африке. Сначала ее присутствие вызывало неловкость, но в конце концов леди Кумберли, смягченная щедрым взносом в Лигу Первоцвета, набралась смелости и пригласила Левинов к себе. Ее примеру последовали остальные.

Не то чтобы с Левинами стали водить дружбу, просто их официально признали, и часто слышались разговоры:

– Она очень добрая женщина, хотя и носит – одежду, совсем неподходящую для сельской местности.

Однако миссис Левин, подобно всем представителям ее национальности, очень легко адаптировалась и вскоре стала носить такие же твидовые костюмы, как и ее соседки.

Джо и Вернон получили приглашение на чай к Себастьяну Левину.

– Наверно, нам придется пойти, – со вздохом сказала Майра. – Но нам незачем особенно с ними сближаться. Все-таки этот мальчик выглядит несколько необычно. Надеюсь, ты не будешь с ним груб, Вернон?

Детей торжественно познакомили с Себастьяном. Это их очень позабавило.

Но проницательной Джо показалось, что миссис Левин знает об их дружбе куда больше, чем тетя Майра. Миссис Левин, как и Себастьян, была отнюдь не глупа.

3

Уолтер Дейр был убит за несколько недель до окончания войны. Он погиб как герой, возвращаясь под обстрелом, чтобы спасти раненого товарища. Уолтера наградили посмертно крестом Виктории, а письмо командира его полка Майра хранила как самое драгоценное сокровище.

«Никогда, – писал полковник, – я не встречал такого бесстрашного человека. Солдаты обожали его и готовы были следовать за ним куда угодно. Он рисковал жизнью снова и снова. Вы можете им гордиться».


Майра неоднократно перечитывала письмо и читала его всем своим друзьям. Это уменьшало легкую обиду на то, что муж не оставил для нее ни послания, ни просто привета.

«Будучи Дейром, он и не мог этого сделать», – уверяла она себя.

Тем не менее Уолтер Дейр приготовил письмо «на случай, если меня убьют». Но оно не предназначалось Майре, и она никогда о нем не узнала. Майра была убита горем и одновременно счастлива. Муж принадлежал ей после смерти, как никогда не принадлежал при жизни, и, с ее умением придавать всему желаемый облик, она начала творить убедительную легенду о своем счастливом браке.

Трудно сказать, как подействовала на Вернона смерть отца. Он не испытывал настоящего горя, а явное ожидание со стороны матери демонстрации сыновьих эмоций делало его еще более замкнутым. Вернон до боли гордился отцом, но он понимал, что имела в виду Джо, говоря, что для ее матери смерть была наилучшим выходом. Он хорошо помнил последнюю вечернюю прогулку с отцом, помнил его слова и чувство, возникшее между ними.

Вернон знал, что отец не хотел возвращаться домой. Он всегда жалел его, сам не зная почему.

Смерть отца вызывала ощущение не столько горя, сколько тоскливого одиночества. Папа умер, тетя Нина тоже умерла. Конечно, оставалась мама, но это было другое дело.

Вернон никак не мог доставить удовлетворения своей матери. Она бурно тискала его, проливала над ним слезы, твердила, что теперь они должны быть друг для друга всем. Но он просто не мог говорить то, что Майра ожидала от него услышать, не хотел даже обнять ее в ответ.

Теперь Вернон с нетерпением ожидал конца каникул. Красные глаза матери, ее вдовий траур из плотного крепа… Его не оставляло ощущение, что она во всем перебарщивает.

Мистер Флемминг, адвокат из Лондона, и дядя Сидни приехали в Эбботс-Пуиссантс. Когда они пробыли здесь два дня, Вернона позвали в библиотеку.

Двое мужчин сидели за длинным столом. Майра поместилась в кресле у камина, прижимая платок к глазам.

– Нам нужно побеседовать с тобой кое о чем, мой мальчик, – заговорил дядя Сидни. – Как ты смотришь на то, чтобы уехать отсюда и поселиться в Бирмингеме, неподалеку от нас с тетей Кэрри?

– Благодарю вас, – ответил Вернон, – но я хотел бы жить здесь.

– А тебе не кажется, что тут немного мрачновато? – не унимался дядя. – Я присмотрел симпатичный дом – не очень большой, но удобный. На каникулах ты сможешь играть с твоими кузинами. По-моему, это неплохая идея.

– Конечно, – вежливо согласился Вернон, – но я лучше останусь здесь.

Дядя Сидни высморкался и вопросительно взглянул на адвоката, который ответил легким кивком.

– Все не так просто, старина, – снова заговорил дядя. – Думаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы понять то, что тебе объясняют. Теперь, когда твой – отец умер… э-э… покинул нас, Эбботс-Пуиссантс принадлежит тебе.

– Я знаю, – кивнул Вернон.

– Откуда? Слуги об этом болтали?

– Отец сказал мне перед отъездом.

– Вот как? – Дядя Сидни казался сбитым с толку. – Понятно. Ну, как я говорил, Эбботс-Пуиссантс принадлежит тебе, но, чтобы содержать такое поместье, нужно много денег – на уплату прислуге и тому подобное. К тому же существует такая штука, как налог на наследство. Когда человек умирает, его наследники выплачивают солидную сумму государству. Твой отец не был богатым человеком. Когда он унаследовал Эбботс-Пуиссантс после смерти своего отца, у него было так мало денег, что он опасался, что ему придется продать его.

– Продать? – недоверчиво переспросил Вернон.

– Ну, это поместье не наследуется без права отчуждения.

– Что значит «без права отчуждения»?

Мистер Флемминг подробно ему объяснил.

– Но… но вы же не собираетесь продавать его сейчас? – Вернон устремил на адвоката умоляющий взгляд.

– Разумеется, нет, – ответил мистер Флемминг. – Поместье оставлено тебе, и с ним ничего нельзя сделать, пока ты не достигнешь совершеннолетия – то есть возраста двадцати одного года.

Вернон облегченно вздохнул.

– Все дело в том, – снова заговорил дядя Сидни, – что у вас недостаточно денег, чтобы жить здесь. Как я уже сказал, твой отец собирался – продать имение. Ему повезло, он встретил твою мать и женился на ней, а у нее, к счастью, хватало денег на содержание Эбботс-Пуиссантс. Однако смерть твоего отца многое изменила – он оставил долги, которые твоя мать твердо намерена уплатить.

Майра всхлипнула, и дядя Сидни смущенно продолжал:

– Самое разумное – сдать Эбботс-Пуиссантс в аренду на несколько лет, пока тебе не исполнится двадцать один год. Кто знает – возможно, к тому времени все изменится к лучшему. Естественно, твоя мать будет счастливее, живя рядом со своими родственниками. Ты должен думать о маме, мой мальчик.

– Да, – кивнул Вернон. – Папа тоже говорил мне об этом.

– Значит, договорились?

Как они жестоки, думал Вернон. Просить его, зная, что все равно они поступят как хотят. Зачем же было звать его и притворяться?

Теперь в Эбботс-Пуиссантс будут жить посторонние.

Ничего. В один прекрасный день ему исполнится двадцать один год.

– Я иду на все это только ради тебя, дорогой, – заговорила Майра. – Жить здесь без папы было бы так печально, правда?

Она протянула к нему руки, но Вернон притворился, что не замечает ее призыва.

– Большое спасибо, дядя Сидни, за то, что вы сообщили мне… – с трудом вымолвил он и вышел из комнаты.

4

Вернон направился в сад и бродил там, пока не подошел к развалинам аббатства. Он сел, подпирая руками подбородок.

«Мама могла бы остаться здесь, если бы хотела! – думал он. – Но она мечтает уехать и жить в этом ужасном кирпичном доме с водосточными трубами, похожем на дом дяди Сидни. Ей никогда не нравился Эбботс-Пуиссантс. И зачем было притворяться, будто они поступают так ради меня. Мама вечно говорит неправду…»

Он весь кипел от негодования.

– Вернон, я тебя повсюду искала. Что случилось?

Это была Джо. Вернон все ей рассказал, надеясь, что она его поймет и посочувствует ему. Джо, к сожалению, его удивила:

– Ну а почему бы и нет? Почему тетя Майра не может пожить в Бирмингеме, если ей этого хочется? Ты несправедлив к ней. Почему она должна оставаться здесь только для того, чтобы ты приезжал сюда на каникулы? Ведь это ее деньги, так почему она не может тратить их, как ей хочется?

– Но, Джо, Эбботс-Пуиссантс…

– А что значит Эбботс-Пуиссантс для тети Майры? В глубине души она относится к нему так же, как ты – к дому дяди Сидни в Бирмингеме. Почему она должна на всем экономить, чтобы жить в Эбботс-Пуиссантс, раз ей этого не хочется? Если бы она была здесь счастлива с твоим отцом, тогда другое дело. А ведь это не так – мама мне однажды сказала. Я не люблю тетю Майру, но могу быть к ней справедливой. Это ее деньги – и тебе от этого никуда не деться!

Вернон молча смотрел на нее. Теперь они с Джо – противники. Каждый имеет свою точку зрения и не может понять другого.

– Женщинам часто приходится нелегко, – продолжала Джо. – Поэтому я на стороне тети Майры.

– На здоровье, – отозвался Вернон. – Можешь быть на ее стороне. Меня это не заботит.

Джо ушла, а Вернон остался сидеть на разрушенной стене древнего аббатства.

Впервые он задумался о дальнейшей жизни. Все стало таким ненадежным. Кто может сказать, что произойдет дальше?

Когда ему исполнится двадцать один год…

Да, но ни в чем нельзя быть уверенным.

То ли дело, когда он был ребенком! Няня, Бог, мистер Грин… Какими надежными они казались. А теперь их больше нет.

Конечно, Бог все еще здесь, но это уже не тот самый Бог.

Что произойдет со всеми, когда ему исполнится двадцать один? И что произойдет с ним самим?

Вернон чувствовал себя страшно одиноким. Папа и тетя Нина умерли. Остались только мама и дядя Сидни, но они… совсем не то. Он надеялся, что Джо его поймет. Увы, Джо в некоторых отношениях бывает очень странной…

Вернон стиснул кулаки. Все должно быть в по-рядке.

Когда ему исполнится двадцать один год…

Книга вторая. Нелл

Глава 1

1

Комнату наполнял сигаретный дым. Он плавал и клубился, создавая тонкую голубую пелену. В этой пелене звучали три голоса, обладатели которых спорили о методах улучшения человеческой расы и способах поощрения искусства – особенно искусства, отрицающего все существующие традиции.

Себастьян Левин, прислонившись к узорчатому мраморному камину городского особняка его матери, поучительно разглагольствовал, жестикулируя длинной желтой рукой, держащей сигарету. Он по-прежнему слегка шепелявил, но теперь это было едва заметно. Желтое монгольское лицо и оттопыренные уши выглядели почти так же, как одиннадцать лет назад. В двадцать два года он оставался тем же Себастьяном – уверенным в себе и схватывающим все на лету, с той же любовью к красоте и с тем же бесстрастным и безошибочным ощущением подлинных ценностей.

Перед ним в двух больших кожаных креслах расположились Вернон и Джо. Они очень походили друг на друга, словно скульптуры, отлитые в одинаковой, черно-белой цветовой гамме. Но, как и раньше, Джо выглядела более агрессивной, непокорной и энергичной. Вернон, лениво откинувшись в кресле и положив ноги на спинку другого кресла, пускал к потолку кольца дыма и задумчиво улыбался своим мыслям. Он лишь изредка вносил скупой вклад в беседу, ограничиваясь короткими фразами.

– Это не окупится, – решительно заявил Себастьян.

– Почему все должно окупаться? – сразу же вскипела Джо. – Почему ко всему нужно подходить с коммерческой точки зрения? Терпеть этого не могу!

– Это потому, что у тебя безнадежно романтический взгляд на жизнь, – спокойно отозвался Себастьян. – Тебе нравится, когда поэты голодают в мансардах, художники трудятся в поте лица, не получая признания, а скульпторам аплодируют только посмертно.

– Но ведь так всегда и происходит!

– Не всегда, хотя достаточно часто. А я считаю, что это должно происходить как можно реже. Публика всегда принимает в штыки все новое, но ее можно заставить изменить свое отношение, если найти правильный подход. Вот для этого и нужно знать, что окупится, а что нет.

– Это компромисс, – заметил Вернон.

– Это здравый смысл! Почему я должен терять деньги, субсидируя то, что мне нравится?

– Себастьян! – воскликнула Джо. – Какой же ты все-таки…

– Еврей, – спокойно закончил Себастьян. – Ты это имела в виду? Да, у евреев хороший вкус – мы знаем, какая вещь стоящая, а какая нет. Мы не следуем за модой, а отстаиваем собственное суждение и оказываемся правы! Люди видят во всем этом только финансовую сторону, только коммерцию, но есть и оборотная сторона медали.

Вернон усмехнулся.

– В том, о чем мы говорим, есть две ипостаси, – продолжал Себастьян. – На свете существуют люди, стремящиеся по-новому мыслить, действовать и творить, но не имеющие возможности этого добиться, так как окружающие боятся всего нового. Есть и другие люди, всегда знающие, что нужно публике, и потворствующие ее вкусам, потому что это более надежный и безопасный способ достичь успеха и прибыли. Есть и третьи – те, кто находят новое и прекрасное и рискуют вкладывать в него деньги. Вот чем я намерен заняться. Я собираюсь купить картинную галерею на Бонд-стрит – вчера подписал договор – и пару театров, а позднее начать выпуск еженедельника, совершенно непохожего на те, которые издавались до сих пор. Более того, я хочу, чтобы все это окупалось. Многие вещи, которыми я восхищаюсь, нашли бы признание у кучки образованных эстетов, но меня интересуют не они. Все, чем я занимаюсь, должно пользоваться широчайшим успехом. Черт возьми, Джо, неужели ты не понимаешь, что половина прелести каждой вещи состоит в том, чтобы сделать ее окупаемой? Успех оправдывает твои действия.

Джо покачала головой. Она не выглядела убежденной.

– Ты действительно собираешься все это проделать? – спросил Вернон.

Кузены не без легкой зависти смотрели на Себастьяна. Его отец умер несколько лет назад, и в двадцать два года у него было столько миллионов, что дух захватывало при одной мысли об этом.

Дружба с Себастьяном, начавшаяся давным-давно в Эбботс-Пуиссантс, за эти годы только окрепла. Он и Вернон были товарищами в Итоне, учились в одном колледже в Кембридже, а во время каникул все трое проводили вместе много времени.

– А как насчет скульптуры? – внезапно осведомилась Джо. – Она тоже входит в сферу твоих интересов?

– Еще бы. А ты все еще жаждешь заниматься – лепкой?

– Это единственное, что меня по-настоящему увлекает.

Вернон расхохотался:

– А через год тебя будет так же страстно увлекать поэзия?

– Нужно время, чтобы найти истинное призвание, – с достоинством ответила Джо. – Но на этот раз я говорю серьезно.

– Ты всегда говоришь серьезно, – отмахнулся Вернон. – Слава богу, что ты хотя бы забросила эту чертову скрипку.

– Почему ты так ненавидишь музыку, Вернон?

– Не знаю. Я всегда ее ненавидел.

Джо повернулась к Себастьяну. Замявшись, она спросила не без ноток смущения:

– Что ты думаешь о работах Поля Ла Марра? Вернон и я ходили к нему в студию в прошлое воскресенье.

– Дребедень, – лаконично ответил Себастьян.

Щеки Джо слегка порозовели.

– Это потому, что тебе непонятен его стиль. По-моему, он чудесен.

– Ни рыба ни мясо, – невозмутимо добавил Себастьян.

– Иногда ты бываешь просто невыносимым! Только потому, что ему хватает смелости нарушать традиции…

– Вовсе нет, – возразил Себастьян. – Человек может нарушить традицию, вылепив кусок стилтонского сыра и заявив, что так себе представляет купающуюся нимфу. Но если он никого не убедил, то, значит, потерпел неудачу. Делать что-то не так, как все, еще не является признаком гениальности. В девяти случаях из десяти это способ завоевать дешевую популярность.

Дверь открылась, и в комнату заглянула миссис Левин.

– Чай подан, дорогие, – улыбаясь, сообщила она.

На ее обширном бюсте поблескивала гагатовая брошь. Искусную прическу увенчивала черная шляпа с перьями. Она выглядела законченным символом материального процветания и смотрела на сына с нескрываемым обожанием.

Они встали, собираясь следовать за ней.

– Ты не сердишься на меня, Джо? – вполголоса спросил Себастьян.

В его голосе послышались жалобные интонации, выдававшие еще незрелого и легкоранимого человека. А ведь всего минуту назад он демонстрировал недюжинный ум и безграничную уверенность в – себе.

– Почему я должна сердиться? – холодно отозвалась Джо.

Она двинулась к выходу, не глядя на него. Себастьян с тоской смотрел ей вслед. Джо обладала той мрачноватой, магнетической красотой, которая созревает рано. На фоне матово-белой кожи ярко выделялись густые, черные как смоль ресницы. В ее движениях ощущалась томная страстность, неосознанная и одновременно притягательная. Хотя Джо была младшей из всех троих – ей недавно исполнилось двадцать, – Вернон и Себастьян представлялись ей всего лишь мальчишками, а мальчишек она презирала. Собачья преданность Себастьяна раздражала ее. Ей нравились опытные мужчины, которые говорят не вполне понятные, но волнующие слова. На долю минуты Джо закрыла глаза, вспоминая Поля Ла Марра.

2

Гостиная миссис Левин являла собой причудливую смесь вызывающей роскоши и почти безупречного, даже строгого вкуса. Первым комната была обязана хозяйке, обожавшей бархатные портьеры, позолоту и мрамор, а вторым – Себастьяну. Это он снял со стены бессистемно подобранные картины, заменив их двумя по своему выбору. Его мать примирила с их «невзрачностью» уплаченная за них огромная сумма. Старинная испанская кожаная ширма и изящная ваза из французской эмали также были подарками – сына.

Сидя перед массивным серебряным подносом, миссис Левин подняла чайник обеими руками, продолжая задавать вопросы слегка шепелявым голосом:

– Как поживает твоя дорогая матушка? Теперь она совсем не бывает в Лондоне. Передай ей от меня, что она рискует заржаветь. – Миссис Левин разразилась добродушным хрипловатым смехом. – Я ни разу не пожалела о том, что наряду с сельским домом мы обзавелись и городским. Не спорю, Дирфилдс очень хорош, но хочется, чтобы вокруг было побольше жизни. Себастьян скоро вернется домой навсегда – он полон планов. Его отец был таким же – заключал рискованные сделки, не слушая ничьих советов, и не только не терял деньги, а выручал вдвое или даже втрое больше. Мой бедный Яков был очень толковым.

«Лучше бы мама помолчала, – подумал с горечью Себастьян. – Джо только раздражают подобные рассуждения. Она и так в последние дни настроена против меня».

– Я заказала ложу на «Королей в Аркадии» в среду вечером, – продолжала миссис Левин. – Вы пойдете, дорогие?

– Спасибо, миссис Левин, – отозвался Вернон. – Нам бы очень хотелось пойти, но мы завтра уезжаем в Бирмингем.

– Значит, вы возвращаетесь домой?

– Да.

Почему же он сам не сказал «возвращаемся домой»? Почему эти слова прозвучали для его ушей так нелепо? Потому что дом у него только один – Эбботс-Пуиссантс. Дом! Какое странное слово, и сколько у него значений… Это напомнило ему песню, которую распевал дурным голосом один из ухажеров Джо (все-таки музыка – ужасная вещь!), устремив на нее мечтательный взгляд: «Дом, любимая, лишь там, где твое сердце…»

Выходит, его дом должен быть в Бирмингеме, где живет его мать.

Вернон ощутил легкое беспокойство, которое всегда испытывал при мысли о матери. Конечно, ей, как и всем матерям, было невозможно что-либо объяснить, и все же он очень любил ее – иное выглядело бы противоестественно. Как она часто повторяла: он – все, что у нее есть.

Внезапно в голове у Вернона ворохнулся маленький бесенок, который неожиданно заявил: «Что за чушь ты болтаешь! У нее есть дом, слуги, которых можно распекать, друзья, с которыми можно сплетничать, родственники, которые живут рядом. Всего этого ей бы недоставало куда больше, нежели тебя. Она тебя любит, но чувствует только облегчение, когда ты возвращаешься в Кембридж, а о тебе и говорить не приходится!»

– Вернон! – послышался резкий голос Джо. – О чем ты задумался? Миссис Левин спрашивает тебя, сдается ли еще в аренду Эбботс-Пуиссантс.

Как хорошо, когда люди спрашивают: «О чем ты задумался?» – это вовсе не означает, что они действительно хотят об этом знать. Всегда можно ответить: «Ни о чем особенном», подобно тому как Вернон в детстве отвечал: «Ни о чем».

Он удовлетворил любопытство миссис Левин, пообещав заодно передать привет матери.

Себастьян проводил их к двери, они попрощались и вышли на лондонскую улицу. Джо с восторгом втянула в себя воздух:

– Как же я люблю Лондон! Знаешь, Вернон, я твердо решила поехать в Лондон учиться. Я поговорю об этом с тетей Майрой. Только я хочу жить одна, а не с тетей Этель.

– Это невозможно, Джо. Девушки не живут одни.

– Почему? Я могу разделить квартиру еще с одной или двумя девушками. Но жить с тетей Этель, которая постоянно будет спрашивать, куда и с кем я иду… Такого я не вынесу. К тому же она ненавидит меня за то, что я суфражистка.

Тетей Этель они из вежливости именовали сестру тети Кэрри, у которой остановились в Лондоне.

– Да, кстати, – спохватилась Джо. – Ты должен кое-что сделать для меня, Вернон.

– Что именно?

– Завтра вечером миссис Картрайт ведет меня на концерт в «Титаник» – в качестве особого одолжения.

– Ну?

– Ну а я не хочу идти – вот и все.

– Ты можешь придумать какой-нибудь предлог.

– Это не так-то легко. Понимаешь, тетя Этель должна думать, что я пошла на концерт. Не желаю, чтобы она допытывалась, где я пропадала.

Вернон присвистнул:

– Ах вот оно что! И куда же ты на самом деле собираешься, Джо? Кто на сей раз?

– Поль Ла Марр, если тебе так хочется знать.

– Этот фанфарон!

– Он не фанфарон. Ты не знаешь, какой он замечательный.

– Чего не знаю, того не знаю. И вообще, не люблю французов.

– Какой ты все-таки ограниченный! А впрочем, какая разница, нравится он тебе или нет? Он хочет повезти меня в деревню, в дом своего друга, где находится один из его шедевров, а ты отлично знаешь, что тетя Этель никогда мне этого не позволит.

– И правильно сделает. Нечего шляться по деревне с таким типом.

– Не будь ослом, Вернон. Неужели тебе не известно, что я в состоянии о себе позаботиться?

– В этом я не сомневаюсь.

– Я не из тех тупоголовых девиц, которые ничего не знают о жизни.

– Не понимаю, при чем тут я.

– При том, что ты пойдешь на концерт.

– Ну уж нет! Ты отлично знаешь, как я отношусь к музыке.

– Пожалуйста, Вернон! Это единственный выход. Если я скажу, что не могу идти, миссис Картрайт позвонит тете Этель и предложит билет одной из ее девочек. А если вместо меня придешь ты, все будет в норме. Я должна встретиться с ней в «Альберт-Холле» и придумаю какое-нибудь объяснение. Она тебя очень любит – куда больше, чем меня.

– Да ведь я не люблю музыку.

– Знаю, но один раз можно потерпеть. Это всего полтора часа.

– Черт возьми, Джо, я не желаю туда идти! – Вернон раздраженно взмахнул руками.

Джо недоуменно уставилась на него:

– У тебя насчет музыки какой-то заскок, Вернон! В жизни не видела человека, который так бы ненавидел ее, как ты. Многих она просто не интересует. Но для меня ты разве не мог бы сделать исключение – я ведь всегда тебя выручаю.

– Ладно, – неохотно согласился Вернон.

Ничего не поделаешь, придется идти. Они с Джо всегда помогали друг другу. В конце концов, речь идет только о полутора часах – почему же ему кажется, что он принял такое важное решение? Лучше об этом не думать – как о визите к дантисту. Вернон заставил себя подумать о другом и усмехнулся. Джо бросила на него резкий взгляд:

– В чем дело?

– Я вспомнил, как ты заявляла в детстве, что никогда не будешь иметь никаких дел с мужчинами. А теперь ты только с ними и имеешь дело – то с одним, то с другим. Раз в месяц ты обязательно в кого-то влюбляешься.

– Не говори гадости, Вернон. Это были просто глупые девичьи фантазии. Ла Марр утверждает, что с темпераментными людьми такое всегда происходит, но истинно великая страсть – совсем другое дело.

– Только не испытывай великую страсть к Ла Марру.

Джо не ответила.

– Я не похожа на маму, – заговорила она после паузы. – Мама была такая безвольная с мужчинами. Она отдавала им все – была готова на что угодно ради человека, в которого влюблена. Я не такая.

– Нет, – подумав, согласился Вернон, – ты не такая. Но ты способна по-другому испортить себе жизнь.

– Как – по-другому?

– Точно не знаю. Например, выскочить замуж за человека, к которому, как тебе кажется, испытываешь великую страсть – и только потому, что больше его никто не любит, и промучиться с ним всю жизнь. Или просто жить с каким-нибудь прохиндеем, решив, что свободная любовь – великолепная штука.

– Так оно и есть.

– Я не говорю, что это не так, хотя, по-моему, это антиобщественное явление. Но беда в том, что, если тебе что-то запрещают, ты всегда стараешься поступить вопреки запрету, не важно, хочешь ты этого на самом деле или нет. Я не слишком ясно выражаюсь, полагаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

– Больше всего я хочу стать великим скульптором.

– Это потому, что ты втрескалась в Ла Марра.

– Вовсе нет! Какой же ты противный, Вернон! Я ведь еще в Эбботс-Пуиссантс всегда говорила, что хочу чего-нибудь достичь.

– Удивительно, – задумчиво промолвил Вернон. – Старина Себастьян в детстве также говорил много того же, что проповедует теперь. Очевидно, люди с возрастом не слишком меняются.

– А ты собирался жениться на какой-нибудь красавице и всегда жить с ней в Эбботс-Пуиссантс, – с легким презрением напомнила Джо. – Неужели это до сих пор цель твоей жизни?

– Бывают цели и похуже, – заметил Вернон.

– Ты просто отъявленный лентяй!

Джо смотрела на него с нескрываемым раздражением. В некоторых отношениях они с Верноном были похожи, а в других являлись полной противоположностью друг другу.

«Эбботс-Пуиссантс… – думал Вернон. – Через год я стану совершеннолетним».

Они проходили мимо митинга Армии спасения, и Джо остановилась. Худой и бледный мужчина вещал скрипучим пронзительным голосом, стоя на ящике:

– Почему вы не желаете спасения? Иисус нуждается в вас, братья и сестры, но и вы нуждаетесь в – Иисусе! Вы не подпускаете его к себе, поворачиваетесь к нему спиной – вы боитесь его, потому что нуждаетесь в нем, сами того не зная! – Он с энтузиазмом размахивал руками. – Но вы еще узнаете – есть вещи, от которых невозможно убежать. – Проповедник добавил почти угрожающим тоном: – «Говорю тебе, в сию ночь душу твою возьмут у тебя…»[8]

Вернон отвернулся с легкой дрожью. Женщина в толпе истерически всхлипнула.

– Отвратительно! – сказала Джо, вызывающе вздернув нос. – Недостойное кликушество! Не понимаю, как разумное существо может быть кем-то, кроме атеиста.

Вернон улыбнулся, но промолчал. Он вспоминал, как всего год назад Джо каждый день вскакивала, чтобы успеть к утренней службе, упорно ела крутые яйца по пятницам и слушала как зачарованная абсолютно неинтересные, но строго догматичные проповеди красивого отца Катберта в церкви Святого Варфоломея, которая имела репутацию настолько «высокой»[9], что даже Рим не мог подняться выше.

– Любопытно, – произнес он вслух, – каково чувствовать себя «спасенным»?

3

Завтра в половине седьмого Джо вернулась из своей тайной поездки. Тетя Этель встретила ее в холле.

– А где Вернон? – осведомилась Джо, опасаясь, что ее начнут расспрашивать, понравился ли ей концерт.

– Пришел полчаса назад, сказал, что с ним все в порядке, но, по-моему, ему не по себе.

– Он в своей комнате? Сейчас поднимусь и посмотрю.

– Да, сходи к нему, дорогая. Выглядел он не-важно.

Джо бегом поднялась по лестнице, постучала в дверь и вошла. Вернон сидел на кровати, и, посмотрев на него, Джо вздрогнула. Она еще никогда не видела его таким.

Вернон выглядел так, словно перенес страшное потрясение. Казалось, будто он находится – слишком далеко, чтобы слышать, как к нему обращаются.

– Вернон! – Джо встряхнула его за плечо. – Что с тобой?

На сей раз он услышал.

– Ничего.

– То есть как это «ничего»? Ты выглядишь, как будто… – Не найдя слов, чтобы это выразить, Джо села на кровать рядом с ним. – Расскажи мне, – потребовала она мягко и в то же время властно.

Вернон тяжко вздохнул:

– Джо, ты помнишь того человека вчера?

– Какого человека?

– Из Армии спасения. Он произнес прекрасную цитату из Библии: «В сию ночь душу твою возьмут у тебя». Я потом полюбопытствовал, каково чувствовать себя спасенным. Теперь я это знаю!

Джо уставилась на него. От Вернона она никак не ожидала подобного.

– Ты имеешь в виду, что внезапно… ударился в религию?

Понимая нелепость своего вопроса, Джо почувствовала облегчение, когда он внезапно рассмеялся:

– В религию? Господи, конечно нет! Хотя для некоторых это, возможно, религия… Нет, я имею в виду… – Поколебавшись, он тихо добавил: – Музыку.

– Музыку? – Джо по-прежнему была озадачена.

– Да. Джо, ты помнишь няню Франсис?

– Няню Франсис? Нет. А кто это?

– Конечно, ты не можешь ее помнить. Это было до твоего приезда – когда я сломал ногу. Я навсегда запомнил, как она советовала мне: не следует сразу убегать, пока не присмотришься толком. Ну, сегодня со мной произошло именно это. Я не мог больше убегать и присмотрелся. Джо, музыка – самая чудесная вещь в мире!

– Музыка? Ты же всегда говорил…

– Да, знаю. Вот почему это было для меня таким потрясением. Я не имею в виду, что музыка стала чудесной теперь, – она могла быть такой всегда, если воспринимать ее правильно. Отдельные кусочки ее безобразны – это все равно что смотреть на картину вблизи и видеть только грубые пятна краски, но, когда отойдешь подальше, мазки занимают свое место, создавая нужный колорит. Музыка должна восприниматься в целом. Я все еще считаю, что скрипка или рояль ужасны сами по себе, если же их правильно использовать… О, Джо, музыка может быть такой прекрасной!

Джо недоуменно молчала. Теперь ей были понятны первые слова Вернона. Мечтательное выражение его лица походило на религиозный экстаз. И все же она была напугана. Лицо Вернона обычно выражало так мало, а теперь ей казалось, что оно выражает слишком много. Оно выглядело ужасным или прекрасным – в зависимости от того, как на него смотреть.

Он продолжал говорить, обращаясь скорее к самому себе:

– Там было девять больших оркестров. Звучание может быть великолепным, если оно полное – я имею в виду не громкость; тихий звук еще более выразителен, если он полон. Не знаю, что они играли, – наверно, ничего особенного. Но это показало, что… – Вернон устремил на нее пристальный возбужденный взгляд. – Нужно столько знать, столькому научиться… Я не хочу просто уметь играть, я хочу все знать о каждом инструменте. На что он способен – каковы его ресурсы и ограничения. И еще ноты. Есть ноты, которыми не пользуются, хотя надо бы. Знаешь, что мне теперь напоминает музыка, Джо? Маленькие, но крепкие норманнские колонны в склепе Глостерского собора. – Он умолк, мечтательно глядя перед собой.

– По-моему, ты спятил, – заявила Джо.

Она старалась, чтобы ее голос звучал обыденно и прозаично, но энтузиазм Вернона невольно произвел на нее впечатление. А ведь она считала его медлительным, консервативным, лишенным воображения…

– Я должен начать учиться как можно скорее! Это ужасно – зря потратить двадцать лет!

– Чепуха, – сказала Джо. – Ты не мог изучать музыку, будучи младенцем в колыбели.

Вернон улыбнулся, постепенно выходя из транса:

– По-твоему, я сошел с ума? Очевидно, это так и выглядит. Но я не сумасшедший. Ты не представляешь, Джо, какое это облегчение! Как будто я долгие годы притворялся, а теперь могу этого не делать. Я всегда смертельно боялся музыки. А сейчас… – Он сел и расправил плечи. – Я буду работать как негр! Я хочу знать все о каждом инструменте. Кстати, в мире ведь существует куда больше инструментов, чем я видел сегодня. Есть такие, которые звучат как рыдание, – я где-то их слышал. Их нужно штук десять-пятнадцать. И около пятидесяти арф…

Вернон перечислял детали, казавшиеся Джо полной чушью. Но было очевидно, что его мысленному взору предстает какое-то отчетливое зрелище.

– Ужин через десять минут, – робко напомнила Джо.

– Что? Только этого не хватало! Я хочу сидеть здесь и слушать звуки у меня в голове. Скажи тете Этель, что у меня мигрень или тошнота. Думаю, я в самом деле заболеваю.

Это впечатлило Джо более всего остального, так как было хорошо ей знакомо. После потрясения, приятного или нет, всегда хочется заболеть. Такое часто бывало и с ней.

Она неуверенно стояла в дверях. Вернон снова отключился. Как он необычно выглядит – совсем не похож на себя. Как будто… Джо с трудом подыскала слова… как будто он внезапно ожил.

Она была слегка напугана.

Глава 2

1

Дом Майры назывался «Кери-Лодж». Он находился милях в восьми от Бирмингема.

Когда Вернон приближался к «Кери-Лодж», его всегда охватывало уныние. Он ненавидел этот дом с его уютом и комфортом, мягкими ярко-красными коврами, просторным холлом, тщательно подобранными эстампами на охотничью тематику, висящими на стенах столовой, избытком безделушек в гостиной. Но что он ненавидел больше – все эти вещи или то, что за ними стоит?

Вернон задавал себе этот вопрос, впервые пытаясь быть честным с самим собой. Возможно, ему ненавистно то, что его мать чувствует себя здесь как дома? Ведь он привык думать о ней и о себе как об изгнанниках.

Между тем Майра вовсе не считала себя изгнанницей. Эбботс-Пуиссантс был для нее как иностранное королевство для супруги короля. Она чувствовала себя там важной персоной, наслаждалась новой для нее атмосферой, но Эбботс-Пуиссантс не являлся для нее домом.

Майра, как всегда, приветствовала сына с демонстративными проявлениями любви, на которые ему было все труднее отвечать. Находясь вдали от матери, он воображал себя привязанным к ней, но вблизи эта иллюзия исчезала.

Майра Дейр очень изменилась с тех пор, как покинула Эбботс-Пуиссантс. Она сильно растолстела, а ее прекрасные рыжевато-золотистые волосы тронула седина. Даже выражение лица стало другим – довольным и безмятежным. Теперь ее сходство с братом Сидни было куда заметнее.

– Ты хорошо провел время в Лондоне? Я так рада, что мой чудесный взрослый сын снова со мной! Я всем рассказывала, как мне не терпится тебя увидеть. Матери – глупые существа, не так ли?

Вернон подумал, что это правда, и устыдился своих мыслей.

– Я тоже рад видеть тебя, мама, – промямлил он.

– Вы отлично выглядите, тетя Майра, – сказала Джо.

– Я не очень хорошо себя чувствую, дорогая. По-моему, доктор Грей не слишком разбирается в моем состоянии. Я слышала, что практику доктора Армстронга купил новый врач – доктор Литлуорт. Говорят, он очень толковый. Уверена, что все дело в сердце, хотя доктор Грей все сваливает на расстройство пищеварения. – Собственное здоровье служило для Майры излюбленной темой разговора. – Мэри – горничная, вы ее помните – уволилась. Она меня очень разочаровала. После всего, что я для нее – сделала…

Майра продолжала тараторить, но Джо и Вернон слушали вполуха, ощущая собственное превосходство. Слава богу, они принадлежат к молодому просвещенному поколению, которое стоит выше этих нудных бытовых подробностей. Перед ними открыт новый великолепный мир. Они искренне жалели довольное жизнью создание, которое сидело перед ними, болтая без умолку.

«Бедная тетя Майра! – думала Джо. – Женщина с головы до ног! Конечно, дядя Уолтер уставал от нее. Но это не ее вина. Она плохо образована и воспитана в уверенности, что самое главное в жизни – домашнее хозяйство. Ведь тетя Майра еще молода – во всяком случае, не очень стара, а ей остается только сидеть дома, сплетничать, разбираться с прислугой и хлопотать о своем здоровье. Если бы она родилась лет на двадцать позже, то могла бы всю жизнь быть счастливой, свободной и независимой».

Из жалости к несознательной тете Джо вежливо откликалась, притворяясь заинтересованной.

«Неужели мама всегда была такой? – думал, в свою очередь, Вернон. – В Эбботс-Пуиссантс иногда мне так не казалось. А может, я был слишком мал, чтобы это замечать? С моей стороны свинство критиковать ее – ведь мама всегда была так добра ко мне. Только я бы хотел, чтобы она не обращалась со мной так, словно мне все еще шесть лет. Хотя она, по-видимому, ничего не может с собой поделать…»

Внезапно Вернон, вздрогнув, очнулся от размышлений:

– Я подумываю о том, мама, чтобы изучать музыку в Кембридже.

Наконец-то он сказал это!

Майра, прервав рассказ о кухарке Армстронгов, рассеянно промолвила:

– Но, дорогой, ты всегда был таким немузыкальным. И говорил, что ненавидишь музыку.

– Знаю, – неохотно согласился Вернон, – с возрастом люди иногда меняются.

– Ну, я очень рада, дорогой. В молодости я играла виртуозные пьесы, но, когда выходишь замуж, приходится от многого отказываться.

– Это просто стыд! – горячо воскликнула Джо. – Я не собираюсь выходить замуж, а если бы я это и сделала, то ни за что бы не отказалась от своей карьеры. Это напомнило мне, тетя Майра, что если я хочу стать хорошим скульптором, то должна буду поехать учиться в Лондон.

– Я уверена, что мистер Брэдфорд…

– Да ну его! Простите, тетя Майра, но вы не – понимаете. Я должна учиться по-настоящему и жить одна. Я могла бы делить квартиру с другой девушкой…

– Не говори глупости, дорогая. – Майра рассмеялась. – Мне нужна моя маленькая Джо. Ты ведь знаешь, что я всегда смотрела на тебя как на свою дочь.

– Я серьезно, тетя Майра. От этого зависит вся моя жизнь.

Столь патетическое заявление только сильнее рассмешило ее тетю.

– Девушки часто так считают. Давай не будем портить этот счастливый вечер ссорами.

– Но вы подумаете об этом?

– Посмотрим, что скажет дядя Сидни.

– Его это не касается. Он не мой дядя. Если понадобится, я могу воспользоваться собственными деньгами…

– Это не совсем твои собственные деньги, Джо. Твой отец посылает их мне в качестве твоего содержания – хотя я бы охотно заботилась о тебе без всяких денег – и уверен, что у меня ты под надежным присмотром и всем обеспечена.

– Тогда мне, наверно, лучше написать отцу.

Джо заявила это весьма бодрым тоном, хотя сердце у нее упало. За последние десять лет она только дважды виделась с отцом, и былой антагонизм между ними нисколько не уменьшился. Теперешняя ситуация, несомненно, была по вкусу майору Уэйту. За несколько сотен фунтов в год он избавился от всех проблем, связанных с дочерью. Так что у Джо не было собственных денег. Она очень сомневалась, что, если уйдет от тети Майры и будет жить одна, отец выделит ей какое-нибудь содержание.

– Не будь такой нетерпеливой, Джо, – шепнул ей Вернон. – Подожди, пока мне исполнится двадцать один год.

Это ее слегка подбодрило. На Вернона всегда можно положиться.

Майра спросила Вернона о Левинах. По-прежнему ли миссис Левин страдает от астмы? Правда ли, что теперь они почти все время проводят в Лондоне?

– Едва ли. Конечно, зимой они редко бывают в Дирфилдсе, но провели там всю осень. Приятно будет снова жить с ними по соседству, когда мы вернемся в Эбботс-Пуиссантс, не так ли?

Его мать вздрогнула.

– Да-да, очень приятно, – неуверенно отозвалась она и быстро добавила: – Твой дядя Сидни придет сегодня к чаю. Он приведет с собой Энид. Кстати, я больше не устраиваю поздних обедов. Меня больше привлекает поесть и выпить чаю в шесть.

Подобного рода трапезы не вызывали у Вернона никакого энтузиазма. Ему не нравилось сочетание яичницы, чая и пирога с изюмом. Почему мама не может обедать как другие люди? Правда, дядя Сидни и тетя Кэрри всегда довольствуются плотным ужином с чаем. Черт бы побрал дядю Сидни! Это он во всем виноват!

Впрочем, Вернон не мог ответить на вопрос, в чем именно виноват дядя Сидни. В любом случае, когда он с матерью вернется в Эбботс-Пуиссантс, все пойдет по-другому.

2

Дядя Сидни прибыл очень скоро – как всегда, грубовато-добродушный и скорее растолстевший, чем постаревший. С ним пришла Энид, его третья дочь. Две старших уже были замужем, а две младших – в школе.

Дядя Сидни сыпал шутками. Майра с восхищением смотрела на своего брата. Право же, Сид вносит оживление в любую компанию!

Вернон вежливо посмеивался над шутками дяди, хотя они казались ему плоскими и неостроумными.

– Интересно, где ты покупаешь курево в Кембридже? – подмигнув, осведомился дядя Сидни. – Наверняка у хорошенькой девушки! Ха-ха! Смотри, Майра, парень краснеет!

«Старый дурак!» – с отвращением подумал Вернон.

– А где вы покупаете курево, дядя Сидни? – спросила Джо, отважно принимая вызов.

– Ха-ха! – захохотал дядя Сидни. – Хороший вопросик! Ты толковая девушка, Джо. Я могу ответить, если ты обещаешь сохранить это в тайне от твоей тети Кэрри.

Энид мало говорила, но много хихикала.

– Тебе следовало написать твоему кузену, – упрекнул ее дядя Сидни. – Он любит получать письма – не так ли, Вернон?

– Так, – коротко отозвался Вернон.

– Вот видите, – обрадовался дядя Сидни. – Что я вам говорил, мисс? Малышка хотела написать тебе, но она слишком робкая. Энид всегда тобой восхищалась, Вернон. Чур, я не должен выносить сор из избы, а, Энид?

Когда с ужином было покончено, дядя Сидни – начал распространяться о процветании фирмы «Бент».

– Мы переживаем настоящий бум, мой мальчик!

Он пустился в подробные объяснения – прибыли удвоились, что позволяет расширить сферу деятельности и т. д. и т. п.

Вернон предпочитал такой стиль беседы. Не будучи заинтересованным в теме, он мог думать о своем. Односложные одобрения – вот все, что от него требовалось.

Дядя Бент продолжал развивать увлекательную тему могущества и славы фирмы, во веки веков, аминь.

Мысли Вернона были заняты книгой о музыкальных инструментах, которую он купил сегодня утром и читал в поезде. Сколько же еще ему предстоит узнать! Он чувствовал, что у него есть идеи относительно гобоев, да и альтов тоже.

Болтовня дяди Сидни создавала приятный аккомпанемент, подобно звучащему вдалеке контрабасу.

Вскоре дядя Сидни заявил, что им пора идти. Последовала серия шуток на тему, должен ли Вернон целовать Энид на прощанье.

Как все-таки глупы люди! Слава богу, он скоро сможет подняться в свою комнату.

Когда дверь за гостями закрылась, Майра удовлетворенно вздохнула:

– Как бы я хотела, чтобы здесь был твой отец! Он бы наслаждался этим прекрасным вечером.

– Хорошо, что его здесь не было, – сухо отозвался Вернон. – Не припоминаю, чтобы они с дядей Сидни ладили друг с другом.

– Ты тогда был совсем маленьким. Они были наилучшими друзьями, а отец всегда радовался, когда я была довольна. Господи, как же мы с ним были счастливы!

Она поднесла платок к глазам. Вернон уставился на нее. «Удивительная преданность, – подумал он. – Хотя, пожалуй, она действительно сейчас в это верит».

– Ты никогда не любил отца по-настоящему, Вернон, – мечтательным тоном продолжала Майра. – Должно быть, иногда это его огорчало. Зато ко мне ты был привязан до нелепости.

– Отец вел себя с тобой как скотина! – неожиданно горячо заявил Вернон, испытывая нелепое чувство, будто таким необычным образом защищает отца.

– Как ты смеешь так говорить, Вернон? Твой – отец был лучшим человеком в мире!

Майра с вызовом смотрела на него. «Она чувствует себя героиней, защищая покойного мужа, – подумал Вернон. – Как же я все это ненавижу!»

Что-то пробормотав, он поцеловал мать и поднялся к себе.

3

Позже Джо постучала к нему в дверь и вошла. Вернон расположился в кресле. Рядом на полу лежала книга о музыкальных инструментах.

– Привет, Джо. Боже, что за жуткий вечер!

– Тебе он показался таким уж жутким?

– А тебе нет? Чего стоит один дядя Сидни со – своими идиотскими шутками! Все было не так, как надо!

– Хм! – задумчиво произнесла Джо. Она села на кровать и закурила сигарету.

– Ты со мной не согласна?

– Да – по крайней мере, в некоторых отношениях.

– Ну, выкладывай, – подбодрил ее Вернон.

– Понимаешь, они-то ведь вполне счастливы.

– Кто?

– Тетя Майра, дядя Сидни, Энид. Они – дружная компания, где все довольны друг другом. Это с нами все не так, как надо, Вернон. С тобой и со мной. Мы прожили с ними много лет, но не принадлежим к их миру. Вот почему нам нужно отсюда вырваться.

Вернон задумчиво кивнул:

– Ты права, Джо. Мы должны вырваться отсюда.

Он радостно улыбнулся, так как путь к этому был абсолютно ясен.

Двадцать один год… Эбботс-Пуиссантс… Музыка…

Глава 3

1

– Не могли бы вы повторить это еще раз, мистер Флемминг?

– Охотно.

Сухие педантичные фразы легко слетали с губ старого адвоката. Смысл их был абсолютно ясен – даже слишком ясен, – не оставляя места для сомнений.

Побледневший Вернон слушал, вцепившись в подлокотники кресла.

Это не могло быть правдой! Разве мистер Флемминг не говорил то же самое много лет назад? Однако тогда это было сопряжено с магическими словами «двадцать один год». По достижении этого возраста все должно было наладиться, как по волшебству. А вместо этого…

– Уверяю вас, положение неизмеримо лучше, чем было после смерти вашего отца, но не стоит притворяться, будто мы полностью выкарабкались. Зак-ладная…

Раньше-то они ни словом не упоминали о закладной! А впрочем, какой смысл это упоминание имело бы для девятилетнего мальчика? Незачем ходить вокруг да около. Правда заключается в том, что он не может себе позволить жить в Эбботс-Пуиссантс.

– А если бы моя мать… – начал Вернон, когда адвокат умолк.

– Разумеется, если бы миссис Дейр согласилась… – Он не окончил фразу и добавил после паузы: – Каждый раз, когда я имел удовольствие с ней встречаться, миссис Дейр производила впечатление принявшей окончательное решение. Полагаю, вам известно, что она выкупила право владения «Кери-Лодж» два года назад?

Вернон этого не знал и сразу понял, что это означает. Почему же мама не рассказала ему? Неужели ей не хватило смелости? Он всегда считал само собой разумеющимся, что она вернется с ним в Эбботс-Пуиссантс, не столько из-за того, что ему было необходимо ее присутствие, сколько потому, что это был ее дом.

Но Эбботс-Пуиссантс не мог быть ее домом в таком же смысле слова, как «Кери-Лодж».

Конечно, он может умолять ее, раз это ему так нужно…

Нет, тысячу раз нет! Нельзя вымаливать милости у людей, которых не любишь. А он никогда по-настоящему не любил свою мать. Странно, печально и даже немного страшно, однако если смотреть правде в глаза – так оно и было.

Огорчался бы он, если бы больше никогда ее не увидел? Вряд ли. Ему бы хотелось знать, что она здорова, счастлива и ни в чем не нуждается. Но он бы никогда по ней не скучал, потому что не любил ее. Ему не нравились прикосновения рук матери, он всегда делал над собой усилие, чтобы поцеловать ее на ночь. Он никогда ни о чем ей не рассказывал – она все равно не понимала его чувств. Майра была – хорошей матерью – и тем не менее Вернон ее не любил. Очевидно, многие сочли бы это чудовищным…

– Вы абсолютно правы, – спокойно сказал он мистеру Флеммингу. – Я уверен, что моя мать не захочет покидать «Кери-Лодж».

– Тогда перед вами открыты одна или две возможности, мистер Дейр. Майор Сэмон, который, как вы знаете, арендовал Эбботс-Пуиссантс с обстановкой все эти годы, хочет купить…

– Нет! – Слово вырвалось у Вернона, как пистолетный выстрел.

Мистер Флемминг улыбнулся:

– Я был уверен, что вы это скажете. Должен признаться, я этому рад. Дейры жили в Эбботс-Пуиссантс… дайте подумать… почти пятьсот лет. Однако я пренебрег бы своими обязанностями, не сообщив, что майор предлагает за него хорошую цену и что, если вы позже решите продать имение, найти выгодного покупателя может оказаться не так легко.

– Это отпадает.

– Отлично. Тогда, полагаю, самое лучшее – снова сдать Эбботс-Пуиссантс в аренду. Майор Сэмон твердо решил купить какое-нибудь имение, так что все равно придется искать нового арендатора. Надеюсь, это не составит особого труда. Вопрос в том, на какой срок вы хотите сдать дом. По-моему, многолетняя аренда не слишком желательна. Жизнь весьма нестабильна. Кто знает – может быть, через несколько лет… э-э… ситуация изменится и вы будете в состоянии обосноваться там сами.

«Безусловно, только не таким путем, как ты думаешь, старый болван! – подумал Вернон. – Потому что я завоюю себе имя в музыке, а не потому, что мама умрет. Я уверен, что она доживет до девяноста».

Он обменялся еще несколькими словами с мистером Флеммингом, а затем встал, собираясь уходить.

– Боюсь, для вас это явилось потрясением, – сказал старый адвокат, пожимая ему руку.

– Да, в какой-то мере. Очевидно, я строил воздушные замки.

– Полагаю, вы собираетесь отметить свое совершеннолетие с вашей матерью?

– Да.

– Вы могли бы обсудить ситуацию с вашим дядей, мистером Бентом. Он очень проницателен в делах. Кажется, у него дочь примерно вашего возраста?

– Да, Энид. Две старшие дочери уже замужем, а две младшие учатся в школе. Энид на год моложе – меня.

– Приятно иметь кузину одних лет с вами. Думаю, вы с ней будете часто видеться.

– Едва ли, – рассеянно произнес Вернон.

С какой стати он должен часто видеться с Энид? Она такая зануда! Хотя мистер Флемминг, понятно, этого не знает.

Забавный старикан. Почему он говорил об этом с таким хитрым, всепонимающим выражением лица?

2

– Ну, мама, кажется, я не подхожу на роль молодого наследника!

– Ты не должен волноваться, дорогой. Все устроится само собой. Тебе нужно как следует поговорить с твоим дядей Сидни.

Глупости! Какая польза может выйти от разговора с дядей Сидни?

К счастью, эта тема больше не затрагивалась. Сюрпризом явилось то, что Джо позволили поступить по-своему. Она обосновалась в Лондоне, хотя и под строгим надзором.

Майра таинственно перешептывалась с подругами. Однажды Вернон услышал, как она говорила:

– Да, они были неразлучны, поэтому я решила, что так лучше… Было бы очень жаль…

На это другая сплетница ответила что-то о «двоюродных брате и сестре» и «неблагоразумных отношениях». Майра внезапно покраснела и сказала, повысив голос:

– Ну, не в каждом случае…

– О каких это двоюродных брате и сестре вы толковали? – спросил позже Вернон. – Что еще за – тайны?

– Тайны, дорогой? Не понимаю, о чем ты.

– Вы сразу замолчали, когда я вошел. Так о ком шла речь?

– О людях, которых ты не знаешь. Ничего интересного.

Мать снова покраснела и выглядела сконфуженной.

Вернон не отличался любопытством и не стал дальше расспрашивать.

Ему очень не хватало Джо. «Кери-Лодж» без нее казался вымершим. Теперь Вернон гораздо чаще – виделся с Энид. Она приходила повидать Майру, и он был вынужден кататься с ней на роликах на новой площадке или посещать тоскливые вечеринки.

Майра советовала Вернону пригласить Энид в Кембридж на Майскую неделю[10]. Она так настаивала, что Вернон сдался. В конце концов, это не имело значения. Себастьян будет проводить время с Джо, так что ему все равно, чем заниматься. Танцы – гадость, как, впрочем, и все, что мешает мыслям о музыке…

Вечером, накануне его отъезда, дядя Сидни пришел в «Кери-Лодж».

Майра втолкнула Вернона вместе с ним в кабинет и сказала:

– Твой дядя Сидни хочет поговорить с тобой, Вернон.

Пару минут мистер Бент хмыкал и мялся, а потом неожиданно взял быка за рога. Вернон даже ощутил симпатию к дяде, отбросившему обычные шуточки.

– Я буду с тобой откровенен, мой мальчик, но не хочу, чтобы ты перебивал меня, пока я не закончу. Договорились?

– Да, дядя Сидни.

– Суть дела в следующем. Я хочу, чтобы ты вошел в компанию «Бент». Помни, что я сказал, – не перебивать! Я знаю, что ты никогда об этом не думал и что эта идея тебя не слишком привлекает. Но я простой человек и привык смотреть фактам в лицо. Если бы ты получал солидный доход и мог жить в Эбботс-Пуиссантс как джентльмен, тогда об этом не было бы и речи. Ты из того же теста, что и твой отец. Но в твоих жилах течет и добрая кровь Бентов, мой мальчик, а кровь всегда дает о себе знать. Сыновей у меня нет, и я хотел бы, если ты не возражаешь, относиться к тебе как к сыну. Мои девочки хорошо обеспечены на всю жизнь. Уверяю, тебе не придется трудиться не покладая рук. Я человек разумный и отлично понимаю, что тебе требуется. Ты молодой парень и войдешь в бизнес после окончания Кембриджа – начнешь снизу, с весьма умеренного жалованья, и будешь постепенно продвигаться вверх. Если захочешь уйти на покой до сорока лет – скатертью дорога. К тому времени ты будешь богат и сможешь содержать Эбботс-Пуиссантс. Надеюсь, ты рано женишься. Ранний брак – отличная штука. Твой старший сын займет твое место, а для младших будет готов первоклассный бизнес, когда они покажут, чего стоят. Я горжусь своей фирмой, как ты гордишься Эбботс-Пуиссантс, – вот почему я хорошо понимаю твои чувства к этому поместью. Я не хочу, чтобы ты его продавал. Было бы позором, если бы Дейры лишились его после нескольких веков. Ну, как тебе мое предложение?

– Это очень любезно с вашей стороны, дядя Сидни… – начал Вернон.

Но дядя прервал его, взмахнув рукой:

– Не будем об этом. Я не требую от тебя немедленного ответа. Сообщишь свое решение, когда приедешь из Кембриджа. Тебе хватит времени его обдумать. – Он поднялся. – Спасибо, что пригласил Энид на Майскую неделю. Она очень довольна. Ты бы загордился, Вернон, если бы знал, что она о тебе думает. Ну, девчонки всегда остаются девчонками.

Весело смеясь, дядя Сидни хлопнул входной – дверью.

Вернон стоял в холле, нахмурив брови. Это было чертовски достойно со стороны дяди Сидни, но он не собирался принимать его предложение. Все деньги в мире не смогут оторвать его от музыки…

От музыки и от Эбботс-Пуиссантс…

3

Майская неделя!

Джо и Энид приехали в Кембридж. Вернону также пришлось терпеть Этель в качестве компаньонки. Мир казался состоящим в основном из Бейтов.

Джо сразу же взорвалась:

– На кой черт ты пригласил Энид?

– Мама не давала мне покоя, – ответил Вернон. – Да и какое это имеет значение?

Для него сейчас ничего не имело значения, кроме музыки. Джо обсуждала это с Себастьяном с глазу на глаз.

– Неужели Вернон по-настоящему увлекся музыкой? Сможет ли он чего-нибудь добиться? Думаю, это всего лишь мимолетная страсть.

Себастьян придерживался другого мнения.

– Знаешь, это чертовски интересно, – ответил он. – Насколько я понимаю, у Вернона абсолютно революционные идеи. Сейчас он, так сказать, овладевает основами, причем с поразительной быстротой. Старик Коддингтон это признает, хотя и посмеивается над его идеями – вернее, посмеивался бы, если бы Вернон делился ими с ним. А вот Джеффрис – математик – этим заинтересовался. Он говорит, что музыкальные идеи Вернона – поистине четвертое измерение. Не знаю, сможет ли Вернон их осуществить, или же его всегда будут считать безобидным лунатиком. Грань тут, по-видимому, очень тонкая. Старый Джеффрис, несмотря на весь свой энтузиазм, его не поощряет. Он справедливо указывает, что пытаться открыть нечто новое и навязать это миру – всегда неблагодарная задача и что все открытия Вернона будут признаны не раньше чем через двести лет. Конечно, Джеффрис – чудной старикан. Сидит и чертит в пространстве воображаемые линии. Но я понимаю его точку зрения. Вернон не создает ничего нового, а, подобно ученому, открывает нечто уже существующее. Джеффрис утверждает, что детская нелюбовь Вернона к музыке вполне объяснима. Для его уха музыка несовершенна – как картина с нарушением перспективы. Она звучит для него, как для нас звучала бы примитивная музыка дикарей, – в основном как невыносимая какофония. Конечно, идеи самого Джеффриса тоже достаточно сомнительны. Стоит заговорить с ним о квадратах, кубах, математических функциях и скорости света, как он впадает в безумие. Переписывается с каким-то немецким парнем – Эйнштейном. Самое удивительное, что он в музыке ничего не смыслит, однако понимает – или говорит, что понимает, – намерения Вернона.

Джо глубоко задумалась.

– Сама я в этом ничего не смыслю, – сказала она наконец. – Но похоже, Вернон может добиться – успеха.

Себастьян покачал головой:

– Не уверен. Возможно, Вернон – гений, да только гениев, как известно, никто не встречает с распростертыми объятиями. С другой стороны, он, может быть, просто слегка рехнулся. Иногда Вернон выглядит чокнутым, и все же я чувствую, что он знает, о чем говорит.

– Ты слышал о предложении дяди Сидни?

– Да. Вернон, кажется, легкомысленно от него отказался, хотя оно, по-моему, весьма недурно.

– Надеюсь, ты не собираешься уговаривать Вернона принять его? – сердито нахмурилась Джо.

Себастьян оставался вызывающе хладнокровным.

– Не знаю. Об этом надо подумать. Возможно, у Вернона действительно замечательные музыкальные идеи, но едва ли ему удастся воплотить их на практике.

– Ты меня из себя выводишь! – Джо отвернулась.

Себастьян все сильнее раздражал ее своим холодным, аналитическим умом. Если он когда-либо испытывал волнение или энтузиазм, то тщательно это скрывал.

А для Джо энтузиазм стал необходим как воздух. Она была страстной защитницей слабых и угнетенных – тех, кто оказывался в меньшинстве или пускался в безнадежные предприятия.

Ей казалось, что Себастьян заинтересован только в успехе. Мысленно она обвиняла его в том, что он оценивает всех и все только по денежной стоимости. Когда они бывали вместе, то постоянно ссорились.

Вернон тоже отдалялся от нее. Он мог говорить только о музыке, причем в абсолютно незнакомых ей терминах.

Все его внимание было поглощено теперь музыкальными инструментами – их ресурсами и диапазоном, – причем скрипка, на которой играла Джо, интересовала его меньше всего. Она не могла рассуждать о кларнетах, тромбонах и фаготах. Целью Вернона было подружиться с исполнителями на этих инструментах, дабы приобрести некоторые практические знания вдобавок к теоретическим.

– Ты не знакома с каким-нибудь фаготистом?

Джо ответила отрицательно.

Вернон сказал, что она была бы для него полезна, если бы приобрела друзей среди музыкантов.

– Подойдет даже валторнист, – великодушно добавил он.

Вернон провел пальцем по ободку чашки для ополаскивания рук. Джо вздрогнула и заткнула уши. Звук усилился. Вернон мечтательно улыбался.

– Нужно уловить и зафиксировать этот звук – такой прекрасный и округлый… Я ломаю голову, как это сделать.

Себастьян отобрал у него чашку, и Вернон принялся ходить по комнате, позвякивая бокалами.

– Здесь много превосходного стекла, – одобрительно заметил он.

– Вы оба спятили, – заявила Джо.

– Может быть, тебе хватит колоколов, треугольника и гонга? – иронически осведомился Себастьян.

– Нет, – ответил Вернон. – Мне нужно стекло… Посмотрим, как будет звучать вместе венецианское и уотерфордское… Я рад, что у тебя такой утонченный вкус, Себастьян, но не найдется ли у тебя обычного стекла, которое я мог бы разбить на мелкие кусочки? Чудесная штука – стекло!

– Симфония бокалов! – едко сказала Джо.

– А почему бы и нет? Наверно, кто-то когда-то впервые дернул струну, а кто-то подул в тростник, и им понравились эти звуки. Интересно, кто впервые придумал делать вещи из меди и вообще из металла? Вероятно, в какой-нибудь книге об этом написано.

– Ты носишься с этими бокалами, как Колумб с яйцом![11] Почему бы тебе не воспользоваться карандашом и грифельной доской?

– Если она у тебя имеется…

– Какой он забавный! – хихикнула Энид.

Это прекратило разговор – по крайней мере, временно. Не то чтобы Вернону по-настоящему – досаждало присутствие Энид. Он был слишком погружен в свои идеи, чтобы обращать на это внимание. Энид и Этель могли хихикать сколько душе угодно.

Его всерьез беспокоили разногласия между Джо и Себастьяном. Они втроем всегда были таким прочным ансамблем.

– Не думаю, что Джо так уж нравится «жить своей жизнью», – сказал Вернон своему другу. – Большую часть времени она ведет себя как сердитая кошка. Не могу понять, почему мама на это согласилась. Ведь еще полгода назад она была категорически против. Что заставило ее изменить мнение?

Длинное желтое лицо Себастьяна расплылось в улыбке.

– Пожалуй, я мог бы догадаться.

– Ну?

– Пока я лучше промолчу. Во-первых, я могу ошибиться, а во-вторых, я ненавижу вмешиваться в естественный ход событий.

– Это все твой извилистый русский ум!

– Вполне возможно.

Вернон не настаивал. Он был слишком погружен в себя, чтобы доискиваться до причин.

Дни шли за днями. Друзья танцевали, ходили на ленч, ездили с сумасшедшей скоростью по сельским дорогам, курили и разговаривали в комнатах Вернона и снова танцевали. Спать как можно меньше было делом чести. В пять утра они уже отправлялись к реке.

Правая рука Вернона болела от гребли. Его напарницей была Энид, а от такого партнера толку мало. Но он не жаловался. Дядя Сидни казался довольным, а Вернон был благодарен ему за щедрое предложение. Какая жалость, что в нем от Дейров куда больше, чем от Бентов!

В глубинах сознания всплыло смутное воспоминание о чьих-то словах. «Дейры несчастливая семья, Вернон. Они не могут добиться успеха». Кто же это сказал? Женский голос в саду, в клубах сигаретного дыма…

– Да он сейчас заснет! – послышался голос Себастьяна. – Проснись, ты, зануда! Ну-ка, Энид, брось в него конфетой!

Конфета просвистела мимо головы Вернона, а Энид снова хихикнула:

– Вечно я промазываю!

Как будто это было очень забавно! Что за утомительная девица – все время хихикает! Кроме того, у нее торчат зубы.

Вернон приподнялся на локте. Обычно равнодушный к красотам природы, этим утром он восхищался сверкающей на солнце рекой и цветущими деревьями на берегу.

Лодка медленно скользила по течению в волшебном безмолвном мире. Возможно, он казался таким, поскольку вокруг не было ни единой живой души. Вернон подумал, что мир портит избыточное количество людей. Они вечно болтают, хихикают и пристают с вопросами, когда тебе хочется, чтобы тебя оставили в покое.

Это желание преследовало Вернона с детства. Он улыбнулся про себя, вспомнив придуманные им нелепые игры – мистера Грина и его друзей. Как же их звали?

Необычный детский мир – мир драконов и принцесс, причудливо смешивающихся с реальностью. Кто-то рассказывал ему историю о принце в рваной зеленой шляпе и принцессе в башне со сверкающими золотыми волосами, которые, когда она причесывалась, были видны в четырех королевствах…

Приподняв голову, Вернон посмотрел на берег. Под деревьями был привязан плоскодонный ялик. В нем сидели четверо, но Вернон заметил только девушку в розовом вечернем платье с волосами, похожими на золотые нити, которая стояла под деревом, усыпанным розовыми цветами.

Он не мог отвести от нее взгляд.

– Вернон! – Джо подтолкнула его ногой. – Ты не спишь, потому что у тебя открыты глаза. К тебе уже четыре раза обращались.

– Прошу прощения. Я засмотрелся вон на ту компанию. Правда, хорошенькая девушка?

Он пытался говорить небрежным тоном, но внутренний голос возбужденно твердил: «Хорошенькая? Да она настоящая красавица! Самая прекрасная девушка в мире! Я должен с ней познакомиться! Я хочу жениться на ней!»

Джо приподнялась на локтях и воскликнула:

– Ну конечно! Это же Нелл Верекер!

4

Невероятно! Этого не может быть! Нелл Верекер? Тощая бледная Нелл с ее розовым носом и нелепыми накрахмаленными платьями! Неужели время способно на такие шутки? Если так, то больше ни в чем нельзя быть уверенным. Та, давняя, и теперешняя Нелл – два абсолютно разных человека!

– Если это Нелл, то я должна с ней поздороваться, – заявила Джо. – Давайте подплывем к ним.

Последовали приветствия и возгласы удивления.

– Господи, Джо Уэйт! И Вернон! Сколько же лет мы не виделись?

Голос Нелл был мягким, а взгляд – улыбающимся и слегка робким. Она была еще прекраснее, чем Вернону показалось издали. Господи, почему же он молчит? Почему не может сказать что-нибудь остроумное, блестящее, приковывающее внимание? Как чудесны эти ярко-голубые глаза с длинными золотисто-коричневатыми ресницами! Она походила на весенние цветы, которые розовели над ее головой.

Вернона охватило уныние. Разве эта девушка может выйти замуж за такого неуклюжего, косноязычного парня? Нелл обратилась к нему… Господи, нужно слушать, что она говорит, и ответить без промедления!

– Мы уехали вскоре после вас. Папа ушел с работы.

Вернону припомнились давние сплетни: «Верекера наконец уволили. Это должно было случиться – он безнадежно некомпетентен».

Нелл продолжала говорить. Вернону хотелось слушать ее чудесный голос, а не слова, которые он произносит.

– Теперь мы живем в Лондоне. Папа умер пять лет назад.

– Я очень сожалею, – отозвался Вернон, чувствуя себя полным идиотом.

– Я дам тебе наш адрес. Ты должен нас навестить.

Вернон рискнул предложить повидаться вечером и спросил, куда она ходит танцевать. Нелл ответила. Вернону не нравилось это место, но он сразу согласился встретиться там завтра.

– Ты должна приберечь для меня один-два танца. Мы ведь столько лет не виделись.

– Ну, не знаю… – с сомнением произнесла девушка.

– Я все устрою. Предоставь это мне.

Они попрощались – увы, слишком скоро – и поплыли дальше.

– Разве не странно? – оскорбительно-прозаичным тоном заметила Джо. – Кто бы мог подумать, что Нелл Верекер станет такой хорошенькой? Интересно, поумнела ли она хоть немного?

Какое святотатство! Вернону показалось, будто безграничный океан отделяет его от Джо. Она просто слепа!

Согласится ли Нелл выйти за него замуж? Возможно, она даже не глянет на него. Наверняка в нее влюблена целая куча парней.

На Вернона нахлынуло отчаяние. Он словно погрузился во мрак.

5

Вернон танцевал с Нелл. Он никогда не представлял себе, что может быть так счастлив. В его объятиях она скользила как перышко или розовый лепесток. На ней снова было розовое платье, но другое – с широкой развевающейся юбкой.

Если бы это могло продолжаться вечно…

К несчастью, такого не бывает. В следующую секунду музыка смолкла, и они сели рядом.

Вернон хотел сказать ей тысячу вещей, но не знал, с чего начать. Словно со стороны он слышал свой голос, рассуждающий о дансинге и музыке.

Глупец! Через несколько минут начнется следующий танец, и ее уведут от него. Нужно срочно придумать план, как встретиться с ней снова.

Нелл что-то говорила – обычная болтовня между танцами: Лондон, сезон… Она собирается танцевать каждый вечер, иногда три танца подряд. А он не может уехать из Кембриджа! В конце концов она выйдет замуж за какого-нибудь богатого, красивого, расторопного парня.

Вернон пробормотал что-то о приезде в Лондон, и Нелл дала ему адрес, сказав, что мама будет рада его видеть.

Вновь заиграла музыка.

– Нелл… – запинаясь заговорил Вернон. – Я могу обращаться к тебе на «ты»?

– Конечно. – Она рассмеялась. – Помнишь, как ты тянул меня через ограду, когда мы думали, что за нами гонится носорог?

Вернон припомнил, что тогда назвал ее растяпой. Ничего себе растяпа!

– Тогда ты мне казался просто чудесным, Вернон, – продолжала Нелл.

Значит, теперь она его чудесным не считает. Настроение Вернона скачком упало.

– Наверно, я был скверным мальчишкой, – пробормотал он.

И почему ему никак не удается сказать что-нибудь остроумное?

– О, ты был просто лапочка! А Себастьян почти не изменился, верно?

Нелл называет его Себастьян! Ну а почему бы и нет? Ведь к нему она тоже обращается – Вернон. Хорошо, что Себастьяна никто не интересует, кроме Джо. А то с его деньгами и мозгами… Любопытно, нравится ли Нелл Себастьян?

– Его сразу узнаешь по ушам! – со смехом добавила Нелл.

Вернон почувствовал облегчение. Девушка, которая смеется над ушами Себастьяна, никак не может в него влюбиться. Бедный старина Себастьян – не повезло ему с ушами.

Увидев, что к ним направляется партнер Нелл, он быстро сказал:

– Чудесно было встретить тебя снова, Нелл. Я обязательно приеду в Лондон. Здорово, что мы вновь встретились. – «Черт возьми, я это уже говорил!» – Не забывай меня, ладно?

Вернон наблюдал, как Нелл кружится в объятиях Барнарда. Неужели он ей нравится? Ведь этот парень – форменный осел!

Нелл бросила на него взгляд поверх плеча партнера и улыбнулась.

Вернон вновь оказался на седьмом небе. Она улыбнулась ему – значит, он ей небезразличен!

6

Майская неделя подошла к концу. Вернон сидел за столом и писал письмо.


«Дорогой дядя Сидни!

Я подумал над Вашим предложением и решил принять его, если оно все еще в силе. Боюсь, что от меня фирме будет мало пользы, но я приложу все усилия. По-прежнему считаю, что с Вашей стороны это необычайно любезно».


Он сделал паузу. Ему мешал Себастьян, беспокойно ходивший взад-вперед.

– Ради бога, сядь, – раздраженно сказал Вернон. – Что с тобой происходит?

– Ничего.

Себастьян сел с необычной для него покорностью, набил трубку и закурил.

– Вчера вечером, – заговорил он сквозь пелену дыма, – я просил Джо выйти за меня замуж. Она мне отказала.

– Не повезло, – отозвался Вернон, стараясь выглядеть сочувствующим, хотя его мысли были заняты совсем другим. – Возможно, она передумает. Говорят, с девушками такое случается.

– Все из-за этих чертовых денег! – сердито бросил Себастьян.

– Каких денег?

– Моих. Когда мы были детьми, Джо всегда говорила, что выйдет за меня. Я ей нравился – уверен, что нравлюсь и сейчас. Но теперь все, что я говорю или делаю, вызывает у нее протест. Не сомневаюсь, что, будь я нищим или преследуемым, она сразу согласилась бы стать моей женой. Ей ведь всегда нужно быть на стороне потерпевших. В принципе, это превосходное качество, если его не доводить до абсурда. Джо ведет себя нелогично.

– Хм, – рассеянно произнес Вернон.

Он был эгоистично-сосредоточен на собственных делах и не особенно вдумывался в то, почему вдруг Себастьяну приспичило жениться на Джо. Ведь кругом полно девушек, которые подошли бы ему ничуть не хуже. Он перечитал письмо и добавил последнюю фразу:

«Я буду работать как негр».

Глава 4

1

– Нам нужен другой человек, – сказала мисс Верекер. Ее слегка подведенные брови сдвинулись в прямую линию, когда она нахмурилась. – К сожалению, молодой Уэзерилл нас подводит.

Нелл равнодушно кивнула. Она сидела на подлокотнике кресла, еще не полностью одетая. Золотистые пряди волос свешивались на розовое кимоно. Она выглядела юной, прекрасной и беззащитной.

Миссис Верекер, сидящая за инкрустированным письменным столом, нахмурилась еще сильнее, задумчиво грызя кончик ручки. Свойственная ее чертам суровость стала за эти годы еще заметнее. Эта женщина всю жизнь вела изнурительную борьбу за существование, которая теперь вступала в решающую стадию. Она жила в доме, за который не могла вносить арендную плату, и приобретала для дочери наряды, которые были явно ей не по средствам. Миссис Верекер получала все в кредит, добиваясь этого не лестью и обманом, а силой характера. Она не умоляла кредиторов, а пугала их.

В результате Нелл посещала те же места и вела такое же существование, что и ее сверстницы, одеваясь при этом даже лучше их. «Мадемуазель очаровательна», – говорили портнихи, обмениваясь с миссис Верекер понимающим взглядом.

Такая красивая и изысканно одетая девушка выйдет замуж во время первого же сезона – в крайнем случае во время второго, – и тогда можно будет собрать богатый урожай. Портнихи привыкли к подобного рода риску. Мадемуазель очаровательна, а ее мать – светская женщина, которая наверняка добивается успеха во всех своих начинаниях. Она, безусловно, позаботится о том, чтобы дочь нашла себе подходящую партию, а не вышла замуж за какое-нибудь ничтожество.

Никто лучше самой миссис Верекер не знал, какими трудностями, препятствиями и поражениями чревата затеянная ею кампания.

– Есть еще молодой Эрнсклифф, – задумчиво продолжала она. – Но он слишком посторонний и тоже без гроша.

Нелл посмотрела на свои розовые полированные ногти.

– Как насчет Вернона Дейра? – предложила она. – Он написал, что придет в Лондон на этот – уик-энд.

– Он бы подошел, – согласилась миссис Верекер, пристально глядя на дочь. – Нелл, ты не позволила этому молодому человеку вскружить тебе голову? В последнее время мы что-то слишком часто с ним видимся.

– Он хорошо танцует, – отозвалась Нелл, – и вообще очень способный.

– Да, – кивнула миссис Верекер. – Жаль – только…

– Что?

– Что он почти не располагает земными благами. Ему придется жениться ради денег, если он намерен содержать Эбботс-Пуиссантс. Я выяснила, что дом заложен. Конечно, когда его мать умрет… Но она из тех здоровых женщин, которые доживают до девяноста лет. А кроме того, она может снова выйти замуж. Нет, как партия Вернон Дейр выглядит безнадежным. Правда, бедный мальчик безумно влюблен в тебя.

– Ты так думаешь? – тихо спросила Нелл.

– Это видно всякому. В таком возрасте чувства на лице написаны. Конечно, каждый переживает юношескую любовь. Смотри же, не позволяй себе никаких глупостей, Нелл.

– Мама, он всего лишь мальчик – хотя и очень симпатичный.

– Он красивый мальчик, – сухо сказала миссис Верекер. – Я просто тебя предупреждаю. Быть влюбленной и не иметь возможности заполучить мужчину, который тебе нужен, весьма болезненно. А еще хуже…

Миссис Верекер не договорила, но Нелл отлично знала, о чем она думает. Капитан Верекер некогда был красивым голубоглазым молодым субалтерном без гроша в кармане. Ее мать вышла за него замуж по любви и до сих пор проклинает тот день, когда она связала свою жизнь с безвольным неудачником и пьяницей.

– Всегда полезно, когда кто-то тебе предан, – сказала миссис Верекер, вновь становясь на сугубо утилитарную точку зрения. – Конечно, он не должен препятствовать твоим шансам с другими мужчинами. Да и ты у меня слишком разумна, чтобы позволить ему монополизировать тебя до такой степени. Напиши, пожалуй, ему и пригласи пообедать с нами в Рейнлаф-парке в следующее воскресенье.

Нелл кивнула, поднялась и направилась в свою комнату. Сбросив кимоно, оделась и расчесала жесткой щеткой длинные золотистые волосы, прежде чем уложить их локонами вокруг изящной маленькой головки.

Окно было открыто, и грязный лондонский воробей вызывающе чирикал на подоконнике.

Сердце Нелл сжалось. Почему все так…

Что именно «так», она сама не знала – вернее, не могла облечь свои чувства в слова. Почему жизнь не может быть легкой и приятной? Ведь для Бога это не составляет никакого труда.

Нелл редко думала о Боге, но не сомневалась в его существовании. Возможно, рано или поздно он сделает так, чтобы у нее все получалось как – надо…

Этим летним лондонским утром в Нелл Верекер ощущалось нечто детское.

2

Вернон был на седьмом небе. Ему повезло – он повстречал Нелл в парке утром, а теперь им предстояло провести вместе чудесный вечер! Он был настолько счастлив, что почти испытывал приязнь к миссис Верекер.

Вместо того чтобы твердить про себя, как бывало прежде: «Эта женщина – настоящая мегера», Вернон думал, что, может быть, она не так уж плоха. Во всяком случае, она очень любит Нелл.

За обедом он изучал других своих компаньонов. Какая-то жалкая девица в зеленом, недостойная даже дышать с Нелл одним воздухом. Высокий и смуглый майор Дейкр в безукоризненном вечернем костюме, не устающий рассказывать об Индии. Вернон сразу возненавидел этого самодовольного болтуна. Внезапно его сердце словно сжала ледяная рука. Что, если Нелл выйдет замуж за этого зануду и уедет с ним в Индию? Конечно, так и произойдет! Несмотря на все усилия девушки в зеленом, Вернон удостаивал ее лишь односложными ответами.

Другой мужчина был гораздо старше – Вернону он вообще казался стариком. Прямая, деревянная фигура, седые волосы, голубые глаза, квадратное решительное лицо… Мистер Четвинд оказался американцем, хотя говорил без всякого акцента. Держался он вежливо и несколько чопорно и производил впечатление богатого человека. «Вполне подходящий компаньон для миссис Верекер, – думал Вернон. – Возможно, она выйдет за него замуж и перестанет мучить Нелл, заставляя ее вести это нелепое существование».

Мистер Четвинд восхищался Нелл, что было вполне естественно, и сделал ей пару старомодных комплиментов, сидя между ней и ее матерью.

– Этим летом вы должны повезти мисс Нелл в Динар, миссис Верекер, – говорил он. – Мы с компанией собираемся туда. Очаровательное – место.

– Звучит привлекательно, мистер Четвинд, но я не знаю, сможем ли мы это устроить. Мы обещали нанести столько визитов…

– Не сомневаюсь, что вас многие приглашают и что на ваше общество трудно рассчитывать. Надеюсь, ваша дочь не услышит, когда я поздравлю вас с тем, что вы мать первой красавицы сезона.

– И тогда я сказал конюху… – долдонил свое майор Дейкр.

Все Дейры были военными, думал Вернон. Почему бы ему не стать солдатом, вместо того чтобы заниматься бизнесом в Бирмингеме? Вернон тут же рассмеялся про себя. Нелепо быть таким ревнивым. Что может быть хуже безденежного субалтерна? Тогда уж точно придется забыть о Нелл.

Американец оказался велеречивым – Вернон уже начал уставать от звуков его голоса. Скорее бы кончился обед – тогда они с Нелл смогут вдвоем побродить по парку.

Но это было не так легко. Ему мешала миссис Верекер. Она задавала вопросы о матери и Джо, не отпуская его от себя. Вернон усилием воли побуждал себя соблюдать такт и притворяться, что ему нравится этот пустой разговор.

Маленьким утешением было то, что Нелл прогуливалась со стариком, а не с Дейкром.

Внезапно они повстречали друзей, и завязался разговор. Вернон воспользовался случаем и подошел к Нелл:

– Пошли со мной – быстро!

Ему удалось увести девушку от остальных. Он так спешил, что ей приходилось почти бежать, чтобы идти с ним в ногу, но она не протестовала.

Голоса компании постепенно отдалялись. Вернон слышал только прерывистое дыхание Нелл. Возможно, причина была в быстрой ходьбе, но он в этом сомневался.

Теперь они были одни в целом мире – как если бы их неожиданно занесло на необитаемый остров.

Нужно что-нибудь сказать – хотя бы какую-нибудь банальность, иначе Нелл может захотеть вернуться к остальным, а он этого не вынесет. Хорошо, что она не догадывается, как колотится его сердце, подскакивая с каждым ударом к самому горлу.

– Знаешь, – заговорил Вернон, – я согласился участвовать в бизнесе моего дяди.

– Да, я слышала. Тебе это нравится?

Спокойный, мягкий голос – ни следа волнения…

– Не очень. Надеюсь, что понравится со временем.

– Наверно, тебе станет интереснее, когда ты на-учишься в этом лучше разбираться.

– Вряд ли может заинтересовать производство пуговиц.

– Да, звучит не слишком увлекательно. – Помолчав, она спросила: – Ты ненавидишь это занятие, Вернон?

– Боюсь, что да.

– Мне очень жаль. Я понимаю, что ты должен испытывать.

Когда тебя понимают, весь мир выглядит по-другому. Нелл просто восхитительна!

– Я… Это очень мило с твоей стороны, – запинаясь отозвался он.

Еще одна пауза, насыщенная сдерживаемыми эмоциями. Казалось, Нелл собирается с духом.

– А я думала, ты занимаешься музыкой, – быстро сказала она.

– Занимался, но бросил.

– Почему? Неужели тебе не жаль?..

– Больше всего на свете я хотел бы заниматься музыкой. Но я должен зарабатывать деньги. (Сказать ей сейчас? Нет, он не осмелится.) Вернон поспешно добавил: – Понимаешь, Эбботс-Пуиссантс… Ты помнишь Эбботс-Пуиссантс?

– Спрашиваешь. Мы же на днях о нем говорили.

– Прости. У меня сегодня вечером путаница в мозгах. Так вот, я очень хочу когда-нибудь снова там поселиться.

– По-моему, ты замечательный!

– Замечательный?

– Конечно. Бросить все, что ты любишь, и делать то, что должен… Это великолепно!

– Как здорово, что ты так говоришь! Теперь все выглядит по-другому.

– В самом деле? – тихо произнесла Нелл. – Я очень рада.

«Мне нужно возвращаться, – с тревогой думала она. – Мама будет сердиться. Я должна вернуться и слушать Джорджа Четвинда, а он такой нудяга! Господи, пусть только мама не разозлится!»

Нелл шла рядом с Верноном, чувствуя, что ей трудно дышать. Странно! Что с ней такое? Хоть бы Вернон что-нибудь сказал. О чем он думает?

– Как поживает Джо? – спросила она.

– Вовсю занимается искусством. Я думал, вы с ней виделись, когда обе были в Лондоне.

– Виделись один раз. – Помолчав, Нелл робко добавила: – По-моему, я ей не слишком нравлюсь.

– Чепуха!

– Нет, Джо считает, что я легкомысленная и в голове у меня только танцы и вечеринки.

– Ни один человек, который знает тебя, не может так думать.

– Иногда я чувствую себя ужасно глупой.

– Ты? Глупой?

Сколько искренности в его голосе! Милый Вернон… Значит, она все-таки ему нравится. Ее мать была права.

Они остановились на мостике и склонились над перилами, глядя на воду.

– Здесь очень приятно, – сдавленным голосом сказал Вернон.

– Да.

Нелл чувствовала, что это приближается, хотя она и не могла определить, что именно. Мир словно застыл, готовясь к прыжку.

– Нелл…

– Да?

Почему у нее так дрожат колени? Почему собственный голос кажется доносящимся издалека?

– Нелл… – Он должен сказать ей это. – Я так люблю тебя…

– Вот как?

Неужели она произнесла эти идиотские слова? Быть не может!

Нелл почувствовала на своей холодной как лед руке горячие пальцы Вернона.

– Как ты думаешь – ты могла бы когда-нибудь… полюбить меня?

– Не знаю… – Она едва сознавала, что говорит.

Они стояли, держась за руки, как испуганные – дети.

Из темноты появились две фигуры – послышался хриплый мужской смех и девичье хихиканье.

– Так вот вы где! Какое романтическое место!

Девушка в зеленом и этот осел Дейкр. Нелл что-то ответила, сохраняя полное самообладание. Все-таки женщины – поразительные существа! Она шагнула в лунный свет спокойно и уверенно. Они двинулись назад, весело болтая, и обнаружили Джорджа Четвинда и миссис Верекер на лужайке. Вернону показалось, что американец выглядит мрачным.

Миссис Верекер явно была недовольна Верноном – ее манеры, когда она прощалась с ним, выглядели просто оскорбительными.

Но Вернона это не заботило. Ему не терпелось поскорее уйти отсюда и погрузиться в сладостные воспоминания.

Он все-таки сказал ей – осмелился спросить, любит ли она его, и Нелл не стала смеяться над ним, а ответила: «Не знаю».

Значит… Нет, это невероятно! Нелл, похожая на фею, такая прекрасная и недоступная, любит его – по крайней мере, готова полюбить!

Вернону хотелось бродить до самого утра, в зеленой шляпе и с волшебной свирелью – как принц из той сказки. А вместо этого нужно было торопиться на полуночный поезд в Бирмингем. Проклятье!

И внезапно все это представилось ему в музыке – высокая башня, принцесса с каскадом золотых волос, призрачная мелодия свирели принца, вызывающего принцессу из башни…

Правда, эта музыка больше соответствовала общепризнанным канонам, чем первоначальной концепции Вернона. Она была приспособлена к традиционным рамкам, но внутреннее видение оставалось неизменным.

Вернон слышал музыку башни, округлые мотивы драгоценностей принцессы и веселую, бесшабашную мелодию странствующего принца: «Выходи, любовь моя…»

Он шел по пустым и скучным лондонским улицам как по зачарованному миру. Впереди маячил черный силуэт вокзала Пэддингтон.

В поезде Вернон не спал, а писал на конверте микроскопические ноты с указаниями инструментов: «трубы», «валторны», «английский рожок», рисуя рядом значки и линии, воплощающие то, что он слышал.

Он был счастлив…

3

– Мне стыдно за тебя! О чем только ты думаешь?

Миссис Верекер была очень сердита. Нелл понуро стояла перед ней.

Ее мать, произнеся еще несколько резких и язвительных слов, круто повернулась и вышла из комнаты, не пожелав ей доброй ночи.

Однако через десять минут миссис Верекер, закончив приготовления ко сну, удовлетворенно усмехнулась.

«Не стоило так сердиться на девочку, – подумала она. – В конце концов, Джорджу Четвинду это только на пользу. Его нужно было немного подтолкнуть».

Она погасила свет и заснула, довольная собой.

Нелл лежала с открытыми глазами. Она снова и снова переживала прошедший вечер, пытаясь вспомнить каждое слово и каждое чувство.

Что сказал Вернон? Что ответила она? Странно, что ей никак не удается вспомнить…

Он спросил, любит ли она его, а что она на это сказала? Нелл не могла припомнить, но в темноте вся сцена стояла у нее перед глазами. Она чувствовала на своей руке дрожащие пальцы Вернона, слышала его хриплый неуверенный голос. Нелл закрыла глаза, погружаясь в сладостные мечты.

Все-таки жизнь прекрасна…

Глава 5

1

– Значит, ты не любишь меня!

– Люблю, Вернон! Если бы ты только постарался понять…

Они с отчаянием смотрели друг на друга, ошеломленные пропастью, которая внезапно возникла между ними по прихоти судьбы. Еще минуту назад они были так близки, а сейчас словно находились на разных полюсах, рассерженные и обиженные взаимным непониманием.

Нелл отвернулась с беспомощным жестом и опустилась на стул.

Что же это такое? Почему все идет не так, как надо? В тот вечер в Рейнлаф-парке и в ту ночь, когда она не могла заснуть, погруженная в сладостные мечты, ей было достаточно знать, что Вернон любит ее. Даже резкие слова матери не задевали Нелл, будучи не в состоянии проникнуть сквозь сверкающую пелену грез.

На следующее утро миссис Верекер казалась довольной и больше не ругала дочь. Поглощенная тайными мыслями, Нелл занималась обычными делами – болтала с друзьями, завтракала, пила чай, танцевала. Она была уверена, что никто не замечает никаких перемен, но в глубине души ощущала, что все изменилось. Иногда, на мгновение теряя нить разговора, Нелл вспоминала лунные блики на темной воде, пальцы Вернона на ее руке и его слова: «О, Нелл, я так люблю тебя…» Вздрогнув, она быстро приходила в себя, продолжая болтать и смеяться. Как же она была счастлива!

Нелл пришло в голову, что Вернон может написать ей. При стуке почтальона ее сердце начинало учащенно биться. Письмо пришло на второй день. Она допоздна прятала его в самый низ пачки, а когда легла, вскрыла конверт дрожащими руками:


«Дорогая Нелл!

Неужели это правда? Я написал тебе три письма и разорвал их, боясь, что они могут тебя рассердить. А вдруг ты имела в виду совсем не это? Ты так прекрасна, Нелл, и я так люблю тебя. Я думаю о тебе не переставая. Из-за этого я вчера в офисе наделал грубых ошибок. Как же я хочу тебя увидеть! И когда только я смогу вырваться в Лондон? Я должен столько тебе сказать – в письме я не могу выразить все, да и боюсь тебе наскучить. Напиши мне, когда мы сможем встретиться. Пожалуйста, пусть это будет поскорее. Я сойду с ума, если долго не смогу тебя видеть.

Всегда твой Вернон».


Нелл прочитала письмо несколько раз, потом спрятала его под подушку, а утром перечитала снова. Она была безумно счастлива, но смогла ответить Вернону только на следующий день. Взяв ручку, Нелл долго не могла решить, что писать.

«Дорогой Вернон!..»

А может быть, написать «любимый Вернон»? Нет, так нельзя…

«Дорогой Вернон!

Благодарю тебя за твое письмо…»

Нелл надолго задумалась. Она грызла ручку, устремив полный муки взгляд на стену.

«В пятницу мы собираемся на танцы в «Хауард». Может быть, ты пообедаешь здесь и пойдешь туда с нами? Жду тебя в восемь».

Она вновь задумалась, чувствуя, что должна что-то добавить… Нелл быстро написала:

«Я тоже очень хочу тебя видеть. Твоя Нелл».

Ответ не заставил себя ждать.


«Дорогая Нелл!

С удовольствием приеду в пять. Спасибо за приглашение.

Твой Вернон».


Нелл охватила легкая паника. Неужели она обидела его? Может быть, он считает, что ей следовало выразить в письме гораздо больше? Счастья как не бывало. Она ненавидела себя, опасаясь, что все испортила.

Однако, увидев Вернона в пятницу вечером, Нелл сразу поняла, что тревога ее напрасна. Их взгляды встретились, и мир снова засиял счастьем.

За обедом Нелл и Вернон не сидели рядом. Только во время третьего танца в «Хауарде» им удалось по-настоящему поговорить друг с другом. Они кружились в сентиментальном вальсе по переполненному залу.

– Я не слишком часто с тобой танцую? – шепнул Вернон.

– Нет.

Странно, когда Нелл была с Верноном, она словно лишалась дара речи. Музыка прекратилась, а он не торопился отпускать ее. Нелл смотрела на него и улыбалась. Оба были безумно счастливы. Через несколько минут Вернон танцевал с другой девушкой, а Нелл – с Джорджем Четвиндом. Пару раз их глаза встретились, и оба улыбнулись, радуясь своему секрету.

Когда они снова танцевали друг с другом, настроение Вернона изменилось.

– Нелл, дорогая, где бы мы могли поговорить? Я тебе столько должен сказать. Что за нелепое место – просто деться некуда!

Они поднимались по лестнице все выше и выше, но везде было полно людей. Наконец они увидели маленькую железную лестницу, ведущую на крышу.

– Давай поднимемся туда, Нелл. Или ты боишься испачкать платье?

– Меня не заботит платье.

Вернон поднялся первый, открыл люк, выбрался наружу и опустился на колени, помогая выбраться Нелл.

Они стояли рядом, глядя на Лондон. Вернон взял девушку за руку.

– Нелл, дорогая…

– Вернон…

Хотя они были одни, она могла говорить только шепотом.

– Ты действительно меня любишь?

– Я люблю тебя.

– Это слишком чудесно, чтобы быть правдой. О, Нелл, как же я хочу тебя поцеловать!

Она обернулась к нему, и они поцеловались, робко и неуверенно, а потом сели на маленький выступ, не обращая внимания на грязь и сажу. Вернон снова заключил Нелл в объятия.

– Я так люблю тебя, Нелл, что почти боюсь к тебе прикасаться.

Это казалось ей странным, и она прижалась к нему. Их поцелуи делали ночь волшебной…

2

Через некоторое время они очнулись от грез.

– О, Вернон, мы так долго здесь пробыли!

Они поспешили к люку. На площадке внизу Вернон с беспокойством посмотрел на Нелл:

– Боюсь, что ты перепачкалась сажей.

– Какой ужас!

– Это моя вина, дорогая. Но дело того стоило, не так ли?

– Конечно. – Ее улыбка была полна счастья.

Когда они спускались по лестнице, Нелл с усмешкой спросила:

– А как же то множество вещей, которые ты хотел мне сказать?

Оба засмеялись, отлично понимая друг друга. Они вернулись в зал, пропустив шесть танцев.

Ложась спать, Нелл мечтала о поцелуях Вернона.

На следующее утро, в субботу, Вернон позвонил по телефону:

– Мне нужно поговорить с тобой. Могу я прийти?

– Нет, дорогой. У меня встреча, от которой невозможно отказаться.

– Почему?

– Я не знаю, как объяснить маме.

– А разве ты ничего ей не рассказала?

– О нет!

Это испуганное восклицание все объяснило Вернону. «Бедняжка, – подумал он, – у нее не хватило духу это сделать».

– Тогда, может быть, я ей расскажу? Я могу прийти прямо сейчас.

– Нет, Вернон. Сначала мы с тобой должны поговорить.

– Ну и когда мы сможем повидаться?

– Не знаю. Я иду с компанией на ленч, потом на дневной спектакль, а вечером снова в театр. Если ты пробудешь в Лондоне весь уик-энд, я что-нибудь придумаю.

– Как насчет завтра?

– Ну, завтра мы идем в церковь…

– Вот и отлично! Не ходи туда – скажи, что у тебя болит голова или еще что-нибудь. Я приду, и мы все обсудим, а когда твоя мать вернется из церкви, я с ней поговорю.

– О, Вернон, не знаю, смогу ли я…

– Сможешь. Лучше я положу трубку, пока ты не придумала других отговорок. Значит, завтра в одиннадцать.

Вернон даже не сообщил Нелл, где остановился. Она восхищалась его мужской решительностью, хотя и боялась, что он все испортит.

А теперь между ними разгорелся бурный спор. Нелл умоляла Вернона ничего не говорить ее матери.

– Это все погубит. Нам не позволят…

– Что не позволят?

– Видеться друг с другом.

– Нелл, дорогая, я ведь хочу жениться на тебе. И ты тоже хочешь выйти за меня замуж, верно? Я хочу, чтобы мы поженились как можно – скорее.

И тогда она впервые почувствовала раздражение. Неужели Вернон не понимает, как обстоят дела? Он рассуждает как мальчишка!

– У нас совсем нет денег, Вернон.

– Знаю. Уверяю, я буду усердно работать. Ты ведь не возражаешь против бедности, Нелл?

Она ответила, что нет, так как именно этого от нее ожидали, но понимала, что ее ответ не назовешь чистосердечным. Ничего нет хуже бедности. Вернон не понимает, насколько это трудно и противно. Нелл внезапно почувствовала себя намного старше и опытнее его. Он говорит как романтический юнец, совсем не знающий жизни!

– Почему все не может оставаться по-прежнему, Вернон? Мы ведь сейчас так счастливы!

– Конечно, счастливы, но мы можем быть еще счастливее. Я хочу обручиться с тобой – хочу, чтобы все знали, что ты принадлежишь мне.

– Ну и что это изменит?

– Возможно, ничего. Но я хочу иметь право встречаться с тобой, а не переживать, когда ты проводишь время с типами вроде этого осла Дейкра.

– Вернон, неужели ты ревнуешь?

– Я знаю, что не должен ревновать. Но ты не представляешь, Нелл, как ты прекрасна! Любой мужчина может влюбиться в тебя – даже этот старый напыщенный американец.

Нелл слегка покраснела.

– По-моему, ты только все испортишь, – пробормотала она.

– Думаешь, твоя мать рассердится на тебя? Я объясню, что это моя вина. В конце концов, она имеет право знать. Я понимаю, миссис Верекер будет разочарована, так как, наверно, хотела, чтобы ты вышла замуж за богача. Это вполне естественно. Но ведь богатство не делает человека счастливым, верно?

– А что ты знаешь о бедности? – с отчаянием в голосе спросила Нелл.

– Разве я не беден? – удивленно отозвался – Вернон.

– Нет. Ты учился в школе и в университете, а каникулы проводишь с богатой матерью. Ты ничего не знаешь об этом…

Нелл умолкла. Сейчас слова давались ей нелегко. Как ей описать удручающую картину – отчаянные попытки выглядеть достойно, легкость, с которой тебя бросают друзья, если тебе это не удается, высокомерные взгляды, пренебрежительные замечания и, самое худшее, покровительственное отношение? Так было и при жизни капитана Верекера, и после его смерти. Вообще-то можно было бы жить в сельском коттедже, никого не принимать, никогда не ходить на танцы, как другие девушки, не иметь красивой одежды – одним словом, гнить заживо, ничего себе не позволяя. Сама мысль о подобном существовании приводила ее в ужас. Как это несправедливо – не иметь денег! Единственный путь к спасению – выгодный брак. Тогда больше не будет ни презрения, ни уловок, ни вечной борьбы.

Конечно, об этом не думаешь как о браке ради денег. Нелл, с присущим молодости оптимизмом, всегда воображала, что влюбится в красивого и богатого мужчину. Но теперь она влюбилась в Вернона Дейра и хотела просто быть счастливой, не думая о замужестве.

Нелл почти ненавидела Вернона за то, что он спустил ее с неба на землю. Почему он считает само собой разумеющимся, что ради него она готова жить в бедности? Если бы он хотя бы сказал об этом по-другому. «Я не должен спрашивать о таком, но ты уверена, что смогла бы вынести это ради меня?» Что-нибудь в этом роде.

Тогда она бы чувствовала, что ее жертву ценят по достоинству. Ведь это настоящая жертва! Она не хочет и боится бедности – ей ненавистна даже мысль о ней. Беспечное отношение Вернона к их совместной жизни возмущало Нелл. Легко не заботиться о деньгах, если ты никогда не ощущаешь их отсутствия. А Вернон никогда его не ощущал, хотя и не сознавал этого. Он жил в полном комфорте, ни в чем не нуждаясь.

А теперь он спрашивает, не возражает ли она против бедности!

– Я была бедной и знаю, что это такое.

Нелл снова почувствовала себя на много лет старше Вернона. Он настоящий ребенок! Разве ему известно о том, как трудно получить кредит и сколько они с матерью уже задолжали? Она внезапно ощутила себя одинокой и несчастной. Что хорошего в мужчинах? Они говорят красивые слова, признаются в любви, но никогда не стараются тебя понять. И Вернон такой же, как все. Он только дуется, всем своим видом показывая, как низко она пала в его глазах.

– Конечно, если ты меня не любишь…

– Ты ничего не понимаешь, – устало отозвалась Нелл.

Они беспомощно смотрели друг на друга, не понимая, что с ними происходит.

– Ты не любишь меня, – сердито повторил Вернон.

– Я люблю тебя, Вернон. Люблю, люблю…

Внезапно, словно по волшебству, любовь снова овладела ими. Они обнимались и целовались, испытывая давнее заблуждение всех влюбленных, что все обязательно будет хорошо, если они любят друг друга. Вернон одержал победу. Нелл больше не возражала против того, чтобы он обо всем рассказал ее матери. В его объятиях она не могла спорить. Куда лучше радоваться тому, что ты любима, и говорить: «Да, дорогой, поступай как хочешь».

И все же, хотя Нелл этого не сознавала, в глубине души у нее отложилось чувство обиды…

3

Миссис Верекер была умной женщиной. Ее застигли врасплох, но она и виду не показала, придерживаясь совсем не той линии, какой ожидал от нее Вернон. Происходящее ее даже слегка забавляло.

– Значит, вы, детки, считаете, что любите друг друга? Ну-ну!

Миссис Верекер слушала Вернона с выражением добродушной иронии, от которого у него в конце концов стал заплетаться язык, а когда он умолк, глубоко вздохнула:

– Вот что значит быть молодыми! Как же я вам завидую! А теперь выслушайте меня, мой мальчик. Я не собираюсь запрещать помолвку или совершать другие столь же мелодраматические поступки. Если Нелл действительно хочет выйти за вас замуж, значит, она выйдет. Я не говорю, что не буду разочарована. Нелл мое единственное дитя, и я надеялась, что ее мужем станет человек, который сможет дать ей все самое лучшее, обеспечив роскошью и комфортом. По-моему, это вполне естественные надежды.

Вернону пришлось согласиться. Спокойная рассудительность миссис Верекер явилась для него полной неожиданностью и сбивала с толку.

– Как я сказала, я не намерена запрещать – помолвку. Мое единственное условие – Нелл – должна быть твердо уверена в том, что приняла окончательное решение. Надеюсь, вы с этим со-гласны?

Вернон снова согласился, чувствуя, что его затягивают в паутину, из которой ему вряд ли удастся выбраться.

– Нелл очень молода. Это ее первый сезон. Я хочу предоставить ей все шансы убедиться, что вы нравитесь ей больше любого другого мужчины. Если вы обручитесь друг с другом – это одно, но объявлять о помолвке публично – совсем другое. На это я не могу согласиться. Ваши отношения пока следует сохранить в тайне. Надеюсь, вы понимаете, что это справедливо. Нелл должна иметь право изменить свое решение, если она этого за-хочет.

– Но она не захочет!

– Тогда тем более нет причин для возражений. Как джентльмен, вы едва ли можете действовать по-иному. Если вы согласитесь на эти условия, я не буду препятствовать вашим встречам с Нелл.

– Дорогая миссис Верекер, я хотел бы поскорее жениться на Нелл.

– И что же вы можете предложить своей жене?

Вернон сообщил ей о жалованье, которое он получал от дяди, и объяснил ситуацию с Эбботс-Пуиссантс.

Когда он закончил, миссис Верекер сделала сжатое, но впечатляющее резюме предстоящих расходов – платы за аренду дома, жалованья слугам, стоимости одежды, даже деликатно коснулась возможной необходимости детских колясок, – а затем сопоставила эту картину с теперешним положением Нелл.

Вернон чувствовал себя как царица Савская[12] – вся его энергия выдохлась под напором беспощадной логики. Конечно, мать Нелл – жестокая, безжалостная женщина, и все же невозможно оспорить ее точку зрения. Им с Нелл придется подождать. Он должен, как сказала миссис Верекер, дать ей все шансы убедиться в правильности выбора или изменить свое решение. Слава богу, что она никогда не откажется от своего слова!

Вернон сделал последнюю попытку:

– Мой дядя может увеличить мне жалованье. Он неоднократно говорил о преимуществах ранних браков, так что мое решение его обрадует.

– Вот как? – Миссис Верекер задумалась. – А у него есть дочери?

– Да, пятеро, и две старших уже замужем.

Миссис Верекер улыбнулась. Простодушный мальчик не понял смысл ее вопроса. Но она узнала то, что хотела.

– Тогда пока оставим все как есть, – сказала она.

Умная женщина!

4

Вернон покинул дом Нелл с неспокойной душой. Ему очень хотелось посоветоваться с кем-нибудь, на чье мнение положиться. Он подумал о Джо, но затем покачал головой. Они с Джо едва не поссорились из-за Нелл. Джо презирала ее, как «пустоголовую светскую девицу». К сожалению, она не-справедлива и предубеждена. Чтобы заслужить благосклонность Джо, нужно было носить короткую стрижку, блузу, в которой щеголяют художники, и жить в Челси[13].

Пожалуй, для этой цели лучше всего подходит Себастьян. Он надежный парень, всегда готов понять твою точку зрения и дать полезный совет, руководствуясь своим практичным умом.

К тому же Себастьян богат. Будь у Вернона такие деньги, он мог бы хоть завтра жениться на Нелл. Хотя, с другой стороны, несмотря на все свои деньги, Себастьян не сумел заполучить девушку, которую любил. Жаль! Вернону хотелось, чтобы Джо вышла за Себастьяна, а не за какого-нибудь неудачника, возомнившего себя художником.

Увы, Себастьяна не оказалось дома. Вернона любезно приняла миссис Левин, выслушала, посочувствовала и утешила. Толстая старая миссис Левин, с ее гагатовой брошью, бриллиантами и жирными черными волосами, понимала его лучше, чем собственная мать.

– Не нужно расстраиваться, дорогой, – говорила она. – Наверно, все дело в девушке? Себастьян точно так же огорчается из-за Джо. Я говорю ему, что нужно потерпеть. Джо сейчас просто капризничает, она скоро угомонится и поймет, что ей нужно на самом деле.

– Я бы очень хотел, чтобы она вышла замуж за Себастьяна. Тогда бы наше трио сохранилось.

– Да, я тоже очень люблю Джо. Не то чтобы я считала ее подходящей женой для Себастьяна – они слишком разные, чтобы понимать друг друга. Я женщина старомодная, дорогой, и хотела бы, чтобы мой мальчик женился на еврейке. Общие интересы, одинаковые инстинкты всегда на пользу браку. К тому же еврейки – хорошие матери. Ну, может, так и случится, если Джо твердо решила не выходить за него замуж. Это и к тебе относится, Вернон. Жениться на кузине не так уж плохо.

– Мне? Жениться на Джо?

Вернон изумленно уставился на нее. Миссис Левин добродушно рассмеялась, тряся многочисленными подбородками:

– На Джо? Конечно нет. Я имею в виду твою кузину Энид. В Бирмингеме об этом поговаривают, верно?

– Да нет… Во всяком случае… Я уверен, что нет.

Миссис Левин снова засмеялась:

– Понимаю, до сих пор ты об этом никогда не думал. Но это недурной план, если у тебя ничего не выйдет с другой девушкой. Тогда деньги останутся в семье.

Когда Вернон вышел на улицу, его мозг бешено работал. Все факты выстраивались в один ряд – шутки и намеки дяди Сидни, постоянное навязывание ему Энид. Так вот что имела в виду миссис Верекер. Его хотят женить на Энид!

Вернон припомнил еще кое-что. Его мать, перешептывающаяся с подругой о двоюродных брате и сестре… Ему пришла в голову внезапная идея. Так вот почему Джо позволили уехать в Лондон! Его мать опасалась, что он и Джо…

Неожиданно Вернон расхохотался. Он и Джо! Это лишний раз доказывало, как плохо мать его понимала. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не мог бы влюбиться в Джо. Они были и всегда будут как брат и сестра. У них одинаковые симпатии, одинаковые расхождения во мнениях. Они вылеплены из одного теста, и у них – тут дело ясное – никогда не может быть романа.

Энид! Так вот что задумал дядя Сидни. Бедного старика ждет разочарование, и поделом ему – не надо быть таким самоуверенным тупицей.

Хотя, возможно, он делает поспешные выводы. Может быть, к этому стремится не дядя Сидни, а его мать. Как бы то ни было, дядя Сидни скоро узнает правду.

5

Разговор Вернона с дядей никак нельзя было назвать удовлетворительным. Дядя Сидни был огорчен и обеспокоен, хотя пытался скрыть это от Вернона. Не зная, какого курса следует придерживаться, он предпринял несколько попыток в разных направлениях.

– Чепуха! Ты слишком молод, чтобы жениться.

Вернон напомнил дяде его собственные слова.

– Чушь! Я не имел в виду брак такого сорта. Отлично знаю, чего стоят эти великосветские девицы.

Вернон горячо запротестовал.

– Извини, мой мальчик, я не хотел оскорбить твои чувства. Верь мне, такие девушки выходят замуж только ради денег. Через несколько лет ты будешь ей совершенно безразличен.

– Я думал, что, может быть… – Вернон сконфуженно умолк.

– Что я обеспечу тебе более солидный доход, а? Это предложила молодая леди? По-твоему, это бизнес, мой мальчик? Вижу, ты отлично понимаешь, что нет.

– Я не считаю себя достойным даже того, что вы мне платите, дядя Сидни.

– Ну-ну, я этого не сказал. Для начала ты работаешь совсем не плохо. Жаль, что ты ввязался в эту историю. Мой тебе совет – забудь эту девушку.

– Я не могу этого сделать, дядя Сидни.

– Ну, меня это не касается. Кстати, ты говорил об этом с твоей матерью? Нет? Ну так поговори. Бьюсь об заклад, она скажет то же, что и я. И не забывай старую поговорку: лучший друг мальчика – его мать.

Почему дядя Сидни вечно болтает глупости? Он делал это, сколько Вернон его помнил. И тем не менее он толковый и проницательный бизнесмен.

Ну, ничего не поделаешь. Остается только набраться терпения и ждать. Первое очарование любви прошло – теперь Вернон знал, что она может быть не только раем, но и адом. Ему так нужна была Нелл…


«Дорогая, – писал он ей, – нам придется терпеливо ждать. Во всяком случае, мы будем часто видеться. Твоя мать повела себя очень достойно – куда достойнее, чем я ожидал. Я понимаю, что она – права. Ты должна иметь возможность убедиться, что не полюбишь никого, кроме меня. Так? Этого ведь не случится, дорогая? Я знаю, что не случится. Мы будем любить друг друга вечно. Не важно, будем ли мы бедны, – с тобой рай даже в шалаше…»

Глава 6

Позиция матери принесла Нелл облегчение. Она – опасалась упреков и обвинений, инстинктивно страшась любых сцен и резких слов. Иногда она с горечью думала: «Я трусиха. Я не могу ничему противиться».

Нелл, безусловно, боялась своей матери. Миссис Верекер обладала суровым и властным характером, позволявшим ей твердо подчинять более слабые натуры, с которыми она вступала в контакт. А Нелл подчинялась особенно легко, зная, что мать любит ее и искренне стремится обеспечить ей счастливую жизнь, которой была лишена сама.

Поэтому Нелл испытала колоссальное облегчение, когда миссис Верекер ограничилась следующим замечанием:

– Если ты намерена вести себя глупо, то это твое дело. У большинства девушек бывают увлечения, которые ни к чему не приводят. Терпеть не могу эту сентиментальную чепуху. Возможно, пройдут годы, прежде чем этот парень сможет позволить себе жениться, и ты только сделаешь себя несчастной. Но можешь поступать как тебе угодно.

Презрительное отношение матери не прошло для Нелл бесследно. Она надеялась, что дядя Вернона придет им на помощь. Но письмо Вернона развеяло эту надежду.

Им придется ждать – может быть, очень долго.

А тем временем миссис Верекер использовала свои методы. Однажды она предложила Нелл навестить старую подругу – девушку, которая вышла замуж несколько лет назад. Амели Кинг была ослепительным созданием, и Нелл еще в школе восхищалась и завидовала ей. Она могла рассчитывать на блестящую партию, но, ко всеобщему удивлению, вышла замуж за молодого человека, вынужденного зарабатывать себе на жизнь, и исчезла из их привычного веселого мира.

– Нехорошо забывать старых друзей, – наставительно сказала миссис Верекер. – Уверена, что Амели будет рада, если ты навестишь ее, а тебе сегодня все равно нечем заняться.

Нелл послушно отправилась на Гленстер-Гарденз, 35, в Илинге.

День был жаркий. Нелл села в пригородный поезд и, прибыв на станцию Илинг-Бродвей, спросила дорогу.

Гленстер-Гарденз оказалась мрачной улицей примерно в миле от станции, по обеим сторонам которой теснились похожие друг на друга домишки. Дверь дома номер 35 открыла неряшливого вида горничная в грязном фартуке, которая провела Нелл в маленькую гостиную. Несмотря на пару предметов старинной мебели и красивые, хотя и полинявшие портьеры, помещение выглядело неопрятным и захламленным детскими игрушками и поломанными вещами. Из соседней комнаты послышался детский плач, когда дверь открылась и вошла Амели.

– Как хорошо, что ты приехала, Нелл! Мы ведь столько лет не виделись.

Внешность подруги потрясла Нелл. Неужели это изящная и очаровательная Амели? Ее бесформенная фигура была облачена в явно самодельную кофту, лицо казалось усталым и озабоченным – прежнего блеска как не бывало.

Они сели и поболтали. Вскоре Амели показала Нелл двух детей – мальчика и маленькую девочку в кроватке.

– Надо бы выйти с ними погулять, – сказала Амели, – но я очень устала. Ты не представляешь, насколько утомительно ходить по магазинам с коляской, как мне пришлось сегодня утром.

Мальчик был симпатичным, а девочка выглядела больной и капризной.

– У нее режутся зубки, – объяснила Амели, – и к тому же, как говорит доктор, плохое пищеварение. Хоть бы она не плакала ночью. Это раздражает Джека – ему нужно выспаться после рабочего дня.

– У вас нет няни?

– Мы не можем себе это позволить, дорогая. У нас есть горничная, которая открыла тебе дверь. Она слабоумная, но с работой справляется. Обычно служанки шарахаются от домов, где есть дети… Мэри, принеси чай! – крикнула Амели и вернулась вместе с Нелл в гостиную. – Знаешь, Нелл, я почти жалею о том, что ты пришла. Ты такая нарядная и хорошенькая – напоминаешь мне о минувших днях. О всех забавах и развлечениях – теннисе, гольфе, танцах, вечеринках…

– Но ты счастлива? – робко спросила Нелл.

– О, конечно. Просто я люблю пожаловаться. Джек очень славный, дети тоже, просто иногда слишком устаешь, чтобы о ком-то или о чем-то заботиться. Мне кажется, я все бы отдала за ванную с кафельными плитками, банную соль, служанку, которая расчесывала бы мне волосы, за шелковое платье. А когда слышишь, как очередной богатый идиот – заявляет, что не в деньгах счастье… – Она горько усмехнулась. – Расскажи мне какие-нибудь новости, Нелл. Я теперь так далека от всего. Не имея денег, трудно быть в курсе событий. Тем более что я давно не вижусь ни с кем из нашей прежней компании.

Они немного посплетничали – одна из подруг вышла замуж, другая поссорилась с мужем, третья опять родила, четвертая оказалась замешанной в скандале…

Служанка подала чай и хлеб с маслом на грязноватом серебряном подносе. Когда они заканчивали чаепитие, входную дверь открыли ключом и из холла послышался недовольный мужской голос:

– Амели, это никуда не годится. Ты ведь обещала отнести Джоунсам этот пакет, но так этого и не сделала. Вечно ты все забываешь!

Амели выбежала в холл, что-то шепнула мужу, привела его в гостиную, где он поздоровался с Нелл. Ребенок в детской снова зашелся плачем.

– Я должна пойти к дочке, – сказала Амели и быстро вышла.

– Ну и жизнь! – вздохнул Джек Хортон. Он все еще выглядел привлекательным, несмотря на поношенную одежду и недовольную складку у рта. – Вы застали нас в неудачный момент, мисс Верекер. – Впрочем, у нас всегда так. Мотаешься туда-сюда в поездах в мерзкую погоду, а дома тоже покоя нет!

Он рассмеялся, словно удачно пошутил, и Нелл вежливо улыбнулась. Амели вернулась с ребенком на руках. Нелл поднялась, и они проводили ее до двери. Амели попросила передать привет миссис Верекер и помахала рукой.

У ворот Нелл обернулась и увидела на лице Амели выражение зависти.

Сердце Нелл упало. Неужели таков неизбежный конец? Неужели бедность убивает любовь?

Она вышла на дорогу и направилась к станции, и вдруг знакомый голос заставил ее вздрогнуть.

– Мисс Нелл! Вот так встреча! – Большой «Роллс-Ройс» затормозил у обочины. За рулем сидел улыбающийся Джордж Четвинд. – Это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Я подумал, что вижу – девушку, похожую на вас со спины, и притормозил, чтобы взглянуть на лицо, а это оказались вы. Если вы возвращаетесь в Лондон, то садитесь в машину.

Нелл послушно села рядом с ним. Автомобиль гладко заскользил вперед, набирая скорость. Это ощущение казалось Нелл божественным.

– Что вы делаете в Илинге?

– Я навещала друзей.

Побуждаемая какой-то загадочной силой, она рассказала о своем визите. Четвинд внимательно слушал, управляя машиной с мастерством опытного водителя.

– Бедная девушка, – с сочувствием промолвил он. – Мне кажется, женщинам следует создавать легкую жизнь. Они должны быть обеспечены всем, что им нужно. – Четвинд посмотрел на Нелл и добавил: – Вижу, встреча с друзьями вас расстроила. У вас очень доброе сердце.

На душе у Нелл внезапно потеплело. Ей нравился Джордж Четвинд. От него исходило ощущение силы и надежности. Ей нравились его деревянное лицо и седеющие на висках волосы, нравилось, как прямо он сидит и как твердо держит руль. Джордж казался человеком, способным справиться с любыми обстоятельствами, на которого всегда можно положиться, который всегда взвалит ношу на свои, а не на чужие плечи. Такого мужчину приятно встретить под конец утомительного дня.

– У меня покосился галстук? – внезапно спросил он, не оборачиваясь.

Нелл засмеялась:

– Я уставилась на вас? Простите.

– Я почувствовал ваш взгляд. Ну и каким я вам кажусь – придурковатым?

– Совсем наоборот.

– Только не делайте мне комплименты из вежливости. Вы так меня смутили, что я чуть не столкнулся с трамваем.

– Я всегда говорю то, что думаю.

– Вот как? Интересно… – Его голос слегка изменился. – Я уже давно хотел сказать вам кое-что и сейчас набрался смелости, хотя это и неподходящее место. Выходите за меня замуж, Нелл. Вы так нужны мне.

– Нет! – испуганно воскликнула Нелл. – Я… я не могу.

Четвинд бросил на нее быстрый взгляд, потом слегка сбавил скорость.

– Я знаю, что слишком стар для вас…

– Нет… Я не это имела в виду…

На его губах мелькнула улыбка.

– Я старше вас минимум лет на двадцать, Нелл. Конечно, это много. Но, как ни странно, я уверен, что могу сделать вас счастливой.

Минуту-другую Нелл сосредоточенно молчала, затем тихо произнесла:

– Я не могу…

– Превосходно! На сей раз вы говорите уже не так уверенно.

– Но я в самом деле…

– Я не стану сейчас особенно настаивать. Будем считать, что вы ответили «нет». И запомните, я могу долго ждать того, что хочу получить. Хочу верить, что в один прекрасный день вы скажете «да».

– Не скажу!

– Скажете, дорогая. Надеюсь, у меня нет соперника? Уверен, что нет.

Нелл не ответила. Она напоминала себе, что обещала матери никому не рассказывать о своей помолвке, и в глубине души чувствовала стыд.

Джордж Четвинд завел веселый светский раз-говор.

Глава 7

Август был трудным месяцем для Вернона. Нелл с матерью уехали в Динар. Он писал Нелл, и она ему отвечала, но в ее письмах не было ничего, что могло бы его порадовать. Нелл писала, что весело проводит время, хотя и жалеет, что его нет рядом.

Работа Вернона носила чисто рутинный характер и не требовала большой сообразительности. Нужны были только методичность и аккуратность. Так что его ум ничто не отвлекало от тайной любви и музыки.

Вернон решил написать оперу на сюжет полузабытой детской сказки о принцессе в башне. В его мыслях она ассоциировалась с Нелл – теперь вся сила его любви устремилась в новое русло.

Вернон работал как проклятый. Слова Нелл о его беззаботном проживании с матерью не давали ему покоя, и он настоял на том, чтобы жить отдельно. Ему удалось снять дешевую квартиру, создавшую абсолютно незнакомое ему чувство свободы. В «Кери-Лодж» Вернон никогда не смог бы толком сосредоточиться. Мать все время хлопотала бы над ним, уговаривая то поесть, то подышать свежим воздухом, то лечь спать. А на Артур-стрит он часто с наслаждением засиживался до пяти утра.

Вернон сильно похудел и выглядел изможденным. Майра беспокоилась о его здоровье и навязывала ему тонизирующие средства, но он уверял, что чувствует себя великолепно. Вернон никогда не рассказывал матери о своих занятиях. Иногда он впадал в отчаяние, а иногда ощущал прилив творческих сил, удачно завершив очередной фрагмент.

Вернон неоднократно ездил в Лондон и проводил уик-энд с Себастьяном, который в свою очередь дважды приезжал к нему в Бирмингем. В этот период Себастьян был для Вернона самой надежной опорой. Вернон по-прежнему был очень привязан к другу, а кроме того, высоко ценил его мнение во всех областях искусства. Он играл ему отрывки на взятом напрокат пианино, объясняя, как они будут оркестрованы. Себастьян слушал, молча кивая, а потом обычно говорил:

– Это должно получиться, Вернон. Продолжай.

Он тщательно воздерживался от резко-критических замечаний, считая, что они могут стать роковыми. Вернон на этой стадии творчества нуждался только в поощрении.

– Именно этим ты намеревался заниматься в Кембридже? – спросил однажды Себастьян.

Вернон задумался.

– Нет, – ответил он наконец. – Во всяком случае, это не то, что я представлял себе вначале – после того концерта. Та идея исчезла – возможно, она вернется через некоторое время. Очевидно, эта вещь будет достаточно традиционной. Но я так ее и – задумал.

– Понятно.

При встрече с Джо Себастьян откровенно высказал ей то, что думал.

– Вернон называет свое сочинение вполне традиционным, я же считаю, что это не так. Оно совершенно необычно – особенно в том, что касается оркестровки, – ему, правда, недостает еще мастерства. Это блестяще, но незрело.

– Ты говорил ему об этом?

– Господи, конечно нет! Одно обескураживающее слово – и он выбросит всю работу в мусорную корзину. Я знаю эту породу. Сейчас я кормлю его похвалами по чайной ложке. Позже нам понадобятся садовые ножницы и поливальный шланг. Я путаюсь в метафорах, но ты знаешь, что я имею в виду.

В начале сентября Себастьян устроил прием в честь герра Радмаагера, знаменитого композитора. Вернон и Джо были приглашены.

– Нас будет всего около дюжины, – сказал Себастьян. – Анита Куорл, балерина, – меня интересуют ее танцы, хотя она форменная маленькая стерва. Джейн Хардинг поет в Английской опере – вам она понравится. Правда, Джейн неправильно выбрала профессию – она актриса, а не певица. Вы двое, Радмаагер и еще два-три человека. Радмаагера заинтересует Вернон – он расположен к молодому поколению.

Джо и Вернон были в восторге.

– Думаешь, я смогу создать что-то стоящее, Джо? – В голосе Вернона не слышалось особого энтузиазма.

– Конечно! – отважно заверила его Джо.

– Ну, не знаю. Все, что я написал в последнее время, никуда не годится. Я хорошо начал, но сейчас выдохся, толком ничего не создав.

– Очевидно, потому, что ты работаешь целыми днями.

– Да, наверно… – Он помолчал. – Будет чудесно познакомиться с Радмаагером. Он один из немногих, которые пишут настоящую музыку. Я бы хотел поговорить с ним о своих идеях, но, боюсь, это выглядело бы чудовищной дерзостью.

Прием носил неформальный характер. Себастьян устроил его в большой студии, где не было ничего, кроме концертного рояля на возвышении и большого количества подушек, разбросанных по полу. В углу поспешно установили стол, нагрузив его всевозможными яствами.

Каждый брал себе что хотел и усаживался на по-душку. Когда прибыли Джо и Вернон, на возвышении танцевала маленькая рыжеволосая девушка с гибким мускулистым телом. Танец не блистал изяществом, хотя был по-своему зажигательным. Девушка спрыгнула со сцены под бурные аплодисменты.

– Браво, Анита, – одобрил Себастьян и обратился к Вернону и Джо: – Вы взяли еду? Тогда садитесь рядом с Джейн – вот она.

Они заняли указанное место. Джейн была высокой женщиной с красивой фигурой, пышными темно-каштановыми волосами и глубоко посаженными зелеными глазами. Вернон подумал, что ей около тридцати лет. Она казалась ему не слишком красивой – у нее были чересчур широкое лицо и острый подбородок, – но по-своему привлекательной.

Джо сразу же заговорила с ней. В последнее время ее увлечение скульптурой пошло на убыль. У нее было недурное сопрано, и сейчас она носилась с идеей стать оперной певицей.

Джейн Хардинг слушала с достаточным сочувствием, время от времени вставляя краткие замечания.

– Если хотите, можете прийти ко мне в квартиру, – сказала она наконец. – Я послушаю вас и сразу определю, чего стоит ваш голос.

– Правда? Это очень любезно с вашей стороны.

– Пустяки. Вы можете мне доверять – в отличие от тех, кто зарабатывает на жизнь уроками, у меня нет причин вас обманывать.

Себастьян поднялся и сказал:

– Твоя очередь, Джейн.

Она тоже встала, огляделась и кратко скомандовала, словно обращаясь к собаке:

– Мистер Хилл!

Маленький человечек пробился сквозь толпу, извиваясь, как червь, и поднялся следом за ней на возвышение.

Джейн спела французскую песню, которую Вернон никогда не слышал раньше:

J’ai perdu mon amie – elle est morte.
Tout s’en va cette fois pour jamais,
Pour jamais, pour toujours elle emporte
Le dernier des amours que j’aimais.
Pauvres nous! Rien ne m’a crié l’heure
Оù là bas se noyait son lincueil
On m’a dit «Elle est morte!» Et tout seul
Je répète «Elle est morte!» Et je pleure…[14]

Подобно большинству тех, кто слышал пение Джейн Хардинг, Вернон не мог критиковать ее голос. Она создавала эмоциональную атмосферу – голос был всего лишь инструментом. Чувство безвозвратной потери, страшного горя и, наконец, облегчение в слезах…

Раздался гром аплодисментов.

– Поразительная сила эмоций, – пробормотал Себастьян.

Джейн запела вновь. На сей раз это была норвежская песня о снегопаде. Теперь в ее голосе вовсе не было эмоций – он был монотонным и чистым, как белые хлопья снега, истаивая в воздухе на последней ноте.

В ответ на аплодисменты Джейн спела еще одну песню. Вернон внезапно насторожился и сел – прямо.

Мне фею в лесу повстречать довелось,
С руками как гипс, с океаном волос.
И был обращенный ко мне ее лик
Прекрасен, как небо, но странен и дик…

Публика застыла как зачарованная. Джейн смотрела куда-то мимо них – словно видя перед собой нечто волшебно-прекрасное и в то же время пугающее.

Когда она умолкла, в зале прозвучал громкий вздох. Толстый широкоплечий мужчина с подстриженными ежиком седыми волосами торопливо протолкался к Себастьяну:

– Я наконец прибыл, мой дорогой Себастьян, и хочу сразу же поговорить с этой молодой леди.

Себастьян направился вместе с ним к Джейн. Герр Радмаагер взял ее за руку и окинул внимательным взглядом.

– Так, – сказал он наконец. – Физические данные хорошие. Думаю, с кровообращением и пищеварением все в порядке. Дайте мне ваш адрес, и я к вам зайду. Договорились?

«Эти люди спятили», – подумал Вернон.

Но он заметил, что Джейн Хардинг воспринимает все как должное. Она написала адрес, еще несколько минут поговорила с Радмаагером, потом подошла к Джо и Вернону.

– Себастьян хороший друг, – заметила Джейн. – Он знает, что герр Радмаагер подыскивает Сольвейг[15] для своей новой оперы «Пер Гюнт». Вот почему он пригласил меня сегодня.

Джо встала и отошла поговорить с Себастьяном. Вернон и Джейн остались вдвоем.

– Скажите, – неуверенно начал Вернон, – эта песня, которую вы пели…

– «Снегопад»?

– Нет, последняя. Я… я слышал ее много лет назад – в детстве.

– Не могу поверить. Я думала, это семейная – тайна.

– Мне пела ее сиделка, когда я сломал ногу. Песня мне очень нравилась, но я никогда не думал, что услышу ее снова.

– Интересно, – задумчиво промолвила Джейн Хардинг. – Это не могла быть моя тетя Франсис?

– Да, ее звали Франсис. Она была вашей тетей? Что с ней стало?

– Она давно умерла – заразилась дифтерией от пациента.

– О! Мне очень жаль… – Помолчав, Вернон добавил: – Я всегда помнил ее. Она была мне настоящим другом.

Встретив спокойный взгляд зеленых глаз Джейн, он сразу понял, кого она ему напоминает. Конечно, няню Франсис!

– Вы пишете музыку, не так ли? – спросила Джейн. – Себастьян рассказывал мне о вас.

– Да – по крайней мере, пытаюсь.

Вернон снова умолк. «Она ужасно привлекательна, – думал он. – Но почему я ее боюсь?»

Внезапно Вернон почувствовал радостное возбуждение – он знал, верил, что может создать нечто стоящее…

Себастьян окликнул его и представил Радмаагеру. Знаменитый композитор держался доброжелательно.

– Меня заинтересовало то, что я слышал о вашей работе от моего молодого друга. – Он положил руку на плечо Себастьяна. – Он очень проницателен и, несмотря на возраст, редко ошибается. Мы устроим встречу, и вы покажете мне то, что сочиняете.

Радмаагер отошел в сторону. Вернон дрожал от волнения. Неужели он в самом деле имел в виду это? Увидев, что Джейн ему улыбается, Вернон подошел к ней и сел рядом. Радость внезапно сменилась унынием. Что толку в его попытках? Ведь он связан по рукам и ногам с дядей Сидни и Бирмингемом. Невозможно сочинять музыку, не посвящая ей все время, все мысли и всю душу.

Вернон жаждал сочувствия. Если бы здесь была Нелл! Она так его понимает.

Подняв взгляд, он увидел, что Джейн Хардинг наблюдает за ним.

– В чем дело? – спросила она.

– Я бы хотел умереть, – с горечью отозвался – Вернон.

Джейн приподняла брови.

– Ну, – заметила она, – если вы подниметесь на крышу этого дома и прыгнете вниз, может быть, ваше желание исполнится.

Едва ли Вернон ожидал подобного ответа. Он возмущенно посмотрел на Джейн, но ее спокойный взгляд сразу же его обезоружил.

– Во всем мире меня интересует только одна вещь, – со страстью в голосе сказал он. – Я хочу сочинять музыку. Я могу это делать. А вместо этого мне приходится заниматься бизнесом, который я ненавижу. Терять попусту день за днем! Это невыносимо!

– Если вам не нравится бизнес, то почему вы им занимаетесь?

– Потому что я должен это делать.

– Очевидно, не только должны, но и хотите – иначе вы бы забросили его к черту, – хладнокровно промолвила Джейн.

Вернон почувствовал гнев. Она ничего не понимает! Ей кажется, что если хочешь чем-то заниматься, то незачем себе в этом отказывать.

Неожиданно он рассказал ей обо всем – об Эбботс-Пуиссантс, концерте, предложении дяди, наконец, о Нелл.

– Вы ожидали, что жизнь будет походить на волшебную сказку, верно? – не скрывая иронии, спросила Джейн, когда он умолк.

– Что вы имеете в виду?

– Вы хотите жить в доме ваших предков, жениться на любимой девушке, стать богачом и быть при этом великим композитором. Если вы очень постараетесь, то, думаю, сможете осуществить одно из этих четырех желаний. Но едва ли вы можете добиться всего. Жизнь не похожа на дешевый роман.

В этот момент Вернон по-настоящему ненавидел Джейн, хотя чем-то она по-прежнему привлекала его. Он снова ощутил ту странную эмоциональную атмосферу, которую она создавала своим пением. «Магнитное поле – вот что это такое, – думал он. – И все-таки она мне не нравится. Я боюсь ее».

К ним подошел длинноволосый молодой человек. Он был шведом, но превосходно говорил по-английски.

– Себастьян сказал, что вы пишете музыку будущего, – обратился он к Вернону. – У меня есть теории относительно будущего. Время – всего лишь еще одно измерение пространства. В нем можно передвигаться взад-вперед, так же как в пространстве. Половина сновидений – смутные воспоминания о будущем. А с близкими людьми вы можете быть разделены не только в пространстве, но и во времени.

Так как швед явно был сумасшедшим, Вернон не обратил на его краснобайство внимания. Но Джейн заинтересованно склонилась вперед.

– Разделены во времени, – повторила она. – Я никогда об этом не думала.

Ободренный швед продолжал рассуждать о пространстве и времени. Вернон не знал, интересует ли это Джейн. Она смотрела перед собой и, казалось, не слушала шведа. Тот не умолкал, и Вернон отошел к Джо и Себастьяну.

Джо говорила о Джейн Хардинг с энтузиазмом:

– По-моему, она просто чудесна! Как ты считаешь, Вернон? Она пригласила меня, чтобы послушать. Как бы я хотела петь как она!

– Джейн актриса, а не певица, – повторил Себастьян. – Она прекрасная женщина, к сожалению, в жизни ей не везло. Пять лет она прожила с этим скульптором – Борисом Андровым…

Джо посмотрела на Джейн с усилившимся интересом. Вернон внезапно почувствовал себя незрелым мальчишкой. Он все еще видел перед собой эти загадочные, слегка насмешливые зеленые глаза и слышал иронический голос: «Вы ожидали, что жизнь будет походить на волшебную сказку?»

И все же ему хотелось увидеться с ней снова.

Спросить у нее, не мог бы он…

Нет, не стоит. Кроме того, он так редко бывает в Лондоне…

Вернон услышал за спиной голос Джейн – глубокий и слегка хрипловатый:

– До свидания, Себастьян. Спасибо. – Она направилась к двери, бросив взгляд на Вернона: – Приходите ко мне как-нибудь. У вашей кузины есть мой адрес.

Книга третья. Джейн

Глава 1

1

Джейн Хардинг жила на верхнем этаже многоквартирного дома в Челси, выходящего фасадом на реку.

Сюда на следующий вечер после приема пришел Себастьян.

– Я все устроил, Джейн, – сообщил он. – Радмаагер придет к тебе завтра. Кажется, он предпочитает узнать, как ты живешь.

– «Как ты живешь, мне расскажи»[16], – напевно продекламировала Джейн. – Ну, я живу вполне респектабельно, к тому же совсем одна! Хочешь закусить?

– А у тебя что-нибудь есть?

– Яичница с грибами, тост с анчоусом и черный кофе, если ты посидишь смирно, пока я их приготовлю.

Она положила рядом с ним портсигар и спички и вышла из комнаты. Через четверть часа еда была готова.

– Мне нравится приходить к тебе, Джейн, – сказал Себастьян. – Ты никогда не обращаешься со мной как с набитым деньгами молодым евреем, которого может привлечь только мясо в горшочках, подаваемое в «Савое».

Джейн молча улыбнулась.

– Мне нравится твоя девушка, Себастьян, – сказала она вскоре.

– Джо?

– Да, Джо.

– Что ты о ней думаешь? – спросил Себастьян.

– Она еще очень молода, – помедлив, ответила Джейн.

Себастьян усмехнулся:

– Джо бы рассвирепела, если бы услышала тебя.

– Возможно. – Помолчав, она спросила: – Ты очень любишь ее?

– Да. Представь только, как мало имеет значения то, что ты имеешь. У меня есть практически все, что мне нужно, кроме Джо, но для меня важна только она. Понимаю, что это глупо, а вот хоть убей – ничего не могу с собой поделать. Чем отличается Джо от сотни других девушек? Почти ничем. Но для меня во всем мире существует она одна.

– Потому, что ты не можешь ее заполучить.

– Возможно. Но не думаю, что дело только в этом.

– Я тоже так не думаю.

– А что ты скажешь о Верноне? – осведомился Себастьян после паузы.

Джейн переменила позу, отвернувшись от огня в камине.

– Он интересный, – медленно ответила она. – Думаю, отчасти потому, что полностью лишен амбиций.

– По-твоему, он не честолюбив?

– Да. Он хочет, чтобы все получалось легко.

– Если так, то в музыке он ничего не добьется. Тут нужна движущая сила.

– Это верно. Я надеюсь, музыка станет той силой, которая будет двигать его.

Лицо Себастьяна прояснилось.

– Знаешь, Джейн, думаю, ты права!

Она улыбнулась, но не ответила.

– Только как быть с девушкой, с которой он помолвлен? – продолжал Себастьян.

– Что она собой представляет?

– Некоторые назовут ее красивой, а по-моему, она всего лишь хорошенькая. Делает то же, что и другие, и притом весьма мило. Боюсь, она по-настоящему влюбилась в парня.

– Тебе нечего бояться. Уверена, она не собьет твоего драгоценного гения с пути истинного.

– Это тебя ничто не собьет, Джейн, но тебе-то движущей силы не занимать.

– Тем не менее, Себастьян, меня сбить куда легче, нежели твоего Вернона. Я знаю, чего хочу, и стараюсь этого добиться, а он не знает – вернее, не хочет знать, – но это само идет к нему… И что бы «это» ни было, он будет служить ему – не важно, какой – ценой.

– Ценой для кого?

– Хотела бы я знать…

Себастьян поднялся:

– Мне пора. Спасибо за угощение, Джейн.

– Спасибо за то, что ты устроил мне встречу с Радмаагером. Ты очень хороший друг, Себастьян. Не думаю, что успех когда-нибудь тебя испортит.

– Какой там успех! – Он махнул рукой. Джейн положила руки ему на плечи и поцеловала его.

– Надеюсь, дорогой, ты получишь свою Джо. А если нет, то я уверена, что ты получишь все – остальное!

2

Герр Радмаагер пришел к Джейн Хардинг почти через две недели, явившись без предупреждения в половине одиннадцатого утра. Не извиняясь, он шагнул в квартиру и окинул взглядом гостиную:

– Вы сами обставляли ее и оклеивали обоями?

– Да.

– Вы живете здесь одна?

– Да.

– Но вы не всегда жили одна?

– Нет.

– Это хорошо, – неожиданно заявил Радмаагер и скомандовал: – Подойдите.

Взяв Джейн за обе руки, он подвел ее к окну, осмотрел с головы до ног, ущипнул за руку, открыл ей рот и заглянул в горло, наконец положил обе руки на талию.

– Вдохните как следует! А теперь выдохните!

Вынув из кармана рулетку, Радмаагер заставил Джейн повторить вдох и выдох, обмеряя при этом ей талию. Ни он, ни Джейн, казалось, не видели в происходящем ничего необычного.

– Превосходно, – сказал Радмаагер. – Отличная грудная клетка, сильное горло. К тому же вы умны, так как не прерывали меня. Я могу найти много певиц с лучшим голосом, чем у вас. Ваш голос красивый, чистый, с серебристым оттенком, но, если вы станете его форсировать, он пропадет – и что с вами будет тогда? Музыка, которую вы поете сейчас, для вас не подходит – если бы вы не были так чертовски упрямы, то вообще не брались бы за эти роли. И все-таки я вас уважаю, потому что вы настоящая артистка. – Он посмотрел ей в глаза – открыто и доброжелательно. – Теперь слушайте внимательно. Моя музыка красива и не повредит вашему голосу. В неповторимой Сольвейг Ибсен создал самый чудесный женский образ из всех, когда-либо существовавших. Моя опера целиком держится на партии Сольвейг – и чтобы ее петь, недостаточно быть хорошей певицей. Каваросси, Мэри Уонтнер, Жанна Дорта – все надеются спеть Сольвейг. Но мне они не нужны. Кто они такие? Лишенные интеллекта животные с прекрасными голосовыми связками. А для моей Сольвейг необходим совершенный инструмент, снабженный интеллектом. Вы молодая и еще неизвестная певица. Если вы мне подойдете, то в следующем году будете петь в моем «Пер Гюнте» в «Ковент-Гардене». А сейчас прошу внимания…

Радмаагер сел за рояль и заиграл странную монотонную мелодию.

– Это снег – северный снег. Вот таким должен быть ваш голос. Он белый, как скатерть, и на нем возникает рисунок. Учтите, этот рисунок в музыке, а не в вашем голосе.

Радмаагер продолжал играть, и внезапно сквозь назойливо повторяющиеся ноты начало проступать то, что он называл рисунком.

Наконец музыка смолкла.

– Ну?

– Справиться с этим будет очень трудно.

– Совершенно верно. Но у вас отличный слух. Вы ведь хотите петь Сольвейг?

– Естественно. Такой шанс выпадает раз в жизни. Конечно, если я вам подойду…

– Думаю, что подойдете. – Он встал и снова положил руки ей на плечи. – Сколько вам лет?

– Тридцать три года.

– И вы были очень несчастны, верно?

– Да.

– Сколько у вас было мужчин?

– Один.

– И он не был хорошим человеком?

– Он был очень плохим, – спокойно ответила Джейн.

– Понятно. Да, именно это написано у вас на лице. Так вот, вы вложите в мою музыку все ваши страдания и радости, но не с необузданной страстью, а с контролируемой и дисциплинированной силой. У вас есть интеллект и отвага. Без отваги ничего нельзя добиться. Трусы поворачиваются к жизни спиной. С вами этого никогда не случится. Что бы ни произошло с вами, вы встретите это с гордо поднятой головой. Но я надеюсь, дитя мое, что вам не придется много страдать… – Радмаагер повернулся и бросил через плечо: – Я пришлю вам партитуру для изучения.

Он вышел из комнаты, и вскоре входная дверь захлопнулась за ним.

Джейн сидела за столом, устремив на стену невидящий взгляд. Наконец-то ей представился шанс.

– Я боюсь… – еле слышно прошептала она.

3

Целую неделю Вернон думал о том, стоит ли ловить Джейн на слове. Он мог выбраться в Лондон на следующий уик-энд, но, возможно, Джейн будет в отъезде. Вернон ощущал себя робким и неуверенным. Не исключено, что она уже забыла о своем приглашении.

В этот уик-энд он никуда не поехал, а вскоре получил письмо от Джо, где она упоминала, что дважды виделась с Джейн. Это решило вопрос. В следующую субботу в шесть вечера он звонил в дверь квартиры Джейн Хардинг.

Джейн открыла ему сама. При виде Вернона ее глаза слегка расширились, но больше она ничем не проявила удивления.

– Входите, – пригласила Джейн. – Я заканчиваю занятия, но вы не помешаете.

Вернон последовал за ней в длинную комнату с окнами, выходящими на реку, роялем, диваном, парой стульев и стенами, оклеенными обоями с колокольчиками и нарциссами. Впрочем, на одной из стен были одноцветные темно-зеленые обои, а также картина, изображающая голые древесные стволы и чем-то напомнившая Вернону его детские приключения в лесу.

На табурете у рояля сидел маленький человечек, похожий на белого червячка.

Джейн придвинула к Вернону коробку с сигаретами, властно скомандовала: «Ну, мистер Хилл!» – и заходила взад-вперед по комнате.

Пальцы мистера Хилла проворно забегали по клавиатуре, и Джейн стала петь, большей частью вполголоса. Отдельные фразы она выпевала полным звуком, а пару раз останавливалась с раздраженным возгласом, и мистеру Хиллу приходилось повторять несколько тактов.

Внезапно Джейн прекратила пение, хлопнув в ладоши, подошла к камину, дернула шнур звонка и, обернувшись, впервые обратилась к мистеру Хиллу как к человеческому существу:

– Вы останетесь к чаю, не так ли, мистер Хилл?

Аккомпаниатор ответил, что, к сожалению, не может остаться, несколько раз виновато поклонился и выскользнул из комнаты. Горничная принесла черный кофе и горячие тосты с маслом, которые, очевидно, соответствовали представлениям Джейн о вечернем чае.

– Что это вы пели? – спросил Вернон.

– «Электру» Рихарда Штрауса[17].

– Мне понравилось. Похоже на собачью драку.

– Штраус был бы польщен. Впрочем, я понимаю, что вы имеете в виду. Музыка действительно воинственная. – Джейн придвинула к Вернону тост и добавила: – Ваша кузина была здесь дважды.

– Знаю. Она мне об этом написала.

Вернон чувствовал себя скованным. Он так хотел прийти сюда, а теперь не знал, что сказать. Общество Джейн его смущало.

– Скажите откровенно, – заговорил он наконец. – Вы бы посоветовали мне бросить работу и целиком посвятить себя музыке?

– Как я могу вам советовать? Я ведь не знаю, чем вы хотите заниматься.

– Вы говорили так же в тот вечер. Как будто все могут заниматься тем, чем хотят.

– Могут. Конечно, не всегда, но почти. Если вы хотите кого-то убить, вас ничто не остановит, хотя потом вы, разумеется, попадете на виселицу.

– Я не хочу никого убивать!

– Да, вы хотите, чтобы ваша волшебная сказка имела счастливый конец. Дядя умирает и оставляет вам все свои деньги. Вы женитесь на вашей возлюбленной и живете с ней в Эбботс… как бишь его… счастливо до конца дней.

– Не смейтесь надо мной, – сердито сказал Вернон.

Помолчав, Джейн отозвалась другим голосом:

– Я вовсе над вами не смеюсь. Я просто пыталась вмешаться в то, что меня не касается.

– Что вы имеете в виду?

– Я пыталась заставить вас глянуть в лицо реальности, забыв, что вы моложе меня лет на восемь и ваше время для этого еще не наступило.

«Я мог бы говорить с ней о чем угодно, – внезапно подумал Вернон, – хотя не уверен, что она всегда бы отвечала так, как мне хочется».

– Пожалуйста, продолжайте, – попросил он. – Конечно, с моей стороны эгоистично все время говорить о себе, но у меня на душе так неспокойно. Что вы имели в виду, сказав тем вечером, что из четырех нужных мне вещей я могу получить любую, только – не все вместе?

Джейн задумалась.

– Понимаете, чтобы получить то, что вы хотите, приходится платить или рисковать – иногда и то и другое. Например, я люблю определенную музыку, но мой голос для нее не подходит. Это камерный, а не оперный голос – он годится только для самых легких оперных партий. А я наперекор своим возможностям пою Вагнера, Штрауса – все то, что мне нравится. Платить мне, может быть, и не пришлось, но я иду на страшный риск, зная, что могу сорвать голос в любую минуту. Я посмотрела этому факту в лицо и решила, что игра стоит свеч. В вашем случае речь шла о четырех вещах. Во-первых, мне кажется, что если вы будете участвовать в дядином бизнесе еще несколько лет, то разбогатеете без особого труда, но это не слишком интересно. Во-вторых, вы хотите жить в Эбботс-Пуиссантс – вы могли бы поселиться там хоть завтра, если бы нашли богатую невесту. Далее, девушка, которую вы любите и на которой хотите жениться…

– Могу я получить ее завтра? – со злой иронией осведомился Вернон.

– По-моему, запросто.

– Как?

– Продав Эбботс-Пуиссантс. Ведь вы имеете право его продать, верно?

– Да, но я не могу…

Джейн откинулась на спинку стула и улыбнулась:

– Предпочитаете продолжать верить, что жизнь – это волшебная сказка?

– Должен быть какой-то другой способ.

– Конечно – возможно, самый простой. Ничто не мешает вам обоим пойти в ближайшую контору по регистрации браков. Для этого нужно только воспользоваться вашими конечностями.

– Вы не понимаете. Тут сотня препятствий. Я не могу просить Нелл согласиться жить в бедности. Она этого не хочет.

– Или не может.

– Что значит «не может»?

– Только то, что вы слышали. Некоторые люди не могут быть бедными.

Вернон встал и прошелся по комнате, потом опустился на коврик перед камином возле стула Джейн и посмотрел на нее:

– А как насчет четвертой вещи – музыки? Думаете, я могу чего-нибудь добиться?

– Этого я не знаю. Одного хотения тут может оказаться недостаточно. Если же это произойдет, то поглотит все ваши остальные желания – Эбботс-Пуиссантс, деньги, девушку. Вряд ли вас ожидает легкая жизнь. Уф! Вас не коробит моя откровенность? А теперь расскажите об опере, которую, по словам Себастьяна Левина, вы сочиняете.

Когда Вернон закончил свой сбивчивый рассказ, было уже девять. Они поужинали в ближайшем кафе, а когда прощались, к Вернону вернулась прежняя робость.

– По-моему, вы – одна из… самых приятных женщин, с которыми мне приходилось встречаться. Вы позволите мне прийти снова, если я вам не слишком наскучил?

– В любое время. Доброй ночи.

4

Майра писала Джо:


«Дорогая Джозефина!

Я очень беспокоюсь из-за женщины, к которой Вернон часто ездит в Лондон, – кажется, она оперная певица и гораздо старше его. Ужасно, когда – такие прожженные львицы гоняются за мальчиками! Просто не знаю, что делать. Я говорила об этом с твоим дядей Сидни, но от него мало пользы – он только сказал, что мальчишки всегда – останутся мальчишками. А я не хочу, чтобы это относилось к моему сыну. Как ты думаешь, Джо, не следует ли мне повидать эту совратительницу детей и попросить ее оставить моего мальчика в – покое? Даже дурная женщина прислушается к матери. Вернон слишком молод, чтобы губить свою жизнь. Но у меня не осталось на него никакого влияния.

Твоя тетя Майра».


Джо показала письмо Себастьяну.

– Думаю, речь идет о Джейн, – сказал он. – Хотел бы я присутствовать при их беседе. Джейн это бы наверняка позабавило.

– Все это глупости! – горячо воскликнула Джо. – Я бы очень хотела, чтобы Вернон влюбился в Джейн. Для него это было бы в сто раз лучше, чем носиться с этой дурочкой Нелл.

– Тебе не нравится Нелл, не так ли, Джо?

– Тебе она тоже не нравится.

– В некотором роде нравится. Нелл меня не слишком интересует, но я понимаю, что в каком-то смысле она очень даже притягательна.

– Да, в том же смысле, что и коробка конфет.

– Ну, меня в ней ничего не привлекает. Нелл еще, можно сказать, не реализовалась. Возможно, этого никогда и не случится. Но некоторых такой тип приманивает.

– По-моему, Джейн стоит целой сотни таких, как Нелл. Чем скорее Вернон справится с этой глупой привязанностью и влюбится в Джейн, тем – лучше.

Себастьян закурил сигарету.

– Не уверен, что согласен с тобой, – задумчиво промолвил он.

– Почему?

– Ну, это не так легко объяснить. Понимаешь, Джейн реализовалась полностью – она настоящая женщина. Любовь к ней может потребовать времени. Мы ведь с тобой согласны, что Вернон, по-видимому, гений. А гении не жаждут жениться на настоящих женщинах. Им подавай что-нибудь незначительное, что не будет им мешать. Это звучит цинично, но как ты думаешь, что произойдет, если Вернон женится на Нелл? В данный момент она представляет собой… не знаю, как это назвать… нечто вроде яблони в цвету. А после свадьбы Нелл станет просто хорошенькой девушкой, которая никогда не будет становиться между ним и его работой. Чего не могу сказать о Джейн, она могла бы это сделать, сама того не желая. В Джейн привлекает не ее красота, а она сама как личность. Для Вернона эта любовь могла бы стать роковой…

– Я с тобой не согласна, – заявила Джо. – По-моему, Нелл глупа, как ослица, и мне бы очень не хотелось видеть Вернона женатым на ней. Надеюсь, их роман ни к чему не приведет.

– По всей вероятности, так и будет, – отозвался Себастьян.

Глава 2

1

Нелл вернулась в Лондон. Вернон пришел к ней на следующий день после ее приезда. Она сразу же заметила происшедшую в нем перемену. Он выглядел усталым и возбужденным.

– Нелл, я собираюсь уехать из Бирмингема, – сразу же заявил Вернон.

– Что?!

– Подожди, я сейчас все тебе объясню.

Вернон заговорил быстро и взволнованно. Он рассказал ей об опере и добавил, что должен целиком посвятить себя музыке.

– Эта опера про тебя, Нелл. Это ты – принцесса в башне с длинными золотыми волосами, сверкающими на солнце… – Вернон подошел к фортепиано и начал играть, продолжая объяснения. – Здесь будут скрипки, здесь арфы, а этот мотив изображает драгоценности…

Нелл все это казалось бессмысленным набором звуков. Правда, она держала свое мнение при себе – возможно, в оркестре это будет звучать иначе. К тому же Нелл любила Вернона – а значит, все, что он делал, должно быть правильным.

– Это прекрасно, Вернон, – улыбаясь, сказала она.

– Тебе в самом деле понравилось, Нелл? О, дорогая, ты просто чудо! Ты все понимаешь! – Он подошел к ней и опустился на колени. – Я так люблю тебя!

Она погладила его темные волосы.

– Расскажи мне сюжет твоей оперы.

– Хочешь послушать? Ну, в башне живет принцесса с золотыми волосами, к которой со всего мира съезжаются короли и рыцари просить ее руки, но она слишком высокомерна, чтобы даже взглянуть на кого-то из них. И тут появляется парень, похожий на цыгана, в старой зеленой шляпе и со свирелью в руке. Он играет и поет о том, что у него самое большое королевство – весь мир – и самые лучшие драгоценности – капли росы. Все говорят, что он безумен, и гонят его прочь. Но ночью, лежа в постели, принцесса слышит, как он поет свою песню в саду замка.

В городе живет старый еврей-разносчик. Он предлагает парню золото и драгоценности, которые помогут ему завоевать принцессу, а тот смеется и спрашивает, что он должен дать ему взамен. Старик просит его зеленую шляпу и свирель, но цыган говорит, что никогда с ними не расстанется.

Каждую ночь стражник, похожий на цыгана, играет и поет в дворцовом саду: «Выйди ко мне, любовь моя!» – и каждую ночь принцесса не спит и слушает его. Живущий во дворце старый бард рассказывает о том, как сто лет назад один принц был очарован девушкой-цыганкой, ушел из замка, и с тех пор его больше никогда не видели. Однажды ночью принцесса встает и подходит к окну. Цыган просит ее оставить все наряды и драгоценности и выйти к нему в простом белом платье. Принцесса на всякий случай прячет в подол жемчужину, спускается вниз, и они уходят, освещенные луной. Но жемчужина слишком тяжела, а дорога трудная, и принцесса не поспевает за юношей. А он идет дальше, не зная, что она отстала…

Я скверно рассказываю, это конец первого акта, юноша уходит, а плачущая принцесса остается. Здесь три сцены – во дворце, на рыночной площади и в саду замка.

– А декорации не окажутся слишком дорогими? – спросила деловито Нелл.

– Не знаю – я об этом не думал. Наверно, это можно устроить. – Вернона раздражали столь прозаические детали. – Второй акт начинается на рыночной площади. Девушка с черными волосами чинит куклы. Цыган спрашивает, чем она занимается, и девушка отвечает, что ремонтирует детские игрушки – у нее самые лучшие в мире иголки и нитки. Юноша рассказывает ей о принцессе, о том, как он потерял ее снова, и говорит, что собирается отдать старому еврею-разносчику свирель и шляпу. Она уговаривает его не делать этого, но он отвечает, что должен так поступить…

Конечно, я просто рассказываю тебе сюжет, а не то, как он будет разделен, потому что я сам еще точно этого не знаю. Самое главное – у меня уже есть музыка: пустая и тяжеловесная музыка дворца, шумная, болтливая музыка рыночной площади, музыка принцессы, как в том стихотворении: «Журчащий поток в молчаливой долине», музыка девушки, чинящей куклы, наконец, музыка леса, таинственная и жутковатая, как наш бор в Эбботс-Пуиссантс… Думаю, здесь понадобятся специально настроенные инструменты… Но тебя вряд ли интересуют технические подробности.

Так на чем я остановился? Ах да, юноша возвращается во дворец могущественным королем, под звон мечей и в блеске драгоценностей. Принцесса в восторге – они собираются пожениться. Но юноша с каждым днем бледнеет и слабеет, а когда его спрашивают, что с ним, он отвечает: «Ничего».

– Как ты, когда был мальчиком в Эбботс-Пуиссантс, – улыбнулась Нелл.

– Разве я так говорил? Не помню. В ночь перед свадьбой юноша чувствует, что больше этого не вынесет. Тайком выскользнув из дворца, он отправляется на рыночную площадь, будит старого еврея и просит вернуть ему шляпу и свирель, соглашаясь отдать за них все, что у него есть. Старик смеется и бросает к его ногам разорванную шляпу и сломанную – свирель.

Сердце юноши разбито – ему кажется, что весь мир рухнул. Он идет к девушке, которая чинит куклы, и рассказывает ей о случившемся. Она велит ему лечь спать, и когда он просыпается утром, то видит рядом шляпу и свирель, починенные так искусно, что они кажутся новыми.

Девушка вынимает из своего шкафа точно такие же шляпу и свирель. Они вдвоем идут по лесу, и, когда восходит солнце, юноша смотрит на нее и вспоминает: «Сто лет назад я оставил дворец и трон ради любви к тебе». – «Да, – отвечает она, – но ты на всякий случай спрятал в куртку кусок золота, его блеск ослепил тебя, и мы потеряли друг друга. Теперь весь мир принадлежит нам – мы будет странствовать по нему, никогда не расставаясь».

Вернон умолк, с энтузиазмом глядя на Нелл.

– Какой прекрасный конец! Если я смогу воплотить в музыке то, что вижу и слышу… юноша и девушка в зеленых шляпах идут по лесу, играя на свирелях, освещенные восходящим солнцем…

Его лицо стало мечтательным и восторженным. Казалось, он забыл о присутствии Нелл.

Нелл не могла разобраться в своих чувствах. Она боялась нового Вернона – странного и одержимого. Он и раньше говорил с ней о музыке, но не с такой необузданной страстью. Нелл знала мнение Себастьяна Левина, который верил, что Вернон когда-нибудь добьется выдающихся успехов, но она вспомнила прочитанное ею о жизни гениальных музыкантов и внезапно пожелала всей душой, чтобы у Вернона не было этого чудесного дара. Ей хотелось, чтобы он стал таким, как прежде, – влюбленным мальчиком, мечтавшим вместе с ней о будущем счастье.

Нелл где-то читала, что все жены музыкантов были несчастными. Пусть лучше Вернон не будет великим композитором, а быстро заработает деньги и поселится с ней в Эбботс-Пуиссантс. Ей нужны были нормальная, повседневная жизнь, любовь и Вернон.

Нелл была уверена, что его одержимость опасна. Но она слишком любила Вернона, чтобы остужать его пыл, поэтому воскликнула, стараясь, чтобы в ее голосе звучали интерес и сочувствие:

– Какая необычная сказка! И ты помнишь ее с детства?

– Более или менее. Я думал о ней в то утро на реке в Кембридже, перед тем как увидел тебя стоящей под деревом. Как ты была прекрасна, дорогая! Ты всегда будешь такой, верно? Я бы не вынес, если бы ты изменилась… Господи, что за глупости я болтаю! А потом, после того чудесного вечера в Рейнлаф-парке, когда я сказал, что люблю тебя, вся музыка зазвучала у меня в голове. Только я никак не мог точно вспомнить всю историю. Но мне повезло. Я познакомился с племянницей сиделки, которая рассказала мне ее. Она тоже с детства знала эту сказку и помогла мне восполнить пробелы. Правда, удивительное совпадение?

– Кто такая эта племянница?

– О, она чудесная и умная женщина. Ее зовут Джейн Хардинг – она певица. Поет Электру, Брунгильду[18] и Изольду[19] в Новой английской оперной труппе, а в следующем году, возможно, будет выступать в «Ковент-Гардене». Я встретил ее на приеме у Себастьяна и хочу, чтобы ты с ней познакомилась. Уверен, что она тебе очень понравится.

– Она молодая? Сколько ей лет?

– Думаю, около тридцати. Джейн производит двойственное впечатление – иногда она вызывает неприязнь, но заставляет чувствовать, что ты можешь чего-то добиться. Ко мне она была очень добра.

– Не сомневаюсь.

Почему она так сказала? Почему она испытывает непонятное предубеждение против Джейн Хардинг?

Вернон озадаченно посмотрел на нее:

– В чем дело, дорогая? Ты говоришь так странно.

– Не знаю. – Нелл попыталась улыбнуться. – У меня почему-то мурашки забегали по коже.

– Любопытно. – Вернон нахмурился. – Кто-то недавно говорил то же самое.

– Многие так говорят. – Нелл помолчала. – Я бы очень хотела познакомиться с твоей приятельницей, Вернон.

– Да, вам нужно познакомиться. Я много ей о тебе рассказывал.

– Лучше бы ты не откровенничал. Ведь мы обещали маме никому не говорить…

– Никому постороннему. Но Себастьяну и Джо все о нас известно.

– Это другое дело. Ты знаешь их всю жизнь.

– Да, конечно. Ты права – я поступил опрометчиво. Правда, я не говорил Джейн, что мы помолвлены, и даже не называл твоего имени. Ты не сердишься, дорогая?

– Конечно нет.

Но ее голос показался неестественным даже ей самой. Почему жизнь так сложна? Нелл боялась этой музыки. Вернон уже оставил хорошую работу. Что его заставило – музыка или Джейн Хардинг?

«Лучше бы я никогда не встречала Вернона и не влюблялась в него! – с отчаянием подумала Нелл. – Лучше бы я не любила его так сильно! Я боюсь…»

2

Это свершилось! Вернон сделал решительный шаг. Конечно, не обошлось без неприятных сцен. Дядя Сидни пришел в ярость, и, как был вынужден признать Вернон, не без оснований. Далее последовали слезы и упреки матери. Несколько раз Вернон едва не пошел на попятную, но каким-то образом ему удалось с собой совладать.

Все это время он испытывал странное ощущение одиночества. Нелл соглашалась с ним, потому что любила его, но Вернон чувствовал, что его решение огорчило и встревожило ее, возможно даже уменьшив веру в будущее. Себастьян считал этот шаг преждевременным, хотя держал свое мнение при себе, так как никогда никому не давал советов. Даже верная Джо испытывала сомнения. Она понимала всю серьезность ухода Вернона из бизнеса дяди и не настолько верила в его музыкальное будущее, чтобы это приветствовать.

До сих пор Вернону ни разу не хватало смелости решительно противостоять кому-либо. Когда все было кончено и Вернон поселился в самой дешевой лондонской квартире, какую мог себе позволить, он почувствовал, что справился с казавшимся непреодолимым препятствием. Только тогда он решился нанести второй визит Джейн.

Перед этим Вернон совсем по-мальчишески воображал себе их разговор:

«Я сделал то, что вы мне советовали».

«Отлично! Я знала, что у вас достаточно храбрости».

Он наказал себе держаться скромно, хотя понимал, что ее похвала окрылит его.

Однако действительность, как обычно, оказалась совсем иной. Когда Вернон с должной сдержанностью сообщил о своем подвиге, Джейн восприняла это как нечто вполне естественное, не усмотрев в его поступке ничего особенно героического.

– Должно быть, вам очень этого хотелось, иначе вы бы так не поступили.

Вернон был ошарашен и почти сердит. В присутствии Джейн он всегда испытывал неуютное чувство напряжения и не мог вести себя естественно. Ему хотелось многое ей сказать, но Вернон как будто не находил слов. А потом внезапно и вроде без всяких причин скованность исчезала, и он легко говорил ей все, что приходит в голову.

«Почему Джейн так меня смущает? – думал Вернон. – Ведь она держится достаточно естественно».

С их первой встречи он чувствовал тревогу и страх. Его возмущало влияние, которое оказывала на него Джейн, но ему приходилось признать, что это влияние было очень сильным.

Попытка установить дружеские отношения между ней и Нелл потерпела неудачу. Вернон чувствовал, что за внешней сердечностью, диктуемой правилами хорошего тона, было очень мало подлинных чувств.

Когда он спросил Нелл, что она думает о Джейн, та ответила:

– Она мне очень нравится. По-моему, Джейн – необычайно интересная личность.

Задать такой вопрос Джейн было куда труднее, но она сама помогла ему:

– Вам хочется знать, что я думаю о вашей Нелл? Она очень милая и хорошенькая.

– И вам кажется, что вы с ней подружитесь?

– Нет, разумеется. А почему мы должны подружиться?

Вернон не знал, что ответить.

– Дружба не похожа на равносторонний треугольник, – продолжала Джейн. – Если А любит В и С, значит, С и В – и так далее. У меня с вашей Нелл нет ничего общего. Бедняжка тоже ожидает, что жизнь будет волшебной сказкой, и больше всего боится обмануться в своих надеждах. Она – Спящая красавица, пробудившаяся в лесу. Любовь для нее нечто чудесное и прекрасное.

– А для вас это не так? – не удержался Вернон.

Ему очень хотелось это знать. Он так часто думал о пяти годах, которые она провела с Борисом Андровым.

На лице Джейн исчезло всякое выражение.

– Когда-нибудь я расскажу вам…

«Расскажите сейчас!» – едва не сорвалось с языка у Вернона. Но вместо этого он спросил:

– А что для вас означает жизнь?

Подумав, Джейн ответила:

– Трудное, опасное, но необычайно увлекательное приключение.

3

Наконец-то Вернон мог целиком отдать себя работе. Он начал полностью ценить блага свободы. Теперь его ничего не отвлекало и не раздражало. Весь поток энергии был направлен на творчество. Денег хватало, увы, только на то, чтобы сводить концы с концами. Эбботс-Пуиссантс все еще не был сдан в аренду…

Миновала осень и большая часть зимы. Вернон виделся с Нелл всего один-два раза в неделю, и эти встречи украдкой не приносили удовлетворения. Оба сознавали, что первые восторги позади. Нелл расспрашивала Вернона о том, как продвигается опера. Когда он рассчитывает ее закончить? Каковы шансы на ее постановку?

Вернон морщился, он еще не вникал в практические аспекты. Сейчас его интересовала только творческая сторона. Опера рождалась медленно, с многочисленными трудностями, возникающими из-за отсутствия у автора опыта и композиторской техники. Вернон говорил главным образом о ресурсах инструментов. Он часто консультировался с музыкантами, играющими в оркестрах. Нелл любила музыку и посещала много концертов, но она едва ли могла отличить гобой от кларнета и всегда считала, что валторна и английский рожок – одно и то же.

Количество знаний, необходимых для записи партитуры, приводило Нелл в панику, а от равнодушия Вернона к тому, как и когда опера будет поставлена, ей и вовсе становилось не по себе.

Вернон не понимал, насколько его неопределенные ответы пугают Нелл. Поэтому его удивило, когда она однажды воскликнула, чуть не плача:

– Не мучай меня, Вернон! Это так трудно вынести… Я должна иметь хоть какую-то ясность.

Он с изумлением посмотрел на нее:

– Успокойся, Нелл, все будет в порядке. Это только вопрос времени.

– Знаю, Вернон. Мне не следовало так говорить, но… – Она не окончила фразу.

– Мне будет гораздо труднее работать, дорогая, – сказал Вернон, – если я стану чувствовать, что ты несчастна.

– Нет-нет, я не несчастна. Я не хочу тебе мешать…

Но старая обида в глубине души вновь начинала поднимать голову. Вернон не понимал или не пытался понять, как ей тяжело. Возможно, он назвал бы ее переживания глупыми и тривиальными. В каком-то смысле они такими и были, но все вместе составляли всю ее жизнь. Вернон не имел представления о том, какое она все время ведет сражение, ни на минуту не расслабляясь. Если бы до него это дошло, если бы он подбодрил ее, показав, что сознает, в каком она трудном положении. Похоже, на это не приходилось рассчитывать.

Нелл овладело гнетущее ощущение одиночества. Мужчины все таковы – они ничего не понимают или не хотят понимать. Им кажется, что любовь решит все проблемы, но это не имеет ничего общего с действительностью. Нелл почти ненавидела Вернона. Он настоящий эгоист – поглощен только своей работой, не хочет видеть ее несчастной, потому что это мешает ему!

«Любая женщина меня бы поняла», – думала в отчаянии Нелл.

Повинуясь какому-то загадочному импульсу, она решила повидать Джейн Хардинг.

Джейн оказалась дома и если была удивлена при виде Нелл, то ничем этого не проявила. Некоторое время они беспечно болтали, но Нелл чувствовала, что Джейн наблюдает за ней и ждет, пока она заговорит о подлинной цели своего визита.

Нелл сама не знала, зачем она пришла сюда. Возможно, потому, что опасалась и не доверяла Джейн. Она чувствовала в Джейн врага и боялась, что этот враг обладает мудростью, в которой ей отказано. Весьма вероятно, что Джейн – дурная женщина, но она, безусловно, умна, и у нее есть чему поучиться.

Тщетно пытаясь унять дрожь в голосе, Нелл неуверенно спросила, считает ли Джейн, что музыка Вернона будет иметь успех, и как скоро это может произойти.

Она ощутила на себе взгляд холодных зеленых глаз Джейн.

– Становится трудновато?

– Да, понимаете…

Неожиданно для самой себя Нелл рассказала о своих затруднениях – об уловках, к которым приходилось прибегать в повседневной жизни, о – молчаливом давлении матери, даже упомянула, что есть некто богатый, добрый и все пони-мающий…

Как легко говорить подобные вещи женщине – даже такой, как Джейн, которая ничего об этом не знает! Женщина всегда все поймет – она не станет отмахиваться и говорить, что это мелочи.

Когда Нелл умолкла, Джейн сочувственно сказала:

– Конечно, вам нелегко. Когда вы познакомились с Верноном, то понятия не имели о его увлечении музыкой.

– Я не представляла себе, что это такое, – с горечью отозвалась Нелл.

– Полагаю, нет смысла возвращаться к тому, что вы себе представляли.

– Очевидно. – Тон Джейн начал раздражать Нелл. – Вы, конечно, считаете, что его музыка должна быть на первом месте, что он гений и что я должна с радостью принести любую жертву…

– Нет, – покачала головой Джейн. – Я не слишком разбираюсь в гениях. Некоторые люди рождаются с уверенностью, что они важнее всего остального, а некоторые – нет. Невозможно определить, кто прав. Для вас было бы лучше всего убедить Вернона бросить музыку, продать Эбботс-Пуиссантс и жить с вами на полученные деньги. Скажу откровенно: я знаю, что у вас нет ни единого шанса уговорить его отказаться от музыки. Эти вещи – гениальность, искусство, называйте их как хотите – гораздо сильнее вас. Вы окажетесь в положении короля Канута на морском берегу[20]. Отвратить Вернона от музыки вам не удастся.

– Что же мне делать? – беспомощно спросила Нелл.

– Ну, вы можете либо выйти замуж за богатого мужчину, о котором вы говорили, и быть с ним в меру счастливы, либо выйти за Вернона и быть крайне несчастной, если не считать кратких периодов блаженства.

Нелл посмотрела на нее:

– А как бы вы поступили?

– О, я бы вышла за Вернона и была бы несчастной, согласитесь, некоторые находят радость в печали.

Нелл встала, подошла к двери и остановилась, глядя на Джейн, которая откинулась на спинку кресла, куря сигарету и полузакрыв глаза. Она походила не то на кошку, не то на китайского идола. Нелл внезапно охватил бешеный гнев.

– Я ненавижу вас! – крикнула она. – Вы хотите отобрать у меня Вернона. Вы злая – я чувствую это!

– А вы ревнуете, – спокойно отозвалась Джейн.

– Значит, вы признаете, что у меня есть основания ревновать? Вернон не любит вас и никогда не полюбит, но вы хотите им завладеть!

Последовала напряженная пауза. Затем Джейн рассмеялась, не двинувшись с места. Нелл выбежала из квартиры, едва сознавая, что делает.

4

Себастьян часто навещал Джейн. Обычно он приходил после обеда, осведомившись по телефону, будет ли она дома. Оба находили удовольствие в обществе друг друга. Джейн рассказывала Себастьяну о работе над ролью Сольвейг, о том, как трудно справиться с этой музыкой, удовлетворив Радмаагера и, что самое главное, себя. В свою очередь Себастьян делился с Джейн своими амбициями, теперешними идеями и неопределенными планами на будущее.

Однажды вечером Себастьян заметил после долгой паузы:

– Не знаю почему, Джейн, но с тобой мне говорить легче, чем с кем бы то ни было.

– Ну, мы оба в каком-то смысле из одного теста, верно?

– Неужели?

– Думаю, что да. Не внешне, а по сути. Нам обоим нравится правда. Полагаю, мы оба видим вещи такими, какие они есть.

– А большинство людей – нет?

– Конечно. Например, Нелл Верекер. Она видит вещи такими, какими они ей кажутся, какими ей хочется, чтобы они были.

– Ты имеешь в виду, что она рабыня условностей?

– Да, но это палка о двух концах. Джо, к примеру, гордится тем, будто ей наплевать на условности, что ведет к такой же узости и предубежденности.

– Пожалуй, если ты против всего, что бы то ни было. Джо именно такая. Она бунтарь по натуре и не задумывается над тем, против чего протестует и к чему бунт приведет. Вот почему я в ее глазах безнадежен. Я преуспеваю – а она льнет к неудачникам. Я богат – и уверен, что она ничего не потеряет, а только выиграет, если выйдет за меня замуж. А быть евреем в наши дни не считается недостатком.

– Это даже модно, – рассмеялась Джейн.

– И все же меня не оставляет странное чувство, что я нравлюсь Джо.

– Возможно, так и есть. У нее просто неподходящий для тебя возраст, Себастьян. Тот швед на твоем приеме говорил истинную правду – быть разделенным во времени куда хуже, чем в пространстве. Ничто не отделяет тебя так безнадежно от другого человека, если ты не подходишь для него по возрасту. Можно быть созданными друг для друга, но родиться в неподходящем возрасте. По-твоему, это звучит нелепо? Полагаю, когда Джо будет лет тридцать пять, она может безумно в тебя влюбиться. Чтобы полюбить тебя, Себастьян, нужна женщина, а не девушка.

Себастьян смотрел на огонь. Был холодный февральский день, и в камине потрескивали дрова. Джейн ненавидела газовые печи.

– Ты никогда не задумывалась, Джейн, почему мы с тобой не влюбились друг в друга? Платоническая дружба – явление редкое, тем более что ты очень привлекательна. В тебе много от сирены, хотя ты сама этого не сознаешь.

– Возможно, в нормальных условиях у нас завязался бы роман.

– Разве мы не в нормальных условиях? Погоди, я знаю, что ты имеешь в виду, – что «линия уже занята».

– Да. Если бы ты не любил Джо…

– А если бы ты… – Он не договорил.

– Выходит, ты об этом знаешь? – спросила Джейн.

– Очевидно. Ты не в обиде, что я заикнулся об этом?

– Ни в малейшей степени. Если что-то существует, какая разница, говорить об этом или нет?

– Ты принадлежишь к тем людям, Джейн, которые уверены, что если достаточно чего-нибудь сильно хотеть, то это обязательно сбудется?

Джейн задумалась.

– Едва ли. Столько вещей происходит само собой, что не хватает времени на что-то надеяться. Когда с чем-то сталкиваешься, приходится выбирать, принимаешь ты это или отвергаешь. Это судьба. А сделав выбор, нужно следовать ему, не оглядываясь.

– Чувствуется дух греческой трагедии. Электра у тебя в крови, Джейн. – Он взял со стола книгу. – «Пер Гюнт»? Погружаешься в роль Сольвейг?

– Да. В этой опере главная героиня скорее она, а не Пер. Сольвейг удивительный персонаж. Она так спокойна и бесстрастна, но при этом уверена, что ее любовь к Перу – единственное, что существует на земле и на небе. Сольвейг знает, что нужна ему, хотя он никогда не говорит ей об этом. Пер покидает ее, а она умудряется обратить это в неопровержимое доказательство его любви. Музыка Радмаагера великолепна. «Благословен, кто сделал жизнь мою благословенной!» Показать, как любовь мужчины может превратить тебя в бесстрастную монахиню, трудно, но чудесно.

– Радмаагер тобой доволен?

– Иногда. Хотя вчера он ругал меня последними словами и тряс так, что у меня стучали зубы. Впрочем, он был прав – я пела как мелодраматичная барышня, увлеченная сценой. А здесь нужна сила воли, сдержанность – Сольвейг должна быть нежной и мягкой, но внутренне сильной. Как в тот день говорил Радмаагер – гладкий белый снег с четким рисунком на нем. – Джейн заговорила об опере Вернона: – Она уже почти закончена. Я хочу, чтобы он показал ее Радмаагеру.

– И он покажет?

– Думаю, да. А ты ее видел?

– Только частично.

– И что ты об этом думаешь?

– Сначала я хочу знать, что думаешь ты, Джейн. Твое суждение в области музыки значит никак не меньше моего.

– Там много превосходного материала, но Вернон еще не научился его обрабатывать. Ты согласен?

Себастьян кивнул:

– Полностью. Я уверен, что когда-нибудь Вернон совершит революцию в музыке. Увы, сейчас его ожидает тяжелое время. Ему придется посмотреть в лицо реальности – написанное им не будет пользоваться коммерческим спросом.

– Иными словами, постановку оперы не удастся осуществить?

– Вот именно.

– Но ты-то ведь смог бы ее поставить?

– Из дружбы?

– Разумеется.

Себастьян встал и начал ходить взад-вперед.

– По-моему, это неэтично, – неуверенно выговорил он наконец.

– К тому же тебе не хочется терять деньги.

– Совершенно верно.

– Тебе ведь ничего не стоит бросить на ветер некоторое их количество, даже не заметив убытка.

– Я всегда замечаю потерю денег. Это… ну, оскорбляет мою гордость.

Джейн кивнула:

– Понятно. А знаешь, я не думаю, что тебе так уж придется терять деньги.

– Джейн, дорогая…

– Не спорь, пока не выслушаешь меня до конца. Ты ведь собираешься осуществлять постановки для «высоколобых» в маленьком театре в Холборне, верно? Ну, поставь этим летом – скажем, в начале июля – «Принцессу в башне». Пусть она идет там недели две. Только ставь ее не как оперу (конечно, Вернону это говорить не нужно – хотя ты и не скажешь; ведь ты не идиот), а как зрелищное представление с музыкой. Необычные декорации, световые эффекты, русский балет и тому подобное. Найми хороших певцов, чтобы они выглядели попривлекательнее. И, отбросив скромность, я обещаю обеспечить тебе успех.

– В роли принцессы?

– Нет, девушки, которая чинит куклы. Этот персонаж приковывает к себе внимание. К тому же ее музыка – лучшее, что написал Вернон. Ты всегда говорил, Себастьян, что я хорошая актриса. Я тоже это знаю – а хорошая игра многое значит в опере. Я могу волновать зрителя. Опера Вернона нуждается в исправлениях с драматической точки зрения. Предоставь это мне. А что касается музыки, то тут предлагайте вы с Радмаагером – если только Вернон с вами согласится. С начинающими композиторами нелегко иметь дело. Ну, что скажешь?

Джейн склонилась вперед. Лицо Себастьяна стало бесстрастным, как бывало всегда, когда он что-то обдумывал. Он устремил на Джейн оценивающий взгляд, стараясь отбросить личное отношение. Себастьян верил в Джейн – в ее энергию, магнетизм, способность воплощать эмоции на сцене.

– Я подумаю, – сказал он наконец. – В твоем предложении что-то есть.

Джейн неожиданно рассмеялась:

– К тому же я обойдусь тебе весьма дешево.

– Надеюсь, – серьезно отозвался Себастьян. – Моим еврейским инстинктам следует хоть как-то потакать. Ты ведь навязываешь мне свой проект, Джейн, – не думай, что я этого не понимаю!

Глава 3

1

Наконец «Принцесса в башне» была завершена. Для Вернона наступила реакция – опустошенность и усталость, да и опера казалась ему никуда не годной. Лучше бросить ее в огонь.

Ободрения Нелл были для него сейчас как манна небесная. Инстинкт подсказывал ей говорить именно те слова, которые ему хотелось услышать. Вернон постоянно твердил, что, если бы не она, он бы уже давно впал в отчаяние.

Зимой Вернон редко видел Джейн. Какое-то время она гастролировала с Британской оперной труппой. Когда Джейн пела в «Электре» в Бирмингеме, Вернон пошел в театр и был потрясен и музыкой, и исполнением Джейн роли Электры. Эта безжалостная воля, это решительное: «Молчи и танцуй!» Она казалась состоящей скорее из духа, чем из плоти. Он понимал, что ее голос слишком слаб для этой партии, но это не казалось важным. Джейн была истинной Электрой – фанатичным, яростным духом неумолимой судьбы.

Вернон на несколько дней остановился у матери, и эти дни оказались для него тяжелым испытанием. Он ходил повидать дядю Сидни и был принят весьма холодно. Энид собиралась замуж за адвоката, что не слишком радовало дядю Сидни.

Нелл и ее мать уехали на Пасху. После их возвращения Вернон позвонил Нелл и сказал, что должен видеть ее немедленно. Он явился к ней с бледным лицом и горящими глазами:

– Знаешь, что я слышал, Нелл? Все говорят, что ты собираешься замуж за Джорджа Четвинда!

– Кто так говорит?

– Многие. Утверждают, что ты с ним всюду бываешь.

Нелл выглядела испуганной и несчастной.

– Лучше не слушай сплетен, Вернон. И не смотри на меня так грозно. Это правда, что Джордж просил меня выйти за него замуж – даже дважды.

– Этот старик?!

– Не будь таким смешным. Ему всего сорок один или сорок два года.

– Почти вдвое старше тебя! А я-то думал, что он хочет жениться на твоей матери.

Нелл невольно рассмеялась:

– Хорошо бы. Мама еще очень красива.

– Именно так я и думал в тот вечер в Рейнлаф-парке. Мне и в голову не приходило, что он влюблен в тебя! Значит, это началось именно тогда?

– Да. Вот почему мама так сердилась, когда мы с тобой ушли вдвоем.

– И я ни о чем не догадывался! Ты должна была рассказать мне, Нелл!

– О чем? Тогда еще нечего было рассказывать.

– Ты права – я идиот. Но я знаю, что он очень богат, и иногда меня охватывает страх. Нелл, дорогая, с моей стороны было свинством усомниться в тебе хоть на минуту. Как будто тебя когда-нибудь интересовало богатство!

– Богатство, богатство! – раздраженно повторила Нелл. – Ты на этом зациклился. Джордж не только богат, но и очень добр.

– Ну еще бы!

– Это правда, Вернон.

– Очень хорошо, что ты его защищаешь, дорогая, но он просто бесчувственная скотина, если вертится около тебя после того, как ты дважды ему отказала.

Нелл не ответила. В ее взгляде проскальзывало что-то жалобное и в то же время вызывающее. Вернону казалось, будто она смотрит на него с другой планеты.

– Мне очень стыдно, Нелл, – сказал он. – Ты такая красивая – каждый должен хотеть на тебе жениться…

Неожиданно Нелл заплакала. Вернон вздрогнул от испуга.

– Я не знаю, что мне делать, – всхлипывала она у него на плече. – Я так несчастна. Если бы я только могла поговорить с тобой…

– Но ты можешь поговорить со мной, дорогая. Я здесь и слушаю тебя.

– Нет-нет! Я никогда не могу с тобой говорить. Это бесполезно. Ты не понимаешь…

Нелл продолжала плакать. Вернон целовал и успокаивал ее.

Когда он ушел, в комнату вошла миссис Верекер с письмом в руке.

– Джордж Четвинд отплывает в Америку тридцатого мая, – сообщила она, словно не замечая заплаканного лица дочери.

– Меня не интересует, когда он отплывает, – с вызовом ответила Нелл.

Миссис Верекер промолчала.

Перед сном Нелл молилась дольше обычного, стоя на коленях возле узкой кровати.

– Пожалуйста, Боже, пусть я выйду замуж за Вернона. Я так люблю его! Прошу тебя, сделай так, чтобы мы смогли пожениться.

2

В конце апреля Эбботс-Пуиссантс удалось сдать в аренду. Возбужденный Вернон прибежал к Нелл:

– Теперь ты выйдешь за меня замуж? Мы сможем как-то устроиться. К сожалению, аренда невыгодная, но мне пришлось согласиться. Пока дом не был сдан, приходилось платить проценты по закладной и расходы по содержанию. Я должен был занимать деньги здесь и там – теперь, конечно, первым делом нужно выплатить долги. Год или два нам будет трудновато, потом, дорогая, станет легче… – Он пустился в объяснение финансовых деталей: – Я все продумал, Нелл. Мы сможем позволить себе маленькую квартиру, служанку и даже откладывать немного на развлечения. Скромно, но ведь ты не возражаешь так начать нашу совместную жизнь, Нелл? Как-то ты заявила, будто я не знаю, что значит быть бедным, но теперь это не так. С тех пор как я переехал в Лондон, я живу на гроши, так что бедность меня не пугает.

Нелл знала, что Вернон не страшится бедности, и этот факт служил ей в какой-то мере упреком. Тем не менее она чувствовала, хотя не могла толком это выразить, что они находятся в разном положении. Женщинам быть бедными гораздо труднее – им нужно оставаться красивыми и веселыми, развлекаться и вызывать восхищение. А мужчин такие вещи не заботят. Для них не существует даже проблемы одежды – они могут ходить в старье.

Но как объяснить это Вернону? Он совсем не похож на Джорджа Четвинда. Джордж бы понял ее – сразу.

– Нелл!

Вернон обнял ее за плечи. Она сидела в нерешительности. Перед ее глазами проплывали видения. Амели… маленький душный дом… хнычущие дети… Джордж Четвинд и его машина… тесная квартирка… неряха служанка… танцы… одежда… деньги, которые они задолжали портным… неоплаченная аренда лондонского дома… она сама в Эскоте, весело болтающая, в красивом модельном платье… Нелл с усилием представила себя в Рейнлаф-парке на мосту с Верноном.

– Я не знаю, Вернон, – произнесла она почти таким же голосом, как в тот вечер.

– Нелл, дорогая…

Она высвободилась из его объятий и встала:

– Мне нужно подумать. Я не могу сосредоточиться, когда ты рядом.

Тем же вечером она написала ему:

«Дорогой Вернон!

Давай еще немного подождем – скажем, полгода. Сейчас я не чувствую желания выходить замуж. Кроме того, за это время что-то может произойти с твоей оперой. Ты думаешь, что я боюсь бедности, но это не совсем так. Недавно я виделась с людьми, которые любили друг друга, но теперь нужда и заботы убили любовь. Я чувствую, что, если мы немного потерпим, все обернется к лучшему…»


Письмо очень рассердило Вернона. Он не показал его Джейн, но разразился бессвязным монологом, из которого она поняла, откуда дует ветер.

– По-твоему, Вернон, ты желанный приз для любой девушки? – осведомилась она в своей обескураживающей манере.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе кажется, что для девушки, привыкшей к танцам, вечеринкам и развлечениям, очень заманчиво оказаться в тесной каморке, где ничего этого не будет?

– У нее буду я.

– Ты не можешь заниматься с ней любовью двадцать четыре часа в сутки. Что она будет делать, пока ты работаешь?

– Ты считаешь, что женщина не может быть бедной и счастливой?

– Может – при необходимых качествах.

– Каких? Любовь и доверие?

– Нет, глупый мальчик. Чувство юмора, толстая кожа и самое ценное качество – самодостаточность. Ты будешь настаивать, что наличие рая в шалаше зависит только от степени чувств. Пойми, это в куда большей степени проблема умственного кругозора. Ты можешь чувствовать себя комфортно в любом месте – хоть в Букингемском дворце, хоть в Сахаре, потому что у тебя есть пища для ума – музыка. Но Нелл зависит от внешних обстоятельств. Женившись на ней, ты оторвешь ее от всех друзей.

– Почему?

– Потому что самая трудная вещь в мире для людей с разными доходами – продолжать оставаться друзьями. Они на многое смотрят по-разному.

– Ты всегда сваливаешь вину на меня, – сердито сказал Вернон. – Во всяком случае, пытаешься свалить.

– Просто меня раздражает то, как ты возводишь себя на пьедестал и восхищаешься собой без всяких на то оснований, – спокойно возразила Джейн. – Ты ожидаешь, что Нелл пожертвует ради тебя друзьями и жизнью, к которой привыкла, а сам не готов на жертвы ради нее.

– На какие жертвы? Я готов на все!

– Кроме продажи Эбботс-Пуиссантс.

– Ты не понимаешь…

– Отлично понимаю. Только не разыгрывай благородство – я этого терпеть не могу. Давай лучше поговорим о «Принцессе в башне». Я хочу, чтобы ты показал ее Радмаагеру.

– Не могу. Она никуда не годится. Я этого не осознавал, пока ее не закончил.

– К счастью, никто этого не осознает, иначе ничего на свете никогда не было бы закончено. Покажи ее Радмаагеру. В любом случае интересно, что он скажет.

– Он сочтет это ужасной дерзостью.

– Вовсе нет. Он высоко ценит мнение Себастьяна, а Себастьян всегда верил в тебя. Радмаагер говорит, что, несмотря на молодость, Себастьян судит обо всем безошибочно.

– Славный старина Себастьян! – Голос Вернона потеплел. – Почти все, что он делает, приносит успех. Деньги на него так и сыплются. Господи, как же я иногда ему завидую!

– И зря. Он не так уж счастлив.

– Ты имеешь в виду Джо? О, у них все наладится.

– Кто знает? Вернон, ты часто видишься с Джо?

– Не так часто, как раньше. Не могу выносить богемную публику, в которой она теперь вращается. Все грязные, волосатые и несут какой-то вздор! Не то что твоя компания – люди, которые в самом деле делают что-то стоящее.

– Просто мы, как сказал бы Себастьян, пользуемся коммерческим спросом. Но меня беспокоит Джо. Я боюсь, что она наделает глупостей.

– Ты имеешь в виду этого горлопана Ла Марра?

– Вот именно. Он из тех мужчин, у которых есть подход к женщинам.

– Думаешь, она сбежит с ним? Конечно, Джо в некоторых отношениях без царя в голове. – Вернон с любопытством посмотрел на Джейн. – Но разве ты…

Он умолк и густо покраснел. Казалось, его слова позабавили Джейн.

– Тебя не должна смущать моя нравственность.

– Речь не об этом. Просто меня всегда интересовало…

Вернон снова оборвал фразу. Джейн сидела прямо, не глядя на него. Вскоре она заговорила спокойным, лишенным эмоций тоном, рассказывая о пережитых ею ужасах с бесстрастием ученого.

Вернон слушал, закрыв лицо руками, а когда Джейн умолкла, спросил дрожащим голосом:

– И ты прошла через это? Я не представлял себе, что такое возможно!

– Он ведь русский и к тому же форменный дегенерат. Англосаксу трудно понять эту невероятную страсть к жестокости.

– И ты… ты по-настоящему любила? – Вопрос показался ему детским.

Она медленно покачала головой:

– К чему ворошить прошлое? Он был прекрасным скульптором. В Южном Кенсингтоне есть одна из его работ. Жуткая, но великолепная.

И Джейн снова заговорила о «Принцессе в башне».

Спустя два дня Вернон отправился в Южный Кенсингтон и без особого труда нашел там единственное произведение Бориса Андрова, «Утопленницу». Распухшее, изуродованное лицо и прекрасное тело… Вернон инстинктивно чувствовал, что это тело Джейн.

Он долго разглядывал бронзовую обнаженную фигуру с широко раскинутыми руками и разметавшимися длинными волосами.

Впервые за долгие годы на него нахлынули воспоминания о Чудовище, и он ощутил страх.

Резко повернувшись, Вернон почти бегом вышел на улицу.

3

Наступил день премьеры новой оперы Радмаагера «Пер Гюнт». Вернон собирался в театр; он также был приглашен Радмаагером на званый ужин после спектакля. Но до этого он должен был пообедать с Нелл в доме ее матери, так как она не захотела идти в оперу.

К удивлению Нелл, Вернон не явился к обеду. Подождав его некоторое время, они начали без него. Он прибыл, когда подали десерт.

– Прошу прощения, миссис Верекер. Произошло нечто абсолютно неожиданное. Потом я вам рас-скажу.

Его лицо выглядело таким бледным и расстроенным, что миссис Верекер позабыла о своем – недовольстве. Она повела себя с присущим ей – тактом:

– Можете поговорить с Нелл, Вернон. Если вы собираетесь в оперу, у вас будет мало времени.

Миссис Верекер встала и вышла из комнаты. Нелл вопросительно посмотрела на Вернона.

– Джо уехала с Ла Марром, – ответил он на ее взгляд.

– Не может быть, Вернон!

– К сожалению, может.

– Ты имеешь в виду, что они убежали, чтобы пожениться?

– Ла Марр не может на ней жениться, – мрачно отозвался Вернон. – Он уже женат.

– Боже мой! Как она могла?

– Джо всегда была упрямой сумасбродкой. Вот увидишь, она об этом пожалеет. Я не верю, что она любит его по-настоящему.

– А как же Себастьян? Он очень переживает?

– Да. Я как раз от него. Бедняга совершенно убит. Я и не представлял, как сильно он любит Джо.

– Я все время это знала.

– Понимаешь, мы трое всегда были вместе – Джо, я и Себастьян.

Нелл почувствовала слабый укол ревности.

– Я ощущаю себя виноватым, – продолжал Вернон. – Я слишком отдалился от Джо. Она всегда была такой преданной – больше, чем родная сестра. Еще девочкой она повторяла, что никогда не будет иметь ничего общего с мужчинами, – а теперь связалась с таким прохвостом!

– Да еще с женатым – вот что самое ужасное! – добавила потрясенная Нелл. – А дети у него есть?

– Откуда мне знать о его чертовых детях?

– Вернон, не будь таким грубым.

– Прости, Нелл. Я просто расстроен.

– Как она могла так поступить? – Нелл всегда раздражало молчаливое презрение Джо, которое она подсознательно ощущала, и теперь она испытывала чувство превосходства. – Сбежать с женатым мужчиной!

– Ну, храбрости ей не занимать, – заметил Вернон.

Его внезапно охватило желание защитить Джо – ту самую Джо, с которой были связаны его детские годы в Эбботс-Пуиссантс.

– Храбрости? – удивленно переспросила Нелл.

– Да, храбрости, – подтвердил Вернон. – Она не думала об осторожности и отказалась от всего ради любви, в отличие от некоторых.

– Вернон!

Нелл вскочила со стула.

– Это правда. – Тлеющее в нем возмущение вы-рвалось наружу. – Ты не готова даже на мелкие неудобства ради меня, Нелл. Всегда говоришь: «Давай подождем». Ты не способна бросить все ради любви.

– Какой ты жестокий, Вернон!

Он увидел слезы в ее глазах и сразу же почувствовал раскаяние.

– Прости, любимая, я не то хотел сказать.

Вернон обнял Нелл, и она перестала плакать.

Он посмотрел на часы:

– Проклятье, я должен идти. Доброй ночи, дорогая. Ты любишь меня?

– Конечно, люблю.

Вернон снова поцеловал ее и быстро вышел. Нелл села за стол и задумалась.

4

Вернон прибыл в «Ковент-Гарден» с опозданием – «Пер Гюнт» уже начался. На сцене происходила свадьба Ингрид, и Вернон появился как раз в момент первой краткой встречи Пера и Сольвейг. Его интересовало, нервничает ли Джейн. Она выглядела поразительно молодой – лет на девятнадцать – со светлыми косами и спокойно-невинным выражением лица. Первый акт завершило похищение Пером Ингрид.

Вернон обнаружил, что Джейн интересует его куда больше музыки. Сегодняшний вечер был для нее решающим испытанием. Он знал, как она стремится оправдать доверие Радмаагера.

Вскоре Вернон понял, что все идет хорошо. Джейн была великолепной Сольвейг. Ее голос, чистый и искренний, звучал безупречно, а игра была выше всяких похвал. Спокойствие и стойкость Сольвейг доминировали в опере.

Вернона впервые заинтересовала история о неистовом, но безвольном Пере – трусе, бегущем от реальности при первой возможности. Музыка, воплощающая конфликт Пера с Великой Кривой[21], волновала его, напоминая о детском страхе перед Чудовищем. Пер испытывал такой же детский ужас, но чистый голос невидимой Сольвейг избавлял его от него. Сцена в лесу, где Сольвейг приходит к Перу, была бесконечно прекрасной – в конце ее Пер просит Сольвейг подождать, пока он сходит за своей ношей. «Если она так тяжела, то лучше нам вдвоем нести ее», – отвечает Сольвейг. Но Пер уходит, найдя предлог: «Взвалить мои горести на нее? Нет! Иди стороной, Пер».

Музыка недели после Троицы звучала чудесно, хотя атмосфера была, по мнению Вернона, слишком радмаагеровской. Она подготавливала эффект финальной сцены. Усталый Пер засыпает, положив голову на колени Сольвейг, которая сидит в середине сцены с посеребренными сединой волосами и в голубой накидке Мадонны; ее голова вырисовывается силуэтом на фоне восходящего солнца.

Дуэт Сольвейг и Пуговичника прозвучал великолепно. Голос Чаваранова, знаменитого русского баса, становился все глубже, а серебристое пение Джейн устремлялось ввысь, к последней ноте – самой высокой и чистой…

Вернон, по-мальчишески ощущая себя важной персоной, отправился за кулисы. Опера имела потрясающий успех. Аплодисменты были долгими и восторженными. Он застал Радмаагера пожимающим руку Джейн и целующим ее с пылом истинного – художника.

– Вы ангел! Вы настоящая артистка! – Радмаагер разразился потоком слов на родном языке, потом вновь перешел на английский. – Я вознагражу вас, малютка! Мне известно, как это сделать. Я уговорю Себастьяна, и мы вместе…

– Тише! – прервала его Джейн.

Вернон робко шагнул вперед и смущенно произнес:

– Это было великолепно!

Он стиснул руку Джейн, и она с признательностью ему улыбнулась:

– А где Себастьян? Разве он не здесь?

Себастьяна нигде не было видно. Вернон вызвался отправиться на поиски и привести его на ужин, добавив, что догадывается, где он может быть. Джейн еще не слышала новостей о Джо, и Вернон считал этот момент неподходящим для подобного сообщения.

Он поехал на такси в дом Себастьяна, но не нашел его там. Ему пришло в голову, что Себастьян все еще у него в квартире, где они расстались перед спектаклем. Вернон отправился туда, чувствуя радостное возбуждение. Сейчас даже Джо ничего для него не значила. Он внезапно проникся ощущением, что его опера хороша и будет иметь успех и что у них с Нелл все наладится. Она сегодня так крепко его обнимала, словно не хотела отпускать… Да, он уверен, что все будет хорошо.

Вернон бегом поднялся к себе. В квартире было темно – значит, Себастьян уже ушел. Он включил свет и огляделся. На столе лежало письмо с его адресом, и он сразу узнал почерк Нелл. Вернон вскрыл конверт…

Долгое время он не мог сдвинуться с места – наконец аккуратно придвинул стул к столу, поставив его под прямым углом, словно это было очень важно, сел и прочитал записку в десятый или одиннадцатый раз:


«Дорогой Вернон! Пожалуйста, прости меня. Я выхожу замуж за Джорджа Четвинда. Я не люблю его так, как люблю тебя, но с ним я буду в безопасности. Еще раз прости.

Твоя Нелл».


– «С ним я буду в безопасности», – вслух произнес Вернон. – Что она имела в виду? Даже обидно – как будто она не была бы в безопасности со мной…

Шли минуты, часы, а он все еще сидел за столом, будучи не в состоянии шевелиться и даже думать… Только однажды в голове у него мелькнула мысль: «Теперь я понимаю, что почувствовал Себастьян…»

Вернон услышал шорох в дверях, но даже не обернулся. Он увидел Джейн, только когда она обошла вокруг стола и опустилась на колени рядом с ним.

– Вернон, дорогой, что с тобой? Я поняла – что-то случилось, когда ты не явился на ужин.

Чисто машинально он протянул ей записку. Джейн прочитала ее и положила на стол.

– Нелл не должна была писать это, – унылым озадаченным тоном сказал Вернон. – Со мной она была бы в безопасности…

– О, Вернон…

Руки Джейн обвились вокруг него. Внезапно Вернон прижался к ней, как испуганный ребенок к матери. Из горла у него вырвалось рыдание. Он зарылся лицом в ее сверкающую белизной шею.

– Джейн…

Она гладила его волосы.

– Останься со мной… – бормотал Вернон. – Не покидай меня…

– Я не уйду. Все будет в порядке.

Ее голос был по-матерински нежным. Вернону показалось, будто внутри у него прорвалась плотина. Перед глазами кружились видения – его отец, целующий Уинни в Эбботс-Пуиссантс… статуя в Южном Кенсингтоне… прекрасное тело Джейн…

– Останься со мной… – хрипло повторил он.

Джейн коснулась губами его лба:

– Конечно, останусь, дорогой.

Как мать с ребенком!

Вернон внезапно высвободился из ее объятий:

– Нет, не так. Вот так.

Его губы жадно и яростно впились в рот Джейн, рука ощутила округлость ее груди. Теперь он понимал, что всегда хотел ее – хотел ее прекрасное грациозное тело, которое так хорошо знал Борис Андров.

– Останься со мной… – в третий раз сказал Вернон.

Последовала долгая пауза – ему казалось, что прошли годы, прежде чем она ответила:

– Я останусь…

Глава 4

1

Июльским днем Себастьян Левин шагал по набережной в направлении квартиры Джейн. Погода скорее напоминала раннюю весну, чем лето. Холодный ветер дул ему в лицо, засыпая глаза пылью.

В Себастьяне произошли заметные изменения. Он выглядел гораздо старше. Теперь в нем почти ничего не осталось от мальчишки, хотя Себастьян всегда казался взрослее своих лет – признак семитского происхождения. Глядя, как он идет, задумчиво нахмурив брови, можно было смело принять его за мужчину старше тридцати лет.

Джейн сама открыла ему дверь. Голос ее звучал тихо и хрипло:

– Вернона нет. Он не смог тебя дождаться. Ты – сказал, что придешь в три, а сейчас уже пятый час.

– Меня задержали. Возможно, это к лучшему, что мы разминулись. Никогда не знаю, как иметь дело с его нервами.

– Только не говори, что надвигается очередной кризис. Я этого не вынесу.

– Ты к ним привыкнешь, как привык я. Что с твоим голосом, Джейн?

– Простуда. Точнее, горло. Все будет в порядке – я лечусь.

– Боже мой! Ведь завтра вечером премьера «Принцессы в башне»! Что, если ты не сможешь петь?

– Не бойся, смогу. Только не удивляйся, что я говорю шепотом, – хочу поберечь голос.

– Разумеется. Ты была у врача?

– Да, у моего доктора на Харли-стрит.

– Что он сказал?

– Обычные вещи.

– И он не запретил тебе петь завтра?

– С чего бы вдруг?

– Ты чертовски хорошая лгунья, Джейн.

– Я подумала, что ложь избавит от лишних хлопот. Но мне следовало знать, что с тобой этот номер не пройдет. Скажу правду. Доктор предупредил меня, что я годами постоянно перенапрягала голос и петь завтра вечером – чистое безумие. Но меня это не остановит.

– Моя дорогая Джейн, я не собираюсь рисковать твоим голосом.

– Мой голос – это мое дело. Я ведь не вмешиваюсь в твои дела, Себастьян, вот и ты не вмешивайся в мои.

– Настоящая тигрица, – усмехнулся Себастьян. – И все же ты не должна этого делать, Джейн. Вернон знает?

– Разумеется, нет. Надеюсь, ты ему не скажешь?

– Как правило, я не вмешиваюсь, – отозвался Себастьян. – Если же ты сорвешь голос, Джейн, то горько об этом пожалеешь. Ни опера, ни Вернон того не стоят. Можешь на меня сердиться, но так оно и есть.

– Почему я должна на тебя сердиться? Я знаю, это правда, как и то, что должна через это пройти. Если хочешь, считай меня самодовольной эгоисткой, но без меня «Принцесса в башне» не будет иметь успеха. Я удачно пела Изольду и произвела фурор в роли Сольвейг. Это мой час – и будет часом Вернона. По крайней мере, это я в состоянии для него сделать.

Слова «по крайней мере» выдали ее чувства, но Себастьян ни одним мускулом лица не показал, что понял их значение.

– Вернон не стоит этого, Джейн, – мягко повторил он. – Греби на своем каноэ – это единственный способ. Ты уже приплыла к берегу, а Вернон – нет и, возможно, не приплывет никогда.

– Знаю. Никто, как ты говоришь, «не стоит этого» – кроме, может быть, одного человека.

– Кого?

– Тебя, Себастьян. Ты этого стоишь – и все же я делаю это не для тебя.

Себастьян был удивлен и тронут. Его глаза внезапно заволокло туманом. Он взял Джейн за руку, и пару минут они сидели молча.

– Это очень мило с твоей стороны, Джейн, – сказал наконец Себастьян.

– Это правда – ты стоишь дюжины Вернонов. У тебя есть ум, инициатива, сила воли…

Ее хриплый голос замер.

– У вас все по-прежнему? – спросил Себастьян после очередной паузы.

– Пожалуй. Ты знаешь, что ко мне приходила миссис Дейр?

– Нет, не знаю. Что ей было нужно?

– Она умоляла меня отказаться от ее мальчика. Твердила, что я гублю его жизнь. Только дурная женщина может так поступать и тому подобное – можешь догадаться сам.

– И что ты ей ответила? – не мог скрыть любопытства Себастьян.

Джейн пожала плечами:

– Что я могла ответить? Что для Вернона одна шлюха не хуже другой?

– Неужели дела настолько плохи?

Джейн поднялась, закурила сигарету и стала бродить взад-вперед по комнате. Себастьян заметил, каким усталым выглядит ее лицо.

– Вернон… более-менее в порядке? – рискнул спросить он.

– Он слишком много пьет, – кратко ответила Джейн.

– И ты не можешь этому помешать?

– Не могу.

– Поразительно. Я всегда думал, что у тебя колоссальное влияние на Вернона.

– Только не теперь. – Помолчав, она добавила: – Нелл выходит замуж осенью, не так ли?

– Да. Думаешь, после этого… станет легче?

– Понятия не имею.

– Хоть бы Вернон взял себя в руки, – вздохнул Себастьян. – Если ты не в состоянии ему помочь, то это не под силу никому. Конечно – все это у него в крови.

Джейн снова села.

– Расскажи мне, что ты знаешь о его семье – об отце, матери.

Себастьян коротко рассказал о Дейрах. Джейн внимательно слушала.

– Его мать ты видела, – закончил он. – Не понимаю, почему Вернон ничего от нее не унаследовал. Он Дейр с головы до пят. Они все были артистичными – нередко музыкальными – и при этом слабовольными, снисходительными к собственным слабостям и привлекательными для женщин. Наследственность – загадочная штука.

– Я с тобой не вполне согласна, – сказала Джейн. – Вернон не похож на мать, но кое-что он от нее унаследовал.

– Что именно?

– Жизненную энергию. Она похожа на прекрасное животное – неужели ты этого не замечал? Вернон отчасти унаследовал это качество – иначе он не стал бы композитором. Будь он Дейром с головы до пят, то лишь забавлялся бы музыкой. Но кровь Бентов дает ему творческую силу. Ты говоришь, что его дед по матери в одиночку создал свой бизнес. То же самое происходит у Вернона с музыкой.

– Не уверен, что ты права.

– А я уверена.

Несколько минут Себастьян задумчиво молчал.

– Дело только в выпивке? – спросил он наконец. – Или есть… другие женщины?

– Конечно, есть.

– И ты не возражаешь?

– Еще как возражаю! Я ведь не железная, Себастьян. Но что я могу сделать? Устраивать сцены? Бушевать, скандалить и навсегда оттолкнуть от себя Вернона?

От волнения Джейн повысила голос. Себастьян сделал предостерегающий жест, и она спохватилась:

– Ты прав. Нужно соблюдать осторожность.

– И еще одна странность, – недоуменно проворчал Себастьян. – Даже музыка, кажется, перестала что-либо значить для Вернона. Он безропотно, как ягненок, соглашается со всеми предложениями Радмаагера. Это неестественно!

– Нужно подождать, и все восстановится. Это реакция – вкупе с предательством Нелл. Я уверена, что, если «Принцесса в башне» будет иметь успех, Вернон возьмет себя в руки. Должна же в нем проснуться гордость за свои достижения!

– Надеюсь, – с сомнением произнес Себастьян. – Признаюсь, меня беспокоит будущее.

– В каком смысле? Чего ты боишься?

– Войны.

Джейн изумленно уставилась на него. Она не верила своим ушам и подумала, что ослышалась.

– Войны?

– Да. В результате этой истории в Сараеве[22].

Это все еще казалось Джейн абсурдом.

– Войны с кем?

– В первую очередь с Германией.

– Право, Себастьян, Сараево ведь так далеко.

– Какое значение имеет предлог? – раздраженно отозвался Себастьян. – Я сужу по деньгам – они говорят о многом. Я делаю деньги здесь, а наши родственники – в России, и, судя по тому, что происходит с деньгами, мы чуем, откуда дует ветер. Война не за горами, Джейн.

Посмотрев на него, Джейн изменила свое мнение. Себастьян был предельно серьезен, и он, как правило, знал, что говорит. Если Себастьян утверждает, что разразится война, значит, так оно и будет, каким бы фантастичным это ни казалось.

Себастьян сидел, погрузившись в раздумье. Деньги, инвестиции, различные займы и другие финансовые операции, будущее его театров, политика, которой следует придерживаться принадлежащей ему газете… К тому же придется идти в армию – ведь он сын натурализовавшегося англичанина. Ему нисколько не хотелось воевать, но он понимал, что этого не избежать всем мужчинам, не достигшим пожилого возраста. Его беспокоила не опасность, а необходимость передать дела кому-то другому. «Они все испортят!» – с горечью думал Себастьян. Он не сомневался, что война продлится долго – года два, а может, еще дольше. Его бы не удивило, если бы вмешалась Америка.

Правительство выпустит заем – военный заем был бы неплохим капиталовложением. В театрах больше никаких постановок для «высоколобых» – солдатам на побывке нужны легкие комедии, смазливые девушки со стройными ножками. Хорошо, что ему представилась возможность тщательно все обдумать. Быть с Джейн – все равно что находиться одному. Она всегда знала, когда он не хочет, чтобы с ним заговаривали…

Себастьян посмотрел на Джейн. Она тоже задумалась. Интересно, о чем? В этом Джейн и Вернон похожи – никогда не выдают своих мыслей. Может быть, она думает о Верноне – о том, что он пойдет на войну и, возможно, будет убит. Артистическая душа Себастьяна взбунтовалась при этой мысли. Нет – такого не должно произойти! Вернон не должен погибнуть!

2

Недели через три «Принцесса в башне» была забыта, так как началась война. Постановка состоялась в неудачное время.

Поначалу оперу, что называется, «хорошо приняли». Некоторые критики, правда, отпускали саркастические замечания по поводу «новой школы молодых музыкантов», которые думают, что могут революционизировать все существующие традиции. Другие отзывались о произведении как о многообещающем, хотя и незрелом. И все единодушно восторгались красотой и артистичностью постановки. Все ездили в Холборн – «далековато, дорогая, но дело стоит того», – чтобы увидеть увлекательную фантастическую драму и «чудесную новую певицу Джейн Хардинг. У нее прекрасное лицо, дорогая, – поистине средневековое! Без нее все смотрелось бы по-другому». Для Джейн это был триумф, хотя и недолгий. На пятый день ей пришлось выйти из состава исполнителей.

Себастьяна вызвали по телефону в отсутствие Вернона. Джейн встретила его ослепительной улыбкой, и он сперва подумал, что его страхам не суждено сбыться.

– Дела скверные, Себастьян. Меня заменит Мэри Ллойд. Если подумать, Мэри не так уж плоха. Голос у нее получше моего, и она недурна собой.

– Я боялся, что Хершелл запретит тебе петь. Надо будет поговорить с ним.

– Да, он тоже хочет тебя видеть. Хотя боюсь, уже ничего не исправишь.

– Что ты имеешь в виду?

– Голос пропал навсегда. Хершелл слишком честен, чтобы вселять в меня надежду. Конечно, он говорил, что ни в чем нельзя быть уверенным и голос со временем может вернуться. Я посмотрела на него и рассмеялась. Ему стало стыдно, и он сказал правду. Думаю, моя реакция принесла ему облегчение.

– Но, Джейн, дорогая…

– Пожалуйста, не волнуйся, Себастьян. Надо смотреть правде в глаза. Ты ведь знаешь – мой голос никогда не был особенно крепким. Это была игра – раньше я выигрывала, а сейчас проиграла. Нужно быть хорошим игроком и уметь проигрывать. Разве не так говорят в Монте-Карло?

– А Вернон знает?

– Да, и он ужасно расстроен. Он любил мой – голос.

– Но он не знает, что…

– Что, если бы я подождала два дня и не пела в премьере, все было бы в порядке? Нет, этого он не знает. И если ты мой друг, никогда не узнает.

– Я ничего не обещаю. По-моему, он должен знать.

– Нет, потому что я совершила непростительный поступок! Я сделала Вернона обязанным мне без его ведома. Это несправедливо. Как ты думаешь, если бы я сообщила Вернону то, что сказал Хершелл, он бы позволил мне петь? Он помешал бы мне даже силой! Было бы жестоко и подло сказать ему сейчас: «Смотри, что я для тебя сделала!» Хныкать и выпрашивать благодарность и сочувствие на тарелочке!

Себастьян молчал.

– Пожалуйста, обещай мне!

– Хорошо, – сказал наконец Себастьян. – Ты права – твой поступок был неэтичным. Ты совершила это втайне от Вернона, так что сейчас незачем ему ничего рассказывать. Но, Джейн, почему ты это сделала? Неужели музыка Вернона того стоит?

– Будет стоить – когда-нибудь.

– Значит, причина в этом?

Джейн покачала головой:

– Не думаю.

Последовала пауза.

– Что ты будешь делать дальше, Джейн?

– Возможно, преподавать. Или играть драматические роли. В худшем случае могу стать кухаркой.

Оба засмеялись, но Джейн с трудом удерживалась от слез.

Неожиданно она подошла к Себастьяну, опустилась рядом с ним на колени и положила голову ему на плечо:

– О, Себастьян, Себастьян… Я притворялась, будто мне все равно, но это не так. Я любила пение… Любила прекрасную музыку Сольвейг. Больше я никогда не смогу ее петь.

– Бедняжка. – Себастьян обнял ее. – Почему же ты вела себя так глупо, Джейн?

– Не знаю. Ты прав, – форменный идиотизм.

– А если тебе бы снова представился выбор…

– Я бы сделала то же самое.

Снова пауза. Затем Джейн подняла голову и сказала:

– Помнишь, Себастьян, как ты говорил, что у меня огромная «движущая сила»? Что ничто не собьет меня с пути? А я ответила, что меня, возможно, куда легче сбить с пути, чем ты думаешь. Что именно я, а не Вернон, вероятнее всего, могу оказаться в тупике.

– Жизнь – странная штука, – промолвил Себастьян.

Джейн села на пол, все еще держа его за руку.

– Ты можешь быть умным, – продолжал Себастьян. – Можешь уметь все предвидеть, строить планы и успешно их осуществлять, но самый лучший ум в мире не поможет тебе избежать страданий. Вот в чем парадокс. Я знаю, что у меня есть ум, что я добьюсь успеха во всем, за что ни возьмусь. Я не такой, как Вернон. Он будет либо ниспосланным Небом гением, либо беспутным лентяем. У него талант, а у меня способности. И обиднее всего, что никакие способности не спасают меня от боли.

– Не только тебя.

– Боли можно избежать, если посвятить этому всю жизнь. Если искать только безопасности, то можно отделаться опаленными крылышками – построить надежную стену и спрятаться за ней.

– Ты имеешь в виду конкретное лицо?

– Просто фантазирую. Если хочешь знать, я имею в виду будущую миссис Четвинд.

– Нелл? Думаешь, ей хватит силы воли, чтобы навсегда спрятаться от жизни?

– О, Нелл принадлежит к тем видам, которые в состоянии приобретать защитную окраску. – Помолчав, он спросил: – Джейн, ты получала известия от… от Джо?

– Да, дважды.

– Что она сообщала?

– Очень мало. Как она наслаждается жизнью, как чудесно, когда тебе хватает духу отрицать условности… – Джейн посмотрела на него внимательно. – Она несчастлива, Себастьян.

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверена.

Снова наступило молчание. Два печальных лица были обращены к пустому камину. Снаружи гудели такси, мчавшиеся по набережной. Жизнь продолжалась…

3

Было девятое августа. Нелл Верекер вышла из вокзала Паддингтон и медленно побрела через парк. Мимо проезжали кебы, в которых сидели пожилые леди, нагруженные сумками с окороками. На каждом углу красовались плакаты. В каждом магазине стояли очереди. Люди спешно скупали товары.

«Началась война», – повторяла про себя Нелл, но никак не могла в это поверить. Сегодня до нее впервые дошел смысл происходящего. Как ни странно, этому помог отказ железнодорожного кассира разменять пять фунтов.

Остановив такси, Нелл назвала водителю адрес Джейн в Челси. Она посмотрела на часы. Было половина одиннадцатого. Едва ли Джейн могла уйти так рано.

Нелл поднялась на лифте и позвонила в дверь. Ее сердце нервно колотилось, лицо было бледным и напряженным. Наконец дверь открылась – она и Джейн оказались лицом к лицу.

Нелл показалось, что Джейн слегка вздрогнула.

– О! Это вы…

– Да, – отозвалась Нелл. – Я могу войти?

Ей почудилось, будто Джейн немного поколебалась, прежде чем отойти в сторону, пропуская ее внутрь. Она шагнула назад в холл, прикрыла – мимоходом дверь в дальнем конце, прошла вместе с Нелл в гостиную и плотно закрыла за ними дверь.

– Ну?

– Джейн, я пришла спросить у вас, не знаете ли вы, где Вернон.

– Вернон?

– Да. Вчера я была у него в квартире, но хозяйка сказала, что он съехал оттуда. Она не знала куда, а он велел пересылать письма для него по вашему адресу. Я написала вам с просьбой сообщить его адрес, потом испугалась, что вы не ответите, и решила приехать.

– Понятно. – Голос Джейн звучал равнодушно.

– Я уверена, что вам известно, где он. Вы ведь знаете это, не так ли?

– Да, знаю.

«К чему такая пауза? – подумала Нелл. – Либо она знает, либо нет».

– Ну, тогда…

Снова пауза.

– Почему вы хотите увидеть Вернона? – спросила наконец Джейн.

Нелл подняла бледное лицо:

– Потому что я вела себя как скотина! Теперь, когда началась война, я это понимаю. Я была жалкой трусихой и ненавижу себя за это. Только потому, что Джордж был добр и… да, и богат! Я знаю, Джейн, что вы меня презираете. Вы имеете на это полное право. Война все прояснила – вам так не кажется?

– Нет. Войны бывали раньше и будут позже. В принципе, они мало что могут изменить.

Нелл не обратила на ее слова внимания.

– Нельзя выходить замуж за мужчину, которого не любишь. А я всегда любила только Вернона, но мне не хватало смелости… Вы думаете, уже слишком поздно? Может быть. Но даже если я ему больше не нужна, я должна его видеть, должна сказать ему…

Нелл жалобно смотрела на Джейн. Если Джейн ей не поможет, придется обратиться к Себастьяну, хотя она его побаивалась. Он мог сразу ей отказать.

– Я могу разыскать его для вас, – спустя минуту-две медленно произнесла Джейн.

– О, благодарю вас! Скажите, Джейн, эта война…

– Вернон подлежит призыву – если вы это имеете в виду.

– Какой ужас! А вдруг его убьют? Но война долго не продлится – все говорят, что она закончится к Рождеству.

– А Себастьян считает, что война протянется года два.

– Откуда ему знать? Он ведь не англичанин, а русский.

Джейн покачала головой.

– Я пойду… – она запнулась, – к телефону. Подождите здесь.

Джейн вышла, закрыв за собой дверь. Пройдя в конец коридора, она вошла в спальню. Вернон поднял с подушки взлохмаченную голову.

– Вставай, – коротко приказала Джейн. – Умойся, побрейся и постарайся выглядеть достойно. Нелл здесь и хочет тебя видеть.

– Нелл? Но…

– Она думает, что я тебе звоню. Когда будешь готов, выйди потихоньку из квартиры и позвони в дверь – возможно, Бог сжалится над нашими душами.

– Послушай, Джейн, что ей нужно?

– Если ты все еще хочешь жениться на Нелл, то это твой шанс.

– Мне придется рассказать ей…

– О чем? Что ты вел «веселую жизнь»? Можешь пользоваться обычными эвфемизмами – она этого ожидает и будет благодарна, что ты не придаешь этому особого внимания. Но если ты расскажешь ей о нас с тобой – сведешь общее к частному, – то обрушишь на девочку ад кромешный. Так что подумай о ней и надень намордник на свою чувствительную совесть.

Вернон медленно встал с кровати:

– Я не понимаю тебя, Джейн.

– И вряд ли когда-нибудь поймешь.

– Значит, Нелл порвала с Джорджем Четвиндом?

– Я не расспрашивала о подробностях. Сейчас я возвращаюсь к ней. Поторопись.

Она вышла из комнаты. «Я никогда не понимал и не пойму Джейн, – подумал Вернон. – Она чертовски непредсказуема. Очевидно, я был для нее просто мимолетной забавой. Хотя нет, это несправедливо! Со мной она вела себя в высшей степени достойно. Но я не смогу объяснить это Нелл. Она решит, что Джейн – ужасная женщина».

Он продолжал лихорадочно думать, быстро бреясь и умываясь.

«Да это и не имеет значения. Возможно, мы с Нелл больше никогда не увидимся. Наверно, она пришла попросить прощения, чтобы успокоить свою совесть в случае, если меня убьют на этой чертовой войне. От такой девушки именно этого можно ожидать. Да и вообще, все это меня больше не интересует».

Но Вернон тут же услышал полный сарказма внутренний голос:

«Вот как, не интересует? Тогда почему у тебя колотится сердце и дрожат руки? Еще как интересует, проклятый ты осел!»

Вернон выскользнул из квартиры и позвонил в дверь, стыдясь недостойной уловки. Ему открыла Джейн.

– Сюда, – сказала она, как горничная, махнув рукой в сторону гостиной.

Он вошел, закрыв за собой дверь.

Нелл встала при его появлении, прижав руки к груди.

– О, Вернон… – заговорила она виноватым детским голосом.

Время повернуло вспять. Вернон снова был в лодке в Кембридже, на мосту в Рейнлаф-парке. Он забыл о Джейн, забыл обо всем. Они с Нелл остались вдвоем во всем мире.

– Нелл…

Они прижались друг к другу, задыхаясь, как будто долго бежали. С губ Нелл слетали бессвязные слова:

– Вернон, если ты еще хочешь… Я люблю тебя… Я выйду за тебя в любое время – сейчас, сегодня… Я не боюсь ни бедности, ничего…

Он поднял ее на руки, целуя глаза, волосы, губы.

– Дорогая, не будем терять ни минуты! Я не знаю, как устроить бракосочетание, – никогда об этом не думал. Кажется, нужно обратиться к архиепископу Кентерберийскому за специальным разрешением. Черт возьми, как люди женятся?

– Мы можем спросить священника.

– Или в мэрии.

– Мне бы не хотелось выходить замуж как кухарке или горничной.

– Я так не думаю, дорогая, но, если хочешь венчаться в церкви, пусть будет так. В Лондоне тысячи церквей, которым нечего делать. Уверен, что нас с радостью обвенчают в одной из них.

Вернон и Нелл вышли вместе, радостно смеясь. В половине третьего они обвенчались в церкви Святого Этельреда в Челси.

Книга четвертая. Война

Глава 1

1

Через полгода Себастьян Левин получил письмо от Джо:


«Отель «Святой Георгий», Сохо

Дорогой Себастьян! Я приехала в Англию на несколько дней и очень хотела бы тебя видеть.

Твоя Джо».


Себастьян несколько раз перечитал краткую записку. Его отпустили из армии на несколько дней, и он жил в доме у матери, поэтому письмо дошло до него без задержек. Себастьян чувствовал на себе материнский взгляд и в который раз восхитился ее интуицией. Она, как в книге, читала мысли на его лице, которое многие считали непроницаемым, читала так же легко, как он пробежал глазами эту записку.

– Еще варенья, дорогой? – обычным тоном спросила миссис Левин.

– Нет, мама, спасибо. – Помолчав, Себастьян добавил, отвечая на невысказанный вопрос: – Это от Джо.

– От Джо, – повторила миссис Левин. Ее голос не выражал ничего.

– Она в Лондоне.

Томительная пауза.

– Понятно, – наконец промолвила миссис – Левин.

Ее голос оставался бесстрастным, но Себастьян ощущал бушевавшие в ней эмоции. Для него это было то же самое, как если бы мать сказала ему: «Ах, сынок! Ты только начал забывать ее! Почему она не может оставить тебя в покое? Эта девушка не имеет ничего общего с нами и с нашим народом. Она никогда не сможет стать тебе хорошей женой».

Себастьян поднялся:

– Думаю, я должен повидаться с ней.

– Очевидно, – отозвалась его мать тем же тоном.

На этом разговор был исчерпан. Оба отлично понимали друг друга и уважали точку зрения собеседника.

Шагая по улице, Себастьян внезапно подумал, что Джо не сообщила, под каким именем зарегистрировалась в отеле – мисс Уэйт или мадам Ла Марр? Разумеется, это не важно, хотя такие нелепые мелочи ставят в неловкое положение. Ему придется спрашивать о ней, называя обе фамилии. Как похоже на Джо – упустить это из виду!

Но неловкостей удалось избежать, так как первой, кого увидел Себастьян, пройдя через вращающиеся двери, была сама Джо. Она приветствовала его радостным возгласом, в котором звучало удивление:

– Себастьян! Я и представить не могла, что ты так быстро получишь мое письмо!

Джо направилась в дальний угол комнаты отдыха, и он последовал за ней.

Его первым ощущением было то, что она настолько изменилась, что казалась почти чужой. Отчасти в этом была повинна ее французская одежда – скромная и неброская, но абсолютно неанглийская. К тому же на лице было много макияжа. Бледно-кремовый оттенок выглядел слегка искусственным, губы – слишком алыми, с уголками глаз она тоже что-то сотворила.

«Она кажется чужой – и все-таки это та же самая Джо! Просто она так отдалилась, что до нее теперь не дотянешься», – с горечью подумал Себастьян.

Тем не менее беседа была непринужденной. Сначала они словно измеряли разделявшее их расстояние, но внезапно оно уменьшилось само по себе, и элегантная парижская незнакомка стала прежней Джо.

Они говорили о Верноне. Где он? Почему не пишет?

– Вернон на Солсберийской равнине – неподалеку от Уилтсбери. Его в любой момент могут отправить во Францию.

– Все-таки Нелл вышла за него! Я чувствую, Себастьян, что была к ней несправедлива. Но вряд ли она бы на это решилась, если бы не война. Эта война просто чудо, Себастьян! Я имею в виду то, что она делает с людьми.

Себастьян сухо заметил, что, по его мнению, эта война не слишком отличается от любой другой.

– Вовсе нет! – горячо возразила Джо. – Ты не прав. После нее мир станет другим. Люди начинают видеть то, чего не замечали раньше, – всю жестокость и бессмысленность войны. И они сделают так, чтобы подобное больше никогда не повторилось!

Ее лицо горело энтузиазмом. Себастьян чувствовал, что война, как он выражался, «зацепила» Джо. Впрочем, эта война цепляла многих. Он уже обсуждал это с Джейн. Его тошнило от газетных заголовков: «Время героев», «Война за мир», «Битва за демократию». Хотя в действительности это было таким же бессмысленно-кровавым месивом, как любая другая война. Почему люди не могут открыто это признать?

Джейн с ним не согласилась. Она утверждала, что вся глупая трескотня (против такого определения она не возражала), которую пишут о войне, неизбежна. Таким образом природа создает путь к спасению – люди строят стену иллюзий и лжи, которая помогает им переносить ужасные тяготы. То, в чем они пытались себя убедить, казалось ей трогательным и почти прекрасным.

– Может быть, – сказал Себастьян, – но впоследствии это сыграет с нацией скверную штуку.

Восторженный энтузиазм Джо огорчал и тревожил его. Хотя, в конце концов, это было типично для нее, каких бы убеждений она ни придерживалась. С таким же жаром она могла бы отстаивать идеи пацифизма.

– Значит, ты думаешь, что все и дальше будет по-старому? – не унималась Джо.

– Войны происходили все время и почти ничего не меняли.

– Да, но это совсем другая война.

Себастьян не смог удержаться от улыбки:

– Дорогая Джо, то, что касается нас лично, всегда кажется другим.

– Ты меня из себя выводишь! Такие, как ты… – Она не договорила.

– Да? – подбодрил ее Себастьян. – Такие, как я…

– Раньше ты казался другим. У тебя были идеи. А теперь…

– А теперь, – серьезно сказал Себастьян, – я погряз в деньгах. Я капиталист. Всем известно, что капиталисты – жадные свиньи.

– Не валяй дурака. Просто мне кажется, что деньги… ну, подавляют.

– Это достаточно верно, – согласился Себастьян, – хотя и зависит от индивидуальных особенностей. Я полностью согласен, что бедность – блаженное состояние. Выражаясь фигурально, она так же ценна, как навоз для сада. Но неверно считать, что, если у меня есть деньги, я не могу правильно прогнозировать будущее – особенно положение, которое сложится после войны. Именно благодаря деньгам я могу верно об этом судить. Деньги во многих отношениях связаны с войной.

– Да, а поскольку ты смотришь на все с точки зрения денег, то и утверждаешь, что войны будут всегда.

– Я не говорил ничего подобного. Думаю, что со временем войны будут упразднены – приблизительно лет через двести.

– Значит, ты признаешь, что у людей могут быть более чистые идеалы?

– Едва ли это имеет отношение к идеалам. По-видимому, это вопрос транспорта. Когда начнутся авиаполеты на коммерческой основе, это свяжет государства воедино. Полеты в Сахару по средам и субботам и так далее. Это произведет революцию в торговле, и мир со временем превратится в единую страну с несколькими областями из чисто практических соображений. Не думаю, что так называемое «братство народов» возникнет благодаря прекрасным идеям. Это вопрос здравого смысла.

– Да ну тебя, Себастьян!

– Я тебя раздражаю? Прости, Джо.

– Ты ни во что не веришь.

– Ну, ведь это ты у нас атеистка. Хотя это слово вышло из моды. В наши дни все говорят, что верят в «Нечто»! Лично мне вполне хватает Иеговы. Но я знаю, что ты имеешь в виду, и ты не права. Я верю в красоту, в творчество, в такие вещи, как музыка Вернона. Хотя я не могу защищать их с экономической точки зрения, но уверен, что они значат больше, чем что-либо еще. Я даже готов – иногда – тратить на них деньги. Для еврея это означает – многое!

Джо невольно рассмеялась.

– Что собой представляет «Принцесса в башне»? – спросила она. – Только честно, Себастьян.

– Нечто вроде неуверенного ковыляния гиганта – неубедительный спектакль и в то же время совсем иного масштаба, чем другие.

– Думаешь, когда-нибудь…

– Я в этом уверен, если только Вернона не убьют на этой чертовой войне.

Джо поежилась.

– Это ужасно, – пробормотала она. – Я работала в парижских госпиталях. Чего только я там не насмотрелась!

– Знаю. Если его только покалечат, это не страшно – он же не скрипач, для которого потеря правой руки означает конец карьеры. Нет, они могут сколько угодно увечить его тело – лишь бы мозг оставался невредимым. Это звучит жестоко, но ты понимаешь, что я имею в виду.

– Понимаю. Но иногда… – Она оборвала фразу и заговорила другим тоном: – Себастьян, я вышла замуж.

Если он и ощутил боль, то не показал виду.

– В самом деле, дорогая? Значит, Ла Марр получил развод?

– Нет. Я оставила его. Он оказался форменной скотиной.

– Могу себе представить.

– Не то чтобы я о чем-то сожалела. Каждый должен самостоятельно набираться опыта. Все лучше, чем шарахаться от жизни. Этого не могут – понять люди вроде тети Майры. Я не собираюсь ехать к ним в Бирмингем, хотя ни в чем не раскаиваюсь.

Она с вызовом посмотрела на него, и его мысли вернулись к Джо в лесу Эбботс-Пуиссантс. «Она все та же, – думал Себастьян. – Сумасбродная, непокорная, восхитительная. Именно такого поведения от нее и следовало ожидать».

– Мне жаль, что ты была несчастлива, – мягко произнес он. – Ведь это так, верно?

– Ужасно несчастлива. А теперь я нашла свою судьбу. В госпитале лежал тяжело раненный юноша. Ему давали морфий. Сейчас он выписался, хотя, конечно, непригоден для военной службы. И теперь он не может обходиться без морфия. Вот почему мы поженились две недели назад. Мы будем бороться с несчастьем вместе.

Себастьян был не в силах произнести ни слова. Конечно, Джо всегда в своем репертуаре. Но почему, черт возьми, она не могла удовольствоваться физическим увечьем? Связаться с морфинистом!

Внезапно его пронзила острая боль. Себастьян утратил последнюю надежду. Их дороги разошлись окончательно – Джо остается среди неудачников и хромых собачонок, а его путь ведет наверх. Конечно, его могут убить на войне, но он был почти уверен, что не будет даже серьезно ранен. Себастьян не сомневался, что сумеет отличиться на фронте – хотя и весьма умеренно, вернется к своему бизнесу, реорганизует его и добьется успеха в мире, где нет места неудачам. Но чем выше он заберется, тем больше отдалится от Джо.

«Всегда найдется женщина, которая вытащит тебя из ямы, – с горечью думал Себастьян, – но никто не составит тебе компанию на горной вершине. Тебе там будет чертовски одиноко».

Он не знал, что сказать Джо. Незачем разочаровывать бедняжку.

– Какая теперь у тебя фамилия?

– Вальньер. Ты должен как-нибудь познакомиться с Франсуа. Я приехала уладить кое-какие юридические дела. Ты ведь знаешь, что отец умер месяц – назад.

Себастьян кивнул. Он слышал о смерти полковника Уэйта.

– Я хочу повидать Джейн, Вернона и Нелл, – добавила Джо.

Было решено, что завтра Себастьян отвезет ее на автомобиле в Уилтсбери.

2

Нелл и Вернон снимали квартиру в маленьком аккуратном доме, примерно в миле от Уилтсбери. Вернон, выглядевший окрепшим и загорелым, радостно бросился к Джо и обнял ее.

Они вошли в комнату с обилием салфеточек на мебели и позавтракали отварной бараниной с каперсовым соусом.

– Вернон, ты выглядишь превосходно – просто красавец. Не так ли, Нелл?

– Это благодаря форме, – скромно отозвалась Нелл.

«Она сильно изменилась», – подумал Себастьян, глядя на нее. Он не видел Нелл четыре месяца – после ее свадьбы. Раньше она казалась ему всего лишь очередной представительницей определенной категории хорошеньких девушек. Теперь он видел в ней личность – подлинную Нелл, вылупившуюся из кокона.

От нее словно исходило сияние. Она стала гораздо спокойнее и в то же время казалась более оживленной, чем прежде. Глядя на Нелл и Вернона, никто не мог бы усомниться, что они счастливы друг с другом. Когда они изредка обменивались взглядами, между ними пробегало нечто мимолетное, но вполне ощутимое.

Трапеза была веселой. Они говорили о прежних днях в Эбботс-Пуиссантс.

– А теперь мы четверо снова вместе, – сказала Джо.

На душе у Нелл потеплело. Джо включила ее в их компанию. Она помнила, как Вернон однажды сказал «мы трое…» и как это задело ее. Теперь она стала одной из них. Это была ее награда – одна из многих. В этот момент жизнь казалась ей полной наград.

Нелл переполняло счастье, которое она легко могла упустить, выйдя замуж за Джорджа, когда началась война. Неужели она была настолько глупа, чтобы даже думать о таком? Как же они счастливы вдвоем и как прав был Вернон, говоря, что бедность не имеет значения!

Конечно, она не была исключением. Сейчас многие девушки выходили замуж за любимых, не думая о том, насколько они неустроенны, и надеясь, что после войны все наладится. Правда, за этим нередко таился страх, но они отгоняли его, говоря себе: «Что бы ни случилось, сейчас мы счастливы!»

«Мир меняется, – думала Нелл. – Теперь все будет по-другому. Мы уже никогда не вернемся назад…»

Нелл посмотрела на Джо. Она тоже выглядела по-другому – как говорили до войны, «не вполне». Что сделала Джо со своей жизнью? Этот мерзкий Ла Марр… Лучше о нем не думать. Сейчас это не – важно.

Джо была так дружелюбна с ней – не то что в детстве, когда Нелл ощущала ее презрение. Возможно, у Джо имелись на то причины. Она ведь была такой трусихой.

Конечно, война ужасна, но она многое и упростила. Ее мать, например, почти сразу же пришла в себя. Естественно, миссис Верекер была разочарована, что не состоялся брак Нелл с Джорджем Четвиндом (бедняга Джордж – он был так добр, а она обошлась с ним по-свински), но отнеслась к происшедшему вполне спокойно.

– Ох уж эти военные браки! – говорила миссис Верекер, пожимая плечами. – Бедные дети – их невозможно порицать. Быть может, это неразумно – но что значит благоразумие в такое время? – Она использовала весь свой ум и опыт, общаясь с кредиторами, и многие из них даже сочувствовали ей.

Если миссис Верекер и Вернон не нравились друг другу, то они вполне убедительно скрывали этот факт, что, впрочем, не составляло особого труда, так как после свадьбы они встречались лишь однажды.

Очевидно, с трудной ситуацией куда легче справиться, если у тебя есть мужество. Возможно, это величайшая тайна жизни.

С трудом оторвавшись от своих мыслей, Нелл прислушалась к беседе.

– Мы собираемся навестить Джейн, когда вернемся в Лондон, – говорил Себастьян. – Я уже давно ничего о ней не слышал. А ты, Вернон?

– Я тоже. – Вернон покачал головой.

Он старался, чтобы его голос звучал естественно, но не слишком в этом преуспел.

– Джейн очень славная, – сказала Нелл. – Но с ней бывает нелегко, не так ли? Никогда не знаешь, о чем она думает.

– Иногда Джейн приводит в замешательство, – согласился Себастьян.

– Джейн – ангел! – горячо воскликнула Джо.

Нелл наблюдала за Верноном.

«Хоть бы он что-нибудь сказал! – думала она. – Я боюсь Джейн – всегда боялась. Она сущий – дьявол!»

– Возможно, она уехала в Россию, Тимбукту или Мозамбик, – предположил Себастьян. – От Джейн можно ожидать чего угодно.

– Как давно ты ее видел? – спросила Джо.

– Недели три тому назад.

– Всего-то? Я думала, вы действительно давно не встречались.

– Кажется, будто так оно и было, – отозвался Себастьян.

Они поговорили о работе Джо в парижском госпитале, потом о Майре и дяде Сидни. Майра развила бурную деятельность – готовила медицинские тампоны в неимоверных количествах и дважды в неделю работала в войсковой лавке. Дядя Сидни зарабатывал очередное состояние на производстве взрывчатки.

– Он вовремя подсуетился, – одобрил Себастьян. – Война продлится не меньше трех лет.

Они тут же начали спорить. Оптимистический срок в шесть месяцев остался в прошлом, но три года тоже казались чересчур мрачной точкой зрения. Себастьян говорил о взрывчатых веществах, субмаринах, проблемах с питанием, положении в России. Он, как всегда, рассуждал обо всем весьма безапелляционно, так как не сомневался в своей правоте.

В пять часов Себастьян и Джо сели в машину и поехали назад в Лондон. Вернон и Нелл, стоя на дороге, махали им вслед.

– Ну, – вздохнула Нелл, – вот и все. – Она взяла Вернона под руку. – Я рада, что ты сегодня смог вырваться домой. Джо ужасно бы расстроилась, если бы не смогла тебя повидать.

– По-твоему, она изменилась?

– Немного. А по-твоему?

Они свернули на тропинку, ведущую к холмам.

– Да, – со вздохом ответил Вернон. – Полагаю, это было неизбежно.

– Хорошо, что она вышла замуж. С ее стороны это было великодушно.

– У Джо всегда было большое сердце.

Голос Вернона звучал рассеянно. Нелл посмотрела на него. Она вспомнила, что он весь день говорил очень мало, предоставляя другим поддерживать – беседу.

– Я рада, что они приезжали, – сказала она.

Вернон крепче прижал к себе ее руку, но про-молчал.

Становилось темно и холодно, но они продолжали молча идти дальше. Они и раньше часто прогуливались, не говоря ни слова и чувствуя себя счастливыми. Но в теперешнем молчании ощущалась угроза.

Внезапно Нелл все поняла:

– Тебя отправляют, Вернон!

Он кивнул.

– Когда?

– В следующий четверг.

Нелл застыла как вкопанная, чувствуя мучительную боль. Она знала, что это должно случиться, боялась, хотя и не представляла, как это будет тяжело.

– Пожалуйста, Нелл, не огорчайся, – сбивчиво заговорил Вернон. – Все обойдется. Меня не могут убить теперь, когда мы вместе и так счастливы. Некоторые парни чувствуют, что не вернутся, я же уверен, что выживу, и хочу, чтобы ты тоже в этом не сомневалась.

«Так вот что такое война, – потерянно размышляла Нелл. – Она вырывает сердце из груди, высасывает кровь из вен». С рыданием она прижалась к Вернону.

– Не плачь, Нелл. Мы же знали, что это произойдет скоро. Я бы радовался, если бы не разлука с тобой. Да и ты бы не хотела, чтобы я провел всю войну, охраняя какой-нибудь мост в Англии, верно? К тому же я буду приезжать в отпуск, и мы весело проведем время. А потом у нас появится куча денег, и мы сможем сорить ими. Нелл, дорогая, я верю: раз ты меня любишь, со мной ничего не может случиться.

– Конечно, – согласилась Нелл. – Бог не может быть так жесток. – И тут же ей пришло в голову, что, увы, Бог допускает достаточно много жестокостей. – Я тоже уверена, дорогой, что все будет в порядке, – отважно заявила она, сдерживая слезы.

– Но даже… даже если нет, ты должна помнить, как нам было хорошо. Ты ведь была счастлива со мной?

Нелл прижалась губами к его губам. Они стояли обнявшись. Мрачная тень первой разлуки нависала над ними.

Вернон и Нелл сами не знали, сколько времени они простояли так.

3

Вернувшись домой, они весело болтали о разных мелочах. Вернон лишь однажды коснулся будущего:

– Нелл, когда я уеду, ты переберешься к матери?

– Нет. Я предпочитаю остаться здесь. В Уилтсбери достаточно работы – госпиталь, войсковая лавка.

– Милая, я не хочу, чтобы ты работала. Тебе будет лучше в Лондоне, где есть театры и другие развлечения.

– Нет, Вернон, я должна что-то делать.

– Ну, в таком случае можешь вязать мне носки. Ненавижу всю эту больничную возню, хотя понимаю, что это необходимо. Ты бы не хотела поехать в Бирмингем?

Нелл решительно заявила, что этого ей совсем не хочется.

Расставание было менее мучительным. Вернон поцеловал Нелл почти беспечно:

– Ну, пока. Не раскисай. Все образуется. Постараюсь писать поподробнее, хотя, боюсь, нам не позволят особенно распространяться. Береги себя, дорогая.

Он крепко обнял ее и почти сразу же отодвинул от себя.

«Ночью мне не удастся заснуть», – подумала Нелл.

Но она, как в бездну, провалилась в тяжелый сон, полный ужасов и кошмаров, постепенно сменившихся забытьем.

Нелл проснулась с ощущением острой боли в – сердце.

«Вернон ушел на войну, – думала она. – Я должна чем-нибудь заняться».

Глава 2

1

Нелл отправилась к миссис Кертис, начальнице Красного Креста. Миссис Кертис держалась любезно и благожелательно. Она наслаждалась собственной значимостью, считая себя прирожденным организатором. В действительности организатор из нее был никудышный, но все расхваливали ее манеры.

– Посмотрим, миссис… ага, Дейр. У вас имеется удостоверение сиделки?

– Да.

– Но вы не принадлежите ни к одному из местных филиалов?

Статус Нелл обсуждался еще некоторое время.

– Ну, посмотрим, что мы можем для вас сделать, – промолвила миссис Кертис. – Сейчас штат госпиталя полностью укомплектован, но кто-то постоянно выбывает. Через два дня после прибытия первого конвоя мы получили семнадцать заявлений об уходе – все от женщин определенного возраста. Им не нравилось, как сестры с ними обращаются. Конечно, сестры бывают грубоваты, да и вообще не жалуют Красный Крест. Но они нарвались на состоятельных женщин, которые не привыкли, когда им указывают. Вы не слишком чувствительны в этом отношении, миссис Дейр?

Нейл ответила, что не имеет ничего против указаний.

– Это хорошо, – одобрила миссис Кертис. – Я сама считаю, что дисциплина необходима. Что бы мы все без нее делали?

Нелл пришло в голову, что миссис Кертис едва ли смирилась бы с дисциплиной, подрывающей ее авторитет. Но она кивнула, делая вид, что слова собеседницы произвели на нее впечатление.

– У меня есть список девушек, которых мы держим в резерве, – продолжала миссис Кертис. – Я добавлю туда ваше имя. Дважды в неделю вы будете посещать амбулаторию при городской больнице и набираться опыта. Им всегда не хватает людей, и они охотно принимают нашу помощь. Потом вы и мисс… – она сверилась со списком, – думаю мисс Гарднер, будете совершать обходы с участковой медсестрой по вторникам и пятницам. Надеюсь, у вас имеется униформа? Тогда все в порядке.

Мисс Гарднер оказалась симпатичной пухленькой девушкой, дочерью мясника на покое. К Нелл она отнеслась дружелюбно, объяснив, что дни обхода – среда и суббота, а не вторник и пятница, «но старуха Кертис вечно все путает», что участковая медсестра очень славная, а вот сестра Маргарет в больнице – настоящая ведьма.

В следующую среду Нелл отправилась в первый обход с участковой медсестрой – суетливой миниатюрной женщиной, перегруженной работой. В конце дня она ласково потрепала Нелл по плечу:

– Я рада, дорогая, что у вас есть голова на плечах. Некоторые девушки, которых ко мне присылают, просто безмозглые. На вид настоящие леди – разумеется, не по происхождению, – а в действительности полуобразованные девицы, которые считают, что в обязанности сиделки входит только поправлять подушки, улыбаться и кормить пациента виноградом. Вы-то сами быстро разберетесь, что к чему.

Ободренная, Нелл явилась в назначенное время в амбулаторный отдел без особого трепета. Ее приняла высокая сухопарая медсестра со злыми глазами.

– Еще одна новенькая явилась, – проворчала она. – Полагаю, вас прислала миссис Кертис? Меня уже тошнит от этой женщины. Я бы тратила меньше времени, делая все сама, чем обучая глупых девчонок, которым кажется, будто они все знают.

– Мне очень жаль, – кротко сказала Нелл.

– Посетят дюжину лекций, получат пару удостоверений и думают, что во всем разбираются, – с горечью добавила сестра Маргарет. – Пациенты уже поступают. Постарайтесь не путаться у меня под ногами.

Собралась типичная группа пациентов. Юноша с покрытыми язвами ногами, девочка, ошпарившая себе ноги, опрокинув чайник, девушка с обломком иглы в пальце и другие страдальцы с «плохими ушами», «плохими ногами» и «плохими руками».

– Умеете спринцевать ухо? – резко осведомилась сестра Маргарет. – Полагаю, нет. Тогда следите за мной.

Нелл повиновалась.

– В следующий раз сможете сделать это сами, – сказала сестра Маргарет. – Снимите повязку с пальца этого мальчика, и пусть он подержит его в горячем растворе борной кислоты, пока я не смогу им заняться.

Нелл нервничала, ощущая себя неуклюжей. Присутствие сестры Маргарет сковывало ее. Ей показалось, что сестра почти сразу же подошла к ней.

– Мы не можем возиться с этим целый день, – заметила она. – Предоставьте это мне. Вы слишком неловки. Промокните теплой водой повязки на ногах у этой девочки и снимите их.

Нелл набрала теплой воды и опустилась на колени возле трехлетней малышки. У нее были сильные ожоги, и бинты прилипли к худеньким ножкам. Нелл осторожно промакивала и снимала повязки, но девочка громко кричала. Эти крики боли и страха окончательно доконали Нелл.

Она внезапно почувствовала себя слабой и больной. Ей не справиться с этой работой. Обернувшись, Нелл поймала злорадный взгляд наблюдающей за ней сестры Маргарет.

«Я так и знала, что ты не выдержишь», – казалось, говорил этот взгляд.

Но это, наоборот, помогло Нелл взять себя в руки. Стиснув зубы, она продолжала работу, стараясь не слушать крики ребенка. Наконец все было кончено. Нелл встала, бледная и дрожащая, чувствуя смертельную усталость.

Сестра Маргарет выглядела разочарованной.

– Все-таки справились? – Она обратилась к матери девочки: – В будущем, миссис Сомерс, советую вам держать чайник подальше от ребенка.

Миссис Сомерс пожаловалась, что не может одновременно находиться в нескольких местах.

После этого Нелл велели наложить припарку на нарывающий палец и помочь сестре делать укол в покрытую язвами ногу. Потом она стояла, наблюдая, как молодой врач извлекает обломок иглы из пальца девушки, прикрикивая на нее, когда та дергалась и отшатывалась:

– Сидите спокойно!

«Эту сторону жизни никогда не видишь, – думала Нелл. – Мы привыкли к добрым докторам, которые говорят: «Боюсь, сейчас будет немножко больно. Пожалуйста, потерпите».

Молодой врач вырвал пару зубов, небрежно швырнув их на пол, затем обработал раздробленную руку.

Нелл понимала, что ему не хватает не опыта, а тактичности, которую пациент всегда ожидает от медиков. Сестра Маргарет угодливо хихикала при любой шутке, которую отпускал ее шеф. На Нелл он не обращал никакого внимания.

Наконец ее время истекло. Облегченно вздохнув, Нелл робко попрощалась с сестрой Маргарет.

– Понравилось? – осведомилась та с ехидной усмешкой.

– Боюсь, что я очень неловкая, – отозвалась Нелл.

– Иначе и быть не могло, – сказала сестра. – Красный Крест только таких и присылает. Ну, – возможно, в следующий раз вы будете менее неуклюжей.

Таким ободряющим был больничный дебют Нелл.

Со временем, однако, все стало казаться не столь ужасным. Сестра Маргарет смягчилась, стала менее агрессивной и даже снисходила до ответов на – вопросы.

– Вы не такая тупая, как остальные, – милостиво признала она.

Нелл, в свою очередь, впечатляло огромное количество квалифицированной работы, которую сестра Маргарет умудрялась проделывать за очень короткий срок. Она стала понимать ее недовольство любителями.

Больше всего удивляло Нелл количество пациентов с «плохими ногами». Она рискнула спросить об этом сестру Маргарет.

– Тут ничего не поделаешь, – ответила сестра. – У большинства из них это наследственное. Дурная кровь. Медицина здесь бессильна.

Нелл также впечатлял стоический героизм бедняков. Они проходили пешком несколько миль, чтобы попасть на прием, терпели жуткую боль и уходили домой без единой жалобы.

То же самое Нелл видела у них дома. Она и Мэри Гарднер часто сопровождали участковую сестру во время обходов. Они мыли прикованных к постели старух, иногда ухаживали за детьми, чьи матери были тяжело больны. В маленьких коттеджах царила невыносимая духота – окна были закупорены почти герметически, а комнаты захламлены безделушками, дорогими сердцу хозяев.

Недели через две они нашли одного старика мертвым в кровати и были вынуждены выносить тело. Нелл чувствовала, что, если бы не бодрая уверенность Мэри Гарднер, она бы не справилась с этой задачей.

– Вы славные девушки, – похвалила их сестра. – Помогаете по-настоящему.

Никогда в жизни Нелл не была так рада горячей ванне и щедрому количеству банной соли.

Она получила две открытки от Вернона, где он сообщал, что жив-здоров и все у него идет великолепно. Нелл писала ему каждый день, рассказывая о своих приключениях и стараясь, чтобы они выглядели как можно забавнее. Вернон отвечал ей из Франции:


«Дорогая Нелл!

У меня все хорошо. Чувствую себя превосходно. Война – отличное приключение, единственная трудность – я скучаю по тебе. Как бы я хотел, чтобы ты избегала этих грязных коттеджей и не возилась с больными! Боюсь, еще чем-нибудь заразишься. Понятия не имею, зачем тебе это нужно. Уверен, что тебе это без надобности. Если можешь, брось это занятие.

Когда мы в тылу, то думаем в основном о еде, а томми[23] не думают ни о чем, кроме чая. За чашку – горячего чая они готовы любого на куски разорвать. Мне поручили цензурировать их письма. Один солдат всегда заканчивает свои послания фразой: «Твой, пока пекло не замерзнет». Я говорю то же самое.

Твой Вернон».


Однажды утром Нелл позвонила миссис Кертис:

– Есть вакантное место больничной прислуги, мисс Дейр. Работа во второй половине дня. Будьте в госпитале в половине третьего.

Ратушу Уилтсбери превратили в госпиталь. Большое новое здание выходило фасадом на соборную площадь – высокий шпиль собора отбрасывал на него тень. У парадного входа Нелл приветствовал красивый парень в военной форме с медалями и на деревянной ноге.

– Не в ту дверь, мисс. Персонал проходит через склад. Скаут вам покажет.

Юный скаут проводил Нелл вниз по лестнице, через мрачный склеп, где пожилая леди в униформе Красного Креста восседала в окружении кип больничных халатов, ежась от холода и кутаясь в несколько шалей; они прошли по выложенным каменными плитками коридорам в темное подвальное помещение, где ее приняла сестра-хозяйка мисс Кертен – высокая худощавая леди с лицом мечтательной герцогини и очаровательными манерами.

Нелл объяснили ее обязанности, которые были достаточно просты, хотя и включали тяжелую работу. Нужно вымыть несколько коридоров и лестниц, потом подать чай сестрам и убрать за ними. После этого чай пьет прислуга. Та же рутина повторяется во время ужина.

Нелл освоилась достаточно скоро. Трудно было только воевать с кухарками и обеспечивать медсестер нужным сортом чая.

Сиделки из Красного Креста усаживались за стол голодные как волки, и последним трем обычно не хватало еды. Приходилось обращаться через переговорную трубу на кухню за добавкой и получать сердитый отказ. Было подано достаточное количества хлеба с маслом – по три куска для каждой сестры. Значит, кто-то съел больше положенного. Сиделки громко протестовали, называя друг друга по фамилиям и прозвищам.

– Я не брала твой хлеб, Джоунс… Они всегда присылают меньше, чем нужно… Кэтфорд должна поесть – у нее через полчаса операция… Поторопись, Толстушка, нам еще халаты стирать.

Профессиональные медсестры за столом в другом конце комнаты вели себя совсем по-другому. Разговоры здесь велись вполголоса. Перед каждой сестрой стоял маленький коричневый чайник. В обязанности Нелл входило знать, насколько крепкий чай подавать каждой из них. Подать медсестре водянистый чай означало навсегда лишиться ее милости.

Шепот не прекращался ни на секунду:

– Я говорила ей, что хирургическим пациентам нужно уделять внимание прежде всего… Просто передала ей замечание… Представляете, она забыла приготовить полотенце для доктора…

Фраза «я передала замечание» повторялась снова и снова. Нелл начинала к ней привыкать. Когда она приближалась к столу, шепот становился тише, а сестры с подозрением смотрели на нее. Их разговоры были конфиденциальными и велись с необычайным достоинством. С таким же достоинством они предлагали друг другу чай:

– Хотите моего, сестра Уэстхейвн? У меня в чайнике еще много… Не передадите ли вы мне сахар, сестра Карр? Большое спасибо…

Нелл только начала привыкать к больничной атмосфере – вражде, зависти, интригам, сотне подводных течений, – когда одна из сиделок заболела, и ее перевели в палату.

Ей нужно было обслуживать двенадцать коек, в основном с хирургическими больными. Ее напарницей была Глэдис Поттс – смышленая, но ленивая хохотушка. Палата находилась на попечении сестры Уэстхейвн – тощей особы с вечно недовольной физиономией. При виде ее Нелл упала духом, но позже поздравила себя с удачей. Работать под руководством сестры Уэстхейвн оказалось куда приятнее, чем под чьим-либо другим началом.

Всего в больнице было пять медсестер. Сестра Карр, добродушная толстушка, пользовалась симпатиями мужчин-пациентов, с которыми смеялась и шутила, хотя перевязки делала наспех. Помощниц из Красного Креста она именовала «милочками» и покровительственно их поглаживала, что не мешало ей сваливать на них собственную небрежность. Быть под ее началом не хотелось никому.

Сестра Барнс ненавидела добровольных помощниц и не скрывала этого, распекая их с утра до ночи. «Я отучу их думать, будто они все знают», – постоянно твердила она. При этом сестра Барнс знала свое дело, и, несмотря на ее острый язык, некоторым девушкам нравилось с ней работать.

Сестра Данлоп была доброй, благодушной и чрезвычайно ленивой. Она пила чай ведрами и старалась работать как можно меньше.

Сестра Норрис походила на медсестру из пьесы. Она отличалась безукоризненной компетентностью, подкрашивала губы и покрикивала на подчиненных.

Сестра Уэстхейвн пока что была лучшей в госпитале. К работе она относилась с энтузиазмом и умела разбираться в своих помощницах. Если они подавали надежды, то она держалась с ними дружелюбно, а если нет, то их жизни нельзя было позавидовать.

На четвертый день сестра Уэстхейвн сказала Нелл:

– Сначала я подумала, что вы немногого стоите. Но теперь вижу, что ошибалась.

Нелл возвращалась домой на седьмом небе от – счастья.

Мало-помалу она приспособилась к больничному порядку. Поначалу зрелище раненых причиняло Нелл мучительную боль. Первые перевязки ей едва удавалось выдержать. Но постепенно кровь, раны, страдания стали повседневным делом.

Нелл пользовалась популярностью у пациентов. В часы отдыха после чая она писала для них письма, приносила с полки в углу палаты книги поинтереснее, слушала рассказы об их семьях и возлюбленных и старалась вместе с другими сестрами оберегать их от жестокостей и глупостей, часто проявляемых претендующими на доброту.

В приемные часы к раненым стекались потоком пожилые леди. Они садились у кроватей и изо всех сил старались «подбодрить наших храбрых солдат». На непременный вопрос: «Полагаю, вы хотите вернуться на фронт?» – давался стереотипный ответ: «Да, мэм».

Иногда устраивали концерты. Некоторые были – хорошо организованы и пользовались успехом. – Другие метко охарактеризовала сиделка Филлис – Дикон:

– Тем, которые уверены, что умеют петь, но которым не разрешали это делать их семьи, наконец-то представился шанс.

Приходили и священники. Нелл казалось, что она еще никогда не видела столько духовных лиц. Некоторые были полны искреннего сочувствия и понимания, знали, что нужно говорить, и не слишком подчеркивали религиозный аспект своей деятельности. Но попадались и другие.

– Сиделка!

Нелл, только что получившая замечание от медсестры, что койки стоят неровно, и спешно исправлявшая этот недостаток, прервала свое занятие:

– Да?

– Не могли бы вы помыть меня?

Нелл удивилась необычной просьбе:

– Но до половины восьмого еще далеко.

– Пастор сейчас придет меня конфирмовать.

Нелл сжалилась над раненым, и преподобный каноник Эджертон застал своего новообращенного отделенным от него ширмой и тазами с водой.

– Спасибо, сиделка, – хрипло поблагодарил раненый, – вы очень добры.

Мытье – бесконечное мытье. Нужно мыть пациентов, мыть полы и ежечасно отстирывать клеенки.

При этом ни на секунду нельзя забывать об аккуратности.

– Сиделка, посмотрите на ваши койки. На девятой свешиваются простыни. Вторая сдвинута в сторону. Что подумает доктор?

Доктор, доктор, доктор… Утром, днем и вечером. Доктор был богом. Для простой сиделки из Красного Креста обратиться к доктору означало едва ли не оскорбление его величества и было чревато суровым нагоняем от сестры. Некоторые девушки из Уилтсбери совершали эту оплошность по неведению – они давно знали здешних врачей и относились к ним как к обычным человеческим существам. Но вскоре им давали понять, что они повинны в смертном грехе «высовывания». Однажды таким образом «высунулась» Мэри Гарднер. Доктор попросил ножницы, и она протянула ему свои. Сестра подробно объяснила ей, в чем состоит ее преступление:

– Я не говорю, что вы не должны были предлагать свои ножницы. Но вам следовало спросить у меня шепотом: «Эти ножницы подойдут, сестра?» Я бы взяла их у вас и передала доктору. Против этого никто бы не возражал.

От навязчивого употребления слова «доктор» можно было взбеситься. Сестра использовала его в каждой фразе, даже разговаривая с врачом:

– Да, доктор… Не думаю, доктор… Прошу прощения, доктор?.. Сиделка, приготовьте полотенце для рук доктора…

Приходилось стоять, как вешалка, с полотенцем наготове. Вытерев свои бесценные руки, доктор бросал полотенце на пол, откуда следовало его безропотно поднимать. В обязанности сиделки входило лить воду на руки доктору, подавать ему мыло, а потом выслушивать команду:

– Откройте дверь для доктора.

– Боюсь, нам до конца жизни не избавиться от этого чувства, – сердито говорила Филлис Дикон. – Я уже никогда не смогу относиться к врачам по-другому. Когда самый захудалый докторишка придет обедать, я буду машинально бежать к двери и придерживать ее для него.

В госпитале господствовала атмосфера франкмасонства – классовые различия остались в прошлом. Дочь священника, дочь мясника, миссис Мэнфред – жена торговца мануфактурой, Филлис Дикон – дочь баронета, все называли друг друга по фамилиям и разделяли интерес к тому, что будет на ужин и хватит ли еды на всех. Не обходилось и без жульничества. Хохотушку Глэдис Поттс поймали на том, что она бежит в столовую пораньше, чтобы ухватить лишний кусок хлеба с маслом или дополнительную порцию риса.

– Знаете, – сказала Филлис Дикон, – теперь я сочувствую слугам. Все считают, что они слишком много думают о еде, а мы здесь сами стали такими же. Просто на другие радости рассчитывать не приходится. Я чуть не плакала, когда вчера вечером мне не досталось яичницы.

– Они не должны готовить яичницу, – сердито отозвалась Мэри Гарднер. – Яйца нужно подавать отдельно, сваренными вкрутую. Яичница предоставляет слишком много шансов тем, кто не особенно щепетилен.

И она многозначительно посмотрела на Глэдис Поттс, которая тут же отошла, нервно хихикнув.

– Эта девица – лентяйка, – заявила Филлис – Дикон. – Всегда отлынивает от работы и подлизывается к сестрам. Правда, на Уэстхейвн это не действует – она справедливая. А вот Карр сразу размякает и дает ей работу полегче.

Маленькая Поттс не пользовалась уважением. Чтобы заставить ее выполнять неприятную работу, предпринимались отчаянные усилия, но она все равно умудрялась увиливать. Только изобретательная Дикон была ей под стать.

Соперничество существовало и между врачами. Естественно, каждый хотел проводить наиболее интересные операции. Распределение пациентов по палатам пробуждало всплеск чувств.

Нелл вскоре стала разбираться в докторах и особенностях их характеров. Доктор Лэнг – высокий, неопрятный, сутулый, с длинными нервными пальцами – был лучшим хирургом. Он обладал острым языком и был безжалостен к пациентам, но все сестры его обожали.

Доктор Уилбрэхем – модный практикующий врач в Уилтсбери. Этот румяный полный мужчина был в высшей степени добродушен, когда дела шли хорошо, но при малейших неприятностях начинал вести себя как испорченный ребенок. Когда он уставал или сердился, то грубил всем подряд, и Нелл терпеть его не могла.

Доктор Медоус был тихим и скромным врачом общей практики. Он не стремился, как другие, оперировать и уделял много внимания каждому больному. С добровольными помощницами всегда был вежлив и никогда не бросал полотенца на пол.

Доктора Бери не считали хорошим врачом, хотя сам он не сомневался, что знает абсолютно все. Ему всегда хотелось применять новейшие методы, но не хватало терпения продолжать их использовать дольше чем два дня. Если кто-то из его пациентов умирал, обычно говорили: «Чего еще можно ожидать от доктора Бери?»

Самым молодым был доктор Кин, вернувшийся домой с фронта после ранения. Недавний студент, он тем не менее был преисполнен сознания собственной значимости. После проведенной операции он снисходил до объяснений ее важности девушкам из Красного Креста. «Я думала, что оперировал доктор Лэнг, а не доктор Кин», – сказала как-то Нелл сестре Уэстхейвн, которая мрачно ответила: «Доктор Кин держал ногу – вот и все».

Сначала операции были для Нелл форменным кошмаром. На первой из них пол закачался у нее под ногами, и ей пришлось выйти в коридор. Она едва осмеливалась взглянуть в глаза сестре, но та неожиданно проявила доброту:

– Это от недостатка воздуха и запаха эфира. Постепенно вы привыкнете.

В следующий раз Нелл снова стало дурно, но она осталась в операционной, в третий раз ее только слегка тошнило, а в четвертый исчезла даже тошнота.

Пару раз ей пришлось помогать санитарке убирать помещение после тяжелой операции. Все кругом было залито кровью, как на бойне. Санитарке было всего восемнадцать.

– Как только я пришла, мне пришлось убирать здесь после ампутации ноги, – призналась она Нелл. – Сестра ушла, и я сама относила несчастную ногу в печь. В жизни не забуду этот ужас.

По выходным Нелл ходила пить чай с друзьями. Пожилые леди расхваливали ее вовсю.

– Надеюсь, вы не работаете по воскресеньям, дорогая? Неужели работаете? Это неправильно. В воскресенье нужно отдыхать.

Нелл вежливо возражала, что солдат нужно мыть и кормить по воскресеньям так же, как и по другим дням. Старые леди соглашались, но, по-видимому, продолжали считать, что график работ следует организовать лучше. Их также беспокоило, что Нелл приходится возвращаться домой одной среди ночи.

С другими было еще тяжелее.

– Мне говорили, что больничные сестры всеми командуют. Ни за что бы не стала терпеть такое. Я готова оказывать любую помощь во время этой жуткой войны, но не могу мириться с наглостью. Так я и сказала миссис Кертис, и она согласилась, что мне лучше не работать в госпитале.

Этим дамам Нелл не отвечала вовсе.

В это время Англию будоражили слухи о русских. Многие утверждали, будто сами их видели, потом уточняли – русских видела троюродная сестра их кухарки, что практически то же самое.

Старая леди, пришедшая в госпиталь, отвела Нелл в сторону.

– Не верьте этим россказням, дорогая, – сказала она ей. – Хотя доля правды в слухах есть.

Нелл вопросительно посмотрела на нее.

– Яйца! – громко прошептала старая леди. – Русские прислали нам семь миллионов яиц, чтобы спасти нас от голода.

Обо всем этом Нелл писала Вернону. Ей его очень не хватало. Письма Вернона были очень краткими. Ему по-прежнему не нравилось, что Нелл работает в госпитале, – он снова убеждал ее уехать в Лондон и по возможности жить в свое удовольствие.

Мужчины – странные существа, думала Нелл. Они ничего не понимают. Ей не хотелось быть одной из тех женщин, основная забота которых – сохранить привлекательность для любимого человека. Как быстро люди перестают понимать друг друга, когда занимаются каждый лишь своими делами! Она не может делить с Верноном его жизнь, а он не в состоянии понять ее заботы.

Первая боль расставания, когда Нелл не сомневалась, что Вернона убьют, уже миновала. Прошло пять месяцев, а его даже не ранили. Значит, все будет в порядке.

Через пять месяцев после отъезда Вернон телеграфировал, что получил отпуск. Сердце Нелл от возбуждения едва не перестало биться. Она побежала к сестре-хозяйке и договорилась об освобождении от работы на этот период.

Нелл поехала в Лондон, чувствуя себя неуютно в обычной одежде, а не в больничной униформе. Неужели она увидит Вернона?

2

Это произошло! Поезд с отпускниками прибыл и высадил пассажиров. Нелл увидела Вернона и бросилась к нему. Оба не могли произнести ни слова. Он до боли стиснул ее руку, а она осознала, какой испытывала за него страх…

Пять дней пролетели как один миг. Это походило на странное безумное сновидение. Они обожали друг друга, но в некоторых отношениях, казалось, стали чужими. Когда Нелл начинала говорить о возвращении во Францию, на фронт, Вернон бесцеремонно прерывал ее, заявляя, что все в порядке, и отказываясь принимать ее страхи всерьез.

– Ради бога, Нелл, не будь сентиментальной. Ужасно возвращаться домой и видеть вокруг унылые лица. И не болтай чушь о наших храбрых солдатах, жертвующих своими жизнями. Меня от этого тошнит. Давай лучше купим билеты на еще одно шоу.

Такое равнодушие тревожило Нелл. Разве можно относиться ко всему так легкомысленно? Когда Вернон спрашивал Нелл о ее занятиях, она могла только рассказывать больничные новости. Это ему не нравилось, и он снова умолял ее уйти оттуда.

– Мне ненавистна даже мысль о том, что ты выполняешь такую грязную работу!

Нелл чувствовала обиду, но упрекала себя в том, что не может его убедить. А главное – они снова вместе! Больше ничего не имеет значения.

Вернон и Нелл великолепно проводили время: днем ходили по магазинам, а вечером – на шоу или танцы. Они побывали в салоне парижских мод и смотрели, как юные грациозные принцессы проплывают мимо в облаках шифона. Вернон выбрал самое дорогое платье. Они чувствовали себя легкомысленно-порочными, но невероятно счастливыми, когда Нелл надела вечером обновку.

Потом Нелл сказала Вернону, что ему следует съездить к матери, и он яростно взбунтовался:

– Не хочу, дорогая! Не желаю терять ни минуты нашего драгоценного времени.

Нелл продолжала настаивать, говоря, что Майра расстроится и обидится, если не увидит сына.

В итоге Вернон нанес краткий визит в Бирмингем. Мать хлопотала над ним, обильно поливала его «слезами радости и гордости» и повела к Бейтам. Он вернулся преисполненный сознанием собственной добродетели.

– Какая ты жестокая, Нелл! Мы потеряли целый день! Господи, меня чуть не утопили в слезах!

Ему сразу же стало стыдно своих слов. Почему он не может больше любить свою мать? Почему она всегда его так раздражает?

Вернон обнял Нелл.

– Я не то хотел сказать. Хорошо, что ты заставила меня поехать. Ты такая добрая, Нелл, – никогда не думаешь о себе. Как чудесно снова быть с тобой!

Она снова надела французское платье, и они отправились обедать, чувствуя себя образцовыми детьми, заслужившими награду.

Обед уже подходил к концу, когда Нелл увидела, что лицо Вернона внезапно стало напряженным и обеспокоенным.

– Что случилось?

– Ничего, – быстро ответил он.

Но она обернулась и увидела Джейн, сидевшую за маленьким столиком у стены.

На какое-то мгновение в груди у Нелл похолодело. Потом она беспечно сказала:

– Да ведь это Джейн! Пойдем поговорим с ней.

– Не хочу! – Нелл слегка удивила горячность его голоса. Он заметил это и быстро добавил: – Наверно, я глуп, но сейчас мне не нужен никто, кроме тебя. Ты уже закончила? Тогда пошли. Не хочу опаздывать на спектакль.

Они оплатили счет и ушли. Джейн кивнула им, и Нелл помахала ей рукой. В театр они прибыли за несколько минут до начала пьесы.

Позже, когда Нелл снимала платье, Вернон неожиданно спросил:

– Как ты думаешь, я когда-нибудь смогу опять сочинять музыку?

– Конечно. Почему нет?

– Не знаю. Просто мне вряд ли захочется снова это делать.

Нелл удивленно посмотрела на него. Вернон сидел на стуле, задумчиво глядя перед собой.

– Я думала, музыка – единственное, что тебя интересует.

– «Интересует»! Это слово ничего не объясняет. Она не интересует, а держит мертвой хваткой и преследует тебя, словно лицо, которое ты хотел бы забыть…

– Не надо, Вернон…

Она опустилась на колени рядом с ним, и он прижал ее к себе:

– Нелл, дорогая, кроме тебя, ничего не имеет значения. Поцелуй меня…

Но Вернон вскоре снова заговорил о музыке:

– Знаешь, пушки создают музыкальный рисунок. Я говорю не о звуке, который мы слышим, а о рисунке, который звук создает в пространстве. Наверно, это чепуха, но я знаю, что имею в виду. Если бы этот рисунок можно было ухватить…

Нелл отодвинулась от него. Казалось, соперница бросила ей вызов. Она втайне боялась музыки Вернона, хотя никогда в этом не признавалась.

Однако ночью Нелл торжествовала. Вернон – долго не выпускал ее из объятий, покрывая поцелуями.

А когда Нелл заснула, Вернон еще долго лежал, глядя в темноту и видя перед собой лицо Джейн и очертания ее фигуры в зеленом атласном платье на фоне алого занавеса в ресторане.

– Ну ее к черту! – пробормотал он, прекрасно зная, что ему будет нелегко избавиться от Джейн.

Лучше бы он никогда ее не видел!

Утром Вернон забыл о Джейн. Это был последний день его отпуска, который прошел до обидного – быстро.

3

Это походило на сон. Теперь сон подошел к концу. Нелл вернулась в госпиталь. Ей казалось, что она никогда оттуда и не уходила. Она отчаянно ждала письма Вернона. Наконец оно пришло – куда менее сдержанное, чем обычно, как будто цензуру отменили. Нелл носила его на груди, и химический карандаш оставлял следы у нее на коже. Она написала об этом Вернону.

Жизнь продолжалась как обычно. Доктор Лэнг отправился на фронт, и его заменил пожилой врач с бородой, который благодарил каждый раз, когда ему подавали полотенце или помогали снимать халат. Большинство коек пустовало, и свободного времени стало больше, но Нелл тяготило вынужденное безделье.

Однажды, к ее удивлению и радости, к ней пришел Себастьян. Он приехал домой на побывку и навестил Нелл по просьбе Вернона.

– Значит, ты видел его?

Себастьян кивнул – его воинская часть заняла место той, где служил Вернон.

– С ним все в порядке?

– Конечно!

Что-то в его голосе встревожило Нелл. Она стала допытываться. Себастьян озадаченно нахмурился:

– Это трудно объяснить, Нелл. Вернон всегда был необычным парнем – не любит смотреть фактам в лицо. – Он быстро продолжал, предупредив негодующее возражение Нелл: – Я имею в виду не то, что ты думаешь. Вернон не трус. Вряд ли этот везунчик знает, что такое страх. Я ему завидую. Но дело не в том. Ты ведь понимаешь, какова жизнь на войне – грязь, кровь и, что хуже всего, почти постоянный грохот. Если это действует мне на нервы, представляешь, каково Вернону?

– Да, но что значит «не любит смотреть в лицо фактам»?

– Только то, что он не признает их существования. Вернон боится протестовать, поэтому делает вид, будто нет поводов для протеста. Если бы он признал, как признаю я, что война – грязное, кровавое занятие, то с ним было бы все в порядке. Но это как старая история с роялем – он ни на что не желает смотреть прямо. Какой смысл говорить, что «этого нет», когда это есть? И с Верноном всегда так. Он в отличном настроении, всем доволен – но это неестественно. Я боюсь за него, сам не знаю почему. Знаю лишь одно – нет ничего хуже, чем утешать себя сказками. Вернон музыкант, и у него нервы музыканта. Плохо то, что он ничего не знает о самом себе и никогда не знал.

Нелл выглядела встревоженной.

– Как ты думаешь, Себастьян, что с ним случится?

– Возможно, ничего. Больше всего я бы хотел, чтобы его легко ранили и чтобы он вернулся туда, где с ним будут нянчиться.

– Как бы я этого хотела!

– Бедная старушка Нелл! Вам обоим приходится нелегко. Хорошо, что у меня нет жены.

– А если бы у тебя была жена, ты бы хотел, чтобы она работала в госпитале, или предпочел, чтобы она ничего не делала?

– Каждый должен работать рано или поздно. По-моему, лучше начинать как можно скорее.

– Вернону не нравится, что я этим занимаюсь.

– Это опять-таки его страусиная натура плюс реакционный дух, который он унаследовал и от которого никогда полностью не избавится. Рано или поздно ему придется столкнуться с фактом, что женщины работают, но он не признает этого до последнего момента.

Нелл вздохнула:

– Как все сложно!

– Еще бы. А я только сильнее тебя расстроил. Поверь, я очень люблю Вернона – он мой единственный настоящий друг. Я надеялся, что если поделюсь с тобой своими мыслями, ты убедишь его… ну, не притворяться – хотя бы перед тобой. Но возможно, с тобой он более откровенен?

Нелл покачала головой:

– Вернон только отпускает шутки насчет войны.

Себастьян присвистнул.

– Ну, тогда постарайся вытянуть из него все в следующий раз.

– Тебе не кажется, что ему было бы легче откровенно говорить с Джейн? – неожиданно спросила Нелл.

– С Джейн? – Себастьян выглядел смущенным. – Не знаю. Может быть. Смотря по обстоятельствам.

– Значит, тебе так кажется! Почему? В ней больше сочувствия?

– Господи, конечно нет! Джейн не столько сочувствует, сколько провоцирует. С ней ты раздражаешься и начинаешь говорить правду. Она заставляет оценить самого себя со всеми недостатками. Никто лучше Джейн не умеет сбрасывать с неба на землю.

– По-твоему, она обладает сильным влиянием на Вернона?

– Я бы так не сказал. Да и в любом случае это не важно. Джейн работает в Сербии – отплыла туда две недели назад.

– О! – Нелл облегченно вздохнула и улыбнулась.

Она сразу почувствовала себя счастливее.

4

«Дорогая Нелл!

Ты снишься мне каждую ночь. Иногда ты ласкова со мной, а иногда холодна и сурова. Ты ведь не можешь быть такой, верно? Дорогая, смоется ли когда-нибудь химический карандаш?

Я не верю, Нелл, что меня убьют, но, даже если это случится, какая разница? У нас ведь было так много счастья! А ты всегда думай обо мне как о живом и любящем тебя. Я знаю, что буду продолжать тебя любить и после смерти. Это единственное, что никогда не умрет во мне. Я люблю тебя… люблю… люблю…»


Вернон еще никогда не писал ей так нежно и страстно. Она спрятала письмо в обычное место.

В тот день в больнице Нелл была рассеянной и все забывала. Пациенты это заметили и поддразнивали ее.

– Что-то наша сиделка размечталась!

Нелл отшучивалась в ответ.

Как чудесно быть любимой! Сестра Уэстхейвн была в дурном настроении, а сиделка Поттс – ленивее, чем обычно, но все это не имело никакого значения.

Даже монументальная сестра Дженкинс, пришедшая на ночное дежурство и, как всегда, настроенная уныло-мрачно, не могла испортить Нелл настроение.

– Ах! – вздыхала сестра Дженкинс, расправляя манжеты и передвигая три двойных подбородка вдоль воротника, словно стараясь уменьшить их вес. – Больной на третьей койке еще жив? Удивительно. Я не думала, что он протянет до вечера. Ну, завтра бедняга отойдет. – Сестра Дженкинс всегда уверяла, что ее пациенты завтра «отойдут», и, если ее пророчество не сбывалось, это не прибавляло ей оптимизма. – Не нравится мне, как выглядит больной на восемнадцатой койке, – последняя операция была более чем бесполезна. На восьмой койке тоже следует ожидать ухудшения – я говорила доктору, но он не стал меня слушать. А вам, сиделка, – добавила она с внезапной резкостью, – нечего тут болтаться. Если рабочее время кончилось, надо уходить.

Нелл воспользовалась нелюбезным разрешением удалиться, хорошо понимая, что, если бы она сама ушла, сестра Дженкинс тут же стала бы выражать недовольство: «И чего она так спешит? Даже на пару минут задержаться не может!»

До дома было минут двадцать ходу. Нелл наслаждалась прогулкой в ясную звездную ночь. Если бы только Вернон шел рядом с ней!

Она бесшумно вошла в дом, открыв дверь своим ключом. Ее хозяйка всегда ложилась рано. На подносе в холле лежал оранжевый конверт.

Нелл сразу поняла, что в нем… Она убеждала – себя, что ничего страшного не могло произойти, что Вернон только ранен, но знала, что это не так.

Ей сразу припомнился отрывок письма, полученного утром: «Я не верю, Нелл, что меня убьют, но, даже если это случится, какая разница? У нас ведь было так много счастья!»

Вернон еще никогда не писал ей такого. Должно быть, он знал. Чувствительные люди иногда предвидят будущее.

Нелл долго стояла, держа в руке конверт. Вернон – ее любимый, ее муж…

Наконец она вскрыла телеграмму, где с глубоким прискорбием извещалось, что лейтенант Вернон Дейр погиб в бою.

Глава 3

1

Заупокойная служба по Вернону, как и по его отцу, состоялась в маленькой старой церкви в Эбботсфорде, неподалеку от Эбботс-Пуиссантс. Двум последним Дейрам не было суждено покоиться в фамильном склепе. Один был похоронен в Южной Африке, другой – во Франции.

В воспоминаниях Нелл о церемонии доминировала монументальная фигура миссис Левин, рядом с которой все казались мелкими и незначительными. Нелл кусала губы, чтобы удержаться от истерического смеха. Все это казалось таким нелепым, таким непохожим на Вернона.

Ее мать выглядела, как всегда, элегантной и надменной. Дядя Сидни, в костюме из черного сукна и с таким же траурным выражением лица, с трудом удерживался, чтобы не звякать монетами. Майра Дейр, вся в черном крепе, щедро проливала слезы. Но над всем господствовала миссис Левин. После службы она вернулась в гостиницу вместе с семьей.

– Бедный дорогой мальчик! Я всегда относилась к нему как ко второму сыну. – Миссис Левин искренне горевала. Слезы капали на черный корсаж. Она ласково потрепала Майру по плечу. – Ну, ну, дорогая, не надо так убиваться. Мы все должны держаться стойко. Ваш сын погиб за свою страну – большей жертвы вы не могли принести. Посмотрите, как мужественно ведет себя Нелл.

– Вернон – все, что у меня было в этом мире, – всхлипывала Майра, упиваясь собственным горем. – Сначала муж, потом сын. У меня ничего не осталось. Мы были всем друг для друга. – Она схватила миссис Левин за руку. – Вы поймете, что это значит, если Себастьян…

Лицо миссис Левин испуганно дернулось. Она судорожно стиснула руки.

– Вижу, нам прислали сандвичи и портвейн, – сказал дядя Сидни, прерывая неловкую паузу. – Весьма предусмотрительно. Немного портвейна пойдет тебе на пользу, Майра. После такого напряжения…

Майра отмахнулась от портвейна, давая брату понять, что он проявил бестактность.

– Нам всем нужно крепиться, – добавил он. – Это наш долг.

Его рука скользнула в карман, и послышалось звяканье.

– Сид!

– Прости, Майра.

Нелл снова закусила губу. Ей хотелось не плакать, а громко смеяться. Ужасно чувствовать такое…

– По-моему, все прошло как надо, – продолжал дядя Сидни. – Впечатляющая церемония. И из деревни пришло много народу. Не хочешь прогуляться по Эбботс-Пуиссантс? Арендаторы прислали письмо – на сегодня поместье в нашем распоряжении.

– Ненавижу это место! – горячо воскликнула Майра. – Всегда его ненавидела.

– Полагаю, Нелл, вы виделись с поверенными? Насколько я понял, Вернон составил очень простое завещание перед отъездом во Францию, оставляя все вам. Следовательно, Эбботс-Пуиссантс теперь ваш. Поместье наследуется с правом отчуждения, да и в любом случае никого из Дейров больше не осталось.

– Благодарю вас, дядя Сидни, – сказала Нелл. – Я виделась с адвокатом. Он был очень любезен и все мне объяснил.

– Это больше, чем способен сделать любой адвокат, – заметил дядя Сидни. – Как правило, они умудряются запутать самые простые вещи. Не мое дело вам советовать, но я знаю, что в вашей семье нет мужчин. Для вас было бы лучше всего продать Эбботс-Пуиссантс. Вы ведь понимаете, что на его содержание нет денег?

Нелл понимала. Дядя Сидни давал понять, что ей нечего надеяться на деньги Бентов. Майра оставит все свое состояние своей семье. Это было вполне естественно – ни на что другое Нелл и не рассчитывала.

Дело в том, что дядя Сидни сразу спросил у Майры, не ждет ли Нелл ребенка. Майра ответила, что едва ли. Предусмотрительный дядя Сидни все же посоветовал ей твердо в этом убедиться.

– Не знаю, что говорит об этом закон, но боюсь, что если ты завтра окочуришься, завещав Вернону все деньги, то они могут достаться ей. Лучше не рисковать.

Майра со слезой в голосе заявила, что с его стороны жестоко предполагать, будто она может вот-вот умереть.

– Ничего подобного я не предполагаю. Вы, женщины, все одинаковы. Кэрри неделю дулась на меня, когда я настоял, чтобы она как следует составила завещание. Мы ведь не хотим, чтобы хорошие деньги уходили из семьи.

На самом деле больше всего дядя Сидни не хотел, чтобы «хорошие деньги» достались Нелл. Он не любил ее, считая, что она заняла место Энид, равно как терпеть не мог и миссис Верекер, которая всегда заставляла его чувствовать себя неуклюжим и не знать, куда девать руки.

– Разумеется, Нелл обратится за консультацией к юристу, – любезно промолвила миссис Верекер.

– Только не подумайте, что я хочу в это встревать, – поспешно сказал дядя Сидни.

Нелл испытывала острое чувство сожаления. Если бы она была беременна! Но Вернон боялся за нее. «Было бы ужасно, дорогая, если бы меня убили и ты бы осталась с ребенком и почти без денег. Кроме того, кто знает – ведь ты можешь умереть. Нет, я не хочу рисковать».

И ей тоже казалось благоразумным подождать.

Теперь она горько об этом жалела. Утешения матери казались ей жестокими.

– Ты ведь не ждешь ребенка, Нелл? Ну, должна признаться, я этому рада. Разумеется, ты снова выйдешь замуж, а это лучше делать без лишней обузы.

В ответ на страстные протесты миссис Верекер улыбнулась:

– Извини, мне не следовало говорить об этом теперь. Но ты ведь еще совсем девочка. Вернон сам бы хотел, чтобы ты была счастлива.

«Она ничего не понимает! – подумала Нелл. – Я больше никогда не выйду замуж!»

– Этот мир полон печали, – промолвил мистер Бент, тайком протягивая руку за сандвичем. – Война косит цвет нашей молодежи. Но я горжусь Англией и тем, что я англичанин. Надеюсь, я вношу свой вклад в будущую победу, как и те ребята на континенте. В следующем месяце мы удвоим выпуск взрывчатки. Будем работать в дневную и ночную смену. Должен признаться, я горд своей компанией.

– Наверно, она приносит немалую прибыль, – заметила миссис Верекер.

– Я смотрю на нее с иной точки зрения, – отозвался дядя Сидни. – Мне нравится сознавать, что я служу моей стране.

– Надеюсь, мы все делаем то, что от нас зависит, – сказала миссис Левин. – Я работаю дважды в неделю и забочусь о бедных девушках, у которых во время войны появились дети.

– Кругом слишком много вольности, – покачал головой дядя Сидни. – Мы не должны этому потворствовать. Англия никогда не была распущенной.

– В любом случае о детях нужно заботиться, – возразила миссис Левин. – А как поживает Джо? Я думала, что увижу ее сегодня.

Дядя Сидни и Майра выглядели смущенными. Было ясно, что Джо является, так сказать, «деликатной темой». Они коснулись ее лишь поверхностно. Джо сейчас в Париже, ее работа связана с войной, и она не смогла получить отпуск.

Мистер Бент посмотрел на часы:

– Майра, у нас не так много времени до поезда. Мы должны вернуться вечером. Кэрри, моя жена, неважно себя чувствует, поэтому не смогла быть здесь сегодня. – Он вздохнул. – Странно, как часто все оборачивается к лучшему. Для нас было таким разочарованием не иметь сына. Однако в каком-то смысле нам повезло. Подумайте, какое беспокойство мы бы сейчас испытывали. Воистину пути Господни неисповедимы.

Простившись с миссис Левин, которая отвезла их в Лондон на своем автомобиле, миссис Верекер сказала дочери:

– Надеюсь, Нелл, ты не считаешь своим долгом часто видеться с родственниками твоего мужа. Меня привело в смятение то, как эта женщина наслаждалась своим горем. Хотя, разумеется, она предпочла бы наличие гроба.

– Мама, миссис Дейр горюет по-настоящему. Она очень любила Вернона. Как она сказала, он – все, что у нее было.

– Женщины вроде нее всегда используют эту фразу. Она ровным счетом ничего не значит. И не старайся меня убедить, будто Вернон обожал свою мать. Он всего лишь терпел ее. У них не было ничего общего. Он был Дейр с головы до пят.

Нелл не могла этого отрицать.

Она прогостила три недели в лондонской квартире матери. Миссис Верекер была добра к ней в меру своих возможностей. Она по натуре не была склонна к любому сочувствию, но уважала горе дочери и не навязывала ей свое общество. В практических вопросах ее суждения, как всегда, были – безупречны. Состоялось несколько бесед с адвокатами, и миссис Верекер присутствовала на каждой из них.

Эбботс-Пуиссантс все еще был сдан. Аренда истекала в будущем году, и адвокат советовал не продлевать ее, а продать поместье. Однако миссис Верекер, к удивлению Нелл, не согласилась с этой точкой зрения. Она предложила продлить аренду на не слишком долгий срок.

– Кто знает, что может произойти за несколько лет.

Мистер Флемминг посмотрел на нее и, казалось, понял смысл ее слов. Его проницательный взгляд задержался на Нелл, выглядевшей по-детски трогательно в трауре.

– Как вы говорите, многое может произойти, – согласился он. – Во всяком случае, в течение года можно все оставить как есть.

Уладив деловые проблемы, Нелл вернулась в госпиталь в Уилтсбери. Ей казалось, что только там она сможет продолжать жить. Миссис Верекер не возражала. Она была разумной женщиной и умела смотреть в будущее.

Через месяц после смерти Вернона Нелл снова работала в своей палате. Никто не упоминал о ее утрате, за что она была признательна. Ее теперешним девизом было продолжать все, как обычно.

2

– Вас спрашивают, сиделка Дейр.

– Меня? – Нелл была удивлена.

Должно быть, это Себастьян. Только он мог приехать к ней сюда. Хочет она его видеть или нет? Она сама не знала.

Но, к ее величайшему изумлению, посетителем оказался Джордж Четвинд. Он объяснил, что проезжал через Уилтсбери и задержался, чтобы по-видать ее.

– Не хотите пойти со мной на ленч? Я думал, что вы работаете во второй половине дня.

– Сегодня мое дежурство передвинули в первую смену. Я спрошу сестру-хозяйку. Мы сейчас не слишком заняты.

Разрешение было получено, и через полчаса Нелл сидела напротив Джорджа Четвинда в отеле «Каунти». Перед ней стояла тарелка с ростбифом, а официант уже склонился над ней с блюдом капусты.

– Единственный овощ, который подают в «Каунти», – заметил Четвинд.

Он не упоминал о смерти Вернона, ограничившись фразой, что намерение Нелл продолжать работать в госпитале – самый смелый поступок из всех, о которых ему доводилось слышать.

– Не могу выразить, как меня восхищают женщины. Берутся за любую работу без всякой суеты и показного героизма, как будто это вполне естественно. По-моему, англичанки великолепны.

– Каждый должен что-то делать.

– Хорошо понимаю эти чувства. Все лучше, чем сидеть сложа руки, не так ли?

– Разумеется.

Джордж всегда все понимал. Он рассказал ей, что провел два дня в Сербии, организуя работы по оказанию помощи.

– Говоря откровенно, мне стыдно за то, что моя страна не вступает в войну. Правда, я уверен, что мы не останемся в стороне. Это только вопрос времени. А пока что мы делаем все возможное, чтобы облегчить ужасы войны.

– Вы хорошо выглядите.

Джордж казался моложе, чем во время их последней встречи, – он сильно загорел, а легкая седина скорее украшала, чем служила признаком возраста.

– Я и чувствую себя хорошо. Нет ничего лучше работы, а хлопоты по организации помощи требуют немалого напряжения.

– Когда вы уезжаете?

– Послезавтра. – Он сделал паузу и добавил другим тоном: – Вы не возражаете против моего визита? Не считаете, что я вмешиваюсь не в свое дело?

– Конечно нет. Это очень любезно с вашей стороны. Особенно после того, как я…

– Вам известно, что я никогда не питал к вам обиды. Напротив, меня восхищало, как вы решительно последовали зову своего сердца. Вы любили его и не любили меня. Но нет никаких причин, чтобы мы не оставались друзьями, не так ли?

Джордж говорил так искренне и дружелюбно, что Нелл сразу согласилась.

– Вот и отлично. И вы позволите мне оказывать вам дружескую помощь? Например, советом, если возникнут какие-то осложнения?

Нелл сказала, что будет ему только благодарна.

Вскоре после ленча Джордж уехал в своем автомобиле, пожав руку Нелл, выразив надежду на новую встречу месяцев через шесть и снова попросив обращаться к нему за советом в случае каких-либо затруднений.

Нелл обещала ему это.

3

Зима оказалась тяжелой для Нелл. Она простудилась из-за собственной неосторожности и пролежала около недели. Так как у нее не было сил выйти на работу, миссис Верекер отвезла ее в Лондон, где она понемногу стала поправляться.

Хлопоты возникали постоянно. Эбботс-Пуиссантс требовались новые водопроводные трубы и крыша, да и ограда была в скверном состоянии.

Нелл впервые осознала, каких расходов требует недвижимость. Стоимость ремонта во много раз превышала арендную плату, и миссис Верекер была вынуждена приходить на помощь дочери, не позволяя ей залезать с головой в долги. Они жили соблюдая максимальную экономию. Дни показного блеска и щедрых кредитов давно миновали. Миссис Верекер еле сводила концы с концами с помощью выигрышей в бридж. Играла она первоклассно, проводя большую часть времени в бридж-клубе, который еще не закрылся, и существенно пополняя свой доход.

Нелл вела тоскливую и жалкую жизнь. Ей не хватало сил устроиться на новую работу, и она могла только сидеть и размышлять о свалившихся на нее трудностях. Одно дело – рай в шалаше с любимым, а совсем другое – бедность без любви. Иногда Нелл сомневалась, что сможет перенести грядущие тяготы.

Мистер Флемминг убеждал ее принять решение насчет Эбботс-Пуиссантс. Срок аренды истекал месяца через два, и пора было что-то предпринимать. Адвокат не питал надежды, что поместье удастся сдать за более солидную плату. Никто не хотел арендовать большие дома без центрального отопления и современных удобств, поэтому он настоятельно рекомендовал продажу.

Ему были известны чувства, которые ее муж питал к своему родовому гнезду. Но так как ей не по средствам позволять себе жить в нем…

Нелл признавала разумность его доводов и все же колебалась, просила дать ей время на принятие решения. Ей не хотелось продавать Эбботс-Пуиссантс, хотя она и чувствовала, что избавление от хлопот из-за поместья явится для нее колоссальным облегчением. Однажды мистер Флемминг позвонил по телефону, сообщив, что за Эбботс-Пуиссантс предлагают очень хорошую цену. Он назвал сумму, значительно превосходящую его и ее ожидания, и посоветовал не откладывать решение.

Взвесив все «за» и «против», Нелл сказала «да».

4

Просто невероятно, насколько счастливее она себя почувствовала, избавившись от этого тяжкого бремени! Теперь, когда Вернона не было в живых, дом и поместье стали бессмысленной обузой, на которую просто-напросто не было денег.

Нелл не смутило даже письмо Джо из Парижа:


«Как ты могла продать Эбботс-Пуиссантс, зная, какие чувства испытывал к нему Вернон? Мне казалось, это последнее, на что ты можешь решиться».

«Джо ничего не понимает», – подумала Нелл.


«Что мне оставалось делать? – ответила она ей. – Мне некуда обращаться за деньгами. Крыша, водопровод, канализация – все требовало ремонта. Я не могу бесконечно залезать в долги. Все это так утомительно, что лучше бы мне умереть…»


Спустя три дня Нелл получила письмо от Джорджа Четвинда, где он спрашивал разрешения приехать и повидать ее. По его словам, он должен был кое в чем признаться.

Миссис Верекер не было дома во время визита Джорджа, и Нелл принимала его одна. Четвинд ошеломил ее известием, что это он приобрел Эбботс-Пуиссантс.

Сначала Нелл ужаснулась. Джордж в Эбботс-Пуиссантс! Нет, только не это. Однако он с присущим ему здравомыслием доказал свою правоту.

Разве не лучше, что поместье досталось ему, а не кому-то постороннему? Он надеялся, что Нелл и ее мать иногда будут приезжать и гостить там.

– Мне хотелось, чтобы вы знали, что дом вашего мужа открыт для вас в любое время. Я собираюсь произвести там как можно меньше изменений, руководствуясь вашими советами. Уверен, вы предпочтете, чтобы Эбботс-Пуиссантс принадлежал мне, а не оказался в руках какого-нибудь вульгарного субъекта, который наполнил бы его дешевой позолотой и сомнительными подделками под произведения старых мастеров.

Он говорил настолько убедительно, что Нелл даже удивилась, почему эта новость поначалу вызвала у нее протест. Джордж лучше, чем кто-либо другой. К тому же он так добр и все понимает. Не выдержав, она разрыдалась у него на плече. Он обнял ее, уверяя, что причина только в усталости и болезни и что в скором времени она придет в себя.

– Я знала, что Джордж подыскивает себе дом, – объяснила миссис Верекер, когда Нелл сообщила ей новости. – Хорошо, что он выбрал Эбботс-Пуиссантс. Возможно, он не стал торговаться, потому что когда-то был в тебя влюблен.

Слово «когда-то» успокоило Нелл. Она опасалась, что мать все еще строит планы в отношении Джорджа Четвинда.

5

Летом Нелл с матерью остановились в Эбботс-Пуиссантс. Они были всего лишь гостями. Нелл не бывала там с детства. На нее нахлынуло сожаление, что ей не довелось пожить здесь с Верноном. Дом, сад, развалины аббатства были поистине прекрасны.

Джордж приступил к переделкам и советовался с ней по каждому поводу. Нелл начинала испытывать к поместью собственнический интерес. Она была почти счастлива, наслаждаясь роскошью и отсутствием забот.

Получив деньги за Эбботс-Пуиссантс, Нелл положила их в банк, обеспечив себе недурной доход; единственное, что ее смущало, – она никак не могла принять решение, где ей жить и чем заняться. С матерью ей оставаться не хотелось, а все друзья оказались вне досягаемости.

Эбботс-Пуиссантс обеспечивал мир и покой, в которых Нелл так нуждалась. Она чувствовала себя там в полной безопасности и страшилась возвращения в Лондон.

Наступил последний вечер. Джордж уговаривал их погостить еще, но миссис Верекер заявила, что они больше не могут злоупотреблять его гостеприимством.

Нелл и Джордж прогуливались вдвоем по дорожке, выложенной каменными плитками. Тихий вечер был напоен ароматами.

– Как здесь красиво! – вздохнула Нелл. – Мне не хочется уезжать.

– Мне тоже не хочется, чтобы вы уезжали. – Деликатно помолчав, Джордж тихо спросил: – Полагаю, Нелл, у меня нет никаких шансов?

– Я не знаю, что вы имеете в виду.

Ах, женщины, ведь она сразу все поняла.

– Я купил это поместье в надежде, что вы когда-нибудь поселитесь здесь. Мне хотелось, чтобы дом, который принадлежит вам по праву, стал вашим. Вы собираетесь провести оставшуюся жизнь лелея воспоминания, Нелл? Думаете, Вернон этого бы хотел? Едва ли мертвые возражают против счастья живых. По-моему, он был бы рад, зная, что о вас есть кому позаботиться.

– Я… я не могу… – еле слышно произнесла Нелл.

– Не можете забыть его? Знаю. Но я буду очень добр к вам, Нелл, и окружу вас любовью и заботой. Я уверен, что могу сделать вас счастливой – во всяком случае, счастливее, чем если вы останетесь в одиночестве. Я искренне убежден, что Вернон был бы доволен.

Нелл задумалась. Возможно, Джордж прав. Люди могут назвать это изменой, но это не так. Ее жизнь с Верноном была чем-то особенным – ничто не сможет у нее этого отнять…

А если она действительно будет окружена любовью и заботой… В конце концов, Джордж всегда ей нравился.

Очень тихо Нелл прошептала «да»…

6

Новость возмутила Майру. Она отправила Нелл длинное оскорбительное письмо:


«Как ты могла так быстро забыть Вернона? Теперь у него остался один дом – в моем сердце. Ты никогда его не любила».


– Эта молодая особа знает, с какой стороны хлеб намазан маслом, – заметил дядя Сидни и написал Нелл стереотипное поздравление.

Неожиданным союзником оказалась Джо, которая нанесла краткий визит в Лондон и пришла повидать Нелл в квартире ее матери.

– Я очень рада, – сказала она, целуя ее. – Уверена, что Вернон тоже был бы рад. Ты не из тех, кто может самостоятельно справиться с жизнью. Не обращай внимания на тетю Майру. Я с ней поговорю. Жизнь тяжела для женщин, а с Джорджем ты будешь счастлива. Я знаю, что Вернон одобрил бы это.

Поддержка Джо обрадовала Нелл больше, чем что бы то ни было. Джо всегда была самым близким Вернону человеком. В ночь перед свадьбой она опустилась на колени у кровати и посмотрела на стену, где висела шпага Вернона.

Закрыв глаза, Нелл молитвенно сложила руки:

– Ты ведь понимаешь, любимый? Я любила и всегда буду любить только тебя… О, Вернон, если бы я только могла знать, что ты меня понимаешь!

Она старалась отправить свою душу на поиски ответа. Он должен, должен ее понять…

Глава 4

В городе А… в Голландии, неподалеку от германской границы, есть неприметная гостиница. Однажды вечером в 1917 году темноволосый молодой человек с изможденным лицом открыл дверь и на ломаном голландском языке попросил комнату на ночь. Он тяжело дышал, и его взгляд был беспокойным. Анна Схлидер, толстая хозяйка гостиницы, внимательно на него посмотрела и только потом сказала, что может предоставить ему ночлег. Ее дочь Фреда проводила его наверх. Когда она вернулась, ее мать кратко заметила:

– Англичанин – бежал из плена.

Фреда молча кивнула. Ее голубые глаза были мягкими и чувствительными. Она имела свои причины интересоваться англичанином. Вскоре Фреда снова поднялась и постучала в дверь, но молодой человек ее не услышал. Он был настолько истощен, что впал в оцепенение и почти не реагировал на окружающее. Минувшие несколько недель он был постоянно настороже, чудом избегая опасности и не осмеливаясь даже вздремнуть. Теперь наступила реакция. Войдя, Фреда посмотрела на постояльца, распростертого на кровати.

– Я принесла вам горячую воду, – сказала она наконец.

Он вздрогнул:

– Простите. Я не слышал вас.

– Вы англичанин? – медленно спросила Фреда на его родном языке.

– Да. Я…

Он внезапно умолк. Хотя ему удалось добраться до Голландии и опасность осталась позади, не следует забывать об осторожности. У него путались мысли. Диета из сырого картофеля, вырытого в полях, не стимулировала мозговую деятельность. Соблюдать осторожность было нелегко – теперь, когда с невероятным напряжением было покончено, его одолевало мучительное желание говорить.

Голландская девушка кивнула с серьезным видом:

– Я знаю – вы пришли оттуда. – Она указала в сторону границы.

Постоялец нерешительно смотрел на нее.

– Вы бежали. У нас уже был один беглец.

Наконец он смог расслабиться. На эту девушку можно положиться. У него внезапно подкосились ноги, и он снова рухнул на кровать.

– Вы голодны? Да, вижу. Пойду принесу вам что-нибудь.

Был ли он голоден? Очевидно. Сколько времени он не ел? Один день, два дня? Он не помнил. Конец путешествия походил на ночной кошмар. У него были карта и компас, и он знал, в каком месте лучше всего пересечь границу. Правда, все шансы были против него, но удача улыбнулась ему. В него стреляли и не попали. Или это произошло во сне? Он переплыл реку… нет, этого тоже не было. Лучше об этом не думать: самое главное – опасности больше нет.

Он склонился вперед, поддерживая руками раскалывающуюся от боли голову.

Вскоре Фреда вернулась, неся поднос с едой и большой кружкой пива. Она наблюдала, как постоялец ест и пьет. Эффект был поистине магический. В голове у него прояснилось, и он улыбнулся Фреде:

– Это было великолепно. Огромное спасибо!

Ободренная девушка села на стул.

– Вы знаете Лондон?

– Как свои пять пальцев, – с улыбкой отозвался он.

Но Фреда оставалась серьезной.

– А вы не знаете там одного солдата – капрала Грина?

Он покачал головой:

– Боюсь, что нет. Вам известен его полк?

– Это был лондонский полк – лондонские фузилеры.

Больше она не располагала никакой информацией.

– Когда я вернусь в Лондон, то постараюсь что-нибудь разузнать, – пообещал он. – Если хотите, можете дать мне письмо.

Девушка с сомнением посмотрела на него, но доверие одержало верх.

– Хорошо, я напишу. – Поднявшись, она добавила: – У нас здесь есть несколько английских газет. Моя кузина принесла их из отеля. Вы бы хотели посмотреть их?

Он поблагодарил, и Фреда вернулась с мятой «Ивнинг ньюс» и «Скетчем», которые с гордостью вручила ему.

Когда она снова вышла, он положил газеты рядом и закурил свою последнюю сигарету. Как ему обойтись без них? Возможно, Фреда принесет ему несколько штук – у него есть деньги, чтобы заплатить за них. Несмотря на непрезентабельную внешность и толстые лодыжки, Фреда – добрая девушка…

Он вынул из кармана записную книжечку и написал на пустой странице: «Капрал Грин, лондонские фузилеры». Нужно постараться помочь Фреде. Интересно, что скрывается за этим? Что делал капрал Грин в голландском городке А…? Бедняжка Фреда – наверняка обычная история…

Фамилия Грин напомнила ему детство. Всемогущий мистер Грин – его защитник и товарищ по играм. Забавные вещи придумывают дети!

Он никогда не рассказывал Нелл о мистере Грине. Возможно, у нее был такой же персонаж. Возможно, у каждого ребенка есть свой мистер Грин…

При мысли о Нелл его сердце на мгновение замерло. Бедная Нелл – как она, должно быть, страдала, зная, что он томится в плену в Германии. Теперь все позади. Скоро они опять будут вместе. Но сейчас лучше не заглядывать вперед.

Он взял «Скетч» и стал лениво перелистывать страницы. Сколько новых спектаклей! Хорошо бы поскорее сходить в театр. Фотографии генералов – все выглядят свирепыми и воинственными. Фотографии женихов и невест. Выглядят неплохо – особенно вот эти…

Что?! Не может быть! Это неправда! Просто еще один кошмарный сон!

«Миссис Вернон Дейр выходит замуж за мистера Джорджа Четвинда. Первый муж миссис Дейр погиб на войне более года тому назад. Мистер Джордж Четвинд – американец, проделавший большую работу по оказанию помощи Сербии».


Погиб на войне… Да, несмотря на все предосторожности, такие ошибки случаются. Вернон даже знал одного человека, которого по ошибке сочли убитым.

Естественно, Нелл поверила сообщению и решила снова выйти замуж.

Что за чепуха! Нелл снова выходит замуж? Так скоро? И за этого старика Джорджа Четвинда! Он представил себе Джорджа и внезапно ощутил острую боль. Черт бы его побрал!

Нет, это неправда!

Он поднялся, стараясь успокоиться и с трудом удерживаясь на ногах. Любой принял бы его за пьяного.

Теперь он спокоен. Самое главное – отрешиться от кошмарного известия. Если допустить, что это может оказаться правдой, тебе конец.

Он вышел из комнаты, спустился по лестнице и умудрился абсолютно спокойным голосом сказать уставившейся на него Фреде:

– Пойду прогуляться.

Выходя, он ощущал на себе взгляд Анны Схлидер.

– Что с ним такое, мама? – спросила ее Фреда. – Он прошел мимо меня, как…

Анна многозначительно постучала пальцем по лбу. Ее ничто не могло удивить.

Вернон быстро шагал по дороге. Он должен уйти от того, что его преследует. Если он обернется, если хотя бы подумает об этом…

Но думать нельзя!

Нелл, с ее золотыми волосами и ласковой улыбкой… Его Нелл и Джордж… Нет, нет, нет! Это не так – он успеет вовремя.

И внезапно ему пришла в голову мысль:

«Эта газета минимум полугодовой давности. Они женаты уже пять месяцев».

Он покачнулся.

«Я этого не вынесу! Что-то должно произойти…»

Вернон уцепился за эту идею. Кто-то должен ему помочь. Мистер Грин. Как называлась эта ужасная штука, которая в детстве преследовала его? Ну конечно! Чудовище!

Он услышал его шаги и бросил испуганный взгляд через плечо. Город остался позади – прямая дорога шла между плотинами. Чудовище мчалось за ним, громко топая…

Если бы только можно было вернуться назад, к Чудовищу и мистеру Грину – к старым страхам и старым утешениям! Они не причиняли такой боли, как новые ужасы – как Нелл и Джордж Четвинд. Нелл, принадлежащая Джорджу…

Нет, такого не должно быть! Только не это!

Был лишь один путь к миру и покою. Он запутался в собственной жизни – значит, лучше уйти из нее…

Вернон с усилием выбросил из головы мысли о Нелл и Джордже. Мистер Грин – добрый мистер Грин…

Он шагнул на дорогу навстречу грузовику, который попытался избежать столкновения, но не сумел и сбил его с ног.

Удар и нестерпимая боль… Слава богу, это смерть…

Книга пятая. Джордж Грин

Глава 1

1

Во дворе отеля «Каунти» в Уилтсбери два шофера возились со своими автомобилями. Закончив копаться в моторе большого «Даймлера», Джордж Грин вытер руки промасленной тряпкой и выпрямился с удовлетворенным вздохом. Он весело улыбнулся, радуясь, что обнаружил и устранил повреждение, и подошел к другому шоферу, Эвансу, завершавшему мытье «Минервы».

Эванс поднял голову:

– Привет, Джордж. Все в порядке?

– Да.

– Твой босс – янки, верно? Ну и как он?

– Ничего, только много суетится. И не дает повышать скорость больше сорока.

– Благодари Бога, что ты не возишь женщину, – усмехнулся Эванс. – У них вечно семь пятниц на неделе. И едят когда угодно. Часто приходится закусывать в дороге – сам знаешь, что это такое: яйцо вкрутую и лист салата.

Грин сел на бочку.

– Почему ты не уволишься?

– Сейчас не так легко найти другую работу, – отозвался Эванс.

– Это верно, – задумчиво согласился Грин.

– А у меня жена и двое ребятишек. Всю войну твердили, что страна позаботится о своих героях. Нет уж, если у тебя есть работа, то в двадцатом году лучше за нее держаться. – Помолчав, он добавил: – Война – мерзкая штука. Меня дважды ранило шрапнелью. Жена говорит, что я иногда ее пугаю – веду себя как чокнутый. Просыпаюсь среди ночи с криком и не знаю, где я.

– Со мной то же самое, – сказал Грин. – Когда мой босс подобрал меня в Голландии, я не помнил о себе ничего, кроме своего имени.

– Когда это было? После войны?

– Через полгода после перемирия. Я там работал в гараже. Однажды ночью меня сбил грузовик. Там ехали пьяные парни, которые со страху мигом протрезвели. Они подобрали меня и взяли с собой. Я получил сильное сотрясение мозга. Они оказались славными ребятами – выходили меня и устроили на работу в гараж. Я прослужил там два года, когда приехал мистер Блайбнер. Он пару раз нанимал у нас машину, и я возил его. Мы много разговаривали, и в конце концов он предложил мне стать его шофером.

– Ты хочешь сказать, что до этого не думал возвращаться в Англию?

– Нет, я не хотел возвращаться. Насколько я мог вспомнить, у меня здесь никого не было – одни неприятности.

– Ты не похож на человека, у которого бывают неприятности, – ухмыльнулся Эванс.

Джордж Грин тоже засмеялся. На вид он и в самом деле был веселым парнем – высоким, темноволосым, с широкими плечами, всегда готовым улыбнуться.

– Меня никогда ничего не беспокоит, – похвастался он. – Очевидно, я родился в рубашке.

Через несколько минут Грин доложил хозяину, что «Даймлер» готов к поездке.

Мистер Блайбнер был высокий, тощий американец, говоривший без всякого акцента и выглядевший так, будто страдал расстройством пищеварения.

– Превосходно, Грин. Я еду на ленч к лорду Дэтчеру в Эбингуорт-Фрайарс. Это милях в шести от-сюда.

– Да, сэр.

– А после ленча я собираюсь в поместье под названием Эбботс-Пуиссантс – в деревне Эбботсфорд. Знаете ее?

– Слышал о ней, сэр, хотя точно не знаю, где это. Посмотрю на карте.

– Да, пожалуйста. Думаю, это не больше двадцати миль в сторону Рингвуда.

– Хорошо, сэр.

Грин притронулся к фуражке и вышел.

2

Нелл Четвинд шагнула через французское окно гостиной на террасу Эбботс-Пуиссантс.

Был один из тех ранних осенних дней, когда все казалось застывшим, словно сама природа притворялась погруженной в забытье. Небо было бледно-голубым; в воздухе висела легкая туманная дымка.

Прислонившись к большой каменной вазе, Нелл созерцала безмолвный пейзаж – прекрасный и чисто английский. Сад выглядел аккуратным и ухоженным. Дом был тщательно отремонтирован.

Обычно не склонная к избыточным эмоциям, Нелл, глядя на красные кирпичные стены, внезапно ощутила, что ее переполняют радужные чувства. Все было настолько совершенным. Ей хотелось, чтобы Вернон мог это видеть.

Четыре года брака с Джорджем Четвиндом не были тяжелы для Нелл, и все же они заметно изменили ее. Теперь она совсем не походила на нимфу, превратившись из красивой девушки в прекрасную женщину. Нелл выглядела спокойной и уверенной – она слегка располнела и напоминала расцветшую розу.

Из дома послышался мужской голос:

– Нелл!

– Я на террасе, Джордж.

– Хорошо, я сейчас приду.

Легкая улыбка тронула губы Нелл. Джордж – поистине идеальный муж! Может быть, потому, что он американец? Все говорят, что американцы – безупречные мужья. Их брак оказался успешным. Конечно, она никогда не испытывала к Джорджу такой любви, как к Вернону, но была вынуждена признать, что это, возможно, к лучшему. Бурные, восторженные чувства не могут быть продолжительными – доказательства видишь каждый день.

От ее прежнего бунтарства ничего не осталось. Нелл больше не доискивалась причин, почему у нее забрали Вернона. Бог знает, что творит. Все, что ни делается, к лучшему – со временем начинаешь это понимать.

Они с Верноном были очень счастливы, и это счастье останется с ней навсегда – словно тщательно скрываемая драгоценность. Теперь Нелл могла думать о нем без тоски отчаяния. Они любили друг друга и рискнули всем, чтобы быть вместе. Страшную боль расставания и утраты сменил покой.

Да, покой теперь являлся доминирующим фактором в ее жизни. Джордж даровал ей его. Он окружил ее нежностью, комфортом, роскошью. Нелл надеялась, что стала для него хорошей женой, хотя и не любила его так, как Вернона. Однако спокойная привязанность, которую она испытывала к нему, была куда более безопасным чувством.

Именно это она и ощущала – покой и безопасность. Ей хотелось, чтобы Вернон знал об этом. Безусловно, он был бы за нее рад.

Джордж Четвинд вышел на террасу. На нем был английский сельский костюм, и он выглядел типичным деревенским сквайром. Джордж совсем не постарел – скорее даже выглядел моложе. В руке он держал несколько писем.

– Я согласился поохотиться с Драммондом. Думаю, нам это доставит удовольствие.

– Я очень рада.

– Нам нужно решить, кого пригласить.

– Обсудим это вечером. Хорошо, что Хеи не смогут прийти к обеду. Будет приятно провести вечер вдвоем.

– Я боялся, что ты переутомилась в городе, Нелл.

– Да, пришлось побегать. Но думаю, это полезно. А после города здесь чувствуешь себя так спокойно!

– Действительно, тут чудесно. – Джордж окинул пейзаж одобрительным взглядом. – Предпочитаю Эбботс-Пуиссантс любому другому месту в Англии. Здесь особая атмосфера.

Нелл кивнула:

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

– С ужасом думаю, что поместье могло оказаться в руках… ну, хотя бы таких людей, как Левины.

– Да, это было бы ужасно. Хотя Себастьян очень славный, и у него безупречный вкус.

– Он знает вкусы публики, – сухо отозвался Джордж. – Один успех за другим – иногда succès d’estime[24], дабы показать, что он не только делает деньги. Этот тип начинает входить в роль – стал не то чтобы толстым, а гладким и усваивает приличные манеры. На этой неделе в «Панче» на него была очень остроумная карикатура.

– Себастьян напрашивается на карикатуры, – улыбнулась Нелл. – У него такая забавная внешность – торчащие скулы, оттопыренные уши…

– Странно, что вы в детстве играли вместе. Кстати, у меня для тебя сюрприз. Приятельница, которую ты давно не видела, придет сегодня на ленч.

– Неужели Джозефина?

– Нет, Джейн Хардинг.

– Джейн! Позволь, каким образом…

– Я столкнулся с ней вчера в Уилтсбери. Она гастролирует с какой-то труппой.

– Я и не знала, что ты с ней знаком.

– Мы познакомились, когда работали в Сербии. Я часто с ней виделся. По-моему, я писал тебе об этом.

– Разве? Не помню.

Что-то в голосе Нелл не понравилось Джорджу.

– Ты недовольна, дорогая? Я думал, это будет для тебя приятным сюрпризом. Мне всегда казалось, что Джейн – твоя близкая подруга. Я могу сразу же отменить ее визит, если…

– Нет-нет. Конечно, я буду рада ее видеть. Я просто удивилась.

Джордж сразу успокоился:

– Тогда все в норме. Между прочим, Джейн сказала мне, что Блайбнер, которого я хорошо знал в Нью-Йорке, сейчас также в Уилтсбери. Мне бы хотелось показать ему развалины аббатства – он специалист в таких вещах. Не возражаешь, если приглашу на ленч и его?

– Конечно, пригласи.

– Постараюсь до него дозвониться. Собирался сделать это вчера вечером, да замотался и забыл.

Он вернулся в дом. Оставшаяся на террасе Нелл слегка нахмурилась.

Джордж был прав – по какой-то причине ей не доставило удовольствия известие о приходе Джейн на ленч. Нелл не хотела встречаться с Джейн. Одно упоминание о ней омрачило для нее прелесть утра. Все было так спокойно, а теперь…

Нелл всегда опасалась Джейн. В таком человеке, как она, нельзя быть уверенным. Джейн всегда вносила беспокойство, а Нелл не хотела, чтобы ее беспокоили.

В голове у нее промелькнула нелепая мысль: «И зачем только Джордж познакомился с ней в Сербии?»

Хотя чего ради ей бояться Джейн? Теперь она не могла ей повредить. Должно быть, бедняжке пришлось нелегко, если она играет в гастролирующей труппе.

В конце концов, нужно сохранять преданность старым друзьям. Джейн увидит, что она умеет это делать. Довольная собой, Нелл поднялась наверх и переоделась в сизого оттенка платье из жоржета, к которому идеально подходила нитка жемчуга, подаренная ей Джорджем в последнюю годовщину их свадьбы. Она тщательно позаботилась о туалете, удовлетворяя потаенные женские инстинкты.

«Как бы то ни было, – размышляла удовлетворенно Нелл, – придет Блайбнер, и это облегчит ситуацию».

Хотя она сама не могла объяснить, почему ожидает каких-то трудностей.

Джордж поднялся за ней, когда она наносила последние штрихи пудрой.

– Джейн уже пришла, – сообщил он. – Она в гостиной.

– А мистер Блайбнер?

– К сожалению, он уже приглашен на ленч в другое место. Обещал заехать во второй половине дня.

Нелл медленно спускалась по лестнице, стараясь убедить себя в нелепости своих страхов. Нужно быть полюбезнее с бедняжкой Джейн. Ей так не повезло – потеряла голос и докатилась до такого положения.

Однако Джейн не производила впечатления не-удачницы. Она непринужденно расположилась на диване, окидывая комнату оценивающим взглядом.

– Привет, Нелл, – поздоровалась Джейн. – Кажется, ты неплохо устроилась.

При этом вызывающем замечании Нелл невольно напряглась. Встретив насмешливый взгляд Джейн, она не сразу сообразила, что ответить.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, – сказала она, пожимая гостье руку.

– Все это. Роскошный дом, вышколенных, бесшумно ступающих слуг, высокооплачиваемую кухарку, возможно, француженку-горничную, ванные с дорогими кремами и банными солями, пять или шесть садовников, шикарные лимузины, дорогие платья и, полагаю, подлинный жемчуг! Уверена, что ты этим наслаждаешься.

– Расскажи о себе, – отозвалась Нелл, садясь рядом с Джейн на диван.

Джейн прищурилась:

– Умный ответ. Я его заслужила. Прости, Нелл, я вела себя как скотина. Но ты выглядела такой царственной и снисходительной, а я всегда не выносила снисходительности.

Она встала и прошлась по комнате.

– Значит, это дом Вернона. Я ни разу его не видела – только слышала о нем. Ты многое здесь изменила?

Нелл объяснила, что они по возможности оставили все как прежде. Конечно, портьеры, ковры, покрывала пришлось заменить – старые совсем износились. Добавили также несколько ценных предметов мебели. Когда Джордж видел что-нибудь подходящее по стилю, он сразу это покупал.

Джейн все время смотрела на Нелл, и той было не по себе, она никак не могла понять выражения этого взгляда.

Джордж вошел, прежде чем она закончила говорить, и они отправились к столу.

Сначала разговор шел о Сербии и об их общих знакомых, потом переключился на дела Джейн. Джордж деликатно коснулся потери ее голоса, выразив ей сочувствие, на что гостья беспечно отмахнулась:

– Это моя вина. Я пела музыку, для которой мой голос не приспособлен.

Себастьян Левин, продолжала Джейн, оказался чудесным другом. Он готов хоть сейчас выпустить ее на сцену в Лондоне, а ей здравый смысл подсказывает не торопиться – надо вначале полностью овладеть новой профессией.

– Конечно, пение в опере тоже требует актерского мастерства. Драматический же театр – это прежде всего искусство разговорной речи и более изощренная игра.

Следующей осенью, добавила Джейн, она будет играть в Лондоне в драматической версии «Тоски»[25].

Покончив с собственными делами, Джейн заговорила об Эбботс-Пуиссантс. Она расспрашивала Джорджа о его планах и идеях относительно поместья. Ему пришлось выступить в роли сельского сквайра.

Ни во взгляде, ни в голосе Джейн не было насмешки, только с каждой минутой Джейн чувствовала себя все более не в своей тарелке. Ей захотелось, чтобы Джордж замолчал. А он все говорил и говорил, да так, словно его предки веками жили в Эбботс-Пуиссантс, и это звучало довольно напыщенно и нелепо.

После кофе они вышли на террасу. Джорджа позвали к телефону, и он извинился, оставив их вдвоем. Нелл предложила прогуляться по саду, и Джейн согласилась.

– Я хочу видеть все, – заявила она.

«Она хочет видеть дом Вернона, – догадалась Нелл. – Потому она и пришла сюда. И все-таки – Вернон никогда не был для нее тем, кем был для – меня!»

Ей страстно хотелось заставить Джейн понять… Что именно понять? Нелл сама этого не знала, просто чувствовала, что Джейн осуждает ее – даже презирает.

Она внезапно остановилась у газона с астрами, белеющими на фоне старой кирпичной стены.

– Джейн, я хочу объяснить тебе…

Нелл умолкла, стараясь успокоиться. Джейн вопросительно смотрела на нее.

– Должно быть, тебе кажется ужасным, что я… снова вышла замуж так скоро.

– Вовсе нет, – возразила Джейн. – Это было вполне разумно.

Такая точка зрения нисколько не устраивала Нелл.

– Я обожала Вернона! Когда он погиб, это едва не разорвало мне сердце. И я хорошо знаю, что ему бы не понравилось, если бы я все время предавалась горю. Мертвые не хотят, чтобы мы горевали…

– Вот как?

Нелл уставилась на нее.

– Я знаю, что ты выразила популярную точку зрения, – продолжала Джейн. – Мертвые хотят, чтобы мы были мужественными и продолжали жить как ни в чем не бывало. Они не желают, чтобы мы страдали из-за них. Так принято говорить, я же никогда не видела оснований для подобной оптимистической теории. Думаю, люди изобрели ее, чтобы облегчить себе жизнь. Живые ведь не хотят одного и того же, поэтому я не думаю, чтобы этого хотели мертвые. Если загробная жизнь существует, то те, кто были эгоистами на этом свете, наверняка остались ими и на том. Они не могут сразу преисполниться благородством и бескорыстием. Меня всегда смех разбирает, когда я вижу вчерашнего безутешного вдовца, с аппетитом завтракающего на следующий день после похорон и уверяющего себя, что «Мэри не хотела бы, чтобы я горевал!». Откуда он может это знать? Возможно, Мэри плачет и скрежещет зубами (разумеется, астральными), видя, что он ведет себя так, словно ее никогда не существовало. Множеству женщин нравится, когда вокруг них суетятся. Почему же они должны после смерти менять свои вкусы?

Нелл молчала. Она никак не могла собраться с мыслями.

– Я не имею в виду, что Вернон был таким, – продолжала Джейн. – Возможно, он бы действительно не хотел, чтобы ты горевала. Ты больше меня в состоянии об этом судить – ведь ты знала его лучше всех.

– Да, – энергично отозвалась Нелл. – Я знаю – он бы хотел, чтобы я была счастлива и чтобы я жила в Эбботс-Пуиссантс.

– Он хотел жить здесь с тобой. Это не совсем одно и то же.

– И для меня это не то же самое. О, Джейн, я хочу, чтобы ты поняла!.. Джордж очень милый, но он никогда не сможет стать для меня тем, кем был Вернон.

Последовала долгая пауза.

– Везучая ты, Нелл, – наконец сказала Джейн.

– По-твоему, я без ума от этой роскоши? Ради Вернона я тотчас бы от нее отказалась!

– Тебе так кажется, но я в этом сомневаюсь.

– Я уже один раз это сделала.

– Нет. Ты отказалась только от перспективы. Это совсем другое дело. Тогда все это еще не въелось в тебя, как теперь.

– Джейн!

Глаза Нелл наполнились слезами. Она отвернулась.

– Прости, дорогая, я форменная идиотка. Ты ведь никому не причинила вреда. Думаю, ты права – Вернону бы в самом деле этого хотелось. Ты нуждаешься в любви и опеке, к тому же подобная жизнь въедается намертво. Когда-нибудь ты это поймешь. Кстати, я не имела в виду то, что ты подумала, говоря, что ты везучая. Под везением я подразумевала то, что тебе досталось лучшее из обоих миров. Если бы ты сразу вышла замуж за Джорджа, наверняка прожила бы жизнь с тайным сожалением, с тоской по Вернону, с чувством, что ты многого себя лишила из-за собственной трусости. А если бы Вернон остался жив, вы могли бы начать ссориться, даже возненавидеть друг друга. Ты же принесла жертву и получила Вернона, которого теперь никто у тебя не отнимет. Его любовь останется с тобой навсегда. А вместе с ней и все это! – Она обвела вокруг рукой.

Нелл не обратила внимания на последнюю фразу. Ее взгляд смягчился.

– Я знаю. Все, что ни делается, к лучшему. Так тебе говорят в детстве, а потом ты сама это понимаешь. На все воля Божья.

– Что ты знаешь о Боге, Нелл Четвинд?

Джейн задала этот вопрос с такой яростью, что Нелл изумленно уставилась на нее. Лицо Джейн стало свирепым и угрожающим – мягкость и сочувствие исчезли.

– Воля Божья! Интересно, что бы ты сказала, если бы воля Божья не совпала с комфортом, Нелл Четвинд? Ты ничего не знаешь о Боге, иначе не говорила бы о нем так, словно похлопывая его по плечу в благодарность за легкую и беззаботную жизнь. Помнишь фразу из Библии, которая меня так пугает: «В сию ночь душу твою возьмут у тебя»? Когда Бог потребует твою душу, ты должна быть уверена, что она у тебя есть! – Помолчав, она добавила более спокойно: – Я ухожу. Мне не следовало приходить сюда. Не утерпела – очень уж хотелось увидеть дом Вернона. Прости мне мои слова, Нелл. Но ты такая ограниченная. Жизнь для тебя свелась к себе самой. А как насчет Вернона? Для него все тоже сложилось к лучшему? По-твоему, он хотел умереть в самом начале того, к чему стремился?

Нелл вызывающе вскинула голову:

– Я сделала его счастливым.

– Я думала не о его счастье, а о его музыке. Ты и Эбботс-Пуиссантс – какое вы имеете значение? Вернон был гением – вернее, он принадлежал своему гению. А гений – суровый хозяин, ему нужно приносить в жертву абсолютно все. Если бы твое мишурное счастье встало у него на пути, им бы тоже пришлось пожертвовать. Гению необходимо служить. Музыка призывала Вернона – а он умер. Ты никогда не думала о его гении, потому что боялась его, Нелл. Он не дарует мир, счастье и безопасность, а требует служения… – Внезапно ее лицо расслабилось, а в глазах мелькнула знакомая усмешка. – Не беспокойся, Нелл. Ты сильнее всех нас. Себастьян давно говорил мне, что ты умеешь приобретать защитную окраску, и он был прав. Ты будешь жить, когда мы давно сгинем. Прощай. Извини, что я была ведьмой, но такой уж я уродилась.

Нелл стояла, глядя вслед удаляющейся фигуре.

– Я ненавижу тебя! – бормотала она, стиснув кулаки. – Всегда ненавидела!..

3

День начался так мирно – а теперь он был испорчен. На глаза Нелл навернулись слезы. Почему ее никак не могут оставить в покое? Джейн со своей мерзкой усмешкой! Она действительно ведьма – знает, как уколоть побольнее.

Даже Джо сказала, что Нелл поступила разумно, выйдя замуж за Джорджа! Джо все отлично поняла! Нелл ощущала горечь и гнев. Почему Джейн так жестока? Говорить такие безбожные вещи о мертвых – хотя всем известно, что мертвые желают живым счастья.

Какая дерзость со стороны Джейн – напомнить ей эту библейскую цитату! Слушать такое от женщины, которая жила с многими мужчинами и вообще вела абсолютно аморальный образ жизни! Нелл ощутила сияние собственной добродетели. Что бы ни говорили в наши дни, существуют два сорта женщин. Она принадлежала к одному, а Джейн – к другому. Джейн привлекательна – женщины такого рода всегда привлекательны, – вот почему в прошлом она ее опасалась. Джейн имела необъяснимую власть над мужчинами – короче говоря, она испорчена с головы до пят.

Предаваясь этим мыслям, Нелл беспокойно ходила взад-вперед. Ей не хотелось возвращаться в дом. В любом случае у нее нет никаких особых дел. Правда, нужно написать несколько писем, дело не срочное, да сейчас она и не могла себя заставить этим заниматься.

Нелл забыла об американском друге своего мужа и была удивлена, когда Джордж подошел к ней вместе с мистером Блайбнером. Высокий и худощавый американец держался очень вежливо и засыпал ее комплиментами по поводу дома. Джордж пригласил Нелл пойти вместе с ними к развалинам аббатства.

– Вы идите, а я скоро к вам присоединюсь, – сказала Нелл. – Только надену шляпу. Солнце так палит.

– Принести тебе шляпу, дорогая?

– Нет, спасибо. Иди с мистером Блайбнером, вы наверняка пробудете там долго.

– Вы правы, миссис Четвинд. Насколько я понимаю, у вашего мужа есть идеи насчет восстановления аббатства. Это очень интересно.

– Это один из наших многочисленных проектов, мистер Блайбнер.

– Вам повезло, что вы приобрели это поместье. Кстати, надеюсь, вы не возражаете, что я позволил моему шоферу (разумеется, с разрешения вашего мужа) побродить здесь. Он очень толковый молодой человек и неплохо образован.

– Нет-нет, нисколечко. А если он захочет осмотреть дом, дворецкий может показать ему его.

– Это очень любезно с вашей стороны, миссис Четвинд. Мне кажется, красоту должны ценить представители всех классов. Эта идея находит сейчас одобрение даже в Лиге Наций…

Нелл внезапно почувствовала, что не в состоянии выслушивать длинный и наверняка скучный монолог мистера Блайбнера о Лиге Наций. Она торопливо ушла, сославшись на жару.

Некоторые американцы – ужасные зануды. Хорошо, что Джордж не из таких. Право, Джордж – почти идеален. Нелл снова ощутила теплую волну и удовлетворение своим положением.

Как глупо было расстраиваться из-за Джейн! Какая разница, что она говорит или думает? Разумеется, никакой… и все-таки Джейн обладает способностью выводить из себя.

Слава богу, теперь все позади. Нелл вновь чувствовала себя в полной безопасности. Эбботс-Пуиссантс, Джордж, сентиментальные воспоминания о Верноне – все остается при ней.

Сбежав по лестнице со шляпой в руке, Нелл задержалась у зеркала, чтобы надеть шляпу. Теперь можно идти к аббатству. Она должна быть любезной с мистером Блайбнером.

Нелл спустилась по ступенькам с террасы и зашагала по садовой аллее. Было позже, чем ей казалось. Солнце уже клонилось к закату.

Мужчина в шоферской ливрее стоял спиной к ней у пруда с золотыми рыбками. При ее приближении он повернулся и вежливо притронулся пальцем к фуражке.

Застыв как вкопанная, Нелл прижала руку к сердцу и уставилась на него.

4

– Что за чудеса! – произнес Джордж Грин, обращаясь к самому себе.

По прибытии в Эбботс-Пуиссантс хозяин сказал ему: «Это одно из старейших и интереснейших мест в Англии, Грин. Я пробуду здесь минимум час, а может, и больше. Попрошу мистера Четвинда разрешить вам побродить по территории».

«Добрый старикан, – снисходительно подумал Грин, – вечно стремится повышать у окружающих культурный уровень. Не может никого – оставить в покое. И к тому же помешан на древностях».

Хотя место и в самом деле недурное. Грин не сомневался, что где-то видел его фотографии. Он отнюдь не возражал прогуляться.

Поместье содержалось на высшем уровне. Кому оно принадлежит? Какому-то американцу? Все американцы набиты деньгами. Интересно, кто в нем хозяйничал раньше? Прежнему владельцу наверняка было нелегко с ним расставаться.

«Жаль, что я не родился джентльменом, – с завистью подумал Грин. – Было бы неплохо пожить в таком местечке».

Бродя по саду, он заметил среди маячивших вдалеке руин две фигуры, одна из которых принадлежала его боссу. Забавный старик – не может пройти мимо развалин.

На фоне предзакатного неба Эбботс-Пуиссантс вырисовывался во всей своей красоте.

Неожиданно он почувствовал необъяснимую тревогу, да и вообще готов был поклясться, что когда-то уже стоял здесь и видел этот дом на фоне пламенеющего неба и даже испытывал такую же сердечную боль. Но кое-чего не хватало – женщины с рыжими волосами цвета заката…

Сзади послышались шаги, и Грин быстро повернулся. В первый момент он ощутил разочарование. Перед ним стояла молодая стройная девушка, и ее волосы, выбивавшиеся из-под шляпы, были золотистыми, а не рыжими.

Грин почтительно прикоснулся к фуражке.

Странная леди уставилась на него, словно увидела привидение, и побледнела как смерть.

Внезапно она вскрикнула и почти побежала прочь по дорожке.

Тогда-то Грин и воскликнул:

– Что за чудеса!

«Должно быть, у нее не все дома», – решил он, возобновляя беззаботную прогулку.

Глава 2

1

Себастьян Левин сидел в своем офисе, вдаваясь в детали весьма щекотливого контракта, когда ему принесли телеграмму. Он вскрыл ее без особого интереса, так как получал сорок-пятьдесят телеграмм в день, но, прочитав текст, некоторое время молча смотрел на нее.

Наконец Себастьян скомкал телеграмму, сунул ее в карман и обратился к своему ассистенту Луису:

– Разберитесь с контрактом сами. Меня вызывают из города.

Не обращая внимания на протесты, он вышел, велев секретарю отменить назначенные встречи, отправился домой, упаковал чемодан и поехал в такси на вокзал Ватерлоо. Там он снова развернул телеграмму и прочитал ее:


«ЕСЛИ МОЖЕШЬ ПРИЕЗЖАЙ НЕМЕДЛЕННО ДЕЛО СРОЧНОЕ ДЖЕЙН ОТЕЛЬ «УИЛТС» УИЛТСБЕРИ».


То, что Себастьян не колебался ни минуты, свидетельствовало о его доверии и уважении к Джейн. Раз Джейн утверждает, что дело срочное, значит, так оно и есть. Он повиновался вызову, не сожалея о причиненных им неудобствах. Едва ли Себастьян поступил бы так ради кого-либо другого.

Прибыв в Уилтсбери, он поехал прямо в отель и спросил Джейн Хардинг. Она встретила его в номере с распростертыми объятиями:

– Себастьян, дорогой, как же быстро ты поя-вился!

– Я выехал сразу же. – Он снял пальто и бросил его на спинку стула. – В чем дело, Джейн?

– В Верноне.

– В Верноне? – Себастьян выглядел озадаченным.

– Он не погиб. Я его видела.

Себастьян изумленно уставился на нее, потом придвинул стул к столу и твердо уселся, словно готовясь к затяжному разговору.

– Хоть это не похоже на тебя, Джейн, но думаю, на сей раз ты ошиблась.

– Я не ошиблась. А вот военное министерство, полагаю, могло допустить оплошность.

– Такие казусы случались неоднократно, как правило, их исправляли достаточно быстро. Если Вернон жив, то что он делал все это время? Почему скрывался?

Джейн пожала плечами:

– Не знаю. Но я видела Вернона так же четко, как сейчас вижу тебя.

Себастьян внимательно посмотрел на нее и кивнул:

– Расскажи подробнее.

– Сейчас здесь один американец, некий мистер Блайбнер. Я познакомилась с ним в Сербии. Мы случайно встретились на улице, он сказал, что остановился в отеле «Каунти», и пригласил меня на ленч. После ленча пошел дождь – мистер Блайбнер и слышать не желал, чтобы я возвращалась пешком, и отправил меня назад в своем автомобиле. Себастьян, его шофером был Вернон – и он не узнал меня!

Себастьян задумался.

– Ты уверена, что тебя не обмануло сильное сходство?

– Абсолютно уверена.

– Тогда почему Вернон тебя не узнал? Может быть, он притворялся?

– Не думаю. Он ведь не ожидал меня увидеть и должен был хоть как-то проявить свое удивление – например, вздрогнуть. Кроме того, он выглядел… по-другому.

– В каком смысле?

– Трудно объяснить. Счастливым, веселым и чем-то похожим на мать.

– Невероятно, – промолвил Себастьян. – Хорошо, что ты меня вызвала. Если это действительно Вернон, то возникнет жуткая путаница. Ведь Нелл снова вышла замуж. Нам не нужно, чтобы репортеры сбежались сюда, как волки в овчарню. Хотя огласки все равно не избежать.

Он встал и прошелся по комнате.

– Прежде всего нужно связаться с Блайбнером.

– Я позвонила ему и попросила прийти сюда в половине седьмого. Решила не откладывать, хотя боялась, что ты не сможешь приехать так скоро. Блайбнер будет здесь с минуты на минуту.

– Ты молодец, Джейн. Послушаем, что он скажет.

Раздался стук в дверь, и вошел мистер Блайбнер. Джейн поднялась ему навстречу.

– С вашей стороны было очень любезно откликнуться на мою просьбу, – начала она.

– Вовсе нет, – отозвался американец. – Я всегда рад оказать услугу леди. К тому же вы сказали, что хотите видеть меня по срочному делу.

– Так оно и есть. Это мистер Себастьян Левин.

– Тот самый мистер Левин? Рад познакомиться с вами, сэр.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

– А теперь, мистер Блайбнер, – продолжала Джейн, – я перейду прямо к делу. Давно ли у вас работает ваш шофер и что вы можете о нем рассказать?

Мистер Блайбнер не скрывал удивления:

– Вы хотите знать о Грине?

– Да.

– Ну… – Американец немного подумал. – Готов сообщить вам то, что мне известно. Очевидно, вы не стали бы меня расспрашивать без веской причины, мисс Хардинг. Я подобрал Грина в Голландии, вскоре после перемирия. Он работал в местном гараже. Я узнал, что он англичанин, и решил расспросить его поподробнее. Грин весьма неопределенно говорил о своем прошлом, и я сперва подумал, что ему есть что скрывать, но потом убедился, что он достаточно искренен. Парень лишился памяти. Он знал свое имя и откуда прибыл, а больше почти ничего.

– Амнезия, – тихо произнес Себастьян. – Понятно.

– Грин сказал, что его отец пел в церковном хоре и погиб на южноафриканской войне, а своего брата он обычно называл Белкой.

– А насчет своего имени он был вполне уверен?

– О да. Понимаете, произошел несчастный случай – его сбил грузовик. У него в записной книжечке значилась фамилия Грин, и на вопрос, как его зовут, он ответил, что его имя Джордж Грин. В гараже он пользовался уважением благодаря своему дружелюбному характеру. Не помню, чтобы хоть раз видел Грина вышедшим из себя. Парень сразу мне понравился. Я видел несколько случаев контузии, и его состояние не было для меня загадкой. Он показал мне запись в книжке, и я навел справки. Вскоре мне стала ясной причина амнезии – капрал Джордж Грин из полка лондонских фузилеров был дезертиром. Он струсил, но, будучи достойным парнем, не мог смотреть в лицо этому факту. Я рассказал ему об этом, и он с удивлением промолвил: «Никогда бы не подумал, что я мог дезертировать». Я объяснил, что такая точка зрения, скорее всего, и послужила причиной потери памяти. Он все забыл, потому что не хотел вспоминать. Не думаю, что мои слова его убедили. Мне стало жаль парня, и я не считал себя обязанным сообщать о нем военным властям. Я нанял его шофером и ни разу об этом не пожалел. Грин отличный водитель – толковый, пунктуальный, хороший механик, к тому же всегда в превосходном настроении.

Мистер Блайбнер умолк, вопросительно глядя на Джейн и Себастьяна. Их бледные, серьезные лица произвели на него должное впечатление.

– Какой ужас, – тихо сказала Джейн.

Себастьян сжал ее руку:

– Успокойся, Джейн.

Вздрогнув, Джейн обратилась к американцу:

– Пожалуй, теперь наша очередь объяснять, мистер Блайбнер. Понимаете, в вашем шофере я узнала старого друга – а он меня не узнал.

– Вот как?

– И его фамилия была не Грин, – добавил Себастьян.

– Вы имеете в виду, что он вступил в армию под другим именем?

– Нет. Тут есть кое-что непонятное. Думаю, со временем мы в этом разберемся. А пока что, мистер Блайбнер, я прошу вас никому не сообщать о нашем разговоре. В этом деле фигурирует его жена и… много других весьма запутанных обстоятельств.

– Вы можете полагаться на мое молчание, – сказал мистер Блайбнер. – Но что теперь? Вы хотите повидать Грина?

Себастьян посмотрел на Джейн, и она кивнула.

– Да, – ответил он. – Пожалуй, это не стоило бы откладывать ни на минуту.

Американец встал:

– Грин сейчас внизу – он привез меня сюда. Я сразу же пошлю его к вам.

2

Джордж Грин поднимался по лестнице обычным бодрым шагом. Его интересовало, что так расстроило босса. Старикан выглядел каким-то взъерошенным и чрезвычайно взволнованным.

– Дверь наверху, – сказал ему мистер Блайбнер.

Постучав в указанную дверь, Грин услышал в ответ: «Войдите» – и повиновался.

В комнате находилось два человека – леди, которую он вчера подвозил домой (и которая показалась ему первоклассной штучкой), и высокий полный мужчина с желтым лицом и оттопыренными ушами. Внешность его показалась шоферу знакомой. Оба молча уставились на него. «Что сегодня вечером со всеми происходит?» – вновь удивился Грин.

– Сэр, – почтительно обратился он к желтолицему джентльмену, – мистер Блайбнер велел мне подняться…

– Да-да. – Казалось, желтолицый джентльмен пришел в себя. – Садитесь… э-э… Грин. Вас ведь так зовут, верно?

– Да, сэр. Джордж Грин.

Он послушно опустился на указанный стул. Желтолицый джентльмен протянул ему портсигар.

– Курите. – Его маленькие проницательные глазки сверлили лицо шофера, отчего Грину стало не по себе. – Я хочу задать вам несколько вопросов. Во-первых, вы когда-нибудь видели меня раньше?

Грин покачал головой:

– Нет, сэр.

– Вы уверены?

В голосе шофера послышались нотки сомнения:

– Н-не совсем.

– Меня зовут Себастьян Левин.

Лицо Грина прояснилось.

– Конечно, сэр! Я видел вашу фотографию в газетах. Вот почему ваше лицо кажется мне знакомым.

– Вы когда-нибудь слышали имя Вернон Дейр? – осведомился Себастьян после паузы.

– Вернон Дейр… – задумчиво повторил Грин. – Имя вроде бы знакомое, сэр, но не знаю почему. – Он озадаченно нахмурился. – Этот джентльмен умер, не так ли?

– Значит, вам кажется, что он умер?

– Да, сэр, и слава… – Он умолк, внезапно покраснев.

– Продолжайте, – подбодрил его Левин. – Что вы хотели сказать? Говорите без обиняков – мистер Дейр не был моим родственником.

Шофер понял намек.

– Я хотел сказать «и слава богу», но ведь я ничего о нем не знаю. Просто у меня создалось впечатление, что ему было лучше… ну, исчезнуть. Он ведь вконец запутался, верно?

– Так вы все-таки его знали?

Шофер наморщил лоб, мучительно пытаясь вспомнить:

– Простите, сэр, после войны у меня неладно с памятью. Не знаю, где я встречал мистера Дейра и почему он мне не нравился, но только я рад, что он умер. Он никуда не годился – можете мне поверить.

Наступившее молчание нарушило нечто вроде сдавленного всхлипывания находящейся в комнате женщины. Левин повернулся к ней:

– Позвони в театр, Джейн. Сегодня ты не сможешь выступать.

Она кивнула и вышла. Левин посмотрел ей вслед и напористо спросил:

– Вы раньше видели мисс Хардинг?

– Да, сэр. Я отвозил ее сегодня домой.

Левин вздохнул. Грин вопросительно посмотрел на него:

– Это… это все, сэр? Мне жаль, что я был вам так мало полезен. Я знаю, что после войны я… ну, немного не в себе. Возможно, мистер Блайбнер рассказал вам, что я… не выполнил свой долг так, как следовало.

Грин покраснел от стыда. Он дезертир и трус! Какая мерзость!

Джейн вернулась и заняла свое место у стола. Грину показалось, что она слегка побледнела. Какие у нее необычные глаза – глубокие и трагические. Интересно, о чем она думает? Возможно, она была помолвлена с этим мистером Дейром. Хотя нет – в таком случае мистер Левин едва ли велел бы ему говорить без обиняков. Может быть, речь идет о завещании или еще каких-нибудь делах, связанных с деньгами.

Мистер Левин возобновил расспросы, не упоминая о признании Грина:

– Кажется, ваш отец погиб во время бурской войны?

– Да, сэр.

– Вы помните его?

– Разумеется, сэр.

– Как он выглядел?

– Крепкий мужчина с большими бакенбардами и ярко-голубыми глазами. Помню, как он пел в хоре. У него был красивый баритон.

– И он погиб на войне с бурами?

На лице Грина внезапно отразилось сомнение.

– Странно. Я никогда об этом не думал. Сейчас он был бы слишком стар. И все же я готов по-клясться…

– Не важно, – прервал Себастьян, видя отчаянное беспокойство в его глазах. – Вы женаты, Грин?

– Нет, сэр. – Ответ прозвучал весьма уверенно.

– В этом вы, кажется, не сомневаетесь, – улыбнулся мистер Левин.

– Конечно, сэр. От женщин только одни неприятности… – Он умолк и смущенно посмотрел на Джейн. – Прошу прощения.

– Ничего. – На ее губах мелькнула улыбка.

Последовала очередная пауза. Левин повернулся к ней и произнес фразу, которую Грин не понял:

– Удивительное сходство с Сидни Бентом – раньше я никогда этого не замечал.

Оба снова уставились на шофера.

Внезапно Грин почувствовал страх, похожий на тот, который он в детстве испытывал перед темнотой. Эти двое что-то о нем знают.

– В чем дело? – спросил он, склонившись вперед. – Говорите прямо.

Они продолжали молча смотреть на него.

Страх усилился. Почему они молчат? Что им известно? Что-то ужасное?

– В чем дело? – повторил он. Его голос стал высоким и пронзительным.

Леди поднялась – она походила на статую, которую Грин где-то видел, – обошла вокруг стола и положила ему руку на плечо.

– Все в порядке, – ободряюще промолвила она. – Вам нечего опасаться.

Но Грин не сводил глаз с Левина. Этот человек что-то знал и собирался ему ответить.

– На этой войне происходили разные случаи, – начал Левин. – Иногда – например, после контузии – люди забывали свои имена.

Он сделал многозначительную паузу; похоже, до Грина не дошел смысл сказанного.

– Ну, со мной этого не случилось, – усмехнулся он. – Я свое имя не забыл.

– Забыли. Ваше настоящее имя – Вернон Дейр.

Сообщение должно было прозвучать драматично, но Грину оно показалось просто глупым.

– Я – Вернон Дейр? Вы имеете в виду, что я его двойник?

– Я имею в виду, что вы – это он.

Грин от души расхохотался:

– Я на такую аферу не пойду, сэр. Даже если это означает титул и состояние. Каким бы сильным ни было сходство, меня бы все равно разоблачили.

Себастьян Левин склонился над столом и четко произнес, делая интервалы между словами:

– Вы – Вернон – Дейр.

Грин уставился на него:

– Вы меня разыгрываете?

Левин медленно покачал головой. Грин внезапно повернулся к стоящей рядом женщине, встретившись глазами с ее уверенным взглядом.

– Вы Вернон Дейр, – спокойно подтвердила она. – Мы оба это знаем.

В комнате воцарилось гробовое молчание. Грину показалось, будто весь мир завертелся вокруг него. Это походило на волшебную сказку – фантастичную и невероятную. И все же что-то в его собеседниках внушало доверие.

– Но… так не бывает, – промямлил он. – Нельзя забыть свое имя!

– Очевидно, можно – раз это произошло с вами.

– Извините, сэр, я – Джордж Грин! Я… ну, я просто в этом уверен!

Себастьян Левин с сожалением развел руками:

– Не знаю, как это случилось. Возможно, врач сумеет вам объяснить. Я же вам повторяю, – вы мой друг Вернон Дейр. В этом нет никакого сомнения.

– Если это правда… я должен был бы тоже это знать!

Грин чувствовал себя оказавшимся в странном мире, где ни в чем нельзя быть уверенным. Не было причин не доверять этим разумным и приятным людям, но что-то мешало позволить им себя убедить. Он видел, что они его жалеют, и это внушало ему страх. К тому же он догадывался, что ему еще не все рассказали.

– Кто такой этот Вернон Дейр? – резко спросил Грин.

– Вы родом из этих краев – появились на свет и провели большую часть детства в поместье под названием Эбботс-Пуиссантс.

– Эбботс-Пуиссантс? – удивленно переспросил Грин. – Да ведь я только вчера возил туда мистера Блайбнера! По-вашему, я не узнал собственный дом?

Внезапно он почувствовал гнев. Все это сплошная ложь! Конечно, они честные люди, но введены в заблуждение. На душе у него сразу стало легче.

– Позже вы переехали под Бирмингем, – продолжал Левин. – Вы учились в Итоне и в Кембридже, а затем отправились в Лондон изучать музыку. Вы сочинили оперу.

Грин рассмеялся:

– Тут вы не правы, сэр. Я не отличу одной ноты от другой.

– Когда началась война, вас зачислили в территориальную добровольческую часть. Вы вступили в брак… – он многозначительно помолчал, но Грин никак на это не прореагировал, – и вас отправили во Францию. Весной следующего года пришло сообщение, что вы погибли в бою.

Грин с прежней недоверчивостью таращился на него. Что за чепуха! Он не помнил ничего подобного.

– Должно быть, тут какая-то ошибка, – заявил он. – Наверно, мистер Дейр был моим так называемым двойником.

– Никакой ошибки нет, Вернон, – сказала Джейн Хардинг.

Грин переводил взгляд с нее на Себастьяна. Спокойный, уверенный голос Джейн убедил его больше, чем все остальное. «Какой-то кошмар! – подумал он. – Такого просто не бывает!» Его охватила дрожь.

Левин поднялся, смешал выпивку покрепче из компонентов, стоящих на подносе в углу, и принес ему стакан:

– Выпейте, и вам станет легче. Для вас это был шок.

Грин залпом осушил стакан. Дрожь сразу прекратилась.

– Это правда, сэр? – спросил он. – Как перед Богом?

– Правда, – кивнул Себастьян. Он придвинул стул и сел рядом с другом. – Вернон, старина, неужели ты меня совсем не помнишь?

Грин внимательно посмотрел на него. В голове у него шевельнулось смутное воспоминание. Он мучительно пытался за него ухватиться.

– Ты… ты вырос. – Грин протянул руку и коснулся уха Себастьяна. – Кажется, я припоминаю…

– Он помнит твои уши, Себастьян! – воскликнула Джейн.

Подойдя к камину, она опустила голову на полку и нервно рассмеялась.

– Перестань, Джейн! – Себастьян налил ей стакан. – Вот тебе лекарство.

Она выпила, вернула ему стакан и улыбнулась:

– Прости. Больше этого не повторится.

– Ты… ты не мой брат, верно? – продолжал вспоминать Грин. – Ты жил в соседнем доме…

– Верно, старина. – Себастьян похлопал его по плечу. – Не ломай голову – все вернется само собой.

Грин посмотрел на Джейн.

– Вы моя сестра? – робко спросил он. – О сестре я ничего не помню.

Джейн молча покачала головой. Грин покраснел:

– Простите. Мне не следовало…

– У тебя не было сестры, – прервал его Себастьян. – С вами жила твоя кузина Джозефина. Мы называли ее Джо.

Грин задумался.

– Джозефина… Джо… Да, кажется, я что-то припоминаю. – Помолчав, он осведомился с жалкой улыбкой: – Вы действительно уверены, что меня зовут не Грин?

– Абсолютно. А ты еще не уверен?

– Не знаю… Ты сказал, что я сочинял музыку? Серьезную – не регтаймы?

– Да.

– Какое-то безумие!

– Не волнуйся, – мягко сказала Джейн. – Очевидно, мы не должны были выкладывать тебе все это сразу.

Грин ошарашенно смотрел на обоих.

– Что же мне делать? – беспомощно спросил он.

– Ты должен остаться здесь, с нами, – решительно ответил Себастьян. – Ведь ты перенес страшное потрясение. Я все улажу со стариком Блайбнером. Он достойный человек и все поймет.

– Мне бы не хотелось его обижать. Он был чертовски хорошим боссом.

– Повторяю, он все поймет. Я уже рассказал ему кое-что.

– А как же автомобиль? Не хочу, чтобы его водил другой парень. Такая отличная машина… – Он вновь ощутил себя шофером.

– Знаю, – нетерпеливо прервал Себастьян. – Сейчас самое главное – как можно скорее привести тебя в норму. Мы добудем тебе первоклассного доктора.

– Зачем мне доктор? – возмутился Грин. – Я совершенно здоров.

– Все равно тебя должен осмотреть врач. Не здесь – в Лондоне. Нам не нужны здесь лишние разговоры.

Что-то в его голосе насторожило Грина. Он снова покраснел:

– Ты имеешь в виду историю с дезертирством?

– Нет-нет. По правде говоря, мне на нее наплевать. Я имею в виду совсем другое.

Грин вопросительно посмотрел на него.

«Рано или поздно он все равно об этом узнает», – подумал Себастьян.

– Понимаешь, – произнес он вслух, – так как тебя считали мертвым, твоя жена… ну, снова вышла замуж.

Он страшился эффекта этих слов. Но Грин, казалось, воспринял ситуацию в юмористическом – свете.

– Неловко получилось, – усмехнулся он.

– Тебя это нисколько не беспокоит?

– Как может беспокоить то, чего ты не помнишь? – Он задумался, словно впервые пытаясь осмыслить услышанное. – А мистер Дейр… то есть я… любил ее?

– Ну… да.

На лице Грина вновь мелькнула усмешка.

– А я-то не сомневался, что не был женат! – Усмешка исчезла. – По правде говоря, все это не слишком приятно… – Он бросил взгляд на Джейн, на-деясь услышать слова ободрения.

– Все со временем наладится, дорогой Вернон, – заверила она его. – Ты говорил, что возил мистера Блайбнера в Эбботс-Пуиссантс. Ты видел там кого-нибудь?

– Я видел мистера Четвинда и красивую светловолосую леди в саду. Наверно, это была миссис Четвинд.

– А она тебя видела?

– Да. По-моему, она испугалась – смертельно побледнела и убежала, как заяц.

– Господи! – вырвалось у Джейн, но она тут же закусила губу.

– Возможно, она знала его… меня… в прежние дни – это ее и напугало, – подумав, добавил Грин. – Скажите, – внезапно спросил он, – у моей матери были рыжие волосы?

Джейн кивнула.

– Так вот оно что… – Он виновато посмотрел на нее. – Простите. Я просто подумал кое о чем…

– Пойду к Блайбнеру, – сказал Себастьян. – Джейн за тобой присмотрит.

Он вышел. Грин склонился вперед, стиснув голову ладонями. С Джейн он чувствовал себя особенно жалким. Она только что назвала его «дорогой Вернон» – значит, они были знакомы, а ведь он совершенно ее не помнил. Очевидно, ему тоже следует называть ее по имени, хотя это нелегко. Придется привыкать. Они должны называть друг друга – Себастьян, Джейн и Джордж – нет, не Джордж, а Вернон. Дурацкое имя. Возможно, он сам был глупым парнем.

Подняв голову, Грин увидел в глазах Джейн жалость и понимание. Он сразу почувствовал себя не таким одиноким.

– Сначала это выглядит ужасным, правда? – спросила она.

– С этим нелегко примириться. Не знаешь, где ты находишься.

– Понятно.

Больше она ничего не сказала – только сидела рядом с ним. Грин начал клевать носом. Он дремал всего несколько минут, но они показались ему часами. Джейн выключила все лампы, кроме одной. Когда он, вздрогнув, проснулся, она быстро сказала:

– Все в порядке.

Грин уставился на нее, тяжело дыша. Кошмар продолжается – он еще не пробудился. Причем его ожидает нечто еще худшее – вот почему они смотрели на него с такой жалостью.

Джейн встала, и Грин испуганно вскрикнул:

– Пожалуйста, останься со мной!

Он не понимал, почему ее лицо исказилось, словно от боли. Что такого было в его словах?

– Не уходи. Останься со мной, – повторил он.

Джейн снова села рядом и взяла его за руку.

– Я не уйду.

Грин сразу успокоился и через пару минут вновь задремал. На сей раз пробуждение было не таким тревожным.

– Ты… ты не моя сестра? – робко спросил он. – Значит, ты была… моей подругой?

– Да.

– Близкой?

– Очень близкой.

Несколько секунд Грин молчал, ощущая все большую уверенность.

– Ты… моя жена, не так ли? – внезапно выпалил он.

Джейн отпустила его руку и поднялась. Он не мог понять выражения ее лица, и это его пугало.

– Нет, – ответила она, – я не твоя жена.

– Прости. Я подумал…

– Успокойся.

В этот момент вернулся Себастьян. Он встретился глазами с Джейн, и она криво улыбнулась:

– Хорошо, что ты пришел.

3

Джейн и Себастьян проговорили далеко за полночь. Что предпринять? К кому обратиться?

Прежде всего следует учитывать положение Нелл. Значит, сперва нужно рассказать ей. В конце концов, ее это касается больше всего.

Джейн согласилась:

– Если только она уже не знает.

– Каким образом?

– Очевидно, вчера она столкнулась с Верноном лицом к лицу.

– Скорее всего, она приписала это сильному сходству.

Джейн промолчала.

– Ты так не думаешь?

– Я не знаю.

– Но, черт возьми, Джейн, если бы Нелл узнала Вернона, она бы как-нибудь отреагировала – обратилась бы к нему или к Блайбнеру. Ведь прошло почти два дня.

– Да, конечно.

– Нелл не могла его узнать. Она просто увидела шофера Блайбнера, испугалась его сходства с Верноном и убежала.

– Возможно.

– Что у тебя на уме, Джейн?

– Мы ведь узнали его, Себастьян.

– Ты узнала и сказала мне.

– Ты бы тоже его узнал, не так ли?

– Очевидно. Я ведь так хорошо знал Вернона…

– И Нелл тоже.

Себастьян бросил на нее быстрый взгляд:

– Куда ты клонишь, Джейн?

– Сама не знаю.

– Знаешь, что, по-твоему, произошло в действительности?

Джейн помедлила с ответом.

– По-моему, Нелл внезапно столкнулась с ним в саду и подумала, что это Вернон. Но потом она убедила себя, что это всего лишь случайное сходство.

– Ну… это почти то же самое, что я сказал.

– Да, почти.

– В чем разница?

– Практически ни в чем, только…

– Да?

– Тебе и мне хотелось бы верить, что это Вернон, даже если бы это было не так.

– А Нелл разве не хотелось бы? Неужели она любит Джорджа Четвинда до такой степени, что…

– Нелл очень привязана к Джорджу, но по-настоящему любит только Вернона.

– Тогда о чем беспокоиться? Или это только ухудшает положение? Чертовская путаница! А как быть с родственниками – с миссис Дейр и Бентами?

– Сначала нужно рассказать Нелл, – решительно заявила Джейн. – Миссис Дейр сразу раструбит о невероятной новости на всю Англию, а это несправедливо по отношению к Вернону и Нелл.

– Да, пожалуй, ты права. Мой план таков: отвезти завтра Вернона в Лондон, показать его специалисту и действовать в соответствии с его рекомендациями.

Джейн согласилась, что это наилучший вариант. Уходя спать, она задержалась на лестнице и сказала Себастьяну:

– Не знаю, правильно ли мы поступили, рассказав ему. Он выглядел таким счастливым…

– Ты имеешь в виду – в качестве Джорджа – Грина?

– Да. Ты уверен, что мы были правы?

– Абсолютно уверен. Такое положение неестественно.

– Еще бы! Меня поражает, что он выглядел таким нормальным и счастливым. Не могу этого понять, Себастьян. Ведь никто из нас не особенно счастлив, верно?

Он замялся и ничего не ответил.

Глава 3

1

Через два дня Себастьян явился в Эбботс-Пуиссантс. Дворецкий не был уверен, что миссис Четвинд сможет его принять, так как она прилегла отдохнуть.

Себастьян назвал свое имя и выразил уверенность, что миссис Четвинд захочет его повидать. Его проводили в гостиную. Комната казалась тихой, пустой и в то же время роскошной – совсем непохожей на ту, которую он видел в детстве. Тогда это был настоящий дом, подумал он, а теперь стал похожим на музей. Все на своем месте, все идеально соответствует друг другу, а ковры, покрывала, занавеси и прочие предметы, отслужившие свое или устаревшие, заменены новыми.

«Должно быть, это обошлось им в немалую сумму», – подумал Себастьян, оценивая каждую вещь с достаточной степенью точности. Он всегда знал, что почем.

Эти полезные упражнения прервало появление Нелл с порозовевшими щеками и протянутой рукой.

– Себастьян! Какой сюрприз! Я думала, ты так занят, что можешь покидать Лондон только на уик-энд, да и то не всегда!

– За последние два дня я потерял двадцать тысяч фунтов, – ворчливо произнес Себастьян, пожимая ей руку. – Просто потому, что слонялся без дела и пустил все на самотек. Как поживаешь, Нелл?

– О, великолепно.

Тем не менее, когда румянец, вызванный радостным удивлением, исчез, Нелл выглядела не так уж великолепно. Лицо ее казалось усталым и напряженным. Кроме того, дворецкий сказал, что она прилегла, – значит, неважно себя чувствовала?

– Садись, Себастьян, – продолжала Нелл. – Ты выглядишь так, словно боишься опоздать на поезд. Джордж уехал по делам в Испанию. Его не будет минимум неделю.

– Вот как?

Это было к лучшему, учитывая неловкую ситуацию, о которой Нелл пока не имела никакого представления.

– Ты что-то мрачный, Себастьян. Что-нибудь случилось?

Она задала этот вопрос беспечным тоном, но Себастьян сразу ухватился за него как за необходимое вступление.

– Да, Нелл, – серьезно ответил он. – Случилось.

Она затаила дыхание. Ее взгляд стал настороженным.

– В чем дело? – В голосе Нелл слышались нотки тревоги и подозрения.

– Боюсь, что это явится для тебя страшным потрясением. Речь идет о Верноне.

– О Верноне?

Последовала пауза.

– Вернон жив, Нелл, – сказал наконец Себастьян.

– Жив? – прошептала Нелл, прижав руку к – сердцу.

– Да.

Нелл не сделала ничего, что ожидал Себастьян, – не упала в обморок, не закричала и даже не стала задавать вопросы. Она молча смотрела перед собой. В его проницательный еврейский ум закралось подозрение.

– Ты знала это?

– Нет-нет…

– Я подумал, что ты, возможно, видела его в тот день, когда он приезжал сюда.

– Так это был Вернон? – воскликнула Нелл.

Себастьян кивнул. Все было именно так, как он предположил в разговоре с Джейн. Она не поверила своим глазам.

– Ты решила, что это просто сильное сходство?

– Конечно. Как я могла подумать, что это Вернон? Ведь он не узнал меня!

– Он потерял память, Нелл.

– Потерял память?

– Да.

Себастьян подробно рассказал ей обо всем. Нелл слушала, но не так внимательно, как он ожидал.

– Что же теперь делать? – спросила она, когда он умолк. – Память к нему вернется?

Себастьян объяснил, что Вернон проходит курс лечения у специалиста. После сеансов гипноза память уже начала к нему возвращаться. Процесс надолго не затянется. Он не стал вдаваться в медицинские детали, правильно рассудив, что они не представляют для нее интереса.

– И тогда он узнает… все?

– Да.

Нелл съежилась в кресле. Себастьян внезапно ощутил острую жалость.

– Вернон не может ни в чем тебя упрекнуть, Нелл. Ты ведь не знала… никто не знал. Сообщение о его гибели не вызывало сомнений. Я слышал о подобных случаях, но обычно такие сообщения опровергают почти сразу же. Вернон достаточно любит тебя, чтобы понять и простить.

Она молча закрыла лицо руками.

– Мы думаем, что пока лучше сохранить все в тайне – если ты согласна. Конечно, ты расскажешь Четвинду. И вы втроем с Верноном сможете… ну, принять какое-то решение…

– Нет-нет! Пускай все остается как есть – пока я не увижу Вернона.

– Если хочешь увидеть его сразу, поедем со мной в город.

– Нет, я не могу. Пусть он приедет сюда. Никто его не узнает – прислуга вся новая.

– Хорошо, – медленно сказал Себастьян. – Я передам ему.

Нелл встала:

– Сейчас тебе лучше уйти, Себастьян. Я… я больше не выдержу. Это так страшно! Всего два дня назад я была спокойна и счастлива…

– Нелл, дорогая, неужели ты не рада, что Вернон жив?

– Конечно рада. Это чудесно. Только тебе трудно понять… Прости, что я тебя выгоняю, Себастьян, но мне нужно побыть одной.

Себастьян вышел. Всю обратную дорогу в Лондон он напряженно думал.

2

Оставшись одна, Нелл вернулась в спальню, легла на кровать и завернулась в пуховое одеяло.

Значит, это в самом деле был Вернон. Она говорила себе, что этого не может быть, почему же ей все время было не по себе?

Что будет теперь? Что скажет Джордж? Бедняга – он был так добр к ней.

Конечно, бывало, что женщины выходили замуж снова, а потом узнавали, что их первые мужья живы. И тогда они оказывались в жутком положении. Выходит, она никогда не была законной женой – Джорджа.

Нет, это не может быть правдой. Бог не допустит…

Хотя лучше не думать о Боге. Это напоминает о неприятных вещах, которые ей говорила Джейн в тот самый день…

«Я была так счастлива!» – вновь повторила Нелл, охваченная острой жалостью к самой себе.

Поймет ли Вернон? Будет ли он ее винить? Захочет ли, чтобы она вернулась к нему? Или не захочет, зная, что она и Джордж… Что думают мужчины о таких вещах?

Конечно, можно развестись с Верноном и выйти – уже законно – замуж за Джорджа. А скандал? Его не избежать. Как же все сложно!

«Но ведь я люблю Вернона! – с внезапной ясностью осознала Нелл. – Как же я могу помышлять о разводе и браке с Джорджем? Ведь Вернон возвратился ко мне с того света!»

Она беспокойно ворочалась на великолепной кровати в стиле ампир. Джордж купил ее в старинном замке во Франции. Нелл окинула взглядом комнату, где все свидетельствовало о безупречном вкусе и ненавязчивой роскоши.

Она припомнила диван, набитый конским волосом, и салфеточки в меблированных комнатах в Уилтсбери.

Ужасно! Но они были там так счастливы…

А теперь? Нелл смотрела на комнату новыми глазами. Конечно, Эбботс-Пуиссантс принадлежит Джорджу. Или нет, так как Вернон, оказывается, жив? К тому же Вернон по-прежнему беден – значит, они не смогут позволить себе жить здесь. А если учесть, сколько Джордж сделал для Эбботс-Пуиссантс… Мысли путались у нее в голове, обгоняя друг друга.

Нужно написать Джорджу – попросить его вернуться. Объяснить, что это срочно, не сообщая подробностей. Он такой умный и сможет найти выход.

Или лучше не писать ему, пока она не поговорит с Верноном? Будет ли Вернон сердиться на нее?

На глаза Нелл навернулись слезы. «Это несправедливо, – думала она. – Почему такое случилось со мной? Я ведь не сделала ничего плохого. Вернон будет меня корить, но ведь я ничего не знала».

И снова в голове у нее мелькнула та же сожалеющая мысль:

«Я была так счастлива!»

3

Вернон слушал, пытаясь понять, что говорит ему доктор. Он смотрел на высокого худого мужчину, чьи глаза, казалось, проникали в душу и видели даже то, что ты и сам не знал о себе.

К тому же доктор заставлял видеть то, что тебе не хотелось видеть, – извлекать все из самых потаенных глубин.

– Теперь, когда вы вспомнили об этом, расскажите снова, что вы испытали, когда увидели объявление о браке вашей жены.

– Неужели нужно опять об этом говорить? – с ноткой раздражения отозвался Вернон. – Я не хочу думать об этом кошмаре!

А доктор вновь и вновь объяснял, что потеря памяти произошла именно из-за ухода от драматических событий, нежелания о них думать. Нужно посмотреть фактам в лицо – иначе память может вновь исчезнуть.

Они обсуждали случившееся еще много раз.

Когда Вернон почувствовал, что больше этого не вынесет, доктор велел ему лечь на кушетку, коснулся его лба, рук, ног и твердо сказал, что сейчас он отдыхает, а когда проснется, снова станет здоровым и счастливым…

Верноном овладело чувство покоя.

Он закрыл глаза…

4

Через три дня Вернон приехал в Эбботс-Пуиссантс в машине Себастьяна Левина. Дворецкому он назвался мистером Грином. Нелл ждала Вернона в маленькой комнате с белыми панелями, где по утрам, бывало, сидела его мать. Она шагнула ему навстречу, заставив себя изобразить традиционную гостеприимную улыбку. Дворецкий закрыл за ним дверь как раз вовремя, чтобы не дать Нелл вежливо протянуть руку.

Они молча смотрели друг на друга. Потом Вернон сказал:

– Нелл…

Она оказалась в его объятиях, и он покрыл ее поцелуями…

Наконец Вернон отпустил Нелл, и они сели. После первой вспышки эмоций Вернон стал мрачным и сдержанным. В последние несколько дней ему столько пришлось пережить…

Иногда он жалел, что не остался Джорджем Грином. В его личине он чувствовал себя непринужденно и даже весело.

– Давай рассуждать трезво, Нелл, – неуверенно заговорил Вернон. – Не думай, что я тебя виню. Я все понимаю, и все же это чертовски больно…

– Я не имела в виду… – начала она.

– Знаю, – прервал он. – Я не хочу об этом слышать – не хочу даже думать… – Он добавил другим тоном: – Говорят, в этом одна из причин того, что я потерял память.

– Расскажи мне… обо всем, – попросила Нелл.

– Рассказывать особенно не о чем, – бесстрастно заговорил Вернон. – Меня взяли в плен. Не знаю, почему сообщили, будто я погиб, – могу лишь догадываться. Один немец был очень похож на меня – не точная копия, но достаточно сильное сходство. Я паршиво говорю по-немецки, а все же понял, когда они это живо обсуждали. У меня отобрали ранец и жетон. Очевидно, этого парня решили отправить в расположение наших войск под моим именем – нашу часть сменили колониальные подразделения, и немцы это знали. Наверно, тот парень должен был поболтаться в нашем тылу день или два и собрать нужную информацию. Это только предположение, хотя оно объясняет, почему я не попал в список пленных и был отправлен в лагерь, где находились только французы и бельгийцы. Думаю, того немца убили во время перехода через линию фронта и наши похоронили его как соотечественника. А ты получила похоронку. В Германии мне пришлось нелегко – мало того, что я был ранен, так еще чуть не умер от лихорадки. В конце концов мне удалось бежать, но это длинная история – сейчас я не буду в нее вдаваться. Это был сущий ад – иногда я был вынужден днями обходиться без пищи и воды. Каким-то чудом я добрался в Голландию. Я был истощен до предела, но думал только о тебе. А потом я увидел в газете сообщение о твоем браке. Это меня доконало. Я отправился сам не зная куда и повторяя про себя, что это не может быть правдой. Навстречу мне ехал грузовик. Я ухватился за шанс сразу со всем покончить и шагнул прямо на дорогу.

– О, Вернон!.. – Нелл содрогнулась.

– Это и покончило с Верноном Дейром. Когда я пришел в себя, в голове у меня вертелось только одно имя – Джордж. Этот счастливчик Джордж. Джордж Грин.

– Почему Грин?

– Одна из моих детских фантазий. А кроме того, голландская девушка в гостинице попросила меня разыскать ее парня по фамилии Грин, и я записал эту фамилию в книжечке.

– И ты ничего не помнил?

– Ничего.

– Тебе было страшно?

– Ничуть. Я ни о чем не беспокоился – был беззаботен и счастлив. – Вернон посмотрел на нее. – Сейчас это не важно, сейчас не важно ничего, кроме тебя.

Нелл улыбнулась, но улыбка получилась неуверенной. Однако Вернон этого не заметил.

– Вспоминать все было мучительно, – продолжал он. – Ведь я от многого просто отворачивался. Очевидно, я всю жизнь был ужасным трусом – всегда отворачивался от того, на что не хотел или боялся смотреть.

Внезапно Вернон встал, подошел к Нелл, опустился на пол и положил голову ей на колени.

– Но теперь все в порядке, дорогая. Я знал, что успею вовремя. Ведь я успел, не так ли?

– Конечно.

Почему собственный голос показался ей таким механическим? Вернон действительно успел вовремя. Когда он целовал ее, она сразу вернулась в те счастливые дни в начале войны. К Джорджу она никогда не испытывала таких чувств…

– Ты говоришь так, будто не уверена в этом.

– Конечно, уверена.

– Мне жаль Четвинда – бедняге не повезло. Как он это воспринял? Тяжело?

– Я ему ничего не рассказывала.

– Что?!

Нелл пришлось оправдываться.

– Он в Испании – у меня нет его адреса.

– О, понимаю. – Вернон призадумался. – Тебе тоже придется нелегко, Нелл. Но тут ничего не поделаешь. Мы снова будем вместе.

– Да.

Вернон огляделся вокруг.

– По крайней мере, Четвинду достанется поместье. Да, я жадный нищий и невольно злюсь за это на него. Черт возьми, это ведь мой дом! Мои предки жили в нем пятьсот лет. Хотя какое это имеет значение? Джейн как-то говорила мне, что нельзя получить все сразу. Я получил тебя – это самое главное. Мы найдем другое жилье – пускай даже там будет всего пара комнат.

Его руки скользнули вверх, обнимая Нелл. Почему же она ощутила ледяной холод, услышав слова «пара комнат»?

– Черт бы побрал эти безделушки! Они мне мешают!

Он стремительно сорвал с нее нитку жемчуга и бросил ее на пол. «Все равно мне придется ее вернуть», – подумала Нелл и вновь почувствовала холод. Вернуть все драгоценности, которые Джордж подарил ей…

Какая же она скотина, если думает о таких вещах!

Наконец Вернон что-то почувствовал и посмотрел на нее, не поднимаясь с колен:

– Нелл, что-нибудь не так?

– Конечно нет…

Она избегала его взгляда.

– Но я же вижу. Скажи, в чем дело.

Нелл покачала головой:

– Ни в чем.

Она не может снова быть бедной – ей этого не вынести!

– Нелл, ты не должна от меня скрывать…

Он не должен знать, какова она в действительности. Ей хотелось провалиться сквозь землю от стыда.

– Ты ведь любишь меня?

– О да!

Это, по крайней мере, было правдой.

– Тогда в чем дело? Что тебя беспокоит? А-а!..

Вернон поднялся. Его лицо смертельно побледнело. Нелл вопросительно посмотрела на него.

– Так вот оно что, – тихо сказал он. – Ты ждешь ребенка!

Нелл застыла как вкопанная. Такой вариант никогда не приходил ей в голову. Если бы это было правдой, то все проблемы были бы решены…

– Это так?

Казалось, прошли часы. Мысли бешено вращались у нее в голове. Наконец Нелл медленно кивнула, словно кто-то заставил ее это сделать.

Вернон сразу отстранился.

– Это все меняет, – сухо заговорил он. – Бедная Нелл… Значит, у нас ничего не получится… Слушай внимательно. Обо мне никто не знает, кроме доктора, Себастьяна и Джейн. Они не проболтаются. Все считают меня мертвым – значит, я и останусь мертвым…

Нелл сделала резкое движение, но Вернон поднял руку, останавливая ее, и шагнул к двери.

– Ради бога, не говори ничего. От слов будет только хуже. Я ухожу. Больше я не прикоснусь к тебе и не поцелую тебя. Прощай.

Услышав звук открываемой двери, Нелл хотела окликнуть его. Голос ей не повиновался. Дверь захлопнулась.

Еще оставалось время… Пока машина не отъехала… Ну же…

Нелл не двинулась с места.

В какой-то момент, заглянув себе в душу, она по-думала с болью и горечью: «Так вот какова я на самом деле…»

Она не шевельнулась и не сумела издать ни звука.

Четыре года праздной и роскошной жизни парализовали ее волю, тело и даже голос…

Глава 4

– Мисс Хардинг хочет видеть вас, мадам. – Нелл вздрогнула. Прошли сутки после ее разговора с Верноном. Ей казалось, что все уже позади, и вдруг появляется Джейн!

Она всегда боялась Джейн…

Конечно, можно отказаться принимать ее… Вместо этого Нелл сказала:

– Проводите ее сюда.

В ее гостиной обстановка будет более интимной.

Как долго ее нет. Может быть, Джейн ушла? Нет, вот она…

Нелл съежилась на диване. Ей всегда казалось, что у Джейн злое лицо, сейчас же оно выглядело по-настоящему свирепым.

Дворецкий вышел из комнаты. Джейн стояла, гордо возвышаясь над Нелл, потом внезапно вскинула голову и рассмеялась:

– Не забудь пригласить меня на крестины.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – надменно отозвалась Нелл.

– Значит, сейчас это семейная тайна? Ты просто лгунья, Нелл. Ты не беременна. Я не верю, что у тебя когда-нибудь будет ребенок, – слишком много риска и боли. И как только тебе взбрело в голову наговорить Вернону такую гнусную ложь?

– Я ничего ему не говорила, – сердито отозвалась Нелл. – Он сам догадался.

– Это еще хуже.

– Не знаю, зачем ты пришла сюда и… и говоришь все это.

При всем желании Нелл не могла вдохнуть в свой протест искреннее возмущение. Тем более в присутствии Джейн, с ее проницательным взглядом. Хоть бы она поскорее ушла!

Нелл поднялась, пытаясь выглядеть решительной:

– Если ты пришла только для того, чтобы устроить сцену…

– Сейчас ты услышишь правду, Нелл. Однажды ты уже отказалась от Вернона, и он пришел ко мне. Да, ко мне! Он жил со мной три месяца и был в моей квартире, когда ты заявилась туда в тот день. Ага, тебе больно! Рада, что в тебе осталось хоть что-то женское. Тогда ты забрала его у меня. Вернон ушел к тебе и никогда обо мне не вспоминал. И сейчас я должна предупредить тебя, Нелл, что, если ты прогонишь его во второй раз – и окончательно, он снова придет ко мне. Можешь задирать передо мной нос и считать меня «женщиной определенного сорта». Возможно, именно это и дает мне силы. Я знаю о мужчинах больше, чем ты сумеешь узнать за всю жизнь, и смогу заполучить Вернона, если захочу. А я всегда этого хотела.

Нелл вздрогнула и отвернулась, вонзив ногти в ладони.

– Зачем ты говоришь мне все это? Ты чудовище!

– Я говорю это, чтобы причинить тебе боль, пока еще не стало слишком поздно. Нет, не отворачивайся. Смотри на меня – глазами, умом и сердцем. В глубине твоей жалкой душонки ты любишь Вернона. Представь его в моих объятиях, покрывающим поцелуями мои губы и мое тело… Вскоре тебе это будет безразлично. Но сейчас это не так. Неужели ты способна равнодушно уступить мужчину, которого ты любишь, другой женщине, которую ты ненавидишь? Подарок Джейн от Нелл с искренней любовью…

– Уходи, – тихо сказала Нелл. – Убирайся!

– Я уйду. Учти, еще не поздно. Ты можешь отказаться от своей лжи. Сделай это сразу, иначе не сделаешь никогда. – Джейн задержалась у двери и обернулась: – Я пришла ради Вернона, а не ради себя. И я получу его, если ты не…

Она вышла, не окончив фразу.

Нелл осталась сидеть, стиснув кулаки.

– Джейн не получит его! – яростно бормотала она. – Не получит!..

Вернон когда-то любил Джейн и может полюбить ее снова. Как она сказала? «Представь его покрывающим поцелуями мои…» О боже, это невыносимо! Нелл встала и направилась к телефону.

Дверь открылась, и вошел Джордж, как всегда спокойный и бодрый.

– Привет, дорогая. – Он подошел к Нелл и поцеловал ее. – Я снова здесь. Плавание было скверным. Предпочитаю Атлантику Ла-Маншу.

Нелл совсем забыла, что Джордж возвращается сегодня. Она не могла огорошить его сразу – это было бы слишком жестоко. А кроме того, так трудно сообщить трагические новости среди потока банальностей. Позже – вечером… А пока ей придется играть роль.

Машинально ответив на объятие Джорджа, Нелл села и стала слушать.

– У меня для тебя подарок. Вещь, которая напомнила мне тебя.

Он вынул из кармана футляр.

Внутри, на белом бархате, лежал изумительной красоты большой розовый бриллиант на длинной цепочке. Нелл вскрикнула от восторга.

Джордж вынул драгоценность из футляра и надел ей на шею. Она посмотрела вниз. Розовый камень поблескивал между грудями, гипнотизируя ее.

Джордж подвел Нелл к зеркалу. Она увидела в нем спокойную и элегантную красавицу с уложенными волнами золотистыми волосами и наманикюренными руками, в кружевном неглиже, тонких шелковых чулках и расшитых домашних туфельках.

А позади стоял Джордж – добрый, щедрый, надежный…

Она не может причинить ему боль…

Поцелуи… В конце концов, так ли уж много они значат? Лучше о них не думать. Не думать о Верноне и Джейн…

Плохо или хорошо, но она сделала свой выбор. Конечно, иногда ей будет нелегко, но в целом все к лучшему – в том числе и для Вернона. Если она не будет счастлива, то не сможет сделать счастливым и его…

– Спасибо за чудесный подарок, – поблагодарила Нелл. – Позвони, чтобы принесли чай. Мы выпьем его здесь.

– Превосходно. Кажется, я тебе помешал – ты собиралась куда-то звонить.

Она покачала головой:

– Я передумала.

Письма Вернона Дейра Себастьяну Левину

1

«Москва

Дорогой Себастьян!

Ты знаешь, что в России существует легенда о грядущем «безымянном чудовище»? Я упоминаю о ней не из-за скрытого политического смысла (кстати, истерия по поводу антихриста весьма любопытна, не так ли?), а потому, что это напомнило мне мой детский ужас перед Чудовищем. После прибытия в Россию я много думал о Чудовище, пытаясь понять его истинный смысл.

Здесь кроется нечто большее, чем простой страх перед роялем. Доктор в Лондоне на многое открыл мне глаза. Я начал подозревать, что всю жизнь был трусом. Думаю, ты знал это, Себастьян. Разумеется, ты не говорил мне об этом прямо, опасаясь меня оскорбить, но как-то прозрачно на это намекнул. Я всегда бежал от всего…

Надеюсь, теперь с этим покончено. Я думаю о Чудовище как о некоем символе, а не обычном предмете мебели из дерева и проволоки. Разве не утверждают математики, что будущее существует одновременно с прошлым – что мы путешествуем во времени так же, как в пространстве? Разве не говорят, что воспоминания всего лишь привычка ума – что мы можем вспоминать о будущем так же, как о прошлом, если только научимся это делать? Звучит нелепо, но я уверен, что некий рациональный смысл в такой теории имеется.

И я верю, что какая-то часть каждого из нас отлично осведомлена о будущем.

Это объясняет, почему мы от многого отшатываемся. Бремя нашей судьбы слишком тяжело, и мы спасаемся от его тени… Я старался убежать от музыки, а она настигла меня на том концерте – так же, как религия настигает людей на собрании Армии спасения.

Является это делом рук дьявола или Бога? Если Бога, то речь идет о ревнивом Боге Ветхого Завета. Все, за что я пытался уцепиться, у меня отняли. Эбботс-Пуиссантс, Нелл…

А что, черт возьми, осталось? Ничего! Даже этой проклятой музыки. У меня больше нет желания ее сочинять. Я ничего не слышу, ничего не чувствую… Вернется ли это когда-нибудь? Джейн уверена, что да. Кстати, она передает тебе привет.

Твой Вернон».

2

«Москва

Ты, как всегда, все понимаешь, Себастьян. Не жалуешься, что я не пишу тебе про самовары, здешнюю политическую ситуацию и вообще жизнь в России. В стране, естественно, сплошная неразбериха. А чего еще можно было ожидать? Но это чертовски интересно…

Привет от Джейн.

Вернон».

3

«Москва

Дорогой Себастьян!

Джейн была права, что привезла меня сюда. Во-первых, я не рискую здесь столкнуться с кем-нибудь из знакомых, который станет радостно возвещать о моем воскрешении из мертвых. Во-вторых, по-моему, это самое интересное место в мире. – Своего рода лаборатория, где каждый производит самые рискованные эксперименты. Весь мир интересуется Россией исключительно с политической точки зрения. Экономика, голод, мораль, отсутствие свободы, больные и беспризорные дети и т. д.

И представь себе, из этого скопища пороков, грязи и анархии иногда рождаются чудесные вещи. В современном российском искусстве немало детского лепета, однако сквозь него пробиваются удивительные ростки – словно сверкающая плоть под нищенскими лохмотьями…

«Безымянное чудовище»… Коллективный человек… Ты когда-нибудь видел проект монумента коммунистической революции? Этот железный колосс будоражит воображение.

Машины – век машин… Как же большевики обожают возиться с машинами и как мало они о них знают! Полагаю, именно потому машины кажутся им подлинным чудом. Вообрази чикагского механика, сочиняющего вдохновенную поэму, где его город описывается как «построенный на винте электродинамомеханический город в форме спирали на стальном диске, который с каждым ударом часов поворачивается вокруг своей оси… Пять тысяч небоскребов…». Что может быть более чуждо американскому духу?

Но ведь нельзя как следует разглядеть предмет, стоя к нему слишком близко. Люди, которые не знают машин, видят их душу и смысл… «Безымянное чудовище»… Мое Чудовище?.. Кто знает…

Коллективный человек, в свою очередь, превращается в огромную машину… Тот самый стадный инстинкт, который спас древнюю расу, возрождается в иной форме…

Жизнь становится слишком трудной и опасной для отдельной личности. Помнишь, что писал Достоевский в одной из своих книг?

«Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье»[26].

Стадный инстинкт… Любопытно…

Твой Вернон».

4

«Москва

Я нашел другой фрагмент из Достоевского. Думаю, это тот, который ты имел в виду.

«Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла»[27].

Ты, как и Достоевский, утверждаешь, что всегда должны быть индивидуалисты. Именно они несут факел. Люди, превратившиеся в гигантскую машину, обречены на гибель. Ибо машина бездушна и в конце концов становится грудой железа.

Люди, которые поклонялись камню и возвели Стоунхендж[28], исчезли и ныне забыты, а Стоунхендж стоит, как прежде. И все же эти люди живы в тебе и во мне – их потомках, – а Стоунхендж и то, ради чего он построен, мертвы. Исчезнувшее живет, а сохранившееся умирает.

Только Человек живет вечно. (Хотя так ли это? Быть может, это непростительная дерзость, но мы в нее верим!) Следовательно, за машиной должны стоять личности. Так говорил Достоевский, и так говоришь ты. Но ведь вы оба русские. Будучи англичанином, я более пессимистичен.

Знаешь, что мне напоминает этот фрагмент из Достоевского? Мое детство. Сотню детей мистера Грина – и Пуделя, Белку, Дерево. Представителей тех сотен тысяч…

Твой Вернон».

5

«Москва

Дорогой Себастьян!

Полагаю, ты прав. Раньше я никогда так много не думал. Это казалось мне бесполезным занятием. Фактически я и сейчас не уверен, что это не так.

Беда в том, что я не могу выразить это в музыке. Почему, черт возьми? Музыка – мое ремесло. Я убежден в этом более, чем когда-либо. И все же у меня ничего не получается…

Это сущий ад!

Вернон».

6

«Дорогой Себастьян!

Разве я не упоминал о Джейн? Ну, что тебе о ней рассказать? Она великолепна – мы оба это знаем. Почему бы тебе самому ей не написать?

Всегда твой Вернон».

7

«Дорогой старина Себастьян!

Джейн говорит, что ты мог бы приехать сюда. Мне бы очень этого хотелось. Прости, что не писал тебе целых полгода, – письма не мой конек.

Есть ли у тебя известия от Джо? Я очень рад, что мы с Джейн повидались с ней, проезжая через Париж. Джо – преданный друг; она ни за что нас не выдаст. Мы с ней никогда не переписываемся. Но я подумал, что, может быть, ты что-нибудь слышал. Выглядит она неважно. Бедняжка Джо превратила свою жизнь в сплошную путаницу.

Знаешь ли ты что-нибудь о проекте Татлина[29] монумента Третьего интернационала? Он будет состоять из трех огромных стеклянных камер, связанных целой системой вертикальных осей и спиралей. С помощью специального механизма они будут постоянно двигаться, но с различной скоростью.

А внутри, полагаю, они будут петь гимны священному сварочному аппарату!

Помнишь, как однажды ночью мы возвращались на автомобиле в Лондон, неправильно свернули, запутавшись среди трамвайных линий Луишема, очутились вместо очага цивилизации где-то среди доков Саррея и увидели между жалкими домишками кубистский пейзаж, состоящий из подъемных кранов, железных балок и клубов пара? Ты, со своей артистической душой, сразу же решил воспользоваться этим для падающего занавеса, или как там это называется.

Господи, Себастьян! Какой великолепный спектакль ты мог бы поставить – с механикой, световыми эффектами и массами людей с лицами, лишенными индивидуальности! У тебя ведь давно на уме что-то в этом роде, верно?

Этот архитектор, Татлин, болтал много чепухи, но говорил и толковые вещи.

«Только ритм столицы, заводов и машин вместе с организацией масс может дать импульс новому искусству…»

После этого он долго рассуждал о «памятнике машине» – единственному адекватному выражению настоящего.

Конечно, ты все знаешь о современном российском театре. Это твоя работа. Мейерхольд чудесен – он полностью соответствует своей репутации. Но можно ли смешивать театр и пропаганду?

Вообще-то увлекательно, когда приходишь в театр и вынужден сразу присоединяться к толпе, марширующей по лестницам, пока не начнется спектакль с декорациями, состоящими из кресел-качалок, артиллерийских орудий и вращающихся отсеков. Все это кажется нелепым ребячеством, и все же чувствуешь, что ребенок забавляется опасной и интересной игрушкой, которая бы в других руках…

В твоих руках, Себастьян. Ведь ты русский, но, хвала небесам и географии, не пропагандист, а всего лишь шоумен.

«Ритм столицы» сделан изобразительным…

Боже мой, если бы я мог сочинить для тебя музыку… Такое зрелище нуждается в музыке.

Слышал бы ты их «шумовые оркестры» – симфонии фабричных гудков! В 1922 году в Баку устроили целое шоу – пушки, пулеметы, хоры, пароходные гудки. Чепуха, но если бы у них был композитор…

Ни одна женщина так не мечтает о ребенке, как я – о способности сочинять музыку…

Но пока что я абсолютно бесплоден.

Вернон».

8

«Дорогой Себастьян!

Это кажется сном – ты приехал и уехал… Ты в самом деле будешь ставить «Сказку про шута, трех других шутов перешутившего»?[30]

Я только теперь начинаю сознавать, какой бешеный успех имеют все твои начинания. Я наконец понял, что ты именно то, что нужно в наши дни. Да, строй свой Национальный оперный театр – видит Бог, нам пора им обзавестись, – но что ты хочешь от оперы? Этот жанр архаичен – кому нужны нелепые любовные истории…

Музыка до наших дней кажется мне детским рисунком дома – четыре стены, дверь, два окна и труба. Что еще нужно?

Однако Фейнберг[31] и Прокофьев делают нечто большее.

Помнишь, как мы посмеивались над кубистами и футуристами? По крайней мере, я – теперь мне кажется, что ты со мной не соглашался.

А затем я однажды увидел в кино панораму большого города, снятую с воздуха. Шпили перевернуты, здания наклонились – все вело себя так, как не могут себя вести бетон и сталь! Впервые я начал понимать, что имел в виду старик Эйнштейн, говоря об относительности.

Мы ничего не знаем о форме музыки, да и о форме чего бы то ни было… Потому что одна сторона всегда обращена в космос.

Однажды ты поймешь, что я имею в виду – что значит музыка…

Какой чепухой была моя опера! Впрочем, это относится к любой опере. Музыка не может быть изобразительной. Брать какую-нибудь историю и сочинять описывающую ее музыку так же нелепо, как писать музыкальный фрагмент, а потом подбирать инструмент, способный его исполнить! Когда Стравинский[32] пишет эпизод для кларнета, его невозможно представить себе исполняемым на другом инструменте!

Музыка должна быть подобной математике – чистой наукой, не тронутой драмой, романтизмом или любыми другими эмоциями, кроме тех, что явились результатом звуков, лишенных каких-либо идей.

В глубине души я всегда знал, что музыка должна быть чистой…

Конечно, я не смогу реализовать свой идеал. Чтобы создавать чистые звучания, без примеси идей, нужно совершенное мастерство.

Моя музыка будет музыкой машин. Остальное предоставляю тебе. Сейчас век хореографии – она достигнет высот, о которых мы и не мечтаем. Доверяю тебе визуальную сторону моего шедевра, который еще не написан и, возможно, никогда не будет написан.

Музыка должна иметь четыре измерения – тембр, высоту, темп и периодичность.

Не думаю, что мы даже сейчас оцениваем Шёнберга[33] по заслугам. Его чистая, беспощадная логика – истинный дух современности. Только ему хватило смелости игнорировать традиции, добраться до сути и открыть истину.

Для меня только он имеет значение. Даже его способ записи партитуры будет принят повсеместно. Это абсолютно необходимо, чтобы партитуры были разборчивыми.

Единственное, что мне в нем не нравится, – это его презрение к инструментам. Он боится стать их рабом и заставляет инструменты служить ему, хотят они того или нет.

Я же намерен возвеличить мои инструменты – дать им то, в чем они всегда нуждались…

Черт возьми, Себастьян, что за странная вещь – музыка? Мне кажется, я знаю о ней все меньше и меньше…

Твой Вернон».

9

«Прости, что долго не писал. Я был очень занят – проводил эксперименты, искал выразительные средства для «безымянного чудовища». Иными словами, создавал инструменты. Металлы чертовски интересны – сейчас я работаю со сплавами.

Что за увлекательная штука – звук…

Джейн передает тебе привет.

Отвечаю на твой вопрос. Нет, я не думаю, что когда-нибудь покину Россию – даже для того, чтобы посетить твой будущий оперный театр неузнаваемым благодаря моей бороде!

Теперь она еще более варварская и прекрасная, чем когда ее видел ты! Длинная, окладистая – настоящий славянский бобр!

Но, несмотря на камуфляж, я останусь здесь, покуда меня не прикончит шайка беспризорников.


Всегда твой Вернон».


Телеграмма Вернона Дейра Себастьяну Левину:


«СЛЫШАЛ ДЖО ОПАСНО БОЛЬНА МОЖЕТ УМЕРЕТЬ ЗАСТРЯЛА В НЬЮ-ЙОРКЕ ДЖЕЙН И Я ОТПЛЫВАЕМ НА «РИСПЛЕНДЕНТЕ» НАДЕЕМСЯ УВИДЕТЬ ТЕБЯ В ЛОНДОНЕ».

Глава 5

1

– Себастьян!

Джо приподнялась в кровати и бессильно упала на подушки, недоверчиво глядя на посетителя. Себастьян в пальто с меховым воротником, спокойный, всеведущий и вездесущий, безмятежно улыбался ей.

Его лицо не отражало ту острую боль, которую он ощутил при виде Джо – бедной маленькой Джо.

Ее отросшие волосы были заплетены в две короткие косички. На исхудавшем лице пламенел лихорадочный румянец. Лопатки торчали под тонкой ночной рубашкой.

Джо походила на возбужденного ребенка. Было что-то детское в ее радостном удивлении и настойчивых вопросах. Сестра оставила их вдвоем.

Себастьян сел возле кровати и взял Джо за худую руку.

– Вернон телеграфировал мне. Я не стал его ждать и отплыл первым пароходом.

– Чтобы прийти ко мне?

– Конечно.

– Милый Себастьян! – В ее глазах блеснули – слезы.

– Не то чтобы у меня не было тут дел, – поспешно добавил Себастьян. – Вот и сейчас я могу заодно провернуть пару недурных сделок.

– Не порть все.

– Поверь, это правда, – настаивал Себастьян.

Джо попыталась рассмеяться, но вместо этого закашлялась. Себастьян с тревогой наблюдал за ней, готовый вызвать сестру. Но приступ прошел.

Джо лежала спокойно, все еще сжимая руку Себастьяна.

– Вот так умерла мама, – прошептала она. – Я думала, что буду гораздо благоразумнее ее, а наделала столько глупостей…

– Бедная старушка Джо!

– Ты не знаешь, во что я превратила свою жизнь.

– Могу себе представить. Именно этого я от тебя и ожидал.

– Ты не представляешь, Себастьян, какое утешение видеть тебя, – сказала Джо после паузы. – Довольно я насмотрелась на неудачников. Меня раздражало, что ты сильный, удачливый, самоуверенный, зато теперь… О, это чудесно!

Он крепче сжал ее руку.

– Никто в мире не примчался бы ко мне за тысячи миль, как ты. Разве только Вернон, но он родственник – почти что брат…

– Я тоже брат – даже больше, чем брат. Со – времен Эбботс-Пуиссантс я… ну, был готов – поддерживать тебя, если ты будешь во мне нуждаться.

– О, Себастьян! – Ее глаза широко открылись – в них светилось счастье. – Я и не думала, что ты до сих пор так ко мне относишься.

Себастьян слегка вздрогнул. Он имел в виду не совсем это. Такое нелегко объяснить – во всяком случае, Джо. Странное, исключительно – еврейское чувство – неумирающая признательность к оказавшему благодеяние. В детстве он был изгоем, и Джо поддержала его, готовая бросить вызов своему миру. Этого Себастьян никогда не забывал. Ради Джо он готов был отправиться на край света.

– Это ты добился, чтобы меня перевели сюда из той ужасной палаты? – спросила она.

Себастьян кивнул:

– Я послал телеграмму.

– Ты ужасно деловой, Себастьян, – вздохнула Джо.

– Боюсь, что да.

– Но такого, как ты, больше нет. В последнее время я часто о тебе размышляла.

– Правда?

Он подумал о годах одиночества, мучительной тоске, неудовлетворенных желаниях. Почему все случается так не вовремя?

– Я и не представляла, что ты все еще вспоминаешь обо мне, – продолжала Джо. – Мне всегда казалось, что когда-нибудь ты и Джейн…

Его пронзила странная боль. Он и Джейн…

– Джейн, конечно, одно из самых прекрасных Божьих творений, – сердито отозвался Себастьян. – Но она всегда принадлежала и будет принадлежать Вернону душой и телом.

– Наверно, ты прав. Жаль – вы оба сильные. Вы подходите друг другу.

Как ни странно, так оно и было. Себастьян понимал, что она имеет в виду.

Джо печально улыбнулась:

– Это напоминает мне детские книжки. По-учительные сцены у смертного одра. Друзья и – родственники собираются у постели умирающей героини.

Себастьян принял решение. Почему ему казалось, будто это не любовь? Это и есть самая настоящая любовь! Страстная бескорыстная жалость и нежность – глубокая привязанность, длящаяся – годами. Это в тысячу раз лучше, чем те бурные связи, которые возникали в его жизни с удручающей регулярностью и проходили, не затрагивая глубин души.

Его сердце рвалось к этой беспомощной, детской фигурке.

– Не будет никаких сцен у смертного одра, Джо, – мягко возразил Себастьян. – Ты поправишься и выйдешь за меня замуж.

– Привязать тебя к чахоточной жене? Конечно нет!

– Чепуха. Ты либо умрешь, либо выздоровеешь. Если умрешь, то и говорить не о чем. А если выздоровеешь, то выйдешь за меня замуж. Я не пожалею никаких расходов на твое лечение.

– Я очень плоха, Себастьян.

– Возможно. Насколько я знаю, нет ничего более непредсказуемого, чем туберкулез, – это скажет тебе любой врач. Ты просто запустила свою болезнь. Я думаю, что ты поправишься. Это долгое и утомительное дело, но вполне возможное.

Джо смотрела на него. Себастьян видел, как румянец то усиливается, то бледнеет на ее впалых щеках. Он понял, что она любит его, и на душе у него потеплело. С тех пор как два года назад умерла его мать, к нему никто не испытывал подлинной привязанности.

– Я действительно нужна тебе, Себастьян? – тихо спросила Джо. – Ведь я превратила свою жизнь в такую неразбериху…

– Нужна мне? – воскликнул он. – Да я самый одинокий человек в мире!

И внезапно Себастьян сломался. Такого с ним ни разу не случалось – и он думал, что не случится никогда. Он опустился на колени перед кроватью Джо и зарылся лицом в одеяло; его плечи вздрагивали.

Джо гладила его по голове. Себастьян знал, что она счастлива – ее гордый дух удовлетворен. Дорогая Джо – такая импульсивная, горячая, сумасбродная. Она была для него дороже всех в мире. Они сумеют помочь друг другу.

Вошла сиделка, давая понять, что посетитель пробыл достаточно долго. И снова вышла, чтобы дать Себастьяну возможность попрощаться.

– Между прочим, – заговорил он, – этот французский парень… как бишь его?

– Франсуа? Он умер.

– Тогда все в порядке. Конечно, ты могла бы – получить развод. Но раз ты вдова, это все упрощает.

– Думаешь, я выкарабкаюсь?

Как жалобно она это произнесла!

– Разумеется.

Вернулась сиделка, и Себастьян удалился. Он долго беседовал с врачом. Доктор его не обнадежил, но согласился, что шанс существует. Они решили, что лечение лучше проводить во Флориде.

Себастьян шел по улице, глубоко задумавшись. Он мельком видел газеты с заголовками «Ужасная катастрофа с «Рисплендентом», но это никак не отозвалось у него в уме.

Он был слишком занят собственными мыслями. Что на самом деле лучше для Джо? Жить или умереть?

У нее была такая никчемная жизнь. Ему хотелось обеспечить ей лучшую.

Себастьян лег в постель и крепко заснул.

2

Он проснулся с ощущением смутной тревоги, но никак не мог определить, в чем дело…

Причина была не в Джо. О Джо он думал постоянно, а эта мысль теснилась где-то в глубине сознания, поскольку ему не удалось в свое время уделить ей должное внимание.

«Сейчас я вспомню…» – напряженно думал Себастьян. Но это ему не удалось.

Покуда одевался, его мысли целиком были заняты Джо. Ее необходимо как можно скорее отправить во Флориду, а потом, может быть, в Швейцарию. Конечно, она очень слаба, но не настолько, чтобы не выдержать переезд. Как только она повидается с Верноном и Джейн…

Когда же они прибывают? Кажется, они плывут на «Риспленденте»…

Бритва выпала из его руки. Он вспомнил! Перед глазами возник газетный заголовок: «Ужасная катастрофа с «Рисплендентом»…»

Вернон и Джейн были на этом корабле!

Через несколько минут Себастьян уже лихорадочно изучал утреннюю газету, содержащую подробное описание случившегося. «Рисплендент» столкнулся с айсбергом. Списки погибших и оставшихся в живых…

Среди последних Себастьян обнаружил фамилию Грин. Значит, Вернон, по крайней мере, спасся. Но в другом списке он нашел то, что боялся увидеть, – имя Джейн Хардинг.

3

Некоторое время Себастьян стоял неподвижно, глядя на газету, которую держал в руке. Потом аккуратно положил ее на столик, вызвал коридорного и приказал прислать его секретаря.

– В десять у меня встреча, которую я не могу отменить. Вы должны за это время кое-что разузнать. Подготовьте информацию к моему возвращению.

Себастьян подробно все объяснил. Нужно выяснить все подробности гибели «Рисплендента» и отправить кое-какие радиограммы.

После этого Себастьян позвонил в больницу, предупредил, чтобы Джо не сообщали о катастрофе, и поговорил с ней, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

Зайдя в цветочный магазин, Себастьян послал Джо букет и отправился на деловые встречи. Вряд ли кто-нибудь заметил, что с великим Себастьяном Левином сегодня что-то не так. Как всегда, он был проницателен в заключении сделок и добивался выгодного для него результата.

В шесть вечера Себастьян вернулся в «Билтмор».

Секретарь предоставил ему нужную информацию. Оставшихся в живых подобрало норвежское судно. Они должны прибыть в Нью-Йорк через три дня.

Себастьян кивнул и дал секретарю очередные указания. Выражение его лица не изменилось.

Когда через три дня он вечером вернулся в отель, ему сообщили, что мистер Грин прибыл и помещен в апартаменты, соседние с его собственными.

Себастьян направился туда.

Стоящий у окна Вернон повернулся.

Себастьян ощутил нечто вроде шока. С его другом что-то случилось – он совсем не был похож на себя.

Несколько секунд царило молчание.

– Джейн мертва, – наконец произнес Себастьян то, о чем думал все это время.

Вернон кивнул.

– Да, – спокойно отозвался он. – Она мертва – и это я убил ее.

– Ради бога, Вернон, не относись к этому так! – запротестовал Себастьян. – Она плыла с тобой на одном корабле, но…

– Ты не понимаешь, – прервал Вернон. – Ты не знаешь, что случилось. – Его лицо исказила судорога, и, помолчав, он продолжал сдержанно и сосредоточенно: – Я не могу описать подробно – это произошло внезапно, среди ночи, за очень короткое время. Судно резко накренилось, и они обе заскользили по палубе – им не удалось удержаться.

– Кто «обе»?

– Нелл и Джейн, разумеется.

– А при чем тут Нелл?

– Она тоже была на борту.

– Что?!

– Да, хотя я об этом не знал. Мы с Джейн плыли вторым классом, а я не заглядывал в список пассажиров. Да, Нелл и Джордж Четвинд были на борту. Это походило на ночной кошмар – не было времени даже надеть спасательные пояса. Я ухватился за пиллерс, или как там это называется, чтобы не свалиться в море. Джейн и Нелл катились по палубе мимо меня – все быстрее и быстрее – в готовую поглотить их пучину. Я понятия не имел, что Нелл находится на корабле, пока не увидел ее – скользящую навстречу гибели и кричащую: «Вернон!» В таких обстоятельствах действуешь инстинктивно – задумываться некогда. Я мог спасти только одну из них – Нелл или Джейн. Я схватил Нелл и держал мертвой хваткой…

– А Джейн?

– Я до сих пор вижу ее лицо, обращенное ко мне, – тихо сказал Вернон, – когда она исчезала в зеленом водовороте…

– Господи! – хрипло произнес Себастьян. Внезапно его покинула обычная бесстрастность, и он взревел как бык: – Ты спас Нелл? Проклятый идиот! Спасти Нелл – и позволить Джейн утонуть! Да ведь Нелл не стоит кончика ее мизинца!

– Знаю.

– Знаешь? Тогда почему…

– Я уже говорил – в такие минуты повинуешься слепому инстинкту.

– Будь ты проклят!

– Я уже проклят – можешь не волноваться. Я любил Джейн – и позволил ей утонуть.

– Любил?

– Да, теперь я понимаю, что всегда любил ее. Поэтому она и внушала мне страх. Я оказался таким же трусом, каким был всегда, – пытался бежать от реальности. Я сопротивлялся Джейн – стыдился власти, которую она имеет надо мной, – и превратил ее жизнь в ад. А теперь мне ее так не хватает!.. Конечно, ты скажешь, что мне всегда нужно то, чего не могу получить. Возможно, это правда… Я знаю только то, что любил Джейн и потерял ее навсегда… – Он сел на стул и произнес обычным тоном: – Я хочу работать. Уйди, Себастьян, будь другом.

– Боже мой, Вернон, я никогда не думал, что смогу тебя возненавидеть…

– Я хочу работать, – повторил Вернон.

Себастьян круто повернулся и вышел из комнаты.

4

Вернон сидел неподвижно.

Джейн…

Как ужасно так по ком-то тосковать…

Да, он всегда любил ее. С самой первой встречи он не мог о ней не думать. Его влекла к Джейн какая-то непреодолимая сила…

Как глупо было всегда бояться реальности, бояться сильных эмоций!..

Джейн всегда это знала – и не могла ему помочь. Как она говорила – «разделены во времени»? В тот вечер на приеме у Себастьяна, когда она пела:

Мне фею в лесу повстречать довелось,
С руками как гипс, с океаном волос…

Океан волос… Странно, что она тогда пела – именно это. И статуя утопленницы – это тоже странно…

Что еще пела Джейн в тот вечер?

J’ai perdu mon amie – elle est morte.
Tout s’en va cette fois pour jamais,
Pour jamais, pour toujours elle emporte
Le dernier des amours que j’aimais…

Он лишился Эбботс-Пуиссантс, лишился Нелл…

Но Джейн действительно навсегда унесла его «последнее чувство».

Ибо до конца жизни он сможет видеть перед собой только одну женщину – Джейн.

Он любил Джейн, но пренебрегал ею, мучил ее и в конце концов пожертвовал зеленому беспощадному морю…

Статуя в музее Южного Кенсингтона…

Лучше об этом не думать…

Нет, теперь он должен думать обо всем… На сей раз ему не убежать…

Джейн… Джейн… Джейн…

Она так нужна ему, но больше он никогда ее не увидит…

Теперь он потерял все…

Дни, месяцы, годы, проведенные в России, прошли зря…

Как глупо – жить рядом с Джейн, держать ее тело в своих объятиях и все время бояться собственной страсти к ней…

Давний страх перед Чудовищем…

И внезапно при мысли о Чудовище Вернон понял, что наконец вступил в права наследства…

5

Все было как в тот день, когда он вернулся с – концерта в «Титанике». То же самое видение. Тогда он назвал это «видением», так как это казалось – чем-то большим, чем звук. Он видел и слышал одновременно все звуковые изгибы и спирали – поднимающиеся, опускающиеся, вращающиеся…

Но теперь он обладал профессиональными знаниями…

Схватив лист бумаги, Вернон стал покрывать его иероглифами, похожими на стенографию. Впереди были годы работы, но он знал, что видение никогда не повторится с такой четкостью и свежестью…

Это должно быть именно так – полный вес металла, все медные духовые инструменты в мире…

И новые звуки – чистый, ясный звон стекла…

Вернон был счастлив.

Прошел час, потом другой…

На какое-то мгновение Вернон пришел в себя и вспомнил о Джейн.

Ему стало стыдно. Неужели он не может оплакивать ее даже один вечер? Было что-то жестокое и бессердечное в том, как он использовал свое горе, трансформируя его в звуки…

Вот что значит быть творцом – используешь абсолютно все…

А люди вроде Джейн становятся жертвами…

Вернон разрывался между страданием и безумной радостью.

«Возможно, – думал он, – то же самое испытывают женщины во время родов».

Вскоре Вернон снова склонился над листами бумаги, покрывая их значками и бросая на пол один за другим.

Он не слышал, как открылась дверь, не слышал шороха женского платья и поднял взгляд, только когда тихий голос робко произнес:

– Вернон…

С усилием ему удалось согнать с лица отсутствующее выражение.

– Привет, Нелл.

Она стояла, судорожно стиснув руки. Ее лицо было бледным и опустошенным.

– Вернон… я узнала, где ты… и пришла…

Он кивнул:

– Ну, ты пришла?

Гобои?.. Нет, у них слишком мягкий тембр – звучание должно быть резким и терпким. Но всплески арф необходимы – вода, как источник силы…

Нелл снова заговорила, и ему пришлось слушать.

– Вернон, после того как ты спас меня от смерти, я поняла… Имеет значение только любовь. Я всегда любила тебя и возвращаюсь к тебе – навсегда.

– О! – тупо откликнулся он.

Она шагнула ближе, протягивая к нему руки.

Вернон смотрел на нее словно издалека. Право же, Нелл удивительно хороша собой. Он понимал, почему влюбился в нее. И со всей отчетливостью понимал, почему теперь он не испытывает к ней ни малейшего чувства. Ему хотелось, чтобы она ушла и не мешала работать. Как насчет тромбонов? Пожалуй, они здесь уместны…

– Вернон! – В голосе Нелл послышался испуг. – Ты больше меня не любишь?

Лучше всего быть откровенным.

– Мне очень жаль, но боюсь, что нет, – с формальной вежливостью ответил он. – Понимаешь, я люблю Джейн.

– Ты сердишься на меня из-за той лжи… насчет ребенка…

– Какой лжи? Какого ребенка?

– Разве ты не помнишь? Я сказала, что жду ребенка, так вот – это была неправда… О, Вернон, прости меня!..

– Все в порядке, Нелл. Не волнуйся. Я уверен, что все к лучшему. Джордж отличный парень, и ты с ним по-настоящему счастлива. А теперь, ради бога, уходи. Не хочу быть грубым, но я ужасно занят. Все исчезнет, если сейчас это не запишу…

Нелл уставилась на него, потом медленно двинулась к двери, остановилась, повернулась и снова протянула к нему руки:

– Вернон!..

Это был последний крик отчаяния.

Он даже не обернулся – только раздраженно мотнул головой.

Нелл вышла, закрыв за собой дверь.

Вернон облегченно вздохнул.

Теперь ничего не стоит между ним и его работой…

Он вновь склонился над столом…

Примечания

1

Воан-Уильямс Ралф (1872–1958), Холст Густав (1874–1934), Бакс Арнолд (1883–1935) – английские композиторы. (Здесь и далее примеч. перев.)

(обратно)

2

Стишок из английской сказки «Джек – истребитель великанов».

(обратно)

3

Генрих VIII Тюдор (1491–1547) – король Англии с 1509 г.

(обратно)

4

Тайник священника – место, где скрывались католические священники в период гонений на католиков в Англии.

(обратно)

5

Брамаджем – дешевая подделка (англ.); от диалектного названия города Бирмингем, где в XVII в. чеканили фальшивые деньги.

(обратно)

6

Во время Англо-бурской войны и других колониальных войн в Англии существовал обычай посылать белые перья уклоняющимся от военной службы.

(обратно)

7

Лига Первоцвета – английская религиозно-консервативная организация.

(обратно)

8

Евангелие от Луки, 12:20.

(обратно)

9

Высокая церковь – направление в англиканской церкви, близкое по обрядам католицизму.

(обратно)

10

Майская неделя – период состязаний в гребле между студентами колледжей Кембриджа.

(обратно)

11

Имеется в виду исторический анекдот о Колумбе, который на пари стоймя поставил яйцо, разбив его с краю. Отсюда выражение: «Просто, как Колумбово яйцо».

(обратно)

12

В Библии (3-я Книга Царств, 10:1–14) рассказывается о том, как царица Савская прибыла к царю Соломону, чтобы испытать его загадками, и убедилась в его мудрости.

(обратно)

13

Челси – богемный район Лондона.

(обратно)

14

Я лишился подруги —

Ее больше нет, навеки ушла

И последнее чувство мое

Навсегда на тот свет унесла.


Хоронил я подругу мою,

И ничто не кричало во мне.

Но, оставшись один, слезы лью,

Повторяя: «Ее больше нет».

(обратно)

15

Сольвейг – героиня драмы Генрика Ибсена «Пер Гюнт».

(обратно)

16

Джейн цитирует песню Белого Рыцаря из сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье». Позднее эта строка стала заглавием воспоминаний А. Кристи о раскопках на Ближнем Востоке, куда она сопровождала своего мужа, археолога Макса Мэллоуэна.

(обратно)

17

Штраус Рихард (1864–1949) – немецкий композитор, автор ряда опер, в том числе «Электры» на сюжет из греческой мифологии.

(обратно)

18

Брунгильда – в оперной тетралогии Р. Вагнера «Кольцо Нибелунга» валькирия – дева-воительница, дочь бога Вотана.

(обратно)

19

Изольда – героиня оперы Р. Вагнера «Тристан и Изольда».

(обратно)

20

Канут (Канут Великий) (995–1035) – король Англии, Норвегии и Дании. Согласно легенде, он поставил свой трон на берегу моря и приказал прибою отступить. Прибой, разумеется, не подчинился.

(обратно)

21

Великая Кривая – фантастическое существо из – пьесы Г. Ибсена «Пер Гюнт», сбивающее Пера с пути истинного.

(обратно)

22

28 июня 1914 г. в столице Боснии Сараеве сербский патриот Гаврило Принцип убил наследника австрийского престола Франца Фердинанда и его жену, что явилось формальным поводом для развязывания Первой мировой войны.

(обратно)

23

Томми – прозвище английских солдат.

(обратно)

24

Умеренный успех (фр.).

(обратно)

25

«Тоска» – пьеса французского драматурга Викторьена Сарду (1831–1908), на сюжет которой написана опера Джакомо Пуччини.

(обратно)

26

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. Книга 5, глава 5.

(обратно)

27

Там же.

(обратно)

28

Стоунхендж – собрание доисторических мегалитов на равнине Солсбери в графстве Уилтшир.

(обратно)

29

Татлин Владимир Евграфович (1885–1953) – советский художник, архитектор и конструктор-авангардист. Его проект башни Третьего интернационала не был осуществлен.

(обратно)

30

Имеется в виду балет Сергея Прокофьева (1891–1953) «Сказка про шута, семерых шутов перешутившего».

(обратно)

31

Фейнберг Самуил Евгеньевич (1890–1962) – советский пианист, композитор и педагог.

(обратно)

32

Стравинский Игорь Федорович (1882–1971) – русский композитор, после революции жил в эмиграции.

(обратно)

33

Шёнберг Арнольд (1874–1951) – австрийский композитор, создатель Новой венской школы.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Книга первая. Эбботс-Пуиссантс
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  • Книга вторая. Нелл
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  • Книга третья. Джейн
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  • Книга четвертая. Война
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  • Книга пятая. Джордж Грин
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Письма Вернона Дейра Себастьяну Левину
  •   Глава 5
  • Teleserial Book