Читать онлайн Жена Моцарта бесплатно

Жена Моцарта
Елена Лабрус

Глава 1. Евгения


Я каждый день винила себя за то, что Сергея посадили.

Если бы можно было изменить тот день — я не полетела бы с Артуром и осталась дожидаться Моцарта дома — он не оказался бы за решёткой.

Это было всего две недели назад, а казалось, прошла вечность.

Потому что каждый, каждый грёбаный день приходили плохие вести.

Сначала проверками обложили ресторан и гостиницу и в результате закрыли.

Потом арестовали счета.

Теперь горели склады лесоперерабатывающего завода, где стояли наши сервера.

Я сидела, прикрыв глаза рукой глаза: сил смотреть новости, где показывали пожар, что полыхал второй день, несмотря на проливной дождь, не было.

Серый от недосыпа и переживаний, исхудавший до костей Бринн, стоял, держа в руках, наверное, сотую за день чашку кофе. Не знаю, он вообще спал: ночи проводил у Эльки в больнице, дни напролёт решал проблемы Моцарта. От него несло гарью — они с Русланом только приехали с пожара и, судя по их лицам, пиздец был тотальный. Радовало только одно: никто из людей не пострадал.

Иван выглядел не лучше, хоть по его лицу, как всегда, ничего нельзя было понять.   

Притих даже Перси. Категорически не желая признавать мою сестру — Сашка переехала к нам, когда закрыли гостиницу — он не позволял ей себя даже гладить. Кто бы мог представить в безобидном добродушном корги такой волевой характер. Но при этом обожал Диану. Наверное, на ней, отважно варящей всем кофе, заставляющей меня зубрить ненавистную латынь и её здоровом пофигизме мы и держались.

— Всё, хватит! — выключила она телевизор. — Антон, ты марш в душ, потом ужинать и спать. Руслан, твоя комната там же, на первом этаже, — показала она пальцем вверх, — это этаж для девочек. Бро, — повернулась к Ивану, — где-то там же сумка с твоими вещами, я из дома привезла. Ужин будет готов минут через двадцать, Антонина Юрьевна вас позовёт.

— Я есть не буду, — глотком допил кофе Антон. — Переоденусь и в больницу.

— Бринн, — покачала я головой. — Я съезжу. Тебе бы поспать.

— Мы съездим, — стянула в хвост свои прямые тёмные волосы Диана. — Водитель Александры Игоревны нас отвезёт, — упрямо называла она мою сестру не иначе как по имени отчеству или «госпожа Барановская», приняв сторону вредной, но умной собачонки.  — А вы все — ужинать и спать! Женёк, скажи, что охрана их не выпустит.

— Парни, вам бы и правда выспаться.

— И не тратить время, — ткнула она в Бринна пальцем. — Марш. Марш наверх!

Иван недовольно покачал головой, Бринн нехотя, но сдался под давлением моего умоляющего взгляда, а Сашка многозначительно улыбнулась, когда все, кроме меня вышли из гостиной.

— Сколько лет этой девочке?

— Семнадцать, — натянула я кофту и принялась складывать в сумку учебники: может, до утра в больнице подучу латинский алфавит и правила ударения. Ни с чем у меня не было в универе проблем, если бы не чёртова латынь да не долбанная информатика — вот что мне действительно не давалось. И кто бы мог подумать, что на первой курсе студенты факультета «История искусств» будут заниматься такой ерундой, как созданием веб-страниц и программированием.

— Я бы дала меньше, — хмыкнула Сашка.

— Я тоже думала, что ей шестнадцать, но, оказалось, летом стукнуло семнадцать. Она просто невысокая, поэтому и кажется маленькой.

— А у Бринна есть девушка?

— Да, но она сейчас в коме, — закинула я за спину рюкзак.

— И ты серьёзно не замечаешь, как девочка смотрит на него, а он на тебя? — моя сестра сунула в рот засахаренный орех. Я и не знала, что у Моцарта их целые залежи, пока Сашка к нам не переехала.

— Саш, я замужем. Он брат моего мужа. И мы друзья, — тяжело вздохнула я.

Тотальный пиздец, что вдруг обрушился на нас без Сергея, особенно усугублялся переживаниями за него. Как он там? Держится ли? Каково ему, знать, что всё рушится, а он не может ничего сделать? Ему ведь даже звонить не дают. И разрешают видеться только с адвокатом. Свиданий в СИЗО не больше двух в месяц.

Мы все искренне молились, что он что-нибудь придумает и выйдет. Никто не представлял, что. Никто не знал, как. Даже его старший адвокат, Валентин Аркадьевич, сокрушённо качал головой. Но мы верили, нет, мы истово веровали в Моцарта.

И только на этой вере и держались.

Я так точно.

Глядя в окно машины, на вечерний город, что поливал дождь, я с трудом верила, что мы поженились всего две недели назад. Что всего каких-то четырнадцать дней назад был день нашей свадьбы.

Десятое сентября.

Такой тёплый и ещё по-настоящему летний день, когда казалось, осень никогда не наступит, а наше счастье будет вечным.

И в то, что его посадят, а у нас на двоих осталось не больше нескольких часов, меньше всего верилось, лёжа у него на груди…

Моцарт лежал на спине, спокойный и расслабленный после — сокрушительного? крышесносного? — в общем, после секса и безмятежно курил.

Словно ничего не случилось: Патефона не посадили, в него не стреляли, Целестина, что закрыла его грудью, не борется сейчас за жизнь, меня чуть не изнасиловали, а он не застрелил дядю Ильдара, что пытался это сделать, и за Моцартом с минуты на минуту не должна прийти полиция.

Словно никогда ничего плохого не случится.

— Ни разу не видела тебя курящим, — приподняла я голову, чтобы посмотреть на него.

— Я курю только когда мне так хорошо, что тянет на всякие глупости, — прижался он губами к моему лбу, обняв за шею.

— Ты выглядишь так, словно добился чего хотел.

— Да, раз ты моя жена. Я счастлив, — улыбнулся он. — Запомни меня таким.

Сделал последнюю глубокую затяжку. Медленно выпустил дым в потолок. И затушил сигарету.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Значит, теперь ты можешь рассказать мне всё?

— Конечно, нет, — хмыкнул он. — Что ещё ты хочешь знать, кроме того, что я люблю тебя, девочка моя?

— Всё, Сергей Анатольевич, — села я, натягивая на грудь одеяло. — Ты сказал моему отцу, что живопись — это не про тебя. А Антону — что ты идиот, раз хотел сделать то же самое: то есть использовать музейные номера.

— Господи, ты всё ещё об этом? — усмехнулся он и потянул одеяло вниз, преодолевая моё сопротивление. — Расскажу тебе секрет: так я буду более сговорчивым. И разговорчивым.

Я сдалась.

Склонив голову набок, он любовался моим обнажённым телом. Потом вздохнул, блаженно прикрыв на пару секунд глаза, всем своим видом давая понять, как ему нравится то, что он видит. А потом кивнул.

— Да, так и есть.

— То есть ты всё же хотел добраться до этой украденной коллекции с моей помощью?

— Как сказал твой покойный дядя Ильдар…

Я закрыла глаза, резко почувствовав тошноту. Перед глазами тут же встала ужасная картина: мёртвый дядя Ильдар с остекленевшими глазами, с дыркой во лбу. Пятно его мозгов на стене, кровавый след вниз.

Не знаю, когда-нибудь я смогу избавиться от этой картины перед глазами. Смогу стереть её из своей памяти. Но сейчас я сама была виновата, что она снова возникла — сама завела этот разговор.

— …куда проще было бы охмурить какую-нибудь музейную серую мышь, как сделал мой отец с матерью Антона. Если бы мне просто нужно было добраться до запасников музея, это было бы нетрудно, — сладко потянулся Моцарт и зевнул. — Но живопись и правда не про меня.

— А что про тебя? — я ткнула его ногтем в рёбра. — Это тебе за мышь!

Он дёрнулся, выгнулся, засмеялся.

— Какая же ты ревнивая у меня, Женька!

— И, не поверишь, у меня есть повод, — вернула я на грудь одеяло, прикрываясь. Но только потому, что вспыхнула от его взгляда как спичка — соски тут же болезненно сжались. А чёртово воображение уже нарисовало как весь взмокший и по пояс голый, спустив штаны, он трахает на столе в тесной музейной подсобке… не меня.

Дыхание сбилось под его немигающим взглядом.

Его чёртовы пухлые губы дрогнули в понимающую улыбку. 

Но, превозмогая слабость, что они во мне вызывали, я всё же спросила:

— Номеров семь. Четыре из них картины. Пятая — Караводжо — подставная, значит, её не считаем. Монета — не живопись, но её уничтожили. Остаётся ещё два. Что под этими номерами?

— Я тебе уже говорил, что ты очень умная девочка? — развернулся он и подтянул меня к себе.

— И не ты один, — задрала я подбородок.

— А что ты язва?

— И не ты один, — улыбнулась я.

— Я понятия не имею. Потому что хотел обменять весь список целиком. Но не совершил эту глупость, потому что благодаря тебе понял, что номера зашифрованы. Вот зачем ты нужна мне: вместе мы банда. Ну и ещё кое для чего… — скользнула ниже моей голой спины его рука. Но я её остановила.

— Благодаря мне и Бринну.

— Да куда ж без него! — резко выдохнул Сергей, словно я сбила ему весь настрой своим Бринном, и руку убрал. — Хотя он в мои планы и не входил.

— То есть отдать список тем людям, ради которых старался Шахманов, ради чего они придумали свой план с Сагитовым?

— Шахманов старался ради себя. Он просто жадный сукин сын, который хотел бабок и больше ничего. Да и Сагитов не лучше.

— И что ты хотел попросить взамен?

— Тебе не понравится мой ответ, малыш, — вздохнул он. Коснулся пальцем моего плеча и повёл вниз, рисуя на коже узоры. — Но я отвечу, — посмотрел в глаза. — Жизнь.

Мне и правда не понравилось. В груди тоскливо заныло. Тревога поднялась как ил со дна и словно песок противно заскрипела на зубах, когда я их стиснула.

— Но у тебя не получилось? — спросила, боясь услышать ответ.

— Я ведь жив.

Потянулся к тумбочке, достал телефон и включил запись.

«Отмена приказа на уничтожение. Объект нужен живым», — сообщил ужасный металлический голос.

— Чей это телефон? — передёрнуло меня от этого голоса до мурашек.

— Целестины, — вздохнул Моцарт. — И у меня к тебе просьба: отдай его Руслану. Только лично в руки. Хорошо?

Я кивнула. И нахмурилась.

— А что это значит? Отмена приказа на уничтожение?

— Это и значит, что, несмотря на твоё недоверие, у меня как раз всё получилось, — беззаботно улыбнулся Сергей. — И я говорю это не только для того, чтобы тебя успокоить.

— Но в тебя стреляли, Сергей! И ты жив только благодаря Эле, которая прикрыла тебя собой. Она выполняла этот приказ?

— Она его даже не прочитала.

— Но кто его отдал?

— Это мне ещё предстоит выяснить, — открыл он ящик тумбочки и бросил туда телефон. — И не только это, — он тяжело вздохнул. — Может, спать?

— Нет, — заупрямилась я. — В тебя стреляли. Целестина в больнице. Дядя Ильдар мёртв. И теперь тебя посадят. А ты говоришь, что добился своего?

— Малыш, не хочу тебя расстраивать, но да, я не всесилен. Не всё пошло так, как я планировал, — лёг он на спину, положил меня на плечо и укрыл одеялом. — Подозреваю, тем, кто стоял за Сагитовым очень не понравилось, что посадили не меня, а Патефона. И всё, что я сделал до этого — тоже, ведь это коснулось их сфер влияния, доходов и личных интересов: Госстройнадзор, прокуратура. Я знал, что рано ли поздно мне вынесут приговор, что я стал силой, которая им неподвластна. Но те, кто стоит над ними, решили, что я буду полезнее живым, чем мёртвым, и приказали меня не трогать. Этого я и хотел.

— И что ты хотел предложить взамен?

Он засмеялся.

— Хороший вопрос. То, что мог. А я мог бы предложить то, что украл мой отец. Или то, что принадлежит мне. Но пока я всего лишь продемонстрировал свои возможности. И то, что твой дядя Ильдар никого не послушался и решил свести со мной личные счёты, так или иначе всё равно закончилось бы для него плохо. Главное, что это не закончилось плохо для тебя.

— И для тебя. Но теперь тебя посадят! — снова подскочила я.

— Малыш, верь мне. Я с этим разберусь. Ну, по крайней мере постараюсь, — добавил он задумчиво.

— Но кто они, эти люди? — подняла я лицо. — И что они потребуют за твою жизнь?

— Не знаю, любопытный ты мой зверёк, — наморщил он нос и потёрся о мой.

— Бринн сказал, что всё это может быть связано с вашим отцом.

— Чёртов Бринн! Мы первый день женаты, а он мне уже надоел в нашей постели.

— Забудь про Бринна, — обвила я его шею руками. — В любом случае я очень тобой горжусь. И верю, что у тебя всё получится, не сомневайся.

— М-м-м-р-р-р, — довольно заурчал он, подтягивая меня на себя.

— Но всё же, что спрятано под двумя оставшимися номерами?

— Если бы я знал, жопка ты моя хитрая, — зарылся он лицом в мои волосы и засмеялся.

— И вредная… — добавила я.

И это всё, что я смогла добавить, тая в его руках…

Я жалела, что всё же уснула в ту ночь. Хотя что нам одна ночь! Разве бы её хватило? Разве бы мы успели за одну ночь всё?

Запомни меня таким…

Родной, я не хочу помнить. Я хочу видеть тебя таким. Счастливым.

Если бы я могла изменить тот день!

Но, увы, я не могла.

И теперь я понимала, что взамен у Моцарта решили забрать куда больше, чем он думал.

У него решили забрать всё.

 Глава 2. Моцарт


— Снимите, — кивнул адвокат на наручники, в которых конвоир завёл меня в комнату для свиданий.

Мой адвокат по уголовным делам, Валентин Аркадьевич, мужик седой серьёзный, даже хмурый, с покрытым благородными морщинами лицом, что скорее прибавляли ему суровости, чем лет, сегодня выглядел ещё мрачнее, чем два дня назад.

 И я без слов понял, что всё хуже некуда.

— Что-то ещё? — спросил, едва дверь за конвоиром закрылась, а Барановский, что пришёл с Аркадьевичем, принялся суетливо расхаживать вокруг стола.

— Сгорел завод Зуевского.

— Проклятье! — выдохнул я и ткнулся лбом в столешницу.

Ёбаное дерьмо! Хотелось взвыть, но что я, девочка. Поэтому поднял голову. Тяжело вздохнул. Потёр лицо руками.

— Как Бук?

— Соответственно ситуации, — ответил сдержанный Валентин Аркадьевич.

Согласно его стратегии, я, как попугай, твердил на каждом допросе: «При ответе на поставленный вопрос я воспользуюсь статьёй 51 Конституции РФ». Что означало: имею право не свидетельствовать против себя. Ничего не рассказывать и не объяснять.

И молчал как рыба об лёд.

Но мало того, что под давлением улик, следствие шло в невыгодном для нас направлении. Всё просто летело к дьяволу в задницу. В эту адскую зловонную дыру, откуда я хер знает, как буду выкарабкиваться.

— Будут какие-нибудь распоряжения для ваших людей?

— Те же, что и раньше, — потёр я виски. — Ни во что не вмешиваться. Не спорить. Ничего не предпринимать.

Он молча кивнул. И, наверно, один понимал, что я просто жду. Жду, когда те, кто это устроил, скажут, чего именно от меня хотят. И тогда буду думать, что с этим делать.

А пока я думал только о том, как отсюда выбраться.

Именно поэтому очередной раз как блоха на сковородке по небольшой комнатке вокруг нас прыгал господин Барановский, на которого крашеные стены и решётки на окнах производили неизгладимое впечатление. Настолько неизгладимое, что он приезжал третий раз и третий раз места себе не находил.

— Сядь ты, не скачи, — кивнул я на прикрученную к полу лавку напротив себя, когда адвокат оставил нас одних.

— Сергей, я не могу. Понимаешь, не могу, — снимал и надевал он обручальное кольцо, уже прижав задницу. — Ну как я оформлю тебе депутатскую неприкосновенность? Тем более задним числом. Так не делается!

Эту песню я слышал прошлый раз. И позапрошлый. Но на этого коротышку я извёл все свои разрешённые посещения, не для того, чтобы он говорил мне то, что я и так знаю. Сегодня он должен запеть иначе.

— Что-то не пойму я тебя, Миш. То тебе жена нужна: люблю не могу. То ты ничего не можешь сделать.

— Ты не имеешь права шантажировать меня женой! — снова подскочил он.

И кабы была у этой лавки спинка, я бы откинулся, вальяжно вытянул ноги, глядя как его подбрасывает, расправил плечи и с чувством полного удовлетворения наблюдал как политтехнолог мечется по комнатушке, словно упитанный пони на арене цирка.

Но спинки не было, поэтому я поставил локти на стол и тяжело вздохнул.

— Ну нет, так нет. Ты же знаешь, с тобой или без тебя я отсюда всё равно выйду, — равнодушно пожал плечами: знать, что он моя единственная надежда господину Барановскому ни к чему. — А вот развод и пожизненный судебный запрет на приближение к бывшей жене и ребёнку я тебе на раз даже отсюда сделаю.

— Саша беременна?! — застыл он как громом поражённый.

— Но будет этот ребёнок твоим или моим тебе решать, — усмехнулся я. — Усыновлю и не ойкну.

Он завис, оценивая свои шансы.

— Ладно, есть у меня одна идея, — рухнул Барановский на скамью как подкошенный, справедливо решив, что я не шучу, и снова схватился за своё кольцо. — Помнишь, я тебе объяснял, своими словами, что в Думу депутаты попадают только через голосование на выборах, только по округам и от политической партии.

— Кроме того случая, когда депутат внезапно умирает, — кивнул я, проигнорировав его «своими словами», что означало как для дебила, который не шарит в теме.

И, конечно, я помнил, как прошлый раз он подпрыгивал тут ещё выше и даже повизгивал: «Ты что, предлагаешь мне кого-нибудь убить, чтобы запихнуть тебя на его место?» Потом вспомнил про, царство ему небесное, генерала и любителя массажа простаты. Но тот, к моему несчастью, представился рановато. В двухнедельный срок для замещения его вакантного депутатского мандата коммунистическая партия предоставила другого кандидата. Меня в федеральный список внести не успели.

Но вижу господин Барановский не зря считался лучшим, при правильной стимуляции он просто фонтанировал идеями.

— Но Дума — это нижняя палата Федерального собрания, а в Совет Федерации, верхнюю палату, сенаторов назначают, и он формируется не по партийному признаку, а по округам, — выдохнул он. — Поэтому если кто-нибудь из сенаторов откажется от своей должности добровольно…

— Сколько? — устал я слушать его объяснения, которыми он кормил меня при прошлом посещении. — Если я правильно помню, ты должен был найти среди ста семидесяти членов верхней палаты Парламента того, кто за умеренную плату согласится уступить мне своё кресло.

Он написал пальцем на столе очень круглую и очень короткую цифру: сто.

Миллионов, добавил я. Ну, круто, чо. Круто, но справедливо.

Где только брать эти деньги. Счета арестованы. Гостиница и ресторан закрыты. Разгневанные клиенты, оплатившие проживание и банкеты, наверняка уже требуют назад свои кровные. Скоро начнётся череда исков и судебные издержки, что при отсутствии дохода повлекут за собой неминуемое банкротство, я уже молчу про испорченную репутацию.    

А это ещё половина дела. В самом прямом смысле.

Мало купить мандат. Надо, чтобы как минимум половина сенаторов из ста семидесяти от регионов и тридцати, назначенных лично президентов, проголосовал за сохранение моей сенаторской неприкосновенности, когда прокуратура обратится с запросом на её снятие. А это ещё сто плюс один (для перевеса) миллион. Слава богу, рублей.

Такой ценой придётся оплатить их голоса.

А если добавить сюда сгоревший завод Бука, который тоже на моей совести, то я уже в долгах как в шелках и конца края этому не видно.

— Ну вот видишь, Миш, при желании, оказывается, всё решаемо.

— Я… — посмотрел он на меня умоляюще, — могу поговорить с женой?

— Нет, — уверенно покачал я головой. — Только после того, как я выйду. И ни минутой раньше.

— Сергей, пожалуйста! — только что не захныкал он.     

 Я посмотрел на него испепеляюще.

— Ты знаешь хоть один случай, чтобы я сказал «нет», а потом изменил своему слову?

— Ты мог бы сделать для меня исключение. Ведь мы… — он сглотнул. — Мы теперь семья.

Я усмехнулся.

— Так, может, по-семейному, тогда сделаешь мне скидочку, договоришься не за сто, а за пятьдесят? Нет?

— Да я бы с радостью, — заблеял он.

— И я бы с радостью, — растянул я губы в улыбку. — Но, прости, не могу.

Я качнул головой, давая понять, что он свободен. С ним свяжутся.

А когда вернулся Валентин Аркадьевич, задал только один вопрос:

— Кто может занять нам двести миллионов?

Он тяжело вздохнул.

— Скажу Нечаю. Пусть этим займётся.

— Да знаю я, знаю, что таких дураков нет! — снова потёр я руками лицо и тряхнул головой. — Что Бук мне уже помог по старой дружбе и теперь лишился всего, но я же не даром прошу.

Да, как и мой умудрённый жизнью адвокат, я знал, как мало значит слово «дружба» в том мире, где мы живём. Где за неё платят как за продажную любовь, пусть не всегда деньгами, пусть взаимными услугами. Как мало от неё остаётся, когда на кону собственная безопасность и благополучие. И как мало тех, кто выбирают сторону Акелы, когда он промахнулся. Меня уже сбросили со счетов.

Король умер. Да здравствует новый король!

Но я ещё не умер.

Я жив. И ещё поборюсь. Потому что мне есть за что.

Потому что у меня в руках была записка, что адвокат вложил в мою руку, уходя.

И, пожалуй, этот свёрнутым лист был самым главными и самым ценным итогом этой встречи.

Моя девочка писала мне письма.


Глава 3. Евгения


«Почему-то вспомнила сегодня день, когда мы познакомились, — написала я на вырванном из тетради листе и теперь грызла кончик карандаша, вспоминая. — Мой День рождения. День, когда я ещё не знала, что это Ты. Когда ты мне так не понравился…»

Кресло — кожаное, низкое, с мягкими подлокотниками — в котором я уютно устроилась, стояло в палате специально для посетителей. Поставив ноги на бежевое сиденье, я писала Сергею письмо.

Диана развалилась на небольшой кушетке. Её поставили в палату для Бринна — он проводил здесь каждую ночь, кроме сегодняшней. Ди тыкала в телефон и, наверное, думала я не замечаю, как, уткнувшись носом в подушку, на которой спал Антон, она вдыхает её запах, или, задумавшись, поглаживает рукой.

Сашка была права — Антон ей нравился. И, боюсь, очень.

Первый раз Иван привёз сестру, чтобы меня поддержать, и чтобы я как-то развеялась. Но теперь Диана приезжала почти каждый день и оставалась ночевать, подозреваю, вовсе не ради меня. Да и в больницу со мной поехала — тоже. Посмотреть на соперницу?

Я усмехнулась: на её месте месяц назад я бы сделала так же.

Думать об этом, сидя у постели Целестины, наверное, было нехорошо. Но жизнь есть жизнь, она шла, пока Сергей сидел, а Элька лежала в больнице: Бринн изводил себя каким-то непонятным мне чувством вины, Диана влюблялась в Бринна, моя сестра безбожно залипала на Ивана, кажется, забывая даже дышать. А я думала писать ли об этом Сергею.

Адвокат сказал нельзя писать ничего неприличного, мата, иностранных слов, обсуждать детали дела, по которому Сергея задержали, или события, связанные с ним. Письма должны быть о простом, жизненном, бытовом, личном. И я, как тот акын, писала о том, что думала или что видела.             

Тихо гудел аппарат вентиляции лёгких. Мерно попискивал монитор сердечного ритма. Эля, какая-то особенно маленькая, худенькая и беззащитная на большой больничной кровати была почти и не видна под одеялами, маской, проводами.

Я отложила тетрадь, поверх которой лежал лист с письмом, и наклонилась, чтобы поправить плед.

«Держись, Эль. Держись, пожалуйста! Ты нужна ему! Ты нужна нам всем! Держись!» — это единственное, о чём я её просила.

Пусть она меня выгнала и больше не хотела видеть. И я испытывала к ней смешанные чувства. Но благодаря Целестине Сергей жив — это перевешивало всё остальное. Если, благодаря ей, он выйдет, я отдам свою руку, лёгкое, печень, если понадобится, и возьму свои слова о пророчицах обратно, если она знает, как это сделать. Она была права: ради него я готова куда на большее, чем думала. Сейчас, когда всё, что он создал, рушилось, а он сидел в тюрьме, многое было неважно.   

Я расправила складку ткани и сжала её тёплую руку, когда дверь внезапно открылась и я замерла, хлопая глазами.

Пару более странную, чем та, что вошла в палату, трудно было себе представить.

Немолодая женщина с гривой курчавых тёмных с проседью волос в вязаных шалях, что составляли основу её гардероба: шаль-юбка, шаль-кофта и большая сумка тоже шаль, перекинутая через плечо с длинной бахромой по краю, украшенная вывязанными разноцветными цветами.

А с ней коротко стриженная девушка в мужском мешковатом костюме. Белом! Скорее, её можно было принять за миловидного юношу: чистая кожа, ноль косметики, лёгкая сутулость, худоба, плоская почти незаметная грудь, но каким-то встроенным радаром всё равно безошибочно пеленговалось, что это девушка. Лет двадцати.

— Вечер в хату! — продемонстрировав белоснежные зубы, улыбнулась женщина. — А где Антон?

— Мы за него, — встала с кушетки Диана.

И я тоже поднялась, схватив остро отточенный карандаш, и спрятала за спиной — парочка не внушала доверия, хотя, честно говоря, и страха не вызывала. Скорее недоумение.

Первым у меня в мозгу возник вопрос как их пропустила охрана, стоящая у двери, но, можно сказать, женщина на него ответила: они уже приходили, раз Антон их знал.

— Мы это, типа подружки, — пояснила всё та же «дама в шалях». Пока «девушка-мальчик» рассматривала меня исподлобья молча и не мигая, словно сканировала. — Я Кирка. А это, — она повернулась к девушке, — Химар.

— Я…

— Я знаю кто ты, — перебила она, когда я хотела представиться. — И ты, — она смерила взглядом Диану.

Обращая на нас внимания не больше, чем на пустое место, она стала доставать из своей огромной вязаной сумки, не побоюсь этого слова — реквизит, и расставлять по палате: свечи, какие-то странные статуэтки, картонки-иконки, металлическую посуду. Швырнула рядом с Дианой колоду больших чёрных карт, отчего Ди подпрыгнула от неожиданности и посмотрела на меня вопрошающим взглядом.

Я и сама понятия не имела, что у Целестины были подружки. Хотя, если подумать, наверное, они и не могли быть другими, обычными, нормальными — такие же чудики. Но Диане-то я этого рассказать про Элю не успела.

— Не трожь! — приказала Кирка Ди, стоя к ней спиной и зажигая свечи, когда та потянулась к картам. — Если хочешь, я потом тебе раскину, а пока у нас дела.

Щёлкнул выключатель. Комната погрузилась во мрак, освещаемый только неровным светом свечей да небольшим монитором жизнеобеспечения. На несколько секунд я ослепла, привыкая к темноте. Но страха так и не было, хоть карандаш я по-прежнему сжимала в руке. Теперь появилось любопытство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Кирка это же Церцея из греческой мифологии? Тётка Медеи, которая всех превращала в свиней? — всматривалась я в слегка примятую дождём курчавую гриву женщины.

— Не всех, а только мужчин, и только в тех, чей облик они заслужили, — отозвалась Кирка. — А Химар, если уж ты у нас такая начитанная, это капитан пиратского корабля. На носу судна было изображение льва, а на корме дракона, за что корабль получил имя Химера. Капитан или капитанша, — развернулась она и швырнула в Химар мешочком.

Та поймала его на лету. Растянула завязки и принялась раскладывать в небольшие чаши, расставленные по палате, смесь каких-то трав.

К потолку потянулся удушающий дымок, когда, подожжённые, они стали тлеть. И современная, напичканная оборудованием палата стала походить на чёрте что, вертеп.

— Кулинарный щуп, конечно, оружие опасное, но остро заточенный карандаш тоже ничего, — слегка потеснив, встала она рядом со мной и протянула руку. Я отдала ей карандаш. Она ткнула его в мой карман. — Носи с собой. Пригодится, — а потом взяла меня за руку. — Долго же мы вас ждали.  

— В каком смысле? — спросила Диана, которую за руку взяла Химар. — Мы же случайно приехали.

— Это вам так кажется, — хмыкнула Кирка, и кивком показала, что Ди, как и мне, надо взять за руку Целестину.

Кирка переложила на кресло тетрадь. Я проводила глазами недописанное письмо: интересно, а такое можно рассказывать?

Теперь мы стояли у кровати Эли кругом по две, с каждой стороны.

Когда ей на грудь водрузили большой, размером с линзу для хорошей лупы, выпуклый матово-белый камень я не заметила. Но зато хорошо видела, как Химар облизала бумажку, положив её ненадолго на язык, а потом приклеила Эле на лоб.

— Ты свободна! — прозвучал её неожиданно мужской, словно ломающийся, низкий голос и сорвала бумажку как пластырь. — Она отпускает тебя.

Я дёрнулась, увидев на лбу Целестины проступивший чернилами знак перевёрнутого креста на холмике земли.

Подруги соединили свои руки и заговорили хором. 

— Сальве, Реджина, матер мизерикордиа, — монотонно бубнили они, закрыв глаза, повесив головы на грудь и сжимая наши ладони, — вита, дульчедо этэ спес ноостра…

Монитор взорвался писком, показывая сбившийся сердечный ритм и зашкаливающий Элькин пульс.

Нет! Я не желаю участвовать в этом дурацком обряде! Я позову на помощь!

Но мою руку только сильнее стиснули пальцы Кирки, что так и бормотала, не открывая глаз:

— Адэ тэ кламамус, эксэсулес фили хэвэ… 

— Вы же её убиваете! — выкрикнула Диана, когда монитор показал прямую линию и взвыл монотонным «пи-пи-пи!»

Но рука Химар тоже не позволила Ди вырваться. И слова, что они произносили не стихли…

— Адэ тэ суспирамус…

— Нет! — крикнула Диана.

— Что за? — опешила я.

Мы обе замерли как парализованные, когда камень на груди Целестины вдруг засветился голубым матовым светом.

— О клемэнс! О пиа! — звучало всё громче. И вдруг оборвалось…

Воцарилась полная тишина

А затем ровная линия монитора дёрнулась и показала первый сильный удар.

Сердце Целестины снова билось. Ровно. Спокойно. Чисто.


Я очнулась, когда в глаза больно ударил яркий свет.

Что это было? Я зажмурилась и потрясла головой. Я словно спала и мне приснился странный сон. Но я не спала, я всё ещё стояла у кровати Целестины.

— Вы её чуть не убили! — услышала я гневный голос Дианы.

— А ты разве не этого хотела? — усмехнувшись, пробасила в ответ Химар. — Чтобы она умерла, а её парень достался тебе?

— Нет, не этого!

Кирка усмехнулась.

Они гасили свечи. Ссыпали пепел. Убирали свой инвентарь. Открыли окно, чтобы проветрить комнату.

И на всё это безобразие вместе со мной смотрела со своего больничного ложа Целестина.

— Эля, — покачнулась я, не веря своим глазам. — Эля! — хотела крикнуть, но на самом деле лишь прохрипела. 

Она сжала мою руку.

И, могу поклясться, что даже под кислородной маской я увидела, как она улыбнулась.

Глава 4. Евгения


Это самое странное, что мне когда-нибудь приходилось видеть, слышать и пережить в своей жизни — обряд, проведённый в больнице двумя сумасшедшими бабами.

Но ещё более странным было то, что они сказали, уходя.  Сказали не мне.

— И мать не мать. И отец не отец, — хмыкнула Кирка, забирая свои карты и смерив Диану таким взглядом, словно это она была загадка природы, а не эти две «криповые дуры», как назвала их Диана.

Они ушли. И нас тоже выгнали. Прибежали врачи брать анализы, делать какие-то замеры, констатировать кратковременную остановку сердца и, чёрт знает, что ещё.

Я искала в поисковике слова молитвы, что они читали. Картонка с ней, по иронии написанной на латыни, осталась на тумбочке.

«Славься, Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься! К Тебе взываем в изгнании, чада Евы. К Тебе воздыхаем, стеная и плача в этой долине слез. О Заступница наша!..» — любезно поделился интернет.

— Откуда у неё этот шрам на лице? — ходила мимо меня по коридору Диана, о чём-то хмуро раздумывая. Хотя почему «о чём-то»? Я точно знала о чём: о полученном пророчестве, о том, что только что произошло. В общем, было о чём подумать.

— На неё напали, в семь лет, — не знала я какую версию рассказать: ту, что считалась официальной и знал Моцарт, или настоящую, что поведала мне сама Целестина. — С тех пор у неё тоже есть дар. Она провидица, как, видимо, и её странные подружки.

— А ты видела раньше этот крест? — расхаживала Ди взад-вперёд, скорее озабоченная, чем испуганная или потрясённая.

— А ты? — как могла избегала я прямых ответов.

— Да. Только не нарисованный, а выжженный. На руке у одного мужика.

Стопэ! Я отложила телефон.

— Какого мужика?

— Мне было лет десять. Может, одиннадцать. Я тогда ходила на танцы: хореографическое отделение Школы искусств. А он пришёл прямо на занятие, на классический танец. Сначала что-то обсуждал с моим педагогом, потом меня и ещё одну девочку попросили задержаться. Ничего особенного сделать не просили, так, — махнула она, — сесть на шпагат, поднять ногу, батман, плие, прогнуться, прыгнуть. Я думала отбирают в какое-нибудь хореографическое училище, или на кастинг в шоу типа «Ищем таланты». Потом он повёл нас в кафе, там же при дворце, где мы тренировались, спрашивал о наших планах и прочем. Пожилой мужик, за пятьдесят, но приятный — красивый, ухоженный, высокий. Ну, я всю жизнь танцами заниматься не собиралась и, честно говоря, перспектив со своими физическими данными не видела, поэтому сразу отказалась. Выпила свой молочный коктейль и ушла.

— А другая девочка?

— Мы не дружили. Но я так поняла, что с ней тоже не сложилось. И вообще я особенно об этом и не вспомнила бы, я даже родителям не рассказала: зачем, я всё равно их бросать не собиралась, а вот чёртовы танцы — очень даже. Но этот его ожёг…

— Вот здесь? — показала я на место между большим и указательным пальцем.

— А ты откуда знаешь?

— Может, мы видели одного и того же мужика? Правда я только руку.

— А я получила по башке от брата, чтобы рассказывала ему такие вещи сразу, а не спустя пару недель или вроде того, когда уже того мужика было и не найти. Но, знаешь, что? Ваня узнал, что это за знак.

— Что?

— Знак тайного братства «Дети Самаэля», где клеймят членов таким «крестом».

— Дети Самаэля? — опешила я. Первый раз слышу. — Думаю, нам надо ехать к Ивану прямо сейчас. Иначе в этот раз получим по башке обе, — встала я.

Что это за сраное братство? Я хотела знать о нём прямо сейчас. Я хотела знать о нём всё. Меня словно включили: такой по телу прошёл заряд — настолько я чувствовала, что мне обязательно нужно это знать.

Но Диана осадила меня тяжёлым как целая глыба шоколада взглядом:

— Мы поедем утром. Иначе всех разбудим и не дадим выспаться. В чём тогда был смысл сюда приезжать?

«Антон сорвётся, и поедет к Эле», — продолжила я мысль, что она не озвучила.

И вдруг увидела себя на месте Дианы. Себя всего месяц назад, когда я вот так же сходила с ума от безответных чувств к Моцарту, а он… Блядь, я и правда ревнивая. Я вышла за него замуж, он признался мне в любви, но, чёрт побери, может, я никогда и не желала смерти Целестине или моей сестре, но я ненавидела тот факт, что он с ними спал. И хотела забыть. Старалась не думать. И не могла.

Зачем, чёрт побери, я это знала? Зачем сама спросила его про Элю? Зачем попёрлась в гостиницу «Лотос», где он встречался с моей сестрой? Любопытство — зло. Жила бы сейчас в счастливом неведении, любила Элю, искренне переживала за беременную сестру, была благодарна прокурору города, что та отыграла свою роль, отведённую ей Моцартом, как по нотам. А сколько их было ещё, до меня, за те двадцать с лишним лет жизни, на которые Сергей был старше? Это же глупо — ревновать к прошлому. Но вместо того, чтобы забыть, у меня стояло перед глазами, как не Антон, а Моцарт сейчас сорвался бы и рванул в больницу, меня даже не дослушав, возможно, даже не оглянувшись. И я… согласилась подождать до утра.

Пусть в конце концов Антон выспится. Эти новости могут и подождать.

— Только разговорами её не утомляйте, — выходя из палаты, сказал доктор. — Чудо, что на вообще пришла в себя. Ещё и дышит самостоятельно. И ради бога, — он остановился и укоризненно покачал головой. — Девочки, не курите в палате. Я понимаю, что клиника частная, палата платная. Но это же просто ни в какие ворота!

Диана отвернулась, чтобы врач не видел её смешок. Я честно кивнула, обещая, что курить не буду. И честно, если и хотела поговорить, то просто рассказать Эле, что случилось за эти две недели. Только совсем забыла, что это же Целестина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Она будет у него в тюрьме… — прохрипела она, едва увидев меня у кровати. — Не ходи.

Началось!

— Кто? Куда? — стояла я, хлопая глазами.

— Тебе дадут адрес, — она сглотнула, показала на воду и покачала головой. — Не ходи к нему. Обещай мне.

Понеслась!

— Обещаю, — выдохнула я, подавая ей стакан с трубочкой, смиряясь с тем, что у нас есть штатная провидица и я ни хрена не понимаю о чём она говорит.

Эля делала несколько жадных глотков, уронила голову на подушку и улыбнулась:

— Меня отпустили.

— Что это значит? Кто? — тут же забыла я только что данное доктору обещание.

— Это долгий разговор. Вызови пластического хирурга. Я хочу убрать этот чёртов шрам, пока здесь лежу, — выдохнула она, а потом повернулась к Диане. — Мать не мать? Отец не отец? Ну что ж, твоя беззаботная жизнь закончилась, девочка, — усмехнулась она. — Но против буду не я.


Глава 5. Моцарт


«…Но против буду не я», — сказала Эля. Может ты поймёшь, что это значит. Всё думала говорить тебе или нет, но, кажется, сестре Ивана нравится Антон… Не знаю, нравится ли ему Диана (мне кажется да, пикируются они знатно), только он не бросит Элю, пока она в больнице. А, может, и никогда не бросит…»

Хм… Я положил на шконку Женькино письмо и встал. 

Антон и Диана?! Кто бы мог подумать! Неужели можно выдохнуть, и он всё же увлёкся кем-то, а не Женькой?

В памяти возник образ девочки: как она кормила пса конфетой, как смеялась. Невысокая, с тёмными волосами, с тёплыми карими глазами, ладненькая… В груди опять как-то нехорошо защемило, а потом я вспомнил!

Бринн, засранец, ей же ещё восемнадцати нет!

Но, надеюсь, хоть это не будет моей проблемой? Мне и своих хватает.

В одиночной камере разгуляться было негде: два шага от стены до стены, четыре — до раковины. Но это была новая камера в новой тюрьме и лучшие платные апартаменты на одного, что в ней были — с душем, полноценной туалетной комнатой.

А то, что Целестина очнулась — лучшие новости, что пришли за последние две недели. Элька жива! Она выкарабкалась. И даже серое небо над мокрыми крышами тюремных корпусов, что виднелись сквозь железную решётку на современном пластиковом окне, сегодня не казалось зловещим и хмурым.

Адвокат молчал — мне официально передали только письмо, на удивление, пропущенное цензором, хотя моя девочка прошла по краю, написав:

«Тогда я ещё не знала, что это Ты. Тогда и не подозревала, что буду любить тебя так сильно, что всё остальное станет казаться неважным…»

Когда вечером мне вдруг сказали: ко мне — жена, на какую-то долю секунды я даже поверил, что это Женька. Я так невыносимо скучал. Так хотел её увидеть, обнять, вдохнуть её запах. Что, когда громыхнул засов, мозгами понимал — жену не привели бы в камеру, свидания с арестованными в принципе запрещены, только в комнате для краткосрочных свиданий, разделённых стеклом — но сердцем ещё надеялся. Оно взволнованно забилось и… рухнуло вниз. 

— Ты?! — не поверил я своим глазам.

— Я, мой лысый котик, — прозвучал томный голосок, издевательски ехидный и трогательно проникновенный. — Помнишь меня?


Глава 6. Моцарт


Тяжёлая дверь захлопнулась, и мы остались одни. Если, конечно, не считать камеру видеонаблюдения в углу под потолком.

— Ева? — сделал я шаг назад и упёрся в стену.

Святое дерьмо! Едва сдержался, чтобы не стукнуться с досады затылком.

— Только не говори, что не ждал, — усмехнулась она, качнув стройными бёдрами.

Всё такая же: высокая, длинноногая, со стянутыми в хвост на макушке огненно-красными волосами, с кошачьими зелёными глазами. Дикая. Бледная. Опасная.

Ну почему же! Ждал! Вот только никак не ожидал, что это будет она.

Это был короткий роман, любви моей... Это был красивый обман, игра теней, — упрямо зазвучала в голове старая дурацкая песня.

Ну, зачем она была связана с ней? Ну почему тот далёкий вечер, семь лет назад, навсегда связал пустой ресторан, её гибкую спину под моей рукой, кружащую за окнами метель и охрипший голос певицы, в сотый раз запевающей только для нас:

— К единственному нежному, бегу по полю снежному… По счастью безмятежному… тоскуя…

Евангелине было двадцать пять. Мне — тридцать три.

Я жаден, горяч, неистов. Она красива, умна, хитра, талантлива. Между нами не могло не заискрить. Не могло не вспыхнуть. Каждый вёл свою игру. Каждый знал, что у этой мимолётной страсти неизбежный финал: или я разобью ей сердце, или она разобьёт моё. И каждый хотел выиграть.

Я притворялся лучше. А может просто был сильнее.

Мы должны были улететь вместе. Но она приехала, а я — нет. Нет, на самом деле я приехал. Стоял и смотрел как она с волнением поглядывает на часы, потом с тревогой всматривается в летящую снежную крупу, потом в слезах рвёт на мелкие клочки моё письмо и бросает с трапа.

Она была молода, стройна, прекрасна. У неё были все шансы. Все — загарпунить меня в самое сердце. Заарканить. Окольцевать. И выиграть. Посмеяться и бросить, не приняв моё предложение. И я бы корчился как выброшенная на берег рыба, забывая её, разбиваясь о равнодушные острые камни, но… простил. Я был готов, что честолюбия в ней куда больше, чем чувств. Что играет она куда лучше меня. Смирился. Написал письмо. Купил кольцо. И со спокойствием человека, принявшего свою участь, приехал…

Но тот самолёт улетел без меня.

Совру, если скажу, что это далось мне просто.

В той победе был такой острый привкус поражения, что я не забыл его до сих пор.

И где-то в душе всегда знал, что за те её слёзы однажды придётся заплатить.

Только не знал, что иногда счета по всем долгам приходят одновременно.


— К далёкому и грешному… бегу по полю снежному… как будто всё по-прежнему… — улыбнулась одними губами Евангелина и в прах рассыпала шаткую надежду, что она простила. Я бы простил, но она затаила обиду. — Перейдём к делу, Сергей Анатольевич?

— Не возражаю, — согнул я ногу, уперев в стену и склонил на бок голову. — Семь лет назад ты представлялась страховым агентом, что разыскивает потерянную скрипку. Кто ты сегодня, Евангелина Неберо?

— Твой ночной кошмар, — прошептала она, нагнувшись к моему уху. — А по совместительству птица Сирин, приносящая дурные вести.

— Ну, что ж, спой, птичка, не стыдись, — пригласил я её присесть как радушный хозяин этой «однушки».

— Семь лет назад я заплатила тебе баснословную цену за скрипку Гварнери, — оглянулась она, пристроилась на краешек прикрученной к полу кровати и положила ногу на ногу. — И не задавала лишних вопросов, где ты её взял…

— Ну, насколько я в этом разбираюсь, страховой компании всегда куда выгоднее заплатить небольшую сумму тому, кто найдёт дорогой инструмент, нежели полную сумму страховки владельцу. А в мире нет ни одной известной скрипки, которая не была бы застрахована.

Именно поэтому красть такой инструмент ради наживы нет смысла — продать его невозможно.

— Именно так страховая компания и сделала. Поэтому мы и сошлись. В цене, — качнула она стройной ногой, давая понять, что я продешевил. Она перепродала скрипку настоящей страховой компании и нагрела на этом свои изящные лапки. Не буду её расстраивать, что знал. — Но у тебя было только одно условие.

— Чтобы владелец не знал от кого ты получила эту скрипку, — напомнил я.

— Совершенно верно. Но кое-что изменилось.

Я приподнял одну бровь, давая ей слово.

— Прежний владелец умер, — расстегнула она замок на сумочке, что висела у неё на плече. — А новый непременно хочет знать кто это мальчик, что закончил обычную советскую музыкальную школу, — достала она старую фотографию и протянула мне, — и катался с горки на футляре, в котором лежит скрипка стоимостью двадцать миллионов долларов.

— Дети, им разве объяснишь, — улыбнулся я, глядя на себя десятилетнего, в пальто с оторванной пуговицей, в зимней шапке набекрень. В руках у меня действительно был старенький футляр со скрипкой.

Что мама принесла мне потерянного Гварнери, мне и в голову не приходило. Я и слов таких не знал. Мальчуган со скрипочкой у подбородка, что пилил на ней гаммы на радость близорукого учителя, не подозревал ни о цене, ни о ценности инструмента, ни о том, откуда он взялся. Пока не вырос.

— И зачем эта информация твоему новому хозяину, госпожа частный детектив? Или у тебя есть какой-то другой, особый статус? Посол? Эмиссар? Парламентёр? Посланец? Кроме птицы Сирин, приносящей дурные вести? Может, легат?

Она усмехнулась.

Я и тогда догадался, что она из охотников за сокровищами, что называют себя детективами по поиску украденных ценностей, но по сути гробокопатели, то есть работают ради личной наживы. И сейчас, увы, не питал иллюзий почему прислали именно Евангелину: у неё ко мне личные счёты, и она мечтает поквитаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍В общем, в той жопе, что теперь называлась моя жизнь, в игру только что вступило ещё одно клацающее зубами чудовище, мечтающее откусить мне голову, и мои шансы выкарабкаться стремительно понеслись к нулю.   

— Потому что этот мальчик вырос, — Ева встала. — И по неосторожности, или по глупости, а, может, в силу излишней самоуверенности решил наступить на хвост некоему гражданину Шахманову, от которого мой новый работодатель был очень заинтересован получить часть некой коллекции, что была украдена без малого сорок лет назад. Одним из экспонатов которой, кстати, и была та самая скрипочка.

Не совру, я даже с облегчением выдохнул.

Во-первых, потому, что благодаря Женькиным талантам и упорству теперь знал, что это за коллекция. Пусть не успел раскопать больше: и не до того было, и возможностей не хватило — сервера не работали, да и времени. Но я знал. И только что услышал, что её настоящий владелец, видимо, тот самый Александр Вальд, умер. 

Во-вторых, потому что понял, что злые дяди, не получившие своих шедевров, знают не больше меня. Мой хитровыебанный папаша сумел хорошо запрятать концы в воду. И, наверное, не зря сорок лет петлял как заяц, раз эта история всплыла только сейчас. И не смерть ли Вальда послужила толчком? И теперь дяди хотят знать кто я, кто за мной стоит, как много я знаю, правда ли у меня есть то, что у меня есть. И, главное, как бы это отобрать. Прибрать к загребущим ручкам, а меня слить.

— Зачем же нам посредники в качестве какого-то господина Шахманова, если то, что надо твоему работодателю есть у меня?

— Хороший вопрос, Сергей Анатольевич, — усмехнулась Евангелина.

Она встала так близко, что я видел ложбинку между её грудок в вырезе миниатюрного платья. Чувствовал запах духов, тех самых, да, знакомых, не забытых, чего уж. Слышал её дыхание. И, наверно, должен был разволноваться. Но вместо этого ощутил лишь раздражение от этого дешёвого спектакля. Зверски бесило, когда во мне пытались пробудить инстинкты, словно мужик — это всегда примат, думающий членом. Да, физиология — сильная вещь, мы не можем контролировать рефлексы: член, может быть, и встанет, но думаю-то я всё равно головой куда его сунуть.

— Господин Шахманов обижен и требует сатисфакции? — сместился я в сторону, расправил плечи. Вырос над ней во весь свой немалый рост и слегка толкнул бёдрами. Девочка, я хоть и давно наигрался в эти игры, но тоже умею пользоваться и своими физическими данными, и их преимуществами. 

— Это раз, — пришлось ей задрать голову, чтобы на меня посмотреть. Я сдержал смешок: а дыхание то у неё сбилось. Хоть она отчаянно не подавала вида. — И за ним стоят люди, которым мой работодатель мешать не будет. Это не его проблемы. А два: он не собирается платить за то, что может взять даром. За то, что ты сам ему принесёшь, если хочешь отсюда выбраться живым и невредимым.

Я улыбнулся. Ну что ж, бинго! Так я и думал.

— Без-воз-мез-дно, — прогнусавил я, — то есть даром, госпожа Неберо, получить утерянную коллекцию из моих рук мог бы только один человек — её настоящий владелец, к тому же потерявший при ограблении сына. В крайнем случае, его вдова, дети, внуки. Ты работаешь на его семью?

Она засмеялась. Громко. Заразительно. Фальшиво.

Подозрительно. Очень подозрительно.

— Я не имею права разглашать имя человека, на которого работаю.

— А я и не спрашиваю. Просто передай этому человеку, что даром, то есть в обмен на мою безопасность, было ровно до того момента как я увидел отблеск линзы оптического прицела, смотрящего на меня. В тот момент, когда пуля ударилась в грудь человека, что меня заслонил, акции твоего хозяина автоматически упали до нуля. А когда за мной закрылась вот эта калитка, — показал я на обитую железом дверь с глазком и «кормушкой» — окошко, через которое подавали еду, — а всё, что принадлежит мне, стало стремительно превращаться в пепел, начал крутиться счётчик. И чем активнее стараются меня нагнуть, мне плевать кто, Шахманов, те, кто стоит за ним, твой хозяин, или те, кто против него, счёт этот всё больше и больше. И когда я отсюда выйду — а я выйду! — я его предъявлю.

— У меня нет хозяев, я сама по себе, — передёрнула она плечиками.

— Правда? — хмыкнул я. — Это ж скольким надзирателям в этой тюряге ты дала, чтобы тебя сюда проводили с такими почестями?

Но то, что она не хотела говорить, я услышал. А, впрочем, и так уже знал: она здесь прежде всего ради себя, а уже потом ради того, на кого работает.

— Грош цена тебе как парламентёру, если ты не в курсе, что я давно не клюю на голые сиськи. Так что пусть твой хозяин подотрётся той картинкой, где он спит и видит, как нищий, никому не нужный, опущенный Моцарт на коленях несёт ему свои секреты и умоляет их взять. Передай ему — вот! — хлопнул я по бицепсу и резко согнул руку, выставив средний палец.

Она засмеялась. Громко. Заразительно. С претензией на искренность.

— Шут ты, Моцарт.

— Да, я шут, я циркач!.. Так что же!.. — пропел я басом, взмахнув рукой. — Пусть меня так зовут вельможи…     

— Безумный, отважный, но шут, — покачала она головой.

— Да хоть клоун. Скажи своему хозяину, чтобы послов ко мне больше не присылал. Захочет поговорить — знает, где меня найти. Свидание окончено, — я пересёк камеру и постучал в дверь. — Охрана!

— Я слышала ты женат, — послушно пошла она следом, делая вид, что ей всё равно. Но, подозреваю, именно за этим пришла, а не за тем, чтобы озвучить мне условия сделки.  

— Нагло врут, — улыбнулся я. — Я счастливо женат.

И снова этот смех. Звонкий. Смелый. И всё такой же натужный.

— А ты? — спросил я, когда она отсмеялась. — Замужем?

— Счастливо женат?  — словно не услышав мой вопрос, она подняла с койки Женькино письмо. Побежала по нему глазами, улыбаясь, кивая.

Я едва держал равнодушную мину. Едва справлялся, чтобы не вырвать лист у неё из рук, не заскрипеть зубами, не сжать кулаки. Останавливало меня только одно — письмо уже читал цензор, а, значит, его может получить кто угодно. У зэков нет ничего личного.

— Ты так усердно старался всех убедить, что с этой девочкой у вас всё по-настоящему, что даже женился?  — перевернула она лист, читая дальше.

— Неужели зря? — делано удивился я.

— Зря, — отвела она руку с письмом в сторону и посмотрела на меня. — И чем сильнее ты старался, тем меньше тебе верили. Эта же та самая девочка, чья мать работает в том же музее, что и твоя? Какое чудное совпадение!

— Бывает, — невинно пожал я плечами.

— Та самая, что случайно из знатного рода Мелецких-Стешневых? Правнучка княгини, внучка знаменитой художницы. Чья семья регулярно отдыхает в Италии на озере Комо на бывшей вилле их бабки, знакомой с Муссолини? Дружит с хозяином небольшого швейцарского часового заводика в Люцерне? Как я умилялась этой историей, когда узнала, что ты спёр наследницу знатного рода прямо в день её совершеннолетия. Так боялся, что тебя опередят?

Я демонстративно оглянулся.

— Да вроде очередь из женихов не стояла.

Она проигнорировала шутку. И лицо её ожесточилось.

— Ну глупышка понятно, влюблена, — небрежно бросила она письмо на пол, — кто бы сомневался, что ты её очаруешь. Но раз она до сих пор пишет тебе такие проникновенные письма, значит, ещё не знает, как жестоко ты над ней посмеялся?

Теперь не улыбались даже её губы. Пронзительно зелёные глаза смотрели холодно. Я точно знал почему. И мне тоже стало не до смеха.

— Слухи о моём бессердечии сильно преувеличены. Я приехал, Ева. Приехал тогда в аэропорт.

Она сложила руки на груди, давая мне слово.

— На тебе было пальто, что ты сшила по лекалам прабабушки. И шарф, что подарила умирающая от лейкемии подруга. Ты всегда надевала его, на счастье. Он был разноцветный радостный и подходил ко всему, кроме…

— …кроме этого пальто, — добавила она, нахмурившись.

Но я был уверен: не дрогнула. Не убедил.

И что бы сейчас ни сказал — убедительнее бы не стал.

Она желала отмщения, расплаты. Возмездия.

Ни истина, ни справедливость её не интересовали.  

— Я стоял в старом здании аэропорта, что тогда только начали перестраивать, — всё же сделал я ещё одну тщетную попытку. — Как раз напротив. Помнишь, там такое было? Тёмное, заброшенное. Сейчас его уже открыли. А у частного самолёта, суперджета с острым носом, у которого стояла ты, был красный хвост с белой надписью. Я приехал, Ева.

Я почти слышал этот вопрос, что повис в воздухе: Тогда почему?

И уже готов был сказать: Не знаю!

Клянусь, тогда я не знал почему так и не спустился. Почему так и остался стоять, сжимая в руке коробочку с кольцом.

Но она не спросила.

И хорошо. Я бы соврал.

Потому что сейчас знал: просто это была не Она.

— Зря ты думаешь, что победил тогда, — встала она в проёме наконец открывшейся двери. — Ты потерял больше.

— Возможно, — вздохнул я.

— Нет, совершенно точно. И… я не замужем, раз уж ты спросил, — улыбнулась она и посмотрела, словно сомневалась: сказать или нет?

Не сказала. Смерила взглядом. Усмехнулась. И вышла.

Проклятье!

Я стукнул кулаком в стену, едва с грохотом закрылась дверь.

И бил, бил, бил, пока на побелке не стали оставаться кровавые следы, а костяшки уже саднило так, что я с трудом терпел.

Мне надо выйти отсюда! Выйти во что бы то ни стало! Или я потеряю самое дорогое, что у меня есть — именно этого я теперь боялся больше всего — моё Солнце.   

Я поднял Женькино письмо, прижался к нему губами, вдыхая запах бумаги.

Упал на шконку. Невидящими глазами уставился в строки.

И вдруг, словно сквозь них, в том месте, где моя девочка писала про свой день рождения, увидел лицо человека, с которым разговаривал её отец, когда мы танцевали.

«Коротышка в дорогом костюме с приличным брюшком и блестящим носом, что был похож на Пьера Безухова», — описала его Женька, когда гадала кто же её «жених».

Но я видел не его, а того, кто стоял рядом, был раза в три старше двадцатилетнего Толстовского героя, не так добр и простодушен, высок, статен, породист и скорее сошёл бы за постаревшего Болконского.

И он смотрел не на Женьку, а прямо на меня.

Гость господина Разумовского, что представил нас друг другу на показе, меценат фонда князя Дмитрия Романова, на чей благотворительный бал мы не пошли, владелец того самого маленького часового заводика в Люцерне, о котором словно вскользь упомянула Ева… Андрей Ильич Шувалов.

Я видел его за свою жизнь несколько раз. При разных обстоятельствах.

Кажется, я знал таинственного работодателя Евангелины.

И, кажется, мой ответ ему не понравился…

 Глава 7. Евгения


«Сергея перевели в общую камеру. Господи, в общую камеру…» — всё повторяла я, меря шагами гостиную в квартире родителей. Эти новости пришли от адвоката только что.

— Это же плохо?

Не в силах сидеть, я ходила вдоль шкафов с безделушками, бабушкиных картин, тяжёлых портьер на окнах, у одного из которых, меланхолично подпирая плечом косяк, стоял Иван и хмуро смотрел на такой же хмурый осенний город.

— Да, — как обычно исчерпывающе ответил Иван.

— Так я и думала, — кивнула я.

Повернула, огибая большой овальный стол, вокруг которого стояло ни много ни мало, а двенадцать старинных, обитых зелёной кожей, настоящих гамбсовских стульев. И пошла дальше, вдоль стены с портретами своих знатных предков, боясь даже спросить, чем. Я знала и так: у Моцарта было столько врагов и такой непримиримый характер, что в СИЗО он легко наживёт себе новых. 

Антон был у Целестины. Диана в школе. Руслан, обложившись ноутбуками, строил какую-то нейтронную сеть, и мы боялись даже дышать в его сторону. А я после университета взяла с собой к родителям Ивана, только чтобы снова не ругаться с отцом.

Честно говоря, я бы не приехала совсем, но меня попросил о встрече Барановский. И не придумал ничего умнее, чем назначить её у моих родителей. А сам опаздывал уже на двадцать минут.

 — Ванечка, может, чайку? — водрузила мама на консоль — маленький пристенный стол с узкой мраморной столешницей, букет, что купил по дороге Иван.

— Спасибо, Елена Григорьевна, — в третий раз отказался он от приглашения.

С того дня как Эля очнулась, а Диане сделали странное предсказание он стал как-то особенно задумчив. Или это началось раньше, когда посадили Моцарта? Или чуть позже, когда к нам переехала Сашка?

У меня было стойкое ощущение, что он хочет что-то мне сказать, но поговорить всё не получалось.

И очередного скандала с отцом избежать тоже не удалось.

— Ты должна развестись, — категорически заявил мне отец полчаса назад.

Пригласил в свой кабинет. И поставил ультиматум.

Первый раз, в день похорон дяди Ильдара, он был не мягче.

— У тебя должна быть нормальная жизнь. Сколько ты собираешься ждать этого зэка, которому грозит двадцать лет за убийство твоего дяди?

— Столько, сколько надо, — одарила я отца взглядом, что мне достался от него. Непримиримым. Жёстким. Волевым. — Тот, кого ты зовёшь моим дядей, хотел меня изнасиловать. И, клянусь, если бы могла, я воткнула бы тот железный штырь, которым защищалась, ему не в ногу, а в глаз. Ты и от меня бы тогда отрёкся и звал убийцей?

— Конечно, ты защищалась. Но… — он скептически поджал губы.

— Что «но»? Думаешь мне показалось? А он просто хотел поправить трусики своей крестнице. Так, видимо, надо расценить, когда он загнул меня на стол и задрал платье.

Отец скривился так, словно лизнул тухлый лимон. Была бы воля моего благочестивого папа̀, он бы и уши заткнул: так ему было неприятно, так не хотелось этого слышать. И так упрямо не хотелось верить, что всё это правда.

— Думаешь, я вру?

— Нет никаких доказательств… — начал было он.

— Значит, мои слова для тебя не доказательства? — крикнула я прошлый раз.

— Ты как с ума сошла со своим Моцартом, — нервно снял он очки, бросил на стол, даже не уложив в неизменный футляр, сегодня. — Думаю, ради того, чтобы его оправдали, ты бы и не такое придумала.

— Интересно, и как эта ложь может повлиять на ход расследования, если у меня даже показания не брали? — проводила я отца взглядом, когда, поднявшись с рабочего кресла, он пошёл заводить свои чёртовы напольные часы с боем. — Я его жена, я имею право не свидетельствовать против мужа. Какой смысл мне врать тебе?

— Тот же самый, Солнышко, — приторно мягко прозвучал его голос.

— Не зови меня больше Солнышко! Не смей! — выкрикнула я. — Твоё Солнышко умерла, когда ты продал меня тому самому Моцарту, в чьих услугах ты так отчаянно нуждался, и от которого так легко отмахнулся сейчас, когда он в беде. А он и тогда заступился за меня, и сейчас сел лишь потому, что меня обидели. Но о чём я! Что ты знаешь о том, чтобы защищать тех, кто тебе дорог! — я вышла, хлопнув дверью.

Сегодня меня трясло. До сих пор, хотя отец, выйдя буквально следом за мной, уже уехал. Ещё трясло, как бы бодро я ни расхаживала по гостиной.

Прошлый раз я целый день проплакала. И не пошла к маме, зная, что поставлю её в сложную ситуацию: выбрать между дочерью и мужем. Тем более, не я ли уговорила её с ним не разводиться. Я поехала к Сашке.

И в тот день окончательно поняла, что она мне сестра.

Она одна меня и поддержала, и буквально приказала не сдаваться.

— Пойми, им трудно принять, — имея в виду родителей, мерила она шагами гостиничный номер, — что человек, которому они доверяли, любили и ценили оказался подлым гнусным типом. Вором, лгуном и насильником. Их бы в тюрьму посадили из-за Сагитова, они бы и тогда не поверили. А на похоронах было столько уважаемых людей, о первом помощнике прокурора наверняка говорили проникновенные речи — не удивительно, что они винят человека, который его убил, а этого мерзкого козла считают невинно погибшим ягнёночком.

— Лучше бы я его убила, а не Сергей. Пусть бы меня посадили. Без Моцарта всё рушится, а я ничего не могу с этим сделать, — рыдала я. — Только подписываю и подписываю чёртовы бумаги, что мне приносят и приносят его директора, юристы, управляющие. Все эти взрослые умудрённые опытом дяди и тёти идут ко мне, потому что он всё оставил на меня. Все доверенности. Все права. Всё! А я по сути кто? Никто!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она улыбнулась.

— Ты его жена, дурочка. Хоть я до сих пор не могу в это поверить. Но, черт побери, — Сашка покачала головой, — он тебя любит. Он тебе доверяет. Он в тебя верит. И ты не имеешь права сдаваться. Только не сейчас. Никого не слушай! Особенно нашего трусливого отца. И прекрати реветь — не разбивай мужу сердце! Ему и так трудно. Держись! Ты ему нужна, как никто другой.

 Вытирая слёзы, я пыталась услышать в её словах ревность, обиду, фальшь, но она, чуть не устроившая истерику в аэропорту, увидев нас с Сергеем вместе, звучала так чисто, сильно, искренне и преданно, словно всё для неё изменилось. Может, потому, что Сашка ждала ребёнка. Может, потому, что, наконец, ушла от мужа. Может, по каким-то другим причинам, о которых я пока не догадывалась…

Я посмотрела на Ивана. И остановилась.

— Всё, домой! — хлопнула ладонями по столу. — Сколько можно ждать.

— Он приехал, — повернулся Иван от окна. 

И буквально через минуту запыхавшийся потный Барановский ввалился в гостиную.

— Прости. Прости за опоздание, Солнышко, — обнял меня Михаил. — Такие пробки сегодня на дорогах. Протянул руку Ивану, — Михаил Барановский, муж Александры, сестры Евгении.

— Иван Артемьев, — коротко пожал его пухлую руку мой неизменный телохранитель и встал рядом.

— Простите, вы не могли бы оставить нас одних. Это все же сугубо семейный разговор, — скользнул Михаил по Ивану выталкивающим взглядом и повернулся к маме, внёсшей в комнату поднос с чаем. — О, спасибо, спасибо, Елена Григорьевна. Не откажусь. Совсем замотался сегодня.

— Как ты любишь, Мишенька. И пирог, и вареньице, — накрывала мама на стол.

— Простите, не услышал ваш ответ, господин Артемьев, — с удовольствием заняв стул, обернулся Барановский, когда мама вышла. — Или, может, вы не по…

— Я понял. Но это исключено, — убедительно качнул головой Иван.

Его синий взгляд буравил Барановского недобро.

— Вот как, — изумлённо-недовольно похлопал тот ресницами, когда я подтвердила, что Иван останется. — Ну что ж, тогда начну с хороших новостей. Я нашёл способ как вытащить Сергея Анатольевича из… — он деликатно кашлянул, словно говорит о чём-то неприличном, о чём в этом доме говорить не принято, — затруднительного положения.

Пусть мне категорически не понравилось неожиданное высокомерие, с которым Барановский обращался к Ивану, я превратилась в слух. В нюх, в зрение, в средоточие всех органов чувств, боясь пропустить хоть слово, хоть всхлип его потёкшего от горячего чая носа, ловя и запах истомлённой в пироге рыбы, и вид чаинок, кружащих в хороводе на дне его чашки.

Он сказал, что может вытащить Сергея из тюрьмы.

Сейчас он был для меня Царь и Бог.

— Есть один уважаемый член Совета Федерации, что в данное время по состоянию здоровья находится на лечении, — довольно сёрпал душистым напитком Михаил, кратко излагая суть дела. — И это очень нам на руку.

— Это чем же? — всё так же хмуро спросил Иван, пока я пребывала в некоторой прострации, осмысливая сказанное.  

 — Это даёт некий задел по времени... — воровато оглянулся Михаил и понизил голос. — Ведь, как я понял, с финансовой стороной вопроса возникли небольшие трудности?

Я ни хрена не поняла суть процедуры и как он собрался озвученное обстряпать, — всё же в политике и устройстве власти я не разбиралась совсем, — но едва сдерживала радость, уже безоговорочно веря, что всё у Михаила получится.

— А это, видимо, плохая новость, — явно не разделял Иван мой оптимизм. — Что нужны деньги. Счета Сергея Анатольевича арестованы.

— Нет, нет, деньги есть, — буквально подпрыгнула я. — У меня есть. Сколько надо? — отмахнулась от едва заметно покачавшего головой Ивана.

Испачканной вареньем вилкой Барановский написал на ободке фарфоровой тарелки цифру. И тут же стёр.

— Ничего себе, — выдохнула я.

Количество нулей остужало.

А мне казалось того, что оставил мой щедрый Фей на счету — это просто несметные богатства. Оказалось, впритык. То есть совсем впритык, даже с учётом того, что часть этих денег принадлежит отцу. Я их не отдала. Хотела швырнуть ему в лицо. Но пока не успела. А ведь нужно ещё на что-то жить, платить за квартиру, прислуге, адвокату, да мало ли на что могут понадобится деньги. Ещё и Сергей категорически запретил тратить мои средства на него. Только в крайнем случае.

 Но это же был крайний случай?

— Это не наш вариант, — покачал головой Иван, правильно оценив выражение моего, боюсь, побледневшего лица. 

В такие моменты он мне до жути напоминал Моцарта. Особенно когда встал у моего плеча и, пользуясь тем, что мама принесла ещё какие-то яства с пылу с жару и Барановский отвлёкся, шепнул: «Ты слишком заинтересована. Не показывай вида. И не давай ему лишней информации».

Я хотела возразить, что это же Мишенька, что мы с ним друзья, родня, что я сто лет его знаю, но перед глазами возникло лицо другого друга, дяди Ильдара, пинающего меня на полу, и осеклась.

— Есть другие предложения, Михаил? — спросил Иван.

Приветливо улыбнувшись маме, Барановский проводил её глазами, а потом заметно скис. С видом резко насытившегося человека он бросил вилку, отодвинул тарелку с недоеденным куском.

— Ну-у-у, я уже объяснял Сергею Анатольевичу, — вздохнул он.

— Сергея Анатольевича здесь нет. Но есть его жена, — стоящий за моим плечом Иван сейчас как никогда напоминал рыцаря на страже королевы. — И она хотела бы услышать, что вы пришли не с единственно возможным вариантом.   

— Нет, ну, можно, конечно, попробовать уговорить кого-нибудь отказаться от своего мандата добровольно. Или скажем, если вмешается лично президент, ведь по новым законам тридцать членов парламента — назначаемые лично им должности, — засмеялся Барановский, словно это его так развеселило, что к нему вернулся аппетит. Он довольно облизал ложечку и полез в вазочку с вареньем. — Он может кого хочет уволить, кого хочет назначить. Тогда, спору нет, — причмокивал он ягодкой прозрачной от сиропа клубнички, — никто не посмеет возразить. Но, — поёрзал на стуле, — тогда вопрос встанет в половину суммы.

— А эти полсуммы на что? — спросила я как можно равнодушнее. Училась на ходу.

— На голосование. Когда прокуратура поставит вопрос о снятии юридической неприкосновенности, боюсь, не все захотят поддержать неизвестного им сенатора.

— Справедливо, — кивнул Иван.

— Ну, думайте быстрее, — Михаил опрокинул остатки чая в рот, выплюнул чаинку, бросил на стол салфетку. Встал и улыбнулся мне ласково. — Солнышко, можно тебя на минутку? Простите, Иван, мы по личному вопросу, — потянул он меня за локоток к выходу.

Я наивно подумала, что речь снова пойдёт о Моцарте.

Но, остановившись в глубине длинного коридора, он заговорил о Сашке.

— Солнышко, прости, что я тебя вмешиваю, — кашлянул Михаил, словно у него запершило в горле. — Но ты, наверное, в курсе, что Саша от меня ушла.

— Да, — как учил меня Иван, воздержалась я от пояснений, что, так и просились на язык: «Конечно, ведь она живёт у меня. И она беременна. И разводом занимаются юристы Моцарта».

— Ты не могла бы, — снова кашлянул он, — ни в службу, а в дружбу, организовать нам встречу.

И я снова чуть не выпалила: «Говно вопрос!». Но что-то меня остановило. Даже насторожило.

В этот раз не убедительный шёпот Ивана «не давай ему лишней информации», а заискивающий голосок самого господина Барановского, это его нетерпеливое переминание с ноги на ногу, суетливые движения, которыми он крутил на пальце обручальное кольцо.  

— Я… Мне… — заикалась я. — Мне надо сначала поговорить с Сашей.

— Конечно, конечно, Солнышко, я понимаю, — кивнул он.

И так стало его жалко, когда он обречённо повесил голову.

При Иване он был агрессивно-важничающим, таким суетливо-храбрящимся, агрессивно подчёркивая своё привилегированное положение в этом доме, а, может, и вообще своё положение, значимость. Но сейчас я видела настоящую тоску. И неподдельную грусть.

Кто бы мог подумать, но я чувствовала то же самое. Только Сашка ушла от него сама, а нас с Сергеем разлучили. Но разве это важно: Михаил любил Сашку, я любила Мо. И разлука нас убивала.

— Миш, — я погладила его по плечу, первый раз так по-панибратски, — мне очень жаль.

Он ткнулся в моё плечо лбом и так тоскливо вздохнул, что у меня сердце оборвалось.

— Есть ещё вариант, — сказал он тихо. — Мне кажется, если бы ты поговорила с отцом, — он поднял голову. — Ведь он тоже действующий сенатор. То я мог бы…

— С отцом?! — перебила я. До меня доходило как до утки, что именно Михаил предложил. И буквально парализовало от ужаса, когда я поняла, что должна попросить отца отказаться от своего кресла в Совете Федерации в пользу Сергея. После всего, что он мне наговорил. После всего, что я от него услышала…

— Твой отец мне обязан, — пояснил Барановский. — И даже, не побоюсь этого слова, должен. Денег. Много. Он занял, когда покупал особняк. Но, если это поможет вернуть жену, я готов простить ему долг. Я даже сам с ним поговорю и предложу.

— А это может тебе помочь? — опешила я.

— Твой муж сказал, что вернёт мне жену, — невысокий, полненький, он взмахнул руками как упитанный лебедёнок с подрезанными крыльями, что не может взлететь, — если я помогу ему выйти. И я сделаю что угодно ради неё.

О, чёрт! Я выдохнула.

Чёртов Моцарт! Так вот почему он взялся помогать Сашке. Вот почему поселил её в свой блядский номер «1221». Вот почему приставил охрану. Он, как всегда, знал, или предвидел, что может сесть, поэтому подстраховался. Сашка пришла к нему сама. Но теперь он использует её как наживку. Как средство давления на Барановского.

И умело, надо сказать, использует.

Первый раз я не знала восхищаюсь им или ужасаюсь.

Первый раз не понимала радоваться, что он такой умный и хитрый, или возмущаться, насколько подло поступает. Или он знает секрет как заставить Сашку вернуться к мужу? Как заставить её полюбить этого некрасивого коротышку, для которого на ней сошёлся свет клином? Или, главное, всё же выбраться из тюрьмы, а там они пусть сами разбираются? 

Я бы и дальше хлопала глазами, но в дверь позвонили, а мама крикнула из кухни:

— Солнышко, открой, пожалуйста!

— Миш, я с ней поговорю, — кивнула я и побежала открывать.

Иван молча проводил меня глазами.

— Андрей Ильич, — отступила я в прихожую, распахнув дверь перед господином Шуваловым. У нас в семье его называли «граф Шувалов». Но каждый раз, когда я слышала это «граф», вспоминала бабушку, что его почему-то не любила и всегда презрительно фыркала: «Граф! Этих Шуваловых как конь наёб, поди пойми кто из них граф, а кто так».

— Евгения Игоревна, — степенно поклонился статный пожилой мужчина.

Я не испытывала к нему никаких особых эмоций, как и к большинству отцовских влиятельных знакомых. Меня удивил тот факт, что граф нанёс визит, когда отец уехал, но я вежливо промолчала.

А граф положил трость. Снял перчатки. Бросил на спинку стула сырое от дождя пальто. И, перевесив трость на сгиб локтя, проследовал за мамой, что освободилась и вышла его встретить.

«Он приехал к маме?» — ещё больше удивилась я, провожая их глазами.

Но у меня в кармане зазвонил телефон и — граф Шувалов, разговор с Барановским — всё отошло на второй план, когда адвокат сказал, что мне разрешили свидание с мужем.

 Глава 8. Евгения


Вновь оказаться в руках мужа — это было похоже на сказку, на волшебный сон, на сбывшиеся мечты.

«Только не плакать! Не плакать! Не плакать!» — уговаривала я себя, глядя на его разбитую губу, на сбитые костяшки и старалась не думать про синяки — подрался? избили? — когда на ходу он расстегнул знакомый спортивный костюм.

— Малыш, — выдохнул Сергей, и прижал меня к себе, едва дверь в комнату для семейных свиданий захлопнулась. Потянулся к лицу, к волосам, к губам. А потом подхватил на руки и прижал к стене.

Я бы всё равно не устояла. Вспыхнула как спичка. Завелась мгновенно.

Ноги подкашивались от его близости. Голова кружилась. Дыхание сбилось. И всё, что хотелось говорить, сдирая платье: «Мой… мой… мой… мой».

Мой родной. Мой любимый. Мой желанный. Мой…

— А-а-Ах! — выдохнула я в его плечо, когда он в меня вошёл.

— М-м-м-н! — застонала, обвивая его шею руками, когда начал двигаться.

И на каждый толчок, на каждый его резкий выдох, на каждое упругое движение ягодиц умирала и воскресала вновь.

Мысли рождались и не заканчивались, перекрикивая друг друга, перебивая, жаля:

Пусть это никогда не заканчивается, пусть…

Господи, как я соскучилась, как невыносимо я соскучилась…

Я не отпущу его, я не смогу. Не смогу больше с ним расстаться…

— Я люблю тебя, — ловила я его губы.

— Люблю, — шептала сквозь солёный вкус крови.

— Тебя! Одного… А-а-А! — всхлипывала, дрожа в предвкушении неминуемой разрядки.

И в блаженном мареве небытия, ловя судороги его сильного тела, истаивала тонким облачком в его небесах, теряя связь с реальностью, рассудок, сознание.

— Привет! — открыла я глаза, чувствуя себя, словно возродилась из пепла.

— Привет! — улыбнулся он, поставив меня на пол, вытер пот, что тёк по лицу, вытер кровь, что текла с рассечённой губы и уткнулся в шею. — Как же я соскучился. Но мне понравилось так здороваться.

— Надо ввести в привычку, — погладила я его по лысой, гладко выбритой мокрой голове, ощупывая старые шрамы, свежую ссадину.

— Обязательно, — согласился он.

Куда мы двигались дальше, о чём спрашивал он, что отвечала я, как мы оказались на узкой койке, что стояла в маленькой камере — я не помню. Да разве это было важно — слова, действие, движение. Важными были звук его голоса, тепло его рук, запах его кожи, колкость его щетины.

— Ты решил отпустить бороду, — провела я рукой по лицу.

— Говорят, в мужском коллективе всё просто: кто с бородой, тот ебёт, а кто без — того ебут, — засмеялся он, увидев моё вытянувшееся лицо. — Прости, тюремный юмор.

— Для человека, на котором живого места нет, — вела я пальцем по рёбрам, покрытыми синяками, — ты что-то слишком радостный.

— Малыш, когда ты видела меня без синяков? Это моё обычное состояние. День прошёл зря, если я не отдам кому-нибудь печень или не получу две пули в грудь.

Чёрт бы тебя побрал, Моцарт! Ну как у тебя это получалось? Как выходило, что рядом с тобой ничего не страшно? Как ты умудрялся вселять в меня эту веру в завтрашний день, эту уверенность, спокойствие, счастье просто тем, что был рядом?

— Ну, рассказывай, бандитка моя, — улыбнулся он. — По лицу вижу, ты столько всего хочешь мне поведать. Как там Иван? Целестина? Антон? Ему правда нравится Ди?

— Не знаю, — села я. Прислонилась спиной к стене и закинула на него ноги. — Но это не только я заметила. И Сашка. И Эля. И даже обе её подружки.

— Серьёзно?! — выпучил он глаза. — У Целестины есть подружки?

— Твоя Эля такой бездонный сундук с секретами, что я даже не знаю, что выпрыгнет из него в следующий раз, — усмехнулась я.

Под аккомпанемент его «хм…», «м-да» и «оба-на» я рассказала про ритуал. В конце он даже присвистнул. Но не спросил ни про светящийся камень, ни про молитву, что я даже принесла ему показать, достала из кармана. Телефон Кирки, что я вдруг обнаружила на обратной стороне, навёл его совсем на другие мысли.

— А Элькин телефон? У Руслана получилось что-нибудь узнать?

— Получилось, — убирая картонку в карман я вдруг подумала: а не специально ли Кирка её «забыла». Не позвонить ли ей? — Может, не так много, как хотелось бы. Но голосовое сообщение, приказ, что она получила, был адресован не ей. Его переслала некая Лилит. Тебе это имя о чём-нибудь говорит?

— Не больше, чем Кирка и Химара, или как там ты назвала этого вьюношу? Химар?

— А название «Дети Самаэля»?

Сергей выразительно моргнул: закрыл и снова открыл глаза.

Что?

— Ясно, — кивнула я. — Но хотя бы выжженный у неё между лопаток крест ты видел? Не мог не видеть.

— Ну, крест видел, да. История там была пренеприятнейшая. Её чуть не сожгли живьём на костре. Привязали к настоящему столбу на настоящем эшафоте, сена вокруг наложили. Мы едва успели. Я видел, как заживал этот шрам, делал ей примочки с медным купоросом: так моя бабушка ожоги лечила. А Катина мама работала в аптеке — давала мази разные обезболивающие, от воспаления. Мы с Катей как раз собирались пожениться, а Целестине тогда едва исполнилось семнадцать, — рассказывал он спокойно, словно и не про себя. — Они как-то связаны? Эти «Дети» и перевёрнутый крест?..

— Очень тесно, — ответила я. — «Дети Самаэля» выжигают такой знак своим адептам как символ посвящения. Это тайное братство, сыны и дочери которого — люди с уникальными способностями. Не обязательно экстрасенсорными, любыми. Иногда это высокий болевой порог, точность стрельбы, идеальный слух или обострённое восприятие запахов. Иногда просто необычная внешность, редкие заболевания или особенности развития. В братстве их учат принимать себя такими как есть, дают возможность самовыражаться и развивать свои способности, оказывают поддержку и помощь. Что-то вроде Фонда Моцарта, только там собирают всяких фриков.

— С языка сняла, — усмехнулся Моцарт. Он слушал меня, положив руки под голову. И хмурая складка между его бровей становилась тем глубже, чем больше я рассказывала. — И эта Лилит тоже из братства?

— Подозреваю, вернее Иван подозревает, она лидер братства. Если верить интернету по каббале Лилит стала женой Самаэля после того как тот совратил Еву, и она родила от него Каина, а сама Лилит была первой женой Адама, а, когда он её бросил, стала злой демоницей. По другим источникам дама тоже мстительная: убивает детей и беременных женщин. И, возможно, имя это она взяла не зря. При посвящении адепты берут себе имена знаковых, нарицательных, мифических, разных пафосных персонажей, что чем-то им близки: Церцея — колдунья, Кассандра — прорицательница, Химар — по сути химера, два в одном. Пока наверняка трудно сказать. Элю я ни о чём не спрашивала. Да и слаба она ещё. Но почти все звонки на этот её телефон были от Лилит — так Эля назвала её в контактах. И «нераспознанный» был с того же айпи-адреса, как выяснил Руслан. Скажи, нам надо что-то с этим делать? Потому что это ещё не всё.

Сергей кивнул, побуждая меня продолжать.

— Ты видел руки своего отца?

— Неожиданно, — удивился он, закатил глаза к потолку и, сделав ими движение туда-сюда, словно что-то прикидывал, ответил:

— Левую. На правой он после аварии носит телесную перчатку. А что?

— Боюсь, там выжжен такой же крест. И, думаю, твой отец интересовался Дианой. Лет семь назад. Может, конечно, это не он. Но у твоего отца на руке крест точно был. И у мужчины, что приходил на танцы к десятилетней Диане — тоже.

Сергей резко сел. Я видела только спину. Но, потом, когда встал, его хмурые, обострившиеся черты лица мне совсем не понравились.

— Серёж! — подскочила я, вспомнив. Вот балда! Сижу, кормлю его разговорами! — Я же пельмени привезла. Мне разрешили, — кинулась я к сумке, что стояла у стола. — И Антонина Юрьевна ещё тут наготовила всякого, твоего любимого, — суетливо выставляла я на стол контейнеры, термос.

— Спасибо, малыш, — обнял он меня, чмокнув в шею, и, как коня оседлал лавку, что вместе с прикрученным к полу столом и раковиной, были в этой каморке «кухонной зоной».

Я деловито накрывала на стол под его внимательным взглядом. Хоть у меня руки и тряслись от волнения — я первый раз была в роли настоящей жены, ещё не привыкла. И, не вынеся тишины, чтобы скрыть смущение, снова затараторила:

— Иван тогда стал искать этого мужика и выяснил про «Детей Самаэля». Это всё я узнала он него. А ещё Кирка, ну та подруга Эли сделала Ди такое странное предсказание. И мать не мать. И отец не отец, — открыла я термос. — Бульон. Налить? В пельмени?  

Сергей остановил меня за руку, словно всё это время меня и не слышал, погружённый в свои мысли.

— Ты спросила, что вам с этим делать. Копайте. Подключай Руслана, Ивана, всех, кто с нами. Эльку, если хочешь спроси, если откажется говорить — не настаивай. С ней сложно, — он тяжело вздохнул. — Детка, я должен тебе кое-что сказать. Это важно, — потянул он меня вниз, заставив сесть. — Ну, ты знаешь, я не святой и не монах, и всё вот это бла-бла-бла. В общем, у меня были женщины…

Ледяной холодок прокатился по спине.

— Нет, — подняла обе руки, останавливая его. — Нет, нет и нет. Если сейчас ты хочешь покаяться и рассказать мне ещё о какой-нибудь своей бабе, я против. Мне хватает сестры, Целестины, прокурора города и того, что мне с этим приходится как-то жить и мириться. Больше я ничего знать не хочу.

— Малыш, — не сводя с меня глаз, скорбно покачал он головой, что, видимо означало: я должна это знать, нравится мне или нет. Но я и так еле держалась. Едва находила в себе силы не отчаиваться. Ещё одна его амурная история меня просто размажет. А мне нельзя падать духом, особенно сейчас, когда он в тюрьме. Нельзя. 

— Нет! — почти выкрикнула я. — Не делай этого больше со мной! Даже если ты спал с половиной города, даже если она пряталась под кроватью, когда с тобой была я, сейчас притаилась в туалете или навещала тебя до меня… Нет! Не рассказывай мне!

— Навещала?! — конечно, выхватил он из разговора самое главное. И, конечно, то, что я не хотела говорить да вырвалось само. — С чего ты взяла?

— Надзирательница на посту, что обыскивала меня и сумки, сказала, что я зачастила. У неё уже записано «жена» два дня назад.

Сергей выдохнул, повесив голову на грудь.

Эта чёртова покаянная поза разбивала мне сердце даже больше, чем его слова, но я сцепила зубы. Всё, что ещё добавила разговорчивая баба в форме про проституток, что водят к заключённым, про любовниц, что ходят сюда как на работу к таким вона, как мой, влиятельным, богатеньким, пока ощупывала вещи и унизительно заставляла меня, раздетую догола, приседать, и прочие подробности я оставила при себе. 

— Не вздумай мне ни в чём сознаваться, — предупредила я, когда он поднял голову. — И Целестину я твою придушу собственными руками, если она ещё раз скажет она будет у него в тюрьме, если это не про ветрянку или свинку.

Сергей приподнял брови, потом усмехнулся с выражением лица «Чему я удивляюсь?» и я была с ним совершенно согласна (Ты до сих удивляешься?), потёр руками лицо и махнул:

— Лей свой бульон!

— Он не мой. Он из-под пельменей. Чтобы они в нём не раскисли, пришлось везти отдельно, — опять затрещала я. Принялась рассказывать про Перси, про всякие глупости, глядя как он ест, пока он вдруг не замер и не перебил:

— И мать не мать? И отец не отец? Элька так сказала Диане?

— Не она. Кирка. Но Эля повторила. А потом добавила: «Но против буду не я».

— Конечно, против будет не она… — покачал он головой и положил ложку. — Против буду я.

 Глава 9. Моцарт


Против буду я! Если Антон начнёт заглядываться на Диану.

Да твою же мать! А я-то думал, что хоть это не моя проблема. Но нет. Моя!

Ещё как — моя!

Дианке семнадцать?.. Ей интересовался мой незабвенный папаша?..

Тоскливое чувство, что никак не отпускало меня, глядя на эту девочку, материализовалось в ответ: почему Сагитов получил пулю между глаз, когда сказал про дочь. Почему Иван, сын Давыда, пришёл ко мне работать. И почему его мать смотрела на меня так испуганно…

Диана моя дочь?! Моя чудом выжившая девочка, с шоколадными глазами своей матери, её смехом, её…

Грёбаное дерьмо!

А с этим-то мне что теперь делать?

Я гнал эти мысли как мог, пока рядом была Женька.

— Напомни Антону, что ей всего семнадцать и про уголовную ответственность за совращение малолетних, — строго предупредил я, чтобы хоть как-то объяснить, почему я против их отношений.

А ещё строго настрого запретил тратить деньги, что я ей оставил, на меня.

— Так надо, малыш, — провёл по её щеке, заглядывая глаза.

А что ещё я мог сказать? Они пригодятся тебе, если я отсюда не выйду? Что я могу не выйти? Убил бы Барановского за его самодеятельность у меня за спиной, за эту грусть в её глазах, за длинный язык, за то, что вообще посмел вмешивать в наши дела Женьку.

— Она же не вернётся к мужу, правда? Только ему нельзя об этом знать, а то он не станет тебе помогать, — смотрела она на меня укоризненно. Моя бесхитростная, светлая, искренняя девочка! За этот укор в её глазах Барановкого мало убить, его надо воскресить и убить снова.

— Есть такая вероятность. Но как знать, — покачал я головой, — она всё же ждёт его ребёнка. Иногда это всё меняет. И ребёнок становится важнее всего остального, — я тяжело вздохнул. — Да и Барановский, возможно, за время разлуки что-то для себя поймёт. И они начнут всё заново. Люди непостоянны. А женщины особенно, — улыбнулся я.

И мог бы аргументировать, рассказав, что однажды Александра Игоревна сказала: «Я его не люблю. Но не разведусь. Разведусь — он найдёт себе другую. Ещё, не дай бог, будет с ней счастлив. А вот хрен ему! Буду вероломно изменять». А уже пару недель спустя умоляла меня в аэропорту помочь ей с разводом.

Но ведь моя смышлёная девочка обязательно спросит где именно её сестра это сказала, а я не мог, да и не собирался делать ей больно. И врать тоже. Хоть это и давало мне право думать, что, оставшись без денег и всепрощения Барановского, Сашка снова передумает. И, возможно, со второй попытки у них даже всё сложится.

— Тогда пусть так, или нет — неважно. Главное, чтобы ты вышел, — упрямо тряхнула головой уже не просто моя любимая девочка — жена. Безоговорочно вставая на мою сторону.


Три часа, отведённые на свидание, пролетели так быстро, что хотелось орать: «Нет! Нет! Нет! Не уходи, малыш! Выпустите меня отсюда, твари!»

Моя бандитка, конечно, расплакалась, прощаясь.

Да и у меня, хоть и прикусил щёку изнутри до крови, глаза покраснели.

— Личняк — зло, — буркнул старый зэк, что сидел со мной в одной камере. В моей новой светлой хате на восемь шконок, где пока занято было семь. — Только первоходы этого ещё не понимают. Рвут душник, — постучал он себя по груди мозолистой рукой, когда я сел на свою кровать.

И в чём-то я был с ним согласен: душу рвут в клочья эти личные свидания, напоминая о том, что мы оставили на воле. Но и не согласен тоже: они дают злость, желание жить и бороться во что бы то ни стало. Не сломаться. Не сдаваться. Сопли вытереть и стоять насмерть.

А меня явно хотели сломать. Заставить подчиниться. Покориться. Послушаться. 

Когда вчера, прежде чем переселить, меня толкнули в так называемую пресс-хату, где по указанию начальства четыре дюжих молодчика прессовали, то есть били «неугодных», вопроса почему я оказался здесь, у меня не возникло. И вчера меня просто били, не зло, не сильно, в пол ноги — в воспитательных целях. В предупредительных.

Но дальше будет хуже.

Дальше будут бить по-настоящему и опускать. Там много не надо: могут и палкой выебать, могут и хуем по губам — главное заснять. Вряд ли мне хватит дури и сил сопротивляться — разденут, свяжут… А потом этой записью по гроб жизни будут шантажировать.

Ночь прошла как в бреду. Да и день тянулся натужно, со скрипом, в раздумьях. От них не отвлекали ни негромкие разговоры сокамерников, ни потрёпанная книга без обложки, ни старенький телевизор, что бормотал в углу.

— Емельянов, слегка! — громыхнула дверь ближе к вечеру.

На местном наречии это значило: ко мне снова кто-то пришёл.

Жаль, что не «слегка с вещами». Я послушно поднялся, ожидая увидеть к комнате для допросов следователя или адвоката, но меня ждал не он.

Высокая, статная, сухая, сердитая фигура графа Шувалова напротив окна в маленькой допросной смотрелась как никогда органично: вспомнились офицеры царской охранки, какой-нибудь генерал-губернатор в длинной шинели. Хотя нет, не будем марать светлые имена белых офицеров, большинство из них были людьми честными и благородными. А этот, блядь, просто конь с голубыми яйцами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ну, что, Сергей Анатольевич, друзей навестили? Жену повидали? — царственно указал он на лавку. — Пора и честь знать.

— Да уж, поимел честь, поимей и совесть. Ждёте благодарностей, Андрей Ильич? — проигнорировал я и его приглашение, и его чёрство-учтивый, жёсткий взгляд. Но, стоящий позади меня конвоир немилосердно ткнул дубинкой в бок, заставив подчиниться. И по повелительному кивку господина Шувалова, вышел.

Объяснять, что «друзья» — это были те крепкие ребятки, что пересчитали мне рёбра, а свидания, где посетитель и заключённый имеют возможность общаться, принимать пищу, мыться и спать, да ещё проходят без постоянного надзора в специальной комнатушке, в принципе разрешены только осужденным, то есть после решения суда — было лишним. Как и то, что это была его величайшая графская милость: хочет накажет, хочет наградит. Что мне наглядно показали.

— Надеюсь, теперь разговор выйдет у нас предметный, обстоятельный, Сергей Анатольевич?

— Да я вату и не катаю, Андрей Ильич. Человек я серьёзный, деловой, прагматичный. Попусту ничьё время не трачу, в отличие от вас.

— В отличие от меня? — удивился он.

— Ну а как ещё назвать эти ваши па, — потёр я запястья, передавленные плотно застёгнутыми наручниками. — Эти танцевальные экзерсисы, то исполненные незадачливой прима-балериной, то неуклюжей массовкой. Да и сами вы, прямо скажем, танцор так себе.

Я харкнул ему под ноги, чтобы стоял, где стоит. И, он, было сделавший шаг вперёд в своих начищенных итальянских ботинках, брезгливо отскочил, переступив ногами.

— Я же говорю: так себе танцор, — усмехнулся я, глядя на этот его притоп-прихлоп.

Конечно, разозлил, заставив приплясывать, да ещё под свою дудку. Но лишь черты его узкого породистого лица стали жёстче, голос он не повысил:

— Демонстрировать свою грубость и невежество не обязательно, Сергей Анатольевич. Но, как вы понимаете: всё в ваших руках. Добровольно соглашаетесь на мои условия — и вас освободят. Нет — вас заставят принять мои условия.

Ага, держи, Серёга, карман шире — освободят. Я усмехнулся.

— Вы мне анекдот про Аленький Цветочек сейчас напомнили. «Привези мне, папенька, чудище страшное для утех сексуальных, — пропищал я тоненьким голоском. — Нет? Хорошо, пойдём длинным путём: привези мне, папенька Цветочек Аленький. Значит, пойдём длинным путём, Андрей Ильич?

Граф улыбнулся. Натянуто. Снисходительно.

Только на хуй мне не упала его снисходительность.

— Не нуждаюсь я, Ваше Сиятельство, ни в вашей помощи, ни в вашей милости. Не вы меня сюда посадили — я сел сам. Сам и выйду. Вы во мне нуждаетесь. И словам вашим грош цена. А я, знаете ли, людям, которые за свои слова не отвечают, не доверяю.

— Вы не выйдете отсюда без моей помощи, господин Емельянов, — разозлился он. Правда всегда злит. А он знал, что именно так и было: мне с его царской милости вроде как даровали жизнь и свободу, но Сагитов срать хотел на его приказы. И выбил у господина графа табуреточку из-под ног. Ох, как выбил! Теперь он выглядел старым пиздаболом. И это ему ой как мешало вести со мной беседу.   

— Ой ли! — усмехнулся я. — Не знаю, что вы там о себе возомнили, но такие царьки как вы, чьи приказы даже их подчинённые не выполняют, мне не интересны. 

— И всё же вы живы, — смотрел он на меня сверху вниз холодно, жёстко. А когда замолкал, давая мне слово, поигрывал желваками на худом лице.

— Благодаря самоотверженности моих людей, а не вашей милостью. Так что я вам ничего не должен.

— Ну что ж, — вздохнул он, словно я его утомил. — Надеялся, что до этого не дойдёт, но, вижу, вы куда упрямее, чем я думал.  — Подняв со скамьи, он припечатал к столу толстую папку.  — Освежить вам память? — достал из конверта фотографии, явно откопированные специально, и швырнул.

Снимки рассыпались по столу веером. И словно прошлое взглянуло на меня, требуя ответа. Окровавленные тела. Остекленевшие глаза. Застывшие посмертными масками лица. Избитая Настя. Застреленный Лука. Убитый Давыд. И — совсем уж по дых — гроб с моей женой, заваленный цветами.

Довольный произведённым эффектом, Шувалов усмехнулся.  

— Срок давности по этим делам двадцать лет. А прошло семнадцать. Вы же понимаете, Сергей, что сколько бы ни отмалчивались, если я приобщу это к свежему делу, то сидеть вам пожизненно. И сидеть вам будет очень не сладко: об этом я тоже позабочусь. Хотите получить эту папочку?

— Нет, Андрей Ильич, — равнодушно покачал я головой.

— Нет?! — удивился он, я бы даже сказал искренне.

Не того парня ты решил взять на характер, дядя. Не того. Зря на хер нитки наматываешь.

— Нет, — я уверенно покачал головой. — Но, если уж вы в ней так заинтересованы, покажите папочку моему адвокату. В любом случае сторона обвинения будет обязана предоставить все до единой бумажки, что приобщат к делу. Так сэкономьте нам время и нервы. Если Валентин Аркадьевич сочтёт вашу папочку полезной, тогда и поговорим, — я встал. — Может быть.

— Вы пытаетесь диктовать мне условия? — расправил он и без того прямые плечи и гадливо сморщился. Впрочем, он всегда ходил с таким лицом, словно его накрахмаленная манишка измазана навозом: изящно вырезанные ноздри тонкого прямого носа презрительно подрагивали, губы брезгливо кривились.

— Я не пытаюсь, Ваше Сиятельство, — приподнял я одну бровь, меряя его взглядом. — Я диктую. И да, я упрямый. Может, выгляжу тупым, но не такой дурак, как вам кажется. Я вам нужен куда больше, Андрей Ильич, чем вы мне. И нужен живым: а я чуть не получил пулю в грудь — что сказало куда больше о вашем бессилии, чем о силе. Теперь вот это, — оттолкнул я фотографии. — И мои замороженные счета. И закрытый ресторан. И сгоревший склад. Всё это говорит только об одном — о вашей беспомощности. О безысходности, даже отчаянии, не побоюсь этого слова. Крайнем отчаянии. Если могли, вы бы уже получили, что хотите, и плевать вам сгнию я в тюрьме или выйду — вам это стало бы безразлично. Но вы здесь, а значит, не получили ничего. И это вас крайне утомляет.

Маска на его гладко выбритом лице застыла прямо как у Короля Ночи из «Игр престолов» — злобная, бездушная, ледяная. Костяная.

— Да и вы не смогли учесть всё, не правда ли, Сергей Анатольевич? — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Не ошибается тот, кто ничего не делает. 

— Справедливо, — усмехнулся я. — И лучше бы вам ничего не делать. Всё и так сложилось — лучше не придумаешь. Я сел. Перестал путаться у вас под ногами. Но вы обрадовались, расслабились, решили, что желаемое уже у вас в кармане и… жестоко проебались, — улыбнулся я широко, издевательски. Гнусно. — Что-то пошло не так?

— Всё пошло так! — выплюнул он и заиграл сведёнными от злости желваками. 

— Да, бросьте! — зевнул я и лениво почесал отросшую щетину. — Признайтесь, всё из рук вон плохо. Вы пытались оставить меня без средств к существованию. Думали стану покладистее? Не вышло: оказалось не все голодные сговорчивы. Решили поссорить с друзьями, подорвать мою деловую репутацию? Опять мимо. Люди молчат, на рожон не лезут, но не глупы, понимают, что к чему. Пытались заинтересовать парнишку? Уверен, пытались. Но Руслан Кретов, смеха ради создавший хреньку, которую теперь вам так хочется, тоже не продался. Знаю, упрямый парень. Точно знаю, — кивнул я. — И знаете, почему? Потому что он мой парень. Я других не держу. Вот вы с досады заводик и спалили. Да не достанься ты никому! — взмахнул я связанными наручниками руками. — А до коллекции господина Вальда вы без меня не доберётесь, хоть через задницу наизнанку вывернетесь — без меня её никому не получить. Как-то так. Не всё покупается, Андрей Ильич. Не все покупаются!

— Все! Просто зависит не от суммы, — хмыкнул он надменно. — А от цены, которую предложить. От цены, которую придётся заплатить.

— У-у-у, — кивнул я понимающе. — А вроде умный вы человек. Правильные слова говорите. А поступаете глупо. Вместо того, чтобы уладить всё мирно, пошли войной. Вместо того, чтобы со мной подружиться, пытаетесь меня шантажировать, угрожать, давить, — я паскудно скривился. — Это же ну просто зашквар для такого серьёзного уважаемого человека. Прямо приговор. Для вас, Ваше Сиятельство. Нельзя так отчаянно демонстрировать своё бессилие. Враги не дремлют. А их у вас, уверен, не меньше, чем у меня, с таким талантом вести переговоры.

Он дёрнулся, словно хотел меня ударить. Но я только скосил глаза на красную кнопку вызова охраны в стене, и не шелохнулся. Мысленно поставил себе пару плюсиков: один, за то, что был прав — дядя уязвим и сильно в отчаянии (разобраться бы ещё из-за чего), а второй за то, что я и при плохой игре ещё держал хорошую мину.  Давил, потому что умел вести эти гнилые базары, а ещё знал: я нужен ему живым. Очень нужен.

На сегодня разговор был окончен. Меня увели. И этот раунд я, наверное, даже выиграл. Графу будет о чём подумать.

Если бы только граф Шувалов был единственной моей проблемой.

Но проблемы росли как снежный ком.

— Здорово были! — прозвучал после грохота засовов хрипловатый голос.

Я поднял глаза. Да твою же мать!

Человек, что поклялся меня убить, почти осуществил свой план две недели назад, поскрёб бритую щёку, избавленную от густой рыжей бороды, и бросил сумку у соседней койки.

Я бы сказал: бросил баул. Но как мне уже объяснили в этой светлой хате, баул — это не клетчатая клеёнчатая сумка, как считают «на воле», в тюрьме слова имеют другой, совсем другой смысл: баул — это материальное положение сидельца, помощь с воли.

В общем, Катькин отец молча бросил своё шмутьё, словно мы и не были никогда знакомы, и только перед отбоем, тихо, так чтобы слышал я один, сказал единственную фразу:

— Не советую тебе спать.

Глава 10. Евгения


Если бы кто-то сказал, что я буду обсуждать поездку в тюрьму с сестрой, я бы не поверила.

Если бы кто-то в принципе сказал, что я буду обсуждать такие вещи, как адвокат, дело, срок, передача, тюрьма, досмотр и это станет моей действительностью, я бы уже покрутила у виска. А если бы добавил «с сестрой» — точно попал бы в круг сумасшедших, из тех, что пророчат на папертях, сотрясая мощами: от тюрьмы и от сумы не зарекайся!

Но теперь это была моя действительность.

Больная, проплакавшая всю ночь, я уснула только к утру, проспала до обеда и встала разбитой. Обложившись учебниками, села в гостиной позаниматься. Но сегодня была суббота, а значит, учёба могла подождать: в голову всё равно ничего не лезло, кроме вчерашней поездки к Сергею. И не чувствовала я ничего…

Кроме бессилия и тошноты, что стояли в горле комом.

Кроме невозможности избавиться, выплеснуть из себя эти кислые запахи тюремной кухни, смешанные с удушливым «благоуханием» свежей краски, немытых тел, едкого табака. Тошнотворное ощущение скверных условий, несвободы, унижения, безысходности, бесправности, страха. Узко. Душно. Темно. В тюрьме. В душе.

Я хотела бы остаться там, с мужем. Но словно принесла тюрьму с собой.

Помня данное Михаилу обещание, я только что спросила Сашку не хочет ли она встретиться с мужем. Она изогнула бровь, подняв на меня взгляд от томика ещё хрустящей клеем, пахнущей типографской краской книги и презрительно хмыкнула.

Приняв это за ответ, я не стала настаивать: Михаил верит, что Сашка к нему вернётся. И не факт, что она так не сделает: ей нравилось сворачивать ему кровь, ему — мучиться и прощать. Возможно, своим решением уйти она просто подтолкнёт его к более решительным действиям, и повод есть — она ждёт ребёнка.

Он поможет выйти Сергею и всё наладится, вздохнула я горько, но с надеждой. Если денег в ближайшие дни не найдём — пойду к отцу. Я сделаю что угодно, если это поможет Сергею выйти. Даже Сашку верну мужу.

Я скользнула я по сестре взглядом и снова погрузилась в свои безрадостные мысли.

— Это так унизительно, — глядя в стену, в пустоту, в никуда, я крутила в руках карандаш. — Представляешь, там раздевают догола и заставляют приседать.

— Пф-ф-ф, — фыркнула Сашка, вернув книгу на низкую тумбу у телевизора. — Это на твоё счастье у тебя месячных не было. У меня был последний день, когда я приехала на свидание. Так меня прокладку при них заставили поменять. А те, что были с собой, изрезали.

Глянцевый фасад шкафчиков, висящих и стоящих квадратом вокруг плоского телевизора, а точнее — двумя буквами «Г» на приглушённо-лиловой стене, из-за которой комнату называли «лиловой гостиной», отразил стройную фигурку сестры в платье из новой зимней коллекции её любимой Тори Бёрч. Винно-красное, с двухслойной юбкой, завязанной на талии шнурком, длинными рукавами и сложной цветочной бело-розовой вышивкой по груди оно имитировало что-то средневековое и очень шло к её свежей блондинистой стрижке-укладке, тонированной розоватым сомбре.     

— Ты ездила… в зону? — невольно прижала я руки к животу, представив весь этот ужас: месячные, окровавленную прокладку. Задумалась: а когда у меня…

Но отвлеклась, заметив, что машинально отмечаю и новое платье, и стрижку, и очередное колье с массивными подвесками по круглой горловине — в глубине раскрытых створок высохших гороховых стручков из белого металла покоились настоящие розовые жемчужины-горошины. А шнурок на поясе её платья, наверное, можно будет распустить, тогда она сможет ходить в нём даже на поздних сроках. Беременность шла ей на пользу — Сашка прямо расцвела. Куда только она собралась, вся такая преображённая?

— А что такого? — глядя в отражение, поправила Александра волосы и, задрав подбородок, теперь рассматривала губы. — Это сейчас письма в тюрьму можно по электронной почте на ящик ФСИН слать. А тогда заключённым летели только бумажные, девчонки их и писали — романтика! — да ещё вкладывали для ответа пустой конверт с марками. Вот и я писала, — поправив помаду, развернулась она. — К одному мужику вот даже съездила.

— Зачем?!

— Как зачем? Хотела натрахаться до изнеможения. Ты же этот ответ ждёшь от своей шлюшки сестры? — хмыкнула она.

Каблуки звонко зацокали по ламинату. Узкий носок, скошенный каблук, цветочный принт, голенище гармошкой — сапоги явно были из той же новой коллекции Тони Бёрч. Сашка выглянула за выступ лиловой стены, что не доходила до окна, оставляя проход в столовую — словно проверила не подслушивает ли кто. А потом развернулась к окну во всю стену, залитому дождём:

 — Они же изголодавшиеся там в тюрьме, жадные, ненасытные. Особенно те, кто с большим сроком. Жёны к ним давно не приезжают. Баб дефицит. А мужик был красавец. Бедра — во, плечи — во, — показывала она руками узость бёдер, ширину плеч, уверенная, что я на неё смотрю.

— А за что сидел?

Она хмыкнула.

— Да не всё ли равно? Там кого ни спроси — все невинные овечки. Я же не за тем поехала, чтобы с ним душеспасительные беседы вести. Я поехала трахаться — решили все.

— А на самом деле?

— А на самом деле мне и двадцати не было, и как любая наивная девчонка я хотела любви, романтики, и мужика настоящего, сильного, красивого, и чтобы одного и навсегда. А он писал такие письма… — она вздохнула. — Такие стихи! Я думала, он моя любовь на всю жизнь. Я за ним не то что в «Чёрный дельфин» под Оренбургом, в Гуантанамо на Кубу рванула бы. Думала: плевать, что осуждён пожизненно, поселюсь там, в Соль-Илецке, буду работать, передачи ему носить, добиваться амнистии… Дура!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А вышло?

Она снова вздохнула, в этот раз тяжело.  

— Вышло всё не так романтично, как представлялось. Плохая была затея. Очень плохая, — уставилась в окно на летящих птиц и замолчала.

За рекой, над тёмным знанием «MOZARTA» с потухшей вывеской, над городом прощальным клином летели журавли. Завораживающе взмахивая крыльями, большие горделивые птицы летели на юг, унося лето…

Я встряхнула головой, когда они истаяли в свинцовых облаках на горизонте.

И без того на душе было погано, а теперь стало ещё и грустно.      

— А потом что было?

— А потом я вышла замуж, — развернулась Сашка. — Решила раз не повезло мне с любовью. Чёрт с ним, пусть будет как хотят родители. Стану верной женой, примерной матерью. Стерпится. Слюбится. Может, в этом моё счастье.

— Так это тогда?.. — открыла я рот, только сейчас понимая переполох, что она устроила, когда пропала перед самой свадьбой на несколько дней. Расстроенного Барановского. Виновато оправдывающихся родителей.

— Ага, — натянуто улыбнулась она. Гордо тряхнула головой. — Тогда.

И столько отчаяния было в этом жесте. Куда больше, чем вызова. И горечи куда больше, чем бравады. Сейчас я как никогда её понимала. Ей не у кого было попросить ни помощи, ни совета. За неё некому было заступиться. Она решила сбежать от предавших её родителей, от ненавистного жениха. Она просто хотела любви и счастья.

Пусть трудного, но разве оно бывает настоящим, если достаётся легко.  

Мои оголённые нервы загудели как провода на ледяном ветру в унисон с её неприкаянностью, несчастливостью, сиротливым одиночеством, что она так умело скрывала за дерзостью и распущенностью. За стервозностью, с которой истово мстила Барановскому, изменяя направо и налево, за то, что он был героем не её романа. За его слабость и неказистость. За то, в чём он был не виноват.

За то, что она так и не смогла его полюбить.

И никогда уже не полюбит.

А если и не вернётся?

В груди заныло от беспокойства…

Нет, нет, нет, она это несерьёзно, испуганно заёрзала я на диване. Она просто очередной раз взбрыкнула. Она же беременна. И это ребёнок Михаила — Моцарту она бы не стала врать, уговаривала я себя.

Нет, я хочу, чтобы она была счастлива.   

Я всем хочу счастья. И чтобы всё наладилось.

Чтобы все, кто ждёт — дождались, все, кто любит — были вместе, все, кто ищет друг друга — нашлись.

Ну почему всегда всё так сложно?  

Я стала вспоминать и другие, связанные с Сашкой эпизоды, которые по причине своего малолетства не могла разумно объяснить, но сейчас словно искала в них подтверждения, что мои сомнения напрасны. Тех невнятных слов, что говорили взрослые, мне тогда хватало для объяснений, но сейчас я поняла, что у её внезапных отлучек был совсем другой, не предназначенный для детских ушей повод.

— Зато, как говорят, тебе есть что вспомнить.

Она качнула головой.

— Это не хочется помнить, Жень. Это, увы, не забывается.

— А что хочется? Может, Таиланд? — спросила я без всякой издёвки, уговаривая себя, что тогда тоже всё, казалось, висело на волоске, но наладилось же. — Помнишь, мы ездили всей семьёй на Андаманские острова. Дискотека на берегу, ведёрки с коктейлями, файер-шоу, лоснящиеся тела тайских гимнастов. И домики, похожие на курятники. Ты же осталась в одном из них, да?

Теперь я понимала почему ругались родители, то и дело звучало слово «шалава», а Барановский разыскивал жену по всему острову, даже полицию хотел подключить, и грозился, что отцу не понравится, если она не вернётся до утра.  

— Они для того и понастроены там, эти домики, — усмехнулась Сашка. — Целая улица. Скажу тебе честно, внутри тот же курятник. Ничего нет. Только грязный матрас. Платишь что-то бат двадцать за ночь, и никто тебя ни о чём не спрашивает. Пей, травку кури, спи или трахайся. Там всё просто. Бери первого попавшегося парня, а, если повезёт, двух — и на матрас, — улыбнулась она и посмотрела на меня пристально. — Ненадолго, но очень помогает забыться и почувствовать себя свободной.

— А твой первый парень? Его ты вспоминаешь? — попыталась я увести разговор в сторону, испугавшись, что она сейчас спросит к чему я расспрашиваю.

— Я тебя умоляю, — прыснула она. — Мой первый парень был старше меня лет на… — она поморщилась. — Нет, про него я тебе потом как-нибудь расскажу. Но раз уж ты сама напросилась. И никто за язык тебя не тянул. Я отвечу, что помнится… Твой муж.

В меня словно плеснули кипятком. И правда — напросилась.

— Вот ты дрянь! — стиснула я в руке карандаш, что так и крутила. И подскочила, когда она заржала. — Ты специально, да? Нет, я не забыла, что ты с ним спала. И не забыла, как ревновала. Хоть и не имела права. Но знаешь, что? Мне плевать с кем он трахался до меня. Он большой мальчик, а это его прошлая жизнь, — отшвырнула я карандаш. — У него и кроме тебя баб было полно. С кем хотел с тем и спал.

— Да успокойся ты! — скривилась Сашка. Подняла карандаш: тот ударился в стену и покатился по полу.  — Не надо так болезненно реагировать. Но знаешь, если уж мы и правда до этого договорились, давай раз и навсегда закроем тему кто и с кем спал, — опрометчиво вручила она мне остро отточенное оружие, жестом приглашая сесть.

Нехотя и всё ещё кипя от гнева, я всё же послушалась. 

 — Я ничего не скажу тебе за других баб, но за себя могу. И я скажу это один раз и больше повторять не буду, а ты не спрашивай, прими и запомни. Так вот, — села она рядом. — Я имела право ревновать. На самом деле, это ведь ты его у меня отбила. Потому что я была раньше. А ты — просто неудачное стечение обстоятельств. Но, если бы на месте его невесты была другая баба, а не ты, клянусь, я не остановилась бы ни перед чем — я бы его отвоевала. Не важно какой ценой. Не важно какими средствами. Не важно, как. Я бы вырвала его даже из чужих остывших рук. Клянусь, я пошла бы на что угодно, если бы невестой Моцарта была не ты. Так что не смей мне говорить, что я дрянь. Да, я дрянь. Но я твоя сестра. И тебя я люблю и всегда буду любить больше, чем любого мужика в этом мире. Если у тебя их будет больше одного, может быть, когда-нибудь, ты меня поймёшь. Но тебе не надо, — она улыбнулась, тепло, примиряюще, — потому что таких как Моцарт достаточно одного на всю жизнь — поверь мне на слово. И расслабься уже, Жень. Он любит тебя. Он пиздец как тебя любит. Сколько бы ни было у него баб, забудь про них. Забудь по-настоящему. Они пыль пройдённых им дорог. А ты — его жена.

Она тяжело вздохнула.

— Поверь, когда находишь одного, того самого, то о других уже не думаешь. Стервами и шалавами становятся те, кто не нашёл. И я хотела, честно хотела, чтобы моим тем самым стал Барановский, но увы, это не он, — развела она руками. У меня снова похолодело в груди: она сказала это так, словно Он, тот, кого она столько искала — уже есть. Она его нашла? Нет, нет, нет, только не сейчас. Только, пожалуйста, не сейчас!

— Саш, — всматривалась я в её вдруг ставшее таким одухотворённым, наполненным внутренним светом, лицо, но не успела спросить, набрала воздуха в грудь, а она перебила.

— И прими совет, пусть не от самой мудрой и благочестивой своей сестры, но искренний. Не показывай никому свою слабость, Жень. А ревность — твоё слабое место. Иначе именно в него и будут бить. Особенно сейчас, когда вы так уязвимы.

Я выдохнула. Легко сказать, не показывай! Но как? Как не ревновать, особенно сейчас, когда на горизонте замаячила очередная. Когда его бабы не просто остаются в прошлом, они возвращаются, с ними приходится жить, общаться, принимать от них пророчества и советы, желать им счастья.

Но я услышала больше, чем она сказала. Я услышала предупреждение: не каждая из его баб моя сестра. Не каждая поступит честно. И, наверное, не каждая отступит, как Сашка, особенно узнав, что он женился.

Чёрт! Надо было его выслушать. Может, он об этом и хотел меня предупредить?  

— Спасибо! — подняла я на Сашку глаза. — За всё.

— Да брось! — отмахнулась она. — Это разговор ведь даже не о тебе или обо мне. Вот скажи, какой нормальный мужик стал бы подобное терпеть от жены? Кроме Барановского? — она презрительно скривилась. — А ты спрашиваешь: не хочу ли я с ним встретиться? Нет!

Сашка взяла пульт от телевизора. Несколько пасов спустя на экране затрещали поленья, а на стену вокруг телевизора упали мягкие блики горящего камина.

Уют раннего вечера окутал комнату.

— Кстати, твой муж запретил мне видеться с Барановским. Он не так прост, как кажется, Михаил Борисович, не веди с ним переговоры у мужа за спиной, а то не видать мне развода, — улыбнулась она, заставив меня испытать укол совести, и словно подвела черту: глянула на часы и встала.

Развода?! Не видать мне мужа, если ты бросишь своего — вот что было для меня сейчас актуальнее.

По её наряду и укладке и так было понятно, что она куда-то собирается. Но, надеюсь, она всё же ехала на очередные поблядушки и не более того.

— Я соглашусь встретиться с Барановским только по одной причине, — развернулась Сашка от двери. — Чтобы плюнуть ему в лицо и поставить жирную точку в наших отношениях.

— Не надо! — чуть не выкрикнула я, подскакивая. Слишком поспешно. — Не надо… плевать ему в лицо. Нет и нет, я передам. А ты куда? — спросила я, скорее, чтобы сгладить ощущение моей излишней заинтересованности, чем действительно хотела знать.

Пусть она трахается с кем хочет, если она на свидание. Она и раньше так поступала, пока Барановский всё ещё её муж, так что по сути ничего и не изменилось, успокаивала я себя.

— К гинекологу, — ответила Сашка.

Да пусть хоть с гинекологом трахается, подумала я к стыду своему, даже с облегчением. И вдруг вспомнила:

— Но твой водитель…

Я не успела договорить, что он поехал с Антониной Юрьевной.

— Я знаю! Меня Иван отвезёт, — крикнула Сашка из коридора.


Я ещё думала, как бы помягче преподнести Михаилу её отказ, расчерчивая замысловатыми узорами тетрадь с лекцией по истории религии, что всё же решила почитать, когда в гостиную ворвались Диана и мокрый с прогулки Перси.

— А где Ванька? — кинула она на спинку кресла куртку.

— Повёз Сашу к гинекологу, — сняв ноги со стола, наклонилась я, чтобы обнять рыжую жопку, нетерпеливо переступающую свежепомытыми лапками. 

— Куда?! — с удивлением уставилась Диана на листок, что держала в руках. — Её гинеколог только что звонил. Он не смог дозвониться на сотовый. И дежурный портье, что принимает звонки в закрытой гостинице, перенаправил звонок сюда.

«Перенести приём с понедельника на вторник. И телефон», — уставилась я в мятую бумажку.

Но сегодня суббота!

— Она сказала… — моргала я.

— А ты сказала: она поехала с Иваном? — возмущённо выдохнула Диана.

— Да, просто её водителя нет…

— Жень, ты и правда не понимаешь? Или прикидываешься? — Диана на ходу схватила куртку и её звонкий голос раздался уже в коридоре: — Руслан! А Ванькина машина пеленгуется? Ты можешь посмотреть куда они поехали?

Чего я не понимаю?

Постояв пару секунд в растерянности, я вышла вслед за Дианой, сказать, что Руслана тоже нет. Но опоздала.

— Я могу посмотреть, — ответил ей Антон, выйдя из кухни с кружкой кофе.

— Отлично! Значит, смотришь и едешь туда со мной, — безапелляционно заявила Ди.

 Глава 11. Евгения


— Ой всё, Тоха, не ной, сама справлюсь! — выскочила из машины Диана.

Хлопнула дверь.

Они всю дорогу ругались. Антон говорил, что она не должна следить за братом. Мало ли какие у него дела. Мало ли с кем он встречается (не опустился он до слов «ебётся» и «трахается», а как человек интеллигентный и начитанный, предпочёл эвфемизмы) — он взрослый мужик, Диану это никак не должно касаться.  И вообще на улице дождь, Антон с ней никуда не пойдёт, даже из машины не выйдет.

Диана, со свойственной ей категоричностью спорила: ей лучше знать, что она должна делать, а что нет. Но она не позволит, чтобы её брат путался с какой-то … (оскорблять сестру при мне она не стала, но это и не секрет, что Сашка Диане не нравилась), к тому же замужней и беременной.

Я в их споре не участвовала. Никак не могла решить, как к этому относиться: верить, что ничего между Иваном и Сашкой нет — это просто стечение обстоятельств, что они пошли куда-то вместе. Или смириться, что Сашка, как и Карина, решила взять быка за рога. Но это их личное дело: и она у Ивана не последняя, и он у Сашки не первый. Никого это не должно касаться. Особенно Диану.

Честно говоря, я вообще чувствовала себя лишней. Ди не нужна была моя компания, она звала только Антона и, возможно, просто придумала этот дурацкий повод, чтобы поехать с ним. Но Бринн ни в какую не хотел ехать без меня, и я согласилась.

В итоге Диана ушла. А мы остались.

Антон откусил шаверму, купленную им в кафе, у которого мы припарковались. Машину наполнили тошнотворные запахи жареного мяса, лаваша, пряностей. Я скривилась и приоткрыла окно. А он усмехнулся, глядя на экран ноутбука:

— Пусть прогуляется. Остынет немного, — сказал он беззлобно.

Оказывается, они с Русланом могли отследить не только наши машины и вертолёты, но и сотовые, о чём Диане он не сказал. И точки телефонов Ивана и Дианы двигались сейчас по карте города в противоположных направлениях. А вот Сашкин телефон остался дома.

Мы остановились в переулке, что примерно посередине примыкал к одной из главных пешеходных улиц города, недалеко от машины Ивана.

Яркая неоновая реклама, зазывающая прохожих в многочисленные кафешки и рестораны, отражалась на мокром лобовом стекле машины разноцветными бликами. Я опустила спинку кресла, справедливо решив, что это надолго, и удобно положила голову на подголовник.

Как же давно мы с Бринном не говорили «по душам». А это был отличный повод.

Наверное, я должна была рассказать об этом сестре. Но на счёт моей ревности она высказалась однозначно — плюнуть и растереть, а я так привыкла, что мой душеприказчик Антон, и только с ним я могу говорить о Моцарте, что вышло само.

— К нему в тюрьму приходила какая-то баба, — выпалила я без предисловий.

Бринн подавился. Закашлялся. И, выдернув из коробки салфетку, сказать ничего не смог, но откашлявшись, посмотрел на меня с недоумением.

— Он сам сказал, — кивнула я и рассказала, как было. — И в журнале посещений её записали «жена».

— Жень, — наконец просипел он, прочистив горло, и покачал головой. — Не верь всему, что там тебе скажут. Это тюрьма. Сергея пытаются сломать. И будут использовать для этого любые способы. В том числе — давить на тебя. Особенно на тебя. Его разрушит, если ты его сейчас бросишь или разведёшься.

— Слышал про моих родителей? — догадалась я.

— Все слышали, — кивнул он сдержанно. — Но я сейчас не о них. Ну сама подумай, откуда бы знала какая-то дежурная надзирательница в тюрьме кто приходил к заключённому до тебя, если бы её не попросили сказать тебе именно это, — смял он салфетку, вытер руки и посмотрел на меня внимательно. — Одной бабой больше, одной меньше: что тебе до них? Он женился на тебе. Он любит тебя — не сомневайся. Для него это свято: жена. Ты самый главный человек в его жизни. Держись, Жень! Он скоро выйдет. Я думаю, осталось недолго.

Он едва сдержал улыбку. Но я увидела. Не могла её не увидеть. Подскочила.

— Вы нашли деньги?!

— Мы решили тебе не говорить, чтобы напрасно не обнадёживать. Ещё не всю сумму собрали, но… да, — всё же улыбнулся он.

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди от счастья. Забилось. Затрепыхалось.

— Господи! Какие же чудесные новости! Спасибо! — чуть не кинулась я обнимать Бринна. Только шаверма в его руках меня и остановила. — А где?

— Да в разных местах. Парни даже в Хорватию слетали. Оттуда и привезли самую большую часть.

— В Хорватию?!

— Помнишь такого — господина Тоцкого?

Я усмехнулась:

— Шутишь? Его разве забудешь.

— Так вот. Когда прошлый раз из него выбивали деньги, летали поговорить с его женой. И та с перепуга предложила неплохую сумму, чтобы муж не возвращался. Вот сейчас запись этого разговора и использовали.

— И она заплатила?

— Даже больше, чем собиралась. Наши парни умеют грамотно уговаривать.

 — Какие молодцы! — выдохнула я, поймав себя на том, что вроде нехорошо радоваться, что тётю шантажировали, но плевать на неё, в конце концов, она хотела мужа «заказать».

Я отобрала у Бринна шаверму и с наслаждением откусила. Да будет свет!

— Кстати, собирался тебе показать, — достал он из кармана и протянул мне пакетик. 

Если честно, то совсем некстати. Я кое-как проглотила, понимая, откуда это, но на всякий случай уточнила:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Это что? — уставилась на мятый медный предмет.

— Пуля. Первая. Та, что расплющилась о стену. Её достали, после того как выключили фонтан, — пояснил Бринн. — Выстрела было два. Первый — когда крикнули «Снайпер!» Иван оттолкнул Моцарта, а меня прикрыл собой, и она прошла мимо. Особенность снайперской винтовки: «болтовка» стреляет одиночными. Снайпер после первого выстрела её перезарядил, ещё пару секунд ушло на то, чтобы повторно прицелиться. И тогда Моцарта прикрыла Эля. 

— Ты специально, да, жадина? — вернула я ему шаверму, что встала теперь поперёк горла. А потом и пулю, похожую на паука с восьмью загнутыми скрюченными лапками. Мне не то, что держать в руках, смотреть на неё было больно. И страшно думать о том, как эти восемь смертоносных осколков превращали внутренности Целестины в фарш. Но не осталась в долгу: — Можно я спрошу?  

— Я не буду говорить об Эле, если ты о ней, — буквально наступил Антон моей песне на горло, догадавшись, видимо, по интонации о чём пойдёт разговор.   

— Почему? — расстроилась я. — Я же вижу: ты чувствуешь себя виноватым. Поделись со мной.

— Жень, это личное. Очень личное. Я не могу, — покачал он головой, на моё счастье, не став доедать. А то меня бы точно вывернуло. Завернул остатки в целлофан, прицельно метнул через открытое окно в урну. И ведь попал.

— А тебе есть с кем поговорить? — не сдавалась я, когда он снова начал тереть влажной салфеткой руки.

— Представь себе.

— С Моцартом? — усмехнулась я. — Тогда считай, что нет, об этом с ним лучше не говорить. Он просил напомнить тебе про уголовную ответственность за совращение несовершеннолетних и выкинуть эти глупости из головы.

— Что? Ты сейчас о чём? О Диане? — засмеялся он, словно об этом не может быть и речи. — Да у меня и в мыслях не было. Она же… вредная. И упрямая. И вообще я… она… маленькая, да, — смутился он, словно совсем не это хотел сказать и покраснел.  

Чёрт! А ведь она и правда ему нравится, оценила я его красные уши, заалевшие даже в полумраке салона. Значит, мне не показалось. Зря Сашка думает, что ему нравлюсь я. Меня даже вдохновила мысль, что они расстанутся с Элей, будут дружить с Ди, потом ей исполнится восемнадцать… Они так мило спорят, так душевно ругаются, так очаровательно ссорятся, что не могло не заискрить. Из них бы вышла чудесная пара. 

— Ну, моё дело предупредить, что Моцарт против, — улыбнулась я, представив их вместе. — А вот на свои вопросы ответы я всё равно получу. Не от тебя, так от Эли. Хочешь, чтобы я спросила у неё? — коварно поиграла я бровями.

— Вот ты злыдня!  — возмутился он, но сдался. Тяжело вздохнул. Взъерошил густые русые волосы. — Понимаешь, это из-за меня. Всё это случилось из-за меня.

— Ты что-то сделал? — не поняла я.

— Да, — обречённо кивнул Бринн. — Я не разрешил Эле ни с кем больше… спать. Ну не то, чтобы прям запретил или даже озвучил это вслух, но для меня иначе отношения не приемлемы. Я до мозга костей моногамен, и она знала. И сама так решила, что кроме меня у неё никого не будет. Раз уж мы вместе.

— Это нормально, логично и правильно, — согласилась я. — Раз уж вы пара.

— Да, только логично и правильно для нормальных людей. Ты знаешь, как работает её дар?

— Э-э-э, да, — кивнула я. — Ей нужен секс. Тогда она всё «видит» про человека, с которым занимается сексом. 

— Почти, только не совсем так. Не всегда, конечно, нужен секс, просто, насколько я понял, он усиливает её видения или как-то направляет. Но и видит она чаще всего не всё, а только то, что касается Моцарта, понимаешь? Она его пророчица, его ангел-хранитель или злой дух, тут как назвать. Её видения приходят к ней не просто так. Они обязательно связаны с ним. С тобой, потому что ты его жена. Со мной, потому что я его брат. Со всеми так. Понимаешь?

Я вдруг вспомнила, как при первой нашей встрече она сказала: «У каждого из нас свой крест. Так уж вышло, что я живу ради того, чтобы его оберегать. Такая у меня судьба».

Но вспомнила и другое, услышанное совсем недавно. «Ты свободна! Она отпускает тебя!» — сказали Эле её бесноватые подружки. И первое о чём она попросила, когда очнулась: удалить шрам. Шрам, за который держалась столько лет и боялась убрать, как сказал мне Моцарт, потому что боялась, что тогда утратит свой дар.

Значит, теперь всё изменилось. Но почему? Она осуществила своё предназначение? Исполнила судьбу?  Она свободна. От чего? И кто эта загадочная «Она», что её отпускает? Человек? Божество? Боль? Болезнь? Чёртова судьба? А, может, глава их братства Лилит? Или прародительница Ева, к которой они обращали свои молитвы?

— Ты вообще меня слышала? — переспросил Бринн.

— Да, слышала и понимаю, Антон, — кивнула я задумчиво. — Понимаю, почему ты чувствуешь себя виноватым за то, что с ней произошло.

— Не только с ней. Я виноват, что она ничего не узнала из-за меня. Тебя украли. Моцарта посадили. И случилось всё, что случилось.

— Бринн, — покачала я головой, — это точно не твоя вина. Я сама дура, что полетела с Лёвиным. Сергей сказал на звонки не отвечать и дверь никому не открывать. Но я, а не ты, его не послушалась. И Эля знала, что её ждёт. Давно знала. Мне кажется, всегда знала. Это был её выбор как поступить: закрыть Моцарта своей грудью или нет, и она его сделала. Ты никак не смог бы повлиять на её решение. И на моё — тоже. И на решение Моцарта всадить Сагитову пулю между глаз — ведь он мог этого не делать и сейчас был бы на свободе. Так что зря ты себя винишь. Зря ты вообще об этом думаешь. Моя бабушка говорила это от лукавого — считать себя ответственным за решения Всевышнего. Так что не бери грех на душу, — сжала я его руку.  — Ты в этом не виноват.

Он посмотрел на меня исподлобья пристально, пронзительно. У меня мурашки побежали по коже — так он сейчас был похож на Моцарта.  

— Может, ты и права. Но я виноват не только в этом, — он потёр переносицу, тяжело вздохнув. — Даже не знаю, как тебе сказать и стоит ли, но… — он качнул головой и снова полез в карман.

 Дыхание остановилось, когда на его ладонь легла коробочка с кольцом.

С помолвочным, мать его, кольцом.

— Чёрт, Бринн, — выдохнула я и уронила голову на грудь. А ведь всё только начало налаживаться.

— Я поклялся, что, если она выживет, я сделаю предложение. Она поправляется. И я его купил, — добавил он бесцветным голосом.

— Но ты её не любишь? — скривилась я болезненно. Его боль, его мука шли сквозь меня таким широким потоком, что я едва сдерживала слёзы. Чёрт бы тебя побрал, Бринн! Ну зачем? Зачем ты это сделал? Зачем вообще давать такие обещания?

— Это неважно, люблю я её или нет. И кого люблю, — упрямо качнул он головой, убирая кольцо. — Я поклялся. И я сдержу своё слово.

— А если она откажется? — с надеждой спросила я.

— Она не откажется, — уверенно качнул он головой, словно знал точно. Словно знал куда больше, чем говорил. Опустил глаза и открыл дверь. — Ладно, пойду.

В душный салон машины ворвались свежий воздух и уличный шум.

— Куда? — удивилась я.

— Дурилку эту мелкую спасать. Заблудится же, замёрзнет, — мягко сказал он. Ласково. Заботливо. Захлопнул ноутбук, подхватил его под мышку.

Я вышла вместе с ним.

Но пошла в противоположную сторону — туда, где горел маячок телефона Ивана.


Широкая пешеходная улица, летом обычно заполненная туристами как улей пчёлами и так же гудящая, сегодня выглядела пустой и безлюдной.

Дождь, поливающий с утра, распугал любителей пеших прогулок. И в просвет, внезапно наступивший в вечернем небе, словно никто уже и не поверил: от осеннего ненастья жители прятались по тёплым квартирам, туристы — по гостиницам и нарядным кафе.

Жёлтые круглые фонари, казавшиеся многократно повторенной луной, бросали отсветы на глянцевые камни мостовой, засыпанные жёлтыми листьями орешника, багряными — боярышника, охряными — рябин.

Нет, я не различала сейчас эти оттенки, приглушенные свинцовой тяжестью вечернего неба и залитые жёлтой краской фонарей, но я их помнила.

Они сами всплыли перед глазами, раскрасив дождливый вечер красками, а я остановилась в смятении, в потрясении, в прострации, когда увидела пару, что медленно шла на свет сужающегося впереди тоннеля улицы, словно уводящего их за собой.

На свет, что, казалось, вёл в бесконечность. В ту далёкую сказочную страну, куда открывалась дорога только избранным. Тем, что нашли друг друга. 

Острым стаккато звенели по камням каблучки женщины.

— Тук! Тук! Тук!

Словно сердца стук.

Мягко ступали туфли мужчины.

Звуки шагов оттенял их голоса. Флейтой. Флажолетом: таким особым полным звуком, когда зажатая ровно посередине струна звучит и как две половинки, и как одно целое сразу.

Женщина и мужчина.

Его бархатный баритон. Звонкие колокольчики Её смеха.

Лёгкая. Стройная. Неземная. Воспетая поэтами. Она словно и не шла. Это земля двигалась, любезно подставляя бока влажной мостовой под её благословенные ноги, как большое урчащее от удовольствия животное подставляет чешуйчатый бок, чтобы его погладили.

Красивый. Сильный. Загадочный. Он! Долг. Доблесть. Достоинство. Умный, надёжный, верный. Готовый сразиться с чудовищем и достать луну с неба. Рыцарь на белом коне с розой за пазухой и варвар, беспощадный к врагам. Способный развязать войну, заключить мир, броситься в огонь и в воду, и выжить в любом аду, лишь потому, что она ждала.      

Я забыла кто они. Я не видела лиц — ведь они уходили от меня.

Я запамятовала зачем пришла.

Я просто видела мужчину и женщину. И волшебство, что их преобразило, так зримо, осязаемо и совершенно.

Грудь сжала тоска.

Они не обнимались. Не держались за руки. Они даже шли в шаге друг от друга.  

Но он вдруг потянулся и сорвал ей с дерева одинокий лист. Она смахнула с его волос упавшую с качнувшейся ветки соринку. Уронила сумочку. Он поднял. Она поправила его сбившийся шарф.

Танец тел. Пантомима чувств. Театр эмоций.

Они словно сошли со случайного снимка. Сделанного фотографом в любой точке мира. На Елисейских полях в Париже. На Английской набережной в Ницце. На любом променаде в мире они выглядели одинаково. И угадывались безошибочно…

Влюблённые.

Те, что в круговороте дней, дождей и метелей всё же дождались друг друга.

И все остальное для них перестало существовать.

А я думала сегодня ничто уже не сможет испортить мне настроение.

Я думала несделанное Целестине предложение — худшая из новостей за сегодняшний замечательный день. А эти двое — я ведь должна порадоваться за них: они были такой красивой парой. Но я замерла в оцепенении, осознавая весь ужас того, что происходит.

Нет, нет, нет! Пожалуйста! Только не сейчас! Только не это!

Умоляла я толи уходящих по улице Ивана и Сашку, толи злое провидение, выбравшее свести их вместе именно сейчас, когда это было так некстати, толи свою злую судьбу, снова и снова испытывающую меня на прочность.

Нет! Пожалуйста! Нет!

Взмолилась я в очередной раз за сегодняшний день.

Пусть мне показалось! Пусть я всё себе придумала!

Но всё это было уже напрасно. Тщетно. Бесполезно.

И кто там наверху, словно желая показать всю несостоятельность моих надежд, заставил их остановиться.

Иван подтянул Сашку к себе, положил руки на талию, заглянул в глаза и… обнял.

Обнял так, что у меня остановилось дыхание. И сердце перестало биться, когда она зябко прижалась к нему и замерла. 

Нет, мне не показалось, когда Сашка сказала: «Поверь, когда находишь одного, того самого, то о других уже не думаешь».

Она его нашла, того, кто нужен один и на всю жизнь.

И Диане не показалось, что между ними что-то происходит. Она выросла с Иваном, она знала брата как облупленного и не зря беспокоилась.

Он её нашёл, ту, что всё же покорила сердце этого красавца.    

— Жень! — окликнул меня Антон. И боюсь, застывшая, онемевшая, оглохшая, я услышала его не сразу.

Поспешно развернулась. И, словно желая защитить от его глаз то, что сама сейчас увидела, поторопилась в обратном направлении.

 — Я хочу домой, — подхватив за руку, я не дала ему обернуться. — Дианку нашёл?

— Да. Посадил в кафе. Она заказывает нам кофе.

— Вы тогда оставайтесь, а я поеду.

— Жень, что случилось? — всматривался в моё лицо Бринн. 

— Не спрашивай. Пожалуйста! Просто посади меня в такси, — посмотрела я на него умоляюще. 

— Давай я тебя отвезу, а потом вернусь за Дианой.

— Нет, — упрямо покачала я головой. — Мне очень надо сейчас побыть одной. Хорошо?

Он молча кивнул.

И молча захлопнул за мной дверь подъехавшей меньше чем через минуту машины.

Но, кроме того, что, кажется, ничего у нас не получится — Сашка никогда не вернётся к мужу, Барановский скоро об этом узнает, а мне придётся выбирать между счастьем сестры и свободой мужа, — у меня была ещё одна веская причина сейчас избегать компании.

Я поняла, что ещё меня беспокоит с самого утра. Откуда вся эта тошнота и какое-то непонятное нездоровье.    

— Остановите, пожалуйста, у аптеки. Я буквально на пару минут, — попросила я.

— Да, конечно, — легко согласился вежливый водитель.

И приятная улыбчивая девушка в белом халате, пробив чек, сунула в шелестящий пакетик мою покупку — тест на беременность.

 Глава 12. Моцарт


Яркий свет слепил.

И не было никакой возможности ни отвернуться, ни закрыться от него.

Но я и не хотел. Это был белый свет жизни — яркие лампы тюремной медсанчасти. Я был несказанно рад, что снова его вижу. И ещё больше тому, что мне всё это не приснилось, когда рядом знакомо затянули:

— Спрячь за решёткой ты вольную волю… Выкраду вместе с решёткой…

— Куплет про девчонку мне нравится больше, — прохрипел я и закряхтел от боли.

Я думал бок болел, когда мне отрезали половину печени, но то была щекотка по сравнению с тем, как он болел сейчас, когда ребро разрубила заточка, а из лекарств здесь был, наверное, только просроченный анальгин. Его мне и кололи.

Но это ничего, потерплю.

Главное, что я жив. А ведь уже и не надеялся.

Сколько мог в ту ночь, когда получил предупреждение, я боролся со сном. Всё думал: это он меня предупредил, что готовится покушение, или решил намеренно нагнать страху, чтобы я ссал, нервничал, дёргался, не спал. Только это бесполезно — он меня всё равно замочит.

Сколько мог не позволял поглотить себя вязкой сладкой дрёме. Но к утру, когда за окнами уже забрезжил рахитичный рассвет, всё же задремал. И проснулся за секунду до того, как в бок мне вошла чёртова железка.

Я успел схватить руку. Я успел увидеть лицо того, кто склонился над моей постелью. Успел даже выкрикнуть, в тщетной надежде, что он остановится:   

— У тебя есть внучка! Она жива, наша…

Напрасно. Меня ослепила, оглушила, выгнула боль.

Не знаю взвыл я, заорал.

Кто-то из сидельцев-однокамерников уже долбил в дверь. Кто-то посильнее натягивал на голову одеяло. Кто-то кричал:   

— Охрана! Помощь нужна! Тут человек на штырь напоролся. Вы посмотрите, что делается! Да что же вы, ироды, таких кроватей понаставили, что человек во сне бок себе распорол!

— Ай-яй-яй, какой железка торчать! — причитал старый узбек в тюбетейке. Этот явно был из подсадных. Безобидный такой, в полосатом халате. Я запомнил его с обезьянника. Мы вместе просидели часов шесть, и он всё пытался меня разговорить. Всё вопросы задавал.

Кровища хлестала как из недорезанной свиньи. Кровавая лужа становилась всё больше. Все поплыло перед глазами.

Подняли меня или я встал сам. Шёл я или меня вели. Положили на носилки или, когда я упал по дороге, потеряв сознание, меня потащили волоком — я не мог сказать точно. Точно я мог сказать только одно — во мне сделали ещё одну дыру. И на количество площади моего тела их становилось чересчур много.

Первое и единственное, что сказала мне врач, когда пришла делать перевязку: угрозы жизни нет.

Остальное я понял сам: и ни то, и ни другое. Катин отец меня ранил, чтобы я оказался здесь. И это была лучшая новость за последние дни. Хотел бы убить — бил бы между рёбер, в печень или почку. Но он проколол мышцу. Лишь потому, что я дёрнулся, заточка поцарапала ребро. Судя по углу удара и сквозную дыру — наколол меня на штырь, сделанный из оторванной от кровати железки, как шашлык на шампур — я даже от заражения крови не умер бы. А зачем — я понял, услышав этот гнусный голосок с соседней койки.

— Не перебивай, это следующий куплет, — возмутился Патефон и хмыкнул, когда я открыл глаза. — Здорово, бро! Ну и дрыхнуть ты здоров! Я уж извёлся.

Если хотят убить, пояснил мне Колян, когда я первый раз пришёл в себя, обычно или инсценируют, или заставляют совершить самоубийство — вешают в камере или вены вскрывают. Убийства начальнику тюрьмы ни к чему. Ему за это не поздоровится. А твоё особенно не на руку.

— А-а-а, — догадался я. — Тебе, засранцу, скучно было одному лежать в тюремной больнице.

Он довольно оскалился новыми белоснежными зубами.

Не знаю, как он уговорил Катькиного отца, не знаю, как всё это провернул и сам оказался здесь — всё это мне ещё предстояло узнать, но, пожалуй, это была лучшая из дыр в моём боку, лучшая новость и лучшая компания за последние дни.


Уже после обеда, когда нас обкололи лекарствами, покормили, и на передвижной металлической тележке, одной на двоих, оставили две кружки воды, я делал вид, что разгадываю кроссворд, чёркая огрызком карандаша в мятом-перемятом, гаданном-перегаданном выпуске «загадок для ума» на газетной бумаге и делился:

— Знаешь, я что не пойму? Детей у него нет. Денег куры не клюют, — имел я в виду графа Шувалова, о котором уже поведал Коляну всё, что знал. — Нахуя ему эти картины?

И ладно «СЕКРЕТ», как мы назвали систему слежения, по имени её создателей: СЕмёнов + КРЕТов. Кто владеет информацией — владеет миром. С ним было понятно: многие хотели бы его получить, купить, отнять — в зависимости от степени наглости. Но картины?

— Могущество? Его не бывает много, — отодвинув белую тряпичную ширму, что символически отгораживала кровати и проскрипела по кафельному полу как несмазанная телега, предположил Патефон. Избитый до синевы, он довольно бодро повернулся на бок, хрустя обтянутым клеёнкой матрасом.

— «Секрет» — да, но вряд ли его прибавят чёртовы картины, — пожал я плечами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В памяти всплыли Женьки слова: «Номеров семь. Четыре из них картины. Монета — не живопись, но её уничтожили. Остаётся ещё два. Что под этими номерами?»

Шестым номером, очевидно, шла скрипка, которую принесла мама и я её уже продал. Эти деньги вложил в строительство гостиницы. Но что седьмое? Может, всё же Шувалов знает больше, чем я? Он ровесник моего отца. Может, они знакомы? Может, он охотится именно за этим, седьмым?

— Цацки какие? Камень? Бриллиант? — предположил Патефон. — Редкий, уникальный?

— Розовый! — дёрнулся я и скривился от боли. Дурацкая привычка подскакивать! — Женька как-то рассказывала про перстень на руке её матери и княгиню Стешневу, их прабабку, у которой украли редкий розовый бриллиант, две нитки жемчуга и заодно этот дешёвенький перстень. Всю коллекцию нашли, вернули. Но это было в тринадцатом году. А потом революция, гонения, расстрелы, голод, наверняка, этот бриллиант продали. Так и попал он в коллекцию какого-нибудь Вальда. Дорогой. Бесценный. Уникальный.

— И зачем этот бриллиант графу Шувалову?

— Да мало ли! Зачем крали прядь волос Наполеона? А у матери Женьки в том кольце прядь волос Лопухиной, жены Петра Первого, подаренная своему воздыхателю. Может, он дорог ему как память. Может, Вальд обошёл его на аукционе, а граф всю жизнь мечтал иметь эту вещь. Может, с ним связана какая-нибудь романтическая история. А вообще у Вальда украли около двадцати предметов, по данным Скотланд-Ярда — восемнадцать. Но у моего отца оказалось всего семь. А где остальные? Или семь — это те, о которых догадываюсь я, остальные он спрятал в другом месте? А вообще… у богатых свои причуды. 

— Кто бы говорил, — хмыкнул он. — Ты тоже вроде человек небедный. Мне кажется, это такие как ты, кто из грязи в князи, обычно жадные до всяких редких бирюлек. А таким как Шувалов, выросший в роскоши, все эти картины-брульянты так, для коллекции разве что.

— В том-то и дело, что такие как он в них разбираются, а таким как я обычно впаривают всякое фуфло, лишь бы подпись стояла пафосная и документик прилагался соответствующий. Только всё это бред, — вздохнул я, — не знаю, почему вспомнился ёбаный розовый бриллиант. Потому что смотри… Коллекция Вальда. Спёр её мой папаша. Желает её получить Шувалов. Мелецкие к ней каким боком и этот камень? Хотя…

Я задумался. На самом деле многое связывало эти громкие фамилии. И ладно Шувалов аристократ до мозга костей. Злой, жестокий, властный, но, мать твою, потомственный аристократ, а потому в теме. Вот какого хера Ева опять здесь крутится? Какого хера ждала семь лет, если мечтала отомстить, и припёрлась только сейчас? Вот с кем действительно было нечисто. И я, конечно, догадываюсь, что она тоже охотится за коллекцией Вальда и срать хотела на всех, кроме себя любимой. Но какие у неё козыри?

Я нервно побарабанил пальцами по железному боку кровати.

— Блядь! Как же не хватает связи. Самой элементарной, интернета. Хоть про бриллиант бы почитать. У тебя другие версии есть? Что там может быть ещё?

— Да хуй знает, — почесал лысеющую макушку Колян. — Эликсир бессмертия? Кольцо всевластия? Или вдруг там какой-нибудь афродизиак, повышающий мужскую силу.

Я прыснул со смеха и схватился за живот.

— Сука! Не смеши, больно же!

— Не, чо сразу не смеши, — хмыкнул Патефон. — Может, твой Шувалов боится утратить власть? Стареет. Более молодые, ушлые, предприимчивые наступают ему на пятки. Конкуренты не дремлют. Сколько, ты сказал, людей в твоём списке?

— Около десятка.

— И все они могли быть заинтересованы в коллекции этого Вальда-Хуяльда?

— Или в «Секрете». Но про «Секрет», я думаю, если куда и ушло дальше прокуратуры, то только, — я показал пальцем наверх.

— Тому, кого нельзя называть?

— В его ближайшее окружение, службу безопасности. От президента эту информацию пока могли скрыть. Она осела и не пошла дальше графа Шувалова. Вот теперь он и боится, и торопится, что его опередят и ничего он, старый пердун, тогда не получит.

— Видишь, ты сам ответил на свой вопрос. Про «Секрет» знает из них только граф. А остальные?

— Думаю, просто ярые коллекционеры. Больные в сущности люди. Озабоченные. Одержимые. И богатые как царь Крез. Но знаешь, что мне успел узнать Руслан про этого Вальда? Что во времена его молодости они все, поколение наших дедов, если не дружили, то наверняка были знакомы. Вальд. Нагайский. Отец Шувалова. Светлейший князь Романов, отец нынешнего князя Дмитрия. Женькина бабушка, та, что из Глебовых-Стешневых по маминой линии.

— Ну вот! А ты говоришь розовый бриллиант тут ни при чём.

— Отец мой тут ни при чём!

— Ну как ни при чём! Смотри. Марго он знал? А она дочь Нагайского. Коллекцию спёр? А она принадлежала Вальду. Шувалов наверняка был в курсе. Да и отцу твоему кто-то же, как минимум, рассказал, что у этого Вальда можно взять и как его обнести. Папаша твой оказался гад ловкий и хитрый, вовремя сбежал. Они наверняка думали, что коллекцию он с собой увёз, и спрятал где-то там, — неопределённо махнул рукой Патефон. — А он вон как, умно — в музей. Потому за ним охотились, а про тебя и знать не знали.

— И до сих пор бы не знали. Не сглупи я сам, как последний идиот. Продал скрипку из той украденной коллекции и засветился.

— Не ты один сглупил. Он сам чуть не попался, когда вернулся двадцать лет спустя.

— Ещё и мать Антона подставил.

— Ну вот, видишь, всё и сложилось, — закряхтел Патефон, потягиваясь. — Но Вальд концы искать не стал, когда скрипочку ему вернули, ему, видать, было уже похер. А Шувалов… — он замер. — Слушай, а, может, всё элементарно? Бабки ему нужны и всё? Может, у него дела хуже некуда, обанкротился дядька, поизносился? Оно дороговато, знаешь, замки, виллы да часовые заводы содержать. Вальд умер, ему уже ничего не надо, а этот, сука, поди знал, какие там сокровища, какие деньжищи на кону. И понятия он не имеет ни про этот седьмой лот, ни сколько их всего, знает про четыре картины — этого и хватит.

Или нет, невольно задумался я. Как раз очень хорошо он знает, что было украдено. И не он ли за моим папашей охотился сорок лет назад по горячим следам? Не из-за него ли тот и самоубийство инсценировал, и имя поменял, и жил столько лет хер знает где по заграницам. Может, он не только Вальда обнёс, но и Шувалова кинул? А, может, прав Колян — ему тупо нужны бабки. Или всё совсем-совсем всё не так, как нам видится с этих скрипучих коек.

Я пожал плечами и сочувственно скривился, глядя, как Колян корчится. Больше всего его донимала трубка, через которую мочеприёмник до сих пор заполнялся кровью. Я невольно морщился, глядя на его мучения.      

— А тебя чего избили? Много пел? Сокамерникам не понравилось? Или доказывал свою блатную иерархию?

— Если бы, — хмыкнул он, проигнорировав подколку. — Тут с этим туго, Серый, с иерархией.  Этим и плоха новая тюрьма. Никакой коммуникации. Это в старых она налажена. А что первым делом должен сделать зэк, оказавшись на зоне? Правильно. Настрочить маляву старшему, передать, покланяться бате и поступить в чьё-то распоряжение А здесь и связь глушат. И окна, видишь, как открываются, — показал он на окно, откидная пластиковая створка которого упиралась в металлический треугольник. Так было в каждой камере. — Ни нос, ни руку не высунешь. Нитку не натянешь. Парашют во двор не сбросишь. До стены хлебным мякишем не доплюнешь.

— И батареи в коробах, — выкрутил я шею.

— Да, никого не выстучишь, как положено.

— Но ты то у нас сиделец бывалый. Уважаемый человек. Сколько ты в своё время на нарах, лет пять в общей сложности оттрубил?

Он кивнул.

— Меня потому и били надзиралы, что судимый. На прогулке доебались при всех. Хотели, чтобы заорал, попросил помощи. Свои бы меня отбили, не могли не отбить. Порядок такой.  А это бунт. Его бы жёстко подавили. И начальник получил бы повышение. Это мне ещё до того пояснили.

— Засиделся, значит, начальник новой тюрьмы. Повышения захотелось? Но ты силён, брат. Вытерпел.

— Ещё и с профитом. Видишь. Я же знал, что будут бить, и когда. Потому с тестем твоим бывшим заранее дотарахтелся. Его по-любому должны были к тебе подсадить, или тебя к нему, такой шанс они бы не упустили. Я боялся только затянут, выпишут меня. Или тебя в другой блок положат. Но нет, срослось в ёлочку, — довольно улыбнулся он, но не мне.

За сетчатым армированным стеклом в своём кабинете, что просматривался сквозь раздвинутые белые занавески и такое же стекло нашей палаты, суетилась врач. Обычная женщина лет сорока. С тёплыми сильными руками. С выражением спокойной сосредоточенности на строгом, но приятном и каком-то одухотворённом лице, какое бывает только у людей любящих свою работу. Она что-то записывала в журнал. Вставала, открывала то один шкаф, то другой, и снова возвращалась к столу.

— Тут ещё знаешь какой важный момент, — отвлёк меня от разглядывания доктора Патефон. — Начальство популярных заключённых не любит. А ты человек известный. К тебе тропа не зарастёт. И адвокаты, и журналисты, и общественность — все бдят, следят. Боятся, ты жалобы, чуть что не так, начнёшь писать. Их проверками задолбают, да ещё под пристальным вниманием прессы, а то и вышестоящих инстанций. Начальству это не нравится. Ссут, что нарушения могут быть вскрыты, а по нынешним временам за это могут и посадить. С другой стороны, сидельцам такое наоборот на руку. Это значит надзиралы присмиреют, произвол побоятся чинить. Иначе головы полетят. А значит, будет больше порядка. В супе — мясо. В каше — масло. Так что люди в светлых хатах тебе рады.

— А ты сделал, что я велел?  — понизил я голос.

Ещё один плюс был у больничного блока, что я оценил не сразу, а Патефон смекнул — отсутствие видеонаблюдения. Потому и стена хоть армированная, но стеклянная — чтобы палаты просматривались. В обычных камерах теперь за арестантами следили, денно и нощно пялились на них в мониторы.

И я вдруг понял, что не так было с Евангелиной. С чего она вдруг стала фальшиво изображать дешёвую проститутку, хотя всегда отличалась актёрским талантом и хитростью: она же приходила ко мне в обычную камеру, где как раз это видеонаблюдение и велось. За ней наверняка следили. Она ни проболтаться не могла, ни знак мне подать, только так, чтобы даже смех её показался мне подозрительным, ненастоящим, натужным. Она знала, что я эту фальшь пойму.

Чёрт! Но что именно не так?

— План изучил? Подготовился? — спросил я Патефона всё так же тихо.

— Думаешь, всё же придётся бежать? — наблюдая за докторшей, ответил мне Патефон.

— Да хер знает. Будем рассматривать все варианты. Я уже ни в чём не уверен.

— Она хорошенькая, правда? — кивнул Колян, облизал губы и принялся грызть нижнюю.

— Думаешь через медсанчасть бежать? — догадался я о его внезапной «симпатии» к докторше.

Он усмехнулся.

— Мы же не в кино. Это там только подкопы делают, тоннели многометровые роют, да планы тюрьмы на груди накалывают. Но есть у меня одна думка…

Я не стал его отвлекать и расспрашивать. Тем более доктор пошла на обход.

А ещё принесла мне письмо.

И я, прочитав короткую записку от адвоката, не почувствовал ни как щиплет антисептик, ни как саднит задницу от лекарства.

Деньги собрали. И даже передали Барановскому.

Я блаженно вытянулся на кровати. Да! Поскорей бы уже выбраться отсюда.

Обнять мою девочку…

А потом и Патефона вызволить. Да и... Катькиного отца. 

Но мысли снова упрямо свернули к Еве, наполнив душу тревогой.

Женька слушать про мою очередную бабу не стала. Я её не виню: ей и так сейчас нелегко. Я не стал настаивать — не хотел портить и без того короткую встречу. Но я очень надеялся, что она прочтёт моё письмо до того, как Евангелине приспичит познакомиться с ней поближе.

А в том, что ей приспичит, я даже не сомневался.

Глава 13. Евгения


Не знаю, почему первым, что я решила сделать воскресным утром, стало позвонить Кирке. И что подтолкнуло меня к этому решению: желание никого сегодня не видеть, потребность уехать из дома, или месячные, что начались, едва я купила тест на беременность — не знаю.

Не знаю, обрадовали меня «красные дни календаря» или всё же расстроили. Острая необходимость собраться с мыслями и осознать, что малыша у нас пока не будет, а Сергей в тюрьме — всё по-прежнему, наверное, и гнала меня из дома.

Растерянность. Тоска. Бессилие.

Я уже позвонила, уже оделась и собралась просто выпить кофе, проглотить йогурт и тихонько улизнуть, когда у поворота коридора столкнулась с непреодолимым препятствием: на кухне Диана отчитывала Ивана.

Голоса их звучали так громко, что мне и прислушиваться не пришлось.

— Это не твоё дело! Слышишь, не твоё! — рычал Иван, явно уже доведённый до белого каления.

— Не моё? Ты что дебил, вообще ничего не понимаешь? — разорялась Ди. — Тебе мало прошлого раза? Мало дочери президента, из-за которой ты потерял всё: работу, квартиру, невесту? Мало?

— Я тебе тысячу раз говорил, что меня подставили. С его дочерью у нас ничего не было. А на счёт невесты всё куда сложнее, чем ты думаешь.

— Она разорвала помолвку, потому что ты спутался с этой шлюшкой Ничего-не-было, чего уж тут сложного, — шумно выдохнула Ди. — А не был бы виноват, не оставил бы ей квартиру, которую купил, десять лет подставляя задницу под пули по своим Сириям, Ливиям и Хуивиям.

— Мне было куда уйти, а ей нет, она её просто снимала. И вообще, это здесь при чём? — он явно что-то швырнул, а, может, неаккуратно поставил в раковину. Брякнула посуда.Зашипела вода.

— При том. Что у тебя слабость к шалавам. Ко всем подряд, Вань. Прямо как у Миллера, который всё вспоминал своих несчастных шлюшек.     

   Это Маркес, возмутилась я. Габриэль Гарсия Маркес! Это он написал «Вспоминая моих грустных шлюшек», в разных переводах по-разному: то несчастных, то грустных. Но Диана и сама поправилась.

— Или это Маркес. Не важно. Важно, что ты чуть в Амстердаме не остался с какой-то Луизой с улицы красных фонарей.

— Правильно говорить: квартал, — поправил Иван, закрывая воду. — Квартал красных фонарей.

— Да хоть бульвар! И хер с ней с той жрицей любви, но замужняя беременная от другого мужика баба — это вообще ни в какие ворота. Может, ещё и женишься на ней? И чужого ребёнка будешь растить?

— Диана, я не буду с тобой это обсуждать, — устало выдохнул Иван.

— А с кем будешь? Может, с Женькой? Может, ей объяснишь, что её мужа не выпустят из тюрьмы, потому что ты трахаешь мадам Барановскую?

Я встрепенулась. Пойду-ка я, пожалуй. И подслушивать нехорошо. И сам разговор мне не нравится. Я даже развернулась, чтобы уйти в полном смысле слова не солоно хлебавши, без кофе, без завтрака, когда Диана добавила:

— Или, может, у тебя есть другой план?

— У меня есть другой план, — твёрдо ответил Иван. — Но, как и всё остальное, тебя это тоже не касается. И, знаешь, что, собирай-ка ты свои вещички и вали домой, чтобы я тебя здесь больше не видел. Займись лучше учёбой, подготовкой к экзаменам, матери помоги, если время некуда девать. Здесь тебе точно делать нечего.

— Ты не можешь меня выгнать! — взвизгнула она зло, обиженно. — Ты здесь не хозяин!

— Я могу. Потому что ты несовершеннолетняя, а я твой старший брат. Собирайся, отвезу тебя домой прямо сейчас.

— А знаешь, я поняла! — выкрикнула Диана, когда вместо того, чтобы постыдно сбежать, я решила сделать прямо противоположное: войти и вмешаться. — Ты такой же как отец!

— Какой?

— Такой! Гулящий! Ты думаешь я не знаю? Мне тут одна ясновидящая выдала: и мать не мать, и отец не отец. Открыла, сука, Америку! Да я и без неё знаю, что отец меня нагулял от какой-то шлюхи, а когда её убили в бандитской перестрелке, притащил законной жене — растить, выхаживать. Что, скажешь не так?

— Ты сейчас свою мать назвала шлюхой?

— Она мне не мать!

— Она погибла!

— И что?! Она путалась с женатым мужиком!

— Всё было не так!

— Да какая уже разница, как! Я чудом выжила. Родилась еле живая. Недоношенная, с простреленной ногой. Уж лучше бы сдохла. Думаешь, каково мне с этим жить?

— Думаю, если кому и можно жаловаться, то только маме, но она за всю жизнь слова плохого не сказала ни тебе, ни о твоей матери. А представь каково было ей, когда отец принёс тебя крошечную, окровавленную, чужую, потому что тоже думал тогда не о себе — больше всего на свете он хотел, чтобы ты жила. Умолял тебя не бросать, выходить, спасти. Ты бы на её месте так поступила? Ты, которая только что кинула мне в лицо: чужого ребёнка будешь растить?

— Простите, что вмешиваюсь, — остановилась я в дверях. — Но вам и правда лучше разъехаться по домам. Всем, — смерила я взглядом всклокоченную с красными щеками Диану, идеального в любое время дня и ночи Ивана.

— Допизделись, — резко выдохнул он и повесил голову на грудь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Лучше и не скажешь, — натянуто улыбнулась я, прошла к столу с кофемашиной и, стоя к ним спиной, стала наливать кофе.

— Жень, ты куда-то едешь? Я отвезу.

— Я сама, — ответила я Ивану, не оборачиваясь.

— Прости. Но это моя работа.

— Значит, ты уволен.

 Он промолчал. И только, когда, резко задвинув стул, Диана ушла, громко топая пятками, виновато, терпеливо вздохнул и ответил:

— К сожалению, уволить меня может только Сергей Анатольевич. Поэтому, я вынужден. Жень…

Он осёкся, когда я предупреждающе подняла руку. Ладно, спорить не буду, иначе Моцарт и правда оторвёт ему башку или уволит, когда выйдет. А когда Сергей вернётся, мне уже будет всё равно. Поэтому пусть остаётся.  

— Деньги собрали? — сев за барную стойку напротив окна, я вдохнула аромат свежесваренной арабики.

— Да. Ещё вчера. Уже отвезли Барановскому. Адвокат лично этим занимается, — на месте развернулся Иван и встал ко мне лицом.

— Ну значит, ждём, — выдохнула я и показала рукой на холодильник. — Достань мне, пожалуйста, — я пощёлкала пальцами, — йогурт. Или кусочек сыра. Что есть.

Он достал и то, и другое. Открыл йогурт. Подал ложку. Нарезал сыр.

Говорили о чём-то незначительном. Новом клипе, что показали по телевизору.

По дороге обсудили последние новости.

И только, подъехав к парку, где я договорилась встретится с Киркой, и вышли из машины, Иван сказал о том, о чём мы оба так громко молчали.

— Жень, мы не встречаемся с твоей сестрой, — тяжело, очень тяжело вздохнул он. Словно ему не хватало воздуха. Словно всё болело у него в груди. — В том смысле этого слова, что вкладывает в него Диана. Да, вчера я завозил Александру к врачу, потом мы гуляли по городу, но это всё, что я мог себе позволить в отношении замужней женщины, как бы она мне ни нравилась.   

 — А Саша об этом знает? — задрала я голову, чтобы посмотреть на него.

На его несчастное лицо. Даже сквозь невозмутимую маску, что он всегда носил, не позволяя никому видеть, что он чувствует, сегодня проступали скорбь, боль и, возможно, отчаяние.

— Конечно. Ни о чём другом не может быть и речи.

— Спасибо! — кивнула я, подавив вздох.

Ну почему?! Почему ты?! Почему именно так? Почему сейчас? Почему всё вечно так не вовремя, так сложно, так несправедливо. 

Мне трудно было снова посмотреть ему в глаза.

И нечего ему сказать. Нечем поддержать, как-то ободрить, не знаю, утешить, пообещать, что всё будет хорошо. Я и сама сейчас отчаянно нуждалась в поддержке. А получить её было неоткуда.

 Оглянулась по сторонам: правильно ли стою, не перепутала ли вход. Но кроме прилично одетой женщины в джинсах и тёплой куртке с капюшоном, натянутым на голову, никаких «ведьм» в вязаных шалях не заметила. Если только…

Она усмехнулась. Сняла с головы капюшон. Густые тёмные волосы с проседью вырвались на волю курчавой гривой. Глаза выразительно показали на Ивана, а потом она зашла в парк.

— Вань, я знаю, что не могу отдавать тебе приказы и ты отвечаешь за меня головой, но мне очень важно сейчас побыть одной. Приезжай за мной часа через три. Пожалуйста!

Он молча кивнул. Я была уверена, что никуда он не уедет, скорее будет сидеть всё это время в машине. Но очень надеялась, что за мной не пойдёт.

Я уже шагнула к арке входа в парк и вдруг остановилась.

Развернулась:

— Диану правда спас твой отец?

— Скорее моя мать, ведь это она её вылечила, выходила, вырастила. Но да, отец принял в этом участие, — горько усмехнулся он. — Пятнадцатое июля, семнадцать лет назад — день, когда родилась Диана.  


— Пятнадцатое июля? — я остановилась как вкопанная минут пятнадцать спустя, вдруг осознав, что именно сказал Иван. — День, когда убили жену Моцарта и его…

… дочь? Она его дочь?!

Мы с Киркой дошли уже, наверное, до середины парка.

Она рассказывала, что этот старый парк был заложен триста лет назад. Сейчас к нему примыкает научный городок и новый микрорайон — показала она в сторону бело-голубых свечек многоэтажек, к которым мы шли, — но до сих пор на территории парка сохранился и пруд восемнадцатого века, и старое поместье бывшего владельца, в котором с того же времени находится больница для душевнобольных.

— Поместье Воронцовых, где мы должны были праздновать свадьбу, тоже когда-то было богоугодным заведением, — кивнула я. Вот тут меня словно и прострелило: — Пятнадцатого июля?! В этот день погибла жена Моцарта и его…

Я уставилась на Кирку.

— Нет, эта девочка не его дочь, — спокойно ответила она.

— Но Иван сказал, что пятнадцатого июля его отец принёс окровавленную, раненую, недоношенную девочку, а его отец — Давыд. Потом, когда Диане было лет десять, к ней приходил отец Моцарта. Зачем? И ты сказала: мать не мать, и отец не отец. Значит, Давыд ей не отец, потому что её отец… Моцарт?!


Она оглянулась. В пустом с утра да после дождливых дней парке людей было мало, но мимо пробежал парень в спортивном костюме, дальше по аллее шла старушка с собачкой, позади нас неспешно прогуливалась пожилая пара — не большое количество зрителей, но всё же достаточное, когда в порыве переполнявших меня эмоций я перешла на повышенные тона и парень на ходу обернулся, старушка остановилась, а пара подняла головы и уставилась на нас, продолжая свой неспешный путь.

— Давай для начала я тебе расскажу про, — она потянула меня за рукав, — Детей Самаэля. Ты же за этим пришла?

— Нет, — упёрлась я. — Сначала расскажи мне про Диану.

— Хорошо, — тяжело вздохнув, согласилась она. И я согласилась идти. — К счастью для тебя, я потому и сделала такое заявление, что знаю эту историю. В отличие от Целестины, я не провидица. Она видит и прошлое, и настоящее, и будущее, а я — только прошлое. И прошлое этой девочки я видела, словно была там. Давыд принёс девочку жене и сказал, что она дочь Моцарта, поэтому её надо спасти и ни в коем случае никому пока об этом не говорить. Его жена так и считала, что её отец Моцарт и однажды он за ней придёт.

— Но Моцарт убил Давыда.

— И тот не сказал ему про девочку, потому что на самом деле она его дочь, Давыда. И Давыд об этом знал. И Катя об этом знала.

— Она изменяла Сергею с Давыдом? — снова встала я как вкопанная.

— Нет, — махнула Кирка, призывая меня идти. — Давыд её изнасиловал. Был за ним такой грешок, и все в их банде об этом знали: о его любви к такого рода развлечениям. Вот он и развлёкся, пока Сергея не было. И Катя мужу не сказала…

— Не хотела делать ему больно, — не спросила, скорее согласилась я с её решением, подумав, что, наверное, поступила бы так же. Он бы просто не знал, как с этим жить. Просто не знал.

— Но ей не повезло. Пока Моцарт вернулся, она поняла, что забеременела от того козла.

— Бедная девочка, — тяжело вздохнула я. А каково ей было с этим жить? Что делать? Как поступить?

— Она пошла к Давыду. Умоляла, угрожала, клялась, что вытравит плод всё равно. Давыд предупредил, что, если с его ребёнком что-нибудь случится, он убьёт Моцарта. И когда Катю ранили, и врачи боролись за её жизнь, он под дулом пистолета заставил отдать ребёнка и написать «плод погиб». Вот и вся история. Катя умерла, а её девочка осталась жива, — открыла Кирка дверь подъезда и пригласила меня внутрь.

Я и не заметила, как мы дошли до тех самых бело-голубых корпусов, что высились за парком.

 Глава 14. Евгения


— Но Иван знает? — в прихожей тёплой светлой квартиры, я отдала ей пальто.

— Милая моя, — повесила Кирка мой кашемир на плечики, а свою куртку просто на крючок, — я не знаю, как бы сложилась та история, останься все её участники живы, но сейчас есть тесты ДНК и родство определить проще простого. Тебе надо спросить об этом у Ивана, а не у меня.

Да, и мне нужно было спросить у него сразу, а не обрывать на полуслове — не зря же он начал этот разговор. Но я так торопилась уйти. Я даже не сразу поняла, что именно услышала.

— А Эля знает? — упала я на предложенный стул у большого стола.

И наконец осмотрелась в современной квартире с большими окнами, совсем не похожей на логово Бабы Яги. Эти метаморфозы, что под давлением неожиданной информации, которая занимала все мои мысли, выступили на первый план. Но ненадолго.

А Моцарт?! Я надеюсь, он не знает? Или… О, господи! Он так изменился в лице, когда я передала ему чёртовы слова, что отец не отец, а мать не мать. Стал просто сам не свой, когда сказал: я буду против.

Проклятье! По спине потёк холодный пот. Он же думает, что Диана его дочь, поэтому запретил Антону с ней встречаться. Он думает… Мама дорогая! Я расстегнула кофту, оттянула ворот и, кажется, была близка к обмороку — так мне стало плохо.  

— Эля знает, — кивнула Кирка и протянула мне стакан воды.

Я с благодарностью приняла. Сделала несколько больших глотков. Поставила на стол. Откинулась к спинке стула, чувствуя, что тошнота и паника, наконец, отпускают и тогда только подняла глаза на Кирку.

— Эля всегда знала, — продолжила она. — Она же провидица. И очень сильная. Невероятно одарённая девочка. Кстати, можешь называть меня Кира, если Кирка режет слух, — улыбнулась ясновидящая, оценив мой порозовевший вид. — Только не спрашивай где мои шали.

— А где ваши шали, Кира? — выдохнула я, приходя в себя. Вдруг ощутив, каково это быть ясновидящей. Каково сообщать людям новости, зная, что они разрушат их мир. Каково жить со всем этим знанием, когда промолчать — нельзя, ложь — плоха, а правда — ещё хуже. Ведь именно мне, наверное, придётся всё это рассказывать Моцарту.

Чёрт бы вас всех подрал! Все знали — Эля, Иван — а разбить ему сердце грёбаной правдой, конечно, придётся мне.   

— Хотела бы я сказать, что именно за этим тебя и позвала: рассказать где мои шали, но ты ведь позвонила сама, — ободряюще сжала моё плечо Кирка. — И всё же я рада нашей встрече.

Кира заварила чай. Накрыла на стол, завалив его выпечкой и сладостями. Попутно рассказала, что купила эту квартиру всего пару лет назад, чтобы жить поближе к научному городку и старому имению. Села напротив, когда я спросила:

— А зачем вам поближе?

— Потому что я работаю в негосударственном институте исследования мозга, которому принадлежат все эти современные корпуса и научный городок, — показала она в окно. — А «Дети Самаэла» — организация, что его построила, открыла и спонсирует.

— Но разве это не тайное братство? — вытаращила я глаза.

— Тоже начиталась интернета? — улыбнулась она, с удовольствием откусив арахисовое печенье. — Третье имя демиурга Самаэль. Ева. Лилит. Каббала?

— А что ещё я могла подумать после представления, устроенного вами в больнице? После всех этих горящих трав, икон, свечек, молитв, светящегося… камня, — уставилась я на лежащий на столе знакомый предмет, похожий на большую непрозрачную линзу.

— Адэ тэ… чу̀дная молитва Пресвятой Богородице, душевная, католическая, — вздохнула Кирка и, вытерев испачканные печеньем пальцы, взяла камень двумя руками.

Твою же мать! Прошло буквально несколько секунд, когда он загорелся в её руках матовым голубым светом.

— Но как?..

— Видела, на некоторых батарейках есть шкала уровня заряда? Кладёшь пальцы на две точки и… хоп! — перевернула она камень, показывая металлическую пластину снизу. — Просто физика. Просто небольшой электрический заряд. Но всегда проще эпатировать публику и показывать фокусы, чем объяснять про возможности нашего мозга. Люди куда охотнее верят в мракобесие, мистику и бесовщину, чем в науку. Наука — скучно. Теряется магия, ореол таинственности и волшебства, поэтому мы стараемся соответствовать.

Она отложила «камень» и как ни в чём ни бывало снова принялась за печенье.

— Но ведь у вас есть эти способности?

— Конечно. Именно их изучением и занимается институт. А «Дети Самаэля» действительно тайное братство, что собирает под своим крылом людей с разными способностями, и оно существует. Но Самаэль Леви — так зовут основателя братства — не демиург. Он был талантливым неврологом и ещё в конце девятнадцатого века начал серьёзно заниматься проблемами ясновидения и прочими «отклонениями», которыми, к слову, «страдала» его жена. В одном из своих особняков, что они использовали как загородное имение, — она снова показала в окно, теперь в другую сторону, где в глубине леса, ещё не сбросившего нарядную осеннюю листву, виднелись башенки старого здания, и блестело зеркало пруда, — открыл первую лабораторию и госпиталь, куда принимал и детей, и взрослых, что в те времена считались бесноватыми.

Я отхлебнула чай. Ароматный, пахнущий травами и на вид некрепкий, он оказался терпким настолько, что я закашлялась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это что? — спросила я осипшим голосом, ощутив во рту необычный вкус.

— Всего лишь сбор трав, который доктор давал своим пациентам. Рецептура не изменилась за сто двадцать лет. Да и эффект тоже, — улыбнулась она.

— Эффект? — снова закашлялась я.

— Ты почувствуешь его не сразу. Но обязательно почувствуешь. Не волнуйся, эффект обратимый. То есть через пару дней всё пройдёт.

— Я тоже начну… смогу… видеть то, что видите вы, — вытаращила я глаза, не зная, стоит ли мне допивать этот чай.

— Немного. Заранее не хочу тебе ничего говорить, иначе подумаешь, что это внушение. Но это не внушение. И не галлюцинации, и не наркотик. Это возможности, которые в будущем, надеюсь, научатся развивать, а не пользоваться, только когда они уже раскрыты, то есть получены как дар.

— А сейчас? — осторожно сделала я ещё глоточек. Рискну. У меня даже настроение поднялось. Может, хоть отвлекусь: от бесконечных переживаний у меня было чувство, что я даже не могу вдохнуть полной грудью. И задержка, и тошнота тоже наверняка были из-за этого — нервы.

— Сейчас в нашем институте учёные больше работают с людьми, которые уже обладают какими-то способностями.

— А Лилит? Ты знаешь кто такая Лилит?

— Конечно. Глава братства, — она хитро улыбнулась. — Но если ты думаешь, что она самая сильная ведьма в нашем шабаше, то сильно ошибаешься.

— Кто же она тогда?

Ещё один глоток чая прокатился по горлу. Терпкий сладковатый состав мне даже начал нравиться — дышать определённо стало легче.

— Скорее администратор. Её основная задача — находить деньги для содержания всего этого немалого хозяйства. Защищать тайны братства, поддерживать завесу шарлатанства и ведьмовства, чтобы никто и предположить не мог, что за этим балаганом действительно ведутся серьёзные научные изыскания. И сохранять возможность помогать всем тем людям, которые приходят, ища у Братства защиту, помощь и поддержку. 

— То есть институт под вывеской частного проводит не всегда законные исследования, я правильно поняла? — приподняла я одну бровь.

— Совершенно незаконные, — усмехнулась Кирка. — Только такие исследования на самом деле и двигают прогресс во всём мире. Это потом, когда в такой подпольной лаборатории что-нибудь выходит, учёные ищут способ как подвести под открытие законные рельсы. Вот сейчас, например, в мире эпидемия депрессии. И один американский институт взялся активно проводить исследования псилоцибина, на основе которого и планируется создать лекарство. И запатентовать, несмотря на то, что это вытяжка галлюциногенных грибов, давно изученных и применяемых испокон веков, например, у индейских шаманов. И она отлично работает.

— Как?!

— Заставляет человека переживать настолько серьёзные психические потрясения, что это меняет его взгляд на жизнь. Ты ведь слышала, что ясновидящими часто становятся люди, пережившие что-то очень серьёзное: аварию, трагедию, смерть, кризис, получившие травму или сильный шок.

Я задумалась.

— Скорее да, чем нет. То есть если искусственно заставить человека подобное пережить…

— А эти грибы именно так и делают. Человек может открыть в себе вполне реальную экстрасенсорную способность. Или избавиться от затяжной депрессии и захотеть жить. Ты сейчас подумала про Целестину?

— Разве это не её случай?

— Именно её. Пережив то, что досталось ей, она открыла в себе огромную силу. К сожалению, пережив по-настоящему. И чтобы научиться управлять этой силой, пришла к «Детям Самаэля» когда ей исполнилось семнадцать.

— Ты это помнишь?

— Конечно. Как и то, что это было нереально для неё — справиться самостоятельно. Дар её убивал. Мощным информационным потоком, который открылся ей, когда в организме началась выработка половых гормонов, завершающих стадию взросления и пресловутый переходный возраст, им просто невозможно стало управлять. Она слышала и видела всё, будто огромный многоквартирный дом, вроде этого, вдруг утратил стены, и весь его шум и гам, все чужие мысли и события звучали у неё в голове одновременно.

— И что с ней сделали?

— Заблокировали. Не всё, иначе это было опасно. Образно говоря, её дар как горный родник взорвался мощным широким потоком, сносящим всё на своём пути, а его привалили камнями, оставив тонкую мирную струйку. 

— Но как?

— Детка, за сто с лишним лет существования братства учёные научились многому. Например, направленному гипнозу, управляемым снам и другим эффективным практикам. За тридцать лет нашу жизнь плотно заняли интернет, сотовая связь, нанотехнологии. Почему же ясновидение со времён шаманок и цыганок в блестящих браслетах не должно было выйти на новые уровни?

— Может, потому, что вы всё ещё клеймите своих членов раскалённым железом?

— Что есть, то есть, — подлила она себе чая из пузатого заварника. — Этот ритуал хоть и жестокий, и кровавый, и очень болезненный, но тоже имеет свою цель: не позволяет относиться к братству как к чему-то временному и несерьёзному. Если тебя посвятили, то это уже навсегда.

— А если отпустили? Вы сказали Эле: она тебя отпускает? Что это значит?

Я допила до дна терпкий чай и отставила кружку.

— Это значит, что она справилась. Что ей больше не нужна помощь, чтобы сдерживать тот поток, что мог её убить. Смерть, что она пережила, вернула всё на свои места. Она освободилась. Это была просто ключевая фраза: «Она тебя отпускает». Видела когда-нибудь передачи про гипноз?

— Видела в каком-то фильме говорили: «Когда я скажу «ты дома», ты проснёшься».

— Это и означало для Эли: ты дома. Этими словами словно отодвинули камень. Она больше не провидица Моцарта. Она сама по себе.

— Моцарта? — я потянулась за печеньем, но опустила руку.  

— Её фильтром был Моцарт. То есть она видела только то, что связано с ним. Тогда она сама выбрала что именно хочет видеть. Но теперь снова может видеть что угодно. И контролировать насколько далеко и в чьё будущее или прошлое заглядывать. На моей памяти за пятьдесят с лишним лет она самая сильная из наших «ведьм», — показала она пальцами кавычки.

Я не знала, что сказать. В голове крутилось всё, что угодно: от «Вы же это несерьёзно?» до «Невероятно!». У меня не было ни одной причины ей не верить. Кроме одной:

— Но зачем вы всё это рассказали мне?

— Хороший вопрос, — улыбнулась она. — А зачем ты спрашивала? Зачем позвонила? Зачем пришла? Почему не побоялась пить этот чай?

— Потому что я искала ответы на свои вопросы.

— Нашла?

— Не все, — покачала я головой. — Честно говоря, я надеялась на какой-нибудь сеанс, — я неопределённо показала руками нечто круглое.

Кирка понимающе кивнула.

— Стеклянный шар. Полумрак. Карты таро. Благовония. Говорящий кот. Без этого всего, всклокоченных волос и безумного взгляда, я выгляжу куда большей шарлатанкой, когда говорю разумные вещи? Понимаю. Ты не удовлетворена. О чём я и говорила: нет магии, волшебства, настроения, волнения, предвкушения. Без него теряется весь эффект. Потому, чтобы производить впечатление и не обесценивать свой дар, я и хожу в шалях и вязаной шляпе, — засмеялась она. — Люди любят спецэффекты и верят им куда охотнее, чем кажется.

— Простите, если я вас разочаровала. Но, видимо, я типичный обыватель. Как все люблю штампы, банальности, клише. И, когда мне плохо, хочу слышать, что всё будет хорошо.

— Всё и будет хорошо. Мне даже не надо быть провидицей, чтобы это сказать. Однажды любая боль отпускает, и звёзды встают в нужном порядке, и всё получается. Просто нужно идти, не сдаваться и не оглядываться. И вовсе нет, не разочаровала, — покачала она головой. — С ними и правда жить легче, с клише. Чувствуешь себя увереннее, спокойнее и немного провидицей, когда угадываешь что же будет дальше. Так уж мы устроены: собственный опыт и здравый смысл заменяют нам магические шары. Мы знаем, если ударить — будет больно, если мужик гуляет — к одной юбке ни кольцом, ни детьми не привяжешь, а если гадалка — то соврёт и глазом не моргнёт.

Она встала, накинула на плечи шаль, но обратно за стол уже не села.

— Я рассказала тебе всё, что знаю. Всё, что должна была рассказать. Больше мне нечего добавить.

— Нет, — покачала я головой. — Вы не сказали мне самого главного. Отец Моцарта. Кто он? Как он оказался в вашем братстве? Вы были с ним знакомы?

— Была, — Кирка зябко поёжилась, словно замёрзла. — У нас не такое большое братство, мы все друг друга знаем.

— Значит, Целестина тоже его знала?

— А вот Целестина — нет. К тому времени, как появилась она, Сатана уже давно ушёл, — она вдруг усмехнулась. — Знаешь, что хорошо в нашем сообществе? Никто друг другу не врёт. Нет смысла, когда вокруг столько ясновидящих. И никто не посмеет нарушить приказ или выдать тайну — ведь об этом тоже тут же узнают и накажут.  

— Значит, о нём говорить нельзя? До сих пор?

— То, что я о нём знаю — вряд ли тебе интересно и чем-то поможет.

— А о том, что он украл, вы знаете?

— Ты очень умная девочка, — она всё же села обратно за стол и посмотрела на меня в упор.

— Мне часто это говорят, только я себя такой не считаю, — вздохнула я. — Особенно сейчас. Когда совершенно бесполезна и ничем не могу помочь своему мужу. Но за Моцартом охотятся, потому что его отец что-то украл. Сергей знает где это найти, но не знает, что там. Почему-то мне кажется это важно. Вы знаете, что именно украл его отец?

 — Нет. Я даже понятия не имела что он украл. И зачем ему вообще понадобилось красть, он же… — она действительно выглядела обескураженной, но не договорила, оборвавшись на полуслове. — Но я могу попробовать увидеть. Мне нужна его личная вещь, чтобы сказать больше. То, что он держал в руках или носил.

— Может, это подойдёт? — я выложила на стол фотографию. Ту самую, единственную, где были отец Сергея, Марго и остальные.

Кирка накрыла снимок рукой, закрыла глаза. Её голова недовольно дёрнулась, словно то, что она увидела, ей не понравилось. Я боялась дышать и скрестила пальцы под столом.

— Ты была права, когда подумала: Почему я должна ей верить, что с отцом Моцарта это не связано?

— Вы про Марго? Про наш разговор с Марго? — догадалась я.

— Она и правда всю жизнь врала. Луке, Моцарту, Антону, всем. Но когда сказала, что никто не звал его Сергей и он не откликался на это имя — сказала правду. И про то, что никто не знал где он живёт и чем занимается — тоже, — Кирка открыла глаза. — Он жил здесь, в особняке, как и большинство «Детей Самаэля». И другие «Дети» следили за тем, чтобы никто не знал кто они, и за теми, кто пытался следить за Сатаной. А привела его к «Детям Самаэля» мачеха Марго.

— Та самая, что пыталась её убить?

— А ты думаешь все наши адепты невинные цыплятки? — усмехнулась Кирка. — Мне жаль, если у тебя сложилось такое мнение, потому что снайпер, которого она подослала — тоже из Детей. Хладнокровие и способность метко стрелять по беременным женщинам — это тоже своего рода отклонение от нормы, если хочешь, дар, ничуть не менее значимый, чем идеальный нюх или способность складывать в уме девятизначные цифры, хоть и не такой безобидный.

— А у мачехи Марго были деньги её отца, Владимира Нагайского… — вспомнила я единственное, что о ней знала: она любила деньги. Мне и правда подумалось, что «Дети Самаэля» — это божьи одуванчики в шалях, несчастные детишки с особенностями развития в инвалидных колясках и радужные пиздодуи всех сортов и мастей из тех, что охотятся за несуществующими бабочками. Но только что я поняла, что это действительно была организация, мощная, серьёзная, опасная и… очень нуждающаяся в деньгах. Потому что исследования — это всегда дорого, а где ещё добывать деньги на незаконные исследования — только незаконным путём.

Например, принимать «заказы» на людей или… красть ценности?

— Деньги не пахнут, — продолжила Кирка, словно подтвердив мои выводы. — Но эта фотография принадлежала Марго, а не отцу Моцарта, поэтому я вижу только то, что связано с Марго. Маргарита не знала ни про «Детей Самаэля», ни про кражу. Этот снимок бесполезен. — Вернула его Кирка и посмотрела на часы. — Прости, что выпроваживаю, но три часа прошли. У меня клиент, а я ещё должна нацепить свои шали и дойти до особняка. И я бы тебя проводила, но твой рыцарь и так уже здесь и волнуется, — показала она вниз. — Но, если найдёшь нужную вещь — звони.

Дверь за мной захлопнулась. И мои подозрения, что Иван ждёт у подъезда — оправдались с лихвой. Он действительно стоял у машины, как всегда. И стоял не один.

Валентин Аркадьевич, адвокат Моцарта скупо поздоровался, передал мне треугольник письма: так сворачивал их Сергей — я словно получала письма с фронта.

Я спрятала письмо в карман — и без того суровое лицо адвоката сегодня мне совсем не нравилось.

— Что-то случилось? — осторожно спросила я.

— Ещё нет, — поскрёб Валентин Аркадьевич зарастающую свежей щетиной щёку. — Но Барановский получил деньги и выдвинул свои условия.

— И чего он хочет? — с тревогой уставилась я на Ивана.

— Жену и ребёнка, — ответил адвокат. — Он требует, чтобы сначала ему вернули жену.


Глава 15. Моцарт


— Сука! — я ударил кулаком в стену и даже не скривился, когда закровили толком не зажившие костяшки. — Убью этого Барановского! Убью и закопаю в навозной куче! Там ему самое место!

Я слонялся по палате битый час из угла в угол как медведь-шатун, прижимая к боку повязку, но это скорее по привычке — боли я всё равно не чувствовал. Только гнев, могучий праведный гнев на хитрожопого говнюка, который дождался половины суммы и теперь качал права.

— Он серьёзно думает, что удержит бабу каким-то новым брачным договором? — положив руки под голову, следил за мной со своей кровати Патефон.

— Я не знаю, что он думает и какие грёбаные пункты добавил в брачный контракт, я же не юрист. Но, насколько я понял, он хочет не столько жену, сколько ребёнка, и пытается втюхать нашим юристам что-то вроде договора о суррогатном материнстве. По нему жена обязуется выносить, родить и отдать ребёнка отцу, а сама отказаться от всех прав на него.

— А так можно? — выпучил глаза Колян.

— А я ебу? — глянул я на него недобро.

— Понял, понял, — примиряюще поднял он руки, — ты не юрист.

— И ведь, сука, знает, что времени у меня совсем нет. Что заседание суда уже в конце недели. Что прямо из зала меня могут в вагон и по этапу. А там всё, колония. И уже никакой сенаторский статус мне не светит. И апелляции — хоть запишись! На их рассмотрение может весь срок уйти.

— Вот козлище! — вяленько поддержал меня Патефон, ковыряясь в ухе со скучающим видом и давая понять: хватит, что толку сотрясать воздух.

К счастью, меня и так повели на прогулку.

В тюрьме правила были просты: раз сам до толчка доползаешь, а не в утку мочишься, значит, обязан соблюдать режим и переться на улицу.

Да я и рад был студиться на осеннем ветерке.

Запахнув поплотнее тёплый стёганый, воистину арестантский халат, я вышел во двор. И, прохромав мимо бледных и худосочных коллег по больничному корпусу, уселся на узкую скамью у футбольного поля, подставив лицо солнцу.

— Тёплая нынче осень, — раздался рядом голос. Чтобы узнать кто это, мне даже глаза не надо было открывать. Но я открыл.

Он почесал впалую щёку. Сбрить бороду Катькиного отца заставили ещё после задержания. Но он выглядел без неё не моложе. Не пощадили его лагеря: он весь словно ссохся. Сжался, сгорбился, словно старался занять в этом мире как можно меньше места, хотя щуплым никогда не был.

— Тёплая, Леонид Михалыч, — кивнул я.

— Значит, говоришь, ребёнок выжил? Внучка у меня есть? — прищурился он. — Или ты это так, со страха петуха пустил?

— Не со страха. Её зовут Диана. У неё ваши глаза. Она такая же маленькая и коренастенькая, как Катя, — невольно улыбнулся я. — А когда смеётся, также закидывает голову…

— А Валентина знает?

Валентина, Катина мама, развелась с Леонидом Михайловичем, едва его посадили и буквально через год заново вышла замуж, решив после смерти единственной дочери полностью посвятить себя другой семье.

— Нет. Никто не знает. Пока.

Он понимающе кивнул. Мы долго просидели молча — каждый думал о своём.

— Ты прости, Сергей, — наконец сказал он. — Не мог я иначе. Я ведь слово дал, что тебя убью. Хоть зла на тебя давно уже не держу. Была, была злость да вся вышла. Но я поклялся, а это, считай, дело чести. Потому и стрелял. Две пули выпустил. Метко целился, честно. А что не попал, то твоя удача. И судьба твоя — жить. Нет законов человека дважды убивать, а потому мы в расчёте. Ну а коль в девчонку попал, что грудью тебя закрыла, — он стянул с головы шапку, — то мой грех, я за него отсижу.

— Жива она, девчонка та, поправляется, — сдержал я вздох.

Он поднял глаза к бездонному осеннему небу. Перекрестился.

И выдохнул с облегчением.

— Слава тебе, господи, — прошептал одними губами.

— И тебе здесь делать нечего, — прищурился я. — Вытащу я тебя, Леонид Михалыч.

Он посмотрел на меня тоскливо, как побитая собака.

— Я и так тебе по гроб жизни должен, Сергей. Ты ж один ко мне в тюрягу и приезжал, и передачки приносил, и деньги слал. Жена бросила. Родных не осталось. А ты ходил. И видишь, чем я тебе отплатил. Две пули в грудь. Заточку — в бок.

— Долг чести — это долг чести. Ты мне в глаза поклялся, что убьёшь. А я клятвы уважаю. А заточкой в бок, считай, ты все долги мне и оплатил. Ради доброго дела, а не ради худого была та заточка. Но оно нам только на руку, что мы с тобой вроде как кровные враги, — кивнул я задумчиво.

— Думаешь, выберешься? — вернул он на лысеющий череп казённую вязаную шапку.

— Ещё не знаю, — встал я: надзиратели загоняли всех обратно по баракам. — Но если что, ты с нами?

— Ты вроде сказал у меня внучка есть? — шмыгнул он и вытер ладонью нос.

— Вроде сказал.

— Тогда если будет хоть один шанс её увидеть, я на всё соглашусь, — ответил он и послушно, с готовностью, но без суеты, как ведут себя только бывалые зеки, пошёл к выходу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Ну что ж, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Я оценил высоту больничного корпуса, колючую проволоку по периметру, дубинки в руках конвоя, вспомнил перекошенное злостью лицо Барановского, что уже не скакал, важно, гордо расхаживал по комнате для свиданий, выдвигая мне свои новые условия, пузырьки слюны у него на губах, когда он говорил, что пока Сашка не подпишет документы…  и побег показался мне совсем не пустой затеей.

— Ты — останься, — ткнулась мне в грудь дубинка надзирателя, заставив остановиться и уступить дорогу остальным.

Я послушно отошёл в сторону, поднял голову: из окон третьего этажа прямо на меня смотрел начальник тюрьмы. Я мало что знал про этого полного горбоносого мужика, так, видел мельком пару раз, да слышал, что мудак он каких поискать. Но почему меня остановили и что он здесь делает, понял, едва в оставленной открытой двери появилась стройная фигурка Евангелины.

— Ну рассказывай! — заставив Еву пройти вдоль всего футбольного поля — затоптанного ногами квадрата из жидкой после дождей грязи, обозначенного голубыми штангами шатких ворот с двух сторон, я шлёпнулся задницей всё на ту же лавочку для болельщиков.

Евангелина осталась стоять.

— У меня очень мало времени, — выразительно посмотрела она на часики, украшающие тонкое запястье. — Поэтому начну с самого главного.

— Уж будь добра, — поверх её головы с сияющими на солнце алыми волосами оценил я мощную фигуру, что так и высилась над нами, как портрет вождя народов — в раме окна по пояс.

— Там в шлюзе — это такой грязный гараж, между воротами тюрьмы и самой тюрьмой, куда обычно приезжает автозак и выгружает заключённых, — сейчас стоит моя машина.

— Рад за тебя, что ты пользуешься такими привилегиями в этом славном заведении, — усмехнулся я и перевёл взгляд на её лицо.

Покерфейс его назвать было трудно: как ни старалась Ева придать своей смазливой мордашке выражение суровости и безразличия — волнение скрыть не удавалось. 

— Ты можешь пойти туда со мной. Сейчас. Сесть в машину. И уехать отсюда. Навсегда.

Я открыл было рот, чтобы рассмеяться, да так и замер.

Что?!

— Я не шучу, Серёж. И не буду говорить, чего мне это стоило. Но если сейчас ты пойдёшь со мной, то ворота этой тюрьмы уже сегодня, прямо сейчас останутся у тебя за спиной.

— И вон тот дядька со сталинскими усами, что следит за нами, как коршун за добычей, не будет возражать? — с сомнением посмотрел я наверх.

— Именно этот дядька всё и устроил. И дал тебе десять минут на то, чтобы принять решение. А потом даст ещё десять, чтобы мы отъехали подальше и только потом поднимет тревогу.

— Ты хочешь устроить мне побег? — вытаращил я глаза. И не то, чтобы соображал туго, просто не мог поверить в происходящее.

— Серёж, я тебя умоляю, не тупи, — нетерпеливо дёрнулась Ева. — Там паспорта на твоё новое имя. Там суперджет на частном аэродроме, где мы будем уже через час. Там заграница. Швейцария. Свобода.

— Или пуля, что выпустят мне в затылок, едва твоя машина выедет из шлюза.

— Ты же знаешь, что нужен живым. И начальнику тюрьмы — особенно. Он будет рад от тебя избавиться, а не возиться с трупом, проверками, расследованием и крупными неприятностями, что его ждут, если тебя убьют.

Логика в её словах, конечно, была. Её отсутствием Ева никогда и не страдала. И пусть я хотел знать, чего ей это стоило, как удалось уговорить начальника тюрьмы и что она ему обещала, потому что, если я сбегу, неприятностей у него на самом деле не уменьшится, а только прибавится. Но сейчас меня интересовало другое.

— Новые паспорта? Новое имя? Другая страна? А что потом?

— Ничего, — невинно пожала она плечами. — Другая жизнь. Новая. Свободная. Красивая. Счастливая.

— С тобой?

Она рассмеялась. Легко. Но неискренне.

— Ладно, сознаюсь. Не только со мной. Я мать-одиночка. Познакомлю тебя с дочерью. Ей шесть. В следующем сентябре будет семь, пойдёт в школу. Обещаю, в ту, которую ты для неё выберешь, как мы однажды мечтали, что школы нашим детям будешь выбирать ты, а университеты — я.

Она, конечно, знала, что пока болтает, я считаю. Считаю в уме: мы расстались в декабре, в сентябре шесть лет назад она родила, девять месяцев, значит…

Да что б тебя, Ева!

— Это моя дочь?

— Я же говорила, что ты потерял больше, — выразительно посмотрела она на часы, но не ответила. — Давай я расскажу тебе о ней по дороге.

— Нет, расскажи мне сейчас, или пусть меня забьют дубинками прямо здесь, но я не двинусь с места.

— Она — моя дочь! — выгнулась её длинная шея, задрав голову с вызовом. — Это всё, что тебе надо о ней знать.

— Я женат, Ева, — усмехнулся я, и вдруг остро, абсолютно ясно, кристально трезво осознал, чего именно она хочет. Красивый реванш!

— Да, да, я слышала: счастливо. Но женат не ты, а Сергей Емельянов, — ласково, любяще улыбнулась Евангелина. Её тёплая рука накрыла мою. — Тот человек, что улетит со мной в Швейцарию, не он. Тот человек — настоящий ты. Ты, который пришёл к чёртову самолёту семь лет назад. Ты, который хотел улететь со мной. Ничего не изменилось, Серёж. Я всё та же, — заблестели слёзы в её зелёных глазах. — Мы просто начнём всё заново. Всё перепишем с той строчки, что так внезапно оборвалась на взлётной полосе. Просто сядем в тот самолёт вместе, просто…

Нет. Всё будет просто, Ева, но не так.

Я просто встал, оборвав её на полуслове. И просто покачал головой.

— Всё изменилось.

Не знаю, сколько смертных приговоров разом я себе подписал, когда её обогнул и молча пошёл к больничному корпусу.

Будь мы в фильме «Профессионал» с Бельмондо, мне в спину под музыку Энио Мориконе сейчас вонзилась бы пуля прямо у двери.

Будь мы в фильме про индейцев, я пал бы сражённый десятком оперённых крылом белого орла стрел.

Но мы были в самой обычной российской тюрьме, поэтому я просто вошёл в дверь, просто повернул в пустом коридоре в свой блок, просто прошёл пустой пост охраны — начальник тюрьмы и правда позаботился, чтобы никто не помешал нам уйти — и как был в уличном халате сел на кровать.

— У тебя всё в порядке? — озабоченно поднялся на локте со своей койки Патефон. — На тебе лица нет.

— Нет, Коля, — покачал я головой. — У меня всё совсем не в порядке.


Глава 16. Евгения


Ничего не предпринимать, пока Моцарт сам не поговорит с Барановским — такой был приказ на ближайшие дни. И я, как и все, послушалась.

Вечером, посмотрев на почти чистую прокладку, словно месячные передумали идти, наплавалась до изнеможения в бассейне, рассказывая Сашке последние новости.

Не знаю, как Сергей обычно плавал с утра, уверяя, что вода его бодрит, я предпочитала плавать на ночь, потому что, наоборот, замечательно засыпала после водных процедур.

И заснуть я заснула, вот только проснулась среди ночи вся в поту, потрясённая увиденным, прочувствованным и пережитым.

Именно пережитым — я не могла назвать это сном. И не сразу до меня дошло, что это и есть действие «волшебного» чая, которым потчевала меня Кирка.

Разобралась я только к утру, когда меня накрыло очередным, третьим, видением.

Первое я приняла за сон, потому что никогда не видела эту женщину.

Женщину с красными волосами, которую Моцарт трахал так самозабвенно, что я чувствовала, как у меня горят запястья, стиснутые его пальцами, покалывает губы, истерзанные его поцелуями и ноет низ живота, как никогда он не болел у меня после секса с ним.

Со мной он обычно был нежен, бережен и заботлив. А эту бабу насаживал на свой хер так, что это больше походило на агонию, чем на оргазм. Но она, зараза, кончала и кончала, и я выгибалась вместе с ней, хрипела, стонала и ловила его судороги, словно он был рядом и трахал меня.

Измученной и отъёбанной до беспамятства — уверена он сказал бы матом, потому что терпеть не мог политкорректное недослово «трахаться» — я и проснулась. И первое о чём подумала — что таким сном во мне отозвалось его письмо, лежащее под подушкой.

Я достала смятый лист, прикрыв глаза, пока они привыкали к свету включённого ночника. Проклятье! Соски болели. Промежность пылала огнём. Бельё промокло. Ходящая ходуном грудь с трудом восстанавливала дыхание. Я чувствовала даже запахи: её духов, гостиницы, его тела и спермы.

Открыв глаза и подтянувшись повыше на подушке, даже стала осматриваться: я точно в нашей спальне, а не в гостиничном номере? Перед глазами всё ещё стояли замысловатые светильники в виде змеиных голов, а в комнате словно витал удушливый запах, что издавало саше, лежащее на тумбочке.

Однажды я уже видела эротический сон. Но этот — не сон, это было чужое воспоминание.

«…я был бы полной свиньёй, если начал бы говорить гадости о тех дамах, с которыми был до тебя, поэтому я не буду, — написал Моцарт. — Прости, я не скажу, что мне было с ней плохо, что мне не нравились её красные волосы, или смех, или привычка ложиться на кровать «наоборот» и класть ноги на подушку…»

 Чёрт! Но именно так я только что и лежала в своём «сне», потому и видела настенные светильники, вычурное деревянное изголовье и картину над ним с чем-то египетским. А ещё название гостиницы «Клеопатра» — его я тоже видела, на кожаной папке, хотя Сергей в своём письме не упоминал ничего похожего.

Долбанные ведьмы! Грёбаные «Дети Самаэля»! Они и правда умели что-то такое, что не укладывалось в голове, но ведь происходило. Происходило со мной, словно открывая страницы прошлого и давая ответы на вопросы, которые я сама себе задавала.

И ни ревности, ни обиды, ни отчаяния — ничего. Только факты. Только пропущенные через себя ощущения. И принятие их правдивости и реальности.

Не знаю, насколько я хотела знать то, что мне пришлось увидеть во втором «сне», но, чёрт побери, его мне тоже показали.

Показали странно. Я словно находилась одновременно в трёх местах: лежала на своей кровати, прекрасно осознавая где я на самом деле; сидела в кафе, поглядывая на телефон и изнемогая от жары первого дня сентября; и трахалась в туалете с Иваном.

То есть трахалась не я, а Карина. Но её подпрыгивающие в такт его фрикциям сиськи, и возбуждение, и руки, что, прижав к стене, держали её под задницу — всё это я тоже чувствовала. Видела расширенные зрачки, почти скрывшие синеву его глаз, и бахрому ресниц, что вздрагивали как опахала, когда он прикрывал глаза и снова открывал. Его приказ: «Смотри на меня!», что Иван отдал хриплым от вожделения голосом, я тоже слышала. И свои собственные стоны, что издала Карина, больше похожие на всхлипы.

Но при этом я сидела за столиком, обмахиваясь меню и недовольно постукивала ногтями по столу: да куда они оба пропали?

Их не было (я помнила) ну не больше пяти минут. Первым вернулся Иван, такой как всегда, невозмутимый, спокойный, ни капли не раскрасневшийся и не запыхавшийся, только слегка вспотевший (жара же!) и со свежевымытыми руками. Потом Карина — чмокнула меня в щёку на прощанье и убежала, сославшись на то, что ей пора.

А я-то гадала встретятся они или нет? Договорились, или Иван её послал? А Иван, мать его, просто пошёл и трахнул её, не откладывая на потом то, что можно сделать сейчас.

Видимо, меня это всё же волновало, раз я это увидела. И, сука, видимо, для разнообразия, но мне даже понравилось, особенно, как он сказал: «Не закрывай глаза!», трахая Карину. Понравилось настолько, что сейчас я точно знала: Карина ему звонила. И они «встречались» не только в туалете. И не один раз.

Чёрт, да они же до сих пор встречаются!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я уставилась в тёмный потолок, осознавая это, а потом повернулась на правый бок.

— Пожалуйста, хватит секса, — пробубнила я, третий раз утыкаясь носом в подушку и пытаясь заснуть.

К счастью, это было очень послушное колдунство.       

В третий раз мне приснилось детство. Бабушка. И бабушкины воспоминания.

Подруга, которую она очень любила (я не знала кто она, просто чувствовала). Картины на мольбертах, которые рисовала ба (их я тоже никогда раньше не видела). Юный граф Шувалов, над которым смеялась (они явно были знакомы давно). Потом похороны, скорбящий мужчина у изысканного гроба (её подруга умерла такой молодой!). А потом бабушкины морщинистые руки, прижимающие меня семилетнюю к себе:

— Не важно сколько тебе лет, милая. Не важно насколько ты умна. Главное не возраст и ум, главное — характер!


Главное — характер!

Вот с этими словами я и проснулась, и встала.

Как ни странно, отдохнувшая, воодушевлённая и полная сил.

Сил и желания действовать.

И первое, что сделала, не обнаружив на прокладке никаких признаков крови — это всё же пописала на чёртову палочку теста.

На мой смех, громкий, с лёгкими признаками истерики, прибежал Перси.

— Я знаю, твой чёртов хозяин будет обижаться, — обняла я лохматую жопку, сидя в ванной на полу, — но ты узнаешь это первым. У нас с Мо будет малыш, — прошептала я в рыжее ухо. — Только никому, кроме него, хорошо?

Перси тявкнул — уверена: поклялся, что зуб даёт, не скажет — и запрыгал вокруг меня, справедливо решив, что раз уж я в таком весёлом настроении, погуляем подольше.

И второе, что я сделала после прогулки — разбудила Ивана.

— Женя?! — открыв глаза, он стыдливо потянул на себя одеяло, чтобы прикрыться.

«Не парься, Ваня, у тебя шикарный пресс, — протянула я ему кружку кофе. — А я сегодня про тебя и не такое видела».

— Вань, какого чёрта? — села я в кресло, стоящее у кровати, чуть не расплескав свой чай — оно оказалось мягче, чем я ожидала. — Моцарт думает, что Диана его дочь.

Он выдохнул:

— Проклятье! Жень, она не его дочь.

Я неопределённо пожала плечами, давая ему возможность высказаться. Поставила кружку на широкий подлокотник.

— Я бы уже объяснил Сергею, уже всё рассказал, но адвокат не разрешает мне с ним увидеться, потому что это может помешать его защите в суде, — привалился он к изголовью, тоскливо посмотрел на кофе, но не отхлебнул.

— А ты уверен, что она не его дочь?

— С точностью теста ДНК, — кивнул он и стукнулся затылком о стену. — Ёбаный Сагитов! Думаю, ему «похвастался» мой мудак папаша. И он ляпнул Моцарту. Не успел сказать всего, но я бы удивился, если бы Сергей не подумал именно так. Она очень похожа на мать, Диана. А как ты?..

— Ёбаные гадалки! — развела я руками. — Мало нам было одной Целестины. Теперь их целое тайное братство. Ты был прав: оно существует. И прав Антон — всё началось с их с Сергеем отца. Но сейчас меня волнует другое: Моцарт же там с ума сходит, думая, что Диана его дочь. Жестоко оставлять его в неведении.

— Клянусь, Жень, меньше всего я хотел рвать ему душу и выносить на свет то, что доставит ему столько страданий. Мучительных, невыносимых и ненужных страданий. Один раз я уже через это прошёл, когда сказал маме. Она ведь тоже думала, что Диана дочь Моцарта. Но ты права, — он свесил ноги с кровати, откинув одеяло, словно немедленно собрался идти, — надо ему сказать.

— Нет! — я взяла кружку и встала. — Если адвокат сказал: нельзя, значит — нельзя. И сначала я поговорю с Элей, у меня к ней свои счёты. А ты лучше скажи правду Диане.

— Она меня возненавидит, — покачал он головой. — Мы и так поссорились.

— Она возненавидит тебя ещё больше, если подумает, как все мы, что она его дочь. А потом узнает правду от Моцарта. Или от Целестины. Или чёрт знает от кого ещё, доброжелателей хватает. Я даже не представляю, как он это переживёт. Ты даже не представляешь, как он любил Катю. Каково ему было хоронить жену с ребёнком. Каково это — узнать, что их девочка жива. А теперь — всё вот это! Что твой ёбаный отец её изнасиловал! Что она была беременна от Давыда! Ненавижу твоего отца! И вас с Элей за то, что допустили, домолчались и довели до этого! Разберись хотя бы с сестрой, чёрт тебя побери!

Я рванула на себя дверь и чуть не столкнулась лоб в лоб с Антоном.

— Я думал, мне показалось, — вытер он голую грудь в разрезе халата, на которую выплеснулся мой чай, и посторонился. — А это и правда ты тут уже с утра орёшь.

— Пошли, дело есть, — махнула я рукой.

— Мне хотя бы переодеться можно? — пошевелил он пальцами голых ног, запахивая халат.

— И так сойдёт. Мы же на кухню. Заодно и позавтракаем.


На плите уже скворчали жареные яйца. И пахло румяным до хруста беконом, когда к нам присоединился Иван.

— Пиздец! — потёр Антон лицо с тяжёлым вздохом и покосился на него.

От меня он уже выслушал эту историю и тоже был в шоке.

Как же я была рада, что, хотя бы для Бринна переход от выкрика ужаса «Она дочь Моцарта?!» до ещё большего ужаса, произнесённого резко охрипшим горлом «Он не знает?» прошёл в течение нескольких минут. Только тревожно кольнуло, что переживал он не за себя, не за Диану, как в первую очередь, наверное, должен был, а за Сергея, за меня — мне же придётся собирать Мо по кускам, — и за Ивана.

Хотя я с ним была согласна: Иван-то в чём виноват? Возможно, и я поступила бы так же: постаралась уберечь Мо от лишней боли. Не оказавшись на чужом месте, трудно судить. И в том, что это был пиздец я однозначно была с Антоном согласна.

— Не то слово, — поставила я перед ними сковороду, нарезанный хлеб, тарелки. — Но это ещё пол беды, — села я с ними за стол. — Скажите мне лучше, парни, что мы будем делать, если Моцарт не выйдет?

— В каком смысле не выйдет? — нахмурился Бринн.

— В самом прямом, Антон. Хватит ждать, когда Сергей отдаст какие-нибудь распоряжения, всё как всегда продумает и сделает сам. Хватит надеяться, что всё сложится само собой, по его велению. Потому что само собой уже ничего не сложится. И я предлагаю подумать, что мы можем сделать сами.

— А что говорит адвокат про вариант «самооборона»? — спросил Антон.

— Именно такую линию защиты они и собираются выстраивать в суде, — ответил Иван. — Но суд уже в конце недели. И… надежды мало, — он выразительно покачал головой. — Оправдательный приговор ему вынесут вряд ли. И «условно» тоже не дадут.

— Дело ведь не в том, какой приговор вынесут Сергею по этому делу, а в том, что есть люди, которые не позволят ему выйти, пока не получат то, что есть у Моцарта, — пояснил Руслан.

 Он вошёл в кухню, держа в руках пустую кружку, где была нарисована стрелка вверх и надпись: «Так выглядит тот самый лохматый геолог», которую ему уже подарили шутники. Этот гений, изобретатель и хакер, а по сути интеллигентный тридцатилетний парень в очках, которому легко можно было дать и восемнадцать, и сорок лет, за последние бессонные недели дополнил свой образ типичного ботаника густой бородищей и лохматой шевелюрой, за что и получил кличку «геолог».

Его видела только я, потому что сидела к двери лицом. Остальные развернулись, когда он продолжил:

— Они любой ценой попытаются заставить Моцарта отдать то, что им надо. А пока он в тюрьме заставить проще. А значит, не в их интересах позволить ему выйти.

— Отдать то, что спрятано в музее? — уточнила я.

— Не только, — ответил Руслан.

— А когда отдаст. Если отдаст, — тяжело выдохнул Иван, — то тем более его не выпустят.

— И думаю, Мо, как никто это понимает. Поэтому ему не нужен суд, ему нужна сенаторская неприкосновенность, чтобы выйти, — кивнул Руслан. 

— Рус, у нас тут с этим как раз засада, — выдохнул Бринн, когда Геолог пошёл наливать кофе. — В общем, Барановский получил деньги, но теперь требует играть по его правилам.

— Вот как? — Сашку, что появилась в кухне последней, тоже первой увидела я.

— И чего же хочет мой муж? — опёрлась она плечом о стену.

— Саш, это неважно, — подскочил Иван. И, если в этом помещении ещё были люди, которые сомневались в том, что между ними происходит, то, видя, как они смотрят друг на друга, вряд ли такие остались. — Мы всё решим, — он замер над ней, не смея прикоснуться, но его желание защитить, уберечь, загородить Сашку собой от этого несправедливого злого мира читалось и в играющих желваках, и в хмуро сдвинутых у переносицы бровях, и в каждом мускуле его подтянутого тела.

— И всё же, я имею право знать, — отвела она глаза от его лица и посмотрела на нас.

— Тебе не понравится, — выдохнул Антон, предлагая ей свой стул, но она отказалась.

Он не ошибся: не понравилось. Но не для меня, не для Сашки не оказалось новостью. Как она и думала, как и говорила мне однажды на кухне: Барановский даст развод только если она родит и оставит ему ребёнка.

Только теперь на эту карту была поставлена ещё и свобода Моцарта.

— Чай, кофе? — спросил Иван, всё же усадив её за стол.

— Всё равно, — задумчиво качнула Сашка головой.

— Я заварю, — встала я. И пока доставала с полки ромашковый чай, что Сашка пила по утрам, как советовал её гинеколог при раннем токсикозе, подумала, что мне ведь тоже не мешало перейти на этот чай, и, наверное, записаться к врачу.

Сердце вдруг наполнилось такой радостью. Наверное, неуместной сейчас, но искренней и мне неподвластной.

Нет, я была не права, когда малодушно думала, что нам ещё рано заводить детей. Что у нас даже медового месяца толком не было, что мы ещё не надышались друг другом, не успели даже ни разу поссориться по-настоящему. Мне всего восемнадцать, у меня учёба, универ — ну какая из меня мать.

Сейчас я вдруг поняла, как всё это неважно, и как на самом деле я его хочу — нашего малыша. Как уже люблю эту крошечную жизнь, что теперь есть у нас на двоих с Моцартом. Теперь он словно всегда со мной. И ребёнок, о котором он так мечтал, и так торопился зачать, словно боялся, что не успеет — он у нас есть.

У него получилось. У нас — получилось. А значит и остальное тоже получится.

— Ладно, — встала я из-за стола, закончив завтрак. — Мне пора в универ.

— Я тоже пойду, — встала Саша.

— А ты куда? — подскочил следом Иван.

— Ну я вроде как работаю, — улыбнулась она. — У меня встреча. Потом хочу заехать на выставку, буду делать обзор, блог. Ты кстати была? — обратилась Сашка ко мне. — Фриду Кало снова привезли. Но там в этот раз не столько она, сколько её злополучный мексиканец.

— Диего Ривера? — на наше удивление подхватила не я, а Руслан. — А где выставили?

Они обговорили детали. А потом Сашка вдруг развернулась и поцеловала Ивана в щёку.

— Не переживай. Всё будет хорошо, — шепнула она, скользнув по его лицу пальцами. И его словно прорвало.

— Я не переживаю. Я знаю, — задержал он её лицо за подбородок, словно принимая очень важное решение. Решение, что заставило Ивана пару секунд всматриваться в её глаза, а потом резко привлечь к себе.

Все вежливо отвернулись, когда их губы встретились.

Все, кроме Руслана.

— Не отдаст, — тихо сказал он, мне.

— Не отдаст, — подтвердила я и обречённо выдохнула.

Иван только что принял решение, которого я и ждала, и боялась. Только что этим поцелуем он заявил на Сашку права, и подтвердил, что не отдаст её мужу. Никому не отдаст. Не позволит. Не допустит.

Не сможет. Уже — всё! Любовь.

И он за свою любовь будет драться.   

— Нет! — вдруг выдохнула Сашка, словно что-то поняла, чего кроме неё никто не понял, заставив всех на себя посмотреть, и сама уставилась на Ивана с ужасом. — Нет! Ты этого не сделаешь! — толкнула она Ивана, останавливая.

— Я должен, — поцеловал он её в лоб, прощаясь. — Прости.

И вышел так быстро, что я даже не поняла, что произошло.

Не поняла я и той сцены, что она устроила ему в коридоре.

Сашка кричала. Иван её успокаивал. Я, Руслан и Бринн пытались делать вид, что нас это не касается, доедать завтрак и не прислушиваться.

Но обрывки фраз всё равно долетали.

— Ты туда не пойдёшь!

— Я просто поговорю. Саш, я вернусь, обещаю. За один день всё равно ничего не решается.

— Решается! Ещё как решается! Всё решается куда быстрее, чем ты думаешь!

— Малыш, просто верь мне.

Господи, как же это мне было знакомо!

Просто верь мне, малыш. Просто сиди и жди.

Дверь хлопнула.

Сашка, едва волоча ноги, расстроенная, убитая горем, вернулась на кухню, упала на стул. А потом зарыдала, уронив голову на руки.

— Саш, ты чего? — легонько тронула я её за локоть, когда в кухне мы остались одни. — Он что собрался идти к Барановскому?

— Да к какому Барановскому! — подняла она голову и всхлипнула. — В тюрьму он собрался идти. В тюрьму!

— К Моцарту? — ничего не понимала я.

Она покачала головой.

— Это Иван застрелил Сагитова, Жень, — вытерла она руками глаза. — Иван пустил ему пулю в лоб, не Сергей. И хочет сесть вместо него, потому что так правильно, — Сашка вдруг решительно встала. — Как будто теперь это может что-то изменить и как-то помочь!

— А что может? — спросила я пустую кухню, слишком долго соображая, что Моцарт, выходит, сел не за что. Но спросить мне об этом было уже некого. — Саша? А ты что задумала? — крикнула я, выходя в коридор.

Но ответом мне стала хлопнувшая дверь и тишина.

 Глава 17. Моцарт


— Блядь, вот ты дебил! — метался по палате Патефон аллюром беременного суслика.

С него наконец сняли мочеприёмник, поэтому заключённый Ив̀анов мог позволить себе и эти широкие шаги, и взмахи руками, что, конечно, не могло не радовать, если бы поток красноречивой брани, которую Колян подкреплял махами руками, не был устремлён на меня.

А я опять сидел на койке, задумчиво покусывая подушечку большого пальца: ждал, когда его отпустит и думал, что же делать. Что же делать, мать его, а? Что? До суда остались считанные дни, если за них ничего не изменится, то ждёт меня приговор и колония.

Нары, баланда и срок лет на десять, минимум, а то и на все двадцать.

 — Надо было бежать, ёбаный ты Моцарт! — шипел Патефон, мешая думать. —Садиться в её грёбаную машину, в хезаный самолёт и валить! — заносило его с отповедью.

Ну, прямо испанская королева: всех нахуй, а его — на образа. 

— И что потом? — тухло спросил я. И без него было, как пел Владимир Семёнович: вермуторно на сердце, бермудно на душе.

— А что сейчас? — остановился он передо мной, оглянулся в тесной больничной палате с зарешеченными окнами, разведя руки в стороны, словно призывая осмотреться, а я и без этих, сука, театральных жестов не знал где мы. — Нет, я расскажу тебе, что сейчас, — понизил он голос до зловещего шёпота, нависнув надо мной. — Сейчас, даже если мы вырвемся, даже если у нас всё получится… А я, сука, не зря два месяца готовился, прежде чем сесть, не зря ездил к архитектору, что построил эти ёбаные хоромы, не зря ещё на воле познакомился с докторшей, и месяц за ней… короче, неважно. Всё получится! Должно!

— Ну, допустим, — махнул я рукой, чтобы он уже прекращал нитки на хуй наматывать и высказывался по существу вопроса.

— Даже если у нас получится свалить, это уже не будет обычная спокойная сытая жизнь. Эту будет ёбаная жизнь в бегах, Моцарт. Вечная измена. И грёбаный страх, что тебя узнают, поймают и посадят обратно.

— Ну, в принципе, я догадываюсь, — отправил я его взглядом на кровать.

Он сел и снова нагнулся ко мне, оттолкнув тележку.

— А похоже — нет. Похоже, ни хуя ты не догадываешься, Серый. Ты так ухватился за эту идею с побегом, словно думаешь, что если ты сбежишь по нашему плану, то сможешь жить как прежде. А если тебя вытащит твоя красноголовка, ты прямо будешь в полной жопе. Нет, Серый. Неважно как ты свалишь — как прежде уже никогда не будет. Ты не сможешь ни жить, ни работать, ни мутить свои делишки. Забудь!

— Коля, не лей мне чай на спину. И сахер на хер не сыпь. Может, я этого и хочу? Завязать и начать всё сначала. Жить не как ёбаный бандит, а как обычный честный человек. Работать. Любить жену. Растить детишек с любимой женщиной. Радоваться тому, что есть. И хуй с ним со всем остальным.

— Я понимаю, чего ты хочешь. Очень хорошо понимаю. Именно поэтому тебе и толкую: протрезвей, наконец! Пока не получил балконом по темени. Не будет этого, — пояснял он мне битый час, словно я и правда дебил. — Ни работать, ни вести честный бизнес ты всё равно не сможешь. И в свой ресторан, не то, что зайти хозяином, даже жену на ужин не сможешь пригласить. Да и к жене в принципе вернуться не сможешь. Не сможешь, понимаешь? — он меня только что за плечи не тряханул. — Именно там тебя в первую очередь и будут искать — возле жены. Именно она будет приманкой, мишенью и маячком, по которому тебя будут выслеживать. Хочешь окончательно испортить ей жизнь? Запереться с ней где-нибудь в тайге? Построить хижину на сайгонских болотах? Спрятать в джунглях? Нет? Тогда придётся сделать так, как тебе очень не понравится. И, может, ты не сможешь вырвать её из своего сердца, но её должен заставить нахуй тебя забыть. Нет других вариантов. Вместе вы быть не сможете. Потому что взять жену с собой, куда бы ты ни свалил, в любую Варфолоёбовку, ты всё равно не сможешь. Ничего ты не сможешь, ёбаный ты беглый зек Моцарт. Ни отвести детей в школу. Ни сходить с ними в парк. Ни встретится с друзьями попить пивка. Все, кого ты знал, кого любил, кем дорожил станут для тебя под запретом. Все! Вот что такое побег из тюрьмы, Серёга. Вот что такое жизнь после побега, устроишь ты его сам или тебе помогут. Это неважно. Если выбора нет, то ты сильно, очень сильно налажал, когда отказался. Если между гнить в тюрьме и бежать другого варианта у тебя не осталось — зря ты отказался.

— Значит, считаешь, я должен был соглашаться и валить с Красноголовкой?

— Да, Серый, валить на машине с ветерком, имея в кармане свеженькие документики, попивать шампанское в самолёте по дороге в Швейцарию. Выкинуть из башки всякую дурь, забыть, что когда-то у тебя были чувства, сжечь мосты и, сцепив зубы, поёбывать эту изенбровую биксу с красными волосами, а не валяться в мешке для трупов, избитым до полусмерти, в надежде, что переживёшь ещё один пинок по рёбрам и ледяной склад, где тебя бросят, чтобы не завонял, и лекарство, которое вколют, чтобы ты это пережил. Ты же внимательно выслушал мой план, правда?

— Я очень внимательно тебя выслушал, Коля, — тяжело вздохнул я. — И, если бы не рассматривал этот план как запасной и не надеялся, что я выйду отсюда на своих двоих, а не вперёд ногами, и тебя смогу вытащить не в мусорном мешке по частям, то, наверное, согласился бы нырнуть в тот навоз, что предлагала Евка.

Сука! Он всё же вынул мне всю душу, заставив осознать насколько всё плохо. Насколько всё шатко, ненадёжно, децистрёмно и страшно, чего уж.   

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Аллилуйя! — поднял он руки, словно, слава богу, я не совсем пустоголовый и пропащий. — Рад слышать! Тем более план твоей красноволосой бабы и продуман лучше, и санкционирован козырнее, неужели ты не понял?

— Да куда мне, — усмехнулся я.

— Но знаешь, чего ты не понял? — достал он приколотую на груди зубочистку и засунул в рот. — Отвергнутая баба — страшная сила. Баба, отвергнутая дважды — катастрофа. А ты кинул через хуй эту крашеную мандавошку второй раз. И теперь она не успокоится пока не подвесит тебя за яйца. Вот что ты сделал — сильно, очень сильно её разозлил.

— Эта крашеная мандавошка так и так не успокоится. Но она ещё вернётся, вот увидишь, — встал я, окончательно осознав, что поступил правильно.

И дело не в том, что задницей чувствовал: что-то не так. Что-то очень сильно не так. Что-то очень сильно меня напрягло в том, как Ева дёргала часики, как макушку ей проедал тяжёлый взгляд начальника тюрьмы. И как быстро нужно было принимать решение. Не раздумывать, рвать когти, торопиться — то, чего я терпеть не мог. Дело в том, что Ева это знала: на меня давить бесполезно, но всё равно давила. Надеялась, что я не соглашусь?

— Дурак ты, Серый, если подумал о жене и отказался, — скрестив руки на груди, принялся Патефон жевать свою зубочистку.    

— Нет, Коль, — покачал я головой. — Был бы дураком, если бы не подумал о жене и согласился.

Это была подстава. Я это знал. И Ева это знала. Сто процентов — подстава. 

И сто процентов Евкина девочка — не моя дочь. Иначе Евангелина первым делом потрясла бы у меня перед носом тестом ДНК, а не юлила бы как лиса. Или… потому и юлила, что хотела заставить меня маяться в неведении и самому искать с ней встречи?

Блядь, двадцать лет детей не было, а теперь как из рога изобилия: одна дочь, другая. И только та, от которой хочется детей — молчит. Увы, кажется, ничего у меня не получилось. 

— Всё равно дурак, — хмыкнул Патефон.

— Коль, — покачал я головой. — Как бы сильно я её ни разозлил, Ева это проглотит и вернётся. Вот увидишь. Потому что она не получила, что хотела. И это не я.

— Хочешь сказать, ей нужен не ты, а что-то от тебя?

— Блядь, да не красавец я, чтобы без памяти в меня влюбиться и столько лет мечтать. И ёбарь из меня так себе, прямо скажем, — предвосхитил я его возражения, видя, как он встрепенулся. — Не такой уж я могучий ёбарь, Коля, чтобы она всё это затеяла ради поебаться, и решила похитить меня как ту принцессу и женить на себе для постельных утех, — усмехнулся я.

— Подозреваешь, ей надо то же, что и Шувалову? — приподнял Колян одну бровь.

— Понятия не имею. Но очень может быть.

Он тяжело вздохнул.

И этот тяжёлый вздох сказал мне куда больше, чем его пламенные речи.

Сказал то, что в принципе я и так знал: бежать — худший вариант; весь его продуманный, отличный план слишком опасен; а ещё он рассчитан на одного.

Уйти сможет только один и только до суда, пока мы ещё в СИЗО, и лучше всего пока ещё в лазарете.

Решать бежать или нет, надо уже сейчас. И кто это будет — тоже.

— Не веришь? — усмехнулся я, глядя на тусклую рожу Патефона. Поднялся с койки, расправил плечи, хлопнул и потёр ладони. — Жёра, подержи мой макинтош! А давай так: если она вернётся и снова что-нибудь предложит, будь по-твоему — я соглашусь.

— Думаешь, она рискнёт замутить ещё какой-нибудь план, чтобы тебя вытащить? — прищурился он недоверчиво. — После того, как она уже использовала козырь в лице начальника тюрьмы? После того, как ты её снова перекинул через хуй?

— Дал бы тебе руку на отсечение или зуб, но боюсь, и то, и другое мне ещё пригодится, а вот поспорить — могу.

— Нет, сука, — с чувством выплюнул он зубочистку и встал, чуть не толкнув меня в грудь. — Спорить я с тобой не буду. Просто дай мне слово, что ты согласишься. Вот так! Согласишься хотя бы для того, чтобы узнать, что она на самом деле от тебя хочет.

— И там уже буду решать проблемы по мере поступления?

— Главное, окажешься на свободе. А там выкрутишься. Ты же умный, сука. Серый, — схватил он меня за грудки. — Обещай мне!

И он мог бы добавить, что я ему должен, поэтому не имею права отказаться. Но я и так не собирался. Именно к тому, чтобы согласиться, я и завёл этот разговор.

— Хорошо, хорошо, Колян! — поднял я руки, сдаваясь. — Но давай так. Если даже я не прав, ни хуя не разбираюсь в бабах и ошибся, то по нашему плану бежишь ты. Я помогу тебе свалить, а сам останусь. По рукам? — уверенно протянул я ладонь.

Он посмотрел на меня прищурившись.

Да, Коля, даже если ты этого ещё не сказал, я понял: твой план побега не сработает для двоих. Он и для одного тяжёл и опасен. Но может прокатить при хорошей доле везения и самоотверженности доктора, которая неравнодушно дышит не ко мне. Для его исполнения нужен второй участник. Но сбежать вдвоём — не получится точно.

А на другой план у нас просто нет времени.

Патефон проделал огромную работу, зная, что придётся бежать, но надеясь, что это я его вытащу. Только теперь он скорее поможет бежать мне, а сам останется, чем наоборот.

Второй раз я его подставить не мог.

— Коль, Ева не дура. Она прекрасно знает, что побег — это плохой план. Если я сбегу, то будет вот всё то, что ты мне говорил. И мне очень тяжело будет дотянуться из Швейцарии до того, что нужно ей, если оно останется здесь.

— Думаешь, побег — это тоже был план Шувалова? — всё так же смотрел он на меня с недоверием.

— Очень похоже на то. Он психует, торопится. Но у него и возможностей больше. Лишь бы я сказал как и где найти то, что ему надо — с остальным он справится сам. А Ева придумает что-нибудь умнее, изящнее, — я вздохнул, сам себя убеждая, что этого не случится, что её помощь мне не понадобится, что мы всё же договоримся с Барановским. Потому что, если нет — мне пиздец. Но об этом думать совсем не хотелось. Я поспешно натянул радостное лицо. — Если меня не вытащат свои, как это сделать — придумает она.

И думать, какую цену мне за это придётся заплатить, сейчас тоже не хотелось.

— Ладно, уговорил, — выдохнул Колян. — Но давай так. Мы затеваемся с побегом, но если она не вернётся до него, то бежишь ты, — посмотрел он на меня упрямо и тогда только протянул руку.

— Идёт! — крепко сжал я его ладонь.

Хер знает, когда и зачем, и вернётся ли Евка на самом деле — для Патефона она вернётся.

Хотя бы его, пока могу, я вытащу.

— Ну, что я говорил, — мотнул я головой, когда к вечеру на пороге камеры появился конвойный.

— Емельянов, слегка! — пробасил он и кивнул на выход.  

— Там же девушка, правда? — спросил я и подмигнул Патефону.

— Ага, целый ансамбль сосулек тебе прислали, такому красивому, — хмыкнул Патефон. Так на воровском арго называли группу женщин, занимающихся орогенитальными контактами.

Я с трудом не заржал.

Надзиратель молча ткнул меня дубинкой в бок, не снизойдя до ответа.

Но ответ я знал и так: в допросной меня ждал адвокат.


— Идиот! Ёбаный, блядь, идиот, — устало потёр я лицо, выслушав адвоката. — Аркадич, ну ты-то, надеюсь, понимаешь, что не выйдет так, как предлагает этот дурак. Не будет такого, что он признается — и сядет, а меня тут же выпустят.

— Сергей Анатольевич, если бы я этого не понимал, меня бы здесь не было, — устало вздохнул он. — И единственное, чего добьётся ваш Иван, если меня не послушает и пойдёт к следователю, это — посадят вас обоих. Во-первых, он разрушит всю нашу стратегию защиты, и ни о какой «необходимой обороне» и «посягательстве, опасном для жизни обороняющегося или другого лица» уже не сможет идти речи, — загибал он длинные как у пианиста жилистые пальцы. — Во-вторых, оформив явку с повинной, он не сможет использовать пятьдесят первую статью — не свидетельствовать против себя. А значит, ему придётся рассказать всё: и про сломанную руку, и про побои, зафиксированные на трупе, и про рану на ноге. В итоге у следствия появится столько новых улик, что вы пойдёте по этапу оба с групповой статьёй: нанесение тяжких телесных повреждений, приведших к смерти, группой лиц, состоящих в сговоре. А это пиздец, товарищи! В-третьих, в качестве свидетеля пригласят Евгению Игоревну. Ивану она не жена, а значит, ей придётся давать показания. В-четвёртых, …

— Аркадич, — поднял я руки, останавливая адвоката. Представить Женьку в кабинете мудака, что вёл моё дело, было выше моих сил. — Я надеюсь, ты был убедителен.

— Я тоже на это надеюсь, Сергей Анатольевич. В принципе, дураком ваш телохранитель не выглядел. Ни в тот раз, когда я объяснил почему он не может с вами увидеться. А он сильно рвался…

Я знал почему: из-за Дианы. Но промолчал, давая слово адвокату.

— … Ни сейчас. Был вполне сдержан и благоразумен.

— Я только не пойму с чего вдруг Ванька психанул? Из-за Барановского что ли? Да разберутся с ним парни. Зажмут яйца в тиски, и отобьют привычку угрожать мне раз и навсегда, — скорее мрачно пошутил я, храбрясь, чем действительно рассматривал такое решение проблемы.

Но адвокат вздохнул. Нехорошо. И я напрягся ещё больше.

— Так. Что ещё от меня скрывают?

— Барановский нанял себе охрану, к нему просто так теперь не подойдёшь.

— Ясно, — сдержанно кивнул я. Потянул за ворот, словно он меня душил. Хотя душил не он, душило ощущение, что шею сжимает ошейник, железный обруч неизбежного, в которое я никак не хотел верить. — Но Сашка же может убедить мужа, что согласна? — хватался я, кажется, за соломинку. Потому что, кажется, всё шло по худшему сценарию.

Сашка же понимает? Должна понимать, что пока Барановский не оторвёт свой могучий зад от стула и не сделает так, чтобы меня выпустили, быть ей за ним замужем. И я не для того приставил к ней охрану и выделил юристов, чтобы эта сучка…  

— Нет, — покачал седой головой адвокат.

— Почему?

Кровь отлила от лица.

— Потому что она не согласна.

— И что? — скривился я, не понимая.

Он развёл руками. Сбросив с колена ногу, которой всё это время покачивал, встал.

— Александра Игоревна не вернётся к мужу, потому что у них отношения с Иваном Дмитриевичем…

Что?! Меня словно ударили под дых.

— … и он скорее сядет сам, чем позволит ей не то, что вернуться — даже разговаривать с мужем, выслушивать его требования и оскорбления, и уж тем более подписывать какие-то бумаги не в её пользу. Если бы на её месте была Евгения Игоревна, вы бы…

— Стоп! Стоп!!! — рявкнул я и подскочил. — Не смейте сравнивать эту шлюху и мою жену! Не смейте даже их имена произносить рядом! Она же… — я выдохнул. И согнулся, вдруг почувствовав всё сразу: как подступила тошнота, рот наполнился слюной, кабинет поплыл перед глазами, и бок не заныл, взорвался болью.

Дурацкая привычка подскакивать! Дурацкая.

Я медленно сел обратно на лавку.

— Ясно, — я кивнул, уперев голову в ладони согнутых рук, и закрыл глаза. — Это Иван попросил вас озвучить мне его ультиматум? Значит, теперь все свои… пожелания Александре Игоревне я могу передавать только через него? 

Сука! Кто бы мог подумать! Кто бы мог представить, что он и Сашка… Что именно сейчас… Что мне придётся…

— Сергей Анатольевич!

Я услышал голос адвоката как через вату, но глаза всё же открыл.

— Да.

— Простите, если я выразился некорректно. Он не предъявлял никаких ультиматумов. Скорее просил понять его чувства, поставить себя на его место. Узнать, как бы поступили вы.

— Не спрашивайте, как бы поступил я на его месте, — качнул я головой. — Мне бы на своём месте разобраться.

На лбу проступила испарина. Я вытер её рукой и сглотнул пересохшим горлом.

— Вы позволите личный вопрос? — он достал из кармана и протянул мне пластиковую бутылку воды.

— А разве вы не мой адвокат? Мы разве не дошли с вами до такой степени откровенности, что вы могли бы и не спрашивать?

— И всё же этот вопрос по моим этическим соображениям мы не обсуждали, — он дождался пока я сделаю пару глотков. — Почему вы взяли на себя его вину? Ведь стреляли не вы…

— Я убил его отца, Валентин Аркадьевич, — вернул я бутылку. — Забрал у жены мужа, у ребёнка — отца. Я не мог забрать у этой женщины ещё и сына. Просто не мог, — потряс я головой. — Иван бы не выстрелил, если бы это не касалось меня. Но парню не хватило буквально доли секунды, пару лишних букв, короткого вздоха на то, чтобы захлопнуть тому козлу пасть вовремя. Он принял решение моментально. Но пока выхватывал пистолет, Сагитов уже сказал то, что я не должен был услышать. И всё оказалось напрасно: я услышал, а мудак сдох с пулей между глаз.  Иван бы сел, потому что не собирался ни на кого перекладывать свою вину. Но я мог ему этого позволить. А теперь…

Я снова потряс головой. Иван и Сашка?!

И больше никакой надежды на Барановского?

Блядь! Это была не просто жопа. Не просто пиздец. Это был полный, окончательный и бесповоротный пиздец, из которого мне уже, видимо, не выбраться.

— А что именно вы услышали? — закрутил адвокат горлышко бутылки пробкой, но оставил её на столе.

— Что моя дочь жива, — тяжело вздохнул я, сквозь давящую боль в груди.

— Ваша дочь?! — пришла очередь адвоката пучить глаза. — Но как? Почему? Ради чего? Зачем?! — сыпал он вопросами как из рога изобилия. — Зачем было столько лет скрывать, что ваша дочь выжила? Зачем было сейчас затыкать Сагитову рот?

Мы уставились с ним друг на друга как два барана.

А ведь и правда, — я медленно вдохнул, расправляя плечи, — зачем?

Хотя вот именно этот вопрос, в данный конкретный момент меня беспокоил меньше всего.

— Ну раз преступный сговор нам уже вряд ли светит, а свидетельские показания Ивана Артемьева давно запротоколированы в деле, может, пригласите мне его поговорить? — усмехнулся я, имея в виду, что раз выбраться отсюда мне уже вряд ли светит, то какая на хуй разница.

— Не могу, — покачал головой адвокат. — Ведь он идёт как единственный свидетель, который может подтвердить, что вы защищались. А если выяснится, что вы с ним говорили после предъявления обвинения и до суда, то мы останемся ни с чем, — пояснял он так, словно и правда была какая-то надежда меня вытащить.

— Чёрт! Ну ладно, подожду, лет семь-десять, — выдохнул я. — Сколько вы надеетесь скостить, если судья поверит во всю эту чушь с обороной?

— Надеюсь, много, — мазнув по мне серьёзным неулыбчивым взглядом, он убрал бутылку с водой в карман. — Будут ещё какие-нибудь указания, Сергей Анатольевич?

— О, да, — кивнул я, приглашая его присесть.

Адвокат долго и подробно делал пометки, записывая мои пожелания, то и дело мотая головой, но воздерживаясь от комментариев.

— Да, юристы всё подготовят… И это тоже сделаем, — захлопнул он блокнот и встал. — К сожалению, вы правы, Сергей Анатольевич. Как бы ни неприятно мне было вам это сообщать, — он тяжело вздохнул, — в той папочке, копию которой мне передал господин Шувалов, за вами тянется такой кровавый след, что даже если по этому делу вас оправдают… — он неутешительно покачал головой.

— Да знаю, — я мотнул головой, — упекут пожизненно.

— Считаю своим долгом предупредить, что я не всесилен, — тяжело вздохнул он. 

— А вы думаете, я бы связывался с Барановским, если бы не знал, что сенаторская неприкосновенность — мой единственный шанс?

— Не будем пока сбрасывать со счетов эту возможность, — явно постарался меня ободрить адвокат, хотя до улыбки, пусть и натянутой, не опустился. За это я его и уважал — за правду без соплей и ненужного унижающего оптимизма.

Я понимающе кивнул: ну вот я и в жопе. В полной, абсолютной, непроглядной заднице, выхода из которой у меня нет.

— Вы знаете, я никогда не позволяю себе давать вам советы. Обычно я просто отвечаю: если сделать так, то будет так, а если так — то эдак. Но, если позволите, сегодня дам, — он смотрел на меня в упор. — Если вам предложат свободу, на каких бы то ни было условиях — выполните эти условия.

Я на секунду прикрыл глаза, стиснув зубы до боли, до вспухших желваков, до хруста. А потом медленно разжал.  

— Спасибо за совет.

Он сдержано кивнул.

— И… Валентин Аркадьевич, как бы там ни сложилось дальше, сделайте для меня, пожалуйста, ещё кое-что…

— Конечно, Сергей Анатольевич, — остановился он с готовностью.


— Устройте мне, пожалуйста, свидание с женой. Пусть короткое, но личное. Не хочу сообщать плохие новости в трубку. Не хочу, чтобы наша последняя встреча была через стекло.

— Я постараюсь, — кивнул он понимающе и больше не добавил ни слова, провожая меня взглядом.

Глава 18. Евгения


Не знаю, как я досидела до конца занятий.

Сколько раз позвонила Сашке — она так и не взяла трубку.

Потеряв всякую надежду поговорить с сестрой, я спустилась, думая, как обычно увидеть Ивана. Но в вестибюле меня ждал Антон.

— Её телефон остался дома, — он показал мне Сашкин аппарат.

— А её охрана? Иван?  

— Охрана с ней, не волнуйся, всё в порядке. За Иваном мы не следим, он большой мальчик, сам знает, что делать, — хмуро ответил Антон.

— Ты знал да, что это он стрелял в Сагитова, а не Моцарт?

— Если бы я знал! — он придержал для меня тяжёлую дверь.

 Очередной день без Моцарта, встретил нас ярким солнцем и холодным осенним ветерком. Я была рада, что Антон пришёл за мной пешком. До дома от универа было всего несколько кварталов, и у нас была эта редкая возможность прогуляться, возвращаясь домой.

— Только это бы вряд ли что-то изменило, — намотал мне Антон на шею свой шарф, согретый его теплом: прогуляться я была не против, только не была готова, что так холодно. — Твоего мужа разве переубедишь, если он что-то решил? А он решил взять вину на себя.

Дурак. Или дебил. Или идиот. Не знаю, какое слово Бринн не произнёс — мотнул головой он очень выразительно.

— Думаю, он просто знает куда больше, чем мы. И почти никогда не принимает необдуманных решений.

— Но это же не значит, что он никогда не ошибается, — с досадой всплеснул руками Бринн. — Так вот — этот тот самый случай. И мне очень жаль, что он так решил. Я говорил с адвокатом — Ивана бы оправдали. У него разрешение на ношение оружия. У него идеальный послужной список. Орден мужества. Херова туча боевых ранений и наград. Охрана президента в анамнезе — а туда кого попало не берут. А Моцарт… — Антон резко выдохнул.

Он переживал за него, кажется, больше меня. И злился, как и все, злился от бессилия.

— Что толку уже об этом говорить, Антон. Адвокат обещал, что и Моцарт не просидит в СИЗО больше двух недель, а он там уже месяц. То, что Ивана бы оправдали — тоже не факт.

— Но если сейчас Иван решит сесть вместо него, то скорее посадят их обоих, чем Моцарта выпустят.

— Если это и был его запасной план, надеюсь, он этого не сделает, — вздохнула я. — Но я, знаешь, о чём подумала? — я взяла Бринна под руку. — Руслан сказал, что Моцарта всё равно не выпустят, пока он не отдаст то, что от него хотят. И даже если отдаст — не выпустят. А что если это будет не у него?

— В каком смысле? — нахмурился Бринн.

— Я же правильно поняла, что разговор шёл про те ценности, которые ваш отец спрятал в музее?

— Думаю, да. А ещё про «Секрет», то шпионское оборудование, про которое я тебе рассказывал. Его придумал Руслан. И Руслана пытались подкупить, чтобы получить «Секрет» в обход Моцарта. Но все коды доступов только у Мо.

— А сервера разве не сожгли? Те, куда поступала вся информация, обрабатывалась, хранилась? — остановилась я.

— Ну-у-у, да, можно и так сказать, — замялся Бринн под моим внимательным взглядом и потянул идти дальше. — Но это же не значит, что её нельзя восстановить. Так что с теми ценностями, что спрятаны в музее? — перевёл он разговор на интересующую меня тему, и я не стала настаивать на ответах. Потом расспрошу что там у нас на самом деле с серверами.

— Я подумала: а что, если мы эти ценности из музея заберём?

— Как? — удивился Бринн. — Их даже Моцарт не может забрать, потому что нужны правильные номера, нужен шифр, нужен доступ… Подожди! — теперь остановился он и уставился на меня. — Твоя мама!

— Да, моя мама работает в том самом музее. И я скажу тебе больше. Под одним из инвентарных номеров — была монета. Под вторым — скрипка, её Моцарт продал много лет назад. Его мама сама её принесла, когда он учился в музыкальной школе. А одна из четырёх картин — Ван Эйк. Его моя мама уже нашла.

Он округлил глаза и открыл рот… Но я не позволила себя перебить.

— У тебя всё ещё фотографическая память?

— Вроде да.

— Значит, ты сможешь восстановить записи с того листка с детскими каракулями, который Моцарт сжёг?

— Легко. Честно говоря, мне кажется, он его только затем мне и показывал, — усмехнулся Антон.

— Значит, мы узнаем шифр на Ван Эйке, сравним его с тем, что есть на листке и…

— … попробуем расшифровать остальные? — буквально выкрикнул он. — А потом…

— … достанем с этого долбанного музея, всё, что ваш отец там спрятал и…

— … потребуем, чтобы Моцарта выпустили.

Перебивая друг друга, дополняя, продолжая, мы словно гнались за собственными мыслями, что нас опережали.

— А твоя мама согласится?

— А давай мы прямо сейчас у неё и спросим!  Машина в гараже? — крикнула я.

Мы рванули бегом.

С крутой лестницы в несколько ступенек Бринн сбежал первым. А я, замешкалась: наступать на каждую ступеньку или шагнуть через одну, в итоге оступилась, потом споткнулась и чуть не растянулась в полный рост.

Антон едва успел меня подхватить.

Рванулся навстречу. Поймал. Прижал к себе.

— Что же ты под ноги не смот… — выдохнул он и вдруг осёкся.

Наши лица были так близко, когда я повисла у него на шее, тяжело дыша. Меня обожгло его горячее дыхание. Щека скользнула по щеке.

Он отклонился, чтобы на меня посмотреть, когда вдруг оборвался на полуслове. И уставился на мои приоткрытые губы, так и не договорив.

Но и я ничего не могла сказать. Глядя на его шею, на скользнувший под кожей кадык, когда он сглотнул. Вдруг ощутив силу его рук, ширину плеч, жар тела, тесноту объятий и запах кожи. Такой тёплый, такой родной, знакомый запах. Смутилась, вдруг ощутив, что сердце рванулось вскачь. А мысли совсем не праведные и абсолютно не платонические заставили меня покраснеть. Меня бросило в жар (и вовсе не из чувства благодарности). Щёки вспыхнули, но стук его сердца и сбившееся дыхания я услышала прежде, чем поняла, что, прижимаясь к Бринну всем телом, всё ещё вешу в воздухе. 

 Он осторожно поставил меня на землю. Убрал руки.

 И покаянно выдохнул, опустив голову:

— Прости.

Волосы упали на лоб. На рельефных скулах проступили желваки.

Чёрт побери! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Он такой красивый! Я словно первый раз его увидела, вдруг осознав эту бесспорную мужскую красоту. И едва сдержалась, чтобы не коснуться его лица, словно вылепленного рукой искусного скульптора. Этих твёрдых скул, упрямого подбородка, высокого лба.

Не могла отвести глаз. И не знала, что сказать, видя м̀уку, что заставила его извиниться, а сейчас стискивать зубы и молчать.

Вихрем взметнулись в голове мысли, подсовывая обрывки наших разговоров, смеха, взглядов, нечаянных касаний… Неважно, люблю я её или нет. И кого люблю… В груди заныло.

Нет, нет, нет, нет. Всё это пустое. Всё это просто мои гормоны. Мы друзья. Мы…

Нет, нет, нет. Я бы поняла. Почувствовала, если бы он неровно дышал ко мне. 

— Бринн, — прошептала я. — Ты сказал: неважно кого я люблю. Это как-то связано… со мной?

Он усмехнулся, неожиданно смело подняв на меня глаза. Пронзительно серые, с голубым стальным отливом как у Моцарта. Поправил шарф на шее, закутывая меня потеплее.

— С тобой? — он смотрел на меня молча пару секунд (таких долгих и мучительных секунд, что, затаив дыхание, я успела подумать всё что угодно, даже, что он скажет «да»), а потом уверенно покачал головой. — Нет. Не связано.

Я с облегчением выдохнула.

— Прости. Господи, это было так глупо. Не знаю, что на меня нашло. Я почему-то…

— Жень.

— … даже не знаю почему я об этом подумала.

— Жень! — остановил он поток моих никчёмных оправданий. — Не надо. 

— А ты уже сделал Эле предложение? — подняла я на него глаза.  

— Не успел.

Но я смотрела словно сквозь него.

И видела то, что совсем не хотела видеть.

Его взмокшая шея. Прилипшие ко лбу волосы. Голые, бугрящиеся мышцами плечи. Его резкое, частое дыхание… 

 — Если мужчина закрывает глаза, значит, он думает не о той женщине, с которой занимается сексом.

— Эля, не говори ерунды.

Его горячий шёпот. Судорога, что прокатилась по обнажённому телу. Стон, что он подавил. И её смех:

— Ты знаешь, что ведьмы, когда напиваются, звонят своим будущим?

— А некоторые даже приходят и убедительно сообщают им об этом, — скатился он на подушки. Блаженно вытянулся. Закрыл глаза.

— Я просто знаю, что буду твоей женой. К чему бегать от неизбежного.

— И где я сделаю тебе предложение? — улыбнулся он.

— В больнице, — равнодушно пожала она плечами.

— А что ты будешь делать в больнице?

— Важнее, что там будешь делать ты.

— И что же?

— Пытаться убежать от себя… 

 — Жень!

Его голос заставил меня тряхнуть головой и очнуться.

Так вот откуда он знает, что Эля примет его предложение.

— С тобой всё в порядке?

— Да. Проклятые ведьмы! — выдохнула я и отмахнулась от видений, как от роя назойливых мух. Хотя, признаться, я уже стала к ним привыкать. Мне даже нравилось. Я даже подумала: а может, быть немного ясновидящей не так уж и плохо? — Кирка дала мне какой-то чай, и теперь я всё время вижу странные вещи. А ты знаешь про «Детей Самаэля»?

 Антон выразительно кивнул:

— Чего я только теперь не знаю.

И я охотно ему поверила.

Всю дорогу мы с Бринном обсуждали тайные общества.

А с мамой оказалось договориться настолько просто, что я даже растерялась.

— Я же сама всё думала, думала об этом, — как обычно накрывала она на стол, на радость Бринна заваливая его едой. — Особенно после того как услышала, что Сергею нужны деньги, а ваши счета арестованы. Не знала только, как тебе предложить, Сол…

Я остановила её рукой. С некоторых пор я не выносила своё детское прозвище.   

— Что предложить?! Принести Ван Эйка из музея?

— Конечно. И продать, — села она напротив Антона, любуясь как он засовывает за обе щеки голубцы, щедро политые сметаной. Он больше мычал от удовольствия и кивал, чем принимал участие в нашем разговоре.

— Продать?! Мам, она же ворованная.

— Сол… Детка, это неважно. Если найти хорошего агента и выставить картину на закрытом аукционе, то тех печатей, что в прошлом веке наставил Эрмитаж будет достаточно и для хорошего провенанса, и для достойной цены, а в том, что она подлинная, у меня нет никаких сомнений. Конечно, это будет не так быстро, как хотелось бы, но деньги, что нужны Сергею сейчас, можно ведь занять.

— Мама, деньги Сергею уже нашли. Сейчас проблема не в этом, — не знала я как же сказать ей про Барановского, про Сашку. И стоит ли. Мама расскажет отцу, а отец, если не вмешается, то опять поймёт всё по-своему, и кто его знает, чем это обернётся.

Сейчас я боялась даже дышать в ту сторону и думать, чем может закончиться срыв сделки с Барановским. Предпочитая думать о том, что могу сделать я. 

— Но когда Сергей выйдет, разве ему не понадобятся средства? И немалые. На восстановление гостиницы, оплату долгов, ремонт сгоревшего завода, если его счета не разблокируют?

Вот за что я сейчас была маме особенно благодарна, так за эту её абсолютную веру в то, что Сергей выйдет. За этот неукротимый оптимизм, с которым она говорила о том, что всё будет хорошо. За её неожиданное желание не просто посочувствовать, а помочь самый действенным образом.

— Средства ему очень понадобятся, ты права, — невольно вздохнула я.

На днях у меня как раз был непростой разговор с управляющим «MOZARTA». Как и ожидалось, на ресторан и гостиницу уже посыпались судебные иски, и ситуация требовала немедленного вмешательства. Я, конечно, должна поставить об этом в известность мужа, только толку: счета арестованы, он всё ещё в тюрьме. Но, я не собиралась отмахиваться от их нужд, это всё же огромный штат людей, что остались без работы, за которых, как жена владельца, я тоже несла ответственность. Всем нужна была ясность, поэтому я попросила собраться глав: гостиницы, ресторана, финансового департамента, обсудить ситуацию и озвучить мне не только проблемы, но и возможные пути решения, тогда я и озвучу их мужу.     

— Только мне не справиться одной, — вывела меня из задумчивости мама.

— В каком смысле? — не поняла я.

Но пока я трясла головой, Бринн, как ученик на уроке, уже вытянул вверх руку, словно просился отвечать к доске, и потряс ей, жуя. С набитым ртом он смог произнести только два слова:

— Я согласен.

— На что? — с возмущением развернулась я.

Он поспешно прожевал, запил компотом, выдохнул.

— Согласен помочь вынести Ван Эйка из музея. Я же правильно понял, что это тяжеленная дубовая доска? А значит, без грубой мужской силы никак.

— Вы напомнили мне случай, связанный с пропажей другой знаменитой работы Ван Эйка, Антошенька, — прижала мама руку к груди, как всегда с лёту вспоминая какой-нибудь подобный случай. — Створку знаменитого Гентского алтаря похитил викарий храма, в котором стоял алтарь. И все думали, что он её вывез подальше и спрятал, а на самом деле он спрятал доску прямо там же в церкви, потому что элементарно не смог её поднять, — рассмеялась мама под наши вежливые улыбки.

Воистину увлечённые люди все немножко помешанные, как моя мама на своём искусстве. И, наверное, это и объясняло её некоторую оторванность от реального мира — она при малейших сложностях убегала в свой. Чем производила впечатление человека слабого и безвольного, хотя, наверное, просто была слишком ранима для этого мира, потому безоговорочно принимала волю мужа и не перечила. Но это её неожиданное предложение меня поразило.

— Мам, да погоди ты, — больше я испугалась последствий авантюры, которую она предложила, чем она сама. — Нам бы сначала на её инвентарный номер посмотреть. Мы хотим попробовать разгадать остальные.

«И вынести — всё», — нескромно, но прагматично подумала я.

— Ох, да это проще простого, — охотно подскочила она.

И быстрее, чем Антон успел доесть голубцы, вернулась с телефоном и листом бумаги, на который тщательно выписала номер сфотографированной картины.


— Женечка, они так похожи с Серёжей, — шептала мне мама, сидя в гостиной и глядя на гостя. — Сразу видно, что он его брат.

Антон, не откладывая в долгий ящик, с кружкой крепкого чая, чтобы не клонило в сон после сытного обеда, по памяти восстанавливать сожжённый Моцартом лист. А мы с мамой «шептались».

— Мам, ты удивишься ещё больше. Но он сын той самой Аллочки Вересовой, которая уволилась из-за скандала с монетой.

Мама всплеснула руками и прижала их к груди, сцепив в замок.

— А тот мужчина, который спрятал в музее Ван Эйка и монету — отец Сергея и Антона. Из-за него и случился скандал с Аллой.

— Но разве так бывает? — она хлопала глазами, переводя взгляд с меня на Антона и, выслушав всё, что я ей рассказала об этой истории, воскликнула: — Боже, как тесен мир! Как удивительно тесен мир.

И то, за что презирала маму Сашка — её бесхарактерность — вдруг открылось мне ещё с одной положительной стороны: она никого не осуждала. Ни отца за его снобизм, расчётливость и эгоизм, ни других людей, принимая их со всем их несовершенством и недостатками. Например, Сергея, с его криминальным прошлым, да отчасти и настоящим, или их с Антоном отца — даже не дрогнув при слове «воровство».

— Мам, слушай, я прошлый раз видела здесь графа Шувалова, — вспомнила я не сколько тот случай, когда его и правда видела, сколько бабушкины воспоминания, что навеял «волшебный» чай. — У вас с ним какие-то дела?

— С графом? — удивилась мама. — Так Андрей Ильич ведь купил бабушкину квартиру.

— Шувалов?.. Бабушкину квартиру?.. — выкрикнули мы с Антоном одновременно.

Он, конечно, первое, я — второе.

Я думала, Бринн так поглощён рисунком, что ничего не слышит. А он, засранец, оказалось, бдит.

— Елена Григорьевна, вы сказали: граф Шувалов? — он даже встал, подошёл.

Сел на низкий журнальный столик перед нами, чего мама, конечно никому не позволяла. Уточнение: никому до него.

Его вдруг ожесточившееся лицо мне совсем не понравилось.

— Да, Антошенька, — словно её обвиняли, а она не понимала в чём провинилась, растерянно посмотрела мама на меня, ища поддержки. — Женина бабушка, моя мама, была с ним хорошо знакома. Возможно, с этим была связана какая-то романтическая история: он был сильно младше, она хороша собой. Мама никогда не рассказывала, но судя по тому, как любила его задеть и отпустить какую-нибудь злую шуточку при каждом удобном случае, мне кажется, когда-то давно что-то между ними было, и с тех пор она его терпеть не могла.

— Она его презирала, а он купил её квартиру? — удивилась я.

— Давно? — ещё больше удивился и удивил своим интересом Бринн.

— Когда же это было, — постучала мама пальцами, припоминая. — Года три или четыре назад.

— Бабушка умерла, когда мне было тринадцать, — напомнила я.

— Квартира ещё простояла года полтора. Мы так ничего из неё и не вывезли, — вздохнула она.

— А почему не вывезли?

Я вспомнила, как любила приезжать в ту квартиру, заставленную старой мебелью и незаконченными картинами на мольбертах ещё при бабушкиной жизни. Да и потом, когда душа требовала чего-то незыблемого: вернуться в детство, в запах скипидара и малинового варенья, в уют оплывших свечей в больших подсвечниках и плюшевых пледов. Свернуться клубком в большом бабушкином кресле и поплакать. Я очень жалела, что бабушкину квартиру продали.

— Граф Шувалов предложил её купить именно так, со всеми бабушкины набросками, книгами, вещами и мебелью, сразу как она умерла. Пожалуй, это было его единственное условие, — пожала плечами мама, словно тогда ей не показалось это странным, а сейчас она даже не знала, как ответить на мой вопрос. — Она всё же была довольно талантлива, а он известный ценитель живописи и меценат. Он за её наследие приплатил и очень настаивал.

Дальше она могла не продолжать. Для моего жадного отца, что всегда недолюбливал тёщу, и она отвечала ему взаимностью, это, наверное, был главный аргумент: граф приплатил. И, скорее всего, сильно переплатил. Отец, наверняка, не мог упустить возможность нагреть руки. Ещё один плюс: не пришлось возиться с бабушкиным хламом. Хотя мама, отдать ей должное, долго сопротивлялась.

Так эти деньги и пошли прахом, добавила я от себя, ведь отец вложил их в чужой разрушенный особняк, подсунутый Моцартом. Отец так трясся над наследием своей семьи Мелецких, и так пренебрежительно обращался с прошлым Глебовых-Стешневых, что поделом ему.

А вообще, ну его. Хорошо, что он был в командировке.

— Андрей Ильич время от времени приносит мне то какие-то бабушкины наброски — помочь определить в каком году они могли быть сделаны, то страницы дневника — уточнить о ком, например, она могла сказать: «У этой Г. всегда была жопа на два унитаза, никогда не упустит возможность успеть и там и сям». Ты же знаешь, как она была остра на язык, — улыбнулась мама и воровато оглянулась в сторону отцовского кабинета, понизив голос: — Только, будь добра, детка, не говори отцу. Не хочу, чтобы он знал, что кому-то действительно интересны бабушкины бумаги. Уверена, отец бы просто вывез всё это на помойку и сжёг.

— Уверяю тебя, мама, он будет последним человеком, который что-то узнает от меня, — прижала я к груди руку. — Скажи, а ты слышала про её подругу? Она к сожалению, рано умерла, но, кажется, была замужем за каким-то лордом. Очень красивая, светловолосая, яркая, озорная, непоседливая. Бабушка рассказывала мне в детстве, — слегка приврала я об источнике своих сведений, — но тогда я не догадалась узнать даже её имени.

Мама подумала и покачала головой.

— Нет, детка. К сожалению, я такую не знала. Мама родила меня поздно, уже после тридцати, а всё, что она рассказывала тебе, явно случилось ещё до её замужества, при мне она те годы отчего-то никогда не вспоминала.      

— А почему тебя интересует граф Шувалов? — повернулась я, когда Бринн, что всё это время слушал нас молча, протянул исписанный детскими каракулями лист.

— Потому что граф Шувалов и есть тот человек, что хочет получить вот это всё, — ткнул он в инвентарные номера, написанные над трогательным письмом папе:

«ДАРАГОЙ ПАПА ПИЕЖЗ К НА…».

— Граф Шувалов — тот мудак, который всё это устроил Моцарту?! — вытаращила я глаза, не сразу осознавая о чём только что сказал Бринн. — Из-за него не работают ресторан и гостиница? По его приказу сожгли склады? Его милостью арестованы счета и Моцарт всё ещё в тюрьме? Это он?! — я ошарашено повернулась к маме. — Он мог?

— Ох, детка, я не знаю, со мной он о Сергее никогда не разговаривал. Но, бесспорно, он очень влиятельный человек. Жёсткий, злой, властный. Гордый. Честолюбивый. И очень скрытный. Но, мне кажется, да, он бы мог, — задумчиво покрутила она на пальце кольцо. — И знаешь, Шахманов, помнишь, тот, что предлагад отцу деньги за эти картины, ведь тоже мог искать их для него.

— Значит, это Шувалову нужна украденная коллекция? — злорадно усмехнулась я. — Ну что ж, тем лучше. Дело за малым. Теперь мы знаем с кем имеем дело.          

 — И я не знаю, как ты, — решительно согласился со мной Антон. — Но теперь я собственноручно во что бы то ни стало притащу из музея Ван Эйка. И спать не буду пока не расшифрую эту головоломку, и не найду всё остальное, — он ткнул в номер, что написала мама. — Есть предложения?

— Буквы не менялись, — кивнула я, пытаясь сосредоточиться. — Здесь тоже «Н».

— Нумизматика, — кинул Антон. — Этот номер принесла отцу моя мама. Под ним оказался византийский пентануммион.

— А это скрипка, — ткнула я в «МИ», музыкальные инструменты, потому что все остальные номера начинались с буквы «Ж» — живопись. И только последний на букву «Д». Его я показала маме. — Драгоценности? Документы? Деньги?

— Другое, — нацепив на нос очки, посмотрела она на инвентарные номера. — Буквой «Д» обозначается «Другое». То, что в архиве не могут отнести к какому-то определённому отделу.

— Значит, это может быть что угодно?

— Абсолютно непредсказуемые вещи, — согласилась мама. — Из того, что я помню, например, там хранится коллекция париков неизвестного владельца, отрезанный палец, сухая коровья лепёшка в форме какого-то загадочного символа, расколотый фальшивый бриллиант, купленный владельцем за баснословные деньги. Камень одно время выставлялся в ювелирной коллекции с шильдой, где была рассказана его поучительная, но печальная история: мужик убил жену, чтобы получить наследство и купить бриллиант, а камень оказался подделкой. Но места в зале для ценных экспонатов и так мало, чтобы держать разбитую стекляшку в бронированном помещении под охраной. В общем всё, чему достойного места не нашлось, хранят в «Другом».

— Значит, буквы верны и зашифрованы только цифры, — подвёл итог Бринн. — Надо подключить Руслана. Думаю, какая-нибудь простая последовательность в элементарной математической программке обязательно выведет нас на правильные.

По его нетерпеливому переминанию с ноги на ногу, было понятно: поехали! Чем быстрее мы с этим справимся — тем быстрее выйдет Моцарт.

И с мамой «брать Ван Эйка» они договорились уже сегодня. Она поразила меня очередной раз, когда сказала, что уже всё продумала. В музее как раз был выходной день, и либо нужно идти «на дело» сегодня, либо ждать целую неделю.

— Целой недели у нас нет, — уверенно и так спокойно, словно каждый день ворует картины, сказал Бринн.

Поэтому сразу и поехали.

Высадили маму у служебного входа музея, с той стороны, где находился вход в отдел научной экспертизы. Потом заехали купили в ближайшем антикварном салоне картину, которую вечером нужно будет поставить на место Ван Эйка.

И в ожидании назначенного времени вернулись домой.

Только когда дома в библиотеке Антон с Русланом стали параллельно щёлкать по клавишам клавиатур, подбирая шифры, коды и чёрт их знает, этих специалистов по информационной безопасности, что ещё, я села рядом — на диван в обнимку с Перси и кружкой чая — и, глядя на воодушевление, с которым парни перекидывались репликами, вдруг разволновалась.

Тем редким радостным волнением, когда вдруг понимаешь, что время тягостного ожидания прошло, мы двигаемся.

И самое главное: двигаемся в правильном направлении.

 Глава 19. Евгения


— Но это письмо ведь здесь не просто так? — взъерошил Антон волосы, засунув в них обе пятерни. Он глянул на висящие на стене часы, потом снова в лист, на котором было написано трогательное письмо маленького Мо отцу. — А если слова не просто так написаны с ошибками? Если в этих детских каракулях и есть код?

— А я по-твоему, что делаю? — вдавил Руслан в переносицу очки, поправив их привычным движением. — Именно в их неправильности и есть его суть. Написано в пять строк, в каждой — разное количество букв… — размышлял он вслух.

Перестав чесать за ухом Перси, развалившегося на диване, а тоже ткнула карандашом в копию письма, считая буквы.

«ДАРАГОЙ ПАПА ПИЕЗЖ К НА

  НА НОВЫУ ГОД БУДИТ ЙОЛКА

  ДЕД МОЗ И ПАДАРКИ

  МЫ ТИБЯ ЖДЁМ

  СЕРЁГА И МАМА»

Самый простой шифр, которым пользовалась я — переворот алфавита с ног на голову, когда А соответствует Я, Б — Ю, и так далее. Получается чистая тарабарщина, и приходится тратить время, чтобы что-то записать, но имена и названия, однажды зашифровав, потом и не утруждаешь себя расшифровывать, просто знаешь, что «Нсйхчц» — это «Тоцкий». Так я записывала, когда решила шпионить за Моцартом, но потом эти записи сожгла. Писала карандашом правильно, потом открывала табличку, стирала нужное слово и переписывала на тарабарском.

Но сейчас я вспомнила другое.

«Если вдруг ты захочешь мне соврать, но не хочешь, чтобы кто-то это понял, назови меня Серёга», — написал мне Моцарт.

Именно за этого «Серёгу» сейчас и зацепился взгляд.

Может, это и был их с мамой секретный код? У них так было заведено с детства? Серёга — это ложь, а здесь и написаны неправильные номера. Мама ему не сказала, но именно так Моцарт один понял, что номера зашифрованы.   

— Простейший шифр на основе бинарной логики, который обладает абсолютной криптографической стойкостью, — пробубнил Руслан, — без знания ключа расшифровать невозможно.

— То есть если разбить на отдельные символы и каждый представить в бинарном виде… — ответил ему Антон и задумался.

— Парни, — подняла я голову, не понимая ни слова из их диалога.

— Можем взять пятизначный код бодо, изменить шифр для кодирования в восьмибитной… 

— Парни! — всё же заставила я на себя посмотреть. — Вы не сильно усложняете? Это написано сорок лет назад. И мама Сергея не спецагент. Какой бинарный код? Какая восьмибитная запись? Что если всё куда проще? — я встала.

Положила перед ними свой лист, уже немного исчёрканный.

— Мне кажется здесь именно ключ. И нам ведь нужны не буквы, а цифры. А их всего девять.

— Десять! — поправили они меня хором.

— Ноль — это тоже цифра, — пояснил Рус и приписал перед рядом цифр, что уже составила я, ноль. Вышло: «0123456789».

— Мне кажется, ключевое слово здесь «Серёга». Но что с ним делать я понятия не имею.

— Так, — потёр Руслан лоб испачканной грифелем резинкой моего карандаша.

Остался серый мазок по центру лба, как у последователя индуизма. Я прыснула со смеха. Антон прижал палец к губам, призывая меня ничего не говорить. А Руслан, уже погрузившись в раздумья, нас не услышал.

Но шаги, что раздались по коридору, услышали все.

Под стук каблуков в библиотеку вошла Сашка. В расстёгнутом пальто, заплаканная, она держала в руке шарф, что волочился следом за ней по полу. На полу она его и оставила, когда ни на кого не глядя, бросила сумку, сняла пальто, упала рядом со мной на диван, откинулась на спинку и закрыла глаза.

— Саш, — я согнала с дивана Перси, выползшего из-под её пальто и уже готового тявкнуть. Поверженный на пол, он схватил брошенный шарф и борясь, как со змеёй, потащил его за дверь. А я тронула сестру за руку. Рука у неё была ледяная. — Саш, что случилось? Я тебе полдня звонила.

— Я не взяла телефон, — тяжело вздохнула она и открыла глаза. — Дайте воды.

 Первым подскочил Руслан. Налил, звякнув стеклом. Принёс, протянул.

— Спасибо, — улыбнулась Сашка, с благодарностью приняв стакан и оценив серую полосу на лбу нашего гения, добавила: — Скажи, компьютерный бог Шива, а ты можешь подключиться к камере в кабинете моего мужа?

Руслан скромно покашлял, пока она пила, и вернувшись за свой стол, так же скромно пожал плечами:

— Конечно.

— Сколько времени на это уйдёт? — отдала она ему стакан, словно сил его держать у неё не было и уронила на диван руку.

— Э-э-э, — озадачено почесал Руслан затылок. — Минуты две?

Сашкины брови в унисон с моими взлетели вверх. 

— Звони, — развернулась она ко мне, — и скажи Барановскому, что я согласна на встречу. Прямо сейчас. У него в кабинете.

— Саш, вряд ли он ещё на работе, — глянула я на часы. Стрелки едва переползли за шесть вечера. У мамы в музее мы должны быть к восьми. — И мы сейчас, прости, как бы немного заняты, — не знала я что сказать, но всей душой чувствуя, что встреча с Барановским сейчас — плохая затея. Кашлянула, встретив взгляд Антона.

— Так вы мне и не нужны. Я поеду одна, — встала Сашка. — Просто запишите наш разговор, — так зло усмехнулась она, что слово «разговор» мне тут же захотелось поставить в кавычки.

— Одна ты, конечно, никуда не поедешь, — встала я, разумно решив: что раз уж она так решила, поеду с ней. И встала очень вовремя. Сашка покачнулась. Я едва успела её придержать. Но она гордо тряхнула головой и отстранилась.

— Конечно, поеду, — сделала нетвёрдый шаг к двери и вдруг засмеялась. — Какие люди! И как вовремя.

В дверях стоял Иван.

— Что случилось? — бросив быстрый тревожный взгляд вокруг, он прямиком направился к Сашке. Обнял. Прижался губами к её волосам. — Малыш, что с тобой?

— Что со мной?! Ты ещё спрашиваешь, что со мной?

Я не понимала, что она делает, когда она залезла в карман его пальто и достала ключи. Подняла к глазам, словно хотела в чём-то убедиться.

— Да кто бы сомневался! — швырнула связку в стену и оттолкнула Ивана. — Убери руки!

— Саша! — он не стал с ней бороться, руки разжал, и сделал шаг назад, когда она с силой толкнула его в грудь.

— Убирайся отсюда, мудак! — заорала она. — Убирайся к чёртовой матери!

Вдруг упала на колени, потом села на пол и зарыдала, уткнувшись лицом в руки.

— Что ты сделал? — я готова была его убить. — Что, твою мать, ты сделал?!

Он растерянно пожал плечами.

Смерив его уничижающим взглядом, я бросилась к сестре.

— Саш! — обняла я её, погладила по спине. — Не надо, Саш!

Но она только покачала головой и ещё громче заплакала у меня на груди.

— Жень! — голос Антона где-то рядом заставил меня поднять голову.

Он глазами показывал на пол.

Твою же мать! Я крепче прижала Сашку к себе, проследив за его взглядом. Я не знала как ей сказать про кровавое пятно, что пропитало юбку. Но я точно знала, что делать.

— Помоги мне, — кивнула я Антону, но быстрее оказался Иван. Поднял её на руки. И понёс, когда я побежала перед ним по коридору, открывая двери и командуя. — Давай сюда!.. В ванную!.. Уходи!.. Иван, уйди! — рявкнула я.

Когда он вышел, посадив Сашку к стене на пол, сняла с неё сапоги.

Включила душ. Вручила ей стакан с водой. Заставила пить. Давиться, но пить.

Сделав несколько глотков, она закашлялась.

— Ты потеряла ребёнка, — показала я на кровавый след, что остался на полу.

— Я не потеряла, — покачала она головой, возвращая мне стакан.  — Я сделала аборт.


Я подлила Сашке вина: теперь можно, что уже.

Поправила одеяло и встала у окна, глядя на вечерний город.

Внизу блестела чёрная лента реки, отражая фонари Набережной. За ним раскинулся нарядный, сияющий огнями мегаполис.

Как же быстро стало темнеть! Как же быстро летит время.

— Я вышла от врача, не выждав положенные два часа. Она дала мне таблетку и сказала, что кровотечение начнётся часа через два-три, — всхлипнула Сашка. — Надо было полежать в палате, но больше всего в тот момент я хотела домой. И чтобы никого рядом не было. Поэтому просто встала и ушла.

— Как же я тебя понимаю, — вздохнула я. Два дня назад, решив, что не беременна, я хотела в точности того же: побыть одной. Нет, на самом деле я хотела быть с единственным человеком, что мне нужен рядом, но это невозможно, поэтому так.

— Но я не успела дойти даже до машины. Там стояла Диана. А эта сучка, твоя подруга Карина, ждала меня недалеко, в кафе. Мне и в голову не пришло, что это будет касаться Ивана, — она отрывисто, горько вздохнула. Зашуршала салфетка.

Убью. Убью эту мелкую злобную коварную дрянь Диану! В этот момент я была так рада, что она не дочь Моцарта. Так рада, что она мне никто, и мне не надо налаживать с ней отношения, не придётся быть хорошей, понимающей, входить в её положение и выслушивать её жалкие оправдания. Во мне кипела ярость.

Какое, мать твою, право она имела вмешиваться? Какое?

— Я думала, с Кариной мы будем говорить о тебе. Она хочет узнать последние новости. Я видела её последний раз на вашей свадьбе и решила, что она беспокоится — ты ей ничего не рассказываешь. Как дура разулыбалась. Села к ней за столик.

— Сука! — выдохнула я. — Саш, это я их познакомила с Иваном. И клянусь, я понятия не имела, что они до сих пор встречаются.

— Встречаются?! Он живёт с ней, Жень! — выкрикнула в отчаянии Сашка. — Она достала из сумки ключ с брелком. Точно с таким же, где лист конопли с какого-то голланского кофешопа, который я достала у него из кармана. И продиктовала адрес. Сказала, если я ей не верю, могу поехать сама. И швырнула мне этот ключ.

— И ты поехала? — развернулась я. — Ещё и после таблетки?

— Господи, такая маленькая безобидная таблетка, — она глотнула вина. Бордовая жидкость в вечернем свете казалась тёмной, как кровь.  — Сначала, конечно, засомневалась. Но это было совсем недалеко отсюда. И чем жить с вечным сомнением, я решила убедиться.

Я укоризненно покачала головой, но была уверена, что сделала бы то же самое.

— И что ты там нашла?

— Всё, — он тяжело вздохнула. — Его вещи, её вещи. Грязную посуду, сваленную горой в мойку. Зубные щётки и весь мужской бритвенный набор в ванной. Я даже понюхала его ли это крем после бритья. — Ещё один вздох. Глоток вина. Сашка отставила бокал и расправила складки на одеяле, опустив голову. — Смятую постель на двуспальной кровати. И других спальных мест там не было. Их фотографии. Селфи. Вдвоём. А ещё, — её губы снова задрожали. — Его парадный военный китель в шкафу. И фото, где он в нём, — она заныла.

Я села рядом и, вырвав из коробки, протянула ей пук салфеток.

 — Такое маленькое любовное гнёздышко, — высморкалась Сашка. — Правда изрядно засранное. Твоя подруга та ещё... неряха.

— Это же на… — я назвала адрес, припоминая где родители купили Карине квартиру, и куда она перебралась сразу по окончании школы. Я была у неё пару раз. Тогда там тоже было свинство.

— Да, именно там, — кивнула Сашка. 

— А вы с Иваном… — я кашлянула. — Ну он тебя...

— О, да! — усмехнулась Сашка. — Он меня трахнул, если ты об этом.

— Вот козёл! — вырвалось у меня. — А мне сказал: единственное, что он может себе позволить в отношении замужней женщины это — прогуляться с ней по парку.

— Жень, — покачала она головой. — Ну где я и где прогулки по парку? Возможно, когда он сказал это тебе, так оно и было, и других намерений у него не было. Только ночью мне не спалось. Я пошла на кухню. В халате на голое тело, чтобы ты понимала. А он там уже сидел. Один. В общем, у него не было шансов. Этой ночью всё и решилось. Мы говорили и трахались. Трахались и говорили. Он сказал, что теперь никому меня не отдаст. Утром при всех поцеловал. И… вот чем это закончилось.

Я невольно представила кровать, на которой так же вдохновенно он трахал Карину. Разбросанные вещи. Грязную посуду. Такой неуместный в том бардаке нарядный строгий китель в открытом шкафу. Даже место, где он висел.

И тут же вспомнила комнату Ивана, в которой была утром.

И то, на что особо и не заострила внимание, вдруг всплыло перед глазами. 

Ровно, по-военному сложенные вещи. Костюм на красивой напольной стойке для одежды. Идеально выглаженная рубашка. Часы, телефон, ключи, мать его, запонки — всё как в строю по одной линии, каждая вещь на своём месте.

А ещё вспомнила его привычку сразу мыть за собой чашку. Он один это делал на нашей кухне, кажется, даже не задумываясь, что этого можно не делать.

А теперь Саша говорила: срач, грязные тарелки.

Что-то было не так.

Нет, всё было не так.

— Но он живёт с нами. Откуда его вещи могут быть там? — не знаю правда ли я верила, что это представление устроили Диана с Кариной специально для неё, или пыталась успокоить сестру. 

— Он не живёт, Жень, — вяло возражала она. — Вынужденно ночует. Временно. Живёт он там, с ней.

Я хотела крикнуть: Где этот ключ? Дай его мне!

Но осеклась. Чем я тогда лучше его сестры, если тоже влезу? Нет, это не выход. 

— Просто поговори с ним, — подлила я сестре ещё вина. Бутылка почти опустела. — Когда успокоишься. Когда сможешь. Просто поговори. Уверена, с его слов всё будет выглядеть совсем не так. А эти сучки просто застали тебя врасплох, когда ты была особенно уязвима. К сожалению, обычно именно так и случается то, чего совсем не ждёшь.

— Ты не понимаешь, — покачала она головой. — Конечно, он найдёт оправдания. Но дело не в нём. Это я… я всё испортила. Испортила себе жизнь. Сделала аборт. Я... — она снова зарыдала, упав мне на грудь. — Я чувствую себя использованной, обманутой, словно о меня вытерли ноги. Я так чувствую себя первый раз в жизни. И я хочу... я хочу вернуться к Мишке.

Я замерла, не зная, что сказать.

В голове крутилось только два слова: «Пиздец!» и «Приплыли!»

Липкий гадкий подлый холодок пополз по спине: но разве это не то, чего я хотела? Разве не то, что сейчас решило бы все проблемы? Моцарт выйдет. Сашка останется с Барановским. Даже чушка Карина получит назад своего Ванечку…

— Позвони ему, — всхлипнула Сашка.

— Саш, сначала поговори с Иваном, — непреклонно покачала я головой, помогла сестре допить вино и лечь.


Я вышла из комнаты, когда Саша уснула.

— Как она? — поднялся с пола Иван.

Наверное, всё это время он так и сидел на полу в коридоре, но мне сейчас точно было не до него. Время неумолимо двигалось к восьми.

— Жень, объясните мне, наконец, что случилось, — пошёл он за мной. — Она потеряла ребёнка? Это я виноват?

— Нет, не ты, — развернулась я на пороге библиотеки, увидев Антона. Слава богу, он не уехал без меня. — Она сама так решила. Это между Сашей и её мужем, ты тут ни при чём, — не знала я как же объяснить, что она не видела другого выхода из этих нездоровых отношений. Или Барановский никогда не оставит её в покое и она навсегда будет привязана к нему ребёнком, или она сделает аборт. И сегодня с утра она выбрала второе.

Всё остальное пусть она скажет ему сама.    

— К ней можно зайти?.. А с камерой что делать?.. Она едет к Барановскому?  

— Да оставь вы её в покое! — рявкнула я, чтобы заткнуть этот гул мужских голосов, что встретил меня в библиотеке. — Не заходите! Не спрашивайте! И ничего не говорите! Дайте ей спокойно оплакать своего ребёнка!

Тишина воцарилась мёртвая. Я сглотнула стоявший в горле комок.

— Давайте сосредоточимся на том, что нам делать сейчас.

— Как минимум, нужны двое, — вынес вердикт Иван, выслушав наш план. — А значит, еду я, а ты остаёшься дома.

— Чёрта с два! — упёрла я руки в бока. — Я как-то грабила с Моцартом сейф в его кабинете, так что я тут самый матёрый бандит из вас. И вообще, я теперь глава этой мафии.

— И не поспоришь, — поднял руки Иван, сдаваясь.

— Ты бы хоть поел, — усмехнулся Бринн, посмотрев на Ивана, на меня, на часы. — Время ещё есть.

— Как говорил наш прапор: голодный солдат в бою не обосрётся, — подхватил Иван с дивана своё пальто. — Как клиент, сдавший на экспертизу многомиллионную картину, мне кажется, я выгляжу убедительнее, — расправил он плечи. И, глядя на его белую рубашку и дорогой чёрный костюм, с этим трудно было не согласиться. — Поехали! Ты за рулём, — кивнул он Антону и подал мне руку: — Ваше Бандитское Величество!

Глава 20. Евгения


Как они меня только ни назвали. Дона Карлеона. Дона Моцарт. Крёстная мать. Мафиоза. Даже Королева преступного мира — Женька Ледяные глаза. В общем, зубоскалили всю дорогу.

Но я давно поняла: радостное возбуждение — это лучшее из настроений перед любым боем: будь то экзамен, публичное выступление или ограбление музея.

Мы разделились. Антон с купленной картиной пошёл первый, как и договаривались. Я — следом, спустя двадцать минут.

А Иван должен был прийти ещё минут через десять, когда картина Ван Эйка уже будет готова к «транспортировке».

Вошла в прихожую отдела научной экспертизы почти не волнуясь. Я была у мамы на работе сотни раз. Эти комнаты с распахнутыми крашеными дверями в разные стороны; заставленные приборами столы в отделе физико-химических исследований; огромные реставрационные мастерские с распятыми под штангами микроскопов шедеврами, требующими починки; резкие запахи из отдела химических технологий и фотолаборатория, где делали снимки экспонатов и оцифровывали их для нового электронного архива — всё это было мне знакомо, привычно, близко. Всё это был мой мир.

Мир древностей, искусства, истории, полный тайн и волнующих загадок.

— Мам! — заглянула я в пустое помещение, где стоял её рабочий стол и прислушалась: её голос звучал со стороны двери в архивы.

А когда она открылась, обомлела: чёртова доска и правда была тяжёлой.

Антон взмок и судя по тому, как напряглись мускулы на руках и он устал, вес шедевра был неожиданно больше, чем они думали.

Перед отъездом эти теоретики, конечно, загуглили и решили, что несерьёзный кусок доски размером восемьдесят на шестьдесят сантиметров, изрядно высохший за пять веков, будет весить не больше десяти килограммов. Но щит, что оттягивал ему руки, пока мама придерживала дверь, по моим ощущениям весил раза в два больше.

— Какой-то железный дуб, честное слово, — наконец прислонил он чёртов шедевр потемневшей краской к столу, упал на стул и вытер тёкший по лицу пот рукавом.

— Так, молодёжь, не расслабляемся, мы здесь не одни, — оглянувшись, мама подняла наверх трубу установки стереомикроскопа, кинула на столешницу под ним большой лист плотной бумаги, предназначенной для конвертирования картин. Только капельки пота, что выступили над верхней губой, и частое дыхание выдавало, как она волнуется.

Подозреваю, она была в ужасе, даже в обмороке, но адреналин, бурлящий в крови, делал её бесстрашной и очень деятельной.

«Моя мама!» — с гордостью подумала я.   

Как поступить с картиной дальше было понятно без слов. Грубая мужская сила с маминой помощью водрузила на бумагу доску рисунком вниз, аккуратно и бережно — древность ценная как никак.

И Бринн едва успел снять чёрный рабочий халат, когда скрипнула дверь и по коридору прозвучали шаги.

— Ой, Лена, ты ещё здесь? — заглянула в кабинет мамина коллега, как назло известная сплетница. — А я смотрю — свет. Думаю, кто ещё кроме меня вышел в выходной. — Женечка! — всплеснула она руками, увидев меня и раскинула бы их, чтобы меня обнять, да только была в испачканных краской нарукавниках и таком же рабочем фартуке, а потому ограничилась тошнотворными комплиментами.

Как я выросла да похорошела. Как замужняя жизнь мне к лицу. Как она мне сочувствует и бла-бла-бла, рассыпалась она в любезностях, зыркая маленькими хитрыми, как у зверька, глазками по сторонам, пока они не остановились на ещё не спелёнатой картине.

— А это у тебя что? — ринулась она к столу со стереомикроскопом, удивлённо вскинув брови.

— Кстати, брат моего мужа, Антон Бринн, — толкнула я Антоху наперерез ей, как на амбразуру. — Оксана Евгеньевна глава службы реставрации музейных ценностей. Жаль, что ты не пошёл учиться на реставратора, Антон, с твоей фотографической памятью цены бы тебе здесь не было. Правда, Оксана Евгеньевна?

— Ох, это редкий дар — такая память. С ней, уверена, вы в любой области будете востребованы, — ловко обогнула она Бринна и склонилась над изнанкой доски, ткнув свой острый нос в остатки какой-то бумажки. — Это, случайно, не Эрмитажа ли печать?

Твою мать!

Она за уголок, откинула загнутый мамой на картину лист и склонилась ещё ниже, буквально обнюхивая картину.

— Эрмитажа, — невозмутимо кивнула ма. — Только не настоящая. Скипидар чувствуешь? Даже не выветрился ещё. Совсем свежая подделка.

Та покрутила носом.

Потом с недоверием посмотрела и даже обнюхала свои нарукавники.

— Да что я могу чувствовать, я же вся в краске.

Но не сдалась. Может, нос её и подвёл, но глаз-то был намётан. Она нащупала висящие на груди очки, нацепила на нос. И снова склонилась.

— Какая на редкость хорошая работа, — повела она пальцами по стыкам досок.

Бля-я-ядь!

Мы дружно склонились вместе с ней. И я честно посматривала на тяжёлый латунный канделябр, стоящий на соседнем столе, не зная, как ещё от неё избавиться, когда мама вдруг сказала:

— Что там слышно о Загорском?

Я видела, как незаметно она вытерла испачканные, видимо, тем самым скипидаром пальцы о ненужный листок, оставив жирные следы, смяла его и кинула в урну.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— О Загорском? — удивилась Оксана Евгеньевна и вдруг распрямилась. — Так ты разве не знаешь? Всё, уходит он.

— Как? — всплеснула мама руками. — Он же был бессменным директором музея лет… — она задумалась. — Когда я пришла сюда молодым специалистом он уже был директором. И с той поры минуло ещё тридцать с лишним лет…                 

— Так вот уже и пора, — к нашему облегчению, сняла она очки и понизила голос, доверительно склоняясь к маме. — Уж не знаю, сам он уходит или его «ушли», но, ходят слухи, новый директор выходит на днях. И хочет начать с архивов. В первую очередь перетрясти все запасники, сделать новые выставочные залы. Ох, боюсь, у нас работы добавится!

— Новые залы? — проворно заворачивала мама края бумаги на картине. — Да что ты говоришь? А какие?

— Точно я не знаю. Но, говорят… — она склонилась ещё ниже к её уху, и я не слышала, что именно она сказала, зато хорошо видела мамин кивок в сторону бухты шпагата.

Едва успела передать ей конец, когда за моей спиной вежливо кашлянули.

— Добрый вечер!

— Иван Дмитриевич, — встрепенулась мама в сторону вошедшего. — Я как раз заканчиваю с вашей картиной. К сожалению, должна вас огорчить…

Любопытная тётя вскинула брови, поджала напомаженные губки, и нашла для своего пристального изучения новый арт-объект, а точнее произведение искусства — нечто на стыке совершенной античной скульптуры и современной живописи — с идеальным разворотом плеч и яркими синими глазами, подведёнными двойными рядами рестниц, словно углём.

— Да, к сожалению, — перебила она маму, и, приосаниваясь, подошла к Ивану, — совсем-совсем новодел. Елена Григорьевна, думаю, уже подготовила вам подробное заключение. Но, если будут какие-то вопросы, можете обратиться напрямую к нам в отдел реставрации, — движением фокусника извлекла она из кармана фартука визитку и протянула.

— О! Спасибо… Оксана Евгеньевна, — прочитал Иван и поднял на женщину глаза. — Всенепременно.


— Всенепременно? — ржали мы в голос, затаскивая картину в мамину квартиру.

Я открывала и держала двери. Иван с Антоном несли, шурша бумагой.

Мама, чтобы не вызывать лишних подозрений, осталась ещё попить с любопытной коллегой чайку и разузнать подробнее последние новости.

— Тебе не кажется, что эта внезапная смена руководства музея тоже касается коллекции Вальда? — в машине по дороге домой спросила я Антона.

— Даже мне так кажется, — ответил Иван.

— Шувалов сам решил найти то, что спрятал наш отец? — Бринн.

— И не успокоится, пока не раздобудет всё, что ему надо, — согласился Иван. — Граф входит в попечительский совет музея. Совет хоть и носит рекомендательный характер и не вправе вмешиваться в музейную деятельность, но это деньги, это спонсоры. А деньги в искусстве всегда решали всё.

Я не могла с ними не согласиться.

Не скрывая радостного возбуждения, что ещё кипело в крови после нашей первой удачи, мы поднялись к Руслану, понимая, что расслабляться пока рано. И головоломку надо расшифровать как можно быстрее, иначе смена руководства может сильно нарушить наши планы.

Всё веселье сняло как рукой, когда в библиотеке нас встретил адвокат.

Его и прежде суровое лицо, сейчас особенно не предвещало ничего хорошего.

— У меня не самые лучшие новости Евгения Игоревна, — встал он мне навстречу. — Как вы знаете, в пятницу у нас суд. И, вероятно, к делу будут приложены новые эпизоды.

Всё похолодело у меня внутри.  

— Какие эпизоды?

— Доказательства некоторых совершённых Сергеем Анатольевичем проступков семнадцатилетней давности, — явно подбирал он менее болезненные для меня формулировки, — против которых у защиты нет аргументов.

— Изнасилование? — догадалась я. — Но Настя жива, она в монастыре. Она может дать показания! Может доказать, что он этого не делал! Дело было сфабриковано!

— Жень, — обнял меня за плечи Бринн.

— Это один эпизод. Но ещё есть убийство Вадима Лукьянова…

— Недоказанное, — ответил Бринн. — Его тоже совершил не Моцарт.

Но адвокат его словно не слышал:

 — ...Дмитрия Давыдова и членов его банды, свидетелем которого является упомянутая Анастасия. Если её, как свидетеля, вызовет сторона обвинения…

— Нет, — вырвалась я, не желая верить, что это на самом деле происходит. — Нет!

— Мне жаль, — склонил голову адвокат. — Но мне удалось договориться о короткой встрече. Завтра вы можете повидаться с Сергеем Анатольевичем. Боюсь, ни до суда, ни после это уже вряд ли будет возможно.

Он коротко кивнул и вышел.

— Нет, нет, нет! — металась я по комнате. — Завтра вторник. Суд уже в пятницу. Мы должны что-нибудь сделать. Да делайте уже что-нибудь!

— Жень, мы делаем. Делаем, — в который раз поймал меня Бринн. Остановил. Прижал к себе. — Мы что-нибудь обязательно придумаем.

— Мы должны убедить Барановского! И мы можем пойти к Шувалову… Нет, Сашка… — я посмотрела на Ивана. Проклятье! — Да и Шувалов… Пока у нас ничего нет, сделаем только хуже…

— У нас есть и другие варианты, Жень, — встал Иван. — Мы не хотели говорить тебе заранее, чтобы не обнадёживать, но… — он резко выдохнул. — В общем, я сегодня был у президента. Помнишь, Барановский упомянул, что тот может по своему усмотрению назначать и снимать сенаторов.

— Ты встречался с президентом? — замерла я.

— Можно сказать, мне повезло. Но я не зря три года работал в его охране. У меня там остались друзья. Парни мне помогли. А президент… в общем, он мне немного обязан.

— Подозреваю, жизнью? — усмехнулся Бринн.

— Вроде того, — скромно потупился Иван. — Это неважно. Важно, что мы договорились. И он обещал… сделать всё, что в его силах.

Я выдохнула. И, наконец, села на диван.

— Конечно, это не значит, что он что-то сделает?

— Он человек слова, — упрямо покачал головой Иван.

— Но даже если сделает и назначит Сергея сенатором, — взъерошил волосы Бринн, — сенаторская неприкосновенность Моцарта останется под вопросом. Ведь надо, чтобы минимум сто один сенатор проголосовали за её сохранность, когда прокуратура заявится в Совет Федерации и озвучит обвинения. А у нас нет возможности подкупить сенаторов. 

— Над этим мы уже работаем, — торопливо подал голос Руслан со своего неизменного места из-за мониторов.

— Мы не сдадимся, Жень! Не сомневайся, — покачал головой Бринн.

— В вас я не сомневаюсь, — вытерла я непрошенные слёзы.

Главное, чтобы не сдался Моцарт.         

Но именно эта мысль первой пришла мне в голову, когда на следующее утро я увидела его в камере для допросов.

 Глава 21. Моцарт


Видеть её было больно до рези в глазах.

Свет, что она излучала. Счастье, что дарила. Радость, что несла. Всё самое лучшее в моей жизни было связано с этой девочкой. Девушкой. Женщиной.

Тем горше было от того, что именно я, своей рукой должен его притушить, этот свет. Разбить ей сердце. И возненавидеть себя до скончания времён.

— Серёж! — бросилась она. Обняла. Прижалась. Зарылась лицом в мои грёбаные арестантские одежды.

— Душа моя, — обнял я её коротко: пластырь надо срывать быстро, и приподнял её личико за подбородок, чтобы она на меня посмотрела.

Она посмотрела.

И всё поняла.

— Только не говори, что ты сдался.

— Ни за что на свете я не сдамся, малыш. Но мне отсюда не выйти.

— Серёж, ещё рано говорить…

— Малыш, не перебивай, пожалуйста, у нас очень мало времени. Как мне ни горько, я должен тебе это сказать. Я заслужил каждый день в этих стенах. Заслужил слезами жён, хоронивших мужей, матерей, потерявших сыновей, детей, что прощались с отцами у могил.

— Не ты выбирал за них, — отшатнулась она. — Они сами выбрали кем быть, когда вступали в банду. И знали на что шли и обрекали свои семьи. Не ты должен за это отвечать. Если бы не ты их, то они убили бы тебя. Просто ты был умнее, хитрее и сильнее. За это не искупают вину!

Я выдохнул. Малыш, как же я не хочу сейчас с тобой спорить.

— Может быть. Но это правда. И это моя жизнь. Моя, но не твоя. Свою ты не должна потратить на то, чтобы хранить верность данным мне клятвам, и выбирать такую судьбу.

— Я её уже выбрала, Сергей! — упрямо вскинула она подбородок. — Когда сказала: и в горе, и в радости. И всё, что там к этому прилагалось.

— Нет, малыш. Потому что это я не сдержал своё слово, что буду защищать наш семейный очаг и оберегать тебя любой ценой. Буду твоей непробиваемой стеной. Там, где я буду ближайшие десять, а то и двадцать лет, эти стены будут вокруг меня. Быть надёжной опорой тебе я не смогу.

— Ну и что. Ты плохо меня знаешь. Я сильная, Моцарт, я справлюсь.

— Сильным буду я, а ты просто знай: что я люблю тебя навсегда. И ничто в жизни не изменит этого. Но я… — голос дрогнул, когда я поднял руки. Глаза предательски защипало. — Я отпускаю тебя, малыш.

— Нет! — выкрикнула она, давясь слезами. — Ты меня не отпускаешь! Ты меня прогоняешь!

— Пусть так. Тебе надо учиться жить без меня. Перестать думать, что всё могло быть иначе. Что у нас могло быть будущее. Забудь меня, малыш. И живи дальше, — сглотнул я чёртовы слёзы. — Пожалуйста. Постарайся. Так надо. Так будет лучше. Для всех.

Она больше ничего не говорила. Не кричала. Не спорила. Даже не вытирала слёзы. Просто молча смотрела на меня и всё.

И я просто смотрел на неё, стараясь запомнить каждую чёрточку её любимого лица, выжечь, вырезать, записать кровью и хранить в памяти до последнего вздоха.

— Емельянов, — громыхнула дверь.

— Сергей! — кинулась она. Обхватила. Прижалась.

— Не плачь обо мне, — прошептал я.

И… не обнял.

Подал руки за спину, подставив их под наручники.

Они с лязгом защёлкнулись.

Вот и всё.

 Глава 22. Моцарт


Не помню, как я шёл. Куда. Как оказался в палате.    

Помню, что притихший Патефон не лез. А большего мне было и не надо.

— Ты представляешь, собаки чуют смертников по запаху, — ударил он пальцами по смятой газете, — один канадский учёный вывел действие стресса пожизненной тюрьмы на организм человека, так называемую кривую… Си-лье, — прочитал он по складам. — Первый год осуждённый ещё осознаёт себя в новых условиях сверхизоляции, а потом превращается в биоробота: выполняет команды не задумываясь. Тогда и возникает специфический запах, организм начинает разваливаться.

— Ну спасибо, — пролежав несколько часов краду молча глядя в потолок, я сел. — Это что у тебя? Вестник «Чёрного Дельфина»?

— А ты думаешь нас отправят туда? — встрепенулся он.

— Думаю, нас отправят на прогулку, — кивнул я, обращая его внимание на характерные окрики из коридора.

Первый раз мы вышли на тюремный двор вдвоём.

Проходя мимо здорового амбала с замотанной бинтами башкой, я толкнул его плечом.

— Серый, ты охуел что ли? — зашипел на меня Патефон и поспешно развернулся на злобный окрик. — Простите, уважаемый, — клал он амбалу поклоны чуть не в пояс. — Случайно он, оступился. Болезен, еле на ногах стоит.

— А сам он немой что ли? — недовольно прогудел амбал.

— Так… да, — ткнул меня Патефон локтем в больной бок, словно копытом лягнул, невольно заставив согнуться.

Амбал дёрнул башкой, ухмыльнулся, но отстал.

— Ты какого хера нарываешься? — ткнул меня Патефон ещё раз, когда мы развернулись. — Тебе жить реально надоело? Ты знаешь, кто это? Этот мудак жену с тёщей завалил, на крик сосед прибежал, и того порешил. Ему терять нечего, у него или пожизненное, или вышка.

— А с башкой у него что?

— Говорят, о стену в камере бился, пока башку не расколол. Может, буйно-помешанного из себя строить решил, может, и правда не все у него дома. Ты осторожнее ходи. Или всё, с женой расстался и списал в себя в утиль?

— Не дождёшься, — прошипел я сквозь зубы, исподтишка наблюдая, как расходились надзиратели, что набежали, сгруппировались, напряглись, сжали в руках дубинки, приклады автоматов, когда наметился конфликт. — А это там кто, худой такой, высокий, набор костей и банка гноя, и ещё с ним несколько таких же хилых, особняком?

— Туберкулёзники, я ж тебе говорил, — махнул Колян рукой. — Их даже привозят в автозаке персонально. Завтра вот нового привезут. И в тюрьме содержат особняком. И в храм водят отдельно от всех.

— Ты и в храм ходишь?

— А как же! В тюрьме, Серый, как на войне, неверующих нет. А в СИЗО храмы особо почитаемы. Здесь люди ещё надеются на лучшее: на освобождение, условное, малые сроки, молятся истово, каются искренне, к батюшке с покаяниями ходят охотно. Красиво там, в храме, — мечтательно задрал он лицо к небу, удобнее усаживаясь на лавке. — Торжественно. Особенно, когда колокола бьют.

— А когда они бьют?

— Так по праздникам, — посмотрел он на меня как на дебила. — Завтра, например, будут бить.

— А завтра почему? В честь приезда нового туберкулёзника?

— Вот ты… — покачал он головой, — не просветлённый, а!  Ты не православный, что ли, Емельянов? Покров завтра! Осень с зимой встречаются. Первый снег покрывает землю. Крестьяне огородно-полевые работы до него завершают, после — скот не выгоняют на пастбища. Сезон осенних свадеб начинается, да девичьих посиделок, — широко улыбнулся он.

— Так ты, значит, завтра в храм на службу идёшь?

— Мне следак разрешение подписал, имею право, — вздрогнул он и зябко поёжился. — Холодает. Как бы и правда завтра снег не пошёл.           

— А ты откуда знаешь, что туберкулёзника завтра привезут? — нахмурился я.

— Так это, — оглянулся он, не подслушивает ли кто и понизил голос.

— Валька сказала, — ответил Патефон.

— Твоя докторша?

Колян довольно улыбнулся. Она ведь ему и правда нравилась. Да и он ей, похоже.

— Ты же помнишь, я тебе говорил, что сначала хотел на автозаке бежать?  — Я кивнул. Он снова оглянулся, кашлянул и продолжил: — План был простой. Это Валька мне предложила. Доктор, как туберкулёзного привезут, обязана после него фургон обработать. Происходит это так. Она обряжается в химзащиту, санитара с собой берёт или кого покрепче, сидящего по двести двадцать восьмой за наркоту из хозблока, они на облегчённом режиме содержания, его тоже в такой скафандр рядит, берут флягу с дезинфицирующим составом, и они в четыре руки весь фургон от туберкулёзной бациллы опрыскивают.

— От палочки. Туберкулёз вызывает палочка Коха.

— Хуялочка! — огрызнулся Патефон. — Какая разница! Главное, не видно кто там в этом скафандре: санитар, заключённый. А в автозаке под сиденьями ящики. Если в них залечь, то можно далеко за пределы тюрьмы уехать, до самого гаража.

— А охрана автозака не пойдёт проверять, прежде чем из СИЗО выехать?

— После туберкулёзника и яда, которым там всё зальют? Они что сами себе враги? — хмыкнул он. — Они машину у себя в гараже до утра как минимум оставят и не сунутся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Или автозак можно по дороге остановить, — подумал я вслух.

— Чтобы по дороге, это, Серый, надо связь с волей держать. Да и вообще, чтобы так бежать, надо много условий, и чтобы все разом срослись. Туберкулёзников их, знаешь, не каждый день сажают. Под приезд болезного надо ещё в лазарет успеть залечь. А они, может, в это СИЗО повезут, а, может, в другое. От наличия мест зависит. От финансирования. Для них же особые условия содержания положены, — пустился он в философствования о сложностях монетизации тюремной системы.

Я перебил очередной поток его красноречия:

— Ну твоя доктор же знает?

— Ну моя-то знает, её же непосредственно начальник тюрьмы предупреждает, но буквально накануне, когда она уже сделать ничего не может, чтобы я в лазарете оказался. А драку с последствиями я могу в любой день устроить. Главное, чтобы Валька заранее мне этот шприц с лекарством дала. Упаду замертво. Она меня в мешок. А на труповозке, что зэков окочурившихся вывозит, у неё товарищ работает.

Я недоверчиво скривился: он, правда, не понимает, что всё как раз и срослось?   

— Повезло тебе с Валькой, — усмехнулся я.

— А-то! — довольно поскрёб он шею, выдвинув вперёд подбородок. — А ты к чему спрашиваешь-то?

— Да как тебе сказать, чтобы не обидеть, — пожал я плечами и встал. — Новый план у нас, Коля. И завтра мы воплощаем его в жизнь.

— К-как новый? — принялся заикаться Патефон. — К-как завтра? — бежал он за мной, едва поспевая. — Так ты всё же решился? Не будешь ждать?

— Чего? Милостей от природы? Или ты думаешь мы тут до морковкина заговенья будем мечтать о том, что надо бы свалить? Нет, Коля, такой случай даётся раз в жизни, да и то не каждому. Организуем массовый побег, — шепнул ему, и остановился, увидев Катькиного отца. — Иди-ка погуляй, — цыкнул на Патефона. Достал из халата сигаретку. Неторопливо прикурил, затянулся, подставив лицо скудному осеннему солнцу.  

Только зорко наблюдал из-под прикрытых век за происходящим. А когда Катькин отец встал с другой стороны урны и тоже прикурил, как мог коротко, прикрываясь рукой с сигаретой и делая вид, что напеваю себе под нос, озвучил, что ему завтра нужно сделать.

И не только ему. Но время других инструкции пришло потом, в нужнике. На мне временно была камера с микрофоном. Её успел передать адвокат во время последней встречи: мои парни проверяли действуют ли тюремные глушилки на наше оборудование. Как и ожидалось — нет. Завтра камеру я должен оставить в кабинете начальника тюрьмы, о встрече с которым договорился. А пока заклеил на руке пластрырем и использовал по максимуму только микрофон, отдавая распоряжения.

То, что парни найдут возможность наладить связь я даже не сомневался. Не сомневался и в том, что моя «левая рука» сумеет сохранить это в тайне от «правой» — Шило и его группа всегда работали особняком. На то они и оперативники. Но получится ли всё как я задумал, пока было под вопросом.

В любом случае будем решать проблемы по мере их поступления.    

— Твоя доктор на смену заступает во сколько? — продолжил я разговор с Патефоном уже в палате.   

— Нет, я, конечно, понимаю, что тебе сейчас лишь бы чем-то себя занять, а не гонять в башке встречу с женой, — ершился Колян: мысль о том, что уже завтра надо выбираться, похоже, пугала его до усрачки. — Но с меня, сука, только мочеприёмник сняли. Я, можно сказать, только жить начинаю…

— Слышь, почтальон Печкин, ты либо завтра свалишь отсюда, либо тебя завтра выпишут и отправят в общую палату, а на следующей неделе — по этапу в Воркуту. — И будешь ты семь дней чифир глотать, чтобы не ссать в свой новый мочеприёмник. Поэтому делай, что говорят. Я сказал, что я тебя вытащу, я тебя вытащу. Верь мне, Коля!

— Да я-то верю, — пробубнил он себе под нос, повесив голову. — Я же не за себя, за тебя боюсь. Когда ты в отчаянии, Серый, дури в тебе много.

— Дури во мне всегда полно, — встал я лицом к окну. Поднял палец, чтобы он заткнулся, и взмахнул руками под первые аккорды минуэта сорок первой мажорной симфонии Моцарта, что как раз под настроение зазвучала в голове.

Пять минут спустя я опустил руки и подумал о том, что завтра в это время Патефон уже будет на свободе. Катькин отец на пути к ней. Ну и я где-то недалеко. Должен быть недалеко, если я ничего не упустил.

Но до этого ещё предстояло много чего сделать.

Например, встретиться с начальником тюрьмы.

Встречей, точно по моему плану, и заканчивался этот сраный день в тюрьме, когда я разбил сердце моей девочке.

 Глава 23. Моцарт


О том, что с этим мужиком договариваться не стоит, я, в принципе, знал.

Не потому, что не умел договариваться с мудаками. Как раз наоборот — это, можно сказать, была моя обычная работа.

А потому, что понимал: шило, которое по самую рукоятку засунула в задницу начальника СИЗО Ева, и оно у него там теперь свербит, я не достану. Как она заставила «хозяина» тюрьмы пойти на должностное преступление, я понятия не имел. У нас на него ничего нет. Пока. И всё, что принёс мне адвокат — жалкие ошмётки жизни потомственного вертухая, вросшего в эту тюрьму как пират в «Летучий голландец»: часть команды — часть корабля.

Но я не столько собирался договариваться, сколько мне просто надо было оказаться в его кабинете.

— Ну шо, Имильяноу, попраились? — поприветствовав меня словесной кашей, в которой я едва разобрал свою фамилию, кивнул он на стул в кабинете, настолько забитом всяким церковным барахлом, что я чувствовал себя в православном киоске.

Иконы на рушниках и без, брошюры, свечи. Зубы ломило, как в унылом, казённом интерьере всё это было неуместно. Но хозяин кабинета, явно чувствовал себя защищённым, обложившись крестами как амулетами. 

Кивнул, самоуверенно выставив за дверь конвой. И остался со мной один на один, демонстрируя не столько храбрость или глупость, сколько власть — единоличную и бесконтрольную. Ничего я ему не сделаю — говорила его дородная рожа.

Да я и не собирался.

— Вашими молитвами, Пётр Николаевич, — присел я на краешек стула, следя за его обожжёнными руками: кожа на них светилась ярко-розовыми проплешинами. Говорили, когда в старом здании начался пожар, он кинулся тушить его собственноручно. Хотя говорили и другое: что он сам его устроил. Боялся, что переезд в новое здание отложат — строители едва укладывались в сроки, и повышение его накроется. Очень хотелось подполковнику внутренней службы получить звание полковника, вот и простимулировали, и переехали в новые, практически сырые апартаменты, с непросохшей штукатуркой, с недочётами, с нарушениями, на которые закрыли глаза. Да только и здесь его повышать не торопились.     

Глянув в монитор на широком столе, заваленном документами, он защёлкал мышью, открывая записи с камер видеонаблюдения. Я демонстративно отвернулся, всем своим видом давая понять, что далёк от любопытства: ну где теперь я, а где — все эти современные технологии.

— Будете деньгы предлагать, Сергей Анатольич? — оказалось, не только глотал он буквы, но и гэкал, и гыкал, и в принципе редкие слова произносил правильно.

— Да ну, что вы, Пётр Николаевич, не с моими скромными возможностями сейчас оскорблять вашу преданность работе такими смелыми предложениями, — рискнул я его расстроить, оценив по две жёлтых звёздочки на погонах, к которым так и просилась третья. 

— Нет? — хмыкнул он. — Жаль. Всё, отчырыкался, воробушек?

Я вздохнул. Он самодовольно заржал, одёрнув наглухо застёгнутый военный китель, совсем как у вождя народов.

Что-то было в нём от каждого из «вождей». И от каждого чего-то не хватало. Его белорусскому выговору не хватало чистоты. Православной вере — скромности и искренности. Горбатому носу — сталинской грозности. Волосам, зачёсанным назад — густоты. Усам — пышности. Но он старался. Насупился.

— А какого ж рожна?..

— Припёрся? — растянул я губы в улыбку.

— Или угрожать надумау?

— Окститесь, Пётр Николаевич, как можно. Вы позволите? — оглянулся я на закрытое окно. — Душно.

Он великодушно кивнул, позволяя.

— А то смотры у меня. Я ваших кляуз не боюз. У меня их вот, кажный день, — он похлопал рябой ручищей по стопке папок, — пысем, просб, обращэний. По семьдесят штук на дню. Чэм вам ешо занимаца-та, задэржанным? Вот и пышыте, и пышыте. Всё жалуитесь.

Я глотнул свежего воздуха, ворвавшегося в откинутую створку. Осторожно подцепил приклеенный к запястью пластырь. И сместившись так, чтобы «взгляд» камеры был направлен прямо в монитор, приклеил к пластику окна. Выглядела камера как кусок замазки, оставленный небрежными строителями, или мазок густой краски. Если бы возникли вопросы, что я там делаю: как бы хотел его сковырнуть, потянулся, да не стал. За решёткой этот кусок штукатурки долго никто не будет «отмывать». Или как повезёт, конечно.

Из окон кабинета начальника СИЗО на последнем этаже административного здания хорошо просматривался внутренний двор, футбольное поле, санитарная часть. Слева, в самом углу забора — высился храм, скромное бледное здание с куполом.  Наискосок справа — вольер для содержания собак. Мимо него медленно, невыносимо медленно, ехал автозак — белый Камаз-вахтовка с зарешеченными окнами — вёз ежедневную дань богу правосудия.

Я скрипнул зубами: всюду камеры, датчики движения, глушилки. И обзор.  Неограниченный обзор на всех тридцати с лишним гектарах земли.  Два километра периметра, но никаких вышек со снайперами — всё заменила новая интегрированная система безопасности.

Справятся ли мои парни с ней?

Если не успеют, если Колян не сможет, если у Леонида Михалыча не получится, если я не выстою, если охрана периметра среагирует быстрее или у него будут строгие указания не отвлекаться… Было столько «если». Но главное: если я не буду что-то делать, то просто лягу и умру, потому что кровоточащую рану в груди мне будет просто нечем заткнуть. Выбора у меня не было.       

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Другому, рядовому, обычному арестанту господин начальник, конечно, вряд ли разрешил такие вольности — расхаживать по своему кабинету и пялится в окно. Но я всё же был не другой. И, не желая, дёргать удачу за усы, я поспешно сел на место.

— Я, Пётр Николаевич, хочу предложить вам повышение, — озвучил я предложение, ради которого пришёл.


— И ты ему веришь?

Сегодня Колян по палате уже не метался. Как говорится, поздняк метаться: всё решено. Он вяло поковырялся в каше. Она так и осталась на тарелке коржом, рядом с моей, такой же нетронутой и засохшей.

— Конечно, нет, — расправил я плечи. Тех, кто шёл на службу в храм, уже собирал по палатам конвой. — Но выбора у меня не было. А тут хоть какая-то гарантия, что охрана периметра не откроет стрельбу на поражение, а будет знать, что это санкционированный бунт. И у нас будет только один мешок с трупом. Моим.

Я встал. Пора прощаться.

— Может, всё же я полезу в драку? А ты в храм? — крепко обнял меня Патефон.

— Тебя же соплёй перешибёшь, какая тебе драка. А в храм меня не пустят, рожей не вышел, — он дёрнулся возразить, но я похлопал его по спине: — Да шучу я, шучу. У меня разрешения нет. Не могу я к богу без подписи следака пойти.

Патефон даже не усмехнулся. Вздохнул.

— Ну держи тогда, — сунул мне в карман шприц. — Там на игле колпачок, и поршень заблокирован. Но ты эту пластмаску заранее не снимай, а то выпрыснешь мимо.

— Разберусь, — отклонился я и засунул ему в ухо наушник.

— Сукин ты сын, — опешил он. — И давно он у тебя?

— Неважно. Ты, главное, слушай внимательно и строго следуй командам. Помни: ты их слышишь — они тебя нет. Поэтому просто делай, что говорят.

— Иванов! — рявкнул конвойный, сверился со списком и кивнул. — На выход!

— Даст бог, свидимся, Серый, — одними губами сказал Патефон.

— Обязательно, — так же безмолвно ответил я и сцепил зубы. 

— Емельянов, на прогулку! — буквально следом рявкнул дежурный конвойный из другого наряда, что выводил во двор тех, кто не шёл в храм.

Когда мы проходили мимо, в кабинете врача шла подготовка к санитарной обработке. Уже облачённый в костюм химзащиты Леонид Михалыч едва заметно мне кивнул. Доктор замерла, провожая нас глазами.     

«Когда сделаешь укол, дышать станет трудно, — поясняла она, последний раз обрабатывая мою рану на боку, спокойно, уверенно и неторопливо. — Это нормально, так лекарство и действует. Но дыхательный рефлекс сохранится. Моргать, вращать глазами вот не получится: глаза пока никто не закроет, могут подсохнуть. Но это не страшно, потом пройдёт. Шевелиться тоже не сможешь. И лучше не ешь. И в туалет сходи. Но если штаны намочишь, даже лучше. Натуральнее. Сфинктеры после смерти всегда расслабляются. Это только в кино умирают красиво, в жизни всё выглядит куда отвратительнее».

Блядь, не хотелось бы обосраться. Именно с этой мыслью я и вышел во двор.

И в прямом и в переносном смысле обосраться, добавил я, глянув на полоумного амбала с перемотанной свежими бинтами головой. Но выбирать было не из кого. Кто поспокойнее или послабее — быстро сдастся. Кто поумнее — избежит драки. Этот же упоротый — будет стоять до конца. А мне надо продержаться пока не выедет автозак. Пока не зазвонят колокола. Пока…

Я хрустнул пальцами, сжимая кулаки. Размял плечи. Минут десять ещё надо послоняться без дела.

И, наверное, это были самые длинные десять минут в моей жизни.

Я старался ни о чём не думать, душу не рвать. Но чёртовы мысли лезли.

Всё я понимал, что обрежу концы, если сбегу. Но пусть лучше так, чем гнить в тюрьме. И лучше сбегу сам, чем буду обязан чёртовой бабе с красными волосами. Стать ей обязанным — куда хуже, чем мотать срок. Жизнь с ней — куда хуже тюремных застенков. И едва ли стоит того, чтобы ждать её милостей.

Хорошо, что Патефон ничего не сказал, выслушав новый план.

Он умел. Душить многословными монологами, когда хотелось слов. И молчать — когда их совсем не хотелось.

О чём говорить? Всё уже сказано.

И чего ждать? Пора!


Привычно толкнув амбала плечом, именно такой реакции я и ждал — что он с рёвом развернётся и пойдёт в наступление.

Чего я никак не ождал, что этот боров с первого же удара уложит меня на землю.

Я отлетел, плюхнулся в грязь. Перед глазами всё поплыло. Небо качнулось.

И амбал, вставший надо мной ощерившись, наверное, думал, что этого достаточно, что я больше не полезу. Но, ломая руками тонкий ледок на луже, — Патефон был прав: приморозило и, судя по свинцовым тучам, пойдёт снег, — я встал.

И полез.

Вокруг тут же собралась толпа желающих зрелищ. Под её ободряющие крики я и кинулся на амбала снова.

Увернулся от увесистого кулака, летящего мне в голову. Присел, обхватил его за рыхлое туловище. Упёрся ногами, подсёк и всё же повалил — пришла его очередь валяться в грязи.


Этого он мне простить, конечно, не мог. И тоже встал. И тоже кинулся.

Мелькали кулаки, руки, ноги.

Мы сплёвывали грязь и кровь.

Падали и вставали.

И снова падали. И снова вставали.

Я видел его сломанный нос. Заплывший глаз. Разбитые губы. Уверен: я выглядел не лучше. Боль срослась с телом, став его частью. Кровавая пелена перед глазами уже не проходила. Но сквозь неё я, наконец, увидел, как из ворот распределительного пункта выехал автозак. Медленно, не торопясь, лениво ехал он за спинами улюлюкающей толпы в арестантских одеждах. Значит, мне пора сдаваться.

Упасть, прикрывшись руками. И дождаться, когда вмешаются надзиратели. Начнут махать своими дубинками, разнимая дерущихся, разгоняя «болельщиков».

Я так и сделал — причин геройствовать у меня не было ни одной: не обосраться бы!

Дубинки исправно замолотили по телу. Я поднял руку и что-то крикнул. То, что сказал мне крикнуть Патефон — знак, сигнал, чтобы «свои» отбили, пришли на помощь.

И «свои» пришли — рванули, расталкивая толпу надзирателей.

Во дворе невысокого санитарного корпуса было не так много людей — подавить их сопротивление было несложно.

Пусть маленький, местечковый, но это всё же был бы подавленный бунт — хитрый начальник тюрьмы мог с чистой совестью прикрутить на свои погоны по новой звёздочке.

Но о том, что может пойти не так, не знали ни я, ни он.

Позади санитарного стоял большой шестиэтажный тюремный корпус, и чего никто не мог ожидать, что его сидельцев так не вовремя тоже будут конвоировать в храм.

А какой мужик, зэк он или нет, пропустит драку?

Смяв оцепление, эта колонна сидельцев тоже ринулась в бой… и всё смешалось.

Кто что орал, куда бежал, кого бил — смешалось настолько, что я с трудом понимал откуда и куда бегут эти люди, кого больше: надзирателей или сидельцев, и что вообще происходит. Одно было ясно точно: валяться сейчас не время, а то затопчут. И хорошо бы забиться в какой-нибудь тихий уголок и пока не отсвечивать.

И я бы забился, посмотрев на свои любимые лавочки у стадиона. Только меня за шкирку схватила ручища и развернула.

— Я с тобой ещё не закончил, — зарычал амбал, которого, как и меня, надзиратели бросили, ринувшись усмирять толпу.

— Ах ты настырный урод! — зарядил я ему в табло.

Встряхнул ушибленную руку. А он даже не пошатнулся. И снова попёр, как медведь-шатун, не разбирая куда, не видя вокруг ничего, кроме одной цели — покончить со мной здесь и сейчас.

Уже кричи не кричи, тяни руки не тяни — помощи больше ждать неоткуда.

И пощады тоже.

Его огромные кулаки роняли меня на землю снова и снова. И всё тяжелее, труднее и медленнее я вставал. Всё труднее и медленнее давался каждый замах, каждый удар. Каждый вздох. Голова гудела и кружилась. Ноги не держали. Руки уже не поднимались.

Но словно удар под дых оказался не очередной апперкот амбала — весь воздух из груди выбила сцена, что заставила меня замереть.

О, нет! Нет-нет-нет! Я чуть не взвыл от досады, когда увидел, что толпа зэков остановила автозак и теперь раскачивает его, чтобы повалить. Бьёт стёкла. Ломает двери.

Минус один.

— Проклятье! — выругался я, но даже не успел сплюнуть кровь, когда очередной удар сбил с ног.

Амбал прыгнул сверху, ломая рёбра и уже не дал мне возможности даже пошевелиться. Я словно тонул, вдруг резко утратив звуки, словно упал в воду — лёгкие заливало кровью, невыносимая тяжесть будто тянула на дно.

В этой тишине было так хорошо, так спокойно, и так хотелось поверить, что всё закончилось. Ведь всё закончилось? Вот она, моя девочка, улыбается, поправляя волосы: «Дурак ты, Емельянов! Конечно, я тебя ждала…»

Она ждала… Она не поверила, что я могу её бросить…  Моя!..

Я блаженно улыбнулся.

Ускользающее сознание тихо констатировало: минус два.

Но тут же в него вдруг ворвался звон.

Звон церковных колоколов. Громкий, мелодичный, торжественный.

И в этот момент я нащупал в кармане шприц.

— Не дождётесь! — рванул я зубами стопор поршня, как чеку, и всадил иглу амбалу в плечо.

— Так-то лучше! — спихнул я его резко обмякшее тело с себя, хватая ртом живительные крохи воздуха.

На губах пузырилась кровь.

Резко завоняло дерьмом. Я усмехнулся: ну, хоть в мешке для трупов теперь потащат не меня, но и обосрался не я.

— Сергей! Сергей, ты так? — приподняли чьи-то руки мою голову.

— Леонид Михалыч? — я болезненно скривился. — Прости.

— Да брось! Тут, сам знаешь, лотерея: повезёт или нет, твоей вины никакой, — поспешно сняв, подсунул он мне под голову свою арестантскую куртку. — Мне, можно сказать, повезло.

— Как? — закашлялся я.

— Выбрался под шумок, с толпой смешался, — перекрикивал он всё ещё бьющие колокола.

Потом раздался лай собак — их всё же выпустили, злющих натасканных ротвейлеров. Потом — голос начальника тюрьмы в мегафон.

Но я слышал то, чего он не мог перекричать — звук винтов вертолёта.

Вертолёта, что на сброшенной вниз лестнице, уносил на волю Патефона.

И я точно знал, что уносил: прямо над нами небо взорвалось цветным фонтаном — эти засранцы, улетая, запустили фейерверк.

Всё резко стихло. 

И в этой пронзительной тишине мне на лицо упала снежинка.

Он всё же пошёл, первый снег, улыбнулся я, закрывая глаза. На Покров.        

 Глава 24. Евгения


— Он жив?

Я обвела взглядом напряжённые, неподвижные лица.

И только, когда адвокат сдержано кивнул, присела на краешек стула.

Мысленно я, конечно, рухнула, колени подкосились, сердце зашлось и вдох облегчения застрял в горле. Но внешне осталась бесстрастной.

После того, как он сказал: «Живи дальше и не плачь обо мне» я словно окаменела.

Но ничего никому не сказала.

Я не могла сказать этого вслух, не могла, потому что, если я скажу — это станет правдой, настоящим, сбывшимся, а я не хотела, чтобы это сбылось.

Потому что пока он жив, пока я жива, ещё ничего не закончилось.    

И, клянусь, когда всё закончится, я перекрашу стены этой чёртовой библиотеки в ненавистный мне розовый цвет и сделаю из неё кукольный дом. Ну, почему все худшие новости мне сообщают здесь?

Прошлый раз, когда вернулась из тюрьмы, я сказала только два слова: вытащите его!

Нет, я рявкнула:

— Вытащите его!

И на все расспросы добавила ещё громче:

— Вытащите его, твою мать! Во что бы то ни стало! И ни о чём меня не спрашивайте!

Я и сама решила: сделаю что угодно. Подвешу Барановского за яйца. Придушу собственного отца, если его место понадобится Сергею. И собственноручно выпущу Шувалову кишки, если он не отстанет от Моцарта. Я была зла настолько, что послала в жопу куратора, когда тот позвонил узнать почему меня не было в универе.

«В жопу универ! — швырнула я на кровать телефон. — Сейчас у меня есть дела поважнее».

— Что случилось? — бросил Иван на пол тяжёлую спортивную сумку, с которой зашёл вслед за мной.

— В тюрьме был бунт. Патефон сбежал. Сергея избили. Он в изоляторе медсанчасти, — ответил адвокат.

— Не хочу даже спрашивать кто устроил бунт, — выдохнул Иван. — Как он?

— Терпимо. В сознании, но пока на лекарствах. Сломан нос. Два ребра. Повреждено лёгкое. Ну и, возможно, другие органы. Спустя сутки станет ясно: состояние или стабилизируется, или ухудшится.

— А почему в изоляторе? — сел на стол Антон, и только играющие на скулах желваки выдавали, что он чувствует.

— Потому что начальник СИЗО рвёт и мечет. У них вроде как был уговор на маленький управляемый бунт, который устроит Моцарт, а «хозяина» тюрьмы за это повысят. А теперь за побег подследственного его легко могут и уволить, и звёздочки с погон поснимать, — качнул адвокат с пяток на носки. — Теперь свидания с Сергеем Анатольевичем строго запрещены даже мне. Ни визитов, ни передачек, ни писем. Но… есть и плюс, — посмотрел он на каждого в комнате по очереди, кроме Сашки, что зашла вслед за Иваном тихо как мышка и встала у него за спиной. — Суд будет отложен по состоянию здоровья фигуранта. Так что, дай бог, у нас есть лишняя неделя.

Нет, вздох облегчения не прозвучал. Как не прозвучало и «если он поправится». Но мы приняли это к сведению.

— Спасибо! — встала я и посмотрела на адвоката, словно ждущего чего-то ещё.  — Думаю, вам есть чем заняться? Потому что нам есть, — смерила я его взглядом и развернувшись спиной, пошла к Руслану за его неизменными мониторами.

— Да, конечно, — откланялся адвокат. Когда я обернулась, он уже вышел.

— А это у вас что? — показал Антон на объёмную сумку.

— Это у нас сто миллионов, — выдохнул Иван.

— Вы их забрали? — удивился Бринн.

— Мы?!

Иван ничего не сказал, размахивая руками у меня за спиной, но я видела эту живописную пантомиму в отражении выключенного монитора. Как он показал на меня, потом взялся за горло двумя руками и выпучив глаза одними губами произнёс: зверюга!

— Ну, может, я немного и перегнула палку, когда сказала, чтобы Барановский засунул свои сомнительные услуги в задницу, и уже заранее её разрабатывал, потому что, когда вернётся, Моцарт вывернет его наизнанку через жопу, — развернулась я, и, сложив руки на груди, оперлась спиной на стол. — Но зато очень действенно. Хотя бы деньги мы вернули.

— Не соглашусь, — усмехнулась Сашка, прямо в пальто заваливаясь на диван. — Про свидетельство о браке, которым он может подтереться, а потом прилепить на свою вспотевшую рожу, было очень даже к месту. Моцарт дал добро — юристы только что вручили мне свидетельство о разводе, — помахала она гербовой бумагой.

— Поздравляю, — мрачно развернулась я к Руслану, стараясь не думать о том почему Моцарт дал ей добро на развод. Он словно приводил в порядок дела: всех отпустил, простил, простился... — У тебя есть новости?

— Да, — подвинул он лист, не скрывая улыбку. — Я разгадал код. Как ты и говорила, он оказался проще простого. Просто надо было понять, как им пользоваться.

— И как же? — рванул к нам Бринн.

Написанные на листе символы говорили сами за себя:

0 1 2 3 4 5 6 7 8 9

С Е Р Ё Г А 0 1 2 

3 4 5 6 7 8 9      

 — То есть все цифры надо было всего лишь сдвинуть? — тыкал он в лист пальцем, толкая меня плечом. — На шесть?

— Да, — кивнул Руслан. — Тогда, где был «0» станет «3».

— Где «5» — «8», — провела я ногтем линию вниз.

— И номера будут выглядеть вот так, — подал нам Руслан ещё одну бумажку.

— И Ван Эйк?.. — подал голос Бринн.

— Очень нам помог, полностью подтвердив соответствие правильного номера.

— Аллилуйя! — воскликнул он. — Дело за малым.     

— Да, забрать остальное, — кивнул Иван.

— Получить подтверждение президента, — посмотрела я на него в упор и снова повернулась к Руслану. — Есть предложения, что мы будем делать потом?

— Возможно, когда Моцарт выйдет, а его обязаны будут выпустить, — замялся Руслан. — Ну, когда он получит должность сенатора, — и совсем сник под моим злым взглядом, произнёс очень тихо: — Возможно, тогда он скажет, что делать.

— Да, блядь! — взмахнула я руками. — Ему там под капельницами в лазарете больше делать нечего только целыми днями думать, что он тебе скажет, когда выйдет. Нет, Руслан! — нагнулась я через стол. — Моцарт нам ничем не поможет! Мы должны придумать сами как сохранить его сенаторскую неприкосновенность. И чем быстрее, тем лучше. У тебя есть идеи?

— Моцарт в юбке, — мягко привлёк меня к себе за руку Бринн, — иди поешь, а? Ты прямо сам не свой, когда голоден. И дай уже Руслану передохнуть, он скоро заикаться начнёт.

— Да, пойдёмте. Умираю от голода, — встала Сашка. — И, кстати, Рус, если хочешь, я могу тебя подстричь, а то ты скоро не на геолога, а на деда Мазая будешь похож.

Она всех заставила улыбнуться. Всех, кроме меня.

— Предательница, — прошипела я сквозь зубы, проходя мимо.

Конечно, она может улыбаться. Она свободна, она влюблена. Она оттаскала Карину за волосы, и влепила Диане пощёчину, когда Иван притащил её снова в Каринкину квартиру и застал их там врасплох — девки собирали его вещи.

Диана привезла вещи брата из дома, чтобы развесить в Каринкином свинарнике и создать видимость его присутствия. А Каринка согласилась — она хотела Ивана вернуть. 

И, наверно, было жестоко в тот же день сообщать Диане правду о её рождении, но она получила по заслугам. Поплакала, конечно, но в целом восприняла довольно спокойно. Даже приехала вчера попросить прощения, и вместе со мной до самого вечера рассматривала фотографии её юной мамы, что хранил на своём ноутбуке Моцарт.

— Ты и правда на неё похожа, — потрепала я её по голове, словно между нами не год разницы, а уже десятки лет, и великодушно простила. Людям, что умеют признавать свои ошибки, бабушка учила меня давать второй шанс.

А ещё бабушка учила меня быть сильной.

— Я сильная, Серёж. Правда сильная, — упала я на кровать сейчас, в одиночестве давясь слезами в его ношеную футболку. — Даже если ты сдашься, я — нет. Не сдамся, пока ты жив. И не проси другого. Не сдамся. Не сломаюсь. Не отступлю. Ты только держись, там, хорошо? Потому что я могу всё что угодно, пока ты жив. Только пока ты жив.


Я не долго просидела в своей комнате.

Некогда было себя жалеть. Некогда ныть. Некогда рассиживаться.

Я поплачу потом, на его груди, когда всё закончится. А пока у меня было столько дел.

Мы поехали к маме.

— Мам, а у тебя остались ключи от бабушкиной квартиры? — спросила я, передав ей листок с правильными номерами.

— Нет, детка, — сдвинув очки на кончик носа, изучала она цифры, словно что-то прикидывая в уме, но отвлеклась. — Я все отдала Шувалову. Да он наверняка и замки уже давно поменял. А что ты хотела?

— Ничего. Просто соскучилась. Подумала: если там всё осталось как прежде, то я хотела бы посидеть в бабушкином кресле как в детстве. Подержать в руках рюмку, из которой она пила абсент. Перемерить её шляпки. Как думаешь, граф будет возражать, если я покопаюсь в её побитых молью тряпках?

— Давай я спрошу. Возможно, он пойдёт навстречу, — она понизила голос, чтобы, видимо, Антон с Иваном, что приехали вместе со мной, не услышали. Но те бы вряд ли что-то услышали, набивая щёки маминой фирменной красной рыбой под маринадом, так, что за ушами трещало. А ведь только что поели дома! — Кажется, он, как и многие, считает Моцарт вынудил тебя на этот брак, а потому ты жертва обстоятельств. А ещё, — она понизила голос до еле слышного шёпота, — слишком молода, глупа и наивна, чтобы лезть в мужские дела. И шляпки — отличный повод поискать то, что ты хочешь найти, — подмигнула она.

Я крепко её обняла.

— Спасибо, мам! — а потом ткнула в лист, — начни, пожалуйста, свои поиски с «Другого». Всё остальные — картины: Мане, Рембрандт, Дега, — скривилась я, давая понять, что это скучно. — Но «Другое» — совсем другое. Мне, кажется, именно его и разыскивает граф.

— Не факт, — неожиданно подал голос Бринн, — пока вы ездили вызволять деньги, мы узнали о Шувалове ещё кое-что.

— Да не томи уже, — не выдержала я, пока он чудовищно медленно вытирал рот, вставал, клал у пустой тарелки скомканную накрахмаленную салфетку.

— Он практически банкрот и в долгах по уши, — наконец выполз Бринн из-за стола. — Что бы там ни было под загадочным седьмым номером, картины ему тоже очень нужны. И те миллионы долларов, которые за них можно выручить. И нужны срочно. Пока ему дают ссуды и предоставляют льготы по его кредитам лишь потому, что он пользуется влиянием, особенно в Европе, где ещё помнят и чтят величие его семьи и её заслуги перед монархией. В старушке Европе ещё сильна преемственность и почитаются дворянские гербы, родственные связи и его близость с Романовыми. Но одна вилла на озере Комо уже задолжала итальянскому бюджету под миллион евро. И это только согласно официальных источников. Часовой завод тоже существует только благодаря тому, что они стали частью крупного швейцарского концерна, и не приносит прибыли. А началось всё с того, что гильдия шафрана, одна из двенадцати богатейших гильдий Швейцарии, куда Шуваловы испокон веков вкладывали деньги, обанкротилась.

— Даже не знаю достойно ли будет возрадоваться, — усмехнулась я. — Потому что от меня граф Шувалов не получит ни копейки. Мы продадим эти картины, если получим. Ты сказала нам нужен хороший агент? Анонимный аукцион?..

— Подожди, — перебила меня мама, прислушиваясь.

Я тоже это услышала: из кабинета отца неслись вопли и отборнейший мат.

— Нет! Нет, этого просто не может быть! Это какая-то ошибка! — орал мой отец в телефон, уже выскочив из кабинета и беспорядочно мечась по коридору, словно забыл дорогу.

Видимо, на том конце повесили трубку, потому что он выдохнул и тут же начал снова набирать чей-то номер.          

— Да, снова я. Соедините меня с главой Совета Федерации. Срочно! — рявкнул он. А потом вдруг побледнел, качнулся, и голос его сделался таким же бесцветным, как и его лицо. — Вы уверены?.. Назначил президент?.. Сам?.. — выдохнул он, словно испуская последний вздох.

Безвольно уронил руку с телефоном. И поднял на маму потухший взгляд.

— Лена, меня… отстранили от должности… Разжаловали… Лишили… сенаторского мандата.

— Как?! — всплеснула мама руками и, обомлев, посмотрела на меня.

Но ничего, кроме злорадной улыбки её не ждало на моём лице.

Да! Мы сделали это!

Твой сенаторский мандат, мой родной!

Слёзы радости блестели у меня на глазах, когда на меня посмотрел отец.

— Твой муж… — затряслись его губы.

— Да! — услышала я, как выкрикнул Бринн, вторя мне. Как ударил кулаком в плечо Ивана. — Да! Мы сделали это! — И подпрыгнул. — Йух-ху! Сделали!

— Ах ты! — оскалился отец на меня.

— Я?! Нет, пап, — покачала я головой. — Он мог бы выбрать любого из двухсот сенаторов. Но, видимо, бог всё же есть, раз президент выбрал именно тебя.

— Да причём здесь бог! — заорал отец, а потом засуетился. — Ну, ничего, я этого так не оставлю… Я добьюсь…

— Чего? Что следом за тобой снимут с должности Барановского, который за взятку тебя и засунул в Совет Федерации? — я усмехнулась. — Да будет так! И поделом вам обоим, — я отвернулась и потянула маму за руку. — Кстати, мам, Сашка развелась.

Она ещё секунду смотрела как мечется отец, решая, должна ли она его как-то поддержать, но, видимо, решила, что это подождёт. Дочь была ей важнее.

— Как развелась? — опешила она.

— Совсем. К сожалению, ребёнка она потеряла, так что ты сильно на неё не дави. Но раз уж мне выпала честь сообщать тебе последние новости, расскажу до конца. Она теперь с ним, — показала я на, кажется, резко вспотевшего Ивана.

— Ванечка, так вы с Сашей…

— Не волнуйся, мамочка, — наклонилась я, — она в надёжных мужских руках. Наверное, первый раз за всю свою жизнь.

 Глава 25. Евгения


— Дерзкий побег был совершён сегодня из нового следственного изолятора города, уже получившего у журналистов меткое название СИЗО-Град, — очередной раз показывал телевизор последние новости.

Я сидела на кухне одна, уткнувшись в кружку с ромашковым чаем, и не столько пила, сколько вдыхала травяной аромат, борясь с тошнотой. Увы, она вернулась. Что бы ни происходило вокруг, раннему токсикозу были не помеха ни мои бессонные ночи, ни натянутые нервы, ни кадры произошедшего в тюрьме, что показывали по новостным каналам всю ночь.  

— Подследственный Николай Ивано̀в… — «Ива̀нов!» — машинально поправила я, — по прозвищу Патефон, пользуясь общей неразберихой, покинул расположение изолятора на вертолёте, зависшего над территорией СИЗО буквально на несколько секунд.

На экране появилась съёмка, сделанная случайным свидетелем на камеру сотового телефона: со стороны жилого массива из-за домов неспешно, с достоинством появилась чёрная винтокрылая машина.

— Вертолёт, имевщий на борту бело-синюю надпись: «ПРОКУРАТУРА РОССИИ» — комментировала за кадром диктор, — вызвал замешательство службы безопасности тюрьмы, что, видимо, и сыграло ключевую роль. Этих нескольких секунд хватило…

Какие бы надписи ни наклеили на борт, наш вертолёт я узнала бы в любом камуфляже по звуку, даже несмотря на то, что и звук, и изображение, были сильно на «троечку». Камера очевидца засняла момент, когда вертолёт пересёк периметр и уронил вниз верёвочную лестницу. Зачем случайный оператор растерялся. И догадался поднять телефон повыше, только когда, обогнув купол церкви, построенной в углу тройной стены забора, вертолёт взмыл в воздух, пересекая периметр с другой стороны от храма и унося с собой схватившегося за нижние перекладины лестницы беглеца.

Как и сказала диктор, ушло на это не больше нескольких секунд.   

— На руку сбежавшему было несколько обстоятельств. Прежде всего, торопливость, с которой был сдан в эксплуатацию новый тюремный комплекс. Хотя оправданием для переезда и послужил пожар в старом СИЗО, наглядность поспешного решения стала как никогда очевидна. В построенной по евростандартам тюрьме избавились от привычных вышек с надзирателями, но интегрированная система безопасности, как прокомментировал нашему корреспонденту технический специалист, пожелавший остаться неизвестным, была запущена не полностью и с недочётами, что и позволило её обойти. Так же была не достроена прогулочная площадка санитарного корпуса, где начался стихийный бунт. Не изолированная должным образом, она позволила подследственным разбежаться по территории, опрокинуть машину автозака, нанести другой ущерб и ввязаться в драку с надзирателями.

 Кадры съёмки наглядно подтверждали слова пожелавшего остаться неизвестным специалиста: опрокинутая машина, разломанные футбольные ворота, разбитый квадроцикл (насколько я поняла, на них по огромной территории перемещалась охрана).

— Злоумышленники явно подготовили побег заранее, не за один день и тщательно продумали всё до мелочей, — заявил специалист со скромно прикрытым размытым пятном лицом. — Они не напрасно выбрали именно этот день. Храмовая служба, посвящённая православному празднику, не смогла вместить всех желающих в маленьком храме, поэтому многие заключённые стояли на улице. Звон колоколов стал дополнительным отвлекающим манёвром, из-за чего охрана у церкви увидела подлетевшую машину только по факту. Всё вместе послужило отличным фоном и прекрасной аранжировкой дерзкого побега.

  Я улыбнулась: на экране в небе над тюрьмой разноцветными искрами взорвался фейерверк. Наверное, я не устану видеть эти кадры никогда. Наверное, буду с гордостью показывать нашим детям — в том, кто на самом деле устроил этот побег я даже не сомневалась.

— Близость исправительного сооружения к спальному району города, — напомнила диктор, — с момента, как было утверждено место для строительства, стала предметом ожесточённых споров с властями и митингов местных жителей.

На экране женщина у окна квартиры с маленьким ребёнком на руках.

— Конечно, нам это не нравится. Вот там, видите, — показала она рукой, — прогулочная дорожка, по которой мы раньше гуляли с детьми, с колясками. Сейчас она проходит вплотную к забору тюрьмы.

Кадр сменился. Снова показали вертолёт. Диктор в студии:

— Близость к жилому сектору стала одним из дополнительных благоприятных условий для побега и позволила вертолёту вывернуть из-за жилых домов внезапно.

А потом я чуть не уронила кружку, когда на экране появились фото Патефона и Сергея. Видимо, свежий выпуск с новыми подробностями подготовили к утру.

— Напомним, что подследственный Иванов находился под стражей по обвинению по нескольких статьям. Одна из них: организация бандитской группировка. Банда, ранее известная как группировка Луки перешла под управление Сергея Емельянова, по прозвищу Моцарт после гибели Луки и кровавому переделу сфер влияния, в котором убили его жену и ребёнка, в начале двухтысячных. За годы его правления она вышла на совершенно новый уровень. Технически оснащённая и укомплектованная новейшими достижениями научного прогресса лучше, чем иные спецслужбы, она принесла своему лидеру славу человека, что знает всё. Лучшей и прощальной «Симфонией Моцарта» уже окрестили побег журналисты. По нашим сведениям, сам известный предприниматель и владелец ресторана «MOZART» Сергей Емельянов отошёл от дел, передав полномочия лидера сбежавшему Иванову. Он находится там же в СИЗО-Граде по обвинению в превышении пределов самообороны во время совершенного на него покушения прямо на собственной свадьбе. 

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍На кадрах со свадьбы я опустила глаза, поставила на стол кружку. Вздохнула, высыпала в стаканчик с йогуртом хлопья: был у меня аппетит или нет — впереди трудный день, а я должна думать не только о себе.

— Как сообщил наш источник, подследственный Емельянов, был жестоко избит надзирателями, возможно, в отместку за дерзкий побег Иванова, и сейчас находится в тяжёлом состоянии в санитарной части СИЗО. Так же стало известно, что во время бунта погиб ещё один заключённый. Подследственный, имя которого не разглашается, обвинённый в убийстве нескольких человек, среди которых его жена, тёща и сосед, ожидал суда. С Емельяновым у них возник конфликт, спровоцировавший начало драки в СИЗО. Тело погибшего будет кремировано и похоронено по тюремным правилам, так как родственников, пожелавших запросить его для похорон, не нашлось.

— Ты хотя бы спала? — Сашкин голос вывел меня из задумчивости под хруст тщательно пережёвываемых хлопьев.

— Нет. Не могу. Жду звонка от адвоката. Ему должны сообщить о состоянии Сергея. Говорят, первые сутки самые трудные. Но если он прожил эти сутки...

— Не изводи ты себя, — обняла она меня. — Не изводи.

— Я не извожу, — выключила я звук телевизора. — Просто жду вестей. Адвокат сказал, что в ближайшие дни Сергей, скорее всего, всё равно не выйдет.

— Почему? — налила себе кофе Сашка и села напротив меня.

— Потому что начальник тюрьмы сделает все возможное, чтобы задержать его под любым предлогом. Например, по состоянию здоровья.

— А он может?

— Видимо, да, — пожала я плечами. — Но выйдет Моцарт или нет, будет лежать там или здесь, в тюрьме, дома или в больнице — прокуратура поднимет вопрос о его сенаторской неприкосновенности всё равно, — буквально пересиливая себя, засунула я в рот ещё ложку хлопьев.

— Но ведь есть надежда, что её сохранят? Ты же видишь какой общественный резонанс получило его избиение, — показала сестра в сторону телевизора. — По всем каналам идут передачи о жестоком обращении с заключёнными. О нечеловеческих условиях содержания.

— Идут? — усмехнулась я. — Саш, это команда Моцарта и раздувает этот резонанс. Ты что же думаешь, у него вот этих три калеки: Антон, Иван, Руслан да мы с тобой?

— Ну, Руслан, скажем прямо, один целой армии стоит, — поприветствовала она Руса с Антоном — мы опять собирались все вместе в кухне, — и склонила голову на бок, любуясь новой короткой стрижкой нашего гения, которую сама и сделала.

Теперь он выглядел не как геолог, а очень даже интересно и современно — ему шло, а Сашка явно не зря прошла парикмахерские курсы и периодически на нас тренировалась.    

— Да, он такой, — широко улыбнулся Рус. — Но, не будем забывать, что я не сам по себе: за мной целый штат программистов не хуже, чем в Кремниевой долине, которые все это время тоже не сидели сложа руки. А кроме нас у Моцарта есть «оперативники», — показал он пальцами кавычки, — команда Шило, что и организовала побег. Плюс люди, над которыми раньше стоял Патефон — у них своя работа. Ещё Нечай и его бригада — те, что выбивали долги и собирали деньги. Всё это до сих пор единый организм, хоть у него на данный момент и другие оперативные задачи.

Я согласно кивала, слушая его речь. Со всеми этими людьми Моцарт меня знакомил, всем представлял.  Так же, как и руководству гостиницы и ресторана, с которыми у меня сейчас была назначена встреча. 

— Готова? — оценил мой деловой костюм Антон.

— А ты куда? — тут же вмешалась Сашка, зорко переводя взгляд с Бринна на меня, словно была готова раскинуть руки и крикнуть: «Не пущу!».

— Решать другие насущные вопросы, — встала я. — Или ты думаешь все заработает само собой?

— Подожди, — развернулась она к Руслану, присевшему за стол с чашкой кофе. — Ты сказал штат программистов? Но ведь сервера сгорели!

— Ты в курсе что такое резервное копирование? — провёл он рукой по непривычно коротким волосам.

— Скажу, что термин интуитивно понятен.

— Тогда, думаю, также интуитивно понятно, что все это время парни тоже работали. Восстанавливали данные. Налаживали связь.

— Связь?!

— Саш, ты когда просила подключиться к камере Барановского, — вмешался Антон, пока я стоя доедала йогурт. — Как ты думаешь, она сама там появилась?

— Нет, конечно, — удивилась она. — Но я думала, что камера там уже стоит, вы просто можете что-то там взломать и получить к ней доступ.

— Можем, — задумался Рус.

Пришлось подождать, пока он «отвиснет».

 — Кроме камер, доступ к которым мы можем взломать, — наконец ответил Руслан, — установлено сотни тысяч наших собственных камер. И пусть пока мы не можем подключаться ко всем из-за сгоревших серверов, на время ослепли и оглохли, а на новое оборудование такого уровня нужна просто немыслимая куча денег, но всё это время камеры исправно выполняют свою работу — в шифрованном виде подают информацию для резервного копирования. А это значит, когда новые сервера будут куплены и подключены, мы снова сможем выходить связь с любой камерой в онлайн-режиме. С любой, что нас интересует в данный момент, или чьи записи нам нужны.  Я надеюсь, когда-нибудь всё снова заработает полностью, а пока мы выжимаем максимум возможностей из того, что нам доступно и удалось восстановить, и ждём, когда Моцарт поправится и выйдет, — одним глотком допил он кофе.


Пока Рус наливал себе новое ведёрко кофе, чтобы взять с собой, я посмотрела на Бринна. И, кажется, он понял меня без слов: мы найдём деньги.

— А если Сергей не выйдет? Если его неприкосновенность не подтвердят? — ткнула Сашка в больное.

— Даже если не подтвердят, — швырнула я ложку в мойку и громко хлопнула дверцей шкафа, бросив пустой стаканчик в мусорное ведро.  — Даже если он не выйдет, гостиница будет работать! И деньги на новые сервера мы найдём! Всё будет работать и без него!

Я оттолкнула Бринна и выскочила из кухни.

— Жень! Жень! Да погоди ты! — выбежал он за мной.

— Да что с тобой, Жень? — догнал меня Антон в коридоре. — Ты после тюрьмы просто сама не своя который день.

— Он попрощался со мной, Антон, — задрала я голову, чтобы не потекли слёзы и сглотнула вставший в горле ком. — Понимаешь? Попрощался! Сказал, чтобы я жила своей жизнью, а его забыла.

— Жень! — покачал головой Бринн.

Глаза всё же наполнились слезами. Да и чёрт с ними — пусть текут!

— Он всё оставил мне, всё — свою квартиру, гостиницу, ресторан, и дал распоряжение адвокату подготовить документы на развод. Я могу подписать их в любой день. 

— Жень, он же не знал, что шанс выйти есть. До сих пор не знает. Он хотел поступить правильно, сделать как лучше для тебя. Уверен, именно это он имел в виду и ничего больше: дать тебе свободу, избавить от обязательств ждать его двадцать лет. Это слишком долго, Жень, двадцать лет. Слишком долго. Тебе всего восемнадцать.

— Да?! Супер! Дал обязательства — забрал обязательства. Отличное решение! — вытерла я слёзы. — Но знаешь, что?

Он замер, хмуро сдвинув брови к переносице.

— Давай работать! — достала я из кармана бумажный платок, без пачки которых теперь не ходила. — Давай просто сделаем всё, что в наших силах, а там видно будет. Потому что я не хочу думать о том, что он прав.

— Он не прав, Жень!

— Антон, — вытерев нос, скомкала я салфетку и упрямо покачала головой. — Его выход из тюрьмы пока под большим вопросом. Его жизнь пока под большим вопросом! И, возможно, окажется, что он один, как всегда, и был прав. Просто мы не желаем осознавать истину, что ему уже не выйти. Он один трезво оценивает свои шансы, а мы закрываем глаза и суём голову в песок в тщетной надежде на «всё образуется». Потому что он всё же Моцарт!

— Моцарт знает не всё! — упрямо тряхнул головой Бринн.

Я усмехнулась.

— В курсе. Наверное, только поэтому я и делаю всё, что в моих силах. И не даю себе права сдаваться и думать о том, что он мне сказал, — выдохнула я.

Только поэтому и держусь. Только потому и стараюсь не сходить с ума, думая о том, как он там сейчас, один, избитый, в карцере. Борется за жизнь. И никто его не обнимет, не возьмёт за руку, не поддержит, не скажет доброго слова.

— Жень! — окликнул меня Руслан. Я поспешно вытерла вновь накипевшие слёзы и повернулась. — Хорошо, что вы ещё не ушли. У меня тут есть одна идея… — он замялся, глянув на Бринна. И оглянулся на библиотеку, приглашая нас туда.

— Ну пойдём, расскажешь, — охотно согласилась я.

Но неожиданно разнервничался Антон:

— Рус, если это то, что я думаю, то нет. Нет, слышишь?! — буквально выкрикнул он, входя вместе с нами в библиотеку.

— Мы должны использовать любую возможность, — проигнорировав его, сел на своё рабочее место Руслан и привычно защёлкал по клавишам.

— Не вздумай ей даже показывать эту запись! — пытался Бринн то загородить собой мониторы, то остановить меня.

— Да объясните в конце концов что происходит! — не выдержала я. 

Бринн обречённо выдохнул.

— Твой друг Лёвин сделал запись через окно кухни. Рус достал видео из его телефона.

— Через окно кухни, когда…

О, чёрт! Я прикрыла лицо рукой. Когда Сагитов меня чуть не изнасиловал.

И они это видели? Грёбаный стыд!

Я простояла так пару секунд, раздумывая. А потом убрала руку от лица, выдохнула и выпрямилась, обращаясь к Руслану:

— А знаешь, что? Если это может как-то помочь, хер с ним, размещай где хочешь! Я сказала, что пойду на всё, если это поможет, и пойду, — я упёрла руки в бока. — Я согласна. Что ты хочешь делать с этой записью?

— Ничего, — укоризненно посмотрел Рус на Антона и выразительно покачал головой. — Вообще-то я хотел предложить взломать систему голосования парламента.

— Взломать что? — выпучила я глаза.

— Систему голосования, — чуть не по складам громко произнёс Руслан, словно я глухая. — Когда прокуратура придёт со своим обвинением и потребует снятия сенаторской неприкосновенности, сенаторы обязаны будут за это проголосовать. И я могу сделать так, что большинство из них проголосует отрицательно.

— Так это же отличная идея!

— Пока мне тоже так кажется, — прошёлся пальцами Руслан по клавиатуре, как пианист по клавишам рояля. — Но посмотрим.

— А когда будет очередное заседание Верхней Палаты? — вмешался Бринн. — Насколько я помню у Совета Федерации до конца декабря зимняя сессия. Но собираются они не каждый день.

— Не менее двух раз в месяц. И по иронии судьбы именно в пятницу, когда должен был состояться суд, будет очередная, — ответил Рус.

— Уже завтра? — застыла я.

— И не думаю, что прокуратура будет тянуть, — потёр лоб Рус. — Думаю, именно завтра они и явятся со срочным вопросом, именно потому Сергея пока и не выпустят под любым предлогом. А завтра у Верхней Палаты как назло, — он скривился, глядя в экран, — вроде заявлено закрытое заседание. Фото-, кино-, видеоосъёмка, средства телефонной, радио- и звукозаписи запрещены.

— И мы даже не узнаем получилось у нас или нет?.. — всё оборвалось у меня внутри.

— Над доступом к камерам в зале заседаний, даже если их отключат, пожалуй, мы тоже ещё успеем поработать, — задумчиво ответил Рус.

— Тогда работайте! И-и-и… Рус, — развернулась я, уже уходя. — Удалите чёртово видео, снятое Лёвиным, чтобы и следов от него не осталось.

— Именно это я сразу и предлагал, — развёл руками Бринн, — а не транслировать сенаторам в надежде, что запись убедит их: Сергей был прав, когда пустил этому козлу пулю в лоб…    

— Чёрт! — прервала я поток его возмущений, хотя Рус и так был согласен, что идея глупая, и посмотрела в упор на Антона. — Кажется, я знаю, кто нам сейчас нужен, как никогда. Кто может сказать наверняка...

Я сорвалась с места.

— А как же встреча в гостинице? — кинулся следом Бринн. — Нас же ждут!

— Подождут! Мы едем к Целестине!

Глава 26. Моцарт


— Эх, Серёга, Серёга, — отчитывала меня мама в кабинете директора школы, — ты разве не знаешь, что драться нельзя? Ты поступил очень плохо, избив этого мальчика. Придётся тебя наказать.

Директор довольно причмокнула и удовлетворённо кивнула. Я понуро опустил голову. Со стороны выглядело — покаянно, но на самом деле я едва сдерживал улыбку. Это был наш с мамой секрет: каждый раз, когда она называла меня Серёга, я знал, что не нужно верить её словам, они не для меня.

— Молодец, сынок! — потрепала она меня по голове, когда мы вышли из школы. — А если он снова толкнёт девочку, бей сильнее: пусть знает, что слабых обижают только трусы. Будешь мороженое?

Я порывисто её обнял. Почувствовал её тепло, запах духов…


В глаза ударил яркий свет, и я проснулся, болезненно ощутив каждой клеточкой избитого тела и опустошённой израненной души своё пробуждение и сиротство.

«Не получилось. У меня не получилось», — немедленно включился мозг и кольнул, пристыдил, безжалостно напомнил, заставив крепче сцепить зубы и сильнее зажмуриться.     

Много за что я ненавидел тюрьму, но за этот свет, что никогда не выключался — ненавидел особенно. Тусклые ночники, что везде горели круглосуточно, в карцере, где дневного света в принципе не было — глухие стены, делали пребывание особенно невыносимым. Особенно изматывало, когда любое движение давалось с трудом: руку не поднять и на глаза не положить, на бок к стене не отвернуться, лицом в подушку не лечь, накрыть глаза тоже нечем (в камере обычно годилась чёрная свёрнутая жгутом майка) — здесь от света ни спрятаться, ни скрыться.

Утро, вечер, который час, день недели — всё было едино.

Но яркий свет под потолком включали только в одном случае — когда в камеру приходила врач.

И я был рад, что это именно она.

— Валь, — положил я ладонь на её тёплую руку, когда она уже сделала очередной укол — через пару минут я опять забудусь в счастливом беспамятстве и буду видеть красивые сны, из которых не хотелось возвращаться в реальность — низкий поклон ей за это. — Прости.

— Вы о чём, Емельянов? — присела она на краешек кровати, и, закончив с моим лицом, принялась обрабатывать ссадины на руке.

— За Коляна, — прошептал я распухшими разбитыми губами, что она только что намазала какой-то заживляющей мазью. — Я бы не смог вытащить его по суду, побег был единственным способом для него.  

— Он знал, — равнодушно посмотрела она на дверь. Камера видеонаблюдения следила за мной неусыпно, но если нас могли подслушать, то только через дверь, а та была плотно закрыта. — Всегда знал. К побегу и готовился. Спасибо, что позволил ему уйти так: легко, красиво, живым. Тот амбал, с которым вы дрались, умер на месте — остановка сердца. Всё же погорячилась я с лекарством, не зря говорила, что это плохая идея. Хорошо, что ты не вколол его себе.

— Я бы выдержал, не переживай. Но там у меня не было выбора: или сдох бы я или амбал. Как Леонид Михалыч?

— Всё обошлось. Его сегодня увезли на слушание. Адвокат ему сказал: есть шансы, что оправдают.

Я выдохнул: а вдруг этот мой план сработает? Хотя надеяться было глупо: то же самое адвокат говорил и про меня. Но моё слушание теперь откладывалось — на что, признаться, я рассчитывал больше, чем на побег. Выигранное время в моём случае ресурс куда более ценный.  И хоть не всё пошло по плану — Акелла промахнулся — главное всё же получилось: Патефон ушёл, а в кабинете начальника теперь есть бесценная по своей сути камера.

— Петруша, конечно, рвёт и мечет, — словно прочитала доктор мои мысли, заставив поморщиться, промывая разбитые костяшки пальцев чем-то едким. — Но что-то явно случилось — он даже мимо двери твоей камеры теперь проходит на полусогнутых — боится. Поставил охрану, чтобы ни дай бог, никто. У ворот круглосуточно дежурят журналисты. А по всем каналам говорят про беспредел в СИЗО, коррупцию и скандалы с хищением средств, левые закупки через госзаказ, громкие дела с избиениями, бунты, голодовки, массовые самоубийства в тюрьмах.

Я вяло кивнул, принимая к сведению, сил на большее почти не осталось — лекарство растекалось по венам горячей туманящей волной.

Что-то происходит. Но что?

Начальник тюрьмы боится. Чего? Снова вмешалась Ева?

— Валь, могу я попросить тебя кое о чём? Не трудном, но очень важном, — прошептал я.

 Доктор кивнула и стала собирать чемоданчик, с которым пришла, давая понять, что слушает.

— Позвони, пожалуйста, моей жене, — тихо выдохнул я. В грудь словно втыкали нож и проворачивали каждый раз, когда я думал, что больше её не увижу. Что однажды мне принесут подписанные её рукой документы на развод. И всё, что мне останется — просто поставить свою подпись. — Скажи, что я в порядке. Она там с ума сходит.

Валентина молча записала цифры номера.

И то, как уходила, я уже не видел.

Я видел мою нежную хрупкую сильную девочку.

Почему-то в моих снах Женька всегда улыбалась.

И сны были такими радостными и красивыми, словно специально, чтобы я не хотел просыпаться.

Обычно… но не в этот раз.

В этот раз мне словно что-то хотели сказать, показать, заставить вспомнить и запомнить.


Я словно не спал, а слонялся без дела в своих собственных воспоминаниях, изменить в которых я ничего, конечно, не мог, в происходящем не участвовал, но по каким-то непонятным мне причинам не потерял способность думать.

И первое, что я подумал, шагая в сумерках по пустой дороге: я уже видел это место. С двух сторон от меня стеной стоял нарядный осенний лес.  Сквозь листья пробивался яркий жёлтый свет закатного солнца. Вокруг не было ни души.

Видел я это место не однажды.

Поравнялся с указателем «Дубровка 28 км».

И тут же словно попал в другое измерение.

Не успел и моргнуть, как картинка сменилась.


Ночь. Свет фар. Сидя на переднем сиденье машины я ору:

 — Тормози, Андрюха!

Антиблокировочная система стучит так, что я чувствую её на пассажирском месте, непроизвольно вдавливая несуществующую педаль тормоза в пол. Машина идёт юзом. Но чёрная тень несётся в лобовое стекло неумолимо. Врезается. И скатывается с капота куда-то под колёса.

— Да чтоб тебя! — зло пинает колесо Шило: у съехавшей на обочину машины силится встать раненый олень.


— Ну да, точно, это было здесь, — оглянулся тот я, что теперь шагал там в пропахшей тюрьмой и антисептиком одежде, в гордом одиночестве и тишине. — Тот самый столб — указатель на Дубровку, куда нам только что предлагали свернуть с федеральной трассы.

А мы и так только что выехали, возвращаясь с монастыря под Лукошиным, только разогнались. И тут… этот олень, будь он неладен.

Малыш, прости, я ведь тебе соврал. Не хотел расстраивать. Наверное, мы попытались бы ему помочь, если бы олень сам не отмучился почти сразу. Но, когда затаскивали в машину, заливая кровью одежду и салон, он был уже мёртв.

— Ну не бросать же его здесь. Бате завезём, он охотник, знает, что делать, — опрометчиво сказал тогда Андрей.

Потом он, конечно, сильно пожалел о своём решении, увидев в каком состоянии машина, это в придачу к трещинам на лобовом стекле. Но я правда держал голову несчастной животины всю дорогу, чтобы она не билась рогами о сиденье. Из-за чёртовых ветвистых рогов он и не влез в багажник, куда изначально мы пытались его запихнуть.

Зачем я снова это видел?

Устыдиться за свою ложь?

Да, я не любил врать, но я же человек — иногда приходится. По разным причинам.

Может потому, что я собирался рассказать правду, но мне так и не пришлось, подсознание напоминало, что этот пункт не вычеркнут, гештальт не закрыт.

Но на кой чёрт сдалась ему эта Дубровка?

Я пошагал дальше, время от времени поднимая с дороги особенно нарядные листья, собирая их в букет и сожалея, что подарить его будет некому.  

Пока не дошагал до очередного вестового столба.

Этот поворот я тоже помнил. Его я бы проскочил, если бы парни мне не подсказали.

Здесь, повернув, мы пёрли с Элькой семьдесят километров по ямам и ухабам до городка, где живёт Алла, мать Антона.

«Соври, Алла! — увидел я себя со стороны, когда, сидя за круглым столом с жаккардовым напероном, вдыхал запах бархатцев и думал о Давыде. — Я сделаю вид, что проглотил. И я тебе даже не скажу, что Давыдов бы тебя изнасиловал — вот как ты вероятнее всего забеременела бы… факт, что не Давыд отдал приказ убить мою жену, ничего не меняет — он был конченым уродом…» 

Я вспомнил и болезненно скривился даже во сне: моя дочь жива.

Но зачем это от меня скрывали?

Я думал об этом каждый день. Чёртово подсознание, что ты хочешь мне сказать?!

Я услышал свой кашель, рискуя проснуться. Окаянная боль при каждом вдохе и неудобная поза полусидя не позволяли уснуть и забыться без лекарств, но зато я мог сам дышать, хоть и до сих пор отхаркивал спёкшиеся сгустки крови и чувствовал её металлический привкус во рту.

Этот привкус и разбитая губа словно швырнули меня ещё глубже в воспоминания.

Как это было я почти забыл. Но очередной указатель в сторону с дороги, затем старое кладбище и… я вспомнил.

Вспомнил какого чёрта мы неслись на двух стареньких иномарках (другие машины мы ещё не могли себе позволить) в заброшенную деревню, отмеченную крестиком на обычной бумажной карте, заляпанной кровью.

Выбить с увешанного амулетами ушлёпка адрес оказалось непросто. Но выбитый зуб мы оставили «демоноборцу» на память — сделать себе ещё один оберег от демонов вроде нас, которым нельзя врать, когда спрашивают: где девчонка. Патефон был очень убедителен, когда вручил ему собственный зуб и пацан раскололся.

Лес, в котором стоял отмеченный на карте заброшенный особняк казался особенно зловещим в сумерках. В тот год горели торфянники. На трассе из-за густого дыма даже столкнулось разом тридцать с лишним автомобилей — показывали в новостях. А нам нужна была именно эта трасса.

По кустам позёмкой змеился вездесущий дым. И Элька в длинном разорванном на спине чёрном платье, привязанная лицом к столбу, обложенному по кругу охапками сучьев и сена, казалась сошедшей с картин про инквизицию.

Может, проклятья на нашу голову и неслись, когда мы отвязывали её от столба, но дальше этого ублюдочные мракоборцы, решившие ритуально сжечь ведьму не пошли: кулаками махать не стали, да и просто попрятались и лишь мелькали мрачными тенями в пустых глазницах заброшенного дома.

Мы чуть не разбились на обратном пути, едва не угодив в аварию, только благодаря Целестине вовремя свернули и избежали столкновения, — так что кто кого ещё спас.

Тогда, буквально за пару дней до этого, наконец, вернувшись домой после целого месяца отсутствия (Лука расширял свои владения и я, как новый член банды проходил проверку на вшивость в регионе), я узнал, что Целестина пропала, а Катя ждёт ребёнка.

Предложение Катерине я сделал до того, как уехал, чтобы знала: намерения у меня самые серьёзные. Да я и в чёртову банду пошёл лишь потому, что хотел обеспечить семью.

Был искренне рад, что стану отцом.

Был молод, отчаян, честолюбив и ничто, ничто тогда меня не пугало.

Только её слёзы. Но она была юна, испугана, беременна, а я так долго не возвращался. Я обещал, что никогда больше не оставлю её одну, мы выбрали дату свадьбы и она с облегчением вздохнула.

Что ж ты делаешь, проклятое подсознание!

Да не мучай ты меня уже!

Часть этой истории я рассказывал Женьке в нашу последнюю ночь вместе.

Но сейчас я подумал, если перевёрнутый крест на спине Целестины — знак «Детей Самаэля», то были ли это «демоноборцы»? Или как раз наоборот, в том заброшенном особняке в глубине леса проходил обряд её посвящения в ведьмы? Её превращение в ту, кем она стала — сильнейшей пророчицей с уникальным даром. 

Блядь! Отпусти меня, чёртово лекарство!

Помилуй, память! Сжалься! Пощади!

Первый раз я хотел проснуться и не мог.

И вспомнил случай, о котором совсем забыл.

В тот день я заснул за рулём. И на этой самой дороге, где всё ещё стоял, тупо пялясь на очередной указатель, на котором снова было написано «Дубровка» чуть не разбился. Но в том странном сне, именно Целестина словно ударила меня по лицу наотмашь, заставив проснуться. Я открыл глаза за секунду до того, как из-за поворота вылетела гружёная фура, успел вывернуть руль и вернул машину со встречной полосы на свою.

Я до сих пор не знаю, как Эля это сделала.

Оказалось, я знаю её всю жизнь, но в принципе ничего о ней не знаю.

Она может и это? Может и так?

В тот день я приехал и предложил Целестине выйти за меня замуж.

А она рассмеялась и сказала:

— Если бы я могла тебя отпустить — давно бы отпустила. Если бы могла удержать кольцом — ни за что никому не отдала бы. Но я не могу ни того, ни другого. Ты — не мой. Ты — её, той кого ты ещё не знаешь. Ты жив не благодаря моему дару, а только потому, что ещё её не встретил. Ты встретишь. И между вами никто не встанет. Но ты будешь жить, пока она тебя не предала…

Я открыл глаза, словно только что снова получил наотмашь по лицу, и уставился на зарешеченный светильник.

Нет, Элька, ты не права.

Я жив, пока мне есть ради чего жить.

А всё остальное не имеет значения.  

Глава 27. Евгения


— Да куда ты так несёшься? — догнал меня в пустом вестибюле клиники Бринн.

— Не знаю, — притормозила я у лестницы и стала подниматься не торопясь. — Просто у меня такое чувство, что, если я хоть на секунду остановлюсь, он умрёт или случится ещё что-нибудь непоправимое.

— Единственное, что случится — ты упадёшь без сил, — укоризненно покачал головой Антон. — А Моцарт выйдет и прибьёт меня за то, что я это допустил.

 — Не ссы, не прибьёт, — толкнула я его плечом в знак благодарности, что не давал мне пасть духом. — Ты так и не сделал Эле предложение?

— Ты думаешь сейчас это было бы уместно? — хмыкнул Бринн.

— Ну-у-у, как видишь, Сашке с Иваном уместно.

Он сделал вид, что подавил рвотный позыв.

— На них невозможно смотреть.

— Поверь мне, когда ты только начал встречаться с Элей, вы выглядели так же. Сосались на каждом углу, — засунула я два пальца в рот.

— А вы с Моцартом прямо вели себя целомудренно! Он даже глазами съедал тебя так, что все стыдливо отворачивались. А ты…

Мы спорили всю дорогу, припоминая друг другу всякие мелочи.

— А помнишь?.. — начинала я.

— А сама то!.. — подхватывал Бринн.

Так мы и поднялись на нужный этаж, пререкаясь.

Так оба и замерли у пустой Элиной палаты, где шла влажная уборка.

— Так выписалась она, — объяснила нам санитарка, вытаскивая в коридор ворох грязного белья.

— Когда? — спросила я.

— Так сегодня. Пару часов назад.

У меня все похолодело внутри. И Бринн заметно побледнел.

Если Эля ещё вчера сидела в эластичных бинтах, равнодушно смотрела на происходящее одним глазом и никуда не собиралась, а сегодня подорвалась, никому ничего не сказав, значит что-то случилось — прочитала я по его лицу.

Схватив Антона за руку, я с трудом дошла до кушетки в коридоре.

— Жень, ещё ничего неизвестно. Мало ли что ей пришло в голову. Мало ли куда она подалась, — успокаивал меня Бринн, ежесекундно набирая её номер.

Но заблокированный телефон тут же сбрасывал звонок.

— Проклятье! — едва не вышвырнул он свой бесполезный аппарат в мешок с мусором.

— Но с ней же всегда так, да? — смотрела я на него с надеждой.

— Да, черт побери! Всегда! — саданул он кулаком в стену.

Тот же самое он сделал у другой стены…

И в её квартире.

В её пустой квартире, куда мы поехали после больницы.

Домой Эля не возвращалась.

Мы обзвонили всех, кого могли.

От адвоката прилетело сообщение: «Простите, занят, не могу говорить». Видимо, был на заседании суда — ему и кроме Моцарта было чем заняться.

— Нет, Эля ничего мне не говорила, не звонила и не приезжала, — ответила Кирка. — Мне жаль, но я ничем не могу помочь. С такой силой дара, если она закроется, даже никто из наших не сможет узнать где она.

Антон позвонил домой: у нас её тоже не было. И он совсем сник.

— Давай видеть плюсы, — теперь собралась я и пыталась успокаивать Бринна, видя его отчаяние. — Раз она встала и ушла, значит, отлично себя чувствует. Может ходить. А ещё, — я налила воды из стоявшей в пустом холодильнике бутылки, — кажется, она врушка.

— Ты о чём? — рассеянно обернулся Бринн.

— О том, что она сказала: ты сделаешь ей предложение в больнице. Но это не случилось. Ты не сделал. Она сбежала.

— Она ещё может вернуться. В больницу, — засунул Бринн руки в карманы, напряжённо раздумывая.

— Тогда ты будешь полным идиотом, если не передумаешь. И никто тебя не осудит. Сам видишь, как это просто: дал клятву — забрал клятву, — горько усмехнулась я, посмотрев на обручальное кольцо на своём пальце.

Отхлебнула из стакана воды и чуть не поперхнулась, когда в тишине кухни раздался звонок.

Звонили с номера, который даже не определился.

— Здравствуйте! Женя? — назвал мои имя незнакомый женский голос.

— Да, — сглотнула я. Боясь дышать. Не зная, что думать.

— Это Валентина, доктор из СИЗО.

Ноги подогнулись сами. Бринн едва успел меня подхватить и усадить на стул.  

— Он жив?.. — с ужасом прошептала я.

— Да, да. Простите, что так вас напугала, — заволновалась женщина. — Он жив. И чувствует себя куда лучше, чем сообщают вашему адвокату. Рёбра, конечно, сломаны, но угрозы жизни нет. Кровотечение в лёгком прекратилось самостоятельно. Он в сознании, дышит тоже сам. На обезболивающих, конечно, и на снотворном, но это временно. Сильно не переживайте. Денька три-четыре ещё отлежится, и к понедельнику я разрешу вставать…

Она что-то ещё говорила, кажется, какие-то ободряющие слова, но я её почти не слышала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Он жив, он поправится, всё будет хорошо — отбивало моё сердце громким стуком. 

— Спасибо! Всего доброго! — ответила я на автомате, когда она попрощалась.

Уронила руку с телефоном на колени и повернулась к Бринну.

— Я слышал, — кивнул он.

— Господи, — вытянулась я на стуле, откинув голову к спинке. — Неужели скоро всё это закончится?

— Очень надеюсь, — с облегчением выдохнул Бринн, намеренно облил лицо, потом допил остатки воды прямо из бутылки.  — Ну что, теперь куда? — мотнул головой, не вытираясь, а просто стряхивая с себя воду.

— А вот теперь можно и в гостиницу на заседание, — решительно встала я. — И Элька твоя нам со своими прогнозами теперь ни к чему. Мы и так всё знаем. И вообще у нас всё схвачено. Мы молодцы! — подставила я ему кулак.

 — Мы банда! — Бринн легонько стукнул по нему своим, улыбнулся.

Мы поехали в гостиницу.


За большим столом кабинета, где обычно собирал заседания Моцарт, людей оказалось куда больше, чем я думала.

И «заседали» мы куда дольше, чем я рассчитывала.

Недосып и усталость давали о себе знать: в голове стоял гул, в глаза словно песка насыпали, а вопросы всё не кончались. 

— Я поняла, — останавливая очередную тираду главного бухгалтера, я подняла руки. — Мы не можем просто так взять деньги и раздать клиентам долги, — покосилась я на стоящую у ног Ивана сумку. — Бухгалтерии нужны документы, счета, банк, проводки, — повторила я за этой женщиной дюже вредной, как говорил про неё Моцарт. То, что она подробно несколько раз разжевала, даже я, далёкая от бухгалтерии, уже сообразила. — Мы приличная организация, ответственные налогоплательщики, поэтому должны соблюдать законы, и белая бухгалтерия превыше всего, — кивнула я, чувствуя непреодолимое желание положить голову на стол.

— Мы можем попробовать создать фонд, — неожиданно предложил мужик из финансового департамента, имя которого я к стыду своему не запомнила, а потому звала его просто Подтяжки — он скинул пиджак и расхаживал по кабинету, демонстрируя белоснежные резинки с золотыми застёжками на синей в белый горошек рубашке. — Некий благотворительный фонд, что возьмёт на себя долги «MOZARTа», — конечно, имел он в виду отель, а не Сергея. — И оплатит их от своего имени.

— То есть «MOZART» тогда будет должен фонду, а не клиентам, я правильно поняла? — уточнила Дюжевредная.

— Не знаю, насколько эта схема является законной, но я немедленно этим займусь, — положил конец моим мучениям Подтяжки.

Аллилуйя! Внутренне воскликнула я, а вслух одобрила:

— Мне нравится эта идея. Буду ждать ответа.

— Конечно, то, что деньги появились — замечательно, — постучал пальцами по столу управляющий отелем. — И радует, что, хотя бы людям мы можем выдать зарплату без всяких фондов и бумажек.

— Не зарплату, а авансы, — тут же снова встряла главный бухгалтер, — и, конечно, каждая копейка наличных средств будет выдана под подпись. Но эти документы мы хотя бы можем выписать самостоятельно.

— Я очень рад, — смерил женщину усталым взглядом управляющий. — Но это не снимает проблему. Работать ни отель, ни ресторан всё ещё не могут. И главная проблема в этом.

— А мы можем устранить недочёты, что нам вменяют? — подал голос Бринн. Он тоже расхаживал по кабинету: беспокойство за Целестину его явно не отпустило, но он старался не подавать вида, вникая в разговор.

Я подавила вздох, с прискорбием понимая, что мы вышли на новый виток обсуждений.

— Именно этим мы весь месяц и занимаемся, — снова постучал пальцами по столу управляющий. — Но что бы мы ни делали: перекрашивали стены, меняли матрасы, устраняли плесень в подсобных помещениях, меняли фильтры и целиком очистную систему в бассейне — благо, она была куплена заранее, мы и так собирались её менять — у проверяющих находятся новые и новые претензии. Я чувствую, скоро мы дойдём до того, что очередная комиссия решит: стройматериалы не соответствуют экологическим стандартам, или, того хлеще, найдут в штукатурке какой-нибудь асбест и вынесут постановление снести отель до основания.

— А есть такая вероятность? — ужаснулась я и обвела взглядом людей Моцарта, что пока только слушали и не вмешивались.

— Подозреваю, есть, — ответил мне Андрей.

Андрей, он же Шило, спортивный, высокий, приятный, улыбчивый парень в джинсах и кожаной куртке, получивший своё прозвище за то, что постоянно находился в движении: даже сидя, устойчивый офисный стул умудрился поставить на две ножки и раскачивался.

— То есть, за всем этим беспределом стоит некая сила, которая просто не даст «MOZARTу» разрешение на работу ни при каких условиях, правильно я понял? — подвёл итог Олег Нечаев, что несколько часов к ряду слушал жалобы и перебранку всех рангов начальников молча.

Нечай, в отличие от Андрея, казалось, мог сидеть, не шелохнувшись сутками, как охотник в засаде, и выглядел как типичный спецагент. Неприметная внешность, которую невозможно описать. Строгий стандартный костюм. Непроницаемое лицо. Отвернулся — и забыл, как он выглядит.

Ему в ответ единогласно и дружно закивали. Он встал.

— Тогда не смеем вас больше задерживать, господа. Тем более Евгения Игоревна устала, а решение этой проблемы, явно выходит далеко за пределы административной плоскости.

Я бы сказала грубее: вашей компетентности, но Нечай не зря был мастером по выбиванию долгов — умение подбирать правильные слова было его талантом.

— А имя есть у этой силы? — спросила я, когда в кабинете осталась только «могучая кучка» людей из ближайшего к Моцарту окружения.

— Говорят, у него дажжже есть фамилия, — улыбнулся мне Шило, который пришёл последним (дажжже после меня — захотелось и мне прожужжать как жук из «Дюймовочки»), но знал, похоже, больше, чем все остальные вместе взятые. — Модест Спартакович Шахманов.

— Знакомое имя, — кивнула я. Кто бы сомневался. — И чего хочет этот Шахманов?

— Нам он свои пожелания, конечно, не озвучивал. Но, думаю, потребует, чтобы ему отдали и гостиницу, и ресторан. Именно для того проверки и были затеяны, демонстрируя его возможности и давая понять, что, либо он получит, что хочет, либо как с заводом Зуевского, не достанется никому и ничего, — ответил Шило.

— Вот как? — нахмурилась я.

Ну да, ведь из-за того, что вмешался Моцарт, Шахманов не получил картины, которые собирался продать Шувалову. А может, сам хотел продать. И остался ни с чем. И он, сука, собирался подставить мою маму, сговорившись с Сагитовым. Убить его, падлу, мало. Теперь, значит, он раззявил рот на отель?     

— Он пусть себе мечтает о чём хочет. Мы такой вариант, Евгения Игоревна, даже не рассматриваем. Это исключено, — ответив мне, Нечай обвёл взглядом остальных. — Какие будут предложения, господа?

— Леди Моцарт, — коротко кивнул, словно отдавая мне честь, Шило. — Если позволите, я предложу поступить как обычно. Использовать оружие, что всегда было главным оружием Моцарта — информацию.

Он подошёл к большой демонстрационной доске на колёсиках и написал маркером ближе к верху: Шахманов. Стрелочка вверх: нарисовал пустой кружок. Хотя я бы вписала туда Шувалова, но не стала вмешиваться.

Он словно прочёл мои мысли:

— Наверх мы пока не полезем, — пояснил он. — Это совсем другая история. У Шахманова к Моцарту личные претензии. Поэтому мы пойдём вниз, подразумевая, что Модест Спартакович договорился с кем-то Х, кто отдал распоряжение кому-то Y, — расписывал он доску латинским алфавитом, — тот — своим подчинённым Z, а подчинённые — непосредственным исполнителям, которые и выписывали вот эти бумаги, что в прачечной плесень, в бассейне много хлорки и так далее, — показал он на стопку бумаг, лежащих на столе. И даже подошёл и постучал сверху: — Вот они все. Постановления о проверках. Протоколы нарушений. С подписями, фамилиями, должностями.

— Если я правильно понял твою мысль, — кивнул в ответ Нечай, — именно с них мы и начнём. И пойдём снизу-вверх, — подошёл он к доске. — Во-первых, закажем независимую экспертизу и припугнём судом. Во-вторых, найдём компромат вот на эти промежуточные звенья, — постучал он ребром ладони под Х и Y. — А потом исключим из этого уравнения Модеста Спартаковича, — взял он маркер и перечеркнул фамилию Шахманов.

— А… как? — спросила я из любопытства и вежливости.

Ведь всё это рисовали и объясняли исключительно для меня. Уверена, Моцарт бы просто сказал: по обычной схеме. И все молча кивнули и пошли делать — этим парням уже давно ничего не надо объяснять.

И другое чувство, что Моцарт именно это и сказал, наконец, дав им разрешение действовать, после того, как почти месяц твердил адвокату: ничего не предпринимать, ждать и не дёргаться, тоже вдруг пробежалось мурашками по коже.

А что если я зря решила, что Моцарт сдался, что отпустил, простил, простился, раздал распоряжения и подписал бумаги, потому что приводил в порядок дела?

Что если он разрешил юристам оформить Сашкин развод, а парням дал приказ работать, как раз потому, что у него есть план?

У него же всегда есть план!

   — Напугаем, надавим, сделаем вот эту связь прочнее, чем вот эту, — показал Нечай на стрелочки вниз, а потом на стрелочку к Шахманову. — Пусть потерять своё место, должность, зарплату или что-то другое, более важное, исполнители боятся больше, чем ослушаться указаний Шахманова. Ну и заодно, возможно, пошатнём его авторитет. Тогда его ещё быстрее сбросят со счетов. Смотря, что найдём. Благо, парни восстановили часть серверов, появились деньги и… — он затянул паузу, как будто хотел добавить что-то ещё, но передумал.

Но о чём он умолчал, я догадалась сама. Да, чёрт побери. Да! Они получили приказ Моцарта — действовать.

— Работаем! — подвёл итог Нечай, закрыл маркер и вернул в подставку.

— За вами информация, за нами, как всегда, исполнение, — кивнул Шило Антону, отдал честь Нечаю и подмигнул мне, уходя.

Разошлись и остальные.

Иван с Нечаевым пошли оставить деньги в сейфе бухгалтерии.

Мы с Антоном пошли вниз пешком — лифты не работали.

— Подожди, — замерла я на втором этаже.

Уверено повернула к знакомому коридору.

Зашла в кабинет.

И едва сдержала слёзы.

Он так пропах владельцем, что даже простояв месяц закрытым, до сих пор хранил запах Его туалетной воды. Запах, толкнувший меня в пропасть воспоминаний.

Я задрала голову наверх. Казалось, это было сто лет назад: когда мы влезли с Моцартом в его кабинет через дыру в полотке.

И первый раз за эти дни, — скрывая от всех свою беременность, я боялась невольно себя выдать и воздерживалась от таких жестов, — но сейчас уверенно прижала руки к животу.

Я ведь уже чувствовала его, нашего малыша, хотя он был размером с зёрнышко, как утверждали сайты для беременных.

Но он есть, он здесь, этот комочек, росточек, зёрнышко внутри меня.

Жаль, что действие волшебного чая уже закончилось. Я бы могла спросить: у нас будет мальчик или девочка?

Но почему-то я была уверена, что и так знаю.

— Я ведь знаю, малыш, правда?  Ты мальчик, — погладила я живот. — Ты наш сын.

Его сын.

И ради вас двоих я готова на что угодно.

Даже взломать систему голосования.

Глава 28. Евгения


Не помню, как провела остаток дня.

Не знаю, как прошла ночь.

Спасибо предыдущей бессонной — спала как убитая.

Но утро решающей пятницы ещё даже не забрезжило за окном, когда я встала.

И, оказалось, что пришла с кружкой чая в штаб-библиотеку последней.

Даже адвокат уже был здесь. Даже Сашка, что похоже, как и остальные, всю ночь не спала. Даже Диана, которая как когда-то давно, в самые первые дни, приносила всем кофе. И даже Перс, что пусть и не полюбил Сашку до конца, но уже снисходительно принимал её поглаживания и развалился на диване у её ног.

Вот только сильно мне не понравилось, как все притихли, когда я вошла.

— Ну, что тут у нас? Как дела? — с воодушевлением, не подавая вида, спросила я, опёрлась бедром о стол и посмотрела на часы: седьмой час. — Да говорите уже! — обернулась, когда никто мне так и не ответил. — Что-то не так?

— Мы всё настроили и в принципе готовы, — прочистил горло Руслан. — Удалось точно узнать, что прокуратура будет. И вопрос о снятии сенаторской неприкосновенности вынесут на повестку дня первым. Заседание всё же будет открытым. Так что доступ к веб-камерам в зале есть у каждого желающего — ничего даже взламывать не пришлось. А здание Совета Федерации с утра уже оккупировали журналисты.  

— Это похоже на хорошие новости, — оглянулась я, чувствуя, как ползёт по спине холодок. — Разве нет?

— Есть одно «но», — снова кашлянул Руслан. — Мы не можем войти в систему для голосования, всё испортить, а потом незаметно вернуть на место как было. А значит, рано или поздно они поймут, что система взломана.

— То есть какое-то время ни один вопрос, поставленный на голосование, не будет принят, — уточнил Антон. — О чём бы он ни был. Сделать новогодние каникулы десять дней? Нет. Лишить сенатора депутатской неприкосновенности? Нет. На всё будет один ответ — нет.

— И рано или поздно это обернётся проблемами, — прошагал по комнате Валентин Аркадьевич и, засунув руки в карманы, остановился напротив меня.

— Рано или поздно это в любом случае обернётся проблемами, — резко выдохнул Руслан, давая понять, что это будут его проблемы, и он об этом знает. — У нас было слишком мало времени, чтобы сделать всё красиво и незаметно, а значит...

— Подожди! То есть вы можете настроить систему, чтобы она голосовала только «нет»? А если вопрос поставят иначе? — испугалась я. — Если скажут: кто за то, чтобы сохранить депутатскую неприкосновенность? А система проголосует «нет»?! 

— Тогда мы сами его закопаем, — задумчиво ответил Рус.

— Но мы можем настроить, чтобы система голосовала «да», — ответил Антон.

— То есть или «да» или «нет»? — подошёл Иван. За ним Сашка, Диана. Они встали полукругом у стола Руслана, и все сейчас смотрели на него.

— А если… — Сашка.

— Не успеем, — даже не дослушав её вопрос, ответил Руслан. — Нам нужно минимум пятнадцать минут, чтобы запустить вирусную программу. А когда вопрос уже поставят на голосование, мы ничего не сможем изменить. Как бы он ни прозвучал: кто «за» или кто «против» — нужно решить заранее: «да» или «нет» поставит в преимущество система.

— Евгения Игоревна, — обратился ко мне адвокат. — Хочу, чтобы вы знали, что я категорически против такого способа, хоть никак и не буду препятствовать вашему решению. Но хочу озвучить вам, если позволите, свои аргументы.

Я кивнула. И он не заставил себя ждать:

— Опущу уточнение, что это незаконно и чревато уголовной ответственность. Надеюсь, все здесь люди взрослые и понимают. Но даже если у вас всё получится, вопрос будет задан правильно и голосование пройдёт успешно, как заметил Руслан, исправить неполадки в системе они уже не смогут, а значит, рано или поздно их заметят.

— Да какая нам разница, дело-то уже будет сделано! — выкрикнула Диана.

Иван смерил её тяжёлым взглядом. За свой шантаж с Кариной она отхватила от него внушительных пилюлей. Он до сих пор её, кажется, не простил и с ней почти не разговаривал.

— Большая разница, — не удостоил её даже взглядом адвокат, всё так же смотрел на меня. — Это значит, что, когда вирус будет обнаружен, все решения, что были приняты с момента его внедрения отменят и поставят на голосование вторично. И мы окажемся там, с чего начали. То есть вот в этой самой точке. Снова.

— И что вы предлагаете? — отставила я кружку, так не сумев сделать ни глотка.

— Я предлагаю не вмешиваться, — вздохнул адвокат.

— И будь что будет? — язвительно хмыкнул Бринн. Он был сегодня как никогда раздражён и нервно крутил в руках какое-то мужское кольцо, которое я раньше у него никогда не видела.

— Как бы тяжело ни далось вам это решение, в данной ситуации оно самое правильное, Евгения Игоревна.  Как бы своим вмешательством не сделать хуже. Есть большая вероятность, Антон, — повернулся Валентин Аркадьевич к Бринну, — что решение будет принято в нашу пользу и так.

— Откуда вы знаете? — скривился Бринн.

— Я не знаю, но я верю своей интуиции. А за много лет я научился ей доверять. Не будут сенаторы ставить под сомнение решение президента. — Он опустил голову, потёр бровь, а потом снова посмотрел на меня. — Но решение в любом случае принимать не мне.

Теперь все смотрели на меня.

Да, это решение, наверное, самое трудное в моей жизни, должна принять я.

Никто, кроме меня, его не примет.

Но я в своём решении была уверена, как никогда.

— Если всё пойдёт не так, придумаем что-нибудь ещё, — хлопнула я ладонью по столу перед Русланом. — Мы не будем вмешиваться в процесс голосования. Просто подключи камеру, чтобы мы это видели.


Давно уже время не тянулось так медленно.

Я как могла пыталась его скоротать: дважды переодевалась, трижды пыталась поесть, тысячу раз измерила шагами спальню. Но в итоге поняла, что одной быть сейчас ещё хуже, а потому пришла в большую гостиную, не лиловую, что примыкала к кухне, а бежевую, с большими мягкими диванами, камином и телевизором во всю стену. К нему Руслан и подключил камеры зала заседаний Парламента.

Полукруглый зал Верхней Палаты, с бирюзовыми стульями и светлым дубом столов, выглядел как продолжение гостиной и неспешно заполнялся людьми, когда я пришла.

Сенаторы: стояли кучками по два три человека — беседовали, зевали, почёсывались, кашляли, тыкали в телефоны, тёрли лысины и мятые рожи, поправляли причёски и галстуки, и в принципе выглядели совсем не как боги Олимпа, что сейчас должны были принять решение о жизни человека — выглядели обыденно, даже скучно.

Никто не обратил внимания, когда в зал вошла Ирина Борисовна Артюхова в сопровождении председателя Совета Федерации, кроме нас, дружно подпрыгнувших на диванах.

Я нервно глянула на часы. Осталось пять минут.

Сползла по подушкам и закрыла глаза: видеть прокурора города в фирменном кителе и при погонах было особенно невыносимо.

Наконец зашуршал микрофон. Эхо от включённого на всю громкость телевизора стояло просто ужасное — я заткнула уши.

Сердце стучало в ушах, в голове, в груди — сердце стучало везде.

Нет, так не годится. Я обещала, что буду сильной. И я не буду прятаться, как трусливая мышь, затыкая уши.

Я опустила руки, открыла глаза, вздохнула, выпрямилась. И посмотрела прямо на экран.

— Спасибо, что ввели нас в курс дела, — ответила председатель Правительства на речь прокурора и многозначительно качнула головой. — А также напомнили, что для наделения полномочиями сенатора гражданин должен иметь безупречную репутацию. Поставить под сомнение решение президента, конечно, смело, но мы вас услышали. Прошу голосовать, — она обратилась к залу: — Кто согласен снять с сенатора Емельянова Сергея Анатольевича сенатскую неприкосновенность?

Не знаю, умышленно ли прокурор вызвала негативную реакцию на свои слова — что-что, а лицо она держать умела. Не знаю, случайно ли председатель напомнила про решение президента. Но именно в этот момент я поняла, что всё будет хорошо.

Что адвокат был прав. Я приняла правильное решение. Сергея выпустят. И никого за это не посадят, хотя Руслан, как и я, как и все мы, готов был рискнуть всем ради его свободы.

 Председатель оглянулась на табло для голосований, что вывели на экран позади стола президиума.

— Согласных… нет. Против… единогласно, — прокомментировала она, развела руками, давая понять, что на этом всё — вопрос решён. И обыденно уткнулась в свои бумаги, пока оставшаяся ни с чем прокурор спускалась с трибуны.

Только когда она спустилась, медленно и с достоинством, я заметила, какая тишина стоит в комнате, а у меня по лицу текут слёзы.

И если бы только у меня.

Ну вот и всё!

Но вместо того, чтобы радостно орать: «Да! Мы сделали это!», мы молча обнимались и плакали. Рыдали навзрыд.

— Я, конечно, видел слёзы радости, — шмыгнув, первым нарушил молчание пожилой адвокат, — но рыдания радости вижу впервые. То, что вы сделали для вашего мужа, — он развёл руками. — Говорят, Жанне Д’арк было девятнадцать, когда она возглавила восстание, Екатерина Великая стала женой Петра Третьего в шестнадцать, Нобелевскую премию мира пакистанка Малала Юсузфай получила в семнадцать. Сегодня вы достойно продолжили этот список, в который раз убедив такого старого циника, как я, что не возраст главное, не воспитание, не образование, и даже не ум. Главное — характер.

— Вы говорите совсем как моя бабушка, — вытерла я слёзы.

— А она тоже была адвокатом?

— О, нет, — толкнула я плечом Бринна, который отвернулся, чтобы никто не видел его слёз, — но она тоже была женщиной. Как я.

Я выдохнула и улыбнулась.

— Надеюсь, вы составите мне компанию для поездки в тюрьму?

— Обязательно, — стал адвокат привычно суров и серьёзен. — Но не буду вас напрасно обнадёживать. Боюсь, мы не можем поехать и забрать Сергея Анатольевича прямо сейчас. Всё не так просто.

— Да кто бы сомневался, — усмехнулась я.

— Неизбежные юридические проволочки, к сожалению, никто не отменял, — развёл он руками. — Сегодня пятница. Уверен, прокурор найдёт тысячу причин, чтобы не подписать документы сегодня. Потом выходные. Так что…

— Настраиваемся на понедельник? — понимающе кивнула я.

— Увы, не раньше.

— Ну что ж, врач сказала, Сергею до понедельника всё равно нельзя вставать, — держала я лицо.

Конечно, расстроилась: ещё два дня переживать как бы снова что-нибудь не случилось в тюрьме, особенно сейчас, когда путь свободен. Но где-то в глубине души была готова, что сегодня мы не встретимся. Стыдно признаться, была даже немного рада, что у меня будет время подготовиться к встрече.      

— Антон сказал вам звонила врач СИЗО, — согласно кивнул адвокат. — У меня примерно та же информация о здоровье Сергея Анатольевича. Напрасно не переживайте, Евгения Игоревна, — словно прочитал он мои мысли. — Начальник тюрьмы сейчас очень уязвим, но пока есть шанс сохранить своё звание и своё кресло, он будет следить за сенатором Емельяновым как за зеницей ока. Более того, это даже в интересах Петра Николаевича — снискать расположение Сергея и выслужиться. Пресса, правительство, сам президент держат этот случай на контроле — вам не о чем беспокоиться. Кроме как о здоровье Сергея Анатольевича, а оно как раз и требует ещё пару дней покоя.

— А вы можете хотя бы сообщить ему как-то, что он свободен? — умоляюще посмотрела я на адвоката. 

— Сделаю всё возможное, — приложил он руку к груди. — И позвоню, сразу, как только бумаги будут у меня.

Он на этом откланялся. А я посмотрела на телефон: заряжен ли.

Этот звонок я не пропущу ни за что в жизни.

— Жаль, что нельзя поехать сразу, — с детской непосредственностью вслух сказала Диана то, о чём все подумали.

Но я решила провести эти два, почти три, дня с пользой: съездить к врачу, вымыть квартиру, накупить цветов и поставить букет в каждый угол. Не знаю почему, но хотелось море цветов к возвращению Сергея.

Просто хотелось цветов.

Праздновать мы, конечно, будем, когда Моцарт вернётся.

«И чёрт с тобой, Емельянов, я ведь прощу тебя за всё, что ты мне наговорил», — улыбнулась я.

Но пока надо было поставить в известность маму.

А сообщать такие новости по телефону неправильно.

Поэтому мы все вместе поехали к ней.


Глава 29. Евгения


Я думала, почувствую воодушевление, радость, облечение, но пока чувствовала только опустошение.

Чувствовала себя сухим колодцем, вычерпанным до дна.

Возможно, этому колодцу в моей душе просто нужно время, чтобы снова наполниться — тогда я снова научусь радоваться. Возможно, я ещё боялась верить, что всё позади, и смогу расслабиться, только когда обниму мужа. Но, как бы то ни было, пока во мне не было сил даже улыбаться.

И мрачный, такой же душевно растерзанный, Бринн как никогда был мне близок.

Сашка, Иван, Диана, Руслан, сидя за накрытым столом, бурно обсуждали подробности пережитого за последние дни, а нас с Антоном мама пригласила посекретничать ко мне в комнату.

Мы были рады покинуть весёлое застолье.   

— Что Целестина? Нашлась? — спросила я, сев на подоконник.

— Нет, — покачал головой Бринн. — Я съездил домой. Но у меня она тоже не появлялась. А где и как её искать, я себе даже не представляю. Да и надо ли, — тяжело вздохнул он, снял и снова надел своё новое странное кольцо, прокрутил на пальце.

Я проследила за его руками и пожала плечами.

Честно говоря, для меня это стало больше, чем очередной новостью — откровением, что Бринн так подавлен, расстроен и зол из-за Эли. Мне и в голову не приходило, что он будет так переживать. Что для него это окажется настолько серьёзно.

Он и сам, похоже, не ожидал, что её побег так сильно его заденет.

Хотя, может, он был расстроен не только этим. А чем-то, что мне не ведомо. Но его мрачное настроение было налицо.    

— Хочешь об этом поговорить? — спросила я.

— Не особо. И точно не сейчас, — покачал он головой.

— Ну, иди хоть обниму, — развела я руки в стороны.

Бринн покорно ткнулся лбом в плечо. Я погладила его по спине. А потом крепко прижала к себе и вздохнула. Мы так сроднились за эти дни, что пусть я не понимала его боль, но так остро её чувствовала, что хотела забрать себе.

Именно об этом я и думала, обнимая его, что готова разделить его беду, помочь, поддержать, сделать что угодно, как и он поддерживал меня в эти трудные дни, когда дверь неожиданно открылась.

Я подняла голову.

— Ой! Простите! — замерла на пороге Диана.

Её округлившиеся испуганные глаза, смятение, шок вдруг сделали ситуацию такой двусмысленной, что я невольно разжала руки.

— Не знала, что вы… — неподдельный ужас на её лице заставил меня похолодеть, онеметь, растеряться.

— Что мы что? — резко развернулся Бринн, испепеляя её взглядом. Но его неожиданная вспышка гнева усугубила ситуацию ещё больше.

— Я же сказала: простите, — гордо вскинула Диана голову, шагнула назад, наткнулась на маму, но уже не извинилась, выскочила пулей и побежала по коридору.

— Что это с ней? — проводила её глазами мама и плотно прикрыла дверь.

Проклятье! Она же подумала, что мы…

Я пыталась представить, как это выглядело со стороны: широкая спина Бринна, мои руки на ней, его склонённая голова. Мы словно… целовались? О, нет!

— Забей! Всё это пустое, Жень, — уверенно покачал головой Бринн, видя ужас на моём лице. — Она себе слишком много придумывает. Того, чего нет. Слишком много.

— Может, сходить за ней? Поговорить? Объяснить?

— Не стоит, — он погладил меня по плечу, смягчаясь. — Не переживай, я разберусь.

  Но пока я переваривала случившееся, а Бринн меня успокаивал, мама уже залезла под кровать и извлекла из-под неё свёрток, оттянув внимание на себя.

— Держи! То, что ты просила, — вручила она мне что-то в такой знакомой плотной бумаге, что я разом забыла обо всём остальном.

— Это же?.. — обомлела я, и, положив свёрток на стол, стала поспешно срывать обёртку.

— То самое? Седьмой лот? «Другое»? — стал помогать мне Антон.

После совместных усилий по освобождению от трёх слоёв крафт-бумаги, нашим горящим от любопытства взглядам предстала старая жестяная банка с выбитыми по крышке чеканкой цветами и надписью: «КАРАМЕЛЬ кондитерской фабрики С.И.АФОНИНЪ». 

Помятая, местами поржавевшая, видавшая виды, большая прямоугольная жестяная коробка с плотно подогнанной крышкой перевешивала на одну сторону. Мы крутили её как головоломку, пока Бринн не показал на крепления крышки и не подцепил край с противоположной стороны.

Как волшебный ларчик, она распахнулась с металлическим скрежетом. И мы застыли, не зная, что сказать.

— Диафильмы, — подсказала мама, когда в руках у меня оказалась круглая пластмассовая баночка с надписью: «Ну, погоди! Выпуск №5».

Половина жестянки была плотно заставлена баночками с диафильмами: пластиковыми и металлическими. Внутри той, что я держала в руках, как и было заявлено, покоилась свёрнутая в рулончик плёнка. 

— По крайней мере понятно, почему перевешивало на один край, — иронично заметил Бринн, явно оставшись не в восторге от содержимого. Он достал лежащую с другой стороны небольшую плоскую картонную коробочку. — Бобинная кассета, — пояснил он мне и извлёк на свет божий намотанную на круглую зелёную бобину плёнку, что крутили в кинотеатрах времён молодости моей мамы. Только эта бобина была раз в десять меньше, диаметром с мою ладонь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Как думаешь, на них записано что-нибудь ценное? — с надеждой спросила я.

— «Самогонщики». Цветная фильмокопия. Продолжительность демонстрации 10 минут, — прочитал он надписи с двух сторон коробки и, раскрутив конец плёнки, посмотрел на свет. — Похоже, именно он и есть, старый советский фильм.

— А у меня мультфильм по волка и зайца, — проделав всё то же самое, я отбросила плёнку, не скрывая разочарования.

Мы вытащили все кассеты и баночки, перетрясли, заглянули в каждую, но в плоской жестяной коробке ничего, кроме коллекции старых плёнок, больше не было.

— Возможно, если найти кинопроектор и пересмотреть… — предположил Бринн.

— У бабушки был такой кинопроектор, — напомнила мама и выложила на стол из кармана ключи: — Ты ведь и так собиралась. Это от бабушкиной квартиры.

— Точно! Спасибо, мам! Спасибо, что попросила ключи, — кинулась я её обнять. — Надеюсь, в записях будет хоть что-нибудь. И всё это было спрятано не напрасно. И всё сделанное нами — тоже не напрасно.

Я отстранилась и пристально посмотрела на маму: как-то подозрительно вяленько  она обняла меня в ответ.

— Мам, что случилось? Ты из-за отца, да?

— Да что ему будет, твоему отцу, — отмахнулась она, не желая об этом говорить, возможно, при Антоне. То, что она расстроилась из-за отставки отца, было естественно, я всё понимала, хоть вида она старалась и не показывать. — Переживёт! Главное, Серёженька скоро выйдет и всё у вас образуется.

— Очень на это надеюсь, — кивнула я, не сводя с неё глаз. — Ты что-то ещё недоговариваешь?

— В общем, не зря были те разговоры в музее, — устало опустилась она на стул. — У нас новый директор. И он уже опечатал все архивы. Больше в них без его личного разрешения никому не попасть.

— Как опечатал? — потрясла головой я.

— Что значит без его личного разрешения? — бросил обратно в коробку диафильм, что просматривал на свет, Бринн.

— То и значит, — пожала плечами мама. — Всё, доступ закрыт.

— Вот чёрт! — упала я на стул, когда до меня, наконец, дошло. — Значит, остальные картины мы забрать не сможем?

Она отрицательно покачала головой, с сожалением поджав губы.

— Сука! — имела я в виду, конечно, графа Шувалова, но меня и так поняли. — Ну и ладно, — почти как мама на мой вопрос про отца, бодро отмахнулась я. — В конце концов, у нас есть Ван Эйк. У нас есть этот старый хлам, — стала я возвращать на место диафильмы. — Разберёмся.

Бринн нашёл пакет, чтобы засунуть в него жестяную коробку, и она не привлекала к себе внимание своим раритетным видом.

Это пакет он и вручил мне у двери квартиры. 

Антон остался последним, привёз и пошёл меня проводить.

Диана за весь вечер ни проронила ни слова, кажется, ни разу больше не посмотрела ни на Антона, ни на меня, и уехала с Иваном и Сашкой, хотя к маме мы вчетвером ехали на машине Бринна, она без умолку болтала с Русланом и заранее получила согласие от Антона подвести её вечером до дома, которым в итоге не воспользовалась.

Все поехали отсыпаться и отдыхать по домам.

Наш штаб был торжественно распущен.

Я тоже клятвенно дала обещала никуда не ходить и отдохнуть в выходные.  

— Может, зайдёшь? — оценив понурый вид Бринна, спросила я.

Он молча покачал головой и поднял руку, прощаясь:

— Увидимся!

— Приезжай, если что.

— Если что — обязательно, — улыбнулся он.

И ушёл.

Я закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней затылком.

Ну вот и всё.

И первый раз за этот трудный, нервный день улыбнулась, предвкушая, сколько же у меня впереди приятных хлопот. 


Ощущение, что всё вот-вот закончится, накрыло меня с головой только к вечеру субботы. 

Да, пусть не всё, что мы хотели, получилось, но Сергей свободен и скоро выйдет — это было главным.

Это наполняло всё, что я делала, предвкушением и радостным оживлением.

Вызвав службу уборки, рабочих для бассейна и зимнего сада, обеих горничных и Антонину Юрьевну, мы за день перемыли всю квартиру. Конечно, они меня отговаривали участвовать, но мне физически было необходимо занять себя чем-то простым и незамысловатым. Включить в наушниках музыку погромче, натянуть резиновые перчатки по локоть и мыть-мыть-мыть…

Я сбросила перчатки только к вечеру.

И заснула как убитая. Уставшая и счастливая.


С утра в воскресенье после плотного завтрака я отправилась по магазинам: докупить по мелочам разные безделушки в квартиру, заказать новые шторы в спальню, немного обновить гардероб. Или много…

В общем, надеюсь Сергей меня простит, но я вышла из магазина в новой шубке, мягкой, лёгкой, тёплой и «на вырост» в талии, сапогах, приятно обхватывающих ногу до самого бедра, с кучей пакетов, которые сгрузила водителю и отправила домой.

На четыре у меня был назначен приём у гинеколога.

Около пяти я вышла из аптеки, убирая в сумку назначенные им витамины для беременных. Счастливая и вдохновлённая: у нас с малышом всё хорошо.

Около шести, потратив час на заказ двенадцати букетов с доставкой на завтра, я вышла из цветочного салона и зарылась носом в божественно пахнущую композицию из белых шелестящих бессмертников, сизой душистой лаванды, тритикале — засушенных колосков ворсистого злака, щекочущих нос, и нарядных красных шишек, напоминающих о Рождестве — букет, мимо которого я просто не смогла пройти.

Остановилась на светофоре, когда позвонил адвокат.

— Во сколько? — едва не выронила я трубку от радости. — В одиннадцать? В понедельник?! Да-да-да, уже завтра, — рассеянно закивала я.

Загорелся зелёный. Потом снова красный.

Люди толкали меня, огибали, обходили, но мне было всё равно.

Завтра. В одиннадцать. У СИЗО. Мы снова встретимся.   

Когда вновь загорелся зелёный, напевая себе под нос бессмертное «шоу маст го он», я перебежала дорогу. Нет, ничего не нарушала, просто дорога была широкой, а зелёный светофор почему-то горел так недолго, что последнюю из четырёх полос всё время приходилось перебегать.

Посмотрела на часы. Шесть пятнадцать.

Мне осталось преодолеть только маленькую площадь, мощённую булыжником, прежде чем свернуть в подворотню к дому.

Но у меня было стойкое ощущение, что я не успела. 

В воскресенье, в восемнадцать пятнадцать, в пяти минутах ходьбы от дома я встретила её…


Глава 30. Моцарт


Чёртов свет снова ослепил.

Я привычно зажмурился, пока громыхали засовы, но, когда открыл глаза, в дверях камеры стояла не доктор.

— Емельяноу, — поприветствовал меня взмахом руки как вождь народов начальник тюрьмы и довольно улыбнулся. — Слегка!

— С вещами? — усмехнулся я.

— Нэт, вещы твои уже собралы, унэслы. Давай, давай, гаспадин сэнатор, шэвэлы ногами. Жена уж заждалась.

— Жена?! — я резко подскочил и скривился от боли.

Но разве могла меня остановить сейчас какая-то боль. Или босые ноги. (Ни тапочки, ни другую обувь мне никто не догадался принести — по камере до толчка и «кормушки» я ходил босиком). Плевать!

Так босиком я и пошёл по коридору следом за начальником, не веря в реальность происходящего.

Сенатор?! — не укладывалось у меня в голове.

Жена?! — сердце выпрыгивало из груди от радости.

Так босиком я и шагнул в снег.

Зажмурился, ослеплённый светом, белизной, первозданной красотой, чистотой морозного дня. Поплотнее запахнул так и не ставший родным арестантский казённый халат.

И пошёл.

Не чувствуя ни холода, ни страха. Ни сожаления, с чего-то подумав, что ведут меня не на выход, а на расстрел. Да и вообще это очередной сон. Слишком уж бойко шагал начальник тюрьмы. Слишком уж послушно семенили рядом конвойные, чтобы всё это было правдой.

Меня даже не посмели одёрнуть, когда я остановился и поднял голову попрощаться. С небом, сегодня жиденьким и каким-то особенно белёсым на фоне сияющего солнца. С небом, какое бывает только в застенках — теперь я точно знал.

Оно одно слышит молитвы из-за заборов с колючей проволокой, одно заглядывает по утрам в зарешеченные окна, одно даёт свет, надежду и веру в свободу.

Солнце бывает не каждый день, а небо — всегда.

Спасибо, низкое арестантское небо! Спасибо за всё! И… прощай!

— Который сейчас час? — спросил я у робко застывшего конвоира, не посмевшего ни подогнать меня, ни окликнуть ушагавшего далеко вперёд «хозяина».

— Одиннадцать.

— А день недели?

— Понедельник, — кашлянул он.

— Какой удачный день, чтобы начать всё сначала, — усмехнулся я.

И знал, что нельзя бежать по территории, но всё равно побежал, бросая вызов этой нереальности.

С крыши сорвалась стайка голубей и взметнулись в небо, взмахнув на прощанье сизыми крылами. Я проводил их глазами.

Болезненно занывшие с мороза ступни заныли, отогреваясь в тёплом помещении всё же заставили меня поверить в происходящее.

— Вы меня ни с кем, случайно, не перепутали, Пётр Николаевич?

— Ну шо вы, господын сэнатор, как можно. Вот тут и бумагы, всэ подписаныи, адвокат ваш прынёс. А вот тут вам жэна вещычки собрала, — как отец родной высыпал он из двух огромных пакетов шмутьё. Всё новое. С этикетками.

Но зачем новое? Чем Женьке не понравилось старое? — кольнуло сомненье. Но я так боялся сейчас спугнуть удачу и разрушить это блаженное помутнение рассудка, что просто отогнал сомненья.

Улыбался, застёгивая новые джинсы. Улыбался, с трудом натягивая на туго спелёнутую эластичными бинтами грудь свитер с капюшоном. Не смог вот только нагнуться, чтобы зашнуровать дорогие ботинки из мягкой кожи, просто всунул в них босые ноги. Но тут снова подсуетился господин начальничек — помог. Не погнушался даже коленопреклонённой позы. Он же накинул мне на плечи строгое длинное пальто. Оторвал ярлык. Похлопал по плечу.

Последними на подживший сломанный нос я нацепил тёмные солнцезащитные очки, что так удачно прикрыли остатки синяков под глазами, и посмотрел поверх оправы на «хозяина» тюрьмы.

— Ну, вы это, Сэргей Анатолыч, не держыте зла, — мялся он. — Я же чэловэк подневольный, сами понымаете. Уж поспособствуйте там, замолвите словечко. Я ж к вам со всэй душой.

— Перед кем замолвить? — смотрел я на него пристально, отмечая и осунувшийся с нашей последней встречи вид, и повисшие усы.

— Ну, как мы с вашеу супругой договорылись.

Я понятия не имел о чём он мог договориться. С Женькой?! И теперь уже сомненье переросло в тревогу. Но что бы я ни чувствовал, я ничего не собирался обещать.

— Там видно будет, — кивнул я, всё ещё не веря, что меня сейчас просто так отпустят.

Но начальник тюрьмы проводил меня лично.

Скрипя открылись двери.

Преодолев последний рубеж, я шагнул на свободу…


Зажмурился, чуть не ослепнув, не оглохнув от вспышек камер и гула приветствующих меня голосов.

Что происходит, чёрт возьми?

— Сергей Анатольевич!... Господин сенатор!.. Как вы можете прокомментировать… — неслось со всех сторон.

Щёлками затворы объективов. В лицо мне лезли меховые микрофоны. Мелькали цветные таблички телеканалов на длинных ручках. Привлекая к себе внимание, лезли вперёд самый рьяные из журналистов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но всё это я видел лишь мельком. Пользуясь тем, что стою на крыльце и небольшом возвышении, я скользил глазами над толпой, высматривая любимые лица.

И понял, как жестоко ошибся, когда первым увидел ярко-красное пятно.

Евангелина.

Блядь! Всё оборвалось в груди. Чёрт бы тебя побрал, Ева! А ведь на какую-то счастливую долю секунды где-то в глубине души, я ведь поверил, что меня встретят свои.

Уж лучше бы я сбежал. Лучше бы меня выкинули в мешке для трупов. По этапу в Воркуту и на двадцать лет в колонию строго режима. Что отыграет этот, самый мрачный из моих сценариев, тот, где я буду по гроб жизни должен красноволосой суке за то, что она меня вытащит из тюряги, я никак не ожидал.

Но увы, это была Ева. Грёбаная Ева.

Ева стояла у чёрной тонированной машины на той стороне дороги.

Но смотрела не на меня.

Смотрела на другую такую же машину. Из неё только что вышли четверо крепких парней, одетых в чёрное. Один держал за руку девочку в тёплой розовой куртке и белой шапочке. Увидев Еву, малышка рванула к ней. Та присела, поймала её, подхватила на руки, прижала к себе.

А потом, с помощью амбалов, что расталкивали толпу, пошла мне навстречу с девочкой на руках.

Я поймал себя на позорном порыве спрятаться обратно за ворота.

Я поймал себя на желании проснуться снова в камере.    

На заманчивой идее взять в заложники какого-нибудь особо рьяного журналюгу, пробить себе дорогу и сбежать на его машине.

На навязчивой мысли совершить акт самосожжения, чтобы эта красноволосая баба вспыхнула вместе со мной, и утащить её за собой в ад.

Но у неё на руках был ребёнок, а я слишком хорошо понял сцену с передачей девочки.

Но, пожалуй, это было единственное, что я понял.

А потом где-то сбоку хлопнули двери нескольких машин.

Меня непреодолимо потянуло повернуться в ту сторону, и я увидел… Женьку.

Святые угодники, она стала ещё краше за эти дни. Куталась в пушистый меховой воротничок. Эта пятнистая шубка из рыси так ей шла. К стройным ножкам, затянутым в чёрную кожу сапог. К растрёпанным ветром волосам. К этому взгляду, что всегда пробирал меня до костей. Взгляду, что держал и не отпускал.

Родная! Качнулся я рвануть к ней сквозь толпу со всех сил, но не успел.

— Привет, милый! — ткнулись в мою давно небритую щёку губы Евангелины. — Дёрнешься в ту сторону, — зашептала она мне в ухо, изображая долгожданную встречу, — и в твою блондиночку выстрелит снайпер.

— Ты блефуешь, — скрипя зубами, принял я её объятия, оценивая расстояние до многоэтажек.

— Не только ты умеешь использовать близость жилого массива, — шипела она. — И я жду пылких объятий.

Я провёл рукой по мёрзнущей лысой голове, прежде чем слегка обнять её в ответ. Сука, они ведь могли. Могли разместить хоть несколько десятков стрелков. Женьку, конечно, прикрыл Иван — он профессионально всегда занимал позицию на линии огня. Но я никого не готов был потерять.  

— Хочешь проверить? — усмехнулась Ева, читая мои мысли. — Я могу подать сигнал и тогда первым пристрелят мальчишку. Или собаку у него на руках. — «Антон? Перси?» — теперь я видел всех. — Нет? Тогда улыбаемся и машем, — вручила она мне ребёнка, картинно вытирая слёзы.

Ангелок в белой шапочке с торчащими из-под неё белокурыми волосёнками, пристально изучал меня ясными голубыми глазками.

Тяжёлый шестилетний ангелок.

— Это ваша дочь?.. Господин Емельянов, это ваша девочка?.. — с новой силой защёлкали камеры, когда малышка обхватила меня за шею и выбила искры из глаз, лягнув в сломанное ребро. — Как её зовут?.. Детка, как тебя зовут?

— Алёнка, — выпалила она с детской непосредственностью, крепко вцепившись в моё пальто.

Я натянул улыбку, позируя рядом с Евангелиной, но это было единственное, что журналисты получили от меня. Им позволили нащёлкать столько фотографий, сколько они хотели, а потом огорошили новостью, что Евангелина моя жена.

После её заявления послышался гул изумления, удивления, оживления.

— Как давно вы женаты?.. Почему господин Емельянов вас скрывал?.. — посыпались новые вопросы.

Все до единого ответа, что давала моя «жена», стали для меня куда большей неожиданностью, чем для жаждущих сенсации писак.

Я держал непроницаемое лицо, спрятав глаза за тёмными очками, отвечал, как попугай «без комментариев» и чувствовал себя как полный дурак.

Нет, как полный мудак. Потому что видел, как покачал головой и сплюнул Бринн, отдав Перси Ивану. Опустил голову Нечай, проведя ладонями по лицу. Снял шапку, как при покойнике адвокат и развёл руками. Отвернулся и в сердцах пнул колесо машины Шило.

Не сделала ни одного движения только моя девочка, молча провожая меня глазами.

Парни, родная моя, если бы я знал, что происходит, если бы понимал… но я не могу подставить вас под обстрел, не могу так рисковать.  

— Ты с ума сошла? — первое что я спросил, когда, словно пройдя сквозь строй, мы оказались в машине. — Что это за бред? Что за представление ты устроила? — выворачивал я голову, чтобы ещё раз увидеть ту, что осталась там, за тонированными стёклами.

— Заткнись, Емельянов, — забрала у меня Евангелина испуганного ребёнка. — Просто заткнись. Или нет, лучше скажи мне «спасибо», — она прижала к себе девочку. — Всё хорошо, малыш. Всё хорошо. Мамочка с тобой, теперь всё хорошо, — раскачивалась она, целуя девочку в макушку. А потом зло глянула на меня.

— За что сказать тебе спасибо? — напрягся я.

— За то, что я так быстро нашла твоё слабое место, — усмехнулась она. 

Я был оглушён, растерян, сбит с толку, едва терпел боль, что доставляли мне сидячая поза и одежда. Замёрз, не понимал, что происходит, но от этой её фразы ледяной пот покатился у меня по спине.

— Да поехали уже! — рявкнула Ева на водителя. Машина наконец тронулась.

— Что ты сделала? — едва сдержался я, чтобы не назвать её «тварь» при ребёнке.

— Ничего, — паскудно улыбнулась она. — Просто разбила ей сердце.

 Глава 31. Евгения


— Что это блядь за нахуй? — снова пнул колесо машины Шило, когда кортеж, увозящий Моцарта, уехал.

Журналисты тоже разъезжались. Несколько самых любопытных было направились к нам, но люди Шило их вежливо оттеснили и они не стали настаивать.

— Сука, что это за бред? — поставил Иван на землю Перси и вытряс из пачки очередную сигарету.

— Олежа, что мы сделали не так? — спросил Шило и тоже потянулся за сигаретой.

— Всё мы сделали так, Андрюха, — поднял воротник чёрного пальто Нечай. — Но это же Моцарт. Он никогда ничего не раскрывает до конца.

Я усмехнулась. Как же он был сейчас прав: ничего и никогда до конца.

— Кто-нибудь вообще что-нибудь понимает? — закурил даже Антон.

— Судя по количеству курящих, я понимаю, что нас всех только что жестоко выебли, — усмехнулся Шило.

— Андрей, — укоризненно покачал головой Валентин Аркадьевич, показывая глазами на меня.

Но это было лишне.

— Почему мы просто не пошли его и не забрали? — спросила я.

— Потому что он поднял руку и потёр лысину, — ответил Андрей.

— Это значит, чтобы мы стояли на месте и ничего не предпринимали, — пояснил Нечай.

— Да откуда взялась эта красноволосая баба? — не унимался Антон. — Кто-нибудь знает?

— Я знаю, — подняла я руку, словно беря слово. — Но, простите, просто не могу сейчас говорить.

— Жень! — выкинув сигарету, кинулся ко мне Антон, когда я открыла дверь машины. 

— Пусть водитель отвезёт нас с Перси домой, — покачала я головой, останавливая его, — Валентин Аркадьевич всё объяснит.

Пропустила вперёд себя рыжую жопку и залезла в машину.

Рядом на сиденье стоял баул с вещами Сергея, что отдали адвокату, когда он ходил на пропускной пункт и общался с начальником тюрьмы. Перси обнюхивал его, запрыгнув на сиденье. А ещё адвокат принёс записку, что лежала сейчас у меня в кармане. Там был написан адрес и всего три слова:

«Он будет там».

Я сжала записку в руке.

— Домой, — ответила на вопрошающий взгляд водителя.

А когда машина тронулась, закрыла глаза, вспоминая вчерашний день. 

Воскресенье. Восемнадцать пятнадцать. Вчера в пяти минутах ходьбы от дома я встретила её…


Я узнала эту женщину даже во сне, хотя знала о ней только из письма.

Наяву она оказалась ещё интереснее: высокая, стройная, изящная, деловая, воинственная. Амазонка — почему-то первое, что пришло мне в голову, глядя на затянутые в конский хвост алые волосы и покачивания бёдер. Та-так! та-так! — двигались они в такт звуку, что отбивали тонкие каблучки, когда она шла мне навстречу.

Мы встретились по центру площади. Мне осталось преодолеть только это замощённое булыжником пространство, прежде чем свернуть в подворотню к дому. Но у меня было стойкое чувство, что я не успела. Хотя и понимала, что она ждала меня здесь не просто так и всё равно бы дождалась — Сергей предупреждал, что она захочет со мной встретиться.

— Евгения? — остановилась она.

— Евангелина, — парировала я.

Её брови удивлённо взлетели вверх.

Да, застать меня врасплох у неё не получилось — спасибо письму Моцарта.

— Жена Сергея, действующая, — протянула я ей руку. Моё отличное настроение просто требовало немного поёрничать.

— Жена Сергея, законная, — ответила она и гаденько улыбнулась. — Приятно познакомиться.

— В каком смысле законная? — усмехнулась я. Ей всё же удалось меня удивить.

— В самом прямом, — она разочарованно поджала губки. — Неужели этого он вам не сказал?

— Чего именно? — искренне не понимала я.

— Что уже женат, — усмехнулась она. — Неужели не упомянул обо мне, когда предлагал руку и сердце?

Обмен моими нелепыми вопросами и её ответами, даже не язвительными, а наоборот, покрытыми лёгким налётом жалости, продолжился в ближайшем кафе, где она достала из папочки и выложила передо мной гербовую бумагу с печатью и водяными знаками.

— Свидетельство о заключении брака? — прочитала я вслух, совсем сбитая с толку.

Глаза заскользили по буквам:

Емельянов Сергей Анатольевич, гражданин Российской Федерации, русский… Неберо Евангелина Александровна… бла-бла-бла… заключили брак 14 ноября…

Всё поплыло у меня перед глазами, но я ещё способна была считать: семь лет назад.

Я онемела, когда она положила передо мной нотариально заверенную копию.

— Уверена, вы захотите проверить. Облегчу работу вашему адвокату.

— Но… — я не знала, что сказать.

— Какой милый букетик, — подняла она, положенные на стол цветы. Понюхала. — А какой дивный запах. Обожаю сухую лаванду. Она пахнет намного мягче, чем свежая, в ней появляется полынная нотка, горчинка, отчего она только выигрывает, не находите?

Единственное, что я находила — это совпадение оттенка крашеных шишек с её чёртовыми зловеще-кровавыми волосами.

— Вы же понимаете, что я не могла не вмешаться, узнав, как вопиюще несправедливо, даже жестоко поступил с вами Сергей, — соболезнующие нотки в её голосе.   

 — Простите, но… — покачала я головой, отказываясь верить в происходящее.

Перед нами как раз поставили бутылку воды и два стакана. Сочувствующе покачав головой, амазонка открыла бутылку. Вода громко забулькала, наполняя стакан.

— Пейте! — женщина демонстративно поставила его передо мной.

— Я не хочу, — отодвинула я воду.

— А я говорю: пейте, — вернула она на место стакан. — Это ещё не всё.

О, чёрт! Нет! Нет-нет-нет, уговаривала я себя, но почему-то знала, что она сейчас достанет.

Эта мысль мелькнула всего за доли секунду до того, как она положила передо мной фотографию, но я знала.

— Наша дочь, — толкнула она по столу снимок, словно флэш-рояль, объявляя свой окончательный бесповоротный выигрыш, и ласково, любя улыбнулась. — У неё папины глаза, правда? Сейчас ей шесть.

Белокурая, похожая на ангелочка девочка с серо-голубыми глазами и восхитительными ямочками на пухлых щёчках. Её личико словно выжгли у меня на сетчатке. Я могла бы закрывать глаза, открывать — это ничего бы уже не изменило.

Та самая девочка, что Сергей только что держал на руках.

Та, с которой ушёл в машину и уехал…

Его дочь.

Улыбчивый ни в чём не повинный ангелочек на фотографии был в светлом платьишке, с букетом ромашек в руке, бликами солнца в волосах, носочках с кружавчиками и туфельках на ремешках.

Я выпила залпом полстакана, не желая сдаваться. Отказываясь верить, что он мог так поступить… нет, не со мной, с этой девочкой.

— А Сергей знает про дочь? — выдохнула я, неаккуратно стукнув донышком о стол: руки тряслись.

— Теперь — да, — она виновато пожала плечами. Ясно, он просто не знал. — Я не хотела портить ему жизнь. Мы плохо расстались, и лишь потом я узнала, что беременна. Но меня так потрясло известие, что он женился при живой жене, — она вздохнула. — Что просто не могла остаться в стороне.

— Как... — ком снова подступил к горлу, я схватилась за стакан, но не подняла. — Как её зовут?

— Как он хотел, — видимо, решив меня добить, уж не знаю, намеренно или нет, она положила передо мной письмо, согнув его так, чтобы нужная строчка оказалась верхней.

Этот почерк я просто не могла не узнать.

«… если будет девочка, назовём её Алёнка. А если первым родится мальчик — имя выберешь ты…»  

     Я хотела читать дальше. Хотела видеть письмо, что он ей написал, от первой и до последней буквы, но Евангелина не позволила мне увидеть ничего, кроме нескольких строк ниже, где было написано, что школу детям Сергей выберет сам, и подойдёт со всей ответственностью сумасшедшего отца (даже не сомневаюсь, что он будет совершенно безумным отцом) к этому выбору, а вот уже университет — по её усмотрению.

— Он всё ещё пишет письма, да? — покачала Евангелина головой, правильно оценив мой застывший взгляд. — Он всегда был таким старомодным и таким трогательно убедительным.

Она встала, легко закинув сумку на плечо.

— Надеюсь, ещё раз объяснять, что ваш брак не имеет юридической силы — лишне? Он мой законный муж, у нас семья и ребёнок, а ты ему никто, — бросила она на стол купюру в оплату за воду и сочувственно покачала головой: — Глупая, наивна, доверчивая девочка. Забудь о нём. Он же сказал: «Перестать думать, что всё могло быть иначе. Что у вас могло быть будущее. Забудь меня, малыш. И живи дальше», — процитировала она слова, что он мне сказал в тюрьме, прощаясь.

Но откуда она?.. Он ей рассказал? Я подняла на неё глаза.

 — Как тебе ещё понятнее объяснить? — передёрнула она плечами. — Какие бы красивые слова он ни говорил, чего бы ни обещал — он просто тебя поимел, детка. Ты поверила пустым обещаниям женатого мужика, — смерила она меня взглядом как жалкую, отвергнутую, обманутую любовницу и уточнила: — Что бы между нами ни происходило — давно и добровольно женатого. На мне, — усмехнулась она и, круто развернувшись, пошла прочь.   

Забудь меня, малыш. И живи дальше…

Забудь меня…

И другие его слова, что он сказал раньше, в камере, вспомнились мне сейчас:

Иногда это всё меняет. И ребёнок становится важнее всего остального…

А ещё слова дежурной надзирательницы, что жена к нему уже приезжала.

Вчера, даже если бы могла говорить, я не знала, что крикнуть Евангелине вслед.

Но я не могла. И наверно, выглядела глупо, открывая и закрывая рот, из которого не вырывалось ни звука, как выброшенная на берег рыба, но именно так я себя и чувствовала.

Всё, что я должна была ей сказать — всё это пришло мне на ум позже. Когда, покачивая конским хвостом алой масти и стройными бёдрами, она скрылась за дверями кафе и меня словно включили.

— Да пошла ты! — выкрикнула я, пугая посетителей.

Плевать, что обо мне подумают.

— Да пошла ты! — бубнила себе под нос, когда неслась через подворотню домой.

И расхаживая по комнате, прижимая телефон к уху, снова и снова повторяла то же самое, как мантру, как молитву, как чёртово заклинание: да пошла ты, да пошла ты, да пошла…

— Валентин Аркадьевич! — буквально выкрикнула я. — Я сейчас пришлю вам снимок. Одну интересную бумажку… Какую? — я усмехнулась. — Вы сами поймёте, когда получите. И сами поймёте, что с ней делать. Перезвоните мне, хорошо?

Я сфотографировала свидетельство о браке, что вручила мне красноволосая сука, и отправила ему.

И, ожидая реакции адвоката, всё ходила и ходила туда-сюда как маятник по комнате.

Перед глазами стояло её распростёртое на кровати тело, разметавшиеся по простыням красные волосы, блики свечей по стенам, что теперь казались мне зловеще чадящими. А по стенам словно ползли настоящие змеи, а не светильники…

Вздрогнула от звонка.

— Евгения Игоревна, — растерянный голос адвоката. — Я, конечно, всё перепроверю, сделаю запрос, всё лично уточню и разузнаю, но… я даже не знаю, что сказать. Ничего, кроме того, что это какая-то чудовищная ошибка, или злой розыгрыш, или нелепица мне просто не приходит на ум. Где вы взяли это свидетельство? Даже ещё с печатью нотариуса?

— Ну, приезжайте, я вам эту бумажку прямо с синими печатями вручу, она у меня на руках, если вы мне не верите.

— Да вам-то я как раз верю. В голове не укладывается абсурдность ситуации, — явно был он взволнован не меньше меня. — У меня к вам только одна просьба. Евгения Игоревна, пока я всё не проверю, пожалуйста…

— Это лишне, Валентин Аркадьевич, я ничего и не собираюсь предпринимать, пока не поговорю с Сергеем, — ком опять подступил к горлу, но я его проглотила, распрощавшись с адвокатом.

Швырнула в урну букет: алый цвет шишек теперь был мне ненавистен.

Сверкающему чистотой и уютом дому в тот момент я была благодарна за то, что он пустой: все разъехались по домам.

Забудь меня…

Глупая, я так радовалась, что этот дом перестал быть штаб-квартирой, что теперь это наш Дом. Дом, который ждёт и готовится к возвращению хозяина.

Я вышагивала по длинному коридору взад-вперёд всю ночь не в силах остановиться, не зная, что думать, что делать.

Я знала точно только одно: что я приеду в СИЗО к одиннадцати часам.

Что я увижу его во что бы то ни стало.

И я увидела…

— Ну вот и поговорили! — сказала я Перси, запуская пса в квартиру.

Цветы уже доставили. Нарядные букеты стояли в каждом углу и благоухали на всю квартиру.

Я сползла по стене на пол прямо в прихожей, закрыла руками лицо и заплакала.


Глава 32. Моцарт


— Что ты сделала? Что, твою мать, ты сделала? — не орал, скорее шипел я в ярости.

— Видел бы ты со стороны, как скрипел зубами, когда я читала письмо, что тебе написала твоя блондиночка, — сняв шапку, Евангелина разбирала руками волосы дочери и явно глумилась надо мной, довольная произведённым эффектом. — А с какой гордостью выгнул грудь, когда сказал, что счастливо женат. Это так смешно: влюблённый мужик. Но влюблённый Моцарт — смешно втройне, — она засмеялась.

— Рад доставить тебе столько удовольствия, но я задал вопрос.

— Да ничего особенного, Сергей. Ты же видел: она жива, здорова. А что смотрит теперь на тебя как на плевок — так заслужил, — хмыкнула она и крикнула водителю. — Здесь направо!

— Ты ей сказала, что я женат на тебе? А это наша дочь? — не сказать, чтобы я сам не догадался, всё это она уже заявила журналистам, просто боялся, что Женьке от себя она добавила что-то ещё. Какие-то подробности, которым моя гордая девочка поверила.

— Ты считаешь этого мало? Бедная, она была так потрясена, когда увидела Алёнкино фото. А представь каково ей сейчас, когда ты ушёл с дочерью на руках и со мной в обнимку. Согласись, это было жестоко, но гениально — разбить ей сердце.

— С этим я неплохо справился и без тебя, — выдавил я сквозь зубы, и стиснул их так, что они едва не крошились.

Сука! Как же хотелось стиснуть руки на её шее и придушить эту змею. Развеять её в пыль, прах, пепел.

 Я пристально посмотрел на девочку у неё на руках.

— Но наблюдать, как корчишься от боли ты — удовольствие куда большее, чем видеть трясущиеся руки и побледневшее личико твоей принцессы, — гаденько засмеялась она, и девочка у неё на руках радостно улыбнулась в ответ, видя счастливую мамочкину улыбку. — Она так самоотверженно за тебя сражалась, эта храбрая наивная глупышка, а в итоге осталась с открытой раной в груди. Так что считай, мы в расчёте. Я удовлетворена.

Ну это мы ещё посмотрим.

Я вытер испарину, проступившую на лбу и приоткрыл окно, чтобы не грохнуться в обморок от слабости и не напугать ребёнка. Голова кружилась. К горлу подступила тошнота.

Пока я просто принимал правила игры и выяснял, что происходит.

— Она не моя дочь, да? — отвлёк я Евангелину от воркования над ребёнком.

— Нет. Но теперь для всех — твоя.

Я едва сдержал вздох облегчения. Слава богу, на одну дочь меньше. Я и с одной ума не приложу что делать. А это несчастное дитя не вызывало у меня никаких чувств. Разве что сожаление. Втянуть ребёнка в свои игры? Да ты не мать — ехидна. Я скривился и отвернулся к окну, пока эта самка колючего утконоса продолжала:

 — Везде, по всем новостям, блогам, каналам будут крутить кадры твоего триумфального освобождения, историю твоей тайной семьи, что ты берёг как зеницу ока. А ещё историю нашей всепоглощающей любви и цитировать строки твоих писем. И каждый раз, видя наши фото на экране, она будет корчится от боли и втыкать в твою фотографию новый дротик. Эх, надо было подсказать ей про дротики. Я делала именно так.

— Одного. Письма, — уточнил я. — Которое ты порвала.

— Как же плохо ты меня знаешь, если думал, что я рвала твоё письмо.

 Как же плохо ты знаешь меня, если думаешь, что я покорно проглочу всё, чем ты пытаешься меня кормить и давиться.

Это был бесспорно умный ход, чтобы сбить журналистов с темы побега и коррупции тюремной системы — теперь они будут обгладывать мои кости и обсасывать подробности мыльной оперы, которую она сочинила о моей жизни.

Но всё это бла-бла-бла, Евангелина Неверо: чего ты самом деле добиваешься, я пока так и не понял.

— Куда же мы едем, если это всё, чего ты хотела? — я повернулся.

Если наговорить про меня небылиц и злорадствовать как тупая ревнивая баба — верх твоего удовольствия, то либо я сильно в тебе ошибся, либо у тебя прогрессирующее разжижение мозга.

— Обменяю тебя у графа Шувалова на свою няню. А остальное меня не касается. Таков был уговор.

— На няню?

— Ты бы знал, как в наше время трудно найти хорошую няню, — равнодушно пожала она плечами.

А вот это как никогда было похоже на правду. И на Еву, хладнокровную, расчётливую и прагматичную, которая всегда знает, чего хочет, и это обязательно имеет ценник. Как пальто, в котором я сейчас сидел.

— Зачем же было так тратиться на меня? — поправил я рукав.

— Не хотела, чтобы мой муж выглядел как оборванец, — скривилась она. — Ты же наверняка вышел бы в своём неизменном спортивном костюме.

— Значит, Шувалов взял в заложницу няню? Этим я обязан твоей неусыпной заботе эти дни?

— Ты мою заботу не заслужил ничем, — обожгла она меня взглядом. — А Шувалов забрал мою дочь, вместе с няней. И мне пришлось вертеться.

— Забрал твою дочь, чтобы ты вытащила меня?!

— Сначала план был другим: я должна была заставить тебя отдать ему то, что он хочет, и ему было всё равно, где ты сгниёшь потом. Но потом он вдруг решил, что в тюрьме ты ему неинтересен, и грязную работёнку по твоему вызволению поручил мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Так уж и вдруг. Я усмехнулся. Вдруг, деточка, бывает только «пук», подмигнул я внимательно изучающей меня девчонке. «Вдруг» случилось, когда я понял, что мне есть что терять и сделал графу предложение, от которого тот не смог отказаться.

— Что же ты сделала?

Она засмеялась.

— Честно? Ничего. Просто ждала, когда твоя команда всё сделает сама. И они сделали. А я просто появилась в нужном месте в нужное время. И всё.

— То есть своему чудесному освобождению и сенаторскому мандату я обязан не тебе, а своей команде? — наконец услышал я то, что резко подняло градус моего настроения.

— О, да. Они прямо костьми ложились, чтобы тебя вытащить. Я же говорю, твоя блондинка старалась. Барановский потом два дня заикался, как она его уделала. А ты, — она смерила меня брезгливым взглядом. — Ты предал её, мудак. Ты всех их предал. И сейчас предашь ещё больше, когда всё, за что они боролись, спасая от Шувалова твои говняные секреты, сам же ему и отдашь.

Я не понимал о чём она говорит. Зато понимал, что изолировали меня в карцере, не дав ни с кем даже словом перемолвится, не зря, а именно для этого: чтобы я ничего не знал.

— Слушай, я тут всё пытался понять: чем ты так приглянулась Шувалову, что он взял тебя в свою команду? Слишком хорошо разбираешься в предметах искусства? Имеешь подход к начальнику тюрьмы? Или любишь пудрить мозги упитанным политтехнологам?

Я бы сказал грубее, через какое место Евангелина нашла подход к Барановскому — у меня было слишком много свободного времени на размышления, чтобы не понять, откуда росли ноги у внезапной упёртости Мишеньки, — но с нами был ребёнок, приходилось подбирать слова.

 — А ещё курирую коллекцию Вальда и имею к тебе личные претензии, — смерила она меня взглядом, подтвердив все мои самые смелые предположения.

Бог с ним с Барановским. Того я даже мог понять: не часто ему перепадает внимание таких женщин, как Ева. Поплыл Миша, решил в героя поиграть.

И как узнала про него Евангелина — понятно, всё от того же начальника тюрьмы. Не зря она ходила в СИЗО как к себе домой, а Барановский единственный, кто приезжал ко мне с адвокатом.

С начальником тюрьмы мы ещё разберёмся. Выясним на каком коротком поводке она его держит.

Главное, что я из этого услышал: Вальд. Скрипка Вальда. Коллекция Вальда. Его знакомство с отцом Шувалова. Всё явно шло оттуда. Вот куда следовало бы копнуть поглубже.

— Зря ты не улетел со мной в Швейцарию, — бросила на меня короткий взгляд Ева.

Зря я связался с тобой семь лет назад. Вот что точно было зря.

— Мне показалось, ты не очень хотела, — скривился я от боли, слегка меняя позу.

— Как раз хотела. Хотела убедиться, что ты этого не сделаешь, — гаденько улыбнулась она. — Так любишь свою блондиночку, что ни за что не совершишь такой опрометчивый поступок, как побег, и лишишь себя возможности быть с ней.

— Значит, не было никакого самолёта? — пропустил я мимо ушей её выводы, и как тот настойчивый старик снова и снова забрасывал вопросы, как невод в море.

— Я не повторяю своих ошибок. А в эту игру с самолётами мы с тобой уже играли.

Пришёл невод с одною тиной.

— В этом мы с тобой похожи.

— Самолёт, новые документы, новое имя, Швейцария — всё это было не сложно, Сергей. Но, — скривилась Евангелина, — это противоречило моим планам.

Зацепился за что-то невод. Хоть и не тексту, но ведь зацепился.

— Что же входило в твои? Ну кроме того, чтобы я мучился и всё это бла-бла-бла.

— А я мучилась, когда ты меня бросил. Так что это месть, милый.  Упоительно сладкая, долгожданная, справедливая месть. Ты же знал, как меня обидел? Так чем такой ответ тебя не устроил?

Блядь! Пришёл невод с травой морскою.

— Месть? Серьёзно? — засмеялся я. — Мстят, Ева, за нелюбовь, за любовь не мстят. А у нас не было ни того, ни другого. Мы просто прекрасно провели вместе время и могли бы провести ещё немного так же хорошо и всё, а потом всё равно бы расстались. Большего между нами никогда не было, как ни старались мы себя убедить в обратном.

— Говори за себя! — фыркнула она.

— Я тебя умоляю, — покачал я головой. — Хорошо. Тогда один простой вопрос: чья она дочь?

Евангелина крепче прижала к себе малышку.

— Тебя это не касается.

— Ещё как касается. Ты же так меня любила, что не забыла до сих пор. Так любила, что параллельно со мной спала ещё с кем-то, от кого и залетела. Вот такая она, любовь, да? — усмехнулся я.

— Не параллельно, а после.

— Серьёзно? Что прямо в самолёте? — хмыкнул я.

Но она вдруг дёрнулась как от пощёчины.

— Да неужели? — Я невольно раскрыл рот. Пришёл невод с одною рыбкой, с непростою рыбкой, — золотою. — С кем? Со стюартом? С пилотом? С кем из них ты так рьяно кинулась мне мстить, что даже забыла о презервативе?

Она скрипнула зубами.

— С капитаном воздушного судна. И заткнись!

Я имел право рассмеяться. Громко. В голос. Но проклятые сломанные ребра, что едва поджили, испортили мне всё удовольствие.

— Заезжайте прямо в ворота, — отдала Евангелина последнее указание водителю, когда мы подъехали.

Там в роскошном особняке, с закрытым на зиму фонтаном и жухлыми клумбами, засыпанными свежим снегом, нас встретил его хозяин — граф Шувалов собственной персоной.

Глава 33. Евгения


Я сбрасывала в чемодан вещи, когда в комнату заглянула Антонина Юрьевна:

— Женечка, обед-то к какому часу подавать?

— Не знаю. Просто готовьте. Уверена, Сергей Анатольевич приедет голодный и будет рад любому вашему блюду любой степени прожарки, — улыбнулась я доброй женщине, которая умела всё понимать ни о чём не спрашивая. — Да, и пару больших полотенец добавьте в ванную. Может, пену, свечи. Думаю, по ванне он соскучился не меньше.

— Хорошо. Обязательно, — теребила она в руках кухонное полотенце. — Я могу чем-нибудь вам помочь? — кивнула на чемоданы.

— Боюсь, нет, — бросив стопкой вынутое из комода бельё, я хлопнула крышкой, защёлкнула замки и села на кровать.

Потрепала притихшего Перси.

— Ты, засранец, зачем опять объелся? — покачала я головой. Он виновато спрятался за ногами Антонины Юрьевны. Я погрозила ему пальцем и встала. — Следите за ним. Я мешок с кормом, что он перевернул, поставила повыше на полку — он стащил его утром, пользуясь тем, что было не до него. Пусть до вечера посидит голодный.

— Как скажете, — кивнула она.

— Ну и вроде всё. Если что-то забыла, потом заберу. А нет, так и нет.

Она вздохнула и раскинула руки.

Да, на дорожку посидела, обнимемся.

Я прижалась к тёплой мягкой груди, а потом не глядя, чтобы не расплакаться, схватила чемодан и повезла в прихожую.

Антонина Юрьевна вывезла второй.

Водитель помог забросить вещи в багажник.

— Куда едем, Евгения Игоревна? — спросил он, глядя на меня в зеркало заднего вида. И я хотела назвать адрес квартиры, которую только что сняла, но рука в кармане наткнулась на записку.

Конечно, Он мог уже уехать.

Мог вообще поехать не туда.

Мы можем разминуться. Сколько времени прошло: час, два?

Но кого я обманывала?  

 «Он будет там» — звучало как заклинание, против которого я была бессильна.

 Я задам только один вопрос. Только один, уговаривала я себя, когда водитель молча кивнул на названный адрес и выехал из подземного гаража.

Я спрошу: это правда?

Нет: зачем? А, может: за что?

Или ни о чём не буду спрашивать, просто посмотрю в глаза и всё.

Просто прикоснусь. Последний раз вдохну его запах.

Удостоверюсь, что у него всё хорошо.

«…она будет лгать, хитрить, изворачиваться, смеяться тебе в лицо, искажать правду, складно и убедительно рассказывать обо мне небылицы… тебе очень захочется в них поверить… но, заклинаю тебя, малыш, не верь ни единому её слову…» — умоляло его письмо.

Если бы не оно, наверное, меня бы здесь уже не было.

Но дело было не в ней, не в этой женщине, говорила ли она правду или лгала — в нём. Всё, что он хотел сказать — он сказал до её появления, в нашу последнюю встречу в тюрьме.

Забудь меня, малыш. И живи дальше…

Я ехала не ради неё, просто не хотела, чтобы между нами осталась чужая ложь.

— Здесь ворота, Евгения Игоревна, — остановился водитель перед запертой ажурной решёткой.

Но я видела не припаркованные за ней знакомые тонированные машины, не почти растаявший на клумбах свежий снег: он шёл всю ночь, а пролежал так недолго, не фонтан: его величественные классические очертания угадывались под слоем брезента, я видела женщину, что стояла у ворот.

— Ничего, я пройдусь, — открыла я дверь машины.

Спрыгнула на асфальт. Проводила глазами, освобождающую проезд машину. А потом повернулась:

— Целестина?

— Я же сказала: тебе дадут адрес. Не ходи к нему, — покачала она головой.

Её густые чёрные как смоль волосы всё так же скрывали один глаз.

Эля поёжилась от холода, словно долго стояла на улице.

— Ты сказала: не ходи. А я приехала, — упрямо вскинув подбородок, я открыла скрипучую решётку, что была врезана во въездные ворота для прохода и оказалась не заперта. Пропустила Целестину вперёд. 

— Так и знала, что не послушаешься, — усмехнулась она.

— Считаешь, можно что-то ещё больше испортить?

— Тебе виднее, — пожала она плечами и остановилась передо мной.

— Что ты здесь делаешь? 

— Жду тебя, что же ещё, — пожала она плечами.

— Там Бринн с ума сходит, — отодвинула я её волосы с лица. Шрам ещё был, но закрытый прозрачным пластырем теперь он розовел лишь тонкой полоской. Веко тоже поднялось. А она ведь была красавицей. Настоящей ведьмой. Яркой. Умной. Насмешливой. Её бы на костёр.

— Хочешь поговорить про Бринна? — она приподняла бровь, когда я отпустила волосы. — Или всё же о том свидетельстве о браке, что прожигает тебе бедро прямо через сумку?

— Ты всегда всё знаешь, да?

— Нет. Но это знаю, — она хитро улыбнулась. — Девочка не его дочь. И ты ведь не поверила ни единому слову Евангелины Неверо, правда? — прищурилась она своим обычным одним глазом.

— Иначе бы меня здесь не было, — я посмотрела на неё в упор.

— Вот и славно. Хоть, я и зря написала эту записку, ты не зря пришла, Моцарт в юбке, — смерила она меня взглядом.

Но я пришла сюда не ради неё. Сама поднялась на крыльцо.

Настоящий дворецкий открыл нам дверь в дом.

Мы прошли холл. Поднялись по красивой мраморной лестнице, что обрамляла его полукругом с двух сторон.

— Мне не понравится то, что я там увижу, да? — остановились перед большими дверями в залу. Я была уверена в своём решении ровно до этого момента, а теперь разволновалась.

— Возможно, — Целестина снова пожала плечами. — Но ты ведь не из тех, кто трусливо сбегает, правда? Ты из тех, кто уходит с гордо поднятой головой.

Она толкнула двери и отступила в сторону, растворившись, словно её здесь и не было. На самом деле просто не вошла следом.

Огромные, двустворчатые двери распахнулись с мягким скрипом.

Головы всех людей, находящихся в комнате, обернулись ко мне.

Но я видела лишь одного.

И даже полумрак большой гостиной, тусклый сумеречный после яркого уличного света и нарядных витражей холла, не мог скрыть, как Он… потрясён моим появлением.

До потери слов, до шока, до растерянности.

Как встал и замер, не зная, что сказать. Не сводя с меня глаз.

Сглотнул. Выдохнул.      

Граф Шувалов тоже встал.

— С вами приятно иметь дело, Сергей Анатольевич, — привлекая к себе внимание Моцарта, протянул он руку.

Тот собрался в мгновенье ока.

— Да, все мы становимся удивительно приятными людьми, когда садимся за стол переговоров, — ответил ему Моцарт, бросил на стол папку, что держал в руках, и ответил на рукопожатие.

Граф поднял со стола, у которого они стояли, листок и, сложив пополам, убрал в нагрудный карман, а потом откланялся мне.

— Евгения!

— Андрей Ильич, — кивнула я.

— Господа, — обернулся он к присутствующим. — Мне кажется, у Евгении Игоревны есть к Сергею Анатольевичу вопросы. Оставим их наедине.

 И свита амбалов в чёрном, что я видела у СИЗО, проследовала в ту самую дверь, в которую я вошла. Граф вышел последним.

— Малыш, — шагнул ко мне Моцарт, едва мы остались одни.

Я остановила его рукой и подошла к столу.

Из папки, что он кинул, вывалились часть фотографий: это была та самая папка, которую адвокат назвал «новые эпизоды», что могли быть приложены к делу — верхними лежали фото избитой Насти. Моцарт обменял папку на…

Всё похолодело у меня внутри. Увидев копию его детской записки и черновик, где он составлял правильные сочетания цифр, я повернулась.

— Это номера? Ты отдал ему правильные номера?

Большие двери неожиданно открылись.

— Добро пожаловать в реальный мир, детка, — забрала из рук принёсшей кофе женщины поднос с дымящимися кружками красноволосая сука. Я и не видела, что она была в комнате.

Обогнула меня. Поставила его перед Моцартом.

— Очень рады, что из мира единорогов и розовых пони к нам, наконец, присоединилась и ты. Кофе?

— Нет, спасибо. — я повернулась к Моцарту: — Сергей?

Он тяжело выдохнул.

— Малыш, у меня есть нечто дороже, чем эти чужие краденые картины.

— И что же это? — усмехнулась я. — Жена и дочь?

— Можно сказать и так, — смотрел он на меня в упор, не сводя глаз. — А ещё жизнь, которую я не собираюсь провести в тюрьме ради чьих бы то ни было секретов. Мне есть что терять и есть ради чего жить.

— Ну что ж, очень рада за тебя. И рада, что ты свободен. У тебя отличная команда грамотных и преданных тебе людей. Они сделали всё, что могли, чтобы тебя вытащить, и даже больше. Это здорово, что они у тебя есть.

На его впалых и заросших густой щетиной щеках заиграли желваки. Но взгляд стал тоскливым.

— Ой, девочка, оставь все эти правильные слова для школьной линейки, — снова влезла надоедливая сука. — Весь это пафос…

— Заткнись, а! — перебила я, не глядя на неё. — Я не с тобой разговариваю. Я разговариваю с мужем. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь? — спросила я у Моцарта.

— Жень, мне очень жаль, — сказал он так, что всё похолодело у меня внутри.

— Тебе жаль?! — не верила я своим ушам. — Чего?!

— Что он связался с тобой, видимо, — засмеялась красноволосая.

Мне понадобилось полсекунды, чтобы схватить со стола кружку и выплеснуть ей в рожу горячий кофе. Полсекунды.

Она взвизгнула, стала тряси головой, отплёвываться:

— Бешеная сука! Ты совсем с ума сошла?

— Жаль, остыл, — припечатала я к столу кружку.

И услышала то, чего сто тысяч лет не слышала: Моцарт заржал. Прижал к себе руку, сдерживая рёбра, скривился от боли и снова засмеялся.

Улыбнулась служанка, что принесла кофе и всё ещё стояла у двери. Усмехнулась даже женщина, что так не вовремя вошла с девочкой.

Одной мне было не весело. Да ещё испуганной девочке, что кинулась к маме с криками:

— Мама! Мамочка, что случилось?

— Ничего, ничего, малыш, — присела перед ней мать, вытирая лицо и натягивая улыбку. — Мамочка просто облилась. Нечаянно. Всё хорошо. Вы уже собрались с няней? — кивнула она женщине, что застыла в дверях.

— Да, — ответила та. — Можем ехать. 

— А другие дяди ушли? — переживала маленькая.

— Да, малыш, — подтолкнула её мать к выходу. — Беги вперёд! Я сейчас.

— Здравствуйте! — проходя мимо меня, задрала девочка вверх голову.

— Привет! — улыбнулась я, провожая её глазами.

Достала из кармана перчатки. Они мне, конечно, даром были не нужны, но я всем своим видом демонстрировала, что мне здесь больше нечего делать.

— Жень, мне жаль, что тебе пришлось всё это выслушать, — резко став серьёзным, болезненно скривился Моцарт. — Всё это ложь и такая нелепица. Это не моя дочь. И мы никогда не были женаты с Евангелиной. 

— Правда? — я открыла сумочку. — Жаль, что у меня немного другая информация, — припечатала я перед ним к столу свидетельство о браке с Евангелиной Неверо.

Он поднял его со стола, вчитываясь. Изменился в лице.

— Оставь себе, — усмехнулась я. — На всякий случай. Чтобы в следующий раз, прежде чем делать предложение, ты не забыл, что уже женат.

— Жень, это полный бред, — он зло развернулся к красноволосой. — Ева, что это нахуй за…

— Ты хотел сказать «документ»? — хмыкнула она и бросила на стол мятую салфетку, которой вытирала лицо. — Это свидетельство о браке, милый.

И она хотела ещё что-то сказать, но я перебила:

— Простите, не буду вас больше задерживать. Счастливо оставаться, господин сенатор, — развернулась я.

И вышла.

Внизу в холле стояли граф Шувалов со своими амбалами, а напротив все наши: Антон, Иван, Шило, Нечай, даже адвокат.

— Жень! — бросился за мной Моцарт.

И я сделала то, чего не собиралась — с размаха залепила ему пощёчину.

Вложив в неё всё, что хотела, но не могла сказать словами.

— Это тебе за то, что ты меня даже не обнял, прощаясь в тюрьме.

А потом влепила ещё одну. Молча.

— А эта за что? — потёр щёку Моцарт, глядя на меня исподлобья.

— А это прощальный поцелуй. — потрясла ушибленной рукой. — Теперь, когда ты свободен, я, пожалуй, сделаю то, о чём ты меня так убедительно просил. Перестану думать, что всё могло быть иначе. Что у нас могло быть будущее. И буду жить дальше.

Я спустилась вниз по парадной лестнице и укоризненно покачала головой, глядя на застывших как мушкетёры парней.

— Ну, ты же не думала, что мы отпустим тебя одну, леди Моцарт, — виновато пожал плечами Шило.

— Не думала, — ласково стукнула я его по плечу и пошла дальше.

Они всё же люди Моцарта, а не его юбки, они должны остаться с ним.

Благодарно кивнула дворецкому, что открыл дверь.

— Ты куда? — догнал меня на улице Бринн.

— Не знаю, — покачала я головой.

— Антон, — нам навстречу вышла Целестина.

Но Бринн обогнул её как пустое место и, поёжившись от холода, пошёл за мной:

— Что значит, не знаешь?

— Я позвонила по всем подряд объявлениям о сдаче квартир, задавая единственный вопрос: я могу въехать сегодня? И согласилась на первое же место, где мне ответили «да». Какой-то апарт-отель, — достала я из кармана телефон, открыла страницу, показала адрес. — Не знаю где это. Но туда и еду.

— Помочь тебе с вещами? — не обернулся Антон, хотя мы оба спиной чувствовали, что Эля так там и стоит.

— Да, — легко согласилась я. — Пусть лучше это будешь ты.

— Ты же понимаешь: это не значит, что я промолчу, если он спросит, — перекладывал Бринн мои чемоданы в свою машину. — А он спросит.

— Плевать, Бринн! — покачала я головой, пристёгиваясь рядом с ним на переднем сиденье. — Он узнает всё что угодно и без тебя, если захочет. Но сейчас меньше всего я хочу думать о Моцарте. Я пропустила целую неделю в унивеситете. У меня контрольные точки по трём предметам. У меня нечитанные лекции. Неотработанные занятия. И я не хочу сейчас думать ни о чём другом.

Мне надо учиться и учиться жить без него.

Нам надо. Едва сдержалась я, чтобы не прижать руку к животу.

Досталось тебе, малыш. Но ничего, мы с тобой справимся.

 — Не поверишь, — сказал Бринн, когда мы отъехали, — но я чувствую то же самое. Меньше всего на свете я сейчас хочу думать о Моцарте. И о его пророчице.

— Поверю, — я сжала его руку.

А больше нам ничего и не нужно было друг другу объяснять.

 Глава 34. Моцарт


Дротик воткнулся в доску в тот момент, когда открылась дверь.

Продолжая напевать себе под нос, я проводил глазами Целестину, что молча прошагала по кабинету и встала у окна. Переложил лежащие на столе ноги удобнее, откинулся поглубже в рабочем кресле.

Не глядя, достал из коробки ещё один дротик. Прицелился.

— Ты выглядишь довольным, — развернулась Эля, когда дротик врезался в самый центр свидетельства о браке с Евангелиной, приколотого к пробковой доске.

— У меня есть еда, вода, кровать для сна, работа, высокая должность сенатора, любимая женщина, свобода и жизнь. Все мои базовые потребности удовлетворены. С чего мне выглядеть иначе? — я прицелился очередным дротиком.

— Твоя любимая женщина живёт в гостинице на окраине города, а ты третий день ночуешь здесь, потому что не можешь спать дома без неё. Мне продолжать?

— Нет, — я равнодушно всадил ещё один дротик в ненавистное свидетельство. — Расскажи мне лучше то, чего я не знаю. Например, что происходит между тобой и Бринном.

— Ничего особенного, — пожала она плечами и села на подоконник.

За месяц в больнице Целестина стала почти прозрачной. Ей бы ещё лежать и лежать, но она упрямо отказывалась и возвращаться в больницу, и сидеть дома. Бродила тенью. Многое, из того, что происходило, пока я сидел в тюрьме, было для неё, как и для меня — откровением. Но тем, что знала она помимо этого, она пока не торопилась делиться, даже со мной.    

Я сбросил ноги со стола и развернулся, давая понять, что жду ответ.

— Он так долго убеждал себя, что любит твою жену, — пожала Целестина плечами. — Ему даже стало казаться, у них всё могло бы получиться, если бы ты не вышел. И в то же время ничего не хотел больше, чем твоей свободы. Раздираемый противоречиями, твой брат запутался. И, кажется, до сих пор не понимает, что чувствует. 

— Я спросил, что происходит между вами, а не что происходит с Бринном.

— Злость, обида, чувство вины, гнёт данных обещаний. Ты, она, Диана. Всё это между нами с Бринном, Сергей.

— А Диана ему нравится? 

Элька горько усмехнулась, многозначительно пожала плечами и промолчала.

Но я больше не мог молчать. Честно говоря, я ждал её сегодня именно для этого разговора. Я искренне не знал, как подступиться к тому, что у меня есть взрослая дочь. С чего начать? Как правильно поступить? Что делать? У меня никогда не было детей.

— Ничего не делать, Серёж, — пожала Элька плечами в ответ на мой немой вопрос. И я очередной раз засомневался: она точно не умеет читать мысли?

— Ничего? — не понял я.

— Прости, что тебе пришлось узнать об этом последним, но делать ничего не надо.

— Почему? Нет, почему, чёрт побери, ты мне не сказала, что моя дочь жива?

— Потому что нечего говорить. Она не твоя дочь, Сергей.

Что?!

 — Не моя?  — я достал из ящика стола копию свидетельства о рождении Дианы. — Да, не я её вырастил и воспитал. Но она родилась пятнадцатого июля, в день, когда убили Катю. У неё на бедре шрам от пули, с которым ей приходится жить. У неё Катькины глаза, фигура, смех, она…

Элька тяжело выдохнула. Я замер.

— Помнишь, я тебе сказала: не расстраивайся из-за Давыда, ты бы его всё равно убил?

— Да, мы говорили об этом у Марго, — кивнул я довольно равнодушно, но, глядя на её лицо, ледяной холодок пополз по резко взмокшей спине.

Странные сны, обрывки воспоминаний, что мучили меня в больнице, вдруг задвигались как кусочки разбитого витража и сами по себе сложились в картинку.

— Давыд?! Только не говори, что он с ней… он её…

— Я и не говорила. Потому что это ненужная тебе информация. Просто ненужная. Какая уже разница…

— Большая, чёрт побери! Большая! — подскочил я. Хотелось зарычать. Завыть. Заорать. Разбить что-нибудь.

Катя сказала, что беременна, когда я вернулся через месяц и заплакала. Она всё время плакала, словно её что-то мучило. Но я думал это просто гормоны, страх, ответственность, тревога.   

— Серёж… — вздохнула Элька.

— Ты знала, да? Уже тогда знала, что до рождения ребёнка она не доживёт? И это не мой ребёнок? — упёрся я руками в стекло окна и завис над ней.

— Это я и уговорила Катю ничего тебе не говорить, — обжигало её дыхание. — Я убедила, что так будет лучше. Всё и так было слишком сложно. Он изнасиловал её и сказал, что убьёт тебя, если она избавится от ребёнка. Ты бы сломался, Сергей. Ты бы убил Давыда и сел. Уже тогда.

— Кто ты такая, чтобы решать за меня? — рявкнул я. — Кто такая, чтобы знать, что я должен делать и как поступить?

— Никто. Но решал и не ты. Так решила Катя — ничего тебе не сказать. Так решили все, кто так или иначе узнал правду: тебе не стоит этого знать. Потому что это ничего не изменит. Просто сделает тебе больно и всё. Ничего и не изменилось. У тебя нет дочери.

— У меня нет дочери, — повторил я, не осознавая, что говорю вслух.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И застыл. Я целый месяц мучился, не зная, как с этим смириться, как принять, как пережить. Я сел в тюрьму за этот чёртов секрет. Я сломал мозг, гадая, что было не так и почему от меня скрывали правду. Но такого я не ожидал никак.   

— Будь ты проклята, Эля! — я оттолкнулся и выпрямился. — Будь! Ты! Проклята!

Скинул со стола коробку с дротиками. Столкнул всё, что попалось мне на пути и зарычал как раненый зверь, сжимая кулаки.

Зачем? Бля-я-я-дь! Почему? За что?!

— А ты считаешь, этим шрамом бог меня благословил? — усмехнулась Целестина, когда я выдохся и затих, тяжело дыша и опираясь руками о стол. — Или наградил? Мой дар и есть проклятье, Серёж, — мне в спину сказала она. — Но решение в любом случае принимаю не я. Катя могла бы рассказать тебе правду, какой бы трудной она ни была. Но она предпочла промолчать.  А я…

Я слышал, что она встала. Слышал, что идёт.

Она села передо мной на стол и заглянула в глаза.

— Я злорадствовала.

Моя голова невольно дёрнулась, когда я осознал её слова.

— Что?

— Да. Я ненавидела твою Катю. Ненавидела за то, что ты был так ею увлечён, а меня перестал замечать. В тот день, когда она прибежала и поделилась радостью, что ты сделал ей предложение, я собралась и пошла к «Детям Самаэля». Я не знала, как мне с этим справиться: с тем, что ты женишься на ней, а не на мне. С той злобой, ненавистью и силой, что меня поглощала. Я не знала, как мне жить без тебя.

— Тебе было семнадцать, Эль. Семнадцать! Ты была мне как младшая сестра.

— А сейчас мне тридцать пять и, чёрт побери, я наконец тебя разлюбила. Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Я думала, что умру. Нет, я хотела умереть, чтобы не жить без тебя. Но всё вышло иначе. Ты даже не представляешь насколько эта пуля изменила мою жизнь. 

 — Подожди, — я положил руки на голову. — Я только что узнал, что урод, которого я убил, изнасиловал мою жену и она была беременна от него, а не от меня, — выдохнул, провёл руками по лицу. — Но тебя это обрадовало. Ты злорадствовала, потому что любила меня и ревновала к Кате. Но теперь ты меня разлюбила и сожалеешь, что была такой сукой. Ты же сожалеешь? И, если меня радует, что у меня нет внебрачный детей, и как бы оно ни было тогда, сейчас мне ничего не надо с этим делать, значит ли это, что я такая же скотина, как ты?  

— И почему мне так хочется сказать «да»? — усмехнулась Элька.

— Я знаю почему, — выпрямился я. — Думаешь, мне всегда было плевать на тебя? Думаешь, меня интересуют только свои собственные проблемы, а ты та, что помогает их решать? Та, что выслушает, подотрёт мои сопельки и слёзки а, если надо, даже под пулю ради меня шагнёт? Я слышал тебя, Эль. Слышал все до единого слова, что ты сказала. Да, я эгоист и самовлюблённый мудак, не спорю. И да, я не знаю слов, которыми можно поблагодарить за мою грёбанную жизнь, которой я обязан тебе. Но спасибо, Эль! Хоть для меня это звучит странно, это всё равно что говорить своей руке: спасибо, что ты у меня есть и держишь письку над унитазом, поэтому я не писаю куда попало. Спасибо! Но, пожалуйста, не мучай меня сейчас, я и так запутался похлеще Бринна и не понимаю, что чувствую.

— Я могла бы поспорить: ты не писаешь куда попало не благодаря мне. Просто ты чёртов снайпер. Но да, ты самовлюблённый мудак, Емельянов. Хорошо, что я тебя разлюбила, — толкнула она меня грудь и укоризненно покачала головой, когда я болезненно скорчился.  Блядь, мои рёбра! — И отхлестать бы тебя ссаными тряпками за то, что ты обрадовался. Потому что ты должен чувствовать боль и отчаяние. А не радоваться, что эта чёртова девчонка, что тут уже успела натворить дел и ещё натворит, Катина дочь, но не твоя. Не твоя.

— Но ты злишься?

— Да, я злюсь, что разговор опять зашёл о тебе, когда первый раз в жизни ты нужен мне как друг. Как человек, который лучше всех меня знает.

— У-у-у, — покачал я головой, — ты слишком меня идеализируешь. Ничего я о тебе не знаю, Эль. Но я твой лучший друг, хочу я этого или нет. Валяй! — сел я рядом с ней на стол и протянул руку. — Так что там у тебя на душе, май дарлинг френд?       

— Всё плохо, — выдохнула она, опустив свою руку в мою с хлопком. — Я люблю мальчишку, который на пятнадцать лет меня младше. Я не знаю, как это произошло, не знаю почему. Да, я просто вцепилась в него, потому что он твой брат, просто соблазнила, просто впечатлила.

— В постели впечатлила? М-н-н, — многозначительно кивнул я. Она толкнула меня плечом и забрала руку. Я поднял свои: сдаюсь, сдаюсь. — Так что там дальше?

— Я не могу быть бесстрастной, будь я хоть трижды чёртовой пророчицей. И я такая дрянь!

Она задрала лицо к потолку, губы затряслись.

— О, нет! Ты плачешь, моя Железная Ведьма?

— Да, — кивнула она. — Я соврала Бринну, что он будет моим мужем. Соврала, понимаешь? А он всё равно купил кольцо. Я сбежала из больницы, потому что он решил, что сделает мне предложение, когда тебя выпустят, а я знала, что это случится.

— Какого же чёрта ты тогда вообще здесь сидишь и рассказываешь всё это мне? Может, пойти и сказать Бринну правду?

— Потому что мне страшно, — она вытерла слёзы. — Страшно думать, что я не заслужила счастья. Что одиночество — мой крест. Особенно сейчас, когда я… — она всхлипнула и уткнулась в моё плечо. — Я всегда знала, что не могу иметь детей. А теперь, после ранения и операции, мне сказали, что благодаря пуле они что-то там иссекли, спайки, старую рубцовую ткань и я… могу. И хуже всего, что теперь я хочу. Детей. А ещё мне страшно, что он скажет: да пошла ты! И будет прав.

— Ты сейчас точно про Антона? Эль, он же как щенок, в лучшем смысле этого слова. У него что на душе — то и на лице. А он ходит как в воду опущенный и смотрит мимо тебя. Его задело твоё бегство, твоё пренебрежение, твоё равнодушие, — я вытер слёзы с её лица большими пальцами. — Не уверен, что тебе нужны советы от человека, который любви всей своей жизни сказал: забудь меня. Но, может, поговорите, а? По-моему, вам обоим плохо, потому что вы не вместе. Он запутался. У тебя кризис и переосмысление ценностей. У тебя же кризис, я правильно понял?  

— Увы, — развела она руками. — Можно сказать, крушение столпов. Кроме того, что я поняла, что люблю не тебя, теперь я точно знаю, что не все пророчества сбываются. Потому что их рушит воля людей, что не сдаются под давлением обстоятельств. Мастерство хирургов. Благородные порывы, вроде тех, когда отдают почти чужому человеку свою печень. И пророчества лопаются как мыльные пузыри, уступая силе любви, веры, надежды. Я сказала Женьке не ходить к тебе. И знаешь, что она сделала? Плевать она хотела на меня и мои предупреждения. Она всё равно пошла. И всё изменилось. Всё!

— Не ты ли сказала, что она моё Солнце?

— Вот поэтому я и знаю, что это — Она. Твоя. Та самая. Всё, что я видела в твоём будущем с семнадцати лет с её появлением стало другим. Она была права: мои пророчества никому не всрались.  Я — зло в чистом виде. 

— Она слишком молода, поэтому так категорична, — обнял я Эльку, утешая. — Но люди прекрасны тем, что меняются, независимо ни от каких предсказаний. Они признают одни свои ошибки и тут же совершают новые. Лечат шишки, полученные от одних грабель и тут же наступают на следующие. Жизнь, Эля, чудесна именно потому, что не даёт нам скучать.

— Она тебя бросила и ушла, — злопамятно напомнила она.

— И ты не представляешь, как я этому рад, — улыбнулся я. — Ведь она дала мне шанс завоевать её снова.

— А если она тебя не простит?

— Глупенькая ты моя великая пророчица, — приподнял я её лицо, отодвинул волосы, посмотрел по очереди в оба глаза. Она стала такой красавицей с этим новым шрамом. — Ты уверена, что тебе тридцать пять? Я бы не дал тебе больше двенадцати. Ты словно вчера родилась. Ты же ничего не знаешь о настоящей жизни. Она вытащила меня из тюрьмы, хотя я сказал ей оставить меня и забыть. Это любовь, детка, — щёлкнул я её по носу. — Она обиделась, но приехала убедиться, что со мной всё в порядке. Швырнула мне в лицо чужое свидетельство о браке, но не сняла с пальца моё обручальное кольцо. И она отвесила мне такую пощёчину, что я третий день хожу со стояком — столько страсти она в неё вложила. Ты не права, Элька: я жив не пока она меня не предаст. Я жив пока люблю. И даже если она меня предаст, я её прощу. Особенно если она предаст меня искренне и от всей души. Например, э-э-э, с Бринном.

Я прикрыл один глаз, ожидая что за Бринна Целестина меня треснет, но она только улыбнулась:

— У меня нет права его ревновать.

— А ты попробуй! Это чудесно. И так заводит, особенно если думать, что он, конечно, хорош, но я всё равно лучше. Потому что я знаю: нет ничего, что я не смогу ей простить, Эль. Даже если она вернётся, а потом уйдёт, я буду в этом виноват, не она, и я верну её снова.

— А если разлюбит? — прищурилась она.

— Да, брось! — выразительно почесал я гладко выбритый подбородок. — Разве такого красавчика, как я, можно разлюбить? Что бы ты там ни говорила. Разве только поменять на более свежую версию меня.

Она рассмеялась. Смех её мне нравился куда больше, чем слёзы.

— Езжай домой, моя великая пророчица, — толкнул я её плечом. — Хватит бичевать. Тебе надо набираться сил. Они тебе понадобятся, потому что ты достойна всего, о чём мечтаешь. Всё в твоих руках. А я… просто дам тебе водителя, что тебя отвезёт. И пришлю Антонину Юрьевну — она знает, как о тебе позаботиться.

— Ты такой приземлённый, Емельянов! Но… спасибо, — кивнула она, соглашаясь. Она и правда едва стояла на ногах.

— Он вернётся, Эль, твой Бринн, — проводил я её глазами, уже вызвав водителя. — Разберётся в себе и вернётся. Раз купил кольцо, значит, хотел. Я знаю о чём говорю. Мы же с ним одной крови. Одной чёртовой упрямой породы. Мы не меняем своих решений. Пусть долго принимаем, но остаёмся им верны до конца.

— Поедешь за ней?

— Разве я когда-нибудь делюсь своими планами? — усмехнулся я.

— Ох и трудно тебе будет, — покачала она головой, уже уходя.

— Это какое-то неправильное пророчество. А когда мне было легко, Эль?

— Ладно, тогда правильное, — она взялась за ручку двери. — Не ходи вокруг да около со своим стояком. Он ей сейчас нужен куда больше, чем твои извинения. В общем, ты знаешь, что нужно делать, — улыбнулась она, уходя.

О, да! Что и как делать я точно знаю. Но об этом я пока могу только мечтать.

Я вытащил из кармана зазвонивший телефон:

— Готова?.. Та квартира, что я просил?.. Да, конечно, я вселяюсь.


Глава 35. Евгения


— Это что? — прислушался Бринн.

— Это там, — показала я на стену, из-за которой слышались голоса рабочих, звук сдвигаемой мебели, стук. — Меня предупредили, что будут переставлять мебель для нового жильца. Возможно, будет шум.

Я лежала на кровати, обложившись учебниками. Бринн сидел за столом, доедая гамбургеры, что купил на двоих.

— А старый жилец куда делся? — он вытер пальцы, встал и приложил ухо к стене.

— Понятия не имею. Я его ни разу не видела. Только его трусы.

— Трусы?! — вернулся Бринн за стол.

— Ага. У нас общий балкон. И он сушил на нём бельё. Сука, я никогда не сдам эту чёртову латынь, — я захлопнула книгу  и включила телевизор. 

Там опять показывали интервью красноволосой. Я поторопилась нажать «выкл» и упала на подушку.

— Да сколько можно? — возмутился Бринн. — Что других новостей нет? Пятый день одно и то же.

— Четвёртый, — поправила я, глядя в потолок. — Сегодня четверг.

И знала точно, что четвёртый. Моцарт дал мне три дня. Три дня на то, чтобы остыть, успокоиться, освоиться на новом месте и, чёрт его знает, на что ещё, а на четвёртый… поселился у меня за стенкой.

Откуда я знала, что это он?

Сегодня утром он собственной персоной вышел из соседнего номера одновременно со мной. В костюме с иголочки, рубашке, о воротничок которой можно порезаться, с пальто в руках. Снова выбритый до синевы. Строгий. Похудевший. Невозмутимый.    

Придержал дверь на лестницу: можно было, конечно, поехать вниз на лифте, но третий этаж! И он точно знал, что я пойду пешком.

Потом в кафе на первом этаже, где с утра я каждый день выпивала чашку кофе без кофеина, мне подали полноценный завтрак, уже приготовленный и оплаченный, конечно. Моцарт сидел за соседним столиком с одинокой чашкой кофе и непогрешимо равнодушно листал в телефоне новости.

Помог надеть мне шубу, когда я встала, словно оказывал эту услугу между делом любой оказавшейся в его поле зрения женщине. Вышел на улицу вслед за мной.

Всю поездку в метро стоял у меня за спиной.

Всё так же молча проводил меня до университета.

И только когда я сдала в гардероб вещи и побежала вверх по лестнице, проводил меня взглядом и ушёл.

Перевернувшись на живот, я уткнулась лицом в подушку и улыбнулась.

Три дня я старалась о нём не думать. Тяжесть, словно у меня на душе лежал огромный валун, который я днём и ночью таскала с собой, забирала все силы. Я с трудом вставала, с трудом шла, с усилием впихивала в себя кофе и поминутно вздыхала, словно мне не хватало воздуха, чтобы полноценно дышать, и я добирала его глубокими вздохами.

Но сегодня с утра, когда я замерла у своей двери, увидев, как Моцарт запирает соседнюю квартиру, он словно свалился с души, этот камень. Я расправила плечи, вздёрнула подбородок. Моцарт сделал вид, что первый раз в жизни меня видит, просто открыл мне дверь и… всё изменилось.

И солнце на улице с утра светило ярче. И в метро вдруг стало не так душно и тесно. И лекции пролетели, а не тянулись. А йогурт с мюслями и свежей голубикой, что он заказал мне на завтрак, так уютно лежал в желудке, что меня почти не тошнило.

Я даже расстроилась, когда после занятий меня как обычно встретил Бринн.

Вняв моей просьбе, он опять говорил о чём угодно только не о Моцарте, но мне больше всего на свете снова хотелось говорить о нём. О нём об одном.

Ну не мусолить же снова ревность и необоснованные обиды Дианы. Я не боялась, что она наябедничает Моцарту — пусть ревнует: он меня отпустил, он вообще женат не на мне, так какие претензии у него могут быть к тому, с кем я встречаюсь, — я боялась, что Бринн будет напрягаться, его начнёт тяготить наша дружба и этот дамоклов меч чужого осуждения, сплетен и подозрений повиснет над ней, грозя лишить меня единственного друга.

К счастью, если его это и тяготило, то он не подавал вида.

Даже не так: его тяготило не это.

Не просто так он был мрачен и зол на Элю, а Диана ревновала тоже не зря — вот что вдруг пришло мне на ум.    

 Я подпёрла рукой голову, оторвавшись от подушки и посмотрела на Антона внимательно. Он выкинул мусор и теперь стоял, опёршись спиной о кухонный стол с мойкой, чайником и плитой, которыми я пока не пользовалась, и снова крутил на пальце кольцо. Пару дней не видела эту печатку, но сегодня он опять её надел.

«Мальчик мой, я не трахнул ли ты в порыве злости на Элю Диану?» — прищурилась я, глядя, как он играет кольцом и желваками.

Не отсюда ли её шок, когда она увидела нас вместе?

Не оттуда ли его раздражение и слова: что она слишком много придумывает?

Или всему виной мои гормоны? И это я себе придумываю секс всех со всеми, потому что сама хочу секса. Невыносимо. Вот уж никогда бы не подумала, что, потерпев крах в личной жизни, стану настолько одержима, что по моим снам можно будет снимать порносериал. Но жизнь вносила свои коррективы: оказалось, максимально реалистичные и полные самых грязных фантазий сны при беременности, в комплексе с оргазмами, — едва ли не популярнее токсикоза.  

 — Потом у нас ещё древнегреческий, — с трудом вспомнила я о чём мы говорили с Бринном до этого. — А я, похоже, совершенно не склонна к языкам.

— Согласно последних исследований мозга, — он подкинул кольцо и поймал, — нет людей склонных или не склонных к языкам. Способность к обучению напрямую зависит от заинтересованности. Например, предмет, который ведёт преподаватель, который нравится, запоминается лучше. Так что самый надёжный способ выучить язык — влюбиться в препода.

— Эх, если бы латынь у нас вёл молодой мускулистый мужик, а не интеллигентная женщина в очках, за шестьдесят, у меня были бы шансы, — улыбнулась я (очередная серия кино с бритоголовым мускулистым ректором в строгих очках — интересно, а у Моцарта есть очки? — похоже, обеспечена) и протянула руку. — Не первый раз вижу у тебя это кольцо. Оно чьё?

— Отец дал. В Лондоне, — протянул мне Бринн печатку.

Из мрачного нуара настроения последних дней Бринн тоже почти вернулся в своё обычное ровное и благодушное. Но в тот момент, когда отдал мне кольцо, тяжело и мучительно вздохнул.

Я оценила этот вздох, как вздох человека, который что-то недоговаривает. Вынужден молчать, и это его гнетёт.

— Отец? Ваш отец его носил? — оживилась я, опустив ноги с кровати на пол.

После вялого безразличия, безысходности и апатии последних дней, не смотря на чёртовы изматывающие сны, мне было так больно, что я даже думать не могла ни о чём, что было связано с Моцартом. Но сейчас ко мне вернулся живой интерес к тому, что мы оставили, не закончив.

Конечно, совсем не перстень был тому виной.   

— Понятия не имею, — с подозрением прищурился Бринн, глядя как я воодушевилась. — Вроде это даже чей-то герб, но я пока не разобрался чей.

«Мне нужна его личная вещь, чтобы сказать больше. То, что он держал в руках или носил», — тут же вспыхнули у меня в мозгу слова Кирки.

Я покрутила в руках тяжёлый мужской перстень-печатку в форме рыцарского щита с выпуклым схематичным изображением трёх ёлок, словно с детского рисунка, и трёх, наоборот, вдавленных внутрь, шариков под ними.

— Можно оно побудет у меня? — зажала я кольцо в кулаке.

 Бринн удивился, но согласился.     

— Ты сегодня какая-то странная, — покачал он головой, когда я встала с кровати.

— Не такая как всегда?

— Не такая как последние дни.

Я улыбнулась, поднимая с пола бутылку с водой.

— Наверное, дело в новом жильце.

— И ты улыбаешься? — приподнял он бровь с ещё большим подозрением. — Только не говори, что твой новый сосед… — он показал на стену.

— Это ничего не меняет, — уверенно покачала я головой. Открутила крышку с бутылки. Пододвинула чайник. — Но да, мой новый сосед Моцарт.

— А ты знаешь, что свидетельство о браке настоящее? — нахмурился Бринн, явно не разделяя мою радость, хоть и неконтролируемую. Клянусь, я бы хотела её скрыть, но не могла.

— Да, мне звонил адвокат. Они разбираются, как такое могло произойти. Брак зарегистрирован в Генеральном консульстве России в Стамбуле семь лет назад.

— А Моцарт как раз летал с красноволосой в Турцию, — подпрыгнул Бринн, словно его ужалили.

— Ты злишься, что я его простила? — проводила я его глазами к окну.

В моей новой маленькой квартирке до всего было рукой подать.

Шаг от двуспальной кровати, стоящей изголовьем к стене, до маленького стола с двумя стульями. За ним кухонный уголок, небольшой диванчик.  В другую сторону — два шага до балконной двери.

У неё, откинув занавеску, и встал Антон. То ли рассматривал большой утеплённый балкон, скорее похожий на небольшую веранду с плетёными креслами, то ли сад во внутреннем дворике с молодыми безлистными деревцами, скамейками и клумбами. За ним была детская площадка, за ней — спортивный уголок на свежем воздухе. А потом, сколько видел глаз с небольшой высоты в три этажа — парк. От снега, что неожиданно выпал в понедельник, в тот день, когда Моцарт вышел из тюрьмы, не осталось и следа.

— Он женат. Не на тебе, — резко развернулся Бринн.

— Это или подстава, или дурацкое недоразумение, ну или у Моцарта жёсткая амнезия, причём уже давно, — хмыкнула я. — Мне глубоко плевать на эту красноволосую суку, какие бы небылицы она ни рассказывала. Мне достаточно было увидеть его растерянность и шок у СИЗО, когда она вручила ему ребёнка, чтобы понять: его подставили. И весь этот балаган по телеку просто хорошо спланированная пиар-акция.

— Наши говорят тоже самое: все тут же забыли про побег и беспорядки в СИЗО и стали перемывать ему кости. Если бы не свидетельство о браке.

 — И я этим, я уверена, он разберётся, — пожала я плечами. — А о прощении.  Знаешь, бабушка меня учила: целуй медленно, прощай быстро, кастрюльку из-под гречки мой сразу. Так вот, эту грязную кастрюльку я вымыла сразу.  И да, я его простила, Антон. Простила ему даже слова, что он сказал мне в тюрьме. Именно ты меня убедил, что он хотел поступить как будет лучше для меня. Но живёт он здесь или нет, ничего не меняет.

— Почему? — тяжело вздохнул Бринн.

— Потому что простить можно всё. Нельзя после этого остаться прежней. Но это касается только меня и Моцарта. Не пойму за что на него злишься ты?

Я налила из бутылки в чайник воды, хлопнула крышкой, включила и развернулась.

— Я злюсь, потому что он свёл на нет все наши усилия с украденной коллекцией. Просто взял и отдал Шувалову правильные номера.

— Он выкупил на них папку, которая бы его утопила. Папку, в которой было всё, даже убийство Луки, которое тоже повесили на Моцарта. Не думаю, что у него был большой выбор.

— Да, я в курсе, — засунул руки в карманы Бринн. — С этой папкой ему бы дали лет двадцать строго режима. А без неё была большая вероятность, что срок дадут условно или небольшой, по крайней мере именно на это рассчитывал адвокат. К тому же парни нашли подход к судье, что должен был вести дело.

— Ну вот видишь, — пожала я плечами, — он выкарабкался бы и без нас. Может, не так красиво и быстро, но вышел бы всё равно, — вздохнула. —  Хоть мне он и прислал бумаги на развод.

— Не вижу смысла теперь их подписывать, — язвительно хмыкнул Бринн. — Ведь оказалось, вы даже не женаты.

К нему явно вернулось его дурное настроение.

— Такое чувство, что он был женат на тебе, — покачала я головой, перекрикивая шумно закипающий чайник. — Ты-то чего психуешь?

— Я психую не из-за него. Из-за несправедливости. Что теперь Шувалов получит картины, поправит своё финансовое положение и выйдет сухим из воды.

— Неправда, он не получит диафильмы. «Ну, погоди!» ему не видать, как своих ушей, — улыбнулась я.

Бринн улыбнулся в ответ. А я достала чашки и два пакетика чая. Заварила. Поставила на стол, приглашая Антона присесть.

— Я думаю всё же съездить к бабушке. И это не касается Моцарта. Это касается бабулиной квартиры. Хочу понять какого чёрта Шувалов её купил.

— А я пересмотрел бы плёнки. Мне кажется, и в них мы что-нибудь найдём.

— Но твоё плохое настроение это не объясняет. Колись, Бринн, что случилось? Ты трахнул Диану?

Он поперхнулся — слишком резким вышел переход от одной темы к другой. Поставил локти на стол, закрыл лицо руками и покачал головой, словно и сам не веря, что это сделал.

Вот чёрт! Я прикусила губу. Это засада.

— Почти. То есть нет, — Бринн опустил руки и резко выдохнул. — До этого мы не дошли. Хотя я был очень близок, но мы ограничились поцелуями и немного…

— Потискались? До обнажёнки?

Он посмотрел на меня укоризненно.

— Ей семнадцать. И я не забыл.

— Но дело же не в ней, — предположила я, хотя он и не ответил. Да хер с ним, до чего бы они ни дошли, не так уж это было и важно.

Бринн покачал головой, соглашаясь.

— Для меня это ничего не значило, вот в чём дело. С Дианой. Ровным счётом ничего. А она… мне жаль, что всё остальное она додумала. Мне жаль, что я дал ей повод думать, что она для меня что-то значит. Но я и в себе-то с трудом разобрался. И был не в том состоянии, чтобы в тот момент думать о ком-то ещё.

— Был зол, обижен и твоё уязвлённое самолюбие требовало сатисфакции, — кивнула я. — Только не подумай, что я осуждаю. Я сама как-то обиделась на Моцарта и целовалась с Иваном, и тоже дала ему повод. А ты мой друг. Мой лучший друг, — сжала я его руку. — Так что я в любом случае буду на твоей стороне. Хочешь, я с ней поговорю? С любой из них. С обеими? С Элей? С Дианой? Кого порвать? Я могу.

Он засмеялся.

— Я знаю, что ты можешь. Но порви лучше Моцарта. Он же с ума сходит без тебя.

— О, это обязательно, — улыбнулась я. — Но что-то мне подсказывает, что у тебя не всё, — оценила я его нервное постукивание пальцами по столу.

— Не всё. Ещё я поссорился с мамой, — развёл он руками.

— Из-за чего?! — вытаращила я глаза.

— Из-за всего, — покрутил кружку Бринн. — Из-за отца. Из-за Эли. Матушка приехала и устроила мне такую головомойку, словно я маленький мальчик.

Над тем, что он рассказал про маму, я раздумывала вечером в бассейне.


Погревшись в тёплом хамаме (в апарт-отеле так называли небольшую сухую парную с покрытыми мозаикой тёплыми полами и лавками), я нырнула в прохладную воду. Проплыла дважды от бортика до бортика. А потом подставила плечи под массажный фонтанчик и закрыла глаза, слушая громкое бульканье воды.

«Ей очень не понравилось, что я летал в Лондон, виделся с отцом и ничего ей не сказал об этом раньше. А на заявление, что мне нравится женщина на пятнадцать лет меня старше она побежала пить корвалол», — стояли в ушах слова Бринна.

— А тебе Эля нравится? — тут же спросила я.

— Всё намного хуже, Жень, — покачал он головой. — Я её люблю.

Он не сказал «кажется», он сказал «люблю» и посмотрел на меня так, что сомнений у меня не осталось: разобраться ему и правда было трудно. Он запутался, наделал глупостей, но главное, сколько бы от себя ни бегал, понял, что именно важно для него.

«Да, да, я понимаю, что она старше, она странная, может даже сумасшедшая. Что у неё дар, шрам, Моцарт. Но я не хочу без неё. Могу, умею, справлюсь, но не хочу».

Не хочу — вот что было самым главным. То, что определяет нашу жизнь: хочу или не хочу. Не «могу», не «надо», не «быть или не быть», а «чего я на самом деле хочу».      

«Хочу или не хочу…» — повторила я, когда меня окатило волной, словно рядом вынырнул кит.

Я вздрогнула. Испугалась. Но узнала это крупное млекопитающее за долю секунды.

— Сергей! — в сердцах брызнула в него водой.

— Никогда не устану это слышать, — улыбнулся он, стряхивая капли с лица, — как ты произносишь моё имя.

Вода скрывала его по грудь, бликуя в вечернем освещении и рассыпаясь пузырьками от струи фонтанчика. Но того, что я видела, когда он шагнул ближе, было слишком много, чтобы сердце бешено не заколотилось в груди. И моё чёртово тело немедленно затребовало силы его рук, тепла его кожи, слизать воду с его губ.

Я гордо задрала подбородок.

Но плевать он хотел на мой гордый вид, на мой гневный взгляд, на сердито упёртые в бока кулаки.

 — Прости, это сильнее меня, — протянул он руку.

И подтянул меня к себе.  


Плевать он хотел и на мои отчаянно упёршиеся в его грудь ладони.

На то, что в большом бассейне мы не одни: меланхолично тыкал в телефон, сидя на небольшой лестнице, дежурный спасатель; пришли другие жильцы, два парня и две девушки, что-то шумно обсуждая, скинули халаты и пошли к хамаму.

Он выдохнул в мои губы, горячо и нежно, а потом накрыл их своими.

Мой затылок упирался в его ладонь — я пыталась сопротивляться, но недолго.

По телу электрическим зарядом пробежала дрожь — он не мог не заметить — и я сдалась. Сдалась, но не ответила.

Он отстранился и засмеялся.

— Тебе смешно? — зло зашипела я.

— Да, малыш. Ты бы знала, как это заводит.

— Откуда же мне знать. Ведь ты был у меня один, — усмехнулась я.

— И хотел бы остаться один. Дай мне ещё один шанс.

— Дать тебе ещё один шанс? — смотрела я на него снизу-вверх.

Господи, какой он худой! Сейчас, когда он снова побрился и стоял так близко, его впавшие щёки и обострившиеся скулы меня пугали. Как же ему было несладко этот месяц.

Но эту самоуверенную ухмылку срочно надо было стереть с его наглой бритой рожи, какой бы худой она ни была. Каким бы жадным, почти безумным взглядом он на меня ни смотрел.

 — Легко, — усмехнулась я. — Даю тебе шанс стать хорошим отцом.

Я вывернулась и, преодолевая сопротивление воды, пошла к ступенькам.

 — Что? — прозвучало мне в след.

Поднявшись на нижний уровень пологой кафельной лестницы полукругом, где воды было чуть выше колена, я остановилась. Развернулась.

— Я сказала: мне плевать сколько у тебя жён, и какая по счёту я в этом ряду, но у нашего ребёнка будет отец. Я даю тебе шанс.

Он стоял, открыв рот и ошарашенно округлив глаза.

Вот то-то же! А то «ха-ха, малыш». Усмехнулась я.

Ему понадобилось доля секунды, чтобы оказаться рядом со мной на ступеньках.  

— Ты ждёшь ребёнка? Душа моя? — сжал он мои плечи, даже легонько тряхнул.

— И ты бы знал об этом раньше, если бы так не торопился меня прогнать, — сбросила я его руки.

— О, мой бог! — он рухнул на те самые ступеньки в воде, по которым я только что поднялась, словно ноги перестали его держать.

— Мужчина, вам плохо? — соскочил со своего помоста спасатель и побежал к Моцарту, когда тот вытянулся на чёртовых ступеньках, глядя в потолок. — Мужчина!

— Мне хорошо! — засмеялся Моцарт. — Я скоро стану отцом! Отцом! — крикнул он.

Стукнулся затылком о ступеньку. Подскочил. И бросился за мной.

Я едва успела надеть халат. И повесить на шею полотенце.

Подхватил на руки. Закружил. И так стиснул, прижимая к себе, что у меня чуть не захрустели кости. Тут же одумался, отпустил. Взял моё лицо в ладони.

Взгляд у него был совершенно безумный:

— Повтори.

Я убрала его руки.

— Я беременна, Емельянов. И можешь не сомневаться: это твой ребёнок.

Блаженная улыбка появилась на его лице. Блаженная, счастливая, глупая.

В глазах заблестели слёзы.

— Я и не сомневаюсь. Ты можешь думать обо мне что угодно, малыш, — поправил он полотенце на моей шее. — Но я всё равно тебя люблю. Навсегда.

Он закрыл глаза.

Из-под закрытых век выкатилась одинокая слезинка.

Дурак ты, Моцарт!

— Можно подумать я тебя «нет», — стёрла я её пальцем. — Но это ничего не меняет.

И пошла к выходу.


Кому я врала?

Конечно, это всё изменило.

Изменило тут же.

Я едва успела принять душ и высушить волосы, когда служба доставки привезла цветы и мягкие игрушки. А потом слегка подрагивающий от волнения при полном параде явился сам Моцарт.

— Я заказал ужин, — подпёр он плечом косяк и нервно сглотнул, — если хочешь, спустимся в ресторан, если нет — принесут сюда.

— А если я не хочу есть? — остановилась я перед ним. — Этот вариант не рассматривается?

— У-у, — отрицательно покачал он головой. И приподнял одну бровь. — Но мы можем перебраться ко мне. Тут недалеко. Ты в этой, не знаю, как называется, — показал он рукой на мою длинную футболку с капюшоном, — охренительно сексуально выглядишь.

— Правда? — усмехнулась я. — Я в ней сплю.

— М-н-н, — простонал он. — Не произноси при мне слова «сплю», «кровать», «хочу», «на мне нет белья» или это закончится плохо.

Я демонстративно оттянула на груди футболку, заглядывая внутрь. Нет, белья на мне не было. Но он же знал. Да и я не надела его специально. И вдруг поняла, что мне чертовски нравится его мучить. Впрочем, это он тоже знал. Знал, что заслужил. Знал, что вытерпит что угодно. И, конечно, просто позволит мне. А я безбожно этим воспользуюсь.   

— То есть, если я пойду в ресторан так, ты не будешь против?

— Если так тебе удобно — конечно, нет.

Он поднял с пола большого белого медведя, посадил его на диванчик и присел рядом.

— Ждёшь, что я буду переодеваться при тебе? — смерила я его взглядом.

Он замер, доставая из кармана телефон, всем своим видом давая понять, что это не пришло ему в голову, но сейчас идея ему нравилась.

— Конечно, — убедительно кивнул он и достал телефон. — А ещё твоего решения. Мы спустимся или останемся здесь?

Напряжённо выпрямился, отклоняясь к стенке, потому что я встала между его ног и упёрлась коленками в диван, глядя на него сверху-вниз. Потянула за галстук.

Моцарт поднял палец, словно говоря мне: одну секунду!

— Дверь открыта, — назвал он номер своей квартиры, — сервируйте ужин там.

А потом уронил телефон, подхватил меня на руки и в одно движение положил спиной на кровать.

Скорость, с которой он срывал с себя одежду, получив моё молчаливое согласие, позавидовали бы спринтеры.

Разлетелись пуговицы рубашки. Упали на пол брюки. Я выскользнула из футболки, как бы она ни называлась, сорванной через голову.

— Скажи «нет» пока я ещё могу остановиться, — прошептал он, горячо выдохнув в шею.

— Да, — подняла я руки над головой и выгнулась, уступая.

Уступая ему и ещё двум товарищам по имени «прогестерон» и «эстроген».

Может быть, их имена звучат скучно и совсем не так сексуально, как их отголоски в моём теле, но тебе чертовски повезло, Моцарт, что против вас твоих мне не устоять.

— Будет быстро и жёстко, — прикусил он мочку уха, проложив дорожку жадных горячих поцелуев по моему телу. — Дольше я просто не смогу. Я адски соскучился.

— Мне чертовски нравится твой план, — обхватила я его ногами.

И одним прицельным снайперским ударом, и в несколько глубоких толчков была отправлена в нокаут немедленно. Вскрикнула, содрогнулась всем телом и улетела куда-то далеко-далеко, откуда не хотелось возвращаться, подчиняясь его рукам, его глазам, его словам…

— Детка, какая ты… Как я… — он мучительно выдохнул. — Спасибо!

Осторожно опустился рядом, и тяжело дыша, завалился на спину.

Я перекатилась на бок, чтобы на него посмотреть. Сердце сжалось: на животе алела свежая рана, даже две, словно его проткнули насквозь. Это плюс к старой ране от пули и шраму от операции. Я с трудом сдержалась, чтобы не прикоснуться к ними пальцами.

Мой воин, рыцарь, викинг. Самурай.

Мой повелитель прогестеронов и эстрогенов!

— Не расслабляйся, Моцарт! — улыбнулась я. — Это был только первый раунд.

— Но за первый я заслужил хотя бы поцелуй? — поймал он меня и подтянул к себе.

— Конечно, а ещё ужин, — сочно чмокнула я его в щёку. — И спасибо за цветы!

— Всегда пожалуйста, леди Моцарт, — положил он руку на мой ещё такой плоский живот. Горячую, тяжёлую, тёплую.

Руку отца. Руку мужчины, которого я любила, люблю и, боюсь, никогда не смогу разлюбить… и никогда не устану мучить.

— Леди Моцарт? — я оперлась локтями и теперь смотрела на сетку голубоватых вен на его сильной большой руке, что нежно гладила мою кожу. — Забудь. Это теперь просто секс. И отношения двух взрослых людей, которые нас ни к чему не обязывают.


Глава 36. Моцарт


— Нет, — упрямо твердил я, скармливая ей салат со своей вилки. — Никаких «только секс». Ничего не хочу об этом слышать.

Мы перебрались в мой номер. Вокруг горели свечи. В маленьком фонтанчике, создавая романтический уют, булькала вода. Смятые шёлковые простыни, на которых второй раунд, долгий и нежный, закончился моей полной и окончательной победой, и, как водится, фейерверком, которым взорвалась моя петарда в её благословенном теле.

Но моя коварная бандитка уложила меня на лопатки сегодня уже дважды: сначала, когда сказала, что ждёт ребёнка. Потом, когда заявила, что мы даже не пара. Что новый уровень наших отношений — исключительно горизонтальный и в топку всё остальное.

 — То есть ты считаешь можно просто сказать: забудь меня, малыш. А потом вернуться, и всё будет по-прежнему? — облизала она вилку так, что я резко почувствовал, что готов к третьему раунду.

 — Я хотел поступить правильно, малыш, — снова подцепил я политые соусом листья салата, руколы и креветку, но Женька отказалась, хотя я держал, подставив ладонь. Даже здесь потерпев фиаско, я отправил салат обратно в тарелку. — Я не хотел тебя обижать! Не хотел делать больно! — умоляюще смотрел я на неё.

— И всё же сделал, — легко соскользнула она с постели, где мы самым негигиеничным образом устроили ужин.

Я повесил голову. Если бы только был другой способ: безболезненный, с анестезией.

Но, увы, я его не знал.

Она была права. Грёбаная Ева её так не задела, как ранили мои слова. Мои чёртовы слова, за которые я проклинал себя каждый день. Особенно теперь, когда вышел.

Тогда, оттуда, с той стороны всё выглядело совсем по-другому.

Женька выдернула из-под меня простынь, чтобы прикрыться:

— Ничего уже не будет по-прежнему. Не спорь со мной напрасно.

Пройдя через всю комнату, она открыла дверцу холодильника и теперь изучала содержимое бутылок.

— Я и не собирался. Тебе нельзя волноваться. И пить виски тоже, — подал я голос, когда, проведя ревизию, она остановилась на квадратной залитой красным сургучом бутылке.

— Давай, теперь поучи меня как быть беременной, — равнодушно вернув на место бурбон, она достала гранатовый сок.

Она восхищала, удивляла, поражала и убивала меня одновременно.

Я её не узнавал. Я сходил по ней с ума. Но это новое Солнце нещадно жгло, жалило, иссушало и пугало меня до чёртиков. Мне думалось, это я выйду из тюрьмы другим человеком: сломленным, недружелюбным, недоверчивым. Но, наверное, я всегда таким был, поэтому чувствовал радость полной грудью, ощущал, как сладок воздух свободы, как прекрасна и удивительна жизнь, и наслаждался.

А она… Из порывистой, искренней, милой девочки она стала даже не женой Моцарта, она стала Леди Моцарт, Моцартом в юбке, наводящим ужас даже на меня.

— Чёрт бы тебя побрал, Женька, — покачал я головой, глядя как она обливается соком, глотая его прямо из бутылки.

— Я уберу, не переживай, — оценила она стекающие по груди бордовые потоки.

— Уборщица уберёт, — потянул я её к себе. — Я не об этом. Хотя бы поговори со мной. Ну нельзя же всё сводить только к сексу.

— Правда? — она вытерла рукой губы и вручила мне бутылку. — Жаль. Потому что это меня очень даже устроило бы. Но нет, так нет.

Она равнодушно пожала плечом и сбросила на меня простынь.

— Жень! — подскочил я.

Путаясь в чёртовой тряпке, шагнул к столу, чтобы поставить на него бутылку. И едва успел остановить свою бандитку у балконной двери.

Было что-то бесовское в этих кровавых потёках сока на её обнажённом теле. Что-то от «Мастера и Маргариты». Эта дьявольская улыбка. Это ранящее безразличие. Холодность. Прямота. Пугающая откровенность.

— Жень, я всегда был честен с тобой. Если бы я хотел быть с Евой, я бы был с ней, и никому не морочил бы голову. Но я не хотел. Я и к посольству этому в Стамбуле даже не приближался. Мы вообще из номера почти не выходили. Сняли какую-то дурацкую гостиницу в египетском стиле. Я даже помню название — Клеопатра. И раз я помню это, забыть, что заключил брак я точно не мог, — без остановки говорил я под её внимательным взглядом.

Говорил то, что сотни раз за эти дни проговаривал в тишине пустой комнаты, обращаясь к моей девочке. Я не знал надо ей это или нет. Не понимал, как до неё достучаться. Но я готов был на что угодно, чтобы достать её из того грёбаного непробиваемого панциря, в котором она спряталась, защищаясь от той боли, что я ей причинил.

— Я не хочу быть ни с Евой, ни с кем-то другим. Я хочу быть с тобой, Жень!

— Я знаю, Серёж, что ты всегда был честен, — выдохнула она и толкнула меня на кровать, чтобы я сел. — И очень надеюсь, что это не изменится. Только поэтому я здесь. И тоже хочу быть честной, — смотрела она пугающе спокойно, пристально и пронзительно. — Я люблю тебя. Мне хорошо с тобой. Но дело не в этом свидетельстве о браке. Уверена, ты разберёшься откуда оно.

— Дело в том, что я сказал тебе в тюрьме? — с меня словно вытаскивали жилы, медленно и по одной. — Наверное, там надо хоть раз оказаться, чтобы понять каково это. Насколько тюрьма ломает. Пугает. Меняет. Искажает реальность. Но я попытаюсь тебе объяснить насколько жизнь там не похожа на жизнь здесь. Насколько сужается мир.  До размеров глухого карцера. Когда счастье — это миска баланды, тёплое одеяло и вид из зарешеченного окна. Радость — струя холодной воды и мыло. Мечта — чтобы погасили, наконец, светильник и, хотя бы ночью было темно.   

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не надо, — покачала она головой и погладила меня по щеке.

— Надо. Я поверил, что ближайшие двадцать лет меня ждёт только это. И я не хотел, чтобы ты страдала из-за меня. Я сумел бы выдержать это один. Но зная, что это мучает тебя — нет. Это рвало бы мне душу каждый день. Каждым вздохом и ударом сердца. Да, это было жестоко. Да, больно. Да, несправедливо. Но я не знал, как ещё защитить тебя от этого, оградить, уберечь, если не так — отпустив. Отдалившись. Оттолкнув.

Её тёплая рука погладила меня по бритой голове и соскользнула.   

— Да, это было жестоко. Обидно. Больно. Но я с этим справилась. Я собралась, не позволив себе раскиснуть. И держалась, не допуская даже мысли, что сломаюсь, сдамся, отступлю. Поверю тебе. Но потом, — она села рядом. Взгляд её замер, остановился. И глаза вдруг наполнились слезами. — Потом она показала мне твоё письмо. Нет, ни свидетельство о браке, ни фотографию ребёнка — письмо, написанное твоей рукой. И вот оно, — она вытерла слезы. — Оно прошило навылет. И что-то во мне убило. Разрушило. Сломало. Что-то, неподвластное мне. 

Я выдохнул, шумно, безнадёжно, обречённо, не зная, что сказать. Каждой клеточкой своего тела чувствуя её боль. И как никогда понимая, что именно её ранило.

 Написанное моей рукой…

— Там были строки, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Про детей. Про их имена. Про то, кто и что будет выбирать.

— Жень!..

Она остановила мою жалкую попытку её перебить.

— Ты не должен оправдываться. Я всё понимаю: ты написал это письмо давно. Задолго до меня. Задолго до многих событий в твоей жизни. Но ты думал про детей, хотел, мечтал, строил планы уже тогда. А я…

А ты носишь под сердцем моего ребёнка. И хоть этого никто не знал, моё чёртово письмо ударило рикошетом в самое незащищённое, хрупкое, робкое, неизвестное, пугающее само по себе, а ещё больше пугающее будущим, навсегда связанным со мной, о котором я, идиот, просил её забыть, не зная, что она, если и хотела бы, да уже не могла, и тут же в письме словно строил это будущее с другой.

— Можно я тебе объясню?

Она пожала плечами, давая мне слово.

— Это письмо было не о будущем с Евой. Но оно было о том, чего я в принципе хотел. О чём мечтал. Как его себе представлял, когда встречу женщину, от которой хотел бы иметь детей. Потому что для меня это свято. Пусть старомодно и глупо, но я всегда хотел именно этого: крепкую семью. Хотел видеть, как растут наши дети. Хотел принимать участие в их жизни.

— Ты сотни раз после смерти жены мог бы завести и семью, и детей, — покачала она головой.

— Если бы хотел просто оставить потомство — да. Наверное, мог бы. Но в том бардаке, каким является моя жизнь по сей день, не было тебя. И это стало решающим, — улыбнулся я.

Она покачала головой.

— Ложь, пиздёжь и провокация.

— Ну, может. Но совсем чуть-чуть, — показал я пальцами сколько, сведя их с невинным выражением лица. — Но ты же сама заметила, что я не стал предохраняться. И, как человек, счастливо избегавший внебрачных детей семнадцать лет, могу с уверенностью сказать, что я, долбанный Мистер Контроль, не зря прилагал столько усилий. Наш ребёнок не случайность — я хотел. Я очень его хотел.

— Надеюсь, сейчас ты думаешь так же?

— О чём? — преодолевая ноющую боль в груди, что вызвала во мне её слабая тёплая улыбка, я едва смог вздохнуть. 

— О детях, — она вздрогнула и покрылась мурашками от холода. — Потому что, если имя мальчика буду выбирать я, то я назову его Ванька. И не возражай!

— А почему я должен возражать? — я закутал её в халат. — Иван Сергеевич. Мне уже нравится этот парень. Или это в честь того поцелуя? — прищурился я с подозрением.

— Не в честь поцелуя, — просунула она руки в рукава. — Но ты думаешь в правильном направлении. Если бы не Иван, не его разговор с президентом, ты бы здесь не сидел.

— Ну в каком-то смысле да, — тяжело вздохнул я.

Знала бы ты только, родная, чего на самом деле это будет стоить. Знала бы ты…

Она взглянула на часы и ужаснулась.

— Черт! Как уже поздно. А у меня завтра две контрольных, — встала, поплотнее запахнулась.

— А у меня заседание парламента.

И… встреча с президентом, чтоб её! 

— Заседание? — удивилась она.

— Да, душа моя. Должность сенатора обязывает, — помог я ей завязать пояс. — Теперь мне приходится работать. А не делать то, что я хочу и когда хочу.

— Ну прости, — пожала она плечами.

Я развёл руками. Да чего уж!

— И знаешь ещё что? — снова металл в её голосе. Я напрягся. — Не надо было тебе рассказывать своей амазонке с красными волосами наш с тобой разговор.

— Какой? Подожди, — помотал я головой, искренне не понимая.

— Она слово в слово выплюнула мне в лицо твои слова. Перестать думать, что всё могло быть иначе. Что у нас могло быть будущее. Забудь меня, малыш. И живи дальше…

Блядь! Я и правда всё это сказал? Идиот!

— Значит, ей передал мои слова начальник тюрьмы. Так она и узнавала всё: о чём мы говорили, когда я выйду, про Барановского, да и остальное. Что было известно ему, тут же становилось известно и ей.

Вот же сука! Заскрипел я зубами. А била она куда прицельнее, чем я думал: била больно, моими словами. Ну ничего, с тобой я ещё поквитаюсь, Евангелина Неверо.

— И чем же он ей так обязан, что докладывал о каждом твоём чихе? — тут же схватила самую суть моя девочка.

— Над этим мы пока работаем.

Она похлопала меня по плечу, этак панибратски, по-свойски, мол я в вас верю, вы справитесь. Поискала тапочки. Потом вспомнила, что пришла босиком. Вернее, я её принёс.

— Малыш, останься! Со мной. До утра. Не уходи!

Но моя последняя на сегодня слабая попытка её удержать, не увенчалась успехом.

 — Я не могу, — покачала она головой. — Правда не могу.

Я обречённо выдохнул:                                                                   

— Не понимаю.

Она подхватила тарелку с салатом:

— Я возьму?

— Бери всё, что хочешь, детка, — оглянулся я вокруг. — Ты больше не можешь спать со мной? Почему?

— Боюсь, что во сне ты назовёшь меня Ева, — смерила она меня взглядом.

— Ну я же не боюсь, что ты назовёшь меня Антон.

— А зря, — кокетливо улыбнулась она, поведя плечиком.

Язвочка!

— Я всё равно тебя люблю.

— И я тебя, — провела она пальцем по моим губам. — Но остаться до утра — это уже про отношения. А у нас про секс.

Вот же упрямая! Ну, ладно, секс так секс. Я скрыл хитрую улыбку: ты же не подозреваешь о чём просишь.

— Завтра тебя отвезёт до универа Иван. Мне нужно уехать очень рано.

— Не стоит его беспокоить. Я доеду на метро.

— Позволь мне хотя бы эту малость, — выдохнул я. — Просто заботиться, чтобы ты была в тепле и безопасности.

— Хорошо, — легко согласилась она и взялась за ручку балконной двери.

— И… малыш! Там господин Шахманов горит желанием с тобой встретиться.

— Со мной?!

— Ты же у нас владелица «MOZARTа». Во всех смыслах этого слова. Я теперь так, не пришей к пизде рукав.

— А!  Ну да, ну да, — многозначительно кивнула она и выпрямила спинку. — Ну что ж, зови. Скажи, я готова.

— Завтра?

— Если он будет настаивать на завтра, скажи: послезавтра. Если скажет: в субботу, переноси на воскресенье. Один умный человек посоветовал мне никогда сразу не соглашаться на то, что предлагает мужчина. Назначать свои дату и время. Не бежать по первому зову. И устанавливать свои правила.

Нет, не язвочка — Язва!

— А он точно умный? — усмехнулся я.

— Очень. А я примерная ученица. Я, возможно, заеду после университета в «MOZART». Встретимся там?

— Уже жду.

Я проводил её через балкон до номера.

Вернулся и уронил голову на руки.

Моя хрупкая нежная девочка! Моя беременная девочка! Прости!

Убить меня за это мало.

Но секс без обязательств — моя территория. Если бы его не придумали до меня, то я сам бы его придумал. Это моё поле для гольфа. Игра по моим правилам. Моя вотчина. Приход. Погост. Болото с моими лягушками.

Как храбрый викинг ты бесстрашно шагнула на неизведанные земли, где уже стоит монастырь с моим уставом. 

Я коварно улыбнулся и упал на кровать.

Однажды ты снова захочешь настоящих отношений, моя бандитка. Захочешь остаться. И проснёшься утром в моих объятиях. Всё так же — женой. Обещаю.

И обещаю, что я со всем разберусь.

Докопаюсь до истины.

Покараю виновных.

И месть моя будет страшна.

Именно с этого я и начал, приехав в офис после заседания парламента и грёбаной утренней встречи с президентом.

Глава 37. Моцарт


 — Что по чёртову свидетельству о браке? — я расхаживал по залу заседаний, злой, задумчивый и накалённый до крайности.

Пустопорожнее просиживание штанов в дурдоме, по ошибке названном Парламентом, когда у меня было столько дел, раздражало.

Но это светлое помещение на одном из последних этажей «MOZARTа» всегда дарило ощущение полёта, настраивая на сосредоточенность и раздумья.

Открытая планировка. Панорамные окна с трёх сторон. Волшебный вид на залитый солнцем город. Огромный овальный стол по центру. И доска, что так и стояла, расписанная цветными маркерами и буквами: X, Y, Z.

Я понемногу успокаивался.

— Свидетельство однозначно фальшивое, — ответили мне в спину, когда я застыл у окна. — То есть оно настоящее. Но серийный номер говорит о том, что совсем свежее. Его выписали не семь лет назад, а совсем недавно.

— Да кто бы сомневался! — резко развернулся я. — Что узнали ещё? Как в этом замешан посол в Турции?

— Евангелина Неверо, как частный детектив, помогла ему найти вещь, якобы принадлежавшую когда-то его семье, — ответил Шило и протянул мне фотографию. — Руслан сказал это из христианских реликвий: часть тернового венца, в котором был распят Христос. Венец вывезли из храма в Константинополе крестоносцы в тринадцатом веке.

— У-у-у, — многозначительно кивнул я, разглядывая кусочек сухой палочки с шипом. — А посол, выходит, потомок Христа?

— Некого купца, — улыбнулся Шило, — что купил часть венца за сумасшедшие деньги чуть ли не у самого Людовика Святого, который выкупил его у венецианцев, которым в свою очередь заложил венец император тех крестоносцев. Людовик доставил его в Париж, где он до сих пор и хранится — в Соборе Парижской богоматери.   

— О чём у посла, видимо, и бумага есть? На всякий случай, вдруг потребуется. Не свидетельство о браке, конечно, но тоже документ, — усмехнулся я. — В общем, суть мне понятна: посол сильно обязан госпоже Неберо.

— И в благодарность за услугу помогал ей переправлять ценности дипломатической почтой, — подтвердил Андрей.

— Вся эта бляцкая контрабанда предметами культа и искусства всегда связана с дипломатами, — хмыкнул я.

— Так что он вряд ли расколется, — подвёл итог Нечай. — Ей есть чем его припугнуть. А ему что терять.

— К сожалению, на основании номеров свидетельства о браке, на котором муха не сидела, мы не может подать в суд, — ответил адвокат на мой молчаливый взгляд. — Свидетельство могли запросить как утерянное, и его именно так бы и выписали: на новом бланке со свежим серийным номером. Здесь всё законно. Суд даже не примет заявление.

— Ясно, — остановился я в задумчивости, положив на стол снимок. — Тогда поищите, кому сбагрил посол эту терновую колючку или след того, что провозили его дипломатической почтой. Короче, найдите на чёртова посла что угодно, хоть любовницу, хоть школьные проделки, а не найдёте, возьмите на голый понт. В общем, Олег, не мне тебя учить, займись этим лично. Попробуем зайти с этой стороны.

Нечай кивнул. А я упал в большое кожаное кресло. Осмотрел присутствующих.

— Есть предположения, зачем, госпоже, мать её, Неберо срочно понадобилось свидетельство о браке со мной? И сразу предупреждаю: все эти глупости по месть и ревность сразу в топку. 

— Шеф, может, она не знала, что вы уже переписали все свои активы на Евгению Игоревну? Деньги — отличный мотив. Она может потребовать их при разводе. Вы же захотите развестись? А она получит половину всего, что вы нажили в браке за семь лет по закону.

— Хм… Она возвращает владельцам краденые скрипки, стоимостью в несколько десятков миллионов долларов. Покупает подлинные картины как фальшивые за бесценок, а потом продаёт их за реальную стоимость. У неё денег куры не клюют, — не спорил, просто размышлял я вслух. — Но да, денег много не бывает, плюс — это сильно меня заденет. Неплохая мысль про развод. Она просто подаст в суд, я ей даже не нужен. Что она наглядно и демонстрирует. Не ищет встречи, не выдвигает никаких условий, не озвучивает свои требования…

Словно всё, что ей надо, у неё уже есть. Чего же она выжидает?

Я проскрипел креслом в сторону Валентина Аркадьевича.

— Пока никаких бумаг из суда не поступало. Но, думаю, в её интересах поторопиться, пока фиктивный брак вами не опротестован. Если соберём свидетельские показания и всё прочее, что вы семь лет даже не виделись. Брак могут признать фиктивным.

— Могут?!

Адвокат развёл руками.

— У вас общая дочь. Если девочку записали на вас, не важно, что покажет генетическая экспертиза: вы были в браке, это законно. То есть фактически вы как бы дали своё согласие на её удочерение. А интересы ребёнка будут учитывать в первую очередь.

— Пиздец! И это всё, что я могу сказать, — покачал я головой. Ну ещё, что хуею с наших законов, где у матери почти все права, а у отца никаких, но это беллетристика.

 — Мы, конечно, запросим все необходимые документы, — продолжил адвокат, —но и здесь много подводных камней. Есть вероятность, что в итоге мы только потеряем время и снова придём к разводу. Юридически это намного проще, если бы, конечно, не материальные притязания. Но нам их пока не озвучили. А если вы подадите на развод первым, то это даст нам некоторые преимущества.      

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Подождём. Если дело в деньгах, не думаю, что она заставит себя ждать.

А вот если нет… Но вслух я этого не сказал.

— А почему не в деньгах? — подал голос Антон. — Шеф, мы то же самое слышали и про графа Шувалова, что он влиятелен и богат как Крёз, пока не копнули глубже. Оказалось, он беден как церковная мышь и в долгах…

— … как в шелках, — закончил я до мозолей затёртую фразу. — А что, мы с ним ещё не закончили? — делано удивился я.

Хмурый, впрочем, как и все предыдущие дни, обычно Антон помалкивал на собраниях — хватало людей куда более компетентных и не столь озабоченных своими личными проблемами. Обычно, но едва дело касалось графа Шувалова, Бринна прямо подбрасывало.  

— Ну, как бы нет, — кашлянул он.

— Это с чего бы? — приподнял я бровь.

Махнул рукой, давая понять, что мы закончили, чтобы нас оставили вдвоём. И когда все вышли, подозвал его пальцем, приглашая пересесть поближе.

— Ты не всё знаешь, — упал он на стул обречённо, как на плаху, словно знал, что с неё не сойдёт.

— И чего же я не знаю?

— В общем, мы решили какое-то время тебе не говорить. То есть решили, что это должен сказать я, когда сочту нужным, или Женя, — он нервно побарабанил по столу пальцами и поднял на меня глаза. — Но раз она не сказала. Дело в том, что её мама, что мы… — он осёкся под моим немигающим взглядом. — Чёрт! Ты уже знаешь, да?

 Я усмехнулся.

— Ну, кому чужая мама, а кому и родная тёща. Да, мой мальчик, Женька мне не сказала, как-то нам было не до этого, — гримасничал я, давая понять, что ночка была жаркой. Сверлил его глазами. И видел то, что и ожидал. Он не сжал кулаки, не стиснул зубы, не заиграл желваками. Его не задело. Он не ревновал. — Но я заезжал к тёще. Завизировать своё почтение, успокоить, чтобы не переживала — между мной и её дочерью просто временные трудности, но я с ними разберусь. И столько узнал нового, интересного и познавательного. Всё ждал, когда же вы меня просветите, что я, видимо, лжец и человек, который не умеет держать своё слово. Ведь в запасниках музея граф найдёт не всю коллекцию моего отца, да?

— Нашего отца! — подскочил Бринн как ужаленный.

Хм… А вот это уже было интересно.

— Ты не имел право распоряжаться этими номерами единолично! Не имел права отдавать графу Шувалову ничего!

И тут у меня возникла масса вопросов. Это почему же не имел? И с чего Антон взял, что краденное принадлежит отцу? И не собрался ли он претендовать, как минимум, на половину, раз был его сыном? Но все они осыпались как старая побелка со стены, когда я понял откуда ноги растут у этой его воинственной горячности. И у дурного настроения. И с какого хера были все эти разброд и шатания в его неокрепшем уме.

Мне стало так смешно, что я потёр руками лицо и заржал.

— Серьёзно? — спросил сквозь смех. — А ты знаешь, на какую-то долю секунды я ведь и правда поверил Эльке, будто ты был рад, что я не выйду, потому что решил попытать счастья с Женькой. Будто ты решил, что тебе и правда что-то светит с моей женой.

— С какой из? — с вызовом вскинул он подбородок.

Я скривился, словно он нечаянно наступил в дерьмо, отпустил неловкую шутку или пустил газы.

— У меня одна жена, — едва сдержался я, чтобы не поделиться с братом как я благодарен эту сраному миру за неё, и за то, что она ждёт ребёнка. 

Не сейчас. Ведь парень и правда запутался. Но совсем не в своих бабах (и я, конечно, не Женьку имею в виду), а в своих клятвах.

Злость, обида, чувство вины, гнёт данных обещаний…

Элька знала, о чём говорит.

Но этот его неожиданный выпад вдруг натолкнул меня на ещё одну мысль, которую я чуть не упустил в суматохе последних дней. 

«Самолёт, новые документы, новое имя, Швейцария — всё это было не сложно, Сергей, — скривилась Евангелина. — Но это противоречило моим планам…»

Моё имя… Да, на него выписано чёртово свидетельство о браке, его полощут в СМИ как грязное бельё, и не в планах этой залупоголовой суки было его менять.

Но никто не умел так нагло выдавать правду, маскируя её под ложь.

И декламировать ложь, выкручивая руки правде.

Например, предъявить моё письмо, вырвав фразы из контекста.

Даже если она его не подделала, а сохранила, порвав на мосту не моё, а, например, своё письмо, что она написала мне, то всё равно не дала прочитать полностью Женьке, иначе моя девочка знала бы чем оно заканчивалось:

«Ты не должна садиться в этот самолёт, если то, как я представляю свою семейную жизнь тебе чуждо. Ты должна бежать от меня без оглядки и не приезжать совсем, если не уверена, что сможешь терпеть меня всю оставшуюся жизнь, а на меньшее я не согласен. И ты можешь меня не дождаться: если вдруг по дороге я встречу кого-то смелее, интереснее, отважнее тебя —  я надену кольцо на палец ей. Такой уж у меня характер: я всегда выбираю самое лучшее».

Конечно, тогда мои слова просто метили в её самые слабые места — тщеславие и самоуверенность. Ну кто мог быть прекраснее, бесстрашнее и умнее Евангелины Неберо? Это же смешно. И, конечно, она не испугается.

Она и не испугалась. И того, что я её подловил, не может мне простить.

Но сейчас, спустя время, эти слова звучали ещё обиднее.

Ведь я действительно нашёл ту, что была лучше.

Той, что лучше, наотмашь хлестанув правдой, она повторила слово в слово то, что сказал я, вырывая из груди сердце. Использовала как оружие против меня же. По её расчёту моя девочка не должна была меня простить. Если бы не была самой лучшей.

Но, кроме этого свою ложь красноволосая стервь подкрепила документами, откровенно сказав, что ей было нетрудно их сделать.

— Вот сука! — подскочил я, забыв про Бринна, кажется, всё же докопавшись до истины. — Я знаю, чего она ждёт. Того, что и озвучил адвокат, — расхаживал я по залу. — Она ждёт, что я первый подам на развод. И этим подпишу себе приговор.

— Почему? — подал голос Антон.

— Потому что этим признаю наш брак законным. Она же прекрасно знает, что свидетельство о браке фальшивое. Но рассчитывает на то, что в гневе на неё, на абсурдность чёртовой ситуации, дурацких законов и ёбаных бумажек, я сам себя зарою. И она так искусно будит во мне этот гнев. Я же до сих пор телевизор не могу нормально посмотреть. Сколько эфирного времени она оплатила под это говно? И меня каждый раз одолевают репортёры с вопросом: буду ли я подавать на развод.

— А ты не хочешь дать интервью и всю эту ложь опровергнуть?

— Конечно, нет. Пока нам это только на руку.

Он непонимающе развёл руками.

— Сразу видно, что ты мальчик из хорошей семьи, хоть и не полной, — усмехнулся я, намеренно сделав это уточнение. И, конечно, увидел, что вот теперь свои красивые зубки он сжал. — Не умеешь ни махать кулаками, ни бить противника его же оружием, ни идти на компромиссы и вступать в выгодный союз с бывшим врагом.

— Ты ещё что-то хочешь предложить Шувалову?

— У-у-у, дружочек мой, — я похлопал его по плечу. — Если бы я всё всем рассказывал, то имел бы куда меньше врагов. Многих из них, я бы просто не успел завести — меня бы уже давно прикопали.

— Но я же не все.

— Нет, брат мой, — резко стиснул я в сгибе локтя его длинную шею, — но передай своему папаше, что он не получит даже щепки от той доски, что ты выволок из музея. Ван Эйк? Так же зовут того голландского мазилу? 

— Я не… — затрепыхался он. Но я только сильнее сжал руку, заставив его задыхаться.

— И никогда не пытайся мне врать.

Я разжал руку и толкнул его к столу.

— Я не врал, — выкашливал он слова, упёршись в столешницу руками.

— Тогда ты ещё больший идиот, чем я думал. Я ждал, ты нарисуешь ему письмо с номерами там же, сразу в Лондоне. С твоей фотографической памятью это же как два пальца об асфальт. Но вижу, папаша был не уверен, что сумеет разгадать шифр, решил, что лучше возьмёт в оборот тебя, и ты, его младший сын, добрый чувствительный и падкий на ласку мальчик, принесёшь всё, что ему надо, — я развёл руками. — А он не промах, отдать ему должное, наш папаша. Только теперь не знаю, радоваться ли, что он не сдох. Вести войну против собственного отца ну никак не входило в мои планы!

Впрочем, как и ссориться с президентом, но это была совсем другая история.

— Он нам не враг! — наконец отцепился Бринн от стола.

— Если бы я думал иначе, то не поделился бы с ним печенью, — глядя в покрасневшие глаза Антона, покачал головой. — Жалкое зрелище.

— Да пусть! Пусть я жалок. Куда уж мне до великого Моцарта! Только знаешь, выбирая между Шуваловым и отцом, я бы лучше отдал картины отцу.

— А я бы, знаешь, кому отдал? — скривился я. — Вальду. Его вдове. Его детям. Вот так действительно лучше. И законно. И справедливо.

— Так что же не отдал?

— Кто тебе это сказал? — усмехнулся я.

— Но ты же…

— Что? — приподнял я бровь.

— Я видел черновик. Ты отдал ему правильные номера.

— Я честный человек, — развёл я руками. — И я всегда выполняю свои обещания. Но, видишь ли, за сорок лет много чего могло произойти в музее. От архивных ошибок никто не застрахован. Монету за тридцать миллионов долларов сожгли в печи. Скрипку вернули владельцу. Тяжеленная дубовая доска с потрескавшейся краской стала пустым местом, а под её номером теперь пылится какой-то натюрморт, если я не ошибаюсь.

— Пейзаж, — поправил Бринн. — А коробка, что хранилась в разделе «Другое», оказалась доверху набита всяким хламом: старыми фильмами на восьмидюймовой плёнке и диафильмами, — разочарованно вздохнул он.

 — Увы, — развёл я руками. — Жизнь не стоит на месте. Кстати, помню, я смотрел такие в детстве. У меня даже был диаскоп. Или как его там? И камера у мамы была как раз для такой восьмидюймовой плёнки. И кинопроектор, — я усмехнулся, глядя как он оживился, только что хвостом не завилял. — Надо поискать, где-то валяется. Я тебе принесу — смотри.

И почему я на него не злился?

Может потому, что у него был удивительно отходчивый беззлобный и независтливый цельный характер.

А может, потому, что первый раз в жизни подумал, а каким отцом буду я? Имею ли право осуждать мальчишку, что не получил отцовской любви и до сих пор готов на всё ради неё. Его ли стоит за это осуждать?

— А Иван приехал? — посмотрел я на часы.

— Ещё нет. Он уехал за Женькой, — покачал головой Антон и тоже глянул на циферблат. — Уже с час назад должен был вернуться.

Сердце кольнула тревога.

«Малыш, ты где?» — настучал я сообщение.

«Я не обязана тебе отчитываться!» — тут же прилетел гневный ответ.

«Конечно, нет, — колючка моя, улыбнулся я, с облегчением выдохнув. — Я помню: у нас секс и только секс».


Глава 38. Евгения


— Вот то-то же! — скорчила я гримасу, убирая телефон в карман.

Пусть звонит своему телохранителю. А в том, что Моцарт тут же перезвонит Ивану, я даже не сомневалась. Хоть я этого и не услышу. Тот поднялся со мной в бабушкину квартиру, обошёл её, заглянув в каждый уголок, и позволил мне остаться одной.

Но рано радовалась.

«Я соскучился. Ты обещала заехать. Я жду»

«Я сказала: возможно», — настучала я ответ.

«А я уже настроился». В конце сообщения стоял смайлик «огонь».

«Тогда не теряй этот настрой, — улыбнулась я, добавив смайлик в пожарной каске. — Жди меня там, где мы обокрали сейф».

 Посмотрела на часы. Часу должно хватить. И написала время.

«Ммммм… Уже в предвкушении», — прилетел ответ.

Вот засранец! Убрав телефон, я прижала руку к груди: он ведь заставил меня разволноваться. Жаркая волна прошла по телу. И будь я в любом другом месте, я бы, наверное, всё бросила и помчалась к нему.

Но я была в бабушкиной квартире, которая настраивала совсем на другой лад. 

Глубоко вздохнув запах масляных красок и скипидара, пыльных портьер и истлевших от времени ковров, детства и беспечности, я словно услышала её голос:

 «А я тебе говорила, деточка: не суй пальцы куда попало. Особенно в обручальные кольца».

— Поздно, бабуль, — погладила я спинку её любимого кресла. И оглянулась.

А здесь и правда всё осталось как было. Только на её мольбертах теперь стояли картины, три из которых я видела первый раз, а вот четвёртая…

— Не может быть, — тронула я пальцами копию Ван Эйка.

Тот же размер. Тот же потемневший от времени тон. Те же трещины на краске, только эти кракелюры были тщательно выписаны, а не искусственно созданы. И копия была выполнена на холсте, а не на доске.  

Ярко васильковые цветы на соседнем полотне явно принадлежали Мане. И далее методом исключения я угадала портрет Рембрандта и картину с танцовщицами Дега.

Это были те самые копии, что, видимо, показывал маме Шахманов. И раз они у Шувалова, значит Шахманов так выслужился: подарил графу и рассказал всё, что знал про подлинники, чтобы ему дали возможность собственными руками придушить Моцарта, который сорвал его план незаконного обогащения. С тех пор Шувалов искал картины сам.

Обойдя мольберты, я подошла к стоящему там же, в гостиной, большому бабушкиному столу.

Вокруг него, как и у нас, когда-то стояли знаменитые стулья работы Гамбса, но сейчас стулья были отставлены к стене, а на бархатной изумрудной скатерти с бахромой по краю были разложены бумаги: исписанные бабушкиным аккуратным ученическим почерком страницы дневника, письма, фотографии.

Я подняла к глазам обрывок письма:

«Если бы только знала, моя дорогая Тата, если бы я могла тебе сказать. Но пока ты была жива, об этом не могло быть и речи. Я скорее умерла бы, чем призналась в чувствах к твоему мужу или посмела даже думать, что они взаимны. А сейчас… сейчас всё это просто не имеет смысла. Он снова женился. Его жена ждёт ребёнка (ты знаешь какими красочными эпитетами я хочу её назвать, но не в письме к тебе — ты всегда ругала меня за сквернословие). А я… знаю, ты будешь сердиться, но я отступила, когда она сказала мне, что беременна…» — дальше страница обрывалась.

Письмо порвали.

Я осмотрела взглядом стол в поисках продолжения, но, видимо, сохранился лишь этот кусочек — рядом я увидела только бабушкины фото, те что уже были нашим архивом: она с дедушкой, с маленькой мамой, со мной и Сашкой. На церемонии награждения, где ей вручили золотую медаль Российской академии художеств. Тут же на столе лежала и сама медаль с девизом Екатерины Великой «Следуя достигнешь». И другие награды.

И всё это было чудесно, памятно, знаменательно, но я хотела знать кто такая Тата.

То, что это была та самая подруга, что рано погибла, я не сомневалась. Но кто она? Кто её загадочный муж, вскруживший бабушке голову и разбивший сердце? Я перевернула оборванный лист в надежде, что с другой стороны тоже что-нибудь написано. Но там был шарж, карикатура, утрирующая прелести некоей дамы: вздымающаяся из корсета грудь до самых возбуждённых сосков, проступающих сквозь ткань, растрёпанные взлохмаченные курчавые волосы, густо накрашенные губы и чуть раскосые глаза.

Если бы этому рисунку не было больше пятидесяти лет, судя по дате, написанной сверху карандашом, я бы подумала, что откуда-то её знаю, эту распущенную девицу, что, конечно, и стала второй женой лорда. Но, скорее я узнавала бабушкину руку, её манеру рисовать такие шаржи. Когда я маленькая плакала, она меня так успокаивала: рисовала как я выгляжу зарёванная и заставляла улыбнуться. Я подумала, что живи она в наше время — её ждала бы слава художника комиксов, возможно, даже эротических.

Как много, спустя годы, видится иначе!

Я положила на место обрывок письма, поборов желание сунуть его в карман. Но всё же не взяла, только сделала фотографии. Потом пробежалась глазами по страницам дневника. В них была какая-то скукота для меня, хотя я понимала, чем они приглянулись графу: на разных страницах разных лет моя бабуля упоминала фамилию Шувалов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эти строки были подчёркнуты:

«…Шувалов хорошо устроился. Его дворянские корни не помешали ему занять кресло в Политбюро…»

«…Благородно? Или продумано? В любом случае у сироты теперь есть семья, а Шувалову дали квартиру в одном доме с двумя маршалами Советского Союза…»

«… жаль только Витеньку. Но вряд ли гордый мальчик обратиться к Шувалову, даже если пойти ему будет некуда…» 

Я прижала руки к вискам. Бессонная ночь, трудные разговоры, две контрольных — голова просто раскалывалась.

Я же пришла за кинопроектором!

Бесцельно похлопав дверцами шкафов — все бабушкины платья, костюмы и шляпки были на месте — я пошла в спальню. Там теперь стоял высокий дубовый секретер-бюро, когда-то доверху набитый книгами. Он открывался, превращаясь в стол. Внутри бабушка хранила бумаги, конверты, письменные принадлежности, за ним писала письма. Но сейчас он был пуст. Я погладила старое дерево. Покрутила маленький ключик в двери-столешнице.

И меня словно толкнули: здесь же был потайной ящичек!

Сев прямо на пол, я вспомнила как пряталась в этом шкафу. В детстве он казался мне огромным. Сейчас я с трудом просунула между нижних полок голову. Щёлкнул скрытый механизм запора. Я с замиранием сердца разогнулась…

Как бы не так!

Увы, маленький ящичек, где легко уместились бы пара-тройка украшений, чей-нибудь надушенный платок и баночка с нюхательной солью, был пуст.

— Ну и ладно!

Легко смирившись со своим фиаско, я пошла в столовую.

Там стоял из той же серии антикварной мебели резной буфет. Насколько я помнила, в нём раньше стояла посуда. Но теперь гладкая поверхность столешницы была заставлена жестяными банками. Коллекция квадратных ёмкостей советского серийного производства в крупный красный горох совсем не вписывалась в интерьер, но бабушка её любила, поэтому прятала за дубовыми дверцами, хоть и давно уже не использовала по назначению.

— Так и думала, — усмехнулась я, открывая банку с крупной надписью «МУКА». В ней стоймя стояли «черенки» старых пришедших в негодность кистей.

«САХАР», «РИС», «МАНКА», «ГЕРКУЛЕС» — эти крупные банки я тоже проверила и отставила в сторону. Дальше шли банки помельче: «ИЗЮМ», «СОДА», «КРАХМАЛ». Я уже занесла руку над первой, когда увидела железную банку совсем не похожую на остальные. Плоскую, старую, тронутую ржавчиной. Её я тоже помнила — в ней бабушка хранила таблетки.

— Жень, ты где? — заставил меня вздрогнуть голос Ивана.

Банка выскользнула из рук и с грохотом упала на пол.

По всей кухне раскатились баночки с лекарствами.

Одну остановили дорогие мужские ботинки.

Но это были не ботинки Ивана, предупредившего меня своим выкриком, что я уже не одна.

— Так и знал, что ты обязательно что-нибудь найдёшь, — прозвучал голос графа Шувалова.

Его статная сухая высокая фигура возвышалась прямо надо мной, но его жёсткий, холодный взгляд был направлен вниз, не на меня.

Там посреди кухни кучкой лежали бумажные облатки таблеток, что вывалились из банки, а поверх… веером рассыпались старые фотографии.

— Жень, у тебя всё в порядке? — напряжённо всматривался в моё лицо Иван, что вышел из-за спины Шувалова.

— Да, всё в порядке, — присела я.

— Уверяю вас, молодой человек, — обернулся к нему граф, — Евгении Игоревне рядом со мной ничего не угрожает. И я буду вам очень признателен, если вы оставите нас вдвоём.

— Жень? — не обращая внимание на Шувалова, присел Иван. Присел буквально в нескольких сантиметрах от фотографии, что скользнула под холодильник. Я не знала, как же глазами объяснить, чтобы он её незаметно забрал — остальными лежащими кучкой старыми фото, граф со мной вряд ли поделится, но эту он не заметил.

— Да. Не волнуйся, — страшно косила я, показывая глазами вбок. — Мы с Андреем Ильичом давно знакомы. Всё будет в порядке.

— Хорошо, — кивнул он, очень выразительно. — Если что, я за дверью.

Ловким движением руки подхватил снимок, встал и вышел.

Я с трудом сдержала вздох облегчения и радости: ура! Получилось!

— Я сейчас всё соберу, — грохнула я об пол пустой коробкой.

— Не стоит, — приторно-вежливый и любезно-обходительный граф отложил стопку снимков и хмыкнул, покрутив в руке жестяное дно коробки, под которым они хранились. — Ну надо же! — примерил он его внутрь жестянки, и оно легло как влитое, словно никакого второго дна у этой коробки никогда и не было.

— Да ничего, это же я навела бардак, — уверено стала я сбрасывать на место лекарства. И пока ползала по полу, унимая взволнованно ухающее в груди сердце — не столько от испуга, сколько от находки, — граф поднялся и теперь удивлённо рассматривал снимки.     

«Вы их искали?» — так и подмывало меня съязвить, глядя как на его узком породистом лице тенями пробегают охватившие его эмоции.

Но я промолчала. И, конечно, не ждала, что он поделится информацией о находке, так обидно попавшей в его руки. Но он пригласил меня в гостиную. Сел рядом со мной на обтянутый полосатой тканью диванчик.

— Ну надо же! — зачаровано покачал он головой и передал мне пожелтевшую фотографию с причудливо вырезанным ажурным краем. — Не думал, что они сохранились.

— А это кто? — уставилась я на фото девушки. Хотя знала ответ: та самая бабушкина подруга. Очень красивая, светловолосая, яркая, озорная, непоседливая.

— Моя старшая сестра. Тата. Татьяна Шувалова. А это я, — заблестели в его глазах слёзы, когда он показал на малыша в морском костюмчике по моде шестидесятых. — А это… — подал он следующую фотографию.

— Моя бабушка?! — искренне удивилась я. В молодости она была просто писаной красавицей. — Ваша сестра была подругой моей бабушки?

— Очень близкой, — кивнул граф. Изящно вырезанные ноздри его тонкого прямого носа вздрогнули. — К сожалению, она рано умерла. Разбилась на машине в двадцать с небольшим лет. Скользкая дорога. Вечный лондонский туман. Муж долго её оплакивал. 

— А за кем она была замужем?

— За сэром Вальдом, — подал он следующую фотографию. Его губы презрительно скривились. 

— За Александром Вальдом? — сглотнула я, рискуя выронить глаза из орбит. К сожалению, на снимке снова были только подруги, а не загадочный лорд Вальд.

— Да, за сэром Александром Вальдом, — терпеливо повторил граф. — А с вашей бабушкой Тата была знакома с детства. Можно сказать, они выросли вместе. Поэтому мне так дорого всё, что могло сохраниться у вашей бабушки о ней. Это, кстати, рисовала она, — показал он на мольберты.

— Что? — не поверила я ни своим ушам, ни глазам. — Рембрандта? Ван Эйка?  

— Да, она нарисовала эти копии, — снова кивнул граф и передал мне последнюю из восьми или девяти фотографий.

— Но эти картины… — растерялась я, — …были похищены.

— У Вальда, — кивнул он. — Но на самом деле они принадлежат мне.

— Почему вам? — вернув ему фотографии, я встала и пошла к мольбертам.

— Потому что они из коллекции моего отца, Ильи Николаевича Шувалова. Когда-то дед выкупил их у Эрмитажа, на том самом знаменитом аукционе, когда молодому советскому государству так нужны были деньги, что оно избавилось и от единственной картины Ван Эйка, и от Рембрандта, и от Дега. Ну а когда Тата вышла замуж, её приданым и послужили эти картины.

— Так значит они принадлежат её мужу, — бросила я через плечо.

— Они мои, — жёстко, ледяным тоном возразил граф. — Я единственный наследник после смерти сестры. И всё, что Вальд получил в подарок, он обязан был вернуть, когда похоронил жену.

А дети?

Я даже развернулась, чтобы задать графу этот вопрос.

Но память тут же подбросила жестокий ответ: заметку в британской газете. Скупо, через запятую перечисленные экспонаты и скупые соболезнования владельцу, Александру Вальду, потерявшему при ограблении сына. Чёрно-белое фото мальчишки лет семи, которого то ли задушили, то ли сам он задохнулся, прячась в пыльной портьере.

— У них были дети?

— Да, — тяжело вздохнул граф. — Один. Сын.


Бедный мужик! Всё думала я про Вальда по дороге в «MOZART».

Украденная Иваном фотография лежала у меня в сумке. И меня прямо трясло от нетерпения — так хотелось поделиться с Сергеем.

У меня просто в голове не укладывалось…

 — И моя бабушка любила этого Вальда? — подняла я огрызок письма, показывая графу.

— Всё намного хуже. Вальд тоже любил твою бабушку, — пожал он плечами.

— Но почему?.. — я всплеснула руками. — Почему он тогда не женился на ней?

— Они познакомились, когда Татьяна уже была за ним замужем. Уж не знаю почему Тата не познакомила их раньше. Я пытаюсь восстановить эти события по её дневникам, но это трудно: всё же я на двенадцать лет младше. Мне было всего восемь, когда они поженились, я многого не понимал. Но, кажется, Вальд даже не приезжал, и это был скорее династический брак, чем брак по любви, как бы неуместно это ни звучало в годы социализма. Они справили свадьбу на озере Комо, потом отправились в свадебное путешествие по Европе, и Тата в Союз уже так и не вернулась. А Рина приехала к ним в Англию год спустя, — граф встал и тоже подошёл к столу. — Там между ними и пробежала искра. Да такая, что как бы они ни скрывали, как ни боролись со своими чувствами, почти каждый, кто видел их вместе, это замечал.

— Тогда бабушка и написала эти картины?

— Нет, — покачал он головой. — Много позже. Уже после смерти Таты. После того как улёгся скандал.

— Лорда Вальда подозревали в убийстве жены? — предположила я.

— Увы. И Рина…

Я вздрогнула и он замолчал.

— Простите, мне так непривычно слышать имя Рина. В нашей семье, среди подруг и коллег бабушку никто так никогда не называл. Екатерина Львовна. Катя.

— Думаю, она оставила даже это своё имя Тате. И похоронила вместе с ней.

— А что было потом?

— Рина, — он сделал паузу, глядя на меня. Я сдержала эмоции, и он продолжил: — Рина, не желая подпитывать эти сплетни об их связи и убийстве, не ездила больше в Лондон. Только спустя восемь лет, — он поднял обрывок письма и показал на указанную карандашом дату, — Вальд приехал сам. К слову, это было очень сложно в те годы. Границы не так просто было пересечь, как сейчас. Она уехала с ним. Вот тогда она и рисовала для него эти копии. Хотя, я думаю, это был просто повод её  задержать.

— Но у него была женщина, — ткнула я в карикатуру.

— И, найдя обрывок этого письма мне стало ясно, что заставило её уехать, отступить и забыть его, — кивнул граф.

 А мне стало ясно другое…

Я выглянула из окна машины на молчаливое, тёмное здание «MOZARTа» с потухшей вывеской.

Мне стало ясно почему моя бабушка так долго не выходила замуж. Почему родила маму так поздно. И почему больше никогда не вспоминала о тех годах.

Она его ждала. Она его любила. Но на свою беду была слишком сильна.

Будь она чуть слабее, а он более настойчив, и она бы осталась. Будь они оба чуть хуже воспитаны и чуть менее благородны, и эта история сложилась бы совсем иначе.

Но уже ничего не исправить. И ничего не вернуть.

— Чёрт! — выдохнула я, распахнув дверь кабинета Моцарта. — Я забыла про кинопроектор.

— Надеюсь, у тебя были веские на то причины, — подхватил меня Моцарт, заглядывая в глаза. Хлопнула дверь. Щёлкнул замок. — Ты думала обо мне?

От него пахло мылом, зубной пастой и гелем для бритья, словно он только что вышел из ванной. Я с наслаждением потёрлась о его гладкую щёку и впилась в губы, глотая запах мяты.

— М-м-м… — замычал он, а потом бессовестно просунул язык мне в рот.

— Я не люблю… — пыталась я отстраниться.

— Да кто ж тебя спрашивает, что ты любишь, детка, — усмехнулся он и не оставил мне ни одного шанса не подчиниться.

Прижал лицом к стене. Заставил расставить ноги. И залез пальцами в трусики.

О, чёрт! Вывернув шею — мои волосы были зажаты в его руке, — я ловила ритм движений его пальцев и тихонько поскуливала от желания. От вожделения, что горячей волной растекалось по телу, дурманило разум, будоражило кровь.

И его настойчивые губы, и жёсткость, с какой он меня держал волновали до дрожи.

— Я хочу тебя, — простонала я.

— Я знаю, — горячо выдохнул он, сминая мои губы. И продолжил насаживать меня на свои пальцы.

О, чёрт-чёрт-чёрт! Я глотала крохи воздуха, что он позволял мне ловить. Но отпусти он мои волосы, перестань терзать губы, глубже я вздохнуть и не смогла бы. Короткие рваные вздохи в такт его толчкам — всё что я могла сейчас. А потом вскрикнула и замерла, чувствуя, как теперь я толчками сжимаю в себе его пальцы.

— О, мой бог! — откинула я голову на его плечо и стиснула бёдрами его руку, не позволяя её убрать.

Он глухо засмеялся.

— Ты охуительно кончаешь, детка. Ты самая горячая штучка, к которой я прикасался за всё время своего жалкого существования на этой земле.

Он поцеловал меня в висок. Поставил ровно.

Я так и осталась стоять с закрытыми глазами. И моё состояние, и выражение моего лица сейчас можно было описать одной фразой — «после мощного оргазма».

 — Так что ты там хотела мне сказать? — раздался голос Моцарта откуда-то издалека.

— Я не помню, — развернулась я на одних каблуках, не меняя ни положение головы, ни шеи, ни тела. — А это важно?

— Рад это слышать. И нет, совершенно неважно, — вытер он руки, сидя на столе, равнодушно выкинул в урну влажную салфетку и коварно улыбнулся. — Зачем мне что-то знать о девушке, с которой у меня только секс.

Я улыбнулась. Прикусила губу. И закрыла лицо руками. Чёрт, я теперь не могла видеть его руки, не краснея. И мне было стыдно.

— Поужинаешь со мной?

Мой мгновенный ответ был неизбежен. Я только что кончила от его пальцев и была совершенно не в себе.

— Да, — кивнула я.

Глава 39. Моцарт


— Я думала мы будем ужинать в «МOZARTе», — удивилась Женька, когда я пригласил её в машину.

И ещё больше удивилась, когда оказалась в океанариуме.

Без разговоров у нас приняли верхнюю одежду и проводили к столику, накрытому прямо в стеклянной трубе.

Как фокусник я извлёк из-за спины букет и отодвинул для моей девочки стул.

— Ты всех сюда водишь? — задрала она голову, наблюдая за медленно проплывающими над нами акулами, скользящими белым брюхом по стеклу скатами и стайками рыб, поблёскивающих чешуёй между ними.

 — Только тех, с кем секс мне понравился, — навис я над ней, пока официант ставил цветы в воду. — С кем очень понравился — тем я иногда дарю подарки. Иногда кормлю.

— Я не хочу секс за еду, — тут же парировала моя язвочка.

— А придётся, — улыбнулся я. — Хотя нет, дай-ка подумать, — я приложил руку к подбородку как сократовский мыслитель, — есть же другой вариант…

— Никаких серьёзных отношений! — не дала она мне даже договорить.

И я мог бы продолжить за неё: пока ты не разобрался с тем свидетельством о браке, истыканным дротиком. Но мне и не надо напоминать.

— Отлично!  — развёл я руками. — Боялся, что ты передумаешь.

Брякнулся на свой стул и протянул ей меню.

Она открыла кожаную папку, но смотрела не в неё, а на меня исподлобья. В голубом свете подводного коридора её глаза сверкали каким-то потусторонним магическим синим огнём.

— Я буду то, что ты уже заказал, — отложила она меню на угол стола.

— Рад это слышать, — пожал я плечами и кивнул официанту.

Тот поставил на стол ведёрко со льдом, с хлопком открыл бутылку шампанского и разлил по фужерам.

— Оно безалкогольное, малыш, — поднял я бокал. — У нас ведь есть повод. Не каждый день мне говорят, что я буду отцом.

Она улыбнулась. Опустила глаза. Взмахнула ресницами и протянула ко мне свой бокал.

— За тебя! — выдохнул я.

— За нас! — парировала она и, стукнув по стеклу, лишь пригубила.

Я же суеверно выпил до дна, даже не смотря на одеколонный привкус странного напитка. Меня уверили, что вкус, возможно, не понравится, но это не из-за химикатов и технологии производства, а из-за того, что ароматические вещества, что и придают вкус алкогольным напиткам, растворяются и переносятся спиртом, а здесь он удалён.

— Обычно я не веду разговоры за жизнь с дамами, которых просто… трахаю, — всё же смягчил я ради неё жёсткое «ебу», хоть и терпеть не мог эвфемизмы. — Но для тебя сделаю исключение. Я же вижу, что тебе не терпится.

Она обожгла меня взглядом. Ух! У меня аж волосы встали дыбом по всему телу от этого её злобного зырканья. И не только волосы — столько страсти она в него вложила. Но желание поделиться было в ней явно сильнее желания со мной пререкаться — и она сдалась.

— Я была в бабушкиной квартире. И разговаривала с Шуваловым. Он теперь владелец её квадратных метров в центре.

Я едва сдержался, чтобы не присвистнуть.

 — И?..

— И смотри, что нашла.

Она с торжественным видом положила на стол фотографию.

Я усиленно всматривался в лица двух девочек лет шестнадцати и маленького мальчика в матросском костюмчике на руках одной из них и… ничего не понимал.

Перевернул фото.

— Рина, Тата и Андрюша (Верочкин), — прочитал я вслух надпись. Но она тоже для меня ничего не прояснила.

— Это граф Шувалов, его старшая сестра Тата и моя бабушка Рина, — ёрзала моя бандитка на стуле.

Теперь я всмотрелся лучше. И, кажется, точно знал, кто из них Рина, потому что моя княгиня Мелецкая-Глебова-Стешнева была так на неё похожа. Длинной шейкой, овалом лица, посадкой головы, хрупкостью сложения и, конечно, эти взглядом, прямым, цепким, пробирающим.   

— А кто такая Верочка? — снова перевернул я фото.

— Не знаю, — отмахнулась Женька, только что не подпрыгивая от нетерпения.

— Ну, рассказывай, — вернул я фото и накрыл ладонью её руку, потянувшись через стол. О том, что все они были знакомы: её бабушка, Шуваловы, князь Романов, Вальд, Нагайский, а Нагайский с Шуваловым даже вместе работали в партийном аппарате ЦК, я знал. Но уверен, моя юная следопытша совсем не это хотела мне рассказать.

— Уф! — выдохнул я, когда она закончила рассказ о своей бабушке, Тате и Вальде. Откинулся к спинке. Почесал бритый затылок. — Вот это да!

Я был искренне поражён историей. Историей любви, дружбы, коварства.

— А мама говорила, что у графа, возможно, тоже были к моей бабуле какие-то нежные чувства, она так едко всегда над ним шутила.

От кого в моей девочке её язвительность, я теперь знал точно.

— Это вряд ли, — уверенно покачал я головой. — Он играет за другую команду.

— В каком смысле? — отклонилась она, расправляя на коленях салфетку.

Нам принесли ужин.

— В том самом смысле, — развёл я руками. — Именно поэтому у него не было ни жены, ни детей. Он даже для отвода глаз не соизволил жениться.

— Ты хочешь сказать, что он… — она проводила глазами официанта и понизила голос, — гей?

— Самый наиголубейший.

— Так может он это и скрывает? И боится, что моя бабушка могла догадаться, написать это в письме кому-нибудь, опорочить его репутацию, с кем-нибудь поделиться. Потому и роется в её бумагах.

Я скептически скривился.

— А сейчас этим можно кого-то шокировать или удивить? Сейчас нет никакого смысла это даже скрывать. А уж тем более искать подтверждения того, догадалась ли она уже тогда или нет.

— Ты прав, — уверенно кивнула Женька и с таким аппетитом взялась за еду, что я невольно сглотнул.

Как же я любил её вот за эту непосредственность и искренность: если она была голодна, то ела, а не жеманно жевала листик салата. Если хотела секса, то не ломалась и цену себе не набивала: да — да, нет — нет.

Любить так любить, летать так летать, стрелять так стрелять…

 — Что бы граф Шувалов ни искал среди спрятанных в музее вещей, — вывела она меня из задумчивости. — Я, кажется, знаю, где оно.

— Где? — удивился я.

— Ты вообще меня слушал? — недовольно покачала она головой. Промокнула губы салфеткой и взяла стакан с водой.

— Да, — уверенно кивнул я.

— А про двойное дно в коробке слышал? — она сделала глоток и отставила стакан.

— Я слышал все до единого слова, малыш.

— Так диафильмы лежат в такой же жестяной коробке!

— Семён Семёныч! — развёл я руками. — Если бы мне ещё кто-нибудь об этом сказал! Я же в глаза её не видел, ту коробку. Вы все твердите только про плёнки.

— Ешь и поехали! Она у меня в комнате, — властно махнула рукой Женька.

М-да, вечер определённо переставал быть томным.

Ну что за люди, эта современная деловая молодёжь, покачал я головой, никакого романтизьму. Так и тянуло поворчать: вот раньше бывало…  

— Я хотел тебя ещё кое с кем познакомить, — посмотрел я на часы. — Он будет с минуты на минуту.

— Меня?! — она посмотрела на меня недоверчиво.

— Тебя одну, душа моя. И рассказать одну тайну, о которой никто не знает.

— Хочешь купить меня своими секретами? — прищурилась она.

— Да, — покаянно повесил я голову, глядя на неё исподлобья. — Чего только не сделаешь ради секса.

Она укоризненно покачала головой. И мы, конечно, могли бы продолжать бесконечно, но тот, кого я ждал, как раз вошёл в сопровождении администратора.

— Бук! — поднялся я навстречу.

Он бросил под ноги пакет, с которым пришёл, крепко обнял, похлопал меня по спине.

— Жень, это Станислав Зуевский, — представил я. — Моя жена, Евгения.

Он скользнул по мне непонимающим взглядом и склонился старомодно поцеловать ей руку.

— Вы же владелец лесоперерабатывающего завода, который, к сожалению, сгорел вместе с нашими серверами? — Женька заставила его бросить на меня ещё один тревожный взгляд.

— Ну, можно и так сказать, — натянуто улыбнулся он.

— Жена у меня одна, чтобы там ни говорили в прессе, — пригласил я его присесть.  Третий стул уже принёс официант. И пока тот расставлял ещё комплект посуды, я добавил: — И ты можешь говорить при ней всё, что хотел сказать мне.

— Да что я могу тебе сказать, Моцарт? — выдохнул он, приземлившись на жёсткое сиденье. — Спасибо! Нет, большое тебе человеческое спасибо. Искреннее. Сердечное, — приложил он руку к груди.

Я видел, как Женькины брови взлетели вверх. 

«Ты во мне сомневалась, душа моя?» — говорил мой взгляд. Но она смотрела не на меня — на Бука. А Бук… Бук не скупился восхищаться моей гениальностью.

— Я бы сам хер так прибыльно избавился от этого завода. Я бы вообще, наверное, хер от него избавился. Так бы и тащил как чемодан без ручки. А он уже был мне вот здесь, вся эта вагонка, блокхауз, брекетированная стружка, — бил он себя ребром ладони по кадыку. Подливал из запотевшего графинчика саке и цеплял палочками покрытые ломтиками лоснящейся сёмги суши.

На его счастье, при океанариуме был отличный ресторан, одним из профилей которого была японская кухня.

Да, «буккаке» было не единственным японским словом в лексиконе Бука, и не единственным пристрастием. Он любил и японскую водку, и японскую кухню. Собирался уехать в Японию всерьёз и надолго. И теперь, как никогда, у него была такая возможность.

— Без тебя я, бы, конечно, не догадался застраховать завод на такую баснословную сумму. Так что за тебя, Серёга! Кампай!

— Кампай! — поднял я бокал с очередной порцией безалкогольного шампанского. Хотя рот невольно наполнялся слюной, глядя как стекают капли по графину холодного саке. Но я не мог оставить один на один с этой сладкой водой с газиками мою девочку. — Только не говори, что ты… — покосился я на пакет у ног Зуевского.

— А чего тянуть? — удивился он. — Всё как договаривались. Твоя половина. В евро.

Я привычно посчитал в уме: в миллионе — две тысячи купюр номиналом «пятьсот евро». Их общий вес — два килограмма двести сорок граммов.

Заглянул в пакет — так и есть: в нём ровными пачками по сто штук лежало два с небольшим кило европейских денег. Правда, мои специалисты определили стоимость завода максимум в семьдесят пять миллионов рублей. Но кто мешал Буку застраховать его на двести миллионов? Его дело какие страховые выплаты платить. И о, чудо, они оправдались!

— Как ты догадался, что завод сгорит? — спросила моя девочка по дороге домой.

— Дай-ка подумать, — улыбнулся я. — Может методом дедукции? Хотя дендро-фекальному принципу конструирования меня научили ещё в пионерские времена. Тогда мы всё строили из говна и палок. А что ещё может наверняка уничтожить склады, полные сухой древесины, если не огонь?

 — Но зачем тогда ты оставил там наши сервера? — неожиданно столько горечи прозвучало в её голосе. — Я видела обгоревшие корпуса, обугленные детали, оплавленные провода. Видела, как парни рвали волосы, глядя во что превратилась их работа. Они дневали и ночевали там, а ты!

— Не я устроил пожар, Жень, — развёл я руками. — Пожар был настоящим. Иначе страховая компания ни за что не выплатила бы деньги. А она провела своё независимое расследование и подтвердила, что умысла у владельца процветающего предприятия с валовым оборотом в десять миллионов рублей и блестящей кредитной историей не было и быть не могло. Но увы, иногда приходится чем-то жертвовать.

— И что теперь?

Почему-то я думал она обрадуется, что у нас всё лучше, чем кажется, что у меня пусть не всё, но многое под контролем, а она расстроилась.

И, наверно, расстроится ещё больше, если услышит историю до конца, но, как говорил один мой товарищ: хотел, как лучше, а пошёл на хуй; слово не воробей, вылетит — пойдёшь на хуй; тише едешь — хуй доедешь и назвался груздем — полезай на хуй.

— Жень, мы свезли туда всякий старый хлам. Настоящие сервера никогда и не покидали здание «MOZARTа». Их пришлось отключить, перенести, и они до сих пор не работают, иначе потребление энергии в здании пустующей гостиницы, где даже лифты были отключены, слишком бросалось бы в глаза. Не ожидал, что тебя это огорчит.

— Тебя просто не было с нами тогда, — покачала она головой. — Ты не представляешь, что мы пережили. Когда тебя посадили и всё стало рушиться. Счета арестовали. Гостиницу с рестораном закрыли. Завод сгорел. Ты видел управляющего? Бедный мужик осунулся, поседел.

Она посмотрела в окно. Мы приехали.

— Блядь! — выдохнул я, уже выйдя из машины. — А кто говорил, что будет легко? Кто вообще может обещать, что всё и всегда будет прекрасно и удивительно? Это бизнес, детка. Здесь столько рисков, от которых никто не застрахован. Строительные компании банкротятся, банки разоряются, целые авиакомпании исчезают с лица земли, — размахивал я руками. — Нет ничего постоянного в этом мире. Любой процесс протекает неравномерно и противоречиво с трудноуловимой закономерностью. То есть всё вечно идёт «через жопу».

— Я понимаю. Но люди…

— Не надо переживать за людей, малыш. Переживай за себя. Они найдут работу, ещё лучше, ещё прибыльнее, ещё интереснее. Уйдут, как только у тебя всё станет плохо, туда где лучше. И большинство из них даже не поблагодарит, и не оценит, если ты достанешь из своего личного кармана последние деньги, потому что им плевать где и как ты их возьмёшь. Уходя, ещё и прихватят с собой, что плохо лежит — ты же богатая, от тебя не убудет. Так думает и поступает большинство.

— Именно поэтому ты мне запретил тратить личные деньги?

— Именно поэтому. Всегда будь немного эгоистичнее. И никогда не путай бизнес и личное. Твоё — это твоё. Бизнес — это бизнес. Страждущие и жаждущие не заканчиваются, а вот деньги — легко. Это как в самолёте. Видела надпись в правилах безопасности: «Сначала наденьте кислородную маску на себя, а потом на ребёнка». Хотя ведь логичнее же спасать в первую очередь ребёнка. А нет! Если ты не поможешь себе, то уже никому не поможешь. Помни об этом. Всегда. И береги себя.

Я пошёл к апарт-отелю, раздумывая о том, что, если она так расстроилась из-за хороших новостей, как сообщить ей плохие? Как рассказать о разговоре с президентом? О том, что это даже не обсуждалось.

«Ну вы же понимаете, Сергей Анатольевич, — вкрадчиво сказал мне президент, — что подобные разработки и оборудование, которым владеете вы, должно принадлежать государству и никак иначе. — А на моё возражение, что всё было уничтожено огнём, только усмехнулся: — Вы слишком умный человек, чтобы позволить кому-то застать вас врасплох и не подготовить пути отступления».

Сведения о моём уме, может, и были сильно преувеличены, но то, что с «Секретом» придётся расстаться, тут и к Эльке не ходи. Я ломал голову над тем как сделать это с минимальными потерями: людей, своих возможностей.   

— Серёж! — догнала меня Женька у входа. Да я, собственно и не собирался уходить без неё, ждал. Открыл дверь. — Я горжусь тобой. Правда.

— Да брось! — подтянул я её к себе за шею и прижался губами к волосам. — Это я тобой горжусь, моя маленькая стойкая девочка, запугавшая мою команду так, что они твоё имя теперь произносят не иначе, как с придыханием.

— Никого я не запугивала, — вывернулась она и улыбнулась.

Моя жена. Покачал я головой. И хотел бы закричать об этом на весь мир, но мне нельзя, она мне запретила. Поэтому я лишь тихонько прошептал:

— Моя. Жена!


Глава 40. Моцарт


— Что ты там шепчешь? — спросила Женька.

Она высыпала на кровать плёнки, и теперь крутила пустую жестяную коробку, пытаясь выбить снизу или поддеть дно.

— Ничего-ничего, — покачал я головой, бережно перебирая потрёпанные картонки фильмов и коробочки с мультфильмами, вслух читая названия: «Волк и семеро козлят», «Царевна-лягушка», «Чиполлино».

Не хотел её расстраивать, но эти плёнки точно не могли принадлежать графу Шувалову, потому что были мои. Я помнил и эти потёртые этикетки, и эти названия: «Зевота у бегемота», «Про пингвинов» и «Ухти-Тухти» про девочку, которая постоянно всё теряла. Мама явно отнесла их в музей много позже, когда я подрос. Зачем? Может и правда, чтобы отвести подозрение от чёртовой коробки?

— Может, всё же я? — протянул я руку, глядя на тщетные усилия моей девочки.

— Держи, — смирилась она и подала мне жестянку.

— Есть несколько вещей, которыми природа наградила только мужчин, — повертел я в руках коробку. Крышка была явно тяжелее, чем основная часть, но, возможно, из-за чеканки — медные выпуклые цветы выглядели литыми. — Одна из них — физическая сила. — Я ударил по перевёрнутой коробке. Дно выпало. — В нашем теле на пятьдесят процентов больше мышц, — улыбнулся я, давая моей любопытной бандитке возможность самой перевернуть коробку.

Женька разочарованно выдохнула.

Второе дно действительно было. С аккуратно загнутыми внутрь краями, что создавало между основным дном и вторым некий объём. Но, увы, этот идеальный тайник был пуст.

Я развёл руками. Она обиженно захныкала.

— Я знаю, чем тебя утешить, — подтянул я её к себе.

— Иди лучше спать, — вывернулась она и встала. — Ещё одну бессонную ночь мне не вынести. А я завтра должна хорошо выглядеть.

— Это зачем? — удивился я.

— Всё тебе скажи, — фыркнула она и заперлась в ванной.

Конечно, меня бы вряд ли остановил хлипкий замок, но я уважал её право на личное пространство и не хотел вторгаться туда, где она чувствовала себя в безопасности.

— Я возьму фото? — крикнул я через дверь, пока она ещё не включила воду.

— Да, — крикнула она. — Скажи, у тебя есть очки?

Мои брови опять удивлённо взлетели.

— Тебе нравятся мужчины в очках?

— В определённых случаях, — ответила она с той самой кокетливой интонацией, перепутать которую с любой другой было трудно, и включила воду.

Да ты горячая штучка, Женька! Буду тебе очки, раз ты их уже нарисовала в своих эротических фантазиях. Надеюсь, они были на мне? Будет тебе всё, моя грязная девчонка, хитро улыбнулся я, доставая из её сумочки фотографию.

«Рина, Тата и Андрюша (Верочкин)»

Это «Верочкин» не давало мне покоя куда больше, чем само фото.

«Как звали мать Ш?» — набил я сообщение Руслану.

Он не ответил, перезвонил.

— Шеф, я затрудняюсь сказать. — Щелчки клавиш, по которыми Рус привычно бегал пальцами, я слышал даже в трубку. — У старого графа была одна законная жена, но, если верить документам, она умерла за несколько лет до того, как родился нынешний граф Андрей Ильич. И звали её Анна.

— То есть он или незаконнорождённый, — зажав ухом телефон, крутил я жестяную коробку, рассматривая крышку изнутри. — Или от женщины, с которой его отец жил в гражданском браке.

— Что в принципе одно и то же, — ответил Руслан. — Лишь с тем нюансом, что если граф дал сыну своё имя, то неважно кем была его мать и как её звали. Он Шувалов и это даёт ему все права.

— Ясно, — перехватил я рискующий выскользнуть телефон. — Но ты всё же поищи информацию, что это может быть за Верочка, — я сделал два снимка и отправил ему. Получив подтверждение, отключился. — А я пока займусь этим, — нашёл я в ящике стола столовый нож и принялся ковырять подозрительные «ушки», которыми изнутри крепилась жестянка крышки.

Предпоследнюю, пятнадцатую, я отогнул полукруглым концом тупого ножа, когда Женька как раз вышла из ванной.

— Что ты?.. — возмутилась она, найдя меня сопящим от усердия всё там же, на её кровати.

— А знаешь, чем ещё отличаются мужчины от женщин? — я делал вид, что очень занят, но не оценить капли воды в вырезе её халатика, аппетитные изгибы её тела под тонкой тканью, ни я, ни мой младший друг, мечтающий оказаться внутри неё весь день, просто не могли. 

— Знаю, — села она рядом, оголив ножку. — Умом?

— Мозг мужчины действительно на десять процентов больше. Но не от ума. Размер мозга зависит от размера тела, которое ему нужно контролировать, — развернул я на коленях коробку, приступив к последней загнутой внутрь железке, — а не от интеллекта. На ум влияют толщина коры и складки на её поверхности.

— А ещё вы чертовски самоуверенны, — нежно хлопнула она снизу по моему подбородку, заставив закрыть рот. Я улыбнулся. Да, была у меня с детства такая привычка: сосредоточенно что-то делая, я иногда открывал рот и даже высовывал кончик языка. Мама так же подшучивала надо мной. 

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 — Может быть. Но наш мозг любит игры, веселье и серотонин независимо от возраста. Он всё время ищет поощрений. Поэтому мы так любим удовольствия, нас будоражит возможность получить награду и…

— Похвалу, — парировала моя язвочка. — Ты ждёшь своё вознаграждение за сегодняшний день?

— А разве я его не заслужил? — улыбнулся я, не глядя на неё. И уже готов был бросить чёртову коробку, почувствовав её руку, скользящую по моему бедру, когда жестянка выскользнул