Читать онлайн Прежде чем я усну бесплатно

С. Дж. Уотсон
Прежде чем я усну

S. J. Watson

BEFORE I GO TO SLEEP

Copyright © 2011 by Lola Communications

This edition is published by arrangement with Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency

All rights reserved


Серия «Звезды мирового детектива»

Перевод с английского Александры Финогеновой

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы


© А. С. Финогенова, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моей матери и Николасу


Я родился завтра,

сегодня я живу,

вчерашний день убил меня.

Парвиз Озия

Часть первая
Сегодня

Я только что проснулась в чужой спальне. Я не понимаю, где я, как здесь очутилась, и пока не представляю, как доберусь домой.

Так… Понятно. Я провела здесь ночь. Разбудил меня женский голос. Сначала я подумала, что лежу в постели с женщиной, но потом сообразила, что это диктор читает новости, затем услышала радиобудильник, а когда открыла глаза, то увидела, где нахожусь. В совершенно незнакомой комнате.

Глаза привыкли, можно осмотреться; вокруг еще темно. На двери шкафа висит халат, вроде бы женский, но явно не для моего возраста; темные брюки аккуратно перекинуты через спинку стула возле туалетного столика; остальное не разглядеть. Будильник выглядит мудрено, но, кажется, я нашла нужную кнопку. Все, стало тихо.

Только теперь я слышу за спиной чье-то сопение и понимаю, что я в кровати не одна. Голое плечо, темные волосы с сединой. Это мужчина. Его левая рука лежит поверх одеяла, на безымянном пальце я замечаю обручальное кольцо. Я с трудом подавляю стон. Господи, он не только старый, но еще и женат! Мало того что я переспала со стариком, так еще в его собственном доме на супружеском ложе. Я откидываюсь на спину, надо успокоиться. Какая же я дрянь!

Интересно, где его жена? Может, пора сваливать, чтобы не напороться на истерику? Так и вижу – стоит тетка в дверях и визжит: «Шлюха, шлюха… Змея, тварь продажная!» Не представляю, как я буду защищаться, если она появится, да и смогу ли. Впрочем, непохоже, чтобы мой любовник был обеспокоен. Вот повернулся на другой бок и храпит.

Я лежу почти не дыша. Обычно в таких случаях я помню, что произошло накануне, но на этот раз полный туман. Наверное, была вечеринка, а может, мы завалились в бар или клуб. Должно быть, я жутко надралась. До такой степени, что абсолютно ничего не помню. До такой степени, что отправилась домой к мужчине с волосатой спиной и обручальным кольцом на пальце.

Я осторожно откидываю одеяло и сажусь на самый край кровати. Мне нужно в туалет. Тапочки, стоящие рядом, я не надеваю: знаете, трахаться с чьим-то мужем – это одно, но влезать в чужую обувь – ни за что на свете! Босыми ногами ступаю на пол. Я совершенно голая, поэтому немного боюсь войти не в ту дверь, наткнуться на соседа или на сына-подростка, но, к счастью, вижу ванную, дверь открыта настежь. Я захожу и запираюсь изнутри.

Спускаю воду в туалете, поворачиваюсь к раковине, чтобы вымыть руки. Тянусь за мылом… Нет, что-то не так. Поначалу я даже не понимаю, в чем дело. Я вижу совершенно незнакомую руку. Кожа на руке морщинистая, пальцы толстые. Неухоженные, обкусанные ногти – и… надо же, на пальце точно такое же простое обручальное кольцо, как у мужика в постели.

На секунду я остолбенела, потом пошевелила пальцами. Ой, пальцы, которые держат мыло, тоже шевелятся. Я вскрикиваю, мыло падает в раковину. Поднимаю глаза к зеркалу.

Оттуда на меня смотрит чужое лицо. Жидкие волосы, стриженные намного короче, чем я люблю, щеки и кожа под подбородком обвисли, тонкие губы опустились уголками вниз. Я едва сдерживаю вопль животного ужаса – и наконец вижу глаза. Вокруг них морщинки. Но я безошибочно понимаю: да, это мои глаза. В зеркале я вижу саму себя, только старше лет на двадцать. Нет, на двадцать пять. Или больше.

Этого не может быть. Меня трясет, я хватаюсь за раковину. Невольный крик подкатывает к горлу и вырывается сдавленным всхлипом. Я отступаю назад, подальше от зеркала, и только тут замечаю фотографии, прикрепленные к стене и к зеркалу. Одни – желтым скотчем, другие – бумажными стикерами, влажными, старыми, с загнувшимися концами.

Мой взгляд падает на одну из фотографий. Она подписана «Кристин» – стрелка указывает на меня новую, то есть старую: я сижу на скамейке на набережной рядом с каким-то мужчиной. Имя мне знакомо, но как-то смутно, словно я должна «через силу» поверить, что это я. На снимке мы оба улыбаемся, держась за руки. Мой спутник видный, привлекательный, и, присмотревшись, я понимаю, что это тот самый мужчина, рядом с которым я проснулась, который так и спит в постели. Рядом подпись: «Бен» – и дальше: «Твой муж».

Я ловлю ртом воздух и хватаюсь за стену. «Нет! – проносится в голове. – Нет, этого не может быть!» Я быстро пробегаю глазами по остальным снимкам. На всех мы с ним вместе. Вот я в каком-то безвкусном платье снимаю упаковку с подарка, вот мы вдвоем в одинаковых ветровках стоим на фоне водопада, а у наших ног возится собачка. А вот я сижу с ним рядом, потягивая апельсиновый сок, в том самом халате, что видела в спальне.

Я продолжаю пятиться, пока не упираюсь спиной в холодную кафельную стену. И в этот миг у меня в голове проносится нечто похожее на воспоминание… Я пытаюсь ухватить его, но оно улетучивается, как пепел на ветру. И тут я осознаю, что в моей жизни существует «тогда», «до», хотя я не могу сказать до чего, и «теперь», а между ними – лишь бездонная, безмолвная пустота, которая и привела меня сюда, в этот дом, к этому незнакомцу.


Я возвращаюсь в спальню. В руке у меня как улика одна из фотографий: на ней я вместе с мужчиной, рядом с которым проснулась.

– Что это значит?! – кричу я, слезы ручьем текут по лицу; мужчина садится в постели, глаза полуприкрыты. – Кто вы такой?

– Я твой муж, – произносит он сонным голосом, не обращая внимания на мою наготу; на лице ни тени волнения. – Мы женаты много лет.

– Что вы такое говорите? – Мне хочется бежать без оглядки, но некуда. – Лет? Каких еще лет?

Он встает с кровати.

– Держи. – Подает мне халат и ждет, когда я оденусь; на нем пижамные штаны, которые ему явно велики, и белая майка. Он смутно напоминает мне отца. – Мы поженились в восемьдесят пятом. Двадцать два года назад. Ты…

Я не даю договорить:

– Что?! – Кровь приливает к лицу, комната начинает кружиться. Тиканье часов где-то в доме отдает ударами молота. – Но… – (Он делает шаг мне навстречу.) – Как же?..

– Кристин, тебе сорок семь лет.

Я смотрю на него, и этот незнакомый мужчина мне улыбается. Я не хочу ему верить, я не хочу даже слышать, что он говорит. Но он продолжает:

– С тобой произошел несчастный случай. Очень серьезный. Ты получила травму головы. И теперь не можешь вспомнить многие вещи.

– Какие вещи? – говорю я. – Что, за все двадцать пять лет?!

Он делает еще один шаг, приближаясь ко мне, как к испуганному животному.

– Да почти всю жизнь, – говорит мужчина. – Ты помнишь себя лет до двадцати. А порой и того меньше.

В голове ураган, проносятся какие-то цифры, даты… Мне не хочется задавать этот вопрос, но я понимаю, что должна:

– Когда… Когда это случилось?

Он смотрит на меня, на его лице смесь сострадания и отчаяния.

– Тебе было двадцать девять…

Я закрываю глаза. Сознание отказывается воспринимать эту информацию, но где-то в глубине души я знаю, что это правда. Сама того не желая, я вновь начинаю плакать, и он, этот Бен, тоже. По-прежнему стоя на пороге, я слышу, как он приближается. Вот он совсем близко, и я не отталкиваю его, когда он обнимает меня и крепко прижимает к себе. Мы стоим обнявшись и тихонько покачиваемся, и это движение какое-то родное. Мне становится немного лучше.

– Я люблю тебя, Кристин, – говорит мужчина.

Я знаю, что должна сказать: «И я тебя», но не могу. Я ничего не говорю. Какая тут может быть любовь? Он мне чужой. В голове хаос, нужно столько всего понять. Например, как я здесь очутилась, как живу изо дня в день? Но я не знаю, как спросить.

– Мне страшно, – говорю я.

– Знаю, – отвечает мужчина. – Знаю. Не волнуйся, Крис. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Все будет хорошо, поверь мне.


Он предлагает мне осмотреть дом. Я почти успокоилась. Надеваю короткие спортивные штаны и старую футболку, а он накидывает мне на плечи халат. Мы выходим на лестничную площадку.

– Ванную ты уже видела, – говорит он и открывает еще одну дверь. – А вот кабинет.

В комнате стеклянный стол, на котором стоит вроде бы компьютер, но до смешного маленький, похожий на игрушечный. Рядом металлический шкаф с ящиками, прямо над ним – доска для записей. Все в полном порядке, на своих местах.

– Время от времени я здесь работаю, – говорит Бен и закрывает дверь.

Мы пересекаем лестничную площадку, и он открывает другую дверь. Кровать, туалетный столик, шкафы с одеждой. Комната почти в точности повторяет ту, в которой я проснулась.

– Ты иногда спишь здесь, – говорит Бен. – Когда тебе хочется. Но вообще-то, ты не любишь просыпаться в одиночестве. Ты не понимаешь, где находишься, и пугаешься.

Я киваю. Ощущение, будто я пришла осматривать квартиру, которую собираюсь снять. А это мой будущий сосед.

– Пойдем вниз.

Я иду за ним. Он показывает гостиную, коричневый диван и такие же кресла, плоский экран на стене (он мне объясняет, что это телевизор), затем столовую и кухню. Я абсолютно ничего не узнаю. Даже когда вижу нашу с ним фотографию в рамке на стене.

– У нас там сад, – сообщает Бен, и я пытаюсь что-то рассмотреть сквозь стеклянную дверь, ведущую из кухни наружу.

Только-только светает, ночное небо становится чернильно-синим, и я различаю лишь огромный силуэт дерева и подобие навеса в дальнем конце небольшого сада. Я вдруг понимаю, что не знаю даже, в каком уголке планеты нахожусь.

– А где мы живем?

Он стоит позади меня. Я вижу наши отражения в стекле. Я. Мой муж. Оба не первой молодости.

– В Северном Лондоне. Крауч-Энд, – отвечает он.

Я невольно делаю шаг назад:

– Господи! Я даже представления не имею, где живу…

– Ну-ну, успокойся. – Он берет меня за руку. – Все уладится.

Я резко поворачиваюсь к нему, жду, что он сейчас объяснит, как именно все уладится.

– Сделать тебе кофе?

Меня передергивает от неожиданности, но я отвечаю:

– Да, спасибо. – (Он наливает в чайник воды.) – Черный, без сахара.

– Я знаю, – улыбается он. – Может, тост?

Я соглашаюсь. Должно быть, он много знает обо мне, но мне все равно кажется, что я проснулась в чужом доме и собираюсь завтракать с незнакомцем в надежде улучить удобный момент, чтобы попрощаться и поехать домой.

Все так, да не так. Похоже, это действительно мой дом.

– Я, пожалуй, присяду.

– Тогда иди в гостиную, там удобнее, – говорит Бен. – Я сейчас сам все принесу.

Я послушно иду.


Почти сразу появляется Бен. Дает мне скрап-альбом.

– Это твой альбом. Наверняка поможет. – (Дерматиновая обложка, довольно топорно имитирующая старую кожу, бесхитростно перевязана красной ленточкой.) – Я скоро.

Я сижу на диване. Альбом лежит на коленях непривычным грузом. У меня такое чувство, будто я лезу в чужую тайну. Но я говорю себе: что бы ни находилось внутри, этот альбом вручил тебе твой муж.

Развязываю ленту и открываю где-то в середине. Фотография: мы с Беном, гораздо моложе, чем сейчас.

Я с силой захлопываю альбом. Нервно глажу переплет, пролистываю насквозь. Я должна заполнять его каждый день.

Невозможно представить. Я уверена, это какая-то чудовищная ошибка, и все же ошибки нет. Вот она, правда – в зеркале наверху, в морщинистых руках, которые поглаживают сейчас альбом. Оказывается, я совсем не та, какой себя представляла, проснувшись утром.

Но кто же это был? Кто та женщина, которая проснулась в незнакомой постели и думает только о том, как сбежать? Я закрываю глаза. Меня словно уносит поток. Не за что ухватиться. Я чувствую потерянность.

Надо найти зацепку. Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь определенном, значительном. Потеряно так много лет моей жизни.

Альбом поможет мне понять, кто я на самом деле, но я не хочу открывать его. Не сейчас. Хочу немного посидеть просто так, без прошлого, точнее, с прошлым, которое погрузилось в туман. Побыть где-то между возможным и реальным. Я боюсь узнать свое прошлое. Узнать, что у меня было и чего не было.

Входит Бен, ставит на столик поднос. Тосты, две чашки кофе, молочник.

– Все нормально? – спрашивает он, и я киваю.

Он садится рядом. Уже выбритый, в брюках, рубашке и галстуке он больше не напоминает мне отца. Скорее работника банка или офиса. «А он ничего», – проносится мысль, но я гоню ее прочь.

– И что, так каждый день? – спрашиваю я.

– В целом да. – Он берет тост, намазывает маслом. – Хочешь? – Я мотаю головой, и он откусывает кусочек. – Обычно ты все помнишь, пока бодрствуешь, но во время сна почти все забываешь… Кофе вкусный?

Я говорю, что очень. Он берет у меня альбом.

– Это что-то вроде твоего дневника. Несколько лет назад у нас случился пожар, сгорело много фотографий, других вещей. Но кое-что сохранилось. – Он показывает на первую страницу. – Это твой диплом. И твоя фотография в день окончания учебы.

Я рассматриваю фотографию. Я на ней улыбаюсь, щурясь на солнце, на мне черная мантия и фетровая шляпа с золотой тесьмой. Сзади меня, отвернувшись от камеры, стоит какой-то мужчина в костюме с галстуком.

– Это вы? – спрашиваю я.

– Нет, – улыбается он, – мы разного выпуска. Я тогда еще продолжал учебу. Химия.

Я поднимаю на него глаза:

– Когда мы поженились?

Он поворачивается ко мне, берет руку в свои ладони, и я поражена тем, какие у него мозолистые, немолодые руки, совершенно непривычное ощущение.

– Через год после того, как ты защитила докторскую. Мы встречались уже несколько лет, но ты, ну, мы оба считали, что надо подождать, когда ты закончишь учебу.

Что ж, разумно, хотя это решение, по-видимому, исходило от меня. А хотела ли я вообще выходить за него?

– Мы были без ума друг от друга, – сказал он, словно читал мои мысли. – И до сих пор без ума.

Я не знаю, что на это ответить. Улыбаюсь. Он делает глоток кофе и снова обращает внимание на альбом, который лежит у него на коленях, переворачивает несколько страниц.

– Ты занималась английской филологией, – продолжает он. – После окончания учебы сменила несколько работ. Секретарь, менеджер по продажам… По-моему, ты сама не понимала, чем хочешь заниматься. Я получил диплом бакалавра и учился, чтобы стать преподавателем. Несколько лет было тяжеловато, но потом дела у меня пошли в гору, и в результате мы живем, как живем.

Я осматриваю гостиную. Комфортно, стильный дизайн. Преуспевающий средний класс. Над камином картина в раме, лесной пейзаж. На каминной полке рядом с часами – фарфоровые фигурки. Интересно, участвовала ли я в выборе интерьера?

– Я преподаю в средней школе в этом районе. Сейчас я завуч, – говорит Бен, но в его голосе ни тени гордости.

– А я кем работаю? – задаю я вопрос, хотя на самом деле знаю единственно возможный ответ.

Он сжимает мою руку:

– Ты оставила работу. После несчастного случая. Ты не работаешь. – И, видно почувствовав мое огорчение, добавляет: – Тебе и не нужно. Я неплохо зарабатываю на двоих, у нас все есть. Мы хорошо живем.

Я закрываю глаза, кладу руку на лоб. С меня довольно, я хочу, чтобы он заткнулся. Больше информации мне не переварить, и если он не замолчит, я в конце концов взорвусь.

«Что же я делаю целый день?» – вертится на языке, но мне страшно услышать ответ, а потому предпочитаю промолчать.

Бен доел тост и отнес поднос на кухню. Вернулся уже в пальто.

– Мне пора на работу. – (Я почувствовала беспокойство.) – Не волнуйся. Я тебе позвоню. Обещаю. Просто помни: сегодня такой же день, как и вчера. Все будет в порядке.

– Но… – начинаю я.

– Извини, пора бежать, – перебивает он. – Да, перед уходом мне надо объяснить тебе кое-что.

Мы идем на кухню, и он показывает, где что лежит, что в холодильнике можно съесть на обед, а еще пластиковую доску на стене, к которой на леске подвешен черный маркер.

– Я пишу для тебя напоминалки, – говорит он.

На доске одинаковыми ровными буквами написано: Пятница и ниже: Стирка? Прогулка? (Взять телефон!) ТВ? Под словом Ланч Бен написал, что в холодильнике есть немного лосося, и добавил: Салат? В конце приписал, что будет дома к шести.

– Еще у тебя есть ежедневник, – говорит он. – В сумочке. Там в конце важные номера телефонов и наш адрес, на случай если ты потеряешься. И еще мобильный.

– Что?

– Телефон. Только без проводов. Его можно носить с собой и пользоваться вне дома, где угодно. Обязательно возьми его, если решишь куда-нибудь пойти.

– Хорошо, – произношу я.

– Отлично! – Мы идем в прихожую, он берет поношенный кожаный портфель. – Ну все, я пошел.

– Ладно, – говорю я, не зная, что еще сказать.

Ощущаю себя ребенком, которого родители, уходя на работу, оставляют дома одного. Кажется, сейчас услышу: «Ничего не трогай! И не забудь принять лекарство!»

Он подходит и целует меня в щеку; я не отстраняюсь, но и не целую его в ответ. Он собирается открыть дверь и вдруг оборачивается.

– Ой, чуть не забыл! – слишком громко произносит он, причем с неестественно радостной интонацией.

Пожалуй, он переигрывает. Очевидно, он заранее приготовил этот маленький спектакль.

Все оказалось гораздо проще, чем я думала.

– Мы сегодня вечером уезжаем, – говорит Бен. – На выходные. У нас ведь годовщина, и я решил забронировать кое-что. Ты не против?

– С удовольствием, – киваю я.

Он улыбнулся как будто с облегчением:

– Я уже жду не дождусь. Подышим морским воздухом, а? Это пойдет нам на пользу. – Он поворачивается к двери. – Я позвоню тебе попозже. Проверить, как дела.

– Да, – отвечаю я. – Позвони, пожалуйста.

– Я люблю тебя, Кристин. Всегда помни об этом.

Он закрывает за собой дверь. Я возвращаюсь в гостиную.


Немного позже, около полудня. Я сижу в кресле. Посуда вымыта, тарелки аккуратно стоят в сушке. Белье крутится в машине. Я придумала, чем себя занять.

Но сейчас я чувствую опустошенность. Бен сказал правду. У меня нет памяти. Ничего не помню. В доме нет ни единой вещи, которую я бы помнила. Даже фотографии – ни вокруг зеркала, ни в альбоме – не вызывают никаких ассоциаций, и с Беном у меня не связано никаких воспоминаний, не считая нашего утреннего общения. Как будто моя память стерта.

Я закрываю глаза, пытаюсь вызвать что-нибудь из небытия. Хоть что-нибудь. Вчерашний день. Прошлое Рождество. Любое Рождество. Свою свадьбу. Ничего.

Встаю, брожу по дому. Из комнаты в комнату. Медленно, словно дрейфуя. Веду рукой по стенам, по столам, по изгибам мебели… Но на самом деле ничего не ощущаю. Как же так получилось? Я размышляю. Рассматриваю ковры, разноцветные половички, фарфоровые фигурки на каминной полке, коллекцию декоративных тарелок на стене в кухне. Пытаюсь внушить себе, что это мое. Все это – мой дом, мой муж, моя жизнь. Но нет, это не принадлежит мне. Открываю шкаф в спальне, в нем висит незнакомая мне одежда – аккуратно, словно пустая оболочка некой женщины-невидимки. Женщины, в дом которой я проникла, попользовалась мылом и шампунем, надела халат и тапочки. Она затаилась во мне, как призрак, холодный и неприступный. Утром я со странным чувством перебирала белье в ящике, рассматривала трусы, лежавшие вперемешку с колготками и чулками, как будто боялась, что меня застукают. Когда я обнаружила в глубине шелковые трусики, колготки и чулки, мне стало ужасно неловко: такое белье покупают не только для себя. Наконец, положив все обратно в том же виде, я выбрала бледно-голубые трусики и подходящий лифчик, натянула плотные колготки, надела брюки и блузку.

Потом я села за туалетный столик, чтобы хорошенько рассмотреть свое лицо. Я осторожно подняла глаза на отражение в зеркале. Я разглядывала морщины на лбу и мешки под глазами, улыбнулась, увидела свои зубы, тонкие морщинки в уголках рта, «птичьи лапки» вокруг глаз. Я заметила пигментные пятна на коже, а на лбу странное бледное пятно, напоминающее не до конца прошедший синяк. Я нанесла немного тонального крема. Потом чуть-чуть пудры и румян. Мне представилась женщина – моя мать, как я понимаю, называвшая это боевой раскраской. И сегодня, после того как я накрасила губы и ресницы, это выражение было точно к месту. Я действительно ощущала, что готовлюсь к некой битве или битву готовят для меня.

Отправить меня в школу. Сесть и накраситься. Я пытаюсь представить еще какие-нибудь действия мамы. Но безрезультатно. Только какое-то марево, бездонные провалы между крохотными островками воспоминаний, годы, ушедшие в никуда.

В кухне я открываю шкафчики: упаковки пасты, пачки риса «Арборио», банки фасоли. Я не знаю этих марок. Я помню, как ела тост с сыром, рыбу на пару, сэндвичи с солониной. Я беру наугад банку с надписью «Молодой горошек» и пакетик с каким-то кускусом. Понятия не имею, что там внутри, и уж тем более – как это готовить. Как я выкручиваюсь, хозяйка дома?

Смотрю на чистую доску, которую показал перед уходом Бен. Слишком много слов было на ней написано, стерто, написано поверх, исправлено, и от каждого остался еле заметный след. Интересно, что я прочитала бы, если бы «вскрыла» все слои, до самого начала, расшифровав таким образом свое прошлое, но понимаю, что это ничего не дало бы. Уверена, я бы обнаружила краткие напоминалки да списки покупок и домашних дел.

Неужели это вся моя жизнь? И это все, что у меня есть? Я беру фломастер и пишу: Упаковать дорожную сумку к вечеру? Ничего выдающегося, зато надпись моя.

Послышался какой-то звук. Мелодия. Прямо из моей сумочки. Открываю ее и высыпаю все содержимое на диван: кошелек, пачка салфеток, ручки, помада, компактная пудра, чек за два кофе… И ежедневник. Размером с ладонь, на обложке – цветочный орнамент, в переплет вставлена ручка.

Нахожу телефон, который, как я понимаю, описывал Бен: он маленький и пластиковый, какой-то игрушечный. Звенит звонок, мигает экран. Я нажимаю, как мне кажется, на нужную кнопку.

– Алло, – говорю я.

Мне отвечает незнакомый мужской голос:

– Алло. Кристин? Это Кристин Лукас?

Мне не хочется отвечать. Фамилия звучит для меня так же незнакомо, как и имя. Мне вдруг кажется, что небольшой участок твердой почвы, который я обрела, превратился в зыбучий песок.

– Кристин, вы меня слышите?

Кто это может быть? Кто знает, где я и кто я такая? Но я понимаю: это может быть кто угодно. Чувствую, как мной овладевает паника. Палец тянется к кнопке, чтобы выключить телефон.

– Кристин, это я, доктор Нэш. Ответьте, пожалуйста.

– Кто это? – спрашиваю я, хотя имя мне незнакомо.

Человек отвечает уже по-другому, как будто с облегчением:

– Это доктор Нэш, я ваш врач.

Я снова напрягаюсь.

– Врач? – Мне хочется добавить, что я не больна, но даже в этом я не уверена. У меня вдруг резко начинает кружиться голова.

– Да, – говорит мужчина. – Вы не волнуйтесь, мы пытаемся разбудить вашу память. Все хорошо.

Я отмечаю, что он говорит в настоящем времени – «пытаемся». Значит, это еще один человек, которого я не помню.

– Что значит пытаемся?

– Мы вместе хотим достигнуть улучшения. Понять, что конкретно вызвало провалы в вашей памяти, и можем ли мы повлиять на это состояние.

Вроде все логично, хотя у меня тут же возникает новая мысль: почему Бен не упомянул о враче сегодня утром?

– Вот как? А что именно мы делаем? – спрашиваю я.

– Мы с вами регулярно встречаемся уже несколько недель. Приблизительно раза два в неделю.

Звучит неправдоподобно. Человек, с которым я якобы встречаюсь регулярно, но которого совершенно не помню.

Простите, но мы с вами не знакомы, хочется мне ответить. Я не знаю, кто вы такой.

Но я молчу. То же самое я могла бы сказать и мужчине, рядом с которым проснулась, а ведь он оказался моим мужем.

– Я вас не помню.

– Не волнуйтесь, я это знаю, – произносит он с особой мягкостью.

Если он говорит правду, то, должно быть, действительно все понимает. Он утверждает, что наша очередная встреча назначена на сегодня.

– Сегодня?! – восклицаю я и снова вспоминаю утренний разговор с Беном, список намеченных дел на доске в кухне. – Но мой муж ничего мне не сказал. – И тут понимаю, что впервые назвала Бена своим мужем.

Пауза. Затем доктор Нэш говорит:

– Боюсь, Бен не знает о наших встречах.

Я, конечно, замечаю, что он знает имя моего мужа.

– Как это может быть?! Он бы обязательно предупредил меня.

– Пожалуйста, поверьте мне, – просит доктор Нэш и вздыхает. – Я могу все объяснить вам при встрече. Мы с вами достигли больших успехов.

«При встрече». Интересно, как это возможно? Сама мысль о выходе из дому без Бена, даже если этот врач знает, где я живу и кто я, внушает мне ужас.

– Простите, но я не могу.

– Кристин, это важно. Если вы посмотрите в ежедневник, то убедитесь, что я говорю правду. Вы нашли его? Он должен быть в вашей сумочке.

Я беру книжку из кучи вещиц на диване. На обложке с цветочным орнаментом золотыми буквами отпечатан год: 2007. И это повергает меня в шок. На двадцать лет позже, чем надо.

– Нашла.

– Посмотрите на сегодняшнюю дату, тридцатое ноября. Там запись о нашей встрече.

Я не понимаю, как сегодня может быть ноябрь, а завтра декабрь, но листаю тонкие, как папиросный лист, странички до нужной даты. Вижу между страницами обрывок бумаги, на котором незнакомым почерком написано: 30 ноября – встреча с д-ром Нэшем. И ниже: Не говорить Бену. Интересно, видел ли это Бен, роется ли он в моих вещах?

Нет, решаю я, с какой стати! Остальные страницы пустые. Ни дней рождений, ни вечерних планов, ни гостей. Неужели здесь вся моя жизнь?

– Хорошо, – говорю я.

Доктор сказал, что заедет за мной, что он знает адрес и будет через час.

– Но мой муж…

– Не бойтесь. Вы вернетесь домой задолго до его прихода. Гарантирую.

Бьют часы на каминной полке, я оборачиваюсь. Они под старину – большой циферблат в деревянном ящике, римские цифры. На часах половина двенадцатого. Рядом лежит маленький серебряный ключик, видимо от них. Бен должен заводить часы каждое утро. Они действительно старые, даже интересно, откуда они у нас появились. А может, у них нет никакой истории, во всяком случае, связанной с нами, а мы просто увидели их на рынке или в комиссионном магазине и одному из нас они приглянулись. Скорее всего, Бену, тут же решаю я. Мне эти часы не нравятся.

Ладно, думаю я, увижусь с ним, а вечером, как только Бен вернется домой, все ему расскажу. Не могу поверить, что скрываю от него нечто настолько важное. Учитывая, как сильно я сейчас от него завишу.

Однако голос доктора Нэша мне странным образом знаком. И в отличие от Бена он не кажется абсолютно чужим. Более того, я понимаю, что мне легче поверить ему, чем своему мужу.

Он сказал: «Мы с вами достигли больших успехов». Я должна узнать, что он имеет в виду.

– Хорошо, – говорю я. – Приезжайте.


Доктор Нэш сразу предложил пойти куда-нибудь выпить кофе: «Вы не против?» Он сказал, что нет смысла ехать обратно к нему в офис – мол, он просто хочет поговорить.

Я киваю, соглашаясь. Когда он приехал, я была в спальне и видела оттуда, как мужчина вышел из машины, пригладил волосы, одернул пиджак, подхватил портфель. «Нет, это не он», – подумала я, когда он кивнул грузчикам неподалеку, но вот он направился к нашему дому. Какой молодой, слишком молодой для врача! А еще… не ожидала, что он будет так одет: спортивная куртка и серые вельветовые брюки.

– В конце улицы начинается парк, – говорит он. – Кажется, там есть кафе. Можем пойти туда.

Мы идем рядом. Очень холодно, и я плотнее заматываю шарф. Я радуюсь мысли, что у меня в сумочке лежит мобильный телефон, который дал Бен. Очень хорошо, что доктор не вынудил меня куда-то с ним ехать. С одной стороны, я почему-то верю этому человеку, но с другой, и это серьезнее, внутренний голос кричит изо всех сил: ты доверилась первому встречному. Незнакомцу!

Конечно, я взрослый человек. Но… неполноценный. И доктору Нэшу ничего не стоило бы увезти меня куда угодно, хотя я и не знаю, чего он от меня хочет. Я беззащитна, как дитя.

Мы доходим до перекрестка и ждем, чтобы перейти через дорогу в парк. Молчание становится тягостным. Я хочу дождаться, пока мы не присядем, но неожиданно для себя выпаливаю:

– Простите, а какая у вас специализация? Чем вы занимаетесь? Как вы меня нашли?

– Я нейропсихолог, – с улыбкой говорит он (неужели я задаю этот вопрос при каждой встрече?!). – Я занимаюсь пациентами с мозговыми расстройствами, особенно меня интересуют некоторые новейшие функциональные методики нейровизуализации. Довольно долго я был увлечен изучением того, как действует память. О вашем случае я читал в медицинских журналах, и мне удалось выйти на ваш след. Это было несложно.

Выехавшая из-за поворота машина приближается к нам.

– Из журналов?

– Да. О вас опубликовано несколько исследований. Я связался с учреждением, где вы проходили лечение, прежде чем вернулись домой.

– Вот как? Но зачем вы искали меня?

– Потому что хотел помочь вам, – снова улыбается он. – Я немного работал с пациентами, страдающими подобного рода расстройствами. И уверен, им можно помочь, хотя, конечно, терапия должна проводиться чаще, чем час в неделю. У меня появились идеи о том, как добиться по-настоящему заметных улучшений, и я хотел применить их на практике. – (Пауза.) – Кроме того, я пишу исследование о вашем случае. Это будет такая сенсация! – Он начинает смеяться, но тут быстро затих, увидев, что мне не до смеха, и кашлянул. – У вас редкий случай. Я уверен, мы сможем выявить гораздо больше о механизмах работы памяти, чем знаем сегодня.

Машина проезжает, и мы переходим дорогу. Мне вдруг становится неуютно, тревожно. Расстройства. Исследования. Вышел на ваш след. Я стараюсь дышать ровно, успокоиться, но тщетно. В моем теле словно две женщины: одной сорок семь, она уравновешенная, воспитанная, знает, как подобает себя вести, а как нет, а другой чуть больше двадцати, и она вопит от отчаяния. Я не могу решить, какая из них – я, но поскольку крика не слышно, лишь шум дороги вдалеке да гомон детей в парке, то, вероятно, верен первый вариант.

Ступив на тротуар, я останавливаюсь и спрашиваю прямо:

– Что со мной происходит? Я просыпаюсь утром в незнакомом доме, но оказывается, он мой. Рядом незнакомый мужчина, который утверждает, что мы с ним женаты много лет. А теперь появились вы – и, похоже, знаете обо мне больше, чем я сама!

– У вас амнезия, – медленно кивает он и чуть сжимает мне руку пониже плеча. – Уже давно. Вы не способны удерживать новые впечатления, то есть вы практически не помните событий большей части вашей взрослой жизни. Вы просыпаетесь каждое утро в уверенности, что вы юная девушка. А иногда – что вы ребенок.

Слышать это от него почему-то особенно тяжело.

– Выходит, все это правда?

– Боюсь, что да. Мужчина, с которым вы живете, Бен, действительно ваш муж. Вы вместе много лет. Вы поженились задолго до начала вашей болезни. – (Я киваю.) – Ну что, идемте?

Я не возражаю. Мы входим в парк. Дорожка идет вдоль ограды, неподалеку детская площадка – рядом с павильоном, откуда вереницей появляются люди с подносами. Мы подходим ближе, доктор Нэш идет за напитками, а я сажусь за один из облупленных пластиковых столиков.

Доктор возвращается с двумя бумажными стаканчиками с кофе: мне черный, себе с молоком. Он кладет в свой стаканчик сахар из сахарницы на столе, но мне не предлагает, и именно это сильнее всего остального убеждает меня: мы уже встречались. Он смотрит на меня и спрашивает, откуда у меня синяк на лбу.

– Что?.. – начинаю я, но вспоминаю: да, утром в зеркале я видела синяк; как видно, тональный крем его не скрыл. – Что? А-а, не помню. Так, ерунда. Он не болит. – (Доктор молчит, помешивая кофе.) – Вы говорили, с тех пор, как это случилось, за мной ухаживал Бен?

– Да, хотя не все время. Поначалу ваше состояние было настолько нестабильным, что вы нуждались в круглосуточном наблюдении. Бен забрал вас относительно недавно, только когда наступило улучшение и стало понятно, что он может ухаживать за вами самостоятельно.

Ага, значит, мое теперешнее состояние – это «улучшение». Я даже рада, что не помню то время, когда все было плохо.

– Наверное, он меня действительно очень любит, – говорю я, обращаясь скорее к себе, чем к доктору.

Он кивает. Оба молчим, потягивая кофе.

– Да, должно быть, очень.

Я улыбаюсь и опускаю глаза: вижу свои руки, сжавшие стаканчик с кофе, золотое кольцо на безымянном пальце, короткие ногти, скромно скрещенные ноги. Я не узнаю собственного тела.

– А почему мой муж не знает о наших встречах?

Нэш вздыхает и закрывает глаза.

– Буду откровенен, – он стискивает руки и наклоняется ко мне, – я сам попросил вас не говорить Бену, что мы встречаемся.

Меня молнией пронзает страх. И все же этот человек внушает мне доверие.

– Продолжайте, – прошу я.

Так хочется верить, что он в силах мне помочь.

– Дело в том, что к вам с Беном периодически обращались специалисты: врачи, психиатры, психологи, предлагая свою помощь. Но Бен упорно не хотел никого к вам подпускать. У него была ясная позиция: вы уже проходили курс интенсивной терапии, по мнению Бена не принесшей никаких результатов, кроме страданий. Вполне естественно, что он хотел оградить вас, а заодно и себя от новой боли.

Так, похоже, он не хочет слишком меня обнадеживать.

– Значит, вы убедили меня встретиться с вами втайне от него?

– Да. Сначала я обратился к Бену. Мы говорили по телефону. Я даже просил его о встрече, чтобы объяснить, что я могу сделать, но он мне отказал. Поэтому я связался с вами напрямую.

Меня снова охватил внезапный жуткий страх.

– Каким образом?

Он уткнулся взглядом в свой кофе:

– Я ждал у вашего дома. Подождал, когда вы выйдете из дому, и представился.

– И что? Я так сразу согласилась?

– Не сразу, нет. Мне пришлось постараться, чтобы убедить вас, что мне можно доверять. Я предложил, чтобы мы встретились только один раз, для единственного сеанса. И что самое главное – втайне от Бена. Я сказал, что объясню, почему мне так важно встретиться с вами и что я собираюсь вам предложить.

– И я согласилась…

Он быстро взглянул на меня:

– Да. Я сказал вам, что после нашей первой встречи вы можете решить – без всяких угрызений совести – рассказать Бену об этом или нет, но если вы решите не рассказывать, то я позвоню, чтобы убедиться, что вы помните о наших встречах.

– И я решила не рассказывать.

– Да. Вот именно. Вы говорили, что хотите дождаться каких-то результатов, прежде чем открыться ему. Вам казалось, так будет лучше.

– Ну и как?

– Что?

– Есть ли результаты?

Он делает очередной глоток кофе, ставит стаканчик на стол:

– Да, по-моему, явные. Хотя оценить их, строго говоря, довольно трудно. Но похоже, за последнее время к вам вернулся целый пласт воспоминаний, причем многое вы вспомнили впервые, насколько нам известно. И некоторые вещи вы помните четче по сравнению с недавним прошлым. К примеру, теперь вы нередко просыпаетесь, помня, что вы замужем. А еще… – Он замолкает.

– Что?

– Полагаю, вы ощущаете, что становитесь независимой.

– Независимой?

– Да. Вы больше не полагаетесь во всем на Бена или на меня, как было раньше.

Ага, вот в чем дело. Вот что он имеет в виду, говоря о результатах. Независимость. Может, он просто имеет в виду, что я могу сходить в магазин или в библиотеку без сопровождения, хотя в данный момент я бы не стала это утверждать. В любом случае лично я не считаю, что мне есть чем похвастаться перед мужем. Что там говорить, если, проснувшись, я даже не всегда помню, что он мой муж.

– И все?

– Это важное ощущение, – говорит доктор Нэш. – Не стоит его недооценивать, Кристин.

Я не отвечаю. Отпиваю еще кофе, оглядываюсь вокруг. Кафе почти опустело. Доносятся голоса из кухни, иногда шум воды, вскипающей в кофейнике, гомон детей вдалеке. Как трудно поверить, что парк находится так близко от моего дома, а я, хоть убей, не помню, чтобы когда-то здесь была.

– Вы сказали, мы встречаемся несколько недель. Чем именно мы занимаемся?

– Вы помните что-нибудь о предыдущих сеансах? Хотя бы немного?

– Нет, – отвечаю я. – Ничего. Я искренне считаю, что вижу вас впервые в жизни.

– Извините, что спросил, – смущается он. – Как я говорил, у вас бывают вспышки воспоминаний. Похоже, в какие-то дни вы помните больше, чем в другие.

– Я не понимаю. Выходит, я абсолютно не помню, чтобы мы с вами встречались, не помню, что случилось вчера, позавчера, в прошлом году. Но я способна воспроизвести события далекого прошлого. Из детства. Я помню мать. Помню университет, правда немного. Я не понимаю, каким образом могли сохраниться эти воспоминания, если все остальное стерлось?

Пока я говорила, доктор несколько раз кивнул. Я уверена, он уже это слышал. Возможно, этот вопрос я задаю ему каждую неделю. Возможно, мы каждый раз ведем примерно одинаковый разговор.

– Память – капризная штука, – объясняет доктор. – У нас есть краткосрочная память, которая может удерживать информацию в течение минуты или около того. Но есть и долгосрочная память, которая хранит огромные объемы информации, причем, по-видимому, неограниченное время. Нам известно, что эти две функции памяти контролируются разными частями мозга, между которыми существует нейронная связь. Есть еще одна часть мозга, которая превращает краткие, преходящие воспоминания в долгосрочные, чтобы вызвать их много позже.

Он говорит быстро и гладко, ясно, что сел на своего конька. Наверное, когда-то и я была такой. Уверенной в себе.

– Есть два основных типа амнезии. В первом случае, как правило, пострадавший не может вспомнить прошлые события, причем чаще всего почти стираются события самого недавнего прошлого. Например, человек, попавший в аварию, не помнит ни само происшествие, ни события последних дней и недель, но прекрасно помнит все, что происходило, скажем, за полгода до этого.

Я киваю: понятно.

– А во втором случае?

– Это бывает реже, – отвечает он. – Иногда отмечается неспособность трансформировать краткосрочные воспоминания в долгосрочные. Люди с этой патологией живут только «в данный момент»; они могут удерживать в памяти лишь недавние события, и то на короткое время.

Он замолкает, видимо ожидая моего ответа. Будто бы нам заранее выданы четкие реплики и этот диалог разыгрывается регулярно.

– А у меня что, оба типа? – спрашиваю я. – И потеря памяти, и неспособность формировать новые воспоминания?

Доктор прокашлялся.

– Да, как ни печально. Это нетривиальный случай, но вполне допустимый. Но у вас необычен сам «рисунок» амнезии. Похоже, вы не сохранили никаких устойчивых воспоминаний о вашей жизни, кроме детства; при этом вы способны сохранять новые воспоминания совершенно оригинальным образом. Вот если бы я вышел из комнаты и вернулся через две минуты, большинство пациентов с антероградной амнезией вообще бы не помнили, что мы встречались, тем более только что. А вы, похоже, способны удерживать в памяти крупные временны́е отрезки – вплоть до суток, а потом они стираются. Это совсем не типично. Честно говоря, это необъяснимо с точки зрения наших представлений об устройстве памяти. Получается, что вы без труда превращаете краткосрочные воспоминания в долгосрочные. И я не понимаю, почему они не сохраняются.

Да, видно, я веду беспорядочную жизнь, но все же имеющую видимость порядка, раз произвожу независимое впечатление. Повезло мне, похоже.

– Но почему? – спрашиваю я. – Что со мной случилось?

Он молчит. В кафе совсем тихо. Воздух кажется застывшим и липким. Когда доктор начинает говорить, его голос эхом отдается от стен.

– Расстройство памяти может быть вызвано многими причинами. Как долгое, так и кратковременное. Болезнь, травма, наркотики. Конкретные причины расстройства могут быть разными, в зависимости от того, какая часть мозга повреждена.

– Да-да, – перебиваю я. – Но что произошло со мной?

Он пристально смотрит на меня:

– А что рассказал вам Бен?

Я вспоминаю наш разговор дома. Несчастный случай. Вот что он сказал.

– Да в общем, ничего. То есть ничего конкретного. Сказал, что это был несчастный случай.

– Да. – Доктор тянется за портфелем, который поставил под стол. – Ваша амнезия вызвана травмой. Это правда, хотя и отчасти. – Он открывает портфель и достает блокнот; сначала я думаю, что он хочет проверить свои записи, но тут он протягивает блокнот мне. – Держите. Я хочу отдать его вам. Здесь изложена вся история. Лучше, чем в моем пересказе. Подробно говорится о причине вашего состояния. Но не только.

Я беру блокнот. Коричневый, в кожаной обложке, опоясан резинкой. Я снимаю ее и открываю страницу наугад. Бумага плотная, почти незаметно линованная, убористо исписанные страницы с красными полями.

– И что это? – спрашиваю я.

– Ваш дневник. Вы ведете его уже несколько недель.

Я потрясена.

– Дневник?

Интересно, почему он находится у него?

– Да. Конспект того, чем мы занимались в последние недели. Это я попросил вас вести его. Мы провели большую работу, пытаясь выяснить точный механизм работы вашей памяти. Я подумал, вам пригодится, если он будет у вас под рукой.

Я смотрю на блокнот:

– Так это написала я?!

– Да. Я предложил, чтобы вы записывали все, что захотите. Это практиковали многие люди с потерей памяти, но, как правило, без особого успеха, ведь период запоминания у них довольно краток. Но поскольку вы способны помнить многое и в течение целого дня, я подумал: что, если вы будете записывать разные события? Вдруг это поможет вам, так сказать, протянуть ниточку памяти из одного дня в другой? Кроме того, я считаю память своего рода мышцей, которую можно укрепить тренировкой.

– А вы читали дневник в течение этого времени? – спрашиваю я.

– Нет. Вы писали его для себя.

– Но как… – Я спохватываюсь и задаю другой вопрос: – А кто напоминает мне, чтобы я писала, Бен?

Доктор Нэш мотает головой:

– Я предложил вам вести его тайно. Вы прячете его у себя дома. А я звоню вам и говорю, где он лежит.

– Ежедневно?

– Да, как правило.

– А что Бен?

– Бен не читал дневника, – после некоторого молчания говорит он.

Интересно, что такого я записываю в дневник, чего не должен знать мой муж? Что за тайны у меня от него? Тайны, неведомые мне самой.

– Но вы-то читали? – спрашиваю я.

– Вы передали его мне несколько дней назад. И сказали, что я должен его прочитать. Что время пришло.

Смотрю на дневник. Вот это да, дневник! Вот она, связь с прошлым, хотя бы и с недавним.

– Значит, вы его прочли?

– Да, – отвечает доктор. – Практически. Во всяком случае, все самое важное. – Он замолкает, смотрит в сторону, чешет затылок; ему явно неловко.

Интересно, правду ли он сказал мне о содержании дневника?

– Я только хочу подчеркнуть, – говорит он, допивая кофе, – что вы сами дали мне дневник. Я вас не принуждал.

Я киваю и молча пью кофе, рассеянно листая блокнот. На внутренней стороне обложки вижу список дат.

– А это что? – спрашиваю я.

– Дни, в которые мы встречались. И те, которые наметили на будущее. Мы назначаем их по ходу работы. Я звоню и напоминаю вам, чтобы вы заглянули в дневник.

Я вспомнила о желтой бумажке, которую нашла утром между страницами другого блокнота.

– А сегодня?

– Сегодня ваш дневник был у меня. Поэтому мы написали записку.

Я снова киваю и пролистываю дневник до конца. Убористый, незнакомый мне почерк заполняет страницу за страницей. Кропотливая, многодневная работа.

Думаю о том, как же я находила на это время, но затем вспоминаю висящую у нас на кухне доску. Ответ очевиден: у меня просто нет других занятий.

Я кладу дневник на стол. В кафе заходит парень в джинсах и футболке, мельком смотрит на нас, потом заказывает кофе и садится за столик с газетой. Больше он на меня не обращает внимания, и я, двадцатилетняя, немного огорчаюсь. Словно я стала невидимкой.

– Ну что, пойдем? – говорю я.

Мы идем обратно тем же путем. Небо нахмурилось, в воздухе паутиной висит туман. Почва под ногами немного пружинит, как будто идешь по зыбучим пескам. На детской площадке медленно вращается пустая карусель.

– Мы ведь обычно не здесь встречаемся? – спрашиваю я. – Не в этом кафе?

– Нет. Обычно мы встречаемся у меня в офисе. Выполняем упражнения, проходим тесты.

– Почему же сегодня мы здесь?

– Я просто хотел вернуть вам дневник. Меня беспокоит, что вы его лишились.

– Он что, так важен для меня?

– Полагаю, да.

Мы переходим дорогу и направляемся обратно к нашему с Беном дому. Вот и машина доктора Нэша перед входом; окна спальни выходят на крошечный садик и короткую тропинку с аккуратными клумбами. Мне по-прежнему не верится, что я здесь живу.

– Хотите зайти? – предлагаю я. – Еще по кофе?

– Нет-нет, – качает он головой, – благодарю вас. Мне пора идти, у нас с Джули планы на вечер.

Но он не уходит, стоит и смотрит на меня. У него короткая стрижка с аккуратным пробором, вертикальные полоски на рубашке сочетаются с горизонтальными на пуловере. Только сейчас я понимаю, что он всего на несколько лет старше меня – той, двадцатилетней.

– Джули – это ваша жена?

Он улыбается, качает головой:

– Нет, она моя девушка. Вообще-то, невеста. Мы помолвлены – все время забываю.

Я тоже улыбаюсь. Вот они, детали, которые я якобы должна помнить. «Мелочи». Наверное, именно такие вещи я записываю в дневник, такие маленькие «крючки», на которых и держится вся жизнь.

– Поздравляю, – говорю, и он благодарит.

У меня такое чувство, что я должна задать еще какие-то вопросы, проявить интерес. Но не вижу смысла. Все равно то, что он расскажет мне сейчас, я забуду к завтрашнему утру. У меня есть только сегодня.

– Мне нужно домой, – говорю я. – На выходные мы уезжаем на побережье. Мне нужно собираться…

Доктор улыбается:

– До свидания, Кристин. – Он хочет уйти, но оборачивается. – В дневнике записаны номера моих телефонов. В самом начале. Позвоните мне, если захотите встретиться. Для продолжения занятий, конечно. Хорошо?

– Если? – спрашиваю я и вспоминаю, что по дневнику до конца года рассыпаны карандашные заметки о назначенных сеансах. – Разве у нас не запланированы встречи?

– Вы все поймете, когда прочтете дневник, – отвечает он. – Поверьте.

– Хорошо. – Я почему-то верю ему и радуюсь этому. Радуюсь, что могу доверять не только мужу.

– Все будет, как вы захотите, Кристин. Звоните в любое время.

– Я позвоню, – говорю я.

Он машет мне на прощание, садится в машину, смотрит вполоборота, разворачиваясь, выруливает на дорогу – и как не бывало.


Варю себе кофе и иду с чашкой в гостиную. Снаружи слышатся то чей-то свист, то грохот дрели, то взрывы звонкого смеха, но, когда я усаживаюсь в кресло, все превращается в слабый гул; лучи солнца робко пробиваются сквозь тюль, я чувствую их тепло на руках, на животе. Я вынимаю из сумки дневник.

Мне страшно. Я ведь не знаю, что там обнаружу. Сколько сюрпризов, возможно неприятных. Или загадок. На кофейном столике лежит альбом. Тоже с летописью моего прошлого, но по версии Бена. Интересно, прошлое в дневнике – иное? Открываю.

Первая страница не разлинована. В центре черной ручкой я написала свое имя. Кристин Лукас. Странно, что я не добавила ниже: «Личное!» или «Руки прочь!».

Но все-таки есть еще одна надпись. Неожиданная. Пугающая. Самое страшное открытие этого дня. Под моим именем крупными синими буквами записано:

НЕ ДОВЕРЯЙ БЕНУ!

Но делать нечего – я переворачиваю первую страницу.

И начинаю читать свою историю.

Часть вторая
Дневник Кристин Лукас

Пятница, 9 ноября

Меня зовут Кристин Лукас. Мне сорок семь лет. У меня амнезия. Я сижу здесь, в незнакомой постели, и описываю свою жизнь; на мне шелковая ночнушка, которую мужчина, сообщивший, что он Бен, мой муж (кстати, сейчас он пошел вниз), подарил мне на 46-й день рождения. В спальне тихо, единственный источник света – лампа на прикроватном столике, приглушенный оранжевый ореол. Я словно парю в воздухе, лежа в облаке света.

Дверь спальни закрыта. Я пишу для себя. Тайком. По вдохам-выдохам дивана я слышу, как мой муж в гостиной приподнимается, тянется вперед, покашливает, воспитанно прикрывая рот. Я спрячу дневник, когда он поднимется. Суну под кровать или под подушку. Не хочу, чтобы он прочитал мои записи. И не хочу объяснять, откуда я его взяла.

Я смотрю на часы на тумбочке. Уже почти одиннадцать. Надо торопиться. Наверное, совсем скоро я услышу, что Бен выключил телевизор, потом заскрипит пол и погаснет свет. Заглянет ли он на кухню, чтобы съесть сэндвич или выпить стакан воды? Или сразу пойдет в спальню? Понятия не имею. Я не знаю его привычек. Я своих-то не знаю.

Дело в том, что у меня нет памяти. Если верить Бену и доктору, с которым я познакомилась днем, как только я усну, мой мозг сотрет все, что я сегодня узнала и сделала. Я проснусь завтра в том же состоянии, что сегодня утром. В уверенности, что я юная девушка. И впереди у меня вся жизнь с ее потрясающими возможностями.

А потом снова обнаружу, что это не так. Ведь все возможности уже использованы. Полжизни позади.


Доктора зовут Нэш. Он позвонил мне утром, посадил в машину и отвез к себе в офис. На его вопрос я ответила, что впервые его вижу; он улыбнулся – без всякой иронии – и открыл лэптоп на своем столе.

Он показал мне фильм. Точнее, видеоролик. Мы с ним сидели в тех же креслах, только были одеты по-другому. В ролике доктор Нэш дал мне карандаш и попросил нарисовать на бумаге разные фигуры, но глядя в зеркало, то есть чтобы все отображалось наоборот. Видно было, что мне трудно дается это задание, но сейчас меня интересовало не это, я неотрывно смотрела на свои огрубевшие руки и обручальное кольцо на пальце. Вот я закончила, и доктор явно чем-то доволен.

– Вы быстро схватываете, – произнес он: мол, где-то в самой глубине моего сознания хранятся результаты наших занятий, хотя сами занятия я не помню. – Это означает, что ваша долгосрочная память все-таки функционирует, – продолжил он.

Я улыбнулась ему, но как-то растерянно. Ролик закончился.

Доктор Нэш закрыл лэптоп. Он сказал, что мы встречаемся несколько недель и что у меня серьезное нарушение, как он выразился, «эпизодической памяти». Он объяснил, что́ это означает: я не запоминаю событий и подробностей своей биографии. Как правило, причина этого – неврологические расстройства. Структурные или биохимические. А возможно, гормональный дисбаланс. У меня редчайший случай, причем, по всей видимости, в особо сложной форме. Я спросила, что значит «особо сложной», и он сказал, что бывают дни, когда я не помню ничего, кроме событий раннего детства. Я вспомнила сегодняшнее утро, когда проснулась без всяких «взрослых» воспоминаний.

– Как часто? – спросила я.

Его молчание было красноречивее слов.

Очень.

Доктор продолжал: есть методики лечения персистирующей амнезии – медикаментозный и с помощью гипноза, но они все уже были испробованы.

– Но вам невероятно повезло, Кристин, – сказал он и объяснил, чем мой случай так разительно отличается от прочих. – Ваш набор симптомов не говорит о том, что вы утратили память навсегда. Вы можете помнить события в течение нескольких часов, пока не заснете. Вы даже можете вздремнуть – это не нарушает работы памяти. Пока не наступит глубокий сон. Это крайне необычно. Как правило, пациенты с потерей памяти не удерживают воспоминания дольше нескольких секунд.

– И?..

Он толкнул ко мне по столу коричневую записную книжку.

– Думаю, для вас будет очень полезно записывать что-то по ходу лечения: ваши ощущения, любые впечатления, воспоминания, которые вдруг всплывают. В этой книжке.

Я потянулась и взяла ее в руки. Новенькая, ни единой записи.

И это все лечение? – подумала я. Вести дневник? Я хочу помнить, а не только записывать.

Он словно прочел мои мысли:

– Кроме того, я надеюсь, что сам процесс записывания может вызвать новые воспоминания. Эффект накопления.

Я раздумывала. А собственно, какой у меня выбор? Вести дневник или оставить все как есть.

– Хорошо. Я согласна.

– Отлично. Вот я записал на обложке свои телефоны. Звоните, если понадобится помощь.

Я сказала «да» и взяла у него записную книжку, а он после паузы продолжил:

– Мы с вами здорово продвинулись в том, что касается воспоминаний о детстве. В основном мы рассматривали фотографии. – Я промолчала, и он достал из своей папки какой-то снимок. – Сегодня я хочу показать вам еще одну. Узнаете?

На фотографии дом. Сначала он мне кажется абсолютно незнакомым, но, когда я замечаю, что верхняя ступень выщерблена, меня как будто озаряет. Это дом, в котором я провела свое детство, тот самый дом, в котором, как мне показалось, я проснулась сегодня утром. Дом выглядел немного другим, нереальным, что ли, но все же это был он. У меня перехватило дыхание.

– Я жила здесь в детстве, – сказала я.

Доктор кивнул и объяснил, что мои воспоминания о ранних годах не повреждены. И попросил описать дом изнутри.

Я рассказала все, что смогла вспомнить: с порога попадаешь прямо в гостиную, в глубине небольшая столовая, гостей, как правило, вели по дорожке, что отделяла наш участок от соседского, сразу на кухню в задней части дома.

– А что еще? Что было наверху?

– Две спальни, – ответила я. – Одна сразу у лестницы, другая чуть дальше. В ванную и туалет, они в глубине дома, был проход через кухню. Раньше они находились в отдельном помещении, которое позже присоединили к главному дому, построив проход с кирпичными стенами и крышей из листового пластика.

– Дальше?

Я не понимала, чего он ждет.

– Не знаю…

Тогда он спросил, помню ли я какие-нибудь детали.

И я вспомнила.

– У мамы в кладовой стояла банка с надписью «Сахар», – начала я, – в ней она хранила деньги. Банка стояла на верхней полке, рядом с джемами. Она сама их делала. Мы собирали ягоды в лесу, куда ездили на машине. Куда точно, не помню. Мы втроем заходили далеко в лес и собирали чернику. Корзины, десятки корзин. А потом дома мама делала из ягод джем.

– Отлично, – сказал доктор, кивая. – Прекрасно! – Он что-то записывал в свой блокнот. – А что скажете об этих?

Он показал мне еще две фотографии. На одной была женщина, в которой я сразу узнала свою мать. А на второй была я. И я стала рассказывать доктору все подряд. Когда я замолчала, он забрал у меня снимки.

– Очень хорошо. Сегодня вы вспомнили о вашем детстве гораздо больше, чем обычно. Думаю, это из-за фотографий. – Он помолчал. – В следующий раз я покажу вам новые.

Я согласилась. Интересно, откуда у него эти снимки, и вообще, сколько он знает обо мне того, чего не знаю я!

– Можно, я возьму себе эту? – спросила я. – Ту, где мой старый дом?

– Конечно! – улыбнулся он и передал мне фотографию.

Я вложила ее между страницами дневника.


Доктор отвез меня домой. Он уже объяснил, что Бен не знает о наших встречах. Но по дороге добавил, что я должна хорошенько подумать, рассказать ли мужу о дневнике.

– Вам может стать перед ним неловко, – сказал он. – И вы уже не захотите записывать определенные вещи. На мой взгляд, очень важно, что сейчас вы записываете все, что приходит вам в голову. Кроме того, Бену может не понравиться, что вы решили продолжить лечение. – Он помолчал. – Возможно, вам лучше не показывать ему дневник.

– Но как я вспомню, что надо вести дневник? – спросила я, и тут меня осенило: – Вы мне напомните?

– Да, – ответил он и добавил: – Тогда вы должны сказать мне, где будете его прятать.

Мы уже подъехали к дому. Только сейчас я вдруг осознала, что это моя собственная машина.

– В шкафу, – сказала я. – Я буду держать его в глубине шкафа.

– Хорошо. Но обязательно напишите что-нибудь сегодня, прежде чем лечь спать. Иначе завтра утром это будет просто записная книжка, которая ни о чем вам не говорит.

Я ответила, что понимаю, так и сделаю, и вышла из машины.

– Удачи, Кристин! – пожелал доктор мне вслед.


Я в постели. Жду мужа. Разглядываю фотографию дома, в котором выросла. Он кажется таким спокойным, таким нормальным. И таким знакомым. Как я попала оттуда вот сюда? Что произошло? Какая у меня биография?

Бьют часы в гостиной. Полночь. Бен поднимается по лестнице. Сейчас я спрячу дневник в обувную коробку, которую поставлю на нижнюю полку шкафа, как пообещала доктору Нэшу. И продолжу писать завтра. Если он позвонит.

Суббота, 10 ноября

Я села за дневник днем. Бен внизу, читает. Думает, что я отдыхаю, но это не так, хотя я и утомилась. Нет на это времени. Я должна все записать, пока не забыла. Я должна вести дневник.

Смотрю на часы и записываю время. Бен предложил погулять сегодня днем. В моем распоряжении чуть больше часа.


Сегодня я проснулась, не зная, кто я такая. Открывая глаза, я готовилась увидеть угол прикроватного столика, желтую лампу, приземистый шкаф в углу комнаты, обои с ненавязчивым орнаментом из папоротников. Я ждала, что услышу, как мама суетится на кухне или как в саду насвистывает папа, подравнивая изгородь. Думала, что лежу в своей постели одна, если не считать игрушечного кролика с порванным ухом.

Не тут-то было. Наверное, я в спальне у родителей, подумала я, но тут же поняла, что ничего вокруг не узнаю. Комната мне абсолютно незнакома. Я лежала на спине и думала: «Что-то случилось. Что-то ужасное».

К тому времени, когда надо было спускаться к завтраку, я успела изучить фотографии вокруг зеркала и прочесть подписи под ними. Я уже знала, что я не ребенок и даже не юная девушка и что мужчина, который хлопочет на кухне и насвистывает под радио, не мой отец, не сосед и даже не мой парень, а муж, которого зовут Бен.

Я не решалась войти в кухню. Мне стало страшно. Ведь я увижу его впервые. Интересно, какой он? Сильно ли отличается от человека на фотографиях? Или они – тоже искаженная действительность? А что, если он старше, толще, с лысиной? Какой у него голос? Какие повадки? И вообще, удачный ли у нас брак?

Вдруг я увидела сцену: какая-то женщина – мама? – советует мне хорошо подумать. Мол, жениться – не воды напиться…

Я резко распахнула дверь. Бен стоял ко мне спиной, колдуя с лопаточкой над беконом, который шипел и шкворчал на сковородке. Он не слышал, как я вошла.

– Бен! – позвала я.

Он тут же обернулся:

– Кристин! Все хорошо?

Я не знала, что ответить, и в конце концов промямлила:

– Кажется, да.

Он улыбнулся с явным облегчением, я улыбнулась в ответ. Он выглядел старше, чем на снимках в ванной: больше морщин, больше седины, редеющие виски, но, как ни странно, казался даже более привлекательным. Челюсть тяжеловата, почти старческая, в глазах отчаяние. Я понимаю, что он напоминает мне постаревшего отца. Могло быть хуже, думаю я. Гораздо хуже.

– Ты видела фотографии? – спросил он, и я кивнула. – Не волнуйся, я все объясню. Проходи, устраивайся. – И он махнул в сторону коридора. – Там столовая. Я буду через минутку. Прихвати с собой вот это. – Он протянул мне мельницу для перца.

Вскоре появился и сам с двумя тарелками. Бледные кусочки бекона, обжаренные на собственном жире, яичница и поджаренный хлеб. Пока я ела, Бен рассказывал, как теперь протекает моя жизнь.

– Сегодня суббота, – сказал он.

Вообще-то, всю неделю он работает. Учителем в школе. Он рассказал про мобильный телефон в моей сумке, про доску для записей на кухне. Показал, где у нас хранится НЗ – две двадцатифунтовые купюры, свернутые в тугую трубочку и спрятанные за часами на каминной полке. Потом показал альбом, в который я иногда заглядываю, чтобы вспомнить отдельные моменты моей жизни.

– Вместе мы справляемся, – закончил Бен.

Хотя и не до конца, но я ему поверила, что мне оставалось!

Мы поели, потом я помогла ему убраться.

– Попозже сходим с тобой прогуляться, – сказал он. – Ты не против?

Я сказала, что нет, и он явно обрадовался.

– Я пока почитаю газету, ладно? – сказал он.

И я поднялась наверх. Как только я осталась одна, у меня пошли круги перед глазами, голова стала тяжелая и в то же время легкая, как шарик. Я ни за что не могла ухватиться. Все казалось призрачным. Я оглядывалась вокруг: вот дом, в котором я живу, но глаза ничего не узнавали. Мне вдруг захотелось убежать далеко-далеко. Надо было успокоиться.

Я села на край кровати, в которой спала. Надо ее заправить, что ли. Прибраться. Как-то занять себя. Я взяла подушку, хотела ее взбить, и в этот самый момент раздался какой-то зудящий звук.

Я не сразу поняла, что это за звук. Низкий, настойчивый. Нет, это была мелодия, тихая, приятная. Моя сумка валялась на полу, я подняла ее и поняла, что звук идет изнутри. Я вспомнила, что Бен говорил что-то про телефон.

Достала аппарат. Он светился. Я долго смотрела на него. Какая-то часть моего сознания, похороненная глубоко на задворках памяти, точно знала, от кого этот звонок. И я ответила.

Мужской голос произнес:

– Кристин? Вы меня слышите?

Я сказала «да».

– Это ваш доктор. Все в порядке? Бен с вами рядом?

– Нет, – ответила я. – Он… А в чем дело?

Мужчина представился и сказал, что уже несколько недель у нас занятия.

– Мы занимаемся вашей памятью. – Я не ответила, и он продолжил: – Вы должны мне доверять. Пожалуйста, загляните в шкаф в вашей спальне. – Он снова помолчал. – Там в самом низу обувная коробка. Откройте ее. В ней лежит ваш дневник.

Я бросила взгляд на шкаф:

– Но откуда вы знаете?

– Вы сами мне сказали. Мы встречались вчера. И вместе решили, что вы начнете вести дневник. Именно тогда вы и сказали, где будете его прятать.

Я вам не верю! – чуть не сорвалось с языка, но это было бы невежливо, кроме того, это была не совсем правда.

– Ну что, посмотрите? – спросил он, и я ответила, что посмотрю, тогда он добавил: – В таком случае не теряйте времени. И ничего не говорите Бену.

Я не нажала «отбой» и прямо с телефоном подошла к шкафу. Доктор говорил правду. В самом низу шкафа стояла обувная коробка – синяя, с крышкой от другой коробки с надписью «Scholl». А в ней лежал дневник, завернутый в кусок ткани.

– Нашли? – спросил доктор.

Я достала и развернула находку. Дневник был из коричневой кожи, видимо дорогой.

– Кристин?

– Да-да. Дневник у меня.

– Отлично. Там есть записи?

Я открыла дневник и на первой же странице прочитала: «Меня зовут Кристин Лукас. Мне сорок семь лет. У меня амнезия». Мне стало страшно и интересно. Как будто шпионишь, только за самой собой.

– Есть, – сказала я.

– Прекрасно! – воскликнул доктор, пообещал, что позвонит завтра, и мы разъединились.

Я не двигалась. Опустившись на пол прямо у распахнутого шкафа, так и не убрав постель, я начала читать.


…И была ужасно разочарована. Потому что не помнила ничего из того, о чем читала. Никакого доктора Нэша, никаких кабинетов, в которых мы якобы встречались, никаких тестов, которые я вроде бы проходила. Я только что слышала голос этого человека, но не могла представить ни его самого, ни нашего разговора. Дневник читался как триллер. Но потом я нашла между страницами фотографию. Это был дом моего детства, дом, в котором я бы с такой радостью проснулась. Он был реальным, это была зацепка. Значит, я встречалась с доктором Нэшем и он дал мне этот снимок, этот осколок моего прошлого.

Я закрыла глаза. Вчера я описывала вслух свой дом, банку из-под сахара, вспоминала, как мы собирали ягоды. Помню ли я все это? Могу ли восстановить что-то еще? Надеясь вспомнить что-нибудь новое, я подумала о маме, о папе. Появлялись безмолвные образы. Блекло-оранжевый ковер, ваза оливкового цвета. Желтый детский комбинезончик на кнопочках спереди и с вышитым на груди утенком. Ярко-синее пластиковое сиденье для машины и поблекший розовый горшок.

Вещи, краски… Но ничего о моей жизни. Ничего. Я хочу видеть своих родителей, подумала я и вдруг впервые ясно осознала, что их нет в живых и я это знаю.

Я вздохнула и присела на край незаправленной кровати. Между страницами дневника лежала ручка. Почти бессознательно я взяла ее и приготовилась писать. Поднеся ручку к бумаге, я прикрыла глаза, чтобы сосредоточиться.

Именно тогда что-то произошло. Именно в этот миг мысль о смерти родителей запустила некий механизм, и я словно очнулась от долгого, глубокого сна. Ожила. И не постепенно, а резко. Как от удара током. Я вдруг очутилась не в собственной постели с открытым дневником в руках, а совсем в другом месте. Там, в прошлом, которое, как я думала, утрачено навсегда, почти осязая и чувствуя вкус окружающего. Я начала вспоминать.

Вот я прихожу домой, в тот самый дом, где выросла. Мне лет четырнадцать, я ужасно хочу поскорее дописать рассказ, над которым работаю, но вижу на столе записку:

Мы вернемся поздно. Дядя Тед заедет за тобой в шесть.

Я беру себе попить, сэндвич и усаживаюсь к ноутбуку. Миссис Ройс говорит, что я пишу ярко и неординарно, она считает, что я могла бы писать профессионально. Но я не знаю, что писать, не могу собраться. Я просто закипаю от ярости. Это всё они. Где они? Что они делают? Почему не взяли меня с собой? Я смяла листок и бросила в угол.

Картинка пропала, но тут же возникла другая. Более напряженная, более реальная. Отец везет нас на машине домой. Я сижу на заднем сиденье, уставившись в точку на лобовом стекле. То ли дохлая мошка, то ли грязь. Не важно. Я заговорила, сама того не ожидая.

– И когда вы собирались мне сказать?

Молчание.

– Мама!

– Кристин, – говорит мама. – Не надо.

– Папа! Когда вы собирались мне сказать? – (Молчание.) – Папа, ты умрешь?

Он оборачивается ко мне и улыбается:

– Нет, солнышко. Конечно нет. Разве что когда стану совсем стареньким. В окружении целой толпы внуков.

Но я знаю, что это неправда.

– Мы будем бороться, – говорит отец. – Я обещаю.

У меня перехватило дыхание. Я открыла глаза. Все, картинка исчезла, испарилась. Я сидела в спальне, в которой проснулась сегодня утром, но на секунду она показалась мне странной. Какой-то плоской. Бесцветной, лишенной энергии, словно я смотрела на старую, выцветшую фотографию. Как будто ураган из прошлого высосал всю жизнь из настоящего.

Я опустила глаза: вот он, мой дневник. Ручка выскользнула у меня из пальцев и скатилась на пол, оставив на странице неровную синюю линию. Сердце билось как бешеное. Я вспомнила! Причем что-то существенное, важное. Значит, ничего не потеряно. Я подняла ручку и начала быстро все записывать.

Пожалуй, я остановлюсь. Закрываю глаза, пытаясь вернуть воспоминания, и у меня получается! Вот я. Вот мои родители. Мы возвращаемся домой. Все кажется не таким ярким, немного в тумане, но главное – всё на месте. Я так довольна, что все записала. Я ведь знаю, что мало-помалу воспоминание сотрется. А теперь оно не исчезнет бесследно.

Бен, наверное, уже дочитал газету. Он крикнул мне снизу, готова ли я. Я ответила, что готова. Сейчас только спрячу дневник в шкаф, надену куртку и сапоги. Позже напишу еще. Если что-нибудь вспомню.


Это написано несколько часов назад. Нас весь день не было дома, мы только что вернулись. Бен на кухне, готовит на обед рыбу. Он включил радио, ритмы джаза доносятся и сюда, в спальню, где я расположилась. Я не стала предлагать Бену свою помощь – так мне не терпелось побыстрее подняться наверх и записать все, что произошло сегодня днем. Но Бен и не возражал.

– Иди отдохни, – сказал он. – Есть будем минут через сорок пять. – (Я кивнула.) – Я позову, когда все будет готово.

Я смотрю на часы. Если писать быстро, времени мне хватит.


Мы выехали примерно в час дня. Ехали недолго, вскоре Бен припарковал машину у длинного невысокого здания; в каждом окне с широкими рамами сидело по сизому голубю, входная дверь обита рифленым железом.

– Это бассейн, – сказал Бен, выйдя из машины. – Он открыт летом. Ну что, пойдем?

Цементированная дорожка вилась вдоль подножия холма. Мы шли молча, слушая лишь карканье ворон на футбольной площадке, жалобный лай собаки где-то вдалеке да крики детей – обычный городской шум. Я думала об отце, которого уже нет, и о том, что я хотя бы помню об этом. По треку стадиона бегала девушка, я наблюдала за ней, пока ее не скрыла от нас высокая ограда; мы двинулись вверх по тропинке. Наконец появились признаки жизни: мальчик запускает воздушного змея, позади его страхует отец; девушка выгуливает на поводке маленькую собачку.

– Это Парламент-хилл, – говорит Бен. – Мы часто здесь гуляем.

Я молчала. Сквозь низкие облака город был виден как на ладони. Он казался тихим. И меньше, чем я представляла. Я могла взглядом охватить его целиком, до далеких холмов. Я видела высоченную башню компании «Бритиш телеком», купол собора Святого Павла, электростанцию в Баттерси. Они были мне смутно знакомы, хотя я не знала почему. Были и другие неизвестные мне сооружения: высоченное стеклянное здание, похожее на толстую сигару, огромное колесо обозрения – на довольно приличном расстоянии. Как мое собственное лицо, они казались чужими и одновременно знакомыми.

– Я узнаю это место, – сказала я.

– Да. Мы ходим сюда давно, и вид постоянно меняется.

Мы пошли дальше. Большинство скамеек было занято, люди сидели парами и поодиночке. Мы направились к свободной скамье почти на самой вершине и сели. Я почувствовала запах кетчупа: под скамейкой лежал недоеденный гамбургер в картонной упаковке.

Бен осторожно подобрал его, выбросил в соседнюю урну, а затем устроился рядом со мной на скамейке.

– Это Канэри-Уорф. – Он указал на здание, которое даже отсюда, издали, выглядело непропорционально высоким. – Башня была построена в начале девяностых. Там сплошь офисы.

Девяностые. Было так странно слышать небрежное упоминание десятилетия, которое прошло мимо меня. Господи, сколько же я пропустила! Новая музыка, фильмы, книги, а сколько событий! Стихийные бедствия, катастрофы, войны. Возможно, какие-то страны исчезли с карты, а я просто дрейфовала из одних суток в другие, ничего не запоминая. И главное, пропала огромная часть моей жизни! Сколько пейзажей, которые я не узнаю, хотя вижу их изо дня в день…

– Бен, расскажи мне о нас.

– О нас? Что ты имеешь в виду?

Я повернулась к нему. Холодный порыв ветра хлестнул меня по лицу. Где-то залаяла собака. Я не знала, что именно спросить, ведь он уверен, что я совсем ничего о нем не помню.

– Прости, но я ничего не знаю о наших отношениях. Ни как мы познакомились, ни когда поженились, понимаешь!

Он улыбнулся и подвинулся ко мне вплотную, мы сидели, касаясь друг друга. Потом он положил руку мне на плечо. Я занервничала, но вспомнила, что он не чужой мужик, а законный муж.

– О чем именно тебе рассказать?

– Не знаю… – сказала я. – Как мы встретились?

– Ну, мы оба были в университете, – начал он. – Ты как раз начала работу над докторской диссертацией, помнишь?

– Не помню, – помотала я головой. – Что я изучала?

– Ты окончила английское отделение, – ответил Бен.

И тут передо мной, словно вспышка, возникла сцена. Я сижу в библиотеке, ах да, кажется, я тогда писала работу по теме «Феминизм в литературе начала ХХ века». Хотя, возможно, эти материалы мне понадобились для рассказов; мама не поняла бы меня, но, по крайней мере, не заподозрила бы ничего неприличного. Воспоминание так и стояло перед глазами, настолько реальное, что казалось, я могу до него дотронуться. Но Бен заговорил, и все исчезло.

– Я тоже писал свою дипломную работу. По химии. Мы постоянно с тобой сталкивались. В библиотеке, в баре, повсюду. И каждый раз я поражался, какая ты красивая. Но все не осмеливался заговорить с тобой.

– Серьезно? – рассмеялась я, так как не могла представить, что могу кого-то напугать.

– В тебе было столько уверенности. И столько энергии. Ты могла часами сидеть, обложившись книгами, читала, что-то записывала, потягивая кофе из стаканчика. Ты была такая красивая. Я даже не мечтал, что ты обратишь на меня внимание. Но однажды так получилось, что мы сидели рядом в библиотеке, и ты случайно толкнула свой стаканчик, и кофе пролился прямо на мои книги и тетради. Ты так извинялась, хотя мне было все равно, потом мы вместе вытирали кофе, и я предложил купить тебе еще стаканчик. Ты сказала: «Что ты! Это я должна пригласить тебя на кофе – в качестве извинения!» Я согласился, и мы пошли в кафе. Вот так все и началось.

Я попыталась представить эту картину: юноша и девушка в библиотеке, книги в луже кофе, мы смеемся… Но не смогла, и мне стало так грустно. Я подумала: ведь у каждой пары есть своя история любви – кто с кем первый заговорил, кто что сказал, – а я ничего не могу вспомнить… Хвост воздушного змея, которого запускал маленький мальчик, затрепетал на ветру и затрещал, как гремучая змея.

– И что было потом? – спросила я.

– Ну, мы стали встречаться. Все как у всех. Я получил диплом, ты получила степень, и мы поженились.

– Как это было? Кто сделал предложение?

– Конечно я, – сказал он.

– А где? Расскажи все в подробностях.

– Мы были так влюблены друг в друга, – начал Бен, отвернувшись и глядя вдаль. – Мы все время проводили вместе. Вы с подругой снимали квартиру, но ты там почти не появлялась. Потому что практически жила у меня. Нам так нравилось жить вместе, что пожениться для нас было естественно. И вот на День святого Валентина я купил тебе мыло – особенное, дорогое, ты такое обожала, – но перед этим снял целлофановую обертку и вдавил в мыло обручальное кольцо. Потом снова красиво упаковал и преподнес тебе как подарок. А когда в тот вечер ты пошла в ванную, то обнаружила кольцо и сказала мне «да».

Я улыбнулась при этой мысли. Чепуха какая – кольцо в мыле, подумать только, я ведь могла не сразу открыть мыло, и кольцо дожидалось бы меня неизвестно сколько. Но надо признать, история была вполне романтическая.

– А с кем я снимала квартиру? – спросила я.

– Да я уже и не помню, – ответил Бен. – С подругой. В общем, на следующий год мы поженились. В Манчестере, в церкви рядом с домом твоей матери. Был чудесный день. Я тогда получал квалификацию преподавателя, денег особо не было, но нам было хорошо. В тот день сияло солнце, все были счастливы. А потом мы поехали в свадебное путешествие в Италию, на озера. Это было потрясающе!

Я попыталась вспомнить: церковь, свадебное платье, вид из номера гостиницы. Но все напрасно.

– Я ничего не помню, – сказала я. – Прости.

Он смотрел в сторону, отвернувшись, так что я не видела его лица.

– Ничего, – наконец произнес он. – Я понимаю.

– Жаль, что нет ни одной фотографии. Ну, в альбоме. Нет фотографий со свадьбы.

– У нас в доме случился пожар, – ответил Бен. – В том, где мы тогда жили.

– Пожар?

– Да. Наш дом сильно пострадал. В огне погибли почти все вещи.

Я вздохнула. Так же нечестно: одновременно потерять и мои воспоминания, и свидетельства о прошлом.

– Что произошло потом?

– Потом?

– Да. Что было дальше? – спросила я. – После медового месяца?

– Мы съехались. Мы были очень счастливы.

– А потом?

Теперь он вздохнул. Не может быть, что это все, подумала я. Быть не может, что к этому сводится вся моя жизнь. Что это все, чего я достигла. Свадьба, путешествие, замужество. Но чего я ждала? О чем так хотела узнать от Бена?

Ответ пришел сам собой. О детях, конечно. Я вдруг с содроганием осознала: вот чего недоставало в нашей жизни, в нашем доме. Я не видела ни одной фотографии сына или дочери, ни диплома в рамочке, ни снимка, не знаю, сплава по бурной реке, что ли, ни хотя бы простого фото «для родителей» с недовольной рожицей. Фотографий с внуками тоже не видать. У меня не было детей.

Какой удар! Видимо, нереализованная мечта глубоко впечаталась в мое сознание. И хотя я проснулась, даже не зная, сколько мне лет, где-то в глубине души я была уверена, что всегда хотела ребенка.

Неожиданно я вспомнила, как мама рассказывала мне про биологические часы, словно про бомбу замедленного действия.

– Не теряй времени, добивайся того, чего хочешь от жизни, – говорила она. – До поры до времени все будет отлично, а потом вдруг…

Я понимала ее: ба-бах! Все мои амбиции испарятся, и мои мысли займет одно-единственное желание – иметь детей.

– Так случилось со мной, – говорила мама, – случится и с тобой. Так устроено природой.

Но, видимо, мне не повезло. Или случилось что-то непредвиденное. Я посмотрела на мужа:

– Бен! Что было потом?

Он взглянул на меня и сжал мою руку:

– Потом ты потеряла память.

Память. В конце концов все сводится к этому. Все на свете.

Я снова посмотрела на город, раскинувшийся внизу. Солнце клонилось к горизонту, тускло сияя сквозь пелену облаков, на траву ложились длинные тени. Я поняла, что скоро стемнеет. Солнце совсем скроется, взойдет луна. Закончится и этот день. Еще один потерянный день.

– У нас не было детей, – произнесла я.

И это не было вопросом.

Он не ответил, но обернулся ко мне. Взял мои руки в свои ладони, потер их, словно согревая, и сказал:

– Нет. Не было, родная.

На его лице была грусть. Он сожалел о себе или обо мне? Я не могла разобрать. Я не сопротивлялась, не отнимала рук, пока он гладил их. Я поняла, что, несмотря на абсурдность ситуации, чувствую себя с ним в безопасности. Я видела, что он добрый человек, думающий, терпеливый. Какой бы кошмарной ни казалась моя ситуация, все могло быть намного хуже.

– Но почему? – спросила я Бена.

Он не ответил. Только посмотрел на меня, и на его лице отразилась боль. Боль и обида.

– Как все произошло, Бен? – спросила я. – Как я стала такой?

Я почувствовала его напряжение.

– Ты уверена, что хочешь знать?

Я неотрывно глядела на девочку, катающуюся вдалеке на трехколесном велосипеде. Я понимала, что не впервые задаю бедняге этот вопрос, и ему не впервой рассказывать мне все в подробностях. Возможно, я спрашиваю его об этом каждый день.

– Да, – ответила я и поняла, что сегодня кое-что будет иначе, ведь я собираюсь записать то, что он мне поведает.

Бен сделал глубокий вздох и начал:

– Был декабрь. Скользко. Днем ты была на работе. Потом пошла домой, короткой дорогой… Свидетелей не нашли. Неизвестно, то ли ты уже переходила дорогу, то ли машина, которая тебя сбила, заехала на тротуар, но очевидно, ты перелетела через капот. Ты была в тяжелом состоянии. Сломаны обе ноги, рука и основание черепа. – Он замолчал.

Слышался далекий гул города. Неслись машины, пролетел самолет, ветер шевелил верхушки деревьев.

Бен сжал мою руку:

– По всей видимости, при падении ты ударилась именно головой, потому и потеряла память.

Я закрыла глаза. Я не помнила никакой аварии, поэтому не ощущала ни возмущения, ни даже огорчения. Как ни странно, меня наполнила тихая печаль. Пустота. Легкая рябь пробежала по поверхности озера моей памяти.

Он снова сжал мою руку, и я накрыла его руку своей, ощутив холодный металл его обручального кольца.

– Чудо, что ты выжила.

Я вся похолодела.

– А что водитель?

– Он не остановился. Скрылся с места происшествия. Мы так и не узнали, кто это был.

– Но как же так? Как это можно – сбить человека и просто скрыться?!

Бен не отвечал. Не знаю, какого ответа я ждала. Я подумала о том, что прочла о нашей встрече с доктором Нэшем. Как там он сказал: неврологическое расстройство. Структурное или биохимическое. Гормональный дисбаланс. Я приняла как данность, что речь идет о болезни. Что со мной произошло нечто неизбежное. Что-то одно из вышеперечисленного.

Но дело оказалось хуже. В этом виноват кто-то другой, этого можно было избежать. Стоило мне направиться домой по другой дороге или тому проклятому водителю выбрать иной путь, я бы осталась цела и невредима. Возможно, я бы уже стала бабушкой!

– Как? – повторяла я. – Почему?

Бен не знал ответа на этот вопрос, поэтому промолчал. Мы немного посидели, держась за руки. Темнело. Город сиял огнями, свет горел во множестве окон. Скоро зима, подумала я. Позади почти полноября. Потом декабрь, а там и Рождество. Я не могла представить, как провожу свою жизнь. Не могла понять, как можно жить так бессмысленно день за днем.

– Ну что, пойдем? – сказал Бен. – Пора домой.

Я не ответила.

– А где я была в тот день, когда меня сбили? – спросила я. – Что делала?

– Ты возвращалась с работы домой.

– С какой работы? Кем я работала?

– Так, временная работа секретаршей. Точнее, личным помощником. В одной юридической конторе.

– Но как…

– Ты пошла работать, чтобы мы могли расплатиться за дом, – ответил он. – Тогда нам было непросто.

Но я-то имела в виду не это. Мой вопрос был не об этом. Ты же сказал, что я защитила докторскую по филологии. С какой стати я оказалась в такой незавидной роли?

– Почему я работала секретарем?

– Единственная приличная работа, которую ты нашла, – ответил он. – Времена были не сахар.

Тут я вспомнила одно новое впечатление.

– А я писала? Книги? – спросила я.

– Нет, – помотал головой Бен.

Значит, это было мимолетное увлечение. А может, я попробовала, но ничего не вышло. Я повернулась было к Бену, но тут налетели тучи и раздался громкий треск. Я испуганно огляделась. В небе сверкали вспышки, осыпаясь на далекий город.

– Что это? – спросила я.

– Салют, – ответил Бен. – Сегодня ночь Гая Фокса.

Новый яркий взрыв заполнил небо, снова загрохотало.

– Похоже, сегодня будет целое шоу. Хочешь посмотрим? – предложил Бен.

Я кивнула. Ведь это не повредит, и хотя, с одной стороны, меня тянуло домой, чтобы записать в дневник то, что рассказал Бен, но с другой – внутренний голос приказывал мне остаться. Возможно, я выужу из Бена что-то еще.

– Да, – сказала я. – Давай посмотрим.

Он широко улыбнулся и обнял меня за плечи. Секунду небо оставалось черным, и вдруг будто разломилось, что-то тоненько засвистело, зашипело, и вверх взметнулась одинокая искорка. Зависла на миг – и громко взорвалась ослепительным оранжевым букетом с гулким эхом. Это было прекрасно.

– Мы всегда ходим смотреть салют, – сказал Бен. – Этот один из самых грандиозных. Но я забыл, что он будет сегодня. – Он прижался подбородком к моей щеке. – Все хорошо?

– Да, – ответила я и снова посмотрела вниз на город, на яркие вспышки в ночном небе, визг петард, огни.

– Замечательно! Мы смотрим отсюда все фейерверки.

Бен вздохнул. Наше дыхание вырывалось изо рта двумя белыми облачками, и они соединялись в одно, пока мы сидели молча, любуясь темным небом, переливающимся разноцветными огнями. Из городских парков поднимался дым, окрашиваясь в яркие цвета – ядовито-красный, оранжевый, синий, пурпурный, – ночное небо внезапно заволокла дымка, и все пространство заполнил резкий металлический запах. Я облизала пересохшие губы, и привкус серы пробудил новое воспоминание. Пронзившее меня, как игла.

Теперь я воспринимала звуки на полной мощности, а цвета – на пределе яркости. И чувствовала себя не сторонним наблюдателем, но почти участницей событий. Мне показалось, что я падаю назад. И я вцепилась в руку Бена.

Я вижу себя рядом с молодой женщиной. У нее рыжие волосы. Мы на крыше, любуемся фейерверком. Я отчетливо слышу глухой бит в квартире под нами, дует холодный ветер, обдавая нас едким дымом. На мне только легкое платье, но я не мерзну: по телу разливается тепло от выпивки и косяка, который я зажала между пальцами. Я чувствую гравий под ногами и вспоминаю: ах да, я же скинула туфли в комнате для девушек там, внизу. Я встречаюсь взглядом со своей подружкой, когда она поворачивается ко мне, и меня наполняет огромное, опьяняющее счастье.

– Крисси, – говорит она, беря у меня косяк, – хочешь колес?

Я не понимаю, о чем она, так ей и говорю.

Она хохочет:

– Ну ты даешь! Колесо – таблетка, кислота. Наверняка Найдж что-нибудь принес. Он мне обещал.

– Не знаю, – говорю я.

– Да ладно! Будет зашибись!

Я смеюсь, снова беру у нее косяк и делаю большую затяжку, чтобы доказать, что я не зануда. Мы поклялись, что никогда не станем занудами.

– Да нет, вряд ли, – говорю я. – Не мое это. Я ограничусь травкой. Ну и пивом. Ладно?

– Ну хорошо, – отвечает она, глядя вниз через перила.

Я вижу, что она разочарована, но совсем не сердится. Интересно, она сама-то закинется? Без меня?

Навряд ли. У меня никогда раньше не было близкого друга. Такого, кто знает обо мне все-все, кому я доверяю порой даже больше, чем самой себе. Вот я смотрю на нее, рыжие волосы развеваются, кончик косяка мигает в темноте. Довольна ли она тем, как протекает ее жизнь? Или пока рано об этом думать?

– Смотри, смотри! – кричит она, тыча в небо, там взорвалась «римская свеча», деревья выглядят черными силуэтами на фоне алого зарева.

– Охренеть, вот красотища! – восклицает она.

Я, смеясь, соглашаюсь с ней, и мы снова просто молчим, передавая друг другу косяк. В конце концов она протягивает мне замусоленный огрызок, я отказываюсь, и она затаптывает его в гравий носком сапога.

– Нам пора вниз, – наконец говорит она и хватает меня за руку. – Хочу тебя кое с кем познакомить.

– Что, опять! – возмущаюсь я, но покорно иду следом; мы почти перешагиваем через целующуюся пару на лестнице. – Надеюсь, это не очередной озабоченный с твоего курса?

– Ни хрена себе! – Она расхохоталась. – Я думала, Алан тебе понравился!

– Да, понравился! – сказала я. – Пока не сказал по секрету, что по уши влюблен в какого-то Кристиана!

– А, ну да. – Она снова смеется. – Но откуда я могла знать, что он решится раскрыть душу именно тебе? Нет, на этот раз все по-другому. Ты сразу влюбишься. Точно говорю. Ну просто поздоровайся с ним, и все.

– Ладно, – говорю я и толкаю дверь в квартиру; мы попадаем на вечеринку.

Мы в большом помещении с бетонными стенами, у самого потолка голые лампочки. Мы проходим на кухню, берем по пиву и устраиваемся на полу у окна.

– Ну и где этот твой красавчик? – спрашиваю я, но она не слышит.

Пиво и травка делают свое дело, и я начинаю танцевать. В комнате полно народу, почти все одеты в черное. Студенческая, блин, богема, думаю я.

Кто-то подходит и встает прямо перед нами. Я поднимаю глаза и узнаю его: это Кит. Мы уже встречались, на другой вечеринке, и кончилось тем, что мы целовались как сумасшедшие, найдя пустую комнату. Однако сейчас он болтает с моей подругой, указывая на одну из ее картин, развешенных по стенам. Интересно, он специально меня не замечает или правда не помнит? А, не важно, он придурок. Я допила пиво.

– Повторим? – говорю я.

– Ага, – отвечает моя подруга. – Сходи принеси, пока я договорю с Китом. А потом познакомлю тебя с тем парнем. Ладно?

– Да, – смеюсь я. – Мне пофиг! – И отправляюсь на кухню.

Вдруг кто-то говорит громко, прямо мне в ухо:

– Кристин! Крис! Что с тобой?

Я ничего не понимаю, но голос кажется знакомым. Я открываю глаза. С изумлением вижу, что нахожусь на открытом воздухе. Ночь, Парламент-хилл, Бен что-то говорит мне, а салют окрашивает небо в кровавый багрянец.

– Ты стояла с закрытыми глазами, – сказал он. – Что случилось? Что с тобой?

– Ничего. – У меня закружилась голова, перехватило дыхание; я отвернулась от мужа, делая вид, что хочу еще полюбоваться фейерверком. – Ничего. Все хорошо. Хорошо.

– Ты вся дрожишь, – произнес он. – Замерзла? Может, пойдем домой?

Конечно, он прав. Я должна записать то, что мне сейчас привиделось.

– Да, – ответила я. – Ты не против?


На обратном пути я еще раз прокрутила в голове свое воспоминание во время фейерверка. Оно ошеломило меня ясностью и четкостью картинки. Я так быстро, так безоглядно «втянулась» в него, как будто прожила этот эпизод снова. Все ощущала, все чувствовала на вкус. Ночную прохладу и действие пива. Легкое жжение глубоко в горле из-за травки и даже теплую слюну Кита на языке. Все казалось таким реальным, чуть ли не более реальным, чем моя настоящая жизнь, в которой я очнулась.

Я точно не знала, когда это было. Наверное, в университете или вскоре после окончания. По-моему, такой и должна быть студенческая тусовка. Ни малейшего чувства ответственности. Все беззаботно. Легко.

Я не помнила имени девушки, но была уверена, что она важный для меня человек. Моя лучшая подруга. Навсегда, подумала я, хотя не помнила даже, кто она. Однако я чувствовала себя с ней совершенно спокойно, в безопасности.

Тут я сообразила: может, мы до сих пор общаемся, и попыталась расспросить об этом Бена, пока мы ехали. Он отмалчивался и казался… нет, не огорченным, скорее, задумчивым. Я рассуждала: не рассказать ли ему о моем видении, но не решилась и лишь спросила, какие друзья меня окружали, когда мы познакомились.

– У тебя была куча друзей, – ответил Бен. – Ты была популярна.

– А у меня была подруга? Самая близкая?

Тут Бен взглянул на меня:

– Да нет, мне кажется. Любимой подружки у тебя не было.

Странно, что я не могу вспомнить ее имени, хотя помню и Кита, и Алана.

– Ты уверен? – спросила я.

– Да. Уверен. – Он уже смотрел прямо перед собой.

Начался дождь. Свет витрин и неоновых вывесок отражался на асфальте. У меня на языке вертелось множество вопросов, но я не решалась их задать, а вскоре момент был упущен. Мы приехали домой, Бен отправился готовить. Для откровений было слишком поздно.


Я как раз успела закончить писать, когда Бен крикнул снизу, что пора обедать. Он накрыл на стол, разлил по бокалам белое вино, но я была неголодна, да и рыба получилась суховата. Я почти ничего не съела. Потом я сказала, что помою посуду, раз готовил Бен. Я унесла тарелки в кухню, пустила горячую воду, думая при этом только об одном: под каким бы предлогом подняться наверх, чтобы перечитать свой дневник и, возможно, записать что-то новое. Но не получилось; если бы я постоянно сидела одна наверху, Бен заподозрил бы неладное. Так что мы провели вечер у телевизора.

Я не могла успокоиться. Все думала про свой дневник и с тоской смотрела, как стрелки часов на камине ползут от девяти к десяти, к половине одиннадцатого. Наконец, когда было почти одиннадцать, я решила, что напрасно трачу время, и сказала:

– Я, пожалуй, пойду лягу. Сегодня был длинный день.

Он улыбнулся и наклонил голову:

– Хорошо, милая. Я поднимусь через минуту.

Я кивнула, сказала: «Конечно!» – но внутри у меня все похолодело. Этот человек – мой муж, напомнила я себе. Я с ним живу. И все-таки мне почему-то казалось, что я не должна с ним спать. Я не помнила, как это у нас бывало, и не знала, чего ожидать.

Я зашла в ванную, почистила зубы, не глядя ни в зеркало, ни на снимки, развешенные вокруг. Потом прошла в спальню, взяла из-под подушки аккуратно сложенную ночную рубашку и стала раздеваться. Я хотела переодеться и забраться под одеяло до того, как он войдет в комнату. На секунду мне пришла в голову совсем детская мысль: притвориться, что я сплю.

Я сняла свитер и взглянула на себя в зеркало. Вот кремовый бюстгальтер, который я надела утром. И тут я увидела нечеткую сценку из детства: я спрашиваю у мамы, почему она его носит, а я нет, и она отвечает, что всему свое время. Как забавно, вот этот день настал, но слишком уж неожиданно. Именно это, даже сильнее, чем морщины на лице и на руках, доказывало мне, что я уже далеко не девочка, но зрелая женщина. Да, эта мягкость и округлость моей груди.

Я надела ночную рубашку, расправила ее, потом завела руки за спину и расстегнула бюстгальтер, ощутив тяжесть груди, расстегнула брюки и спустила их на пол. Я не хотела смотреть на свое тело, во всяком случае, не сегодня, поэтому просто сняла колготки и трусы, забралась под одеяло и, закрыв глаза, легла на бок, отвернувшись от двери.

Я услышала, как пробили часы внизу, и скоро в комнату вошел Бен. Я не шевелилась, просто слушала, как он раздевается, потом почувствовала, как он сел на кровать со своей стороны. Он посидел так немного, потом положил руку мне на бедро.

– Кристин, – произнес он шепотом, – ты спишь?

Я что-то пробормотала.

– Ты сегодня вспомнила какую-то подругу? – спросил он.

Я открыла глаза и легла на спину. Я видела его широкую обнаженную спину, тонкие волосы на плечах.

– Да, – сказала я.

Тогда он повернулся ко мне:

– Что же ты вспомнила?

Я пересказала ему свое видение, в общих чертах.

– Это была вечеринка, – сказала я. – Кажется, мы были студентками.

Он поднялся и повернулся, чтобы лечь в кровать. Я увидела, что он голый. Его пенис смешно болтался в гнезде темных волос, и я усилием воли заставила себя не рассмеяться. Я не могла припомнить, чтобы видела мужской член раньше, даже в учебниках, но его вид меня не шокировал. Я подумала, интересно, сколько членов я повидала в жизни, какой у меня опыт в этом плане. Как-то машинально я отвернулась.

– Ты и раньше вспоминала эту вечеринку, – заметил Бен, откидывая одеяло. – Кажется, это одно из твоих повторяющихся воспоминаний. Некоторые видения посещают тебя регулярно.

Я вздохнула. Так что ничего нового, вот что он хотел сказать. Не стоит так радоваться. Он лег рядом, под одно одеяло со мной. Но свет не выключил.

– Я часто вспоминаю те или иные вещи? – спросила я.

– Да, некоторые – почти ежедневно.

– Одно и то же?

Он повернулся ко мне, приподнявшись на локте:

– Как правило, да. Редко что-то новое.

Я перевела взгляд наверх, к потолку:

– А тебя я вспоминаю?

Он придвинулся ко мне.

– Нет. – Он взял меня за руку и сжал ее. – Но это ерунда. Я люблю тебя. Не думай об этом.

– Как же тебе со мной непросто, – произнесла я.

Он стал поглаживать меня по руке. Разряд статического электричества. Я поморщилась.

– Нет, – сказал он. – Ну что ты. Я люблю тебя.

И он вдруг крепко обнял меня и поцеловал в губы.

Я закрыла глаза. Я была в смятении. Похоже, он хотел заняться любовью. В сущности, для меня он незнакомец, хотя я прекрасно знаю, что мы ложимся в одну кровать каждый вечер много лет, с тех пор как поженились, но мое тело «знакомо» с ним меньше суток.

– Я очень устала, Бен.

Его голос стал тише, он почти шептал:

– Я знаю, дорогая моя. – Он стал целовать меня, мягко, в щеку, в губы, в веки. – Я знаю. – Его рука двигалась ниже, под одеяло, и я почувствовала, как во мне волной поднимается тревога, чуть ли не паника.

– Бен, прости меня. – Я схватила его за руку, пытаясь остановить; еле сдержалась, чтобы не отбросить ее с отвращением, но вместо этого погладила. – Я устала, – повторила я. – Не сегодня. Хорошо?

Он промолчал, но убрал руку и откинулся на спину. Чувствовалось, что он был по-настоящему расстроен. Я не знала, что сказать. С одной стороны, мне надо было извиниться, но если честно, я была уверена, что не сделала ничего зазорного. Так мы и лежали в тишине рядом, но не касаясь друг друга. Я думала: часто ли между нами так бывает? Часто ли он приходит в постель, желая заняться сексом, хочу ли я этого хоть иногда, получается ли у меня, всегда ли в случае моего отказа мы лежим вот так, в неловком молчании?

– Спокойной ночи, милая, – сказал он через некоторое время, и напряжение спало.

Я подождала, пока не раздастся его негромкий храп, выскользнула из постели и здесь, в комнате для гостей, записала все впечатления.

Как бы я хотела его вспомнить! Хоть на минутку.

Понедельник, 12 ноября

Часы только что пробили четыре, начинает темнеть. Пока Бен не вернулся, я пишу и перечитываю написанное, прислушиваясь, не зашумит ли его машина. Обувная коробка стоит на полу, у моих ног, из нее торчит бумага, в которую был завернут дневник. Когда Бен придет, я спрячу дневник в шкаф и скажу ему, что отдыхала. Это ложь, но вполне невинная, ведь нет ничего ужасного в том, что я хочу сохранить в тайне свои записи. Я должна записывать то, что вспоминаю. То, что узнаю. Но это не значит, что я хочу, чтобы кто-то – кто бы то ни был – это прочитал.

Сегодня я встречалась с доктором Нэшем. Мы сидели напротив друг друга, по обе стороны его рабочего стола. За его спиной стояла картотека, на которой покоилась модель черепа, разрезанного пополам, словно апельсин. Доктор спросил меня, как мои успехи.

– Хорошо, – ответила я. – Кажется.

Это был непростой вопрос, ведь я четко помнила только события нескольких часов с момента своего пробуждения. Я «познакомилась» с мужем словно в первый раз, хотя знала, что это не так: мне позвонил доктор Нэш и рассказал про дневник. А после обеда он заехал за мной и привез в свой офис.

– Я записывала все в дневник, как вы сказали. С прошлой субботы.

Он явно обрадовался:

– И как вам кажется, это идет вам на пользу?

– Думаю, да, – ответила я.

И я рассказала ему о своих воспоминаниях. О женщине на вечеринке, о том, как узнала о болезни отца. Пока я рассказывала, он делал какие-то пометки.

– А сейчас вы помните все эти события? – спросил он. – А сегодня утром помнили?

Я не отвечала. Честно говоря, я не помнила. Разве что очень смутно. Утром я прочитала свои субботние записи: как мы с мужем позавтракали, как отправились на Парламент-хилл. Все это казалось чистым вымыслом, не имеющим ко мне никакого отношения, и я стала читать и перечитывать один и тот же отрывок, стараясь как бы «закачать» его в память. Это заняло у меня больше часа.

Я читала то, что рассказал мне Бен: как мы встретились, как поженились, как жили… И ничего не чувствовала. Однако другие вещи задевали меня гораздо сильнее. Моя подруга. Я не помнила подробностей – вечеринки, фейерверка, нашего пребывания на крыше, встречи с парнем по имени Кит, – но воспоминание о ней еще теплилось во мне, и сегодня утром стали всплывать какие-то новые детали. Ее дерзкая рыжая шевелюра, одежда – всегда только черная, ремень с железной пряжкой, алая помада, ее манера курить так, как будто это самое офигительное занятие на свете. Я не помнила ее имени, зато вспомнила, как мы познакомились.

Комната была затянута сигаретным дымом, сквозь который раздавались звон и треск игровых одноруких бандитов и мурлыканье музыкального автомата. Я попросила у нее прикурить, она дала зажигалку, потом представилась и пригласила присоединиться к ее компании. Мы пили водку, пиво, а потом в туалете она держала мои волосы, пока я блевала и блевала в унитаз.

– Ну, подруга, похоже, мы с тобой закорешились! – воскликнула она со смехом. – Не с каждой я готова на такое!

Я поблагодарила ее, неизвестно за что, и вдруг выпалила:

– А у меня отец умер, – как будто это что-то объясняло.

– Черт!.. – сказала она и, мгновенно перейдя, как она прекрасно умела, от пьяной бесшабашности к деятельному участию, увела меня в свою комнату.

Мы ели тосты, пили крепкий кофе, слушали музыку и вели разговоры про жизнь, пока не начало светать.

Картины были развешены у нее по стенам, стояли за спинкой кровати, по всей комнате валялись альбомы для рисования.

– Ты художница? – спросила я.

– Поэтому я и очутилась в универе, – кивнула она.

Я вспомнила, что она говорила о факультете изящных искусств.

– Наверное, стану училкой, как все, но пока можно позволить себе помечтать, верно? – (Я рассмеялась.) – А ты, чем ты занимаешься?

– Английским.

– Ага! – воскликнула она. – Значит, будешь писать романчики или учить детишек? – Она рассмеялась, беззлобно, но все-таки я не стала откровенничать про рассказ, над которым сегодня работала.

– Не знаю. Думаю, в этом мы похожи.

Она снова рассмеялась и произнесла:

– Ну тогда за нас!

Мы чокнулись кружками с кофе, и я почувствовала, впервые за многие месяцы, что все непременно будет хорошо.

Я все это вспомнила. Я чувствовала изнеможение после огромного усилия воли, направленного на то, чтобы вытащить из недр памяти все до единой подробности и запустить механизм. Но где же воспоминания о моей жизни с мужем? Никаких следов. Перечитывание его рассказа не вызвало во мне никакого отклика. Только ощущение, что не было не только прогулки на Парламент-хилл, но и ничего того, о чем он мне там рассказал.

– Я помню какие-то вещи, – сказала я доктору. – Из юности, из того, что вспомнила вчера. Они во мне живы. Я вспоминаю все новые подробности. Но я совершенно не помню, что делала вчера. Или в прошлую субботу. Я могу попытаться визуально воссоздать то, что прочитала в дневнике. Но я знаю, что это не воспоминание. Что я просто это представляю.

Доктор Нэш кивнул:

– Вы помните, что происходило, например, позавчера? Может быть, какой-нибудь эпизод? Как вы провели вечер?

Я вспомнила, что записала все про то, как мы ложились спать. И ощутила себя виноватой. Виноватой в том, что, несмотря на всю доброту Бена, не могу спать с ним.

– Нет, не помню, – соврала я.

Я подумала, может, раньше он делал какие-то попытки, чтобы я растаяла, чтобы позволила любить себя? Цветы, шоколад? Может, ему приходилось каждый раз устраивать «романтические прелюдии», как в первый раз? Бедняжка, я представила, какая непростая для него задача каждый раз «соблазнять». Он ведь не может поставить песню, под которую мы танцевали на нашей свадьбе, или приготовить то самое блюдо, которое мы ели в наш первый ужин наедине, потому что я просто их не помню. В конце концов, я его жена и он не должен каждый раз уговаривать меня заняться любовью, как будто это происходит в первый раз.

Но бывает ли, что я позволяю ему заниматься со мной любовью или даже сама этого хочу? Бывает ли, что я просыпаюсь утром и знаю о нем достаточно, чтобы во мне пробудилось настоящее желание?

– Я совсем не помню Бена, – сказала я. – Я снова испугалась его сегодня утром.

– А вам бы хотелось? – спросил он и снова кивнул.

Вот это вопрос!

– Ну конечно! – воскликнула я. – Я хочу вспомнить свое прошлое. Хочу узнать, кто я. И кто мой муж. Ведь это так важно.

– Понимаю, – перебил он, помолчал, затем оперся локтями о столешницу и сложил руки в замок, будто проигрывая в голове, что мне сказать, или подбирая верные слова. – То, что вы рассказали, вселяет надежду, – начал он. – Все говорит о том, что ваши воспоминания не утрачены полностью. Вся проблема не в хранилище, а в доступе к нему.

Я переварила его слова и спросила:

– То есть мои воспоминания на месте, только я не могу до них добраться?

– Можно и так сказать. Да, – улыбнулся он.

Я ощутила отчаяние. Тоску.

– Но как же мне вспомнить больше?

Он откинулся на спинку стула и заглянул в свои записи.

– Скажите, на прошлой неделе – в тот день, когда я дал вам блокнот, – вы записали, что я показал вам фотографию дома, где вы жили в детстве? Я тогда отдал ее вам.

– Да. Записала, – ответила я.

– Вы вспомнили намного больше после того, как увидели фотографию, чем когда я просто просил вас описать ваш родной дом. – Он помолчал. – Впрочем, это неудивительно. Но мне интересно, что произойдет, если я покажу вам снимок из того времени, которого вы не помните. Интересно, вспомните ли вы что-нибудь по снимку.

Я сомневалась, не зная, куда приведет эта новая тропинка, но в то же время понимала: вообще-то, выбора у меня нет.

– Хорошо, – согласилась я.

– Прекрасно! Тогда сегодня мы посмотрим еще один снимок. – Он вытащил какую-то фотографию из файла, потом обошел стол и сел на стул рядом со мной. – Сначала вопрос: вы помните что-нибудь о вашей свадьбе?

Я заранее знала ответ: нет, не помню. Положа руку на сердце, я была уверена, что никакой свадьбы с мужчиной, которого я утром увидела в своей постели, вообще не было.

– Нет, – сказала я. – Не помню.

– Совсем ничего?

– Нет, – помотала я головой.

Он положил передо мной фотографию.

– Здесь вы поженились, – сказал он, похлопав по ней.

На снимке была церковь. Маленькая, невысокая, с миниатюрным шпилем. Никогда ее не видела.

– Ну что?

Я закрыла глаза и попыталась очистить сознание. Вижу реку. Мою подругу. Пол из черно-белой плитки. И все.

– Ничего. Я не помню, чтобы видела эту церковь.

Он был разочарован.

– Вы уверены?

Я снова закрыла глаза. Чернота. Я попыталась припомнить день своей свадьбы. Какие были мы с Беном, он в костюме, я в белом платье, как мы стояли на траве у церкви… Но все было тщетно. Меня охватила печаль. Как любая невеста, я, должно быть, готовилась к свадьбе несколько недель, выбирала платье, с нетерпением ждала примерок, заранее вызвала парикмахера, продумывала макияж. Я представляла, как мучилась с меню, как выбирала псалмы для церкви, цветы, как старалась поверить, что этот день превзойдет все мои ожидания. А теперь я даже не могу понять, как все прошло. Словно кто-то украл у меня все, ничего не оставив. Ничего, кроме мужчины, за которого я вышла.

– Нет. Я ничего не могу вспомнить.

Доктор убрал фотографию.

– Согласно данным, полученным при вашем первичном лечении, вы поженились в Манчестере, – сказал он. – Это церковь Святого Марка. Фотография свежая – другой в моем распоряжении не было. Но думаю, она выглядит примерно так же, как в то время.

– Фотографий с нашей свадьбы не сохранилось, – сказала я. Это был и вопрос, и утверждение.

– Нет. Все сгорели. Во время пожара в вашем доме вроде бы.

Я кивнула. Слова доктора как будто придали дополнительный вес этому факту. Как будто авторитет доктора Нэша был для меня намного весомее, чем все старания Бена.

– А когда я вышла замуж?

– Где-то в середине восьмидесятых.

– До несчастного случая.

Доктору было не по себе. Интересно, говорила ли я с ним когда-нибудь про аварию, из-за которой лишилась памяти?

– Так вы знаете, что привело к вашей амнезии?

– Да, – ответила я. – Я спросила об этом Бена. Позавчера. И он мне рассказал. Все это я записала в дневнике.

Доктор кивнул:

– И что вы теперь чувствуете?

– Не знаю. Я ведь не помню самой аварии, так что не ощущаю ее реальности. Я вижу только ее последствия – во что я превратилась. Я понимаю, что должна ненавидеть того, кто это сделал. Особенно учитывая, что его не поймали и он так и не был наказан за преступление. За то, что сломал мне жизнь. Но, как ни странно, я этого не чувствую. Я не могу представить себе этого человека, вообразить, как он мог выглядеть. Его как будто не было.

Он казался разочарованным.

– Вы так думаете? Что ваша жизнь разрушена?

– Да, – помолчав, ответила я. – Да, я так думаю. – (Доктор молчал.) – Разве я не права?

Не знаю, какой реакции я от него ожидала. С одной стороны, мне ужасно хотелось, чтобы он стал разубеждать меня, доказывать, что у меня вся жизнь впереди. Но он не стал. Вместо этого он посмотрел мне прямо в глаза. Только сейчас я заметила, какие у него потрясающие глаза: синие, со стальным оттенком.

– Мне так жаль, Кристин, – произнес он. – Так жаль. Но я делаю все, что в моих силах, и думаю, что смогу вам помочь. Серьезно. Пожалуйста, верьте мне.

– Я верю, – сказала я. – Верю!

Я сидела, положив руку на стол, и он накрыл ее своей. Ладонь у него была тяжелая, горячая. Он сжал мои пальцы, и мне вдруг стало неловко и за него, и за себя. Я взглянула на него, его лицо выражало грусть, и только; я поняла, что это был просто порыв, молодой мужчина утешал стареющую женщину. Не более того.

– Прошу прощения, мне надо выйти в туалет, – сказала я.


Когда я вернулась, он уже налил нам кофе, и мы молча пили его, сидя напротив друг друга. Казалось, доктор не хочет встречаться со мной глазами – он углубился в изучение своих записей, неловко ерзая на стуле. Сначала я подумала, что он стесняется того, что пожал мне руку, но наконец он взглянул на меня:

– Кристин, я хотел бы задать вам вопрос. Точнее, два вопроса. – (Я кивнула.) – Во-первых, я решил написать о вас исследование. Это совершенно необычный случай в данной области, и я думаю, придание его огласке в рамках научного сообщества принесло бы огромную пользу. Вы не возражаете?

Я взглянула на стопки журналов, которые высились справа и слева на его столе, на полках, в шкафах. Значит, таким образом он решил сделать, ну… или упрочить свою карьеру? Вот почему я здесь? Я хотела сказать ему, что нет, мне не хочется, чтобы он использовал мою историю, но в конце концов помотала головой и сказала, что не возражаю.

– Хорошо, – улыбнулся он. – Благодарю вас. Тогда второй вопрос. То есть пока это только идея. Хочу попробовать с вами кое-что новенькое. Вы не против?

– О чем вы говорите? – Мне стало не по себе, но в то же время я была рада, что он хочет поделиться со мной чем-то важным.

– Смотрите… – Он сделал паузу. – Согласно документам, поженившись, вы с Беном какое-то время жили вместе в съемном доме в Восточном Лондоне. – (Пауза. Ни с того ни с сего я услышала голос матери: «Это жизнь в грехе!» Поджатые губы, жест рукой досказали остальное.) – А потом, приблизительно через год, вы переехали в другой дом. Вы жили там довольно долго, до того дня, как произошла авария. – Он снова помолчал.


– Дом расположен сравнительно недалеко от вашего. – (Я уже догадывалась, что он собирается предложить.) – Вот я и подумал: мы могли бы съездить туда прямо сейчас, по дороге домой. Что скажете?

Что я скажу? Я сама не знала. Это был вопрос на засыпку. Я знала, что это было бы разумно, что эта поездка могла помочь в каком-то мистическом смысле, но почему-то не испытывала такого желания. Словно почувствовала, что мое прошлое таит какую-то опасность. И ехать в этот дом не стоит.

– Даже не знаю, – сказала я.

– Вы прожили там много лет.

– Знаю, но…

– Мы можем просто посмотреть на дом снаружи. Заходить необязательно.

– Заходить? – удивилась я. – Но как…

– Не волнуйтесь, – сказал доктор. – Я написал письмо нынешним хозяевам. Мы говорили по телефону. Они будут очень рады, если осмотр дома принесет какую-то пользу.

Признаться, я была удивлена таким поворотом.

– Вы серьезно?

Он покосился в сторону. Ясно, что он что-то недоговаривает. Интересно, что он пытается от меня скрыть?

– Да, – ответил он. – Кстати, не для всех пациентов я иду на такие подвиги. – Я молчала, и он с улыбкой добавил: – Кристин, я и правда думаю, что это может помочь.

Разве у меня был выбор?


По дороге я собиралась записать новые впечатления в дневник, но путь был действительно недолгий, и я как раз дочитала последнюю запись, когда мы приехали на место. Я закрыла дневник и огляделась. Дом был братом-близнецом того, в котором я проснулась утром – чуть не забыла, в котором я теперь живу, – тоже из темно-красного кирпича, с деревянной выкрашенной дверью, эркерным окном и ухоженным садиком. Разве что дом выглядел побольше, чем наш, а окно под крышей подсказывало, что там мансарда, которой у нас не было. Вот загадка: зачем надо было переезжать на каких-то пару миль практически в такой же дом? Но потом до меня дошло: это было бегство от воспоминаний. Воспоминаний о счастливом времени, до роковой аварии, когда нам было хорошо и мы жили обычной жизнью. А ведь Бен сохранил их, пусть даже только он.

И тут меня посетила надежда, что дом поможет мне что-нибудь вспомнить. Разбудить прошлое.

– Я хочу войти, – сказала я.


Здесь я остановлюсь. Я хочу дописать, но все это слишком важно, и мне не хотелось бы торопиться, а Бен должен вернуться с минуты на минуту. Он и так задерживается. Уже стемнело, тишину улицы периодически нарушает шум мотора. Я слышу, как к домам подъезжают машины, одна за другой, скоро и Бен будет здесь. Лучше я пока прервусь и спрячу дневник понадежнее, в самую глубину шкафа.

Продолжу позже.


Я как раз накрывала коробку крышкой, когда пришел Бен – в двери повернулся ключ. Он вошел, сразу позвал меня, я крикнула, что спускаюсь. Хотя я спешила, но постаралась хорошенько спрятать коробку. Потом я тихонько прикрыла дверь шкафа и пошла вниз.

Вечер был напряженный. Пока мы ужинали, я думала, может, мне удастся вернуться к дневнику перед мытьем посуды. Но увы! Зато пока мыла посуду, мне пришла в голову мысль разыграть мигрень. К счастью, когда я закончила прибираться в кухне, Бен сказал, что ему нужно поработать в кабинете. Я вздохнула с облегчением и сказала, что иду спать.

Я и правда забралась в постель. Мне слышно, как Бен щелкает по клавишам компьютера – какой приятный, успокаивающий звук! Я уже перечитала то, что написала до прихода Бена, и снова живо представила, как стояла сегодня перед домом, в котором некогда жила. Теперь я могу все подробно записать.


Все случилось на кухне…

Доктор позвонил в дверь – очень резкий звонок, – и хозяйка дома Аманда, в блузке кремового цвета, с золотыми украшениями, тут же открыла дверь. Она пожала руку доктору Нэшу и кивнула мне с выражением жалости, смешанной с восхищением.

– О, вы, должно быть, Кристин! – воскликнула она, склонив голову чуть набок и протянув мне руку с идеальным маникюром. – Прошу вас! – Закрыв входную дверь, она представилась и добавила: – Вы можете оставаться здесь столько, сколько нужно. Договорились?

Я кивнула и огляделась. Мы стояли в ярко освещенной прихожей, устланной ковром. Поток солнца падал сквозь панорамное окно прямо на букет алых тюльпанов на декоративном столике. Молчание было долгим и неловким.

– Дом прелестный, – наконец произнесла Аманда, и на миг мне показалось, что мы с доктором Нэшем – потенциальные покупатели, а она – риелтор, умело ведущий переговоры. – Мы купили дом почти десять лет назад. Мы его обожаем. Он такой светлый! Не хотите пройти в гостиную?

Мы последовали за хозяйкой. Гостиная была большая, обставленная со вкусом. Но я не ощущала ничего, никакого смутно знакомого чувства. Это могла быть комната в любом доме, в любом городе.

– Большое спасибо, что разрешили нам посмотреть дом, – сказал доктор Нэш.

– О, ну что вы! – воскликнула женщина с забавным смешком.

Я подумала: она, наверное, катается верхом или любит возиться с цветами.

– Вы многое изменили в доме с тех пор, как въехали? – поинтересовался доктор.

– Не очень, – ответила она. – Так, кое-что.

Я бросила взгляд на шлифованный паркет и белые стены, на светло-бежевый диван, современные картины на стенах. Представила дом, откуда уехала утром, – и поняла, что он ничуть не похож на этот.

– Вы помните, как здесь все было, когда вы переехали? – спросил доктор Нэш.

– Не очень хорошо, к сожалению, – вздохнула Аманда. – На полу был ковролин, песочного цвета кажется. А на стенах обои. Насколько я помню, в полоску.

Я попыталась представить комнату, которую она описала. Ничего.

– Тут был камин, мы его убрали. А теперь я жалею. Он бы добавил уюта.

– Кристин, – позвал доктор Нэш, – что-то вспоминаете? – (Я покачала головой.) – Может, имеет смысл пройтись по всему дому?

Мы пошли на второй этаж. Там были две комнаты.

– Джайлз часто работает дома, – проговорила Аманда, когда мы заглянули в первую; бо́льшую часть комнаты занимали письменный стол, картотека и книги. – Кажется, у прежних хозяев здесь была спальня. – Она взглянула на меня, но я ничего не сказала. – Эта комната чуть больше, чем вторая, но Джайлз не может здесь спать: она выходит прямо на дорогу. – Аманда помолчала. – Он архитектор. – (Я тоже молчала.) – Какое совпадение, – продолжала хозяйка. – Муж купил этот дом тоже у архитектора! Мы познакомились с ним, когда приехали смотреть дом. Джайлз сразу с ним подружился. Уверена, нам удалось сбить цену на несколько тысяч исключительно из-за общности интересов. – (Еще одна пауза. Не знаю, может, она ждала благодарности.) – Джайлз открывает собственное бюро.

Архитектор, подумала я. Архитектор, а не учитель, как Бен. Наверное, Бен продал дом не этим людям. Я попыталась представить кровать вместо стола со стеклянной столешницей, обои и ковер вместо деревянных панелей и выкрашенных в белый цвет стен.

Доктор Нэш повернулся ко мне:

– Ну что?

Я снова помотала головой:

– Ничего. Я ничего не могу вспомнить.

Мы зашли во вторую комнату, потом в ванную. Во мне ничего не щелкнуло, и мы вернулись вниз, на кухню.

– Может быть, все-таки выпьете чая? – спросила Аманда. – Я буду рада. Все уже готово.

– Нет, спасибо, – ответила я.

Помещение было нарочито простым. Резкие линии. Техника белая, хромированная. Рабочая поверхность напоминала цементный блок. Единственным цветным пятном была широкая ваза с лаймами.

– Наверное, мы уже скоро пойдем.

– Да, конечно, – сказала Аманда.

Ее активная готовность помочь уступила место разочарованию. Мне даже стало неловко. Она явно рассчитывала, что визит к ней станет чудом, которое меня исцелит.

– Могу я попросить стакан воды? – попросила я.

Она тут же просияла:

– Ну конечно! Позвольте, я налью!

Она протянула мне стакан с водой, и в ту самую секунду, в тот миг, когда я взяла у нее стакан, это произошло.

Аманда и доктор исчезли. Я была одна. На столе, на овальном блюде, влажно поблескивала разделанная тушка рыбы. Я услышала чей-то голос. Мужской голос. Мне показалось, что он принадлежит Бену, но лет на тридцать моложе.

– Белого вина открыть? – крикнул он. – Или красного?

Я обернулась и увидела, как он входит в кухню. В ту самую кухню, где я только что стояла рядом с Амандой и доктором Нэшем. Правда, стены теперь были другого цвета. В каждой руке Бен держал по бутылке вина, это был тот же, знакомый мне Бен, но очень стройный, почти без седины и с усиками. И он был голый. Его член был возбужден и забавно подпрыгивал при каждом шаге. У него было гладкое, молодое тело, мышцы груди и рук четко очерчены, и меня просто захлестнуло желание. Я судорожно вздохнула – и рассмеялась.

– Ну что, белого? – Он тоже рассмеялся, затем поставил бутылки на стол и подошел вплотную ко мне.

Он крепко обнял меня, я закрыла глаза, мой рот невольно приоткрылся, и я стала жадно целовать его, тут же почувствовала, как его член уперся мне между ног, и обхватила его рукой. Но даже в тот момент, когда мы целовались, я думала про себя: «Я должна запомнить эти ощущения. И записать все подробно. Я обязательно все запишу».

Я вся подалась к нему, он начал раздевать меня, пытался расстегнуть молнию на платье…

– Ты что! – сказала я. – Не надо… – Но, произнося эти слова, пытаясь остановить его, я в то же время точно знала, что еще никогда так не хотела ни одного мужчину. – Идем наверх, – прошептала я. – Быстро!

Мы пошли на второй этаж, на лестнице он сорвал с меня остатки одежды, и вот мы уже в спальне с серым ковролином и обоями с синим рисунком… И все это время я продолжала думать: вот что я должна описать в своем новом романе, я должна запомнить свои ощущения.

Тут я споткнулась. Раздался звук разбитого стекла, и видение испарилось. Словно пленка с фильмом прокрутилась до конца, на экране запестрели помехи, точки, беспорядочные тени. Я открыла глаза.

Я стояла на том же месте, на кухне, но передо мной снова был доктор Нэш, чуть поодаль Аманда, оба не сводили с меня тревожных, испуганных глаз. Это я разбила стакан с водой.

– Кристин, с вами все в порядке? – спросил доктор Нэш.

Я молчала. Я не знала, что должна чувствовать. Ведь сейчас впервые я по-настоящему вспомнила своего мужа.

Я снова закрыла глаза и попыталась вернуть эту сцену. Тушка рыбы, вино, мой муж, усы, его нагота, болтающийся пенис – но ничего не вышло. Воспоминание исчезло, испарилось, словно его и не было, словно настоящее поглотило его без следа.

– Да, – ответила я. – Все в порядке…

– Что случилось? – перебила Аманда. – Что с вами?

– Я кое-что вспомнила.

Руки Аманды взметнулись ко рту, на лице восторг.

– Правда?! Как замечательно! – воскликнула она. – Что же вы вспомнили?

– Прошу вас… – вмешался доктор, шагнул вперед и взял меня за руку; разбитый стакан хрустнул у него под ногами.

– Своего мужа. Я вспомнила своего мужа.

Аманда была явно разочарована. Казалось, она хочет сказать: и это все?

– Доктор Нэш, я вспомнила Бена! – Меня начало трясти.

– Отлично, – сказал он. – Отлично! Потрясающе!

Мы все вместе вернулись в гостиную. Я опустилась на диван. Аманда принесла мне горячего чая и тарелку с печеньем. Конечно, она не понимает, думала я. И не может понять. Я ведь вспомнила Бена. И себя, совсем молодую. Как мы с ним были вместе. Теперь я знаю, что у нас была любовь. Мне не нужны другие доказательства. То, что я увидела, было так важно! Вряд ли эта женщина когда-нибудь испытает подобное.

Всю обратную дорогу домой у меня было приподнятое настроение. Я была заряжена какой-то нервической энергией. Я смотрела на мир вокруг – незнакомый, загадочный, чужой, – но он таил для меня не угрозу, а море возможностей. Доктор Нэш сказал, что, по его мнению, это очевидный прогресс. Он просто сиял. «Прекрасно! – все повторял он. – Прекрасно!» Я не была уверена, о чем он говорит: о моем прорыве или о самом себе, о своей карьере. Он сказал, что хочет, чтобы я прошла сканирование, и, почти не думая, я согласилась. Он дал мне мобильный телефон, сказал, что это бывший телефон его девушки. Он был не такой, как тот, что я получила от Бена. Поменьше, и, чтобы открыть кнопки и экранчик, надо было сдвинуть крышку вверх. «Будет запасной, – сказал он. – Звоните в любое время. Когда посчитаете нужным. И носите его с собой. Я буду звонить на него, чтобы напоминать про ваш дневник». С тех пор прошло несколько часов. И я успела понять: он дал его, чтобы иметь возможность звонить мне без ведома Бена. Он открыто об этом сказал: «Вчера я позвонил, и трубку снял Бен. Это не очень удобно. Так нам будет проще». И я не стала задавать новых вопросов.

И все же главное: я вспомнила Бена. Вспомнила, что любила его. И может быть, сегодня ночью, когда мы ляжем в постель, я постараюсь загладить свой вчерашний отказ. Теперь меня переполняют эмоции. Мне хочется жить.

Вторник, 13 ноября

Сейчас день. Скоро Бен вернется домой с работы. Я сижу и записываю свои мысли. Когда я завтракала, позвонил мужчина, назвался доктором Нэшем и рассказал, где найти дневник. Я сидела в гостиной и сначала не поверила, что он действительно меня знает. «Откройте обувную коробку на дне шкафа в спальне, – сказал он. – Там лежит ваш дневник». Я снова не поверила, но доктор сказал, что не повесит трубку, пока я не посмотрю. И он не соврал. Дневник лежал в коробке, завернутый в бумагу. Я достала его с осторожностью, как драгоценность, попрощалась с доктором, опустилась на колени прямо у шкафа и прочитала за один присест. От корки до корки.

Мне было страшно, не знаю почему. Дневник казался мне чем-то запретным, опасным, хотя, возможно, причиной тому была особая осторожность, с которой я его спрятала. Я периодически отрывалась от чтения, чтобы посмотреть на часы, а как только услышала шум машины внизу, снова завернула дневник в бумагу и положила в коробку. Но сейчас я спокойна. Я пишу, сидя на подоконнике в спальне, точнее, в эркере. Здесь мне уютно, может, я часто провожу здесь время. Отсюда видна вся улица: направо идет вереница деревьев, за которыми просматривается парк, налево – дома, еще дальше – другая, более загруженная дорога. Я вдруг поняла, что, хотя веду дневник втайне от Бена, не случится ничего страшного, если он о нем узнает. Ведь он мой муж. И я верю ему.

Я перечитала пассаж о своих приподнятых чувствах вчера по пути домой. Они исчезли. Сейчас я просто умиротворена. Спокойна. Мимо едут машины. Иногда появляется прохожий, мужчина, насвистывающий мелодию, молодая мамаша, ведущая ребенка в парк, а какое-то время спустя – обратно. Далекий силуэт снижающегося самолета кажется нарисованным.

В домах напротив окна пока темные, на улице тихо, если не считать посвистывания соседа да беспокойного лая собаки. Утренняя суета с ее полифонией – хлопанье дверей, разноголосица прощальных слов, рев моторов – улеглась. Мне кажется, я одна в целом мире.

Начинается дождь. Крупные капли падают на стекло снаружи перед моим лицом, а через мгновение, смешиваясь с новыми, стекают неторопливым ручейком на подоконник. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу.

Я бесконечно далека от реального мира.

Я прочитала о нашей поездке в дом, где мы жили с мужем раньше. Неужели эти слова были написаны только вчера? Не могу поверить, что это написала я. Я прочитала описание всего дня, который тогда вспомнила: как мы целовались с Беном – в доме, который купили вместе, боже, как давно это было! Закрыв глаза, я поняла, что способна восстановить эту сцену. Поначалу вокруг лишь неясные тени, но постепенно видение становится четче, объемнее, наполняясь изнутри какой-то безумной интенсивностью. Бен срывает с меня одежду, обнимает меня, его поцелуи все более долгие, страстные. Я вспомнила, что мы тогда забыли и про рыбу, и про вино; закончив, мы еще долго были в постели: наши ноги переплетены, моя голова лежит на его груди, он гладит мои волосы, на моем животе постепенно подсыхает его сперма. Мы ничего не говорим. Мы как будто окружены облаком счастья.

– Я люблю тебя, – произносит он шепотом, словно никогда прежде не произносил этих слов. И хотя он наверняка говорил их мне много-много раз, сейчас они звучат по-новому – как запретные, опасные.

Я смотрю на него: ямочка на подбородке, губы, такая знакомая линия носа…

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я, уткнувшись лицом ему в грудь, словно сберегая драгоценные слова.

Он крепко прижал меня к себе и нежно поцеловал. В макушку, в бровь. Я закрыла глаза, и он стал целовать мои веки, еле касаясь губами. Мне было так хорошо, так уютно. Казалось, вот здесь, на его груди, самое лучшее место для меня. И самое желанное на свете. Мы еще немного полежали в молчании. Мы словно срослись кожей, даже дышали в унисон. Было полное ощущение, что это мгновение продлится вечно, но даже вечности будет мало.

Молчание нарушил Бен.

– Ну, мне пора, – сказал он.

Я открыла глаза и взяла его за руку. Какая теплая. И мягкая. Я поднесла ее к губам и поцеловала. Кожа пахла алкоголем и землей.

– Уже?

– Да. – Он поцеловал меня. – Уже довольно поздно, милая. Я не хочу опоздать на поезд.

Я словно опустилась с небес на землю. Расстаться сейчас! Невозможно!

– Останься еще! – взмолилась я. – Сядешь на следующий.

– Не могу, Крис, – рассмеялся он. – Ты же знаешь.

Я поцеловала его:

– Знаю, знаю.

Когда он ушел, я приняла душ. Я не торопилась, медленно намыливаясь, ощущая, как по моей коже струится вода, словно нечто неизведанное. В спальне я побрызгалась духами, надела ночную рубашку, халат и только потом спустилась вниз, в гостиную.

Уже стемнело. Я включила свет. На столе стояла пишущая машинка, в каретку был заправлен чистый лист. А справа лежала стопка отпечатанных листов чистой стороной вверх. Я села за машинку и набрала текст. Глава вторая.

Я остановилась. Пока не знала, что писать дальше, с чего начать. Я вздохнула, опустив пальцы на клавиатуру. Ощущения были такие привычные, ее прохлада, гладкость, податливые углубления клавиш. Я закрыла глаза и начала печатать.

Мои пальцы так и порхали по клавишам, словно сами по себе. Открыв глаза, я прочитала первое сегодняшнее предложение:

Лиззи не осознавала, что она натворила, и не представляла, как избежать последствий.

Я прочитала его еще раз. Отличное предложение. Читается хорошо.

Бред какой-то! – подумала я. И разозлилась. Я ведь знала, что способна на большее. Точно знала: позапрошлым летом я писала взахлеб, слова сыпались из-под пальцев на бумагу, словно конфетти. Не то что сейчас. Что-то было не так. Язык стал какой-то деревянный. Неповоротливый.

Я достала карандаш и медленно зачеркнула все предложение. Это действие немного меня успокоило, но теперь я осталась ни с чем, неизвестно, с чего начать.

Я поднялась, прикурила сигарету из пачки, забытой Беном на столе. Я глубоко затянулась, задержала дыхание, выпустила дым. Я даже пожалела, что у меня нет травки, и подумала, что в следующий раз надо раздобыть немного. Потом решила выпить – плеснула чистой водки в стакан для виски и сделала глоток. Ну и хватит. Творческий затык, подумала я. Ну почему я превратилась в бездарность?

В последний раз. Как же у меня тогда получалось? Я подошла к книжному стеллажу, который занимал всю стену, и, зажав сигарету губами, взяла книгу с верхней полки. Если ответ не здесь, где же еще?

Я поставила стакан с водкой и повернула книгу обложкой вверх. Слегка погладила ее, как что-то очень хрупкое, провела пальцами по буквам заглавия. «„Для ранних пташек“, – прочитала я. – Кристин Лукас». Я открыла книгу и начала ее листать.


Видение исчезло. Я открыла глаза. Я находилась в мрачноватой серой комнате и пыталась восстановить дыхание. Смутное удивление по поводу того, что я когда-то курила, – ничто по сравнению с другим открытием. Неужели это правда? Я написала роман? И его издали? Я резко поднялась; дневник соскользнул с моих колен на пол. Если так, значит я не пустое место, у меня была настоящая жизнь, у меня была цель, и я добилась успеха. Я стремглав бросилась вниз по лестнице.

Но правда ли это? Бен не упоминал об этом утром! Ни слова о том, что я стала писательницей. Утром я читала о нашей прогулке на Парламент-хилл. Там он рассказал мне, что вплоть до аварии я работала секретаршей.

Я пробежала глазами по корешкам книг в гостиной. Словари. Атлас. Путеводители. Несколько романов в твердой обложке, судя по их состоянию, нечитаные. Но ни одной книги под моей фамилией. Никаких доказательств, что существует мой опубликованный роман. Я металась по комнате, как испуганная птица. «Книга должна быть здесь! – стучало в голове. – Она здесь!» Но тут меня осенило. Не исключено, что мое видение отражало не реальность, а выдумку! Возможно, мое сознание не могло зацепиться за действительные события, и потому мозг создал собственную их версию. Подсознание подбросило идею о писательском успехе, потому что это была моя заветная мечта.

Я побежала обратно наверх. Полки в кабинете были заняты папками с файлами и самоучителями по компьютерам; в спальне вообще не было книг, как я поняла еще утром, когда обследовала дом. Я застыла на мгновение, потом увидела на столе компьютер, мертвый, с темным экраном. Как ни странно, я как будто знала, что надо делать. Я нажала кнопку на блоке питания под столом, машина послушно загудела, и через секунду загорелся экран. Из динамиков, стоящих слева и справа, зазвучала приятная музыка, потом появилась картинка. Это была фотография нас с Беном, мы улыбались. Наши лица закрывал прямоугольник. В нем я прочитала: Имя пользователя. И ниже другое слово: Пароль.

В моем недавнем видении я печатала на машинке, и мои пальцы плясали по клавишам почти инстинктивно. Я перевела мигающий курсор в окошко Имя пользователя и приготовилась начать. Интересно, умею ли я печатать? Я опустила пальцы на выпуклые квадратики клавиш. Они двигались без труда, мизинцы легли на нужные клавиши и остальные пальцы естественным образом заняли свои места. Я закрыла глаза и, почти не думая, начала печатать, прислушиваясь только к своему дыханию и легкому щелканью клавиш. Закончив печатать в окошке, я посмотрела, что же получилось. Думала, что бессмысленные символы, но увиденное поразило меня.

Съешь ещё этих мягких французских булок да выпей чаю.

Я уставилась на экран. Значит, это правда. Я умею печатать! И возможно, мое видение – все же не фантазия, а воспоминание.

Возможно, я написала роман.

Я побежала в спальню. Это какой-то бред! На секунду меня охватило чувство, что я схожу с ума. То я была уверена, что роман существует, то сомневалась. Книга казалась мне реальной и в то же время плодом фантазии. Я не помнила никаких подробностей, ни сюжета, ни героев, даже не помнила, почему выбрала такое название, и все же чувствовала, что он есть, словно орган внутри меня, словно сердце.

Но почему же Бен мне ничего не сказал? Почему не поставил книгу на видное место? Я представила, что книги лежат где-то в доме, бережно завернутые в бумагу, в коробке, может, в подвале или на чердаке.

И тут меня потрясла простая мысль. Бен сказал, что я работала секретарем. Возможно, этим и объяснялось мое умение печатать – только этим.

Я вытащила из сумочки телефон, не посмотрев какой и почти не задумавшись, кому позвонить. Мужу или доктору? Сейчас они оба были мне чужими людьми. Я открыла мобильный с крышкой, пролистала меню, пока не увидела знакомое имя, и нажала кнопку вызова.

– Доктор Нэш, это Кристин, – сказала я, когда он ответил; он начал что-то говорить, но я перебила его: – Скажите, я когда-нибудь писала?

– Что, простите? – Его голос звучал смущенно, и на секунду мне показалось, что произошла дурацкая ошибка; в панике я подумала, а знает ли он вообще, кто я, но тут услышала: – Кристин, это вы?

Я повторила свой вопрос.

– Понимаете, я кое-что вспомнила. Очень давно, когда мы только начали встречаться с Беном, я писала книгу. Роман. Это действительно так?

Он как будто не понимал, о чем я.

– Роман?

– Да. Я вроде бы вспомнила, что в молодости мечтала стать писательницей. И просто хотела узнать, написала ли я хоть одну книгу. Бен говорил, что я работала секретаршей, но я подумала, может…

– Как, он вам не рассказал?! – воскликнул доктор. – Когда произошел несчастный случай, вы работали над вашим вторым романом. Первый вышел в свет. И имел успех. Не скажу, что он стал бестселлером, но успешным – точно.

Слова доктора нанизывались друг на друга, как пирамида. Роман. Успех. Вышел в свет. Значит, это правда, память меня не подвела. Я не знала, что сказать. И что теперь думать.

Я попрощалась с доктором и пошла сюда, наверх. Чтобы все записать.


На прикроватных часах половина одиннадцатого. Наверное, Бен скоро поднимется наверх, но я продолжаю сидеть на краю постели и писать. Я говорила с ним после обеда. Весь день я была как на иголках, ходила из комнаты в комнату, рассматривая предметы, словно впервые, и все удивляясь, зачем было с такой тщательностью прятать все, что могло напомнить о моем успехе? Абсолютно непонятно. Он этого стыдился? Стеснялся? Может, в книге было много личного, о нашей с ним жизни? Или причина крылась в чем-то ином? И все было сложнее, чем я думала?

К тому времени, когда Бен вернулся домой, я решила прямо спросить его. Но сейчас… Мне кажется, я не смогу. Получается, я хочу обвинить его во лжи.

Поэтому я решила зайти издалека.

– Бен, а чем я зарабатывала на жизнь? – спросила я; он поднял глаза от газеты. – У меня была работа?

– Да, – ответил он. – Какое-то время ты работала секретарем. Сразу после нашей свадьбы.

Я старалась говорить спокойным тоном.

– Вот как? Знаешь, а у меня такое ощущение, что я могла бы писать.

Он сложил газету, полностью переключив внимание на меня.

– Ощущение?

– Да. Я отлично помню, как любила книги в детстве. И мне смутно кажется, что я хотела стать писателем.

Он потянулся через стол и участливо взял меня за руки. И смотрел так грустно-грустно. Мне так жаль! – читалось в его глазах. Не повезло тебе. И боюсь, тебе не на что надеяться.

– Ты уверен? – начала я. – Я так ясно помню…

Тут он перебил меня:

– Кристин, дорогая, ну что ты выдумываешь…


Остаток вечера я молчала, прислушиваясь к собственным мыслям. Почему он так поступает? Почему упорно не признает тот факт, что я писала? Почему?! Я взглянула на мужа, он задремал на диване, негромко похрапывая. И почему я не сказала ему, что мне известно о романе? Неужели я и тогда мало ему доверяла? Я ведь вспомнила, как мы лежали, крепко обнявшись, шепча друг другу о любви, а за окном постепенно спускался вечер. Как же мы могли докатиться до такого?

Но потом я представила, что было бы, наткнись я случайно на свою книгу в шкафу или где-то на полке. Что бы я сказала самой себе? Ничего, кроме: Посмотри, как низко ты пала. Посмотри, что сулило тебе будущее, пока автомобиль на скользкой дороге не перечеркнул все в один миг, превратив тебя в никчемное существо…

Вряд ли это вызвало бы у меня восторг. Думаю, у меня началась бы истерика – и все пошло бы гораздо хуже, чем сегодня, когда я узнавала правду постепенно. Я бы кричала и плакала. Это был бы просто кошмар.

Неудивительно, что Бен хотел скрыть от меня этот факт. Я представила, как он собирает все экземпляры романа и сжигает их на металлической решетке для барбекю на заднем крыльце, раздумывая, что бы мне сказать. Какая версия прошлого стала бы для меня наименее болезненной. Версия, в которую я буду верить до конца своих дней.

Но теперь-то все открылось. Я знаю правду. Свою, настоящую – не ту, что мне навязали, а ту, что вспомнила я сама. И теперь она сохранена, если не в моей памяти, так в этом вот дневнике. Теперь она не истает, как дым.

Я вдруг понимаю, что дневник, который сейчас веду, – моя вторая книга, как я теперь с гордостью осознаю, – может принести мне не только пользу, но и навлечь опасность. Это не фантазии. В нем есть правда, о которой, возможно, лучше не говорить. Тайны, которым лучше не выходить на свет.

И все же – я вожу и вожу ручкой по странице.

Среда, 14 ноября

Сегодня утром я спросила Бена, носил ли он когда-нибудь усы. Я еще не совсем пришла в себя, точно не знала, что правда, а что нет. Я проснулась довольно рано и, в отличие от предыдущих дней, не будучи в иллюзии, что я все еще девочка. Я ощущала себя взрослой. Сексуальной. Первый вопрос, родившийся в моей голове, был не «Почему я в постели с мужчиной», но «Кто он такой?» и «Как с ним было?». В ванной я с ужасом увидела свое отражение, но снимки вокруг зеркала в общем соответствовали истине. Я увидела подпись под одним из снимков – Бен, – и имя показалось мне знакомым. Мой возраст, брак, все эти факты я как будто вспоминала, а не слышала впервые в жизни. Да, они были как будто «зарыты», но неглубоко.

Доктор Нэш позвонил мне, как только Бен ушел на работу. Он рассказал мне про дневник, мы договорились, что он заедет позже и отвезет меня на сканирование, и после этого я принялась за чтение. Несколько эпизодов я как будто почти вспомнила; кроме того, я вспомнила, как писала целые абзацы. Значит, какие-то крупицы памяти пережили эту ночь.

Может, именно поэтому мне было необходимо убедиться, что все описанное – правда. И я позвонила Бену. Когда он поднял трубку и сказал, что не занят, я спросила:

– Бен, скажи, ты когда-нибудь носил усы?

– Какой странный вопрос! – воскликнул он.

Я услышала звон ложечки в чашке, – наверное, он размешивал сахар в кофе, разложив перед собой свежую газету. Я немного растерялась. Я не знала, насколько мне следует откровенничать.

– Просто… – начала я. – Я кое-что вспомнила. Кажется.

– Вспомнила? – после некоторого молчания спросил он.

– Да. Я уверена. – У меня в голове проносились образы, почерпнутые сегодня из дневника, – его усы, голое тело, возбужденный пенис, – и сцены, что я вспомнила вчера. Как мы с ним лежали в постели, целовались. Они мелькнули яркой вспышкой и снова покрылись мраком. Мне вдруг стало очень страшно. – Просто я вспомнила тебя с усами.

Он рассмеялся, и я услышала, как он поставил чашку на стол. Я почувствовала, что почва уходит у меня из-под ног. Может, все, что я написала, – это ложь. В конце концов, я ведь романистка, подумала я. Точнее, была когда-то.

Я вдруг увидела всю шаткость своих построений. Раз я писала романы, значит мое убеждение в том, что я писательница, могло быть лишь «удобной» выдумкой. А значит, я никогда не была писательницей… У меня голова шла кругом.

С другой стороны, я чувствовала, что это правда. Я убедила себя в этом. Кроме того, я умела печатать. Или я только написала, что умею…

– Ну скажи мне, – взмолилась я в отчаянии. – Это… просто важно.

– Дай-ка подумать, – произнес Бен, и я представила, как он прикрывает глаза и покусывает нижнюю губу, изображая задумчивость. – Кажется, да, носил какое-то время. Очень недолго. Было это давным-давно. – (Снова пауза.) – Да, точно, носил. Примерно неделю. Много-много лет назад.

– Спасибо. – Я почувствовала облегчение.

Почва под моими ногами обрела твердость.

– Все хорошо? – спросил Бен.

– Да.


Доктор Нэш заехал за мной в середине дня. Он предложил сначала перекусить, но я не хотела есть. Слишком нервничала.

– Мы встречаемся с моим коллегой, доктором Пакстоном, – сообщил Нэш уже в машине. – Он специалист в области функционально-визуальной диагностики пациентов с нарушениями такого рода. Мы давно работаем вместе.

– Хорошо, – сказала я.

И вот мы сидим в машине, двигаясь с черепашьей скоростью в плотном потоке.

– Я звонила вам вчера? – спросила я.

Доктор подтвердил и задал встречный вопрос:

– Вы прочитали ваш дневник?

– Почти целиком, – ответила я и добавила: – Я пролистывала некоторые места. Он уже довольно солидный.

Это его заинтересовало.

– Какие места вы пролистывали?

На минуту я задумалась.

– Те, которые показались мне знакомыми. Они словно только напоминают мне о том, что я и так знаю. Помню…

– Отлично! – воскликнул доктор. – Великолепно!

Я покраснела от удовольствия.

– А по поводу чего я вам звонила?

– Вы хотели узнать, правда ли, что вы написали книгу, – ответил он.

– И что же? Написала или нет?

Он снова повернулся ко мне. И при этом улыбнулся:

– Да. Да, это так.

Поток машин тронулся, и мы вместе с ним. Я чувствовала воздушную легкость. Я знала, что действительно написала роман. И просто отдалась мерному ходу машины.


Я представляла доктора Пакстона моложе. На нем был твидовый пиджак, из носа и ушей торчали пучки седых волос. Ему давно было пора на покой.

– Добро пожаловать в Центр визуальной диагностики Винсент-Холл, – сказал он, когда доктор Нэш представил нас друг другу, потом, не отрывая взгляда, подмигнул мне и энергично потряс за руку. – Не волнуйтесь. Это не так страшно, как кажется. Проходите, не стесняйтесь. Я вам все сейчас покажу.

Мы вошли в здание Центра.

– Мы сотрудничаем как с больницей, так и с университетом, – поведал он, когда мы проходили главный вестибюль. – Получается, у нас есть и кнут и пряник.

Я не поняла и ждала, что он разовьет свою мысль, но он замолк. Я улыбнулась:

– В самом деле?

Он ведь хотел помочь мне. Надо быть вежливой.

– Все от нас вечно чего-то требуют, – рассмеялся он. – И никто не собирается за это платить.

Мы зашли в приемную. По стенам ряды стульев, на столиках те же журналы, что покупал домой Бен, – «Радио таймс», «Хелло!» – но тут еще несколько новых названий: «Кантри лайф» и «Мари Клэр». Повсюду стаканчики из-под кофе. Ощущение, что тут состоялась вечеринка, которую все спешно покинули.

Доктор Пакстон остановился у двери в кабинет:

– Хотите посмотреть, как ведется мониторинг?

– Да, – ответила я. – Очень.

Мы прошли в кабинет.

– Функциональная МРТ – относительно новая методика, – начал доктор Пакстон. – Вы слышали об МРТ? Магнитно-резонансная томография?

Мы очутились в маленькой комнатке; ее освещало лишь тусклое мерцание компьютерных экранов. Одна из стен была занята окном, за которым было еще одно помещение, где находился аппарат цилиндрической формы с выдвинутой, словно язык, лежанкой. Мне стало не по себе. Я не знала, что это за штуковина. Я ведь потеряла память, откуда мне было знать?

– Нет, не слышала, – сказала я.

– Простите, – улыбнулся он. – Конечно, откуда? Так вот, МРТ – рутинное исследование. Грубо говоря, это все равно что просвечивание рентгеном. Здесь используется аналогичный принцип, только нас интересует работа мозга. Его функционирование.

Тут заговорил доктор Нэш – впервые с момента нашего приезда. Голос его звучал тихо, почти робко. Я подумала: то ли он трепещет перед доктором Пакстоном, то ли очень хочет произвести на того впечатление.

– Если у нас пациент с опухолью, нам необходимо сканировать его голову, чтобы увидеть, где именно она расположена и какую часть мозга затронула. Это позволяет увидеть ее структуру. Функциональная же МРТ позволяет определить, какая часть мозга функционирует, когда вы выполняете те или иные задания. Мы хотим посмотреть, как мозг оперирует памятью.

– То есть какая часть мозга и когда включается, – добавил доктор Пакстон. – Куда текут все реки, так сказать.

– И что, это поможет? – спросила я.

– Мы надеемся, что это поможет нам установить поврежденную область, – сказал доктор Нэш. – Понять, что пошло не так. Что мешает нормальной работе мозга.

– А это поможет мне вернуть память? – спросила я.

Он помолчал и серьезно ответил:

– Мы очень надеемся.


Я сняла обручальное кольцо, серьги, положила все на пластиковый поднос.

– Сумку вам тоже придется оставить здесь, – сказал доктор Пакстон, потом спросил, есть ли у меня пирсинг. – Чего только не бывает, моя милая, – заметил он, когда я покачала головой. – Да, еще: у нашей супермашины довольно звонкий голосок. Возьмите. – Он вручил мне желтые беруши. – Ну что, готовы?

Я колебалась:

– Не знаю…

Меня постепенно охватывал страх. Комната словно сжалась, в ней стало темнее; сквозь стекло сам аппарат казался мифическим существом. У меня было чувство, что я уже видела такой или подобный.

– Знаете, я что-то совсем не уверена.

Тогда ко мне подошел доктор Нэш и взял меня за руку:

– Это совершенно безболезненно. Только немного шумно.

– Это не опасно?

– Абсолютно. Я буду здесь, по эту сторону окна. Мы будем наблюдать за вами неотрывно.

Наверное, у меня все равно был растерянный вид, потому что вмешался доктор Пакстон:

– Не волнуйтесь. Вы в надежных руках. Никакого риска. – Я взглянула на него, он бодро улыбнулся и добавил: – Мы почти уверены, что ваши воспоминания затеряны где-то в недрах вашего сознания. Мы хотим одного: узнать, где именно они прячутся.


Было холодно, хотя меня укрыли одеялом, и темно, если не считать красного мигающего огонька какого-то аппарата и отблеска, который давало зеркало, подвешенное над моей головой под таким углом, чтобы отражать экран компьютера, установленного где-то у стены. Помимо берушей, на мне были наушники, через которые со мной собирались говорить врачи. Но пока стояла тишина. Я слышала лишь отдаленный гул, звук собственного дыхания, неровного, громкого, и тихий, но настойчивый стук сердца.

Правой рукой я сжимала грушу из мягкого пластика, наполненную воздухом.

– Если захотите что-то сказать, сожмите грушу, – объяснил доктор Пакстон. – На таком расстоянии мы не сможем вас услышать.

Я погладила ребристую поверхность груши и замерла в ожидании. Хотела закрыть глаза, но оба доктора велели мне лежать с открытыми глазами и смотреть на экран в зеркале. Моя голова была зафиксирована пенопластовыми ограничителями; я не могла отвернуться, даже если бы захотела. А сверху одеяло, словно саван.


Миг тишины – и потом щелчок. Очень громкий, я даже вздрогнула, несмотря на беруши. Затем второй и третий. Глубокий звук то ли внутри машины, то ли в моей голове, я даже не поняла. Словно рядом проснулся гигантский зверь и на секунду замер перед броском. Я схватила резиновую грушу, решив, что пока не стану сжимать ее, и тут раздался ужасающий звук – то ли вой, то ли визжание пилы. Он длился и длился, такой оглушительный, что все мое тело сотрясалось при каждом заходе. Я закрыла глаза.

В ухе раздался чей-то голос:

– Кристин, пожалуйста, откройте глаза. – (Значит, они меня прекрасно видели!) – Не волнуйтесь, все нормально.

Нормально? Что они вообще знают о «норме»? Откуда им знать, каково мне находиться здесь, в этом городе, который я не помню, с людьми, которых никогда не встречала? Мне казалось, я несусь в пространстве по воле ветра и мне не за что уцепиться.

Вот другой голос. Это доктор Нэш:

– Пожалуйста, взгляните на изображения. Подумайте и опишите их, только про себя. Вслух говорить не надо.

Я открыла глаза. Над моей головой в зеркале появлялись картинки, одна за другой, белые фигуры на черном фоне. Мужчина. Лестница. Стул. Молоток. Я называла каждую по мере появления, в конце появились слова: «Спасибо! Отдыхайте!» Я повторила эти слова про себя, в то же время удивляясь, как можно отдыхать внутри этой адской машины.

На экране возникли новые инструкции: «Восстановите события прошлого». И дальше: «Вечеринка».

Я закрыла глаза.


Я попыталась представить вечеринку, которую вспомнила, когда ходила с Беном смотреть фейерверк. Попыталась представить себя на крыше рядом со своей таинственной подругой, веселый шум, доносящийся из квартиры, фейерверк в бескрайнем небе.

Образы возникали, но какие-то безжизненные. Я не могла сказать, вспоминаю я их или выдумываю.

Я попыталась представить Кита, парня, который притворялся, что не замечает меня, но безрезультатно. Воспоминания о той ночи вновь куда-то исчезли. Казалось бы, навсегда, хотя теперь я знала, что они существуют, только замурованы где-то глубоко-глубоко внутри.

Я стала вспоминать детские праздники. Дни рождения: мама, тетя, моя двоюродная сестра Люси. Игры: «Твистер», «Передай другому», «Лишний стул», «Море волнуется раз». Мама покупает тонны конфет – это будущие призы. Сэндвичи с мясным и рыбным паштетом с обрезанной корочкой. На десерт взбитые сливки и желе.

Мне вспомнилось белое платье с рюшами на рукавчиках, гольфы с оборочками, черные туфельки. У меня светлые волосы, я сижу за столом перед тортом со свечками. Делаю глубокий вдох, наклоняюсь вперед и дую на пламя. В воздух поднимается легкий дымок.

Затем возникли воспоминания о другом дне рождения. Я выглядываю из окна спальни наружу. Я абсолютно голая; мне семнадцать лет. На улице длинные ряды столов на козлах, они так и ломятся от подносов с хот-догами и сэндвичами и графинов с апельсиновым соком. И на каждом доме «Юнион Джек». Бело-красно-синий.

Дети наряжены в карнавальные костюмы – сплошь пираты, волшебники, викинги. Взрослые пытаются разбивать их на команды, которые побегут наперегонки с яйцом в ложке. Вижу, как мать на той стороне улицы завязывает пелеринку вокруг шеи Мэттью Соупера, а прямо под окнами в кресле-качалке сидит отец со стаканом сока.

– Возвращайся в кровать, – слышу я и оборачиваюсь.

На моей узкой кровати сидит Дэйв Соупер, над ним постер панк-группы The Slits. Вокруг его бедер белая простыня, запачканная кровью. Я не предупредила, что у меня это впервые.

– Нет, – сказала я. – Вставай! Давай одевайся, пока родители не вернулись!

Он смеется, впрочем добродушно:

– Да ладно!

Я натягиваю джинсы.

– Нет! – Я хватаю свою футболку. – Вставай! Ну пожалуйста!

Он растерянно смотрит на меня. Я не думала, что это случится, – не то чтобы я этого не хотела, просто теперь мне нужно было побыть одной. Он тут ни при чем.

– Ну ладно, – произносит он, вставая.

Он такой тощий, бледный, член повис. Я отворачиваюсь и смотрю в окно, пока он одевается. Мой мир изменился навсегда, думаю я. Я перешла черту, пути назад нет.

– Ну пока, – говорит он.

Я не отвечаю. И не шевелюсь, пока он не выходит.


Раздался голос, который вывел меня из транса.

– Хорошо. Кристин, сейчас будут еще изображения, – сказал доктор Пакстон. – Просто посмотрите на них и назовите их про себя – что или кто это. Хорошо? Вы готовы?

Я нервно сглотнула. Что еще они мне покажут? Кого я узнаю? И что почувствую?

«Да», – мысленно ответила я. И мы начали.


Первая фотография была черно-белой. Девочка лет пяти на руках у матери. Малышка показывает на что-то, обе смеются, а на заднем плане немного не в фокусе видна сетчатая ограда, за которой спит тигр. Мать, подумала я. И дочка. В зоопарке. И тут же, вглядевшись в личико девчушки, я с изумлением узнаю в ней саму себя, а в женщине – свою мать. Дыхание перехватило. Я вообще не помнила, что бывала в зоопарке, однако вот снимок, доказательство, что мы там были. «Это я, – внятно произнесла я про себя. – И моя мама». Я жадно вглядывалась в экран, стараясь запечатлеть ее облик в памяти. Но изображение вскоре сменило следующее, на нем тоже была моя мама, постарше, но все-таки не настолько старая, чтобы нуждаться в трости, на которую она опиралась. Она улыбалась, но вид у нее был изможденный, на исхудавшем лице особенно выделялись глаза. «Моя мама», – снова подумала я, и затем пришло непрошеное слово: в страданиях. Я невольно закрыла глаза, и мне стоило труда открыть их вновь. Я стала нервно сжимать грушу.

Снимки пошли быстрее, я узнавала лишь некоторые. На одном появилась та самая моя подруга с вечеринки, и я с волнением поняла, что узнала ее сразу же. Она выглядела точно так, как я ее представляла: в поношенных джинсах и футболке, с распущенной, непокорной рыжей гривой и сигаретой. На другом снимке она была с короткой стрижкой, волосы уже черные, на голове солнцезащитные очки. Затем появилась фотография моего отца – так он выглядел, когда я была совсем маленькой, улыбающийся, счастливый, снятый за чтением газеты в гостиной. А вот мы с Беном вместе с какой-то парой; их я не узнала.

Пошли фотографии незнакомых людей. Вот чернокожая женщина в униформе медсестры, еще одна женщина в деловом костюме, сидящая за столом на фоне книжных полок и пристально глядящая в камеру поверх очков-половинок. Круглолицый мужчина с рыжими волосами; другой, с бородой. Ребенок лет шести-семи; какой-то мальчик ест мороженое, он же, постарше, рисует, сидя за столом. Группа людей в свободных позах, все улыбаются в камеру. Красавец-мужчина с темными, чуть отросшими волосами, в очках в темной оправе, с прищуром; на щеке – длинный шрам. Фотографии шли нескончаемым потоком, я всматривалась в каждую, стараясь припомнить, восстановить в памяти, каким боком они касаются расползающейся картины моей жизни, если вообще касаются. Я точно выполняла инструкции. Все было хорошо, но у меня почему-то началась паника. Казалось, звук, издаваемый аппаратом, поднимался все выше, становился все громче, пока не превратился в вой ужасной сирены, так что у меня свело желудок и я не могла пошевелиться. Я задыхалась. Я закрыла глаза, чувствуя, что одеяло превращается в неподъемный груз, словно мраморная плита; мне казалось, что я тону.

Я сделала движение правой рукой, но лишь схватила воздух в кулак, да так, что ногти врезались в плоть: я уронила грушу. Тогда я отчаянно закричала.

– Кристин! – раздался голос у меня в ухе. – Кристин!

Мне было наплевать, кто это и что он от меня хочет, я просто орала, орала и лягалась, скидывая одеяло прочь.

– Кристин!

Теперь голос был громче, сирена внезапно утихла, дверь в комнату распахнулась, раздались возгласы, я ощутила прикосновение чьих-то рук – на плечах, на ногах, груди – и открыла глаза.

– Все хорошо, – сказал доктор Нэш мне на ухо. – Все в порядке. Я здесь.


Когда им удалось меня успокоить, уверить, что все в полном порядке, когда мне вернули мою сумочку, серьги и обручальное кольцо, мы с доктором Нэшем отправились в кафетерий. Он находился дальше по коридору, в небольшом помещении, вся мебель – желтоватые пластиковые столики да оранжевые стулья. На подносах лежали подсыхающие булочки и сэндвичи, словно съежившиеся от яркого света. Денег у меня с собой не было, поэтому я не возражала, чтобы доктор Нэш купил мне кофе и кусочек морковного торта. Пока он расплачивался, я села за столик у окна. На улице было солнечно, по газону тянулись длинные тени. Трава пестрела фиолетовыми цветочками.

Доктор Нэш пододвинул себе стул. Теперь, когда мы остались вдвоем, он выглядел гораздо естественнее.

– Ну вот, – произнес он, поставив поднос на стол. – Надеюсь, это съедобно.

Себе он взял чай, пакетик мок в чашке, пока он насыпал сахар. Я глотнула кофе и поморщилась: он был горький и обжигающий.

– Ничего. Спасибо, – сказала я.

– Простите меня. – (Я решила, что он говорит о кофе.) – Я подумать не мог, что вы испытаете такой стресс.

– Ощущение дикой клаустрофобии. И этот звук!

– Я понимаю.

– И я потеряла резиновую грушу.

Он не ответил, лишь помешивал чай. Потом вытащил из чашки пакетик и положил его на поднос. Отпил.

– Что-то не так? – спросила я.

– Пока неясно. Вы запаниковали. Впрочем, это случается. Как вы сами признали, там было не очень-то уютно.

Я бросила взгляд на торт. Нетронутый, подсохший.

– А кто эти люди на фотографиях? Откуда вы их взяли?

– Случайный набор. Какие-то из вашей истории болезни. Бен когда-то отдал их в больницу. Некоторые вы принесли по моей просьбе для наших сеансов. Вы сказали, они были прикреплены вокруг зеркала в ванной. Другие принес я сам – на них незнакомые вам люди. Так называемые контрольные. Мы их все перемешали. На нескольких изображены люди, которых вы знали в юности и которых должны – то есть можете – вспомнить. Родные. Школьные друзья. На других люди из позднего периода вашей жизни, их вы точно не можете помнить. Мы с доктором Пакстоном хотели выяснить, есть ли разница в вашей реакции на воспоминания разных периодов. Разумеется, сильнее всего вы среагировали на мужа, но на других людей тоже. Пусть вы их не помните, но нервная реакция налицо.

– А кто та девушка с рыжими волосами?

– Может, подружка юности? – улыбнулся доктор.

– Вы знаете, как ее зовут?

– К сожалению, нет. Это снимок из истории болезни. Они не были подписаны.

Я кивнула. Значит, подружка юности. Это-то я как раз знала, и теперь мне позарез нужно было узнать ее имя.

– Так вы говорите, я реагировала на фотографии?

– Да, по крайней мере, на некоторые.

– Это хорошо?

– Нам необходимо изучить результаты более подробно, прежде чем делать какие-либо заключения, – ответил доктор Нэш. – Это новая методика. Экспериментальная.

– Я понимаю.

Я отломила ложкой кусочек торта. Тесто было горьковато, а глазурь – слишком приторной. Мы посидели молча. Я предложила доктору торт, но он отказался, похлопав себя по животу, и воскликнул:

– Надо знать меру!

Впрочем, на мой взгляд, ему было рано волноваться. Живота у него почти не было, хотя мужчины его типа с возрастом наращивают жирок. Но он выглядел совсем молодо, почти юношей.

Я подумала про собственное тело. Я не толстая, даже без лишнего веса, однако мое тело мне словно чужое. Когда я сажусь, оно принимает незнакомую форму – не ту, что я ожидаю. Моя задница слишком мягкая, и ляжки трутся друг о друга, когда я кладу ногу на ногу. Вот я потянулась вперед, чтобы взять чашку, – и в бюстгальтере зашевелились мои груди, словно напоминая о своем существовании. Когда я моюсь, то чувствую легкое провисание кожи под мышками, пока чуть заметное. Выходит, мое тело крупнее, чем я думала, я занимаю больше места в пространстве, чем привыкла. Я уже не ладная девочка-тростинка, даже не подросток; мой организм уже начал откладывать кое-что про запас.

Я взглянула на кусок торта и попыталась представить, что принесет будущее. Возможно, я продолжу набирать вес. Постепенно располнею, а потом стану толстухой, упорно раздаваясь вширь, словно воздушный шарик. А может быть, я останусь в своем нынешнем весе, так никогда к нему и не привыкнув, только отмечая, как морщины на моем лице становятся все заметнее, а кожа на руках все тоньше, напоминая луковую шелуху, пока наконец не превращусь в старуху, наблюдая в зеркале все стадии угасания.

Доктор Нэш опустил голову и почесал затылок. Сквозь волосы у него уже просматривалась кожа, особенно на самой макушке. Сам он пока ничего не замечает, но этот день настанет. Он увидит себя сзади на случайной фотографии или в примерочной, ему скажет об этом парикмахер или подружка. Старость доберется до каждого. Хотя и в разных обличьях.

– Кстати, – произнес доктор с немного наигранной радостью, – я вам кое-что принес. Это подарок. Ну не совсем подарок, просто мне кажется, вам нужно это иметь. – Он наклонился и поднял с пола свой портфель. – Не знаю, есть ли у вас экземпляр, – сказал он, открывая его. – Держите.

Я знала, что это будет. Конечно, что же еще? Ничего, тяжеленькая. Он положил ее в конверт, который для верности заклеил скотчем. Сверху толстым черным маркером было написано: Кристин.

– Это ваша книга, – сказал он. – Ваш роман.

Я не понимала, что ощущаю. Вот оно, доказательство. Теперь я могу, если потребуется, предъявить его кому угодно.

В конверте больше ничего не было. Я достала книгу. Она была в мягкой обложке, не новая. На передней сторонке обложки – четкий круг от кофейной чашки, края страниц пожелтели от времени. Интересно, доктор Нэш принес мне свой экземпляр или книгу до сих пор можно купить? Держа ее в руках, я вдруг снова почувствовала себя как тогда, в своем видении: совсем молодой, юной, заглядывающей в свой первый роман, чтобы почерпнуть идеи для второго. И каким-то образом я знала, что это не сработало, что второй роман не был написан.

– Спасибо вам, – произнесла я. – Спасибо, доктор!

– Не стоит, – улыбнулся доктор Нэш.

Я сунула книгу под куртку, и всю дорогу домой она словно билась в унисон с моим сердцем.


Оказавшись дома, я тут же пролистала свой роман, правда бегло. Мне хотелось как можно подробнее записать события дня, пока не пришел Бен. Но как только я закончила, тут же побежала вниз, чтобы рассмотреть подарок доктора.

Я взяла книгу в руки. На обложке был нарисован стол с пишущей машинкой, на каретке которой восседала ворона, склонив голову набок, словно пыталась прочесть написанное на листе бумаги, вставленной в машинку. Над фигурой вороны стояло мое имя, а над ним – название романа: Для ранних пташек. Кристин Лукас.

Я открыла книгу дрожащими руками. На титульной странице посвящение. Моему отцу. Мне тебя не хватает.

Я закрыла глаза. Воспоминание – как вспышка. Я вижу отца: он лежит на кровати, под яркими лампами, с почти прозрачной кожей, весь блестящий от обильного пота. В его руку вставлена трубка, на капельнице висит мешок с бесцветной жидкостью, рядом картонный поднос и коробочка с таблетками. Вот сестра проверяет его пульс, мерит давление, но он не просыпается. С другой стороны кровати сидит мама, еле сдерживая рыдания, а я, напротив, не могу выдавить ни слезинки.

Включается обоняние. Я ощущаю запах срезанных цветов, запах земли, тошнотворный, сладковатый. Это день кремации. Я вся в черном, что для меня, как я уверена, не редкость, но ненакрашенная. Мама сидит рядом с моей бабушкой. Открываются шторки, гроб уплывает внутрь, и я начинаю плакать, представляя, как папа превращается там в уголь и золу. Мама сжимает мою руку, и мы идем домой, где выпиваем дешевого шампанского и едим сэндвичи, а тем временем солнце потихоньку садится, опускаются сумерки.

Я вздохнула. Образ испарился, я открыла глаза. Вот она передо мной, моя книга.

Я перевернула титульный лист и начала читать.

Взревел мотор, правой ногой она изо всех сил надавила на газ, и в тот же момент отпустила руль и закрыла глаза. Она ведь знала, что так будет. Знала, к чему все это приведет. Знала с самого начала.

Я пролистала книгу до середины, прочитала пару абзацев, потом открыла в самом конце.

Мой роман был о женщине по имени Лу и мужчине по имени Джордж, как я поняла, ее муже, действие происходило во время войны. Какое разочарование! Не знаю, что я ожидала прочесть, может, автобиографию, но, похоже, эта книга не даст мне ответов на все вопросы.

И тем не менее, подумала я, посмотрев на заднюю сторонку обложки, я написала книгу и ее опубликовали!

В том месте, где обычно помещают фотографию автора, я прочла краткую справку:

Кристин Лукас родилась в 1960 году в Северной Англии. Преподавала английский в Университетском колледже Лондона, где теперь живет. Это ее первый роман.

Я невольно улыбнулась от переполнявшего меня счастья и гордости. Моя книга. Я хотела прочитать ее, чтобы узнать, о чем она, и в то же время боялась. Боялась, что сам процесс не оставит следа от моей радости. Если роман мне понравится, я буду мучиться, что не смогу написать новый. А если нет, тогда мне будет обидно, что я так и не реализовала до конца свой талант. Я не знала, что более вероятно, но не сомневалась: однажды, поддавшись одному или другому желанию, обязательно это выясню. Совершу открытие.

Но не сегодня. На сегодня у меня другие планы, которые сулят переживания куда серьезнее и опаснее печали и разочарования в себе. Возможно, меня ждет катастрофа.

Я хотела было положить книгу обратно, но заметила что-то внутри конверта. Сложенный вчетверо листок с грубыми краями. Рукой доктора Нэша на нем было выведено: Я подумал, вам это пригодится!

Я развернула листок. Наверху доктор написал: «Ивнинг стандард», 1986. Весь лист занимала копия газетной статьи с фотографией. Я недоуменно смотрела на нее секунду или две, а затем до меня дошло, что это рецензия на мой роман, а на снимке – я.

Сама не знаю почему, но я вся задрожала. Это был привет из далекого прошлого; хвалебная статья или ругательная – уже не имело смысла. Она принадлежит истории, ее последствия давно утратили свое значение. Но для меня она была важна. Мне было важно, как приняли мою первую книгу. Имела ли она успех?

Я пробежалась по тексту, пытаясь уловить общий тон, прежде чем погружаться в подробности. Глаза выхватывали отдельные слова. В основном – приятные. Образованна. Тонкое чутье. Разбирается. Человечность. Яркость.

Я взглянула на фотографию. Черно-белый снимок, я сижу за рабочим столом, развернувшись в сторону от камеры с каким-то неловким видом. Я чем-то взволнована, не знаю, что тому причиной – присутствие фотографа или не очень удачная поза. Однако я улыбаюсь. Волосы у меня длинные, распущенные, и хотя снимок не цветной, кажется, они темнее, чем сейчас, словно крашеные или влажные. Позади меня двери, ведущие в патио, еще смутно виднеется голое дерево. Под фотографией подпись: Кристин Лукас в своем доме в Северном Лондоне.

Я понимала, что это, должно быть, тот самый дом, где мы побывали с доктором Нэшем. Секунду-другую я боролась с сумасшедшим желанием поехать туда, захватив с собой снимок, убедить себя, что он в самом деле существовал. Что я тоже существовала – тогда. Что это – я.

Впрочем, я и так это знала. Сейчас я этого не помнила, но точно знала, что там, на кухне, я вспомнила Бена. Как он двигался, как подрагивал его член…

Я улыбнулась и дотронулась до фотографии, медленно провела по ней кончиками пальцев, словно вслепую. Погладила пальцами волосы, провела по лицу. На снимке я казалась немного смущенной и одновременно сияющей, что ли. Как будто во мне была некая тайна, которую я свято берегла. Конечно, у меня только что вышел роман, но дело было не в этом, в чем-то ином.

Я пригляделась получше. Заметила, какие у меня налитые груди под свободным платьем, как бережно я приобняла рукой живот. Вдруг ниоткуда всплыло воспоминание: да, я сижу, позируя для снимка, смотрю на фотографа, который колдует за своей треногой; журналистка, с которой я только что беседовала, хозяйничает на кухне. Она громко спрашивает, как, мол, наши дела, мы хором кричим: «Отлично!» – и смеемся. «Почти закончили», – говорит фотограф, перезаряжая пленку. Журналистка закуривает сигарету и спрашивает из кухни не разрешения покурить, а есть ли у меня пепельница. Меня это раздражает, но не сильно. Честно говоря, я и сама бы с удовольствием затянулась, но я ведь бросила, как только узнала, что…

Я еще раз взглянула на снимок. Так и есть. Я беременна!


На миг меня парализовало, а потом мозг бешено заработал. Мысли метались, не находя выхода, пытаясь ухватить обрывки реальности. Я знала, что не только носила ребенка, но и была от этого очень счастлива.

Картинка не складывалась. Что же произошло? Моему ребенку теперь должно быть – сколько, восемнадцать? Девятнадцать, двадцать?

У тебя нет никакого ребенка, подумала я. Где же мой сын?

Мой мир опять распадался на части. Итак: сын. Слово появилось из небытия, но я произнесла его уверенно. Почему-то я знала: ребенок, которого я носила, был мальчик.

В панике, шатаясь, я ухватилась за спинку стула, и в этот момент еще одно слово выплыло на поверхность и взорвалось: Адам! Я почувствовала, что мой жалкий мирок попал в зону мощной турбулентности.

У меня был ребенок. Его звали Адам.

Я резко поднялась, и конверт скользнул на пол. Мозг работал словно на холостых оборотах, жажда что-то сделать разрывала меня на части. В альбоме фотографии сына не было, я уверена. Я перелистывала его сегодня утром и уж наверняка не пропустила бы фотографию собственного ребенка. Спросила бы о нем Бена. Записала бы что-нибудь в дневнике. Я засунула листок со статьей и книгу обратно в конверт и вихрем взлетела наверх. Я вбежала в ванную и остановилась у зеркала. Даже не взглянув на отражение, я стала лихорадочно рассматривать снимки вокруг него, запечатлевшие мое прошлое. Изображения, которые должны помогать мне восстанавливать собственную личность за неимением памяти.

Я с Беном. Я одна. Бен. Мы вместе с какой-то парой постарше, видимо с родителями Бена. Снова я, совсем молоденькая, на шее шарф, глажу собаку, радостно улыбаюсь. Но Адама нигде нет. Ни младенца, ни малыша постарше. Никаких снимков – ни первого дня в школе, ни на спортивной площадке, ни у моря. Ни как он строит замки из песка. Абсолютно ничего.

Какая-то бессмыслица! Разве есть родители, которые не снимают свое чадо или потом выбрасывают снимки?!

Они должны где-то быть! Я открепила фотографии, проверяя, нет ли под ними других, надеясь обнаружить богатые слои истории. Но увы! Только голубая кафельная плитка и гладкая поверхность зеркала. Пустота.

Адам. Это имя пульсировало у меня в мозгу. Я закрыла глаза, и тут на меня нахлынули воспоминания, каждое будто маленький взрыв, мерцающий всего пару секунд. И пробуждающий следующее. Я увидела маленького Адама – со светлыми волосами, которые, я знала, со временем потемнеют, в футболке с Человеком-пауком, которую он упорно носил до тех пор, пока она не стала совсем уж мала и ее не пришлось выбросить. Вот он в коляске, спит, и я думаю: ну что за прелесть, что за совершенное создание, лучше всех на свете! А вот он мчится на синем трехколесном пластиковом велосипеде. Как сейчас помню, его мы подарили Адаму на день рождения, и он катался на нем везде, где только можно. Вот он едет по дорожке в парке, от натуги вытянув шею вперед, с широкой улыбкой несется ко мне с горки – и вдруг велосипед наезжает на препятствие, переворачивается, и мой малыш падает на землю. Я вижу, как бросаюсь к нему, рыдающему навзрыд, вытираю кровь с его лица, вижу его передний зуб возле вертящегося колеса. А вот он показывает мне свой рисунок: синяя полоса – это небо, зеленая – земля, а посередине смешные фигурки и малюсенький домик. А вот игрушечный зайчик, которого он таскает повсюду…

Я вернулась в реальность: я по-прежнему стою в ванной… Но опять закрываю глаза. Мне хотелось вспомнить Адама школьником, подростком, может, представить себя или Бена с ним вместе. Но у меня не получалось. Когда я пыталась насильно вызвать воспоминания, они съеживались и уносились прочь, словно перышко, парящее в воздухе, – хочешь схватить его, и никак не удается. Но кое-что я увидела: вот Адам ест подтекающее мороженое, вот его личико, измазанное лакрицей, вот он спит на заднем сиденье машины. В сознании словно промелькнули несколько кадров и тут же исчезли.

Я еле подавила желание протянуть руку и сорвать все фотографии со стены в отчаянной попытке найти хоть какое-то напоминание о сыне. Однако, будто почувствовав, что одно лишнее движение – и я просто упаду без сил, я стояла перед зеркалом как вкопанная, тело было натянуто, словно струна.

Итак, ни одной фотографии на каминной полке. Ни комнаты подростка с постерами поп-звезд. Ни одной футболки в куче белья для стирки или для глажки. Ни «убитых» кроссовок в шкафу или под лестницей. Даже если бы он сбежал из дому, все равно мне попались бы вещи, напоминающие о нем, ведь так? Ну хоть что-нибудь!

Но нет, в доме нет следов моего сына. С леденящим ужасом я осознала, что его словно никогда и не было.


Не знаю, сколько времени я простояла перед зеркалом, уставившись в пустоту. Десять минут? Двадцать? Час? В какой-то момент я услышала, как в двери повернулся ключ, как, вытерев ноги, в дом вошел Бен. Но я не шевелилась. Вот он прошел через кухню в гостиную, сделал несколько шагов вверх по лестнице и крикнул: «У тебя все в порядке?» Его голос звучал встревоженно, в нем появились панические нотки, которых не было утром, и я ответила: «Да, все нормально». Тогда он вернулся в гостиную и включил телевизор.

Время как будто остановилось. В голове не было ни одной мысли, кроме безумного желания узнать, что случилось с моим сыном, и безумного страха перед неизвестностью.

Я спрятала свою книгу в шкаф и спустилась вниз.

Я остановилась перед дверью в гостиную, стараясь успокоиться, но не могла, дыхание вырывалось горячими толчками. Я не знала, что делать: как сказать Бену, что я знаю про Адама? Он спросит, откуда я узнала, и что я скажу?

Да не важно! Теперь ничто не имело значения, кроме одного: я должна узнать, где мой сын. Я закрыла глаза и, когда мне показалось, что я спокойна как удав, тихонько толкнула дверь. Она мягко проехалась по толстому ковру.

Бен меня не услышал. Он сидел на диване перед телевизором, держа на коленях тарелку с половинкой печенья. Во мне поднялось возмущение: как он может быть таким веселым и беззаботным, сидеть и улыбаться! Тут он рассмеялся. Мне захотелось подбежать к нему, схватить за грудки и орать, орать, пока он не расскажет начистоту, почему соврал про мой роман, почему ничего не сказал о нашем сыне. Я хотела, чтобы он вернул мне все, чего я лишилась.

Но я знала, что так будет только хуже. Я просто деликатно кашлянула. Словно хотела сказать: не хочу тебе мешать, дорогой, но…

Он обернулся и улыбнулся мне:

– Дорогая! Как хорошо, что ты здесь!

Я вошла в гостиную.

– Бен, – произнесла я напряженным, словно чужим голосом. – Бен, нам нужно поговорить.

Теперь на его лице возникла тревога. Он встал, чтобы подойти ко мне, и тарелка скользнула на пол.

– Что такое, любимая? У тебя все в порядке?

– Нет.

Он остановился примерно в метре от меня и протянул руки, чтобы обнять. Но я не сделала шага навстречу.

– Господи, что такое?

Я внимательно посмотрела на Бена. Он вполне владел собой, словно уже привык к таким сценам, к моим истерическим выходкам.

Но я больше не могла скрывать, что знаю о сыне.

– Где Адам? – произнесла я срывающимся голосом. – Говори, где он?

Бен изменился в лице. Интересно, он удивлен или шокирован?

Наконец он нервно сглотнул.

– Говори! – повторила я.

Он крепко обнял меня. Я хотела оттолкнуть его, но сдержалась.

– Кристин, успокойся. Все хорошо. Я все тебе объясню, ладно?

Мне хотелось крикнуть: нет, все очень плохо! Но я молчала. Я не смотрела на него, пряча лицо в складках его рубашки. Меня трясло.

– Пожалуйста, умоляю! Расскажи мне все.


Мы сели на диван. Я в одном конце, он – в противоположном. Мне хотелось быть от него на расстоянии. И не хотелось больше ничего слышать.

– Адам умер, – наконец произнес он.

Во мне что-то захлопнулось. Словно створки раковины. Его слова полоснули по сердцу как бритва.

Я вдруг вспомнила, как узнала о болезни отца, вспомнила муху, расплющенную о лобовое стекло машины. Картинка из детства.

– Кристин, любовь моя, мне так жаль!

Я снова почувствовала злость. К нему. Ублюдок! – подумала я, хотя знала, что он ни в чем не виноват. Я заставила себя спросить:

– Как это случилось?

– Адам был в армии.

Услышав это, я онемела. Все чувства улетучились, осталась боль, сплошная боль, и только. Боль, пульсирующая в мозгу.

Только подумать: сын, о существовании которого я даже не подозревала, был солдатом! В голове пронеслась идиотская мысль: Что скажет мама, когда узнает?

Бен продолжал, отрывисто и быстро:

– Он служил в Королевской морской пехоте. Был направлен в Афганистан. И погиб. В прошлом году.

У меня во рту пересохло. Я попыталась сглотнуть.

– Как? – спросила я. – Расскажи!

– Кристин…

– Мне нужно знать. Я хочу знать.

Он потянулся и взял меня за руку, и я не отняла ее, хотя мне было бы неприятно, если бы он захотел придвинуться.

– Может, лучше обойтись без подробностей?

Меня окатило волной ярости. Ярость и паника.

– Речь идет о моем сыне!

Бен отвел взгляд и теперь смотрел в окно.

– Он ехал на военном грузовике. – Бен говорил медленно, почти перешел на шепот. – Сопровождал военную часть. На дороге взорвалась мина. Один солдат выжил. А Адам и другой – нет.

Я закрыла глаза и произнесла, тоже шепотом:

– Он умер сразу? Или мучился?

Бен вздохнул, помолчал, а потом произнес:

– Нет. Он не страдал. Мне сказали, что все произошло быстро.

Я посмотрела на него. Он сидел, отвернувшись.

Ты лжешь, подумала я.

Я представила Адама, лежащего на обочине и истекающего кровью, и тут же прогнала этот образ, стараясь ни о чем не думать.

Но тут же вихрем завертелись мысли. Вопросы. Вопросы, которые я не решилась бы задать из страха, что ответы просто убьют меня. Какой он был ребенок, подросток, взрослый парень? Мы были в близких отношениях? Часто ссорились? Он был счастлив? Я была хорошей матерью?

И как вышло так, что тот малыш на трехколесном велосипеде расстался с жизнью где-то на другом конце света?

– Почему он оказался в Афганистане? Почему именно там?

Бен рассказал, что там идет война. Война против террористов, как он выразился. Я не поняла, что это значит. Он сказал, что был совершен дикий, кошмарный теракт. В Америке. Погибло несколько тысяч человек.

– И поэтому мой мальчик погиб где-то в Афганистане? – спросила я. – Не понимаю…

– Все сложнее, – ответил Бен. – Адам всегда хотел пойти в армию. Он считал, что это его долг.

– Долг? Вот как ты отнесся к его решению? Пусть выполнит свой долг? А я тоже? Почему ты не отговорил его?!

– Кристин, он действительно этого хотел.

Несмотря на ужас, я чуть не рассмеялась.

– Чего хотел – погибнуть? Как он мог этого хотеть? Почему? А я его даже не знала!..

Бен молчал. Он сжал мою руку, и по моей щеке потекла непрошеная слеза, обжигающая, словно кислота, потом еще и еще. Я быстро смахнула их рукой, зная, что если начну плакать, то уже не остановлюсь.

Мой мозг не справлялся со стрессом, он словно выключился, я пребывала в абсолютной пустоте.

– Я его даже не знала…


Позже Бен принес и водрузил на журнальный столик коробку.

– Я держу ее наверху, – сказал он. – Так безопаснее.

В каком смысле? – подумала я. Коробка из тусклого серого металла. В таких обычно хранят деньги или важные документы.

Должно быть, содержимое и правда опасно. Мне представились дикие звери, скорпионы, змеи, голодные крысы, ядовитые насекомые. Может, коварный вирус или радиация.

– Безопаснее? – переспросила я.

– Есть вещи, которые тебе лучше не видеть без подготовки. – Бен вздохнул. – Лучше я сначала тебе все объясню. – Он сел рядом со мной и открыл коробку; я ничего не видела внутри, кроме бумаги. – Это Адам совсем маленький. – Бен достал пачку фотографий и передал мне одну.

На ней я стою на улице лицом к камере, спереди у меня «кенгуру», а в нем малыш, Адам. Он повернут ко мне, но смотрит через плечо на того, кто нас снимает, улыбается, и я вижу в его беззубом личике свое отражение.

– Это ты снял? – спросила я.

Бен кивнул. Я снова смотрю на снимок. Он надорван, края захватаны, цвета поблекшие, как будто изображение вот-вот исчезнет.

Я. Ребенок. Все-таки не могу представить. Мне пришлось повторить про себя: ты – мать.

– А этот когда? – спросила я.

Бен взглянул на снимок из-за моего плеча:

– Ему здесь месяцев шесть. Давай-ка посмотрим. Кажется, это тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год.

Значит, мне здесь двадцать семь лет. Целую жизнь назад.

Жизнь моего сына.

– Когда он родился?

Бен порылся в коробке и протянул мне листок бумаги:

– В январе.

Листок был немного помятый, пожелтевший. «Свидетельство о рождении». Я молча прочитала документ. Его имя. Адам.

– Адам Уилер, – произнесла я вслух, скорее обращаясь к себе, чем к Бену.

– Уилер – это моя фамилия, – сказал он. – Мы решили, что он тоже будет Уилер.

– Разумеется. – Я поднесла листок к самым глазам.

Он весил всего ничего – удивительно, учитывая его невероятную важность. Мне хотелось надышаться им, чтобы он стал частью меня.

– Дай-ка. – Бен взял у меня листок и снова сложил его. – Тут есть еще фотографии. Будешь смотреть? – спросил он, протягивая мне несколько штук. – К сожалению, сохранилось не так много. Большинство уничтожены.

– Да-да, я помню. При пожаре, – не подумав, произнесла я.

Бен взглянул на меня с удивлением, прищурился, словно проверяя что-то.

– Ты помнишь? – переспросил он.

Я вдруг поняла, что точно не знаю, он рассказал мне про пожар сегодня утром или на днях? Или я прочитала об этом в своем дневнике после завтрака?

– Ну ты же сам мне рассказывал.

– Я?

– Ну да.

– Когда?

И правда, когда? Сегодня утром или давно, несколько дней назад. Я снова подумала о дневнике, который читала, когда Бен ушел на работу. Да, он говорил мне о пожаре, когда мы ходили на Парламент-хилл.

Мне захотелось рассказать ему про дневник, но что-то меня остановило. Он, казалось, не слишком обрадовался, что я хоть что-то вспомнила.

– Утром, кажется. До того, как ты ушел на работу. Когда мы рассматривали альбом. Если я правильно помню.

Он нахмурился. Мне было очень неприятно, что пришлось врать, но я чувствовала, что просто не способна на новые откровения.

– Как еще я могла узнать, если не от тебя?

Он посмотрел мне прямо в глаза:

– Да, действительно.

Я помолчала, глядя на тонкую пачку фотографий в своей руке. Их было так мало, да и в коробке, как я видела, оставалось совсем немного. Неужели это все, что сохранилось после смерти моего мальчика?

– Почему возник пожар? – спросила я.

Каминные часы пробили четверть часа.

– Это было давно. Мы жили в другом доме. До того, как переехали в этот. – (Я подумала, что, наверное, он имеет в виду тот дом, который мы смотрели с доктором Нэшем.) – Сгорело много всего. Книги, документы…

– Но как все началось?

Бен помолчал, потом как будто хотел что-то сказать и передумал, наконец произнес:

– Случайно. Нелепая случайность.

Интересно, что он хочет от меня скрыть. Может, я оставила непотушенную сигарету, или не выключила утюг, или забыла про кастрюлю на огне? Я попыталась представить себя на кухне, которую осматривала позавчера: цементный пол, белая техника – только много лет назад. Я стою у горящей конфорки и потряхиваю сито с нарезанной картошкой, наблюдая, как ломтики падают в раскаленное масло и тут же начинают шипеть и подпрыгивать. Раздается телефонный звонок, я вытираю руки о фартук и иду в прихожую.

Что было дальше? Капля раскаленного масла попала в огонь? Или, поговорив, я направилась в гостиную или, может, в спальню, напрочь забыв про сковороду на огне?

Не знаю и, возможно, никогда не узнаю. И хорошо, что Бен преподнес это именно так. Домашнее хозяйство – источник серьезных опасностей для человека с амнезией, другой мужчина мог бы осыпа́ть меня упреками, раздражаться, ругать, не сдерживаясь, и, возможно, был бы прав. Я дотронулась до его руки, и он улыбнулся.

Я стала рассеянно рассматривать фотографии. На одной Адам в пластиковой ковбойской шляпе, с желтым галстуком на шее наставил на снимающего игрушечное ружье. На другой он на пару лет старше, лицо вытянулось, волосы потемнели. На нем рубашка, застегнутая на все пуговицы, и детский галстук.

– Школьная фотография, – пояснил Бен. – Официальная. – Он вдруг ткнул пальцем и рассмеялся. – Гляди, вот досада! Надо было переснять!

На снимке была видна не заправленная под воротничок резинка галстука. Я провела по снимку пальцами. Неправда, подумала я. Прелестная фотография!

Я пыталась вспомнить Адама, например как приседала перед ним на корточки, надевала галстучек, причесывала или вытирала подсохшую кровь с разбитой коленки.

Но я не помнила. Да, у мальчика на фотографии были такие же полные губы, как у меня, его глаза чем-то напоминали глаза моей матери, но, в сущности, он был мне незнаком.

Бен взял другой снимок и протянул мне. Здесь Адам был постарше – лет семи.

– Как тебе кажется, он похож на меня? – вдруг спросил Бен.

На снимке Адам, в шортах и белой футболке, держит футбольный мяч. Волосы короткие, стоят дыбом от пота.

– Да, возможно. Немного, – сказала я.

Бен улыбнулся, и мы стали смотреть фотографии дальше. На них в основном были мы с Адамом, на некоторых – он один. Видимо, большинство снимков сделал Бен. На двух-трех Адам был с друзьями, вот он на празднике – в костюме пирата, с картонным мечом. А на одной держит на руках маленькую черную собачку.

Еще в коробке среди снимков лежало письмо Санта-Клаусу, написанное синим карандашом. Буквы плясали по листку вкривь и вкось. Он просил велосипед или щенка и обещал, что будет хорошим мальчиком. Ниже он подписал свое имя и возраст. Четыре года.

Не знаю почему, но, когда я увидела письмо, у меня внутри что-то оборвалось. Безграничное горе охватило все мое существо. До сих пор я была более-менее спокойной – не благостной, конечно, и не смирившейся, но спокойной. А тут в один миг моя напускная сдержанность словно испарилась. Я вдруг стала совершенно беззащитной.

– Прости, прости меня, – сказала я, протягивая Бену пачку фотографий. – Я не могу. Сейчас не могу.

Он обнял меня. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, но подавила приступ. Он сказал, что все будет хорошо, что он всегда будет рядом и никогда меня не покинет. Я прижалась к нему, так мы и сидели, слегка покачиваясь. Я чувствовала какое-то отупение, будто находилась за тысячи миль отсюда. Я словно издали наблюдала, как Бен принес мне стакан воды и положил фотографии в коробку. Я всхлипывала. Видела, что он тоже расстроен, однако в выражении его лица я угадывала нечто иное. То ли апатию, то ли смирение, но точно не потрясение.

С содроганием я осознала, что он все это уже проходил. Горе стало для него привычкой. Он с ним сжился, сросся, оно превратилось для Бена из внешней угрозы в основу мироощущения.

Лишь для меня это как удар грома. Каждый день.


Я извинилась и отправилась наверх, прямиком в спальню. К дневнику в коробке. Надо все записать.


Эти священные моменты. Сидя на коленях у шкафа или лежа на кровати, я пишу в какой-то лихорадке. Слова льются из меня сплошным потоком, сами по себе. Заполняя страницу за страницей. Я опять здесь, в спальне, Бен думает, что я легла спать. Я просто не могу остановиться. Хочу записать все-все.

Наверное, подобное чувство я испытывала, когда писала роман. Или все приходило медленнее, в размышлениях? Ох, только бы вспомнить.


Потом я спустилась, налила нам чая с молоком. Размешивая чай, думала, что, наверное, сотни раз готовила еду для Адама, делала овощное пюре, соки… Я принесла чай в гостиную.

– Я была хорошей матерью? – спросила я Бена, подавая ему чашку.

– Кристин…

– Мне нужно знать, – перебила я. – Как я справлялась с малышом? Он ведь был совсем маленький, когда…

– …произошел несчастный случай? Ему было два года. И ты была прекрасной матерью. До этого. А потом… – Он замолчал, не закончив предложения, и отвернулся.

Хотела бы я знать, что он от меня скрывает, какую тайну предпочитает не выдавать.

Я знала достаточно, чтобы заполнить кое-какие пробелы; даже если не помнила что-то наверняка, могла дофантазировать. Я представила, как мне каждое утро напоминают, что я жена и мать, что сегодня меня навестят мой муж и сын. Вот я здороваюсь с ними каждый день как с незнакомцами, немного холодно, а возможно, обескураженно. Представляю, как сильно мы страдали. Каждый по-своему.

– Ничего. Я понимаю.

– Ты тогда была в тяжелом состоянии. Слишком тяжелом, чтобы я мог ухаживать за тобой сам, дома. Тебя нельзя было оставить одну даже на минуту. Ты могла отправиться куда глаза глядят. Я боялся, что ты решишь принять ванну и оставишь кран открытым. Или начнешь что-нибудь готовить, а через какое-то время забудешь. Для меня это было слишком трудно. Так что я остался дома, чтобы заниматься Адамом. Очень помогала моя мама. Но, родная, мы навещали тебя каждый вечер… – (Я молча взяла его за руку.) – Прости… Мне до сих пор мучительно вспоминать то время.

– Знаю, знаю, – сказала я. – А что моя мать? Она нам помогала? Ей нравилось быть бабушкой? – (Бен кивнул и собирался что-то сказать.) – Она ведь умерла, так?

– Да, милая, несколько лет назад.

Значит, я была права. Я почувствовала, как мой мозг отказывается реагировать, будучи не в силах переварить новое горе, еще один призрак моего туманного прошлого, но я знала, что завтра проснусь и не буду ничего этого помнить.

Что мне такого написать в дневнике, что вдохновляло бы меня завтра, послезавтра, день за днем?

Вдруг передо мной возник образ. Рыжеволосая женщина. Адам пошел в армию. Вспышкой явилось имя. Что скажет Клэр?

Я все-таки вспомнила! Мою подругу звали Клэр.

– А Клэр? – тут же спросила я. – Ну, моя подруга. Она-то жива?

– Клэр? – переспросил Бен; казалось, мои слова его озадачили. – Ты вспомнила Клэр?

Он был искренне удивлен. Я напомнила себе, что, по крайней мере, согласно записям в дневнике, рассказала Бену о том, что вспомнила вечеринку на крыше, несколько дней назад.

– Да, – ответила я. – Мы были закадычные подружки. Что с ней стало?

Бен взглянул на меня с такой печалью, что я похолодела. Он заговорил медленно, но все оказалось вовсе не так страшно.

– Она уехала. Много лет назад. Пожалуй, лет двадцать будет. Если быть точным, через пару лет после того, как мы поженились.

– Куда же?

– В Новую Зеландию.

– Мы держим связь?

– Какое-то время вы общались. Но давно перестали.

Что-то тут не так. Ведь когда на Парламент-хилл я вспомнила про нее, то записала в дневнике: Моя лучшая подруга. Да и сегодня, когда мимолетно подумала о ней, ощутила, что это близкий мне человек. Мне было важно, что она думает.

– Мы что, поссорились с ней?

Он не сразу ответил, и мне вновь показалось, что он продумывает, просчитывает, что сказать. Конечно, я понимала, что Бен не хочет меня расстраивать. За долгие годы он изучил, на какие вещи я реагирую спокойно, а где, так сказать, начинается минное поле. Ведь между нами были подобные разговоры. Он прекрасно знает все подводные камни, которые лучше обходить, чтобы не повредить и без того хрупкий каркас моей жизни.

– Нет, – ответил он. – Вроде бы нет, не ссорились. Во всяком случае, ты ничего мне не рассказывала. Кажется, вы просто постепенно разошлись, а потом Клэр встретила какого-то мужчину, они поженились и уехали.

Тут мне вспомнилась сценка. Мы с Клэр дурашливо клянемся, что никогда не выйдем замуж. «Женятся только дураки!» – воскликнула она, поднося бутылку красного к губам, и я была полностью согласна, хотя в глубине души знала, что однажды стану подружкой невесты на ее свадьбе, надену платье из органзы и буду пить шампанское, пока мастер будет колдовать над нашими прическами.

Я ощутила внезапный прилив любви. Да, я помнила совсем немного о нашей прежней дружбе, а завтра наверняка забуду все это, но была уверена, что между нами по-прежнему существует связь и что когда-то эта девушка очень много для меня значила.

– Мы были у нее на свадьбе? – спросила я.

– Да, – кивнул он, снова открывая коробку с фотографиями. – Вот сохранилось несколько снимков.

Да, это были свадебные фотографии, но непрофессиональные, немного размытые, с тенями. Видимо, снимал Бен, подумала я и с трепетом взяла одну в руки.

Она выглядела точно так, как я ее помнила. Высокая, стройная. Неотразимая. Стоит на краю утеса, прозрачное платье развевает легкий бриз, сзади распускается цветок заката. Я положила фотографию обратно в коробку и стала рассматривать другие. На одних она была вместе с мужем – незнакомый мне мужчина, – на других рядом стояла я в голубом шелковом платье, тоже красивая, почти как она. Значит, все сбылось. Я была подружкой невесты.

– А есть фотографии с нашей свадьбы?

Он покачал головой:

– Они лежали в другом альбоме. Он не сохранился.

Конечно. Пожар.

Я протянула снимки Бену. У меня было ощущение, что я смотрю на свидетельства чужой жизни. Я почувствовала неодолимое желание побежать наверх и записать все, что сейчас узнала.

– Я устала, – сказала я. – Мне надо отдохнуть.

– Конечно. Дай-ка мне. – Он взял у меня фотографии и положил обратно в коробку. – Я держу их в надежном месте, – сказал он, закрывая крышку.

А я поднялась наверх и все это записала.


Полночь. Я лежу в постели. Одна. Пытаюсь понять, что же сегодня произошло. Я должна еще столько всего узнать, но не уверена, хватит ли у меня сил.

Сегодня перед обедом я решила принять ванну. Я заперла дверь и еще раз взглянула на снимки вокруг зеркала, замечая лишь то, что отсутствует. Потом пустила горячую воду.

Видимо, бо́льшую часть дней я не вспоминаю об Адаме, но сегодня сразу вспомнила, стоило увидеть один снимок у зеркала. Может, они выбраны с умыслом, чтобы оживить мою память, но не напоминать о трагических событиях?

Ванная наполнялась горячим паром. Я слышала, как Бен включил в гостиной радио, заиграл джаз, но я не могла разобрать мелодию, лишь ее слабый отголосок. Одновременно раздавалось мерное постукивание ножа по доске; конечно, мы ведь еще не обедали. Наверное, он режет морковь, лук или перец. Как будто это самый обычный вечер.

Но для него так и было! Это я убита горем, а не он.

Я не виню его за то, что он не рассказывает мне про Адама, про мою мать, про Клэр каждый день. На его месте я бы тоже не стала. Это слишком больно. Если я проживаю день, не вспоминая о них, то тем самым спасаюсь от печали, а он – от горечи, что причинил эту боль. Как ему, должно быть, трудно сдерживаться, как тяжело вести такую жизнь, понимая, что моя память хранит эти знания, словно маленькие подводные мины, и в любой момент одна из них может взорваться, пробуждая болезненные воспоминания и заставляя его вновь проходить через этот ад.

Я медленно разделась, аккуратно сложила одежду на стул рядом с ванной. Потом обнаженная встала перед зеркалом и взглянула на свое незнакомое, чужое тело. Я буквально заставила себя рассматривать свои морщины, чуть обвисшую грудь. Я совсем себя не знаю, подумала я. Ни себя, ни своего прошлого.

Я подошла ближе к зеркалу. Вот они, складки. На животе, на ягодицах, на груди. Тонкие, еле заметные, так сказать, шрамы жизни. Раньше я их не замечала, потому что не смотрела. Я представила, как наблюдала их появление, страстно желая, чтобы они тут же исчезли с моего стареющего тела. А теперь я рада, что они есть, ведь это какое-никакое свидетельство прошедшей жизни.

Мое отражение постепенно исчезало в клубах пара. А мне повезло, подумала я. Повезло с Беном, ведь он ухаживает за мной здесь, в нашем доме, пусть этот дом и не кажется мне родным гнездышком. Я тут не единственная страдалица. Он терпеливо пережил открытия сегодняшнего дня вместе со мной, но, ложась спать, будет знать, что завтра все может повториться. Другой человек мог не выдержать, покинуть меня. Я пристально посмотрела на свое лицо, пытаясь словно впечатать его в сознание, так чтобы завтра утром оно не показалось мне настолько незнакомым, чужим. Когда отражение заволоклось паром, я отвернулась от зеркала и шагнула в воду. И – заснула.

Нет, я не спала, по крайней мере, мне так казалось, но когда я очнулась, то не могла ничего понять. Я лежала в другой ванне, наполненной еще не остывшей водой; раздался стук в дверь. Я открыла глаза – вокруг все другое. Зеркало на стене – простое, без рамки. Плитка не голубая, а белая. С рейки над ванной свисает пластиковая штора, на полочке над раковиной два перевернутых стакана, рядом с унитазом биде.

Слышен голос:

– Я сейчас!

Этот голос мой. Я сажусь, не вылезая из воды, и смотрю на дверь. На крючках висят два халата, белые, с вышитой монограммой. Я встаю.

– Выходи! – кричат из-за двери. Вроде бы голос Бена, но какой-то другой. Он напевает: – Вы-хо-ди! Вы-хо-ди! Вы-хо-ди!

– Кто там? – откликаюсь я, но скандирование продолжается.

Я вылезаю из ванны. На полу плитка, черно-белые квадраты по диагонали. Пол влажный, я поскальзываюсь, чувствую, что падаю, ноги неудержимо разъезжаются. Я шлепаюсь на пол, уцепившись за штору, которая накрывает меня сверху. Падая, я ударяюсь головой о раковину. И кричу от страха:

– На помощь!

Тут я проснулась по-настоящему. Кто-то другой звал меня из-за двери:

– Кристин! Крис! Что случилось?

С облегчением я узнала голос Бена и поняла, что задремала. Я открыла глаза. Я все так же лежала в ванне, рядом на стуле – стопка моих вещей, синяя плитка, зеркало на стене, обрамленное фотоколлажем о моей жизни.

– Ничего, – ответила я. – Все в порядке. Я задремала и увидела кошмар.


Я вышла, потом мы пообедали, и я пошла спать. Я хотела записать, зафиксировать увиденное, пока все не кануло в небытие. Я боялась, что не успею закончить до того, как Бен поднимется в спальню.

Но что мне было делать? Сегодня я потратила много времени на дневник. Бен может что-то заподозрить, задуматься, чем это я все время занимаюсь наверху в одиночестве. Я говорю ему одно и то же, что устала, что мне надо отдохнуть, и пока он мне верит.

Не скажу, что совсем не чувствую себя виноватой. Я слышала, как днем он тихо ходил по дому, осторожно открывая и закрывая двери, чтобы не разбудить меня, а я тем временем сидела над дневником, лихорадочно записывая свои мысли. Но выбора у меня не было. Мне надо все фиксировать. Мне кажется, сейчас это важнее всего остального, ведь иначе я просто забуду все «новости» навсегда. Все-таки мне придется что-то придумать, чтобы вернуться к дневнику.

– Я хочу сегодня спать в другой комнате, – сказала я Бену позже. – Побыть одна. Ты не обидишься?

Он ответил, что не обидится и что непременно зайдет ко мне утром удостовериться, что все в порядке, и поцеловал, пожелав спокойной ночи. Я слышу, как он выключил телевизор, потом повернул ключ во входной двери. Запер нас. Точно. Бродить по улицам мне не стоит. В моем-то состоянии.

Страшно даже подумать, что совсем скоро, уснув, я напрочь забуду все, что касается моего сына. Воспоминания о нем казались, да и сейчас кажутся, такими яркими, живыми! Я помнила о нем, даже когда очнулась в ванне. Неужели более продолжительный сон способен все это уничтожить?! Хотя Бен и доктор Нэш уверяют меня, что именно так и случится.

Надеюсь ли я, что они ошибаются? Ведь каждый день я вспоминаю все больше, просыпаюсь, все яснее понимая, кто я такая. Возможно, все идет по нарастающей и ведение дневника пробуждает полустертые воспоминания.

Возможно, именно сегодняшний день станет тем самым прорывом, о котором я буду вспоминать потом всю жизнь. А вдруг?

Но я очень устала. Скоро я уже закончу, спрячу дневник, выключу свет, лягу спать и буду молиться, чтобы утром проснуться и помнить своего сына.

Четверг, 15 ноября

Я была в ванной. Не знаю, сколько времени. Просто стояла и смотрела на фотографии, где мы с Беном радостно улыбаемся, где нас должно было быть трое. Смотрела так пристально, словно ждала: вот-вот появится, обретет очертания фигура Адама. Но увы. Он оставался невидимкой.

Я проснулась, не помня о нем. Хуже того, мне казалось, что материнство, неизвестное, волнующее, у меня еще впереди. Даже когда я увидела в зеркале свое немолодое лицо, поняла, что я замужем и приближаюсь по возрасту к категории бабушек, даже после всех этих открытий я была потрясена записями в дневнике, о котором рассказал мне доктор Нэш. Я не ожидала, что, оказывается, я еще и мать. Что у меня был ребенок.

Я держала дневник в руках. И как только я прочла об этом, то сразу поверила. Да, у меня был ребенок. Я чувствовала, как будто он здесь, рядом… я чувствовала его кожей. Я перечитывала эти страницы, стараясь запомнить наизусть.

И вот выясняется, что он мертв. Я не могу в это поверить. Невозможно! Сердце мое отказывалось принимать этот факт, хотя умом я понимала, что все правда. Мне стало нехорошо. К горлу подкатила тошнота, и у меня перед глазами все поплыло. Я поняла, что еще немного, и я рухну на пол. Дневник соскользнул с моих колен, я вскрикнула, словно от боли. Справившись с паникой, я бросилась к двери, прочь из спальни.

Я вошла в ванную, чтобы снова взглянуть на фотографии, где должен был быть он. Я была в отчаянии, совершенно не представляя, как себя вести, когда вернется Бен. Наверное, он войдет, поцелует меня, потом станет готовить обед. Мы будем смотреть телевизор или заниматься тем, чем мы обычно заполняем вечер, и все это время мне придется притворяться, что я не подозреваю о смерти нашего сына. Затем мы ляжем с ним в постель, и возможно…

Нет, это было невыносимо! Я уже не владела собой. Не понимала, что я делаю. Я бросилась к фотографиям и стала срывать их со стены. Кажется, прошло не больше секунды. Но все кончено. Обрывки фотографий у меня в руках, на полу, в унитазе.

Я взяла дневник и убрала его в сумку. В кошельке было пусто, и я взяла одну из двадцатифунтовых купюр, которые, как я прочитала на внутренней обложке дневника, лежали за часами на камине. И выскочила из дому, понятия не имея, куда направляюсь. Я хотела увидеться с доктором Нэшем, но ведь я не знала, где его офис, а если бы и знала, то понятия не имела, как туда добраться. Я была растеряна. Я была одна. И я побежала.

На перекрестке я повернула налево, в сторону парка. День был солнечный. Припаркованные машины и лужицы, оставшиеся после утренней грозы, блестели на солнце, словно зеркала, но было холодно. От выдоха образовывалось облачко. Я плотнее запахнула пальто, натянула шарф до ушей и прибавила шагу. Листья падали с деревьев, носились по ветру, скапливались темной кучкой на решетках водостоков.

Я сошла с тротуара. Визг тормозов. Машина резко остановилась. Мужик беззвучно прокричал за лобовым стеклом:

– Куда ты лезешь?! Дура ненормальная!

Я подняла голову. Я стою посреди дороги, передо мной машина, водитель в ярости. Я мгновенно представила, как в меня врезается металл, как я, скорчившись, поскальзываюсь, взлетаю и с размаху ударяюсь о капот, падаю под колеса, кровавый труп, все, конец бессмысленной жизни.

Неужели все могло закончиться так просто? Вторая авария завершит начатое при той давней, первой? Мне и так кажется, что я мертва уже двадцать лет, но неужели все идет именно к такому концу?

Кто пожалеет обо мне? Мой муж. Мой доктор. Впрочем, для него я лишь пациентка. И больше никто. Неужели круг близких людей так невелик? Неужели все друзья постепенно покинули меня? Значит, когда я умру, обо мне очень скоро забудут.

Я посмотрела на мужчину за рулем машины. Вот такой же человек, как он, сбил меня тогда. Лишил всего. Лишил самой себя. А сам жив, и ему хоть бы хны.

Ну уж нет! Время еще не пришло. Как бы мне ни было суждено умереть, так я не желаю. Я подумала о моем романе. О ребенке, которого вырастила. И о вечеринке под звуки фейерверка, где мы были с моей лучшей подругой, боже, как давно. Мне еще есть что вспоминать. Мне предстоит многое узнать. Прежде всего, правду о самой себе.

Одними губами я произнесла «извините», перебежала дорогу и дальше через ворота – в парк.


Там, посреди большой лужайки, стоял павильон. Кафе. Я вошла, взяла кофе и присела на скамейку, обхватив бумажный стаканчик обеими ладонями, чтобы согреться. Напротив была детская площадка. Горка, качели, карусель. Маленький мальчик сидел на деревянной божьей коровке на толстой пружине и раскачивался взад-вперед, облизывая мороженое, несмотря на холод.

В мозгу вспыхнуло видение: я в детстве играю на такой же площадке с другой девочкой. Вот мы карабкаемся по лесенке в деревянный домик, чтобы с ветерком скатиться оттуда по металлической горке. Тогда она казалась ужасно высокой, а сейчас я с улыбкой понимаю, что она не намного выше моего нынешнего роста. Мы испачкались с ног до головы, мамы ругаются, и мы мчимся домой, прижимая к груди пачку жвачки или пакет с ярко-оранжевыми чипсами.

Это воспоминание? Или мое воображение?

Я смотрела на мальчика. Он был один. Казалось, в парке больше никого, только мы с ним под затянутым тучами небом. Я хлебнула кофе.

– Эй! – крикнул мальчик. – Тетя!

Я вскинула голову, потом снова опустила.

– Э-эй! – крикнул он уже громче. – Тетя, помоги! Покрути меня! – Он встал с качелей и подошел к карусели. – Покрути меня! – потребовал он.

Он попытался сам толкнуть всю конструкцию, но, несмотря на видимые усилия – бедняжка побагровел от натуги, – она едва сдвинулась с места. Он оставил попытки, ужасно огорченный.

– Ну пожалуйста!

– Подожди немного, малыш, – сказала я.

Я глотнула еще кофе. Пожалуй, посижу здесь, подожду, пока не придет его мать. Присмотрю за мальчиком.

Он забрался на карусель и шаг за шагом дошел до самого центра.

– Ну покрути меня! – опять крикнул он, но уже тише, умоляющим голосом.

Я пожалела, что пришла сюда и что не могу накричать на него. Я сейчас чувствовала себя вне этого мира. Не принадлежащей ему. Даже опасной. Я все думала о фотографиях, которые сорвала со стены в ванной и разбросала по полу. Я пришла сюда, чтобы побыть одна. А тут он.

Я взглянула на мальчика. Он снова подошел к краю платформы и попытался раскрутить карусель, отталкиваясь ножкой, но та едва касалась земли. Он выглядел таким хрупким, беспомощным. И я подошла к нему.

– Подтолкни меня! – крикнул он.

Я поставила стаканчик на землю и улыбнулась:

– Ну, держись! – Я легла всем телом на перекладину.

Конструкция оказалась тяжеленной, но все же стала поддаваться, и я двинулась по кругу, постепенно разгоняя ее.

– Поехали! – крикнула я и присела на край платформы.

Мальчик счастливо улыбался, вцепившись в поручень изо всех сил, хотя мы крутились не на такой уж большой скорости. Руки у него замерзли, даже посинели. На нем были слишком легкая для такой погоды зеленая курточка и джинсы, подвернутые внизу. Интересно, кто это отпустил его гулять без перчаток, шарфа и шапки?

– Где твоя мама? – спросила я, но он лишь пожал плечами. – А папа?

– Не знаю, – ответил мальчик. – Мама сказала, что папа нас бросил. Что он нас больше не любит.

Я посмотрела ему в лицо. Он произнес это без намека на обиду, без нотки грусти. Для него это была просто констатация факта. На секунду мне показалось, что карусель стоит на месте, что, наоборот, это мир вращается вокруг нас.

– Но я уверена, что мама-то тебя любит.

Он помолчал, а потом произнес:

– Иногда.

– А иногда, получается, нет?

Молчание.

– Кажется, нет.

У меня затрепетало сердце, как будто наступил какой-то поворотный момент. Момент истины.

– Она так говорит. Иногда.

– Это грустно.

Мимо пронеслась скамейка, на которой я только что сидела. И еще раз. Мы крутились, крутились, крутились.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Алфи.

Мы уже начали замедляться, мир за его спиной принимал привычные очертания. Я опустила ногу и оттолкнулась от земли, снова раскручивая карусель. Я еле слышно произнесла его имя. Алфи.

– Иногда мама говорит, что, если бы я жил в другом месте, ей было бы лучше, – сказал он.

– Она, наверное, так шутит? – спросила я.

Мальчик пожал плечами.

Мое тело было как натянутая струна. Я уже видела, как спрашиваю его: мальчик, хочешь пойти со мной? Домой. Будешь жить у меня. Представила, как просияет его лицо, хотя, конечно, ему запрещают ходить куда-то с чужими. «Но я-то не чужая», – скажу я. Я подниму его – тяжелого, пахнущего сладко-сладко, шоколадом, а потом мы пойдем в кафе. «Какой хочешь сок?» Он попросит яблочный. Я куплю ему сок, сладости, и мы уйдем из парка вместе. Всю дорогу он будет держать меня за руку, и так мы дойдем до нашего с Беном дома, а вечером я мелко нарежу ему мясо и сделаю картофельное пюре, а потом, когда он уже наденет пижаму, прочитаю ему сказку, а когда он заснет, заботливо подоткну его одеяло и легонько поцелую в макушку. А назавтра…

Завтра? Для меня не существует завтра. Как не существует и вчера.

– Мама! – вдруг крикнул мальчик.

Вся в мечтах, я на секунду подумала, что он зовет меня, но он спрыгнул с карусели и помчался к кафе.

– Алфи! – позвала я, но тут увидела, что к нам приближается женщина, держа в каждой руке по пластиковому стаканчику.

Когда мальчик подбежал ближе, она наклонилась к нему, а он прильнул к ней.

– Все в порядке, Тигренок? – спросила мать и подняла взгляд вверх – на меня. Ее глаза сузились, скулы напряглись.

Мне захотелось крикнуть: я ничего не сделала, отвяжитесь от меня!

Но я не стала. Я отвела взгляд и, когда мать с мальчиком пошли прочь, слезла с карусели. Небо уже темнело, приобретая глубокий синий цвет. Я села на скамейку. Я не знала, который час и сколько времени я здесь провела. Я только знала, что не хочу идти домой, пока не могу. Я не вынесу встречи с Беном. Не смогу делать вид, что ничего не знаю об Адаме и не подозреваю, что у меня был ребенок. Вдруг меня посетила мысль открыться ему. Рассказать все – про дневник, про доктора Нэша. Но я запретила себе об этом думать. Я не хотела возвращаться домой, но мне больше некуда было идти.

Я встала и пошла вперед под стремительно темнеющим небом.


В доме было темно. Открывая дверь, я не знала, чего ждать. Бен, должно быть, в панике. Он собирался вернуться к пяти. Я представляла, как он ходит туда-сюда по гостиной, нервно курит – это я нафантазировала, ведь я не видела утром, чтобы Бен курил, – а может, он ездит по всему городу, высматривая меня на улицах. Я уже представляла, как армия полицейских и волонтеров ходит от дома к дому, показывая людям мою переснятую фотографию, и мне стало неловко. Я сказала себе, что, несмотря на проблемы с памятью, я все-таки не ребенок и я не пропала без вести, по крайней мере пока, но все же шла к дому с намерением извиниться.

Войдя, я крикнула:

– Бен!

Ответа не было, но я если не услышала, то почувствовала чье-то присутствие. Скрип пола где-то надо мной, легчайшее нарушение покоя абсолютно пустого дома. Я снова крикнула, на этот раз громче:

– Бен!

– Кристин? – раздался его голос, почему-то слабый, надтреснутый.

– Бен, это я. Я вернулась.

Он появился на самом верху лестницы. Казалось, он только что проснулся. Он был в той же одежде, в которой ушел утром на работу, только рубашка здорово помялась и не была заправлена в брюки, волосы наэлектризовались и торчали во все стороны, подчеркивая его потерянность и в то же время легкую комичность. В мозгу вспыхнула картинка: уроки физики, генератор Ван де Граафа – но мимолетно.

Он начал спускаться:

– Крис, ты пришла!

– Я… Мне нужно было выйти подышать, – промямлила я.

– Слава богу! – Он спустился, подошел ко мне и взял за руку, нет, прямо схватил, словно хотел убедиться, что я – настоящая. – Слава богу!

Он смотрел на меня вытаращенными глазами. В полутьме коридора они поблескивали, как будто он только что плакал. Как он меня любит! – подумала я. И еще больше почувствовала себя виноватой.

– Прости меня. Я не хотела…

– Не будем говорить об этом, ладно? – перебил он меня и прижал мои пальцы к своим губам.

Лицо его изменилось и теперь выражало счастье и удовольствие. Ни следа недавней изнуренности. Он поцеловал меня.

– Но…

– Ты вернулась, и это главное! – Он включил верхний свет и кое-как пригладил волосы.

– Значит, говоришь, хотела подышать? – спросил он, заправляя рубашку. – Тогда мы можем куда-нибудь сходить, что скажешь?

– Даже не знаю. Я так…

– Кристин, ну пожалуйста, тебе надо проветриться!

– Бен, прости, но мне не хочется.

– Прошу тебя! – Он снова взял меня за руку и нежно сжал ее. – Для меня это так важно! – Он взял меня за другую руку и свел мои ладони вместе. – Не помню, говорил ли я тебе утром. У меня сегодня день рождения.


Разве я могла возразить? Я не хотела никуда идти. С другой стороны, я вообще ничего не хотела. Я сказала Бену, что, раз он просит, я пойду, только немного полежу и пойму, хватит ли у меня сил. Я поднялась наверх. Его поведение меня смутило. Он казался ужасно расстроенным, но как только увидел меня живую и здоровую, то словно забыл обо всем. Неужели он так меня любит? Неужели настолько доверяет, что главное для него – моя безопасность, а где я была, не важно?

Я вошла в ванную. Может, он не видел разбросанных по полу фотографий и действительно считал, что я пошла погулять. Я еще успею скрыть «следы преступления». Скрыть свой гнев. Свое горе.

Я закрыла за собой дверь, заперла ее и включила свет. Пол был девственно-чист. А вокруг зеркала висели фотографии, аккуратно разглаженные, в идеальном порядке.

Я крикнула, что буду готова через полчаса. Потом села в спальне и торопливо все это записала.

Пятница, 16 ноября

Я не знаю, что было дальше. Что произошло после того, как Бен сообщил, что у него день рождения. После того, как я поднялась наверх и обнаружила фотографии, расположенные, как раньше, ведь утром я сорвала и смяла их? Не знаю. Наверное, я приняла душ, переоделась, мы сходили поужинать, может быть, в кино. Я ничего не записала, поэтому ничего не помню, хотя это было всего несколько часов назад. И если не спрошу Бена, то уже никогда не вспомню. Я чувствую, что схожу с ума.


Сегодня утром, очень рано, я проснулась рядом с ним. С незнакомцем. В комнате было темно, тихо. Я лежала, леденея от страха, не зная ни кто я, ни где я. И думала только об одном: надо спасаться, бежать. Но я не двигалась. Казалось, мое сознание подобно пустому дуплу, но потом на поверхность всплыли слова. Бен. Муж. Память. Авария. Смерть. Сын.

Адам.

Эти слова будто повисли в пространстве, то приближаясь, то отдаляясь. Но я не понимала связи между ними. Не понимала, что они означают. Слова вертелись по кругу, как мантра, отдаваясь эхом, и вдруг я вспомнила сон, от которого, видимо, и проснулась.

Я была в комнате, в постели, не одна. Я обнимала мужчину. Он лежал на мне, тяжелый, с широкой спиной. Я чувствовала себя так необычно, странно, голова в облаках, тело, наоборот, отяжелевшее, пространство вокруг словно покачивалось, а когда я открыла глаза и посмотрела наверх, потолок неясно колебался.

Я не знала, кто он, – наши лица были слишком близко, чтобы я могла разглядеть его, зато поразительно остро все чувствовала, даже волоски на его груди, которые щекотали мои обнаженные груди. И вкус во рту: густой, сладкий. Он целовал меня. Грубо, настойчиво. Я хотела, чтобы он прекратил, но не говорила. «Я люблю тебя», – прошептал он, зарывшись лицом в мои волосы. Я точно знала, что хочу что-то сказать, хотя еще не знала, что именно, но не могла понять, как это делается. Связи между мозгом и речью как будто не было; и вот я лежала, а он целовал меня и что-то шептал мне в волосы. Я вспомнила, что одновременно хотела и не хотела, чтобы он остановился, что, когда он начал целовать меня, я сказала себе, что не буду с ним спать, но его рука уверенно прошлась по изгибу моей спины к ягодицам, и я не отвела ее. И потом, когда он залез мне под блузку и стал ласкать меня, я думала: «Да, да, пусть все идет, как идет – пока я этого хочу. Я не отталкиваю тебя, потому что мне нравится. Потому что твоя рука на моей груди так горяча, потому что все мое тело вздрагивает от удовольствия. Потому что первый раз в жизни я чувствую себя женщиной. Но спать я с тобой не буду. Не сегодня. Хорошо, мы дошли до этого, но черты я не переступлю». Потом он снял с меня блузку, расстегнул лифчик и стал ласкать мою грудь уже не рукой, а ртом, а я все еще думала, что остановлю его прямо сейчас. Я почти произнесла «нет», слово уже созрело во мне, но в этот момент он подтолкнул меня к кровати, стал снимать трусики, и «нет» прозвучало измененным до неузнаваемости, почти забытым звуком подлинного наслаждения.

Я что-то почувствовала между колен. Твердое. «Я люблю тебя», – снова прошептал он. Я поняла, что своим коленом он пытается раздвинуть мне ноги. Я не хотела этого, но в то же время знала, что это неизбежно, что все зашло слишком далеко, и чувствовала, что шансы сказать «нет», прекратить это стремительно тают. Теперь у меня не было выбора. Если я хотела его, когда он расстегивал и снимал брюки, неловко стягивал с себя трусы, то и сейчас, лежа под ним, я, видимо, должна безумно желать продолжения.

Я попыталась успокоиться. Он выгнулся вверх и застонал – низкий, рокочущий звук, который зародился словно в самом нутре, – и я наконец увидела его лицо. Я не узнала его во сне, но другой частью мозга я знала, что это Бен. «Я люблю тебя», – сказал он, и я понимала, что должна что-то ответить, ведь это мой муж, хотя мне и казалось, что мы познакомились только сегодня утром. Я могла остановить его. И была уверена, что он остановится.

– Бен, я…

Он закрыл мне рот влажным поцелуем и резко вошел в меня. Больно. И так хорошо. Между болью и наслаждением уже не было грани. Я крепко обнимала его за спину, мокрую от пота, и старалась открыться ему навстречу, получить удовольствие от этого, а когда поняла, что не могу, то просто отрешилась от ощущений. Сама напросилась, подумала я, и тут же: я его не просила. Можно ли одновременно страстно желать и бояться чего-то? Бывает ли вожделение неотделимо от страха?

Я закрыла глаза. И увидела лицо мужчины. Темные волосы, борода. Вниз через щеку шрам. Лицо казалось знакомым, хотя я не понимала, кто это. Но когда его улыбка стала медленно превращаться в гримасу, я закричала во сне. Я проснулась и поняла, что лежу в своей постели, что рядом Бен и что я понятия не имею, где нахожусь.

Я вскочила с кровати. Пойти в ванную? Сбежать отсюда? Я не знала, куда мне идти, что делать. Если бы я вспомнила, то, конечно, сразу бросилась бы к шкафу, как можно тише открыла бы дверцу и достала бы коробку с моим дневником. Но я еще про него не знала. Поэтому я спустилась. Входная дверь была заперта. Через матовое стекло пробивался свет луны. Я поняла, что я совершенно голая.

Я села на нижнюю ступеньку лестницы. Начало светать, и прихожая постепенно окрасилась из темно-синего в оранжевый. Я ничего не понимала. И меньше всего – свой сон. Он был слишком реальным, и проснулась я в той же самой спальне, с мужчиной, которого не ожидала увидеть.

Сейчас, после того как я прочла свой дневник, о котором мне сообщил по телефону доктор Нэш, у меня возникла мысль. Может, это было воспоминание? Воспоминание, от которого я бежала прошлой ночью?

Не знаю. Если оно подлинное, то это признак какого-то прогресса. Но оно означает также, что Бен практически принудил меня, хуже того, когда мы занимались любовью, я увидела образ незнакомого бородатого мужчины со шрамом на щеке. Из всех возможных вариантов толкования этот кажется самым пугающим.

Но возможно, это полная ерунда. Просто сон. Пусть кошмарный. Бен действительно любит меня, а мужчины с бородой никогда не было.

Но как же мне узнать, где правда?


Позже в этот день мы встретились с доктором Нэшем. Пока стояли на светофоре, он барабанил пальцами по рулю, немного не попадая в такт песни, раздававшейся из колонок, – какая-то попса, мне незнакомая, и слава богу, – а я смотрела вперед. Я позвонила ему утром, сразу же как дочитала дневник и записала в него свой сон, который, возможно, является воспоминанием. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Знание того, что я – мать, я воспринимала как маленький надрез в ткани моей жизни, который грозил разрастись в гигантскую прореху и разодрать все к чертовой матери. Доктор Нэш предложил, чтобы мы перенесли нашу еженедельную встречу на сегодня. И попросил принести с собой дневник. Я не сказала ему, что меня тревожит, хотела, чтобы мы сначала попали к нему в офис. Но теперь не была уверена, что признаюсь.

Загорелся зеленый. Доктор перестал барабанить и нажал на газ.

– Почему Бен не рассказал мне про Адама? – Я сама не ожидала, что заговорю. – Не могу понять. Ну почему?

Нэш взглянул на меня, но промолчал. Мы проехали еще немного. На задней панели машины, которая ехала перед нами, игрушечная собачка смешно кивала при движении, а за ней виднелась светловолосая детская головка. Мне вспомнился Алфи.

Доктор Нэш прокашлялся:

– Расскажите, что произошло.

Значит, это действительно правда! В глубине души я надеялась, что он скажет: не понял, о чем это вы? Но как только я сама произнесла: Адам, то поняла, насколько зыбкой и наивной была эта надежда. Я чувствовала, что Адам реален. Он существует, пусть только во мне, в моем сознании, занимая его почти целиком, в отличие от других людей. Бена, доктора Нэша. Даже меня самой.

Я разозлилась. Значит, все это время он знал!

– И вы тоже. Вы ведь принесли мне мой роман. Так почему же ничего не сказали про Адама?

– Кристин, расскажите, что произошло, – повторил он.

Я продолжала смотреть вперед.

– Я кое-что вспомнила.

Он быстро посмотрел на меня:

– Вот как? – (Я молчала.) – Кристин. Я хочу вам помочь.

И я описала ему свой сон:

– Это было позавчера. После того, как вы отдали мне мою книгу. Я рассматривала фотографию, которую вы вложили, и внезапно вспомнила день, когда ее снимали. Не знаю почему. Воспоминания нахлынули, как цунами. Я вспомнила, что была тогда беременна. – (Он молчал.) – Так вы знали? Знали про Адама?

Он заговорил. Медленно.

– Да. Конечно знал. Из вашей истории болезни. Он был совсем маленький, когда вы потеряли память. – (Пауза.) – Кроме того, мы с вами о нем уже говорили.

От этих слов я похолодела. Я вся дрожала, хотя в машине было душно. Я понимала, что, возможно, и раньше вспоминала про Адама, но подтверждение моей догадки – что я проходила через все это раньше, а значит, буду проходить еще не раз – потрясло меня.

Видимо, он почувствовал мое ошеломление.

– Да, пару недель назад вы рассказали мне, что встретили на улице ребенка. Маленького мальчика. Поначалу у вас возникло впечатление, что вы его знаете, что он потерялся, но теперь вернется домой. И что вы его мать. А потом вы вспомнили. Рассказали все Бену, и он рассказал вам про Адама. А позже в тот же день вы пересказали все мне.

Ничего этого я не помнила. Мне пришлось напомнить себе: эй, он говорит не о ком-то постороннем – речь о тебе самой!

– Но с тех пор вы мне о нем не напоминали?

– Нет. – Он вздохнул.

И тут я вспомнила кое-что из дневника: фотографии, которые мне показывали на сканировании.

– Но я видела его снимки! – воскликнула я. – Когда лежала под сканером! Там был он!

– Да, – подтвердил доктор Нэш. – Это были снимки из вашей истории болезни.

– Но вы тогда ничего мне не сказали! Почему, объясните же?

– Кристин, вы должны понять, что я не могу начинать каждую нашу встречу с рассказа о фактах, которые известны мне, но неизвестны вам. К тому же в данном случае я решил, что это знание не пойдет вам на пользу.

– Не пойдет на пользу?

– Вот именно. Я знал, что вы страшно расстроитесь, узнав, что у вас был ребенок, но вы забыли об этом.

Мы въехали на подземную парковку. Приятный дневной свет постепенно сменился ярким электрическим, запахло бензином и бетоном. Я подумала: интересно, о чем еще он решил не сообщать мне из соображений этики, сколько таких «бомб замедленного действия» еще сидит в моем подсознании?

– Скажите, у меня были…

– Нет, – перебил он. – Адам был вашим единственным ребенком.

Он употребил прошедшее время. Значит, знал и о том, что Адам мертв. Я не хотела задавать этот вопрос, но чувствовала, что должна.

– Вы знаете, что его убили?

Доктор поставил машину на место, выключил двигатель. На парковке царил полумрак, перемежающийся островками слепящего света ламп. Слышно было лишь хлопанье дверей, мерное рокотание лифта. На секунду я поверила, что не все потеряно. Что Адам все-таки жив. Эта идея пришла как озарение. Ведь существование Адама стало для меня реальным сразу, как только я прочла о нем в своем дневнике. А его смерть я не чувствовала. Я пыталась представить его или вспомнить, что ощутила, когда узнала о его смерти, но не могла. Было в этом что-то неверное. Горе должно было поглотить меня. Каждый день после этого должен был наполниться постоянной болью, тоской, ощущением, что часть меня умерла и я никогда не буду той, что прежде. Я не сомневалась, что моя любовь к сыну была столь сильной, что я не смогла бы остаться равнодушной к потере. Если бы он действительно умер, то, я уверена, горе победило бы амнезию.

Я осознала, что совсем не доверяю мужу. Я не верю, что мой сын мертв. Пару секунд я смутно ощущала чуть ли не счастье, но наконец доктор Нэш заговорил:

– Да. Я знаю об этом.

Радость лопнула во мне, словно мыльный пузырь, превратившись в отчаяние. Хуже, чем отчаяние. Нечто разрушительное, отдававшееся болью во всем теле.

– Как?! – только и произнесла я.

Доктор рассказал мне ту же историю, что и Бен. Адам пошел в армию. Взорвалась мина. Я слушала, думая об одном: только бы не зареветь. Он закончил, мы оба молчали, подавленные, а потом он накрыл мою руку своей.

– Кристин, – нежно произнес он, – мне так жаль.

Я не знала, что сказать. Взглянула на него. Он весь подался ко мне. Я посмотрела на его руку, лежавшую на моей, покрытой мелкими морщинками. Представила, как он придет домой. Станет играть с котенком или щенком. Вернется в нормальную жизнь.

– Муж никогда не говорит мне об Адаме. И держит все его фотографии в металлической коробке. В моих же интересах. – (Доктор Нэш молчал.) – Почему он так поступает?

Доктор посмотрел в окно. Я тоже посмотрела и увидела слово «сука», написанное на стене напротив.

– Позвольте встречный вопрос. А как вы сами считаете?

Я задумалась. Пыталась вообразить самые разные причины поведения Бена. Чтобы контролировать меня? Иметь надо мной власть? Ему нравится лишать меня того, что дало бы мне ощущение цельности? Но это были сомнительные версии. И я осталась один на один с простейшим объяснением.

– Думаю, ему так легче. Если я не помню, то он и не говорит.

– Почему же ему легче?

– Потому что иначе я впадаю в отчаяние! Представляю, какой это был бы кошмар: каждый день рассказывать не только, что у меня был ребенок, но и что я потеряла его. Да еще в такой дикой ситуации.

– Есть ли другие причины, по-вашему?

Я помолчала, и наконец до меня дошло.

– Для него это тоже тяжело. Он ведь отец Адама, и конечно… – Я подумала про себя: ведь ему приходится справляться не только с моим, но и с собственным горем.

– Кристин, вам очень тяжело, – произнес доктор, – но вы должны понять, что Бену тоже непросто. Во многих отношениях даже сложнее. Похоже, он вас очень любит…

– …а я даже не помню о его существовании.

– Вот именно.

– Наверное, – вздохнула я, – когда-то я любила его, ведь я вышла за него замуж.

Доктор молчал. Я вспомнила, как проснулась сегодня утром рядом с незнакомцем, вспомнила фотографии, на которых мы с Беном вместе, вспомнила сон – или воспоминание? – от которого проснулась посреди ночи. Я подумала об Адаме, об Алфи, о том, что я сделала или хотела сделать. Мне стало страшно, словно я осознала, что у меня нет выхода, мой мозг хаотично прыгает от предмета к предмету в поисках свободы и избавления.

Мне надо держаться Бена, подумала я. Он сильный, надежный.

– В голове полный хаос, – сказала я. – Я просто раздавлена.

Нэш наконец повернулся ко мне:

– Я бы очень хотел как-то облегчить ваше состояние, Кристин.

По его виду казалось, что он говорит искренне, что он действительно готов на все ради меня. В его взгляде сквозила нежность, как и в его жесте, когда он накрыл мою руку своей, и здесь, в полумраке подземной парковки, я вдруг подумала: что будет, если я положу на его руку свою или придвинусь ближе, продолжая смотреть ему в глаза, чуть приоткрыв рот, прикоснусь к нему? Он потянется ко мне? Попытается поцеловать? И если да – как я отреагирую?

Или он сочтет меня идиоткой? В самом деле: этим утром, проснувшись, я полагала, что мне лет двадцать. Но это не так. На самом деле мне скоро пятьдесят! Да я почти гожусь ему в матери! Так что я просто взглянула на него. Он был абсолютно спокоен и прямо смотрел на меня. Он казался сильным. Он способен помочь мне. Вытащить меня.

Я уже хотела прервать молчание, хотя не знала, что сказать, но тут раздался приглушенный звонок телефона. Доктор Нэш не двинулся, только убрал свою руку, и я поняла, что звонит один из моих мобильников.

Я достала из сумки телефон. Это был не тот, что раскладывался, а тот, что дал мне мой муж. На экранчике появилось имя: Бен.

Увидев его имя, я вдруг осознала, как несправедлива к нему. Он ведь тоже очень страдает. Ему приходится жить с этим каждый день, но он не может даже поговорить со мной, не может получить поддержку от собственной жены.

Он делает все это из любви.

А я что? Сижу тут на стоянке с мужчиной, которого Бен, возможно, и не помнит. Я стала вспоминать снимки в альбоме, которые рассматривала сегодня утром. На всех мы с Беном вдвоем. Оба улыбаемся, такие счастливые. Влюбленные. Но если бы я сейчас оказалась дома и снова стала их разглядывать, то увидела бы только того, кого там нет: Адама. Но это другое; а на фотографиях мы выглядели так, словно для нас не существовало никого на свете.

Мы любили друг друга.

– Я позвоню ему попозже, – сказала я и убрала телефон в сумку.

Сегодня я все ему расскажу, подумала я. Про дневник. Про доктора Нэша. Про все.

Доктор Нэш прокашлялся:

– Ну что, поднимемся в мой кабинет? Начнем?

– Да, конечно, – сказала я, не глядя на него.


Я начала записывать это прямо в машине доктора Нэша по дороге домой. Бо́льшая часть трудночитаемая, почти каракули. Пока я писала, доктор Нэш молчал, но посматривал на меня, когда я останавливалась в поисках верного слова или фразы. Интересно, о чем он думал? Когда мы уходили из кабинета, он попросил разрешения сделать доклад о моем случае на конференции, в которой должен принять участие.

– В Женеве, – уточнил он, как мне показалось, с гордостью.

Я согласилась и тут же подумала: наверняка он захочет сделать копию моего дневника. В качестве материала для исследования.

Когда мы доехали до нашего дома, он попрощался и сказал:

– Меня удивило, что вы начали писать прямо в машине. Вы кажетесь очень… целеустремленной. Похоже, вы не хотите ничего упустить.

Я знала, что он имел в виду. Что это похоже на безумие. У меня идея фикс: записывать все, до конца.

Что ж, так и есть. Войдя в дом, я сразу села и дописала все за кухонным столом, закрыла дневник, убрала его в тайник и начала неторопливо раздеваться. Бен оставил сообщение на автоответчике: Давай сходим куда-нибудь вечером. Пообедаем. Сегодня же пятница!

Я сняла синие льняные брюки, которые утром обнаружила в шкафу. Потом бледно-голубую блузку, которая, как мне показалось, подходит к ним лучше всего. Меня кое-что смущало. Во время сеанса я давала дневник доктору Нэшу – он попросил меня об этом как раз перед тем, как упомянуть о конференции. И теперь я подумала, может, поэтому он и попросил.

– Это же замечательно! – закончив читать, воскликнул он. – Просто отлично! Кристин, вы вспоминаете все больше и больше. К вам возвращаются воспоминания. И будут возвращаться все чаще… Вам есть чему радоваться!

Но я не чувствовала радости. Я была в недоумении. Это я с ним флиртовала или он со мной? Он первый накрыл мою руку своей, но я не возразила и не попыталась освободиться.

– Вы непременно должны продолжать записывать, – сказал доктор Нэш, возвращая мне дневник, и я пообещала, что буду.

Теперь, в спальне, я пытаюсь убедить себя, что ничего плохого не делаю. И все же мне стыдно. Потому что я испытала удовольствие. Его внимание, чувство близости. На миг, позабыв о том, что происходит вокруг, я испытала краткий всплеск радости. Я почувствовала себя привлекательной. Желанной.

Я подошла к ящику с бельем. Из глубины я извлекла комплект: черные шелковые трусики и лифчик. Надела их – я знала, что это мои вещи, знала, но не чувствовала – и непрестанно размышляла о своем дневнике, спрятанном в шкафу. Что подумает Бен, если найдет его? Если прочтет все, о чем я писала и что пережила? Поймет ли он?

Я подошла к зеркалу. «Поймет! – сказала я себе. – Должен понять». Я стояла и изучала свое тело, глазами и на ощупь. Я исследовала его, проводя пальцами по всем изгибам и впадинам, словно оно было для меня открытием. Даром. Который надо обрести заново.

Не знаю, сколько времени я так стояла. Время для меня тянется бесконечно, почти бессмысленно. Десятки лет миновали, не оставив и следа. Минуты вообще не в счет. Бой часов внизу был единственным признаком того, что время течет. Я смотрела на свое тело, на отяжелевшие бедра и ягодицы, на темные волосы на ногах, под мышками. В ванной я нашла бритву, намылила ноги и провела холодным лезвием по коже. Я наверняка делала это и раньше, причем сотни раз, и все же это был очень странный ритуал, даже смешной. Брея колено, я порезалась – укол боли, а затем алая струйка, которая проделала извилистую дорожку, а потом потекла вниз по ноге. Я тронула ее пальцем, размазав кровь, словно сладкую патоку, и поднесла к губам. Вкус мыла и нагретого железа. Я еще чуть-чуть посмотрела, как течет кровь по моей гладкой ноге, потом промокнула ее влажной салфеткой.

Вернувшись в спальню, я натянула чулки. Надела черное облегающее платье. Вынула из шкатулки с украшениями золотую цепочку и серьги. Затем села перед туалетным столиком, накрасилась, завила волосы, брызнула лаком. Брызнула духами на запястья и за ушами. И все это время какое-то воспоминание силилось всплыть на поверхность. Словно со стороны я наблюдала, как натягиваю чулки, пристегиваю их к поясу, застегиваю лифчик, но не здесь, а когда-то давно, в другой комнате. В ней тихо. Лишь приятно играет музыка. Я слышу голоса, где-то хлопают двери, раздается приглушенный уличный шум. Я уверена в себе и довольна. Поворачиваюсь к зеркалу и вглядываюсь в свое отражение в мерцании свечей. Неплохо, думаю я. Даже очень неплохо.

На этом воспоминание обрывалось. Оно притаилось где-то совсем близко, я даже могла разглядеть детали, выхватить какие-то образы, краткие моменты, но дальше дело не шло. Я увидела на прикроватном столике бутылку шампанского и два бокала. А на кровати букет цветов и открытку. Я поняла, что нахожусь в номере отеля, одна, и жду мужчину, которого люблю. Вот я услышала стук в дверь, поднялась, подошла к двери… Но тут все обрывается, словно я смотрела телевизор, и вдруг изображение исчезло. Я огляделась и снова увидела свою спальню. Хотя женщина, которая смотрела на меня из зеркала, казалась незнакомкой, а макияж и сбрызнутая лаком прическа делали это чувство отчуждения еще сильнее, чем обычно. Я ощущала, что готова. К чему, я до конца не осознавала, но была готова. Я спустилась в гостиную и стала ждать мужа, мужчину, за которого вышла замуж. Которого любила.

Люблю, напомнила я себе. Я его люблю.

Я услышала, как в двери повернулся ключ, шарканье подошв по коврику. Что это, свист? Или звук моего дыхания, тяжелый, прерывистый?

Раздался голос:

– Кристин! Кристин, все в порядке?

– Да, – ответила я. – Я здесь.

Он прокашлялся, повесил куртку на вешалку, поставил на пол свой портфель. Потом громко сказал:

– Все в порядке, дорогая? Я звонил тебе днем, оставил сообщение.

Заскрипели ступеньки. На миг мне показалось, что он пройдет сразу в ванную, или в свою комнату, или к себе в кабинет, даже не заглянув ко мне, и я подумала: вот дурочка, разоделась тут в пух и прах в ожидании собственного мужа, которого знаешь сто лет. Мне захотелось снять это платье, смыть макияж и снова стать самой собой. Но тут я услышала, как он закряхтел, снимая ботинок, потом второй, и поняла, что он надевает тапочки. Ступенька снова скрипнула, и он вошел в комнату.

– Дорогая… – начал он и остановился, пробежал взглядом по моему лицу, потом по фигуре и посмотрел мне в глаза; я не понимала, что он думает. – О! – произнес он. – Ты выглядишь… – Он покачал головой.

– Вот нашла это платье, решила принарядиться. Сегодня же пятница, значит есть повод.

– Да, – сказал он, стоя в дверях. – Да, но…

– Так ты хочешь куда-нибудь пойти? – Я встала и подошла к нему. – Поцелуй меня.

Хотя я ничего такого не планировала, мне показалось, что сейчас это будет уместно, и я обвила его шею руками. От него пахло мылом, по́том, работой. И чем-то сладким вроде мела. В мозгу возникла картинка: я сижу на полу на коленях, мы с Адамом рисуем… Но все исчезло.

– Поцелуй меня, – повторила я.

Обеими руками он обнял меня за талию. Наши губы встретились. Сначала еле коснувшись. Так целуют на ночь или на прощание, на публике; дружеский поцелуй. Я не разжала рук, и он поцеловал меня еще раз. Точно так же.

– Поцелуй меня, Бен, – сказала я. – По-настоящему.


– Бен, – спросила я позже, – скажи, мы счастливы?

Мы сидели в ресторане, в котором уже бывали, – так сказал Бен, я, разумеется, этого не помнила. Стены увешаны фотографиями незнакомых мне людей, видимо местных знаменитостей, а в глубине зала печь для пиццы. Я взяла с тарелки, стоявшей передо мной, ломтик дыни. Не помню, чтобы я ее заказывала.

– Скажи, – начала я, – сколько лет мы с тобой женаты?

– Сейчас… Двадцать два года.

Звучит неправдоподобно. Так долго! Я вспомнила про свое мимолетное видение сегодня днем, пока собиралась. Цветы в гостиничном номере… Я могла ждать там только его.

– И мы счастливы?

Он положил вилку и сделал глоток сухого белого вина. За соседним столиком уселась семья. Пожилые родители и дочь лет двадцати.

Бен заговорил:

– Мы любим друг друга, если ты об этом. Я очень люблю тебя.

Вот он, момент. Самое время сказать в ответ: «И я тебя». Мужчины ведь всегда ждут ответа на свое признание.

Но что мне было делать? Передо мной сидел чужой человек. Любовь не может вспыхнуть за одни сутки, как бы сильно тебе этого ни хотелось.

– Я знаю, что ты меня не любишь, – продолжил он; я этого не ожидала и быстро взглянула на него. – Не переживай. Я ведь понимаю, каково тебе. Каково нам с тобой. Ты этого не помнишь, но у нас была большая любовь. Как в романах, понимаешь? Как у Ромео и Джульетты. – Он рассмеялся, но это вышло неловко. – Я любил тебя, а ты меня. Мы были счастливы, Кристин. Очень счастливы.

– До несчастного случая.

Он вздрогнул. Может, я сказала лишнее? Я прочитала про аварию и про то, что водитель скрылся, в своем дневнике, однако не помнила, когда он мне об этом рассказал. Но это не важно, я ведь сказала «несчастный случай» – самое туманное выражение. Я решила зря не беспокоиться.

– Да, – произнес он печально. – До этого дня мы были счастливы.

– А теперь?

– Теперь? Я бы хотел, чтобы все было по-другому, Кристин. Но я не считаю себя несчастным. Я люблю тебя. Больше мне никто не нужен.

А я? – подумала я. Я несчастна?

Я посмотрела вбок, на соседний столик. Папаша держал перед глазами очки и внимательно читал заламинированное меню, а мать поправила на девушке шапку и сняла с нее шарф. Та неподвижно сидела, уставившись в пространство, с приоткрытым ртом. Ее правая рука безвольно болталась под столом, от подбородка тянулась ниточка слюны. Мужчина заметил мой взгляд, и я быстро отвернулась, снова посмотрела на Бена, пытаясь сделать вид, что ничего не случилось. Хотя они, наверное, уже привыкли к таким, как будто случайным, взглядам.

– Как бы я хотела вспомнить все, что случилось, – вздохнула я.

– А что случилось? – спросил он. – В чем дело?

Я подумала о воспоминаниях, которые у меня появились. Они такие краткие и мимолетные. Все, они снова пропали, сгинули. Но я успела записать их в дневник. Я знаю, что они настоящие и до сих пор существуют, правда не знаю где. Затеряны во времени.

Я была уверена, что есть некий ключ, воспоминание, которое запустит весь механизм.

– Просто мне кажется, что если бы я вспомнила тот несчастный случай, то вспомнила бы и другие события. Возможно, не все, но многое. Например, нашу свадьбу, медовый месяц. Я совсем этого не помню. – Я пригубила вина и чуть было не произнесла вслух имя нашего сына, но вовремя сообразила, что Бен будет удивлен, откуда я об этом знаю. – Вот бы однажды проснуться и помнить, кто я. Это было бы уже что-то!

Бен поставил локти на стол и оперся подбородком на сплетенные пальцы.

– Врачи сказали, что этого не произойдет, – произнес он.

– Но ведь они не знают наверняка, верно? Они могут ошибаться.

– Не думаю.

Я опустила бокал на стол. Он был не прав! Он поверил, что все кончено, что мое прошлое утрачено навсегда. Может, именно сейчас надо рассказать ему о своих отрывочных воспоминаниях, о докторе Нэше, о моем дневнике, обо всем?

– А мне иногда кое-что вспоминается, – осторожно начала я; казалось, он был удивлен. – Память порой возвращается ко мне, понемногу.

Бен расцепил пальцы:

– Правда? Что же ты вспоминаешь?

– О, разные вещи. Иногда ничего конкретного. Какие-то ощущения, образы. Видения. Они похожи на сны, но слишком реальны для пустых фантазий. Думаю, это воспоминания.

Я замолчала, ожидая, что он будет с увлечением расспрашивать, попросит описать мои видения, захочет узнать, почему я считаю, что это настоящие воспоминания.

Но Бен молчал. Только смотрел на меня грустно-грустно. Я подумала про одно воспоминание, которое записала в дневник, когда он принес нам вина, на кухне нашего первого дома.

– Я вспомнила тебя, – сказала я. – Молодого.

– А что именно? – спросил он.

– Ничего особенного. Ты стоял в кухне. – Девушка и ее родители сидели совсем близко, поэтому я продолжила шепотом: – Мы целовались. – (Тут он улыбнулся.) – Вот я и подумала, если ко мне пришло одно воспоминание, то могут вернуться и другие.

Он потянулся через стол и взял меня за руку:

– Но, милая, дело в том, что завтра утром ты ничего не будешь помнить. В этом вся беда. У тебя нет «фундамента» для чего-то нового.

Я вздохнула. Конечно, он был прав. Не могу же я записывать все, что со мной происходит, до конца своих дней! Учитывая, что мне еще придется каждый день это перечитывать.

Я посмотрела на людей за соседним столиком. Девушка неуклюже поднесла ко рту ложку с минестроне, обильно намочив салфетку, которую мать повязала ей на шею. Я представила себе их жизнь: тихое отчаяние, участь вечных сиделок, на что они, конечно, не рассчитывали.

Прямо как мы! – подумала я. Меня тоже надо кормить с ложечки. И подобно этим родителям, Бен испытывает ко мне любовь, которая никогда не будет взаимной. Но, возможно, разница все же есть. У нас еще остается надежда.

– А ты хочешь, чтобы я поправилась? – спросила я.

Он был ошарашен:

– Кристин… Ну что ты…

– Может, мне сходить к какому-нибудь врачу?

– Мы уже пытались…

– Но может, стоит еще раз? Медицина постоянно развивается. Может, есть новая методика лечения. Я бы рискнула!

Он сжал мою руку:

– Кристин, это бесполезно, поверь мне. Мы испробовали все.

– А что мы пробовали?

– Крис, прошу тебя. Не надо.

– Что мы пробовали? Что?

– Все, – ответил он. – Все, что только возможно. Ты даже не представляешь.

Он как будто недоговаривал. Лишь бросал отчаянные взгляды то влево, то вправо, словно боялся неминуемого удара, но не знал, откуда его ждать. Я могла бы поставить на этом точку, но не стала.

– И все-таки, Бен. Я должна знать. Что именно? – (Он молчал.) – Расскажи мне!

Он поднял голову, тяжело вздохнул. Он нервничал, лицо побагровело, глаза расширились.

– Ты была в коме. Все были уверены, что ты умрешь. Кроме меня. Я знал, что ты сильная, что будешь бороться. Что ты непременно поправишься. И вот в один прекрасный день из больницы позвонили и сказали, что ты очнулась. Они сказали, что это чудо, но я-то знал, что это ты, моя Крис, вернулась ко мне. Для тебя все было в тумане, ты ничего не понимала. Не понимала, где ты, ничего не помнила об аварии, но ты узнала меня и свою мать, хотя не могла сказать, кто мы такие. Врачи говорили: не волнуйтесь, временная потеря памяти – обычная вещь после такой серьезной травмы, это пройдет. Но потом… – Он пожал плечами и скорбно уставился на салфетку, которую держал в руках.

Я уже думала, что он не собирается продолжать.

– Что – потом?

– Казалось, твое состояние ухудшается. Однажды я пришел к тебе, и ты не узнала меня. Ты решила, что я врач. Ты уже не могла вспомнить свое имя, год своего рождения. Ничего. Врачи сделали вывод, что у тебя не формируются новые воспоминания. Провели множество тестов, сканирований. Но все было безрезультатно. Врачи сказали, что травма вызвала потерю памяти. И что это навсегда. Это не поддается лечению, и медицина здесь бессильна.

– Бессильна? И они ничего не делали?

– Нет. Они сказали, что память либо вернется сама, либо нет и что с течением времени вероятность первого варианта все меньше. И самое большее, что я могу для тебя сделать, – это обеспечить уход. С тех пор я этим и занимаюсь. – Тут он взял меня за обе руки и погладил мои пальцы, слегка нажимая на обручальное кольцо, потом наклонился вперед, так что наши лица совсем сблизились. – Я люблю тебя, – прошептал он.

Но я ничего не сказала, и мы завершили ужин почти в полном молчании. Я чувствовала, что во мне назревает раздражение. Гнев. Он был так уверен, что мне нельзя помочь. И при этом так нежен. Мне вдруг расхотелось рассказывать ему про мой дневник, про общение с доктором Нэшем. Я решила еще некоторое время сохранять свою тайну. Потому что почувствовала: это единственное, что принадлежит мне одной.


Мы вернулись домой. Бен налил себе кофе, а я пошла в ванную. Там я записала события сегодняшнего дня, сколько успела, и только потом разделась и смыла макияж. Надела ночную рубашку. Этот день открытий заканчивался. Скоро я усну, мой мозг начнет свою уничтожающую работу. И завтра мне придется пройти через это снова.

Я вдруг осознала, что совсем нечестолюбива. Какие там амбиции! Я просто хочу жить нормально. Жить, как обычные люди, опираясь на собственный опыт, который обогащается чем-то каждый день. Я хочу развиваться, узнавать новое и учиться новому. Здесь, в ванной, я подумала о своей старости. Попыталась представить, какой я буду. Неужели я буду просыпаться и в семьдесят, и в восемьдесят, думая, что я молодая девушка? Просыпаться, не подозревая о том, что мои кости уже хрупки, а суставы потеряли подвижность и легкость? Не представляю, как буду переживать факт, что моя жизнь кончена, все осталось в прошлом, а мне даже нечего предъявить. У меня нет шкатулки с драгоценными воспоминаниями, нет роскоши накопленного опыта и нажитой мудрости. В конце концов, что мы такое, если не коллекция воспоминаний? Что я почувствую однажды, когда взгляну в зеркало и увижу отражение своей бабушки? Не знаю, но сейчас я не могу себе позволить об этом рассуждать.

Я услышала, как Бен вошел в спальню. Сообразила, что уже не смогу спрятать дневник в шкаф, и положила на стул рядом с ванной, под снятую одежду. Уберу его потом, подумала я. Когда Бен заснет. Я выключила свет в ванной и вошла в спальню.

Бен сидел в постели и смотрел на меня. Я ничего не сказала, просто легла рядом с ним. И тут поняла, что он голый.

– Я люблю тебя, Кристин, – сказал он и начал целовать меня в шею, в щеку, в губы.

У него было горячее дыхание, слегка отдававшее чесноком. Я не хотела, чтобы он меня целовал, но не оттолкнула его. Я сама виновата, думала я. Напялила это дурацкое платье, накрасилась, надушилась, почти заставила поцеловать себя, когда мы выходили из дома.

Я повернулась к нему и, подавив нежелание, поцеловала его. Я пыталась представить нас молодыми, в доме, который мы купили вместе, представить, как мы снимаем друг с друга одежду, поднимаясь в спальню, оставив несъеденный ужин на столе. Я говорила себе: конечно, я любила его – иначе зачем бы я вышла за него замуж? – и значит, должна любить до сих пор. Я говорила себе, что это очень важно, что таким образом я выражаю свою любовь и благодарность, поэтому, когда его рука легла на мою грудь, я не убрала ее, а сказала себе, что это естественно, что так и надо. Я не отстранилась и тогда, когда он просунул руку мне между ног и стал ласкать меня там. И только позже, намного позже, когда я начала слабо постанывать, я поняла, что причиной тому были не его ласки. Я испытала не наслаждение, а ужас от того, что мне привиделось, когда я закрыла глаза.

Я в номере отеля. В том же номере, который я вспоминала сегодня днем. Вижу свечи, шампанское, цветы. Слышу стук в дверь, вижу, как ставлю на стол бокал, из которого пила, и встаю, чтобы открыть дверь. Я чувствую радостное возбуждение, предвкушение, кажется, сам воздух наполнен обещанием. Обещанием секса и примирения. Вот я поднимаю руку и берусь за ручку двери, холодную, тяжелую. Делаю глубокий вдох. Теперь все встанет на свои места.

Дальше – темнота. Провал в памяти. Дверь резко распахивается на меня, но я не вижу того, кто за ней. Лежа в кровати, с мужем, я вдруг ощутила необъяснимую, дикую панику.

– Бен! – вскрикнула я, но он не останавливался, казалось, он вообще меня не слышит. – Бен!

Я закрыла глаза, вжалась в него. И снова спиралью ушла в прошлое.

Он в комнате. Позади меня. Кто этот мужчина, как он посмел? Я резко оборачиваюсь, но ничего не вижу. Вдруг боль, жгучая. Что-то сдавило горло. Я не могу дышать. Он не мой муж, не Бен, но почему-то хватает и наконец наваливается на меня. Я хочу сделать вдох, но не могу. Я бьюсь в конвульсиях, раздуваюсь и будто лопаюсь, как пузырь, превращаясь в прах и пепел. В моих легких вода. Я открываю глаза, но вижу лишь багровую пелену. Я умираю, здесь, в номере отеля. Господи боже мой, я не хочу! Так не должно быть! Кто-то должен меня спасти. Кто-то должен прийти. Да, я совершила ужасную ошибку, но я не заслужила такого наказания. Я не должна умереть!

Я чувствую, что постепенно исчезаю. Я хочу увидеть Адама. Хочу увидеть мужа. Но их здесь нет. Никого нет, только я и этот мужчина, который хочет задушить меня.

Я скольжу вниз, вниз. В черноту. Только не спать. Только не спать. Я. Не должна. Засыпать.

Видение оборвалось, как отрезало, оставив во мне гигантскую дыру. Я открыла глаза. Я была у себя дома, в постели, и мой муж был уже во мне.

– Бен! – выкрикнула я.

Но было поздно. Он издал несколько коротких хрипов и кончил. Я прижалась к нему, прильнула изо всех сил, а через некоторое время он поцеловал меня в шею, еще раз повторил, что любит меня, а потом сказал:

– Крис, ты плачешь!

Я всхлипывала, не в силах сдерживаться.

– Что случилось? – спросил он. – Тебе больно?

Что я могла ему сказать? Я дрожала, пока сознание пыталось справиться с увиденным кошмаром. Гостиничный номер, букеты цветов. Шампанское и свечи. Незнакомец, который душит меня.

Мне нечего было сказать. Я только могла разрыдаться, оттолкнуть его, а потом ждать. Ждать, когда он заснет, чтобы вылезти из постели и записать все в дневник.

Суббота, 17 ноября, 2 часа 7 минут

Я не могу заснуть. Бен наверху, он снова лег в постель, а я сижу на кухне и пишу. Он думает, что я пью какао, которое он мне сделал, и что я скоро поднимусь в спальню.

Конечно, так и будет. Но сначала я запишу все в дневник.


В доме совершенно темно и тихо, хотя совсем недавно он казался таким живым. Просторным. Записав то, что мне привиделось, когда мы занимались любовью, я спрятала дневник в коробку и в шкаф и тихонько забралась в кровать, но мне все еще было не по себе. Я слышала тиканье каминных часов, их бой каждую четверть часа, тихий храп Бена. Я ощущала лишь ткань пододеяльника, видела только мерцание электронных часов на столике рядом. Я повернулась на спину и закрыла глаза. И сразу увидела саму себя: чьи-то руки сжимают мою шею, я не могу дышать. Я слышала собственный голос, эхом произносящий фразу: «Я умираю».

Я подумала о своем дневнике. Может, надо записать подробнее? Еще раз перечитать? Но смогу ли я достать дневник из тайника, не потревожив сон Бена?

Он лежал, почти невидимый в темноте. Ты лжешь мне, подумала я. Это правда: он солгал мне насчет моего романа, насчет Адама. И теперь я была почти уверена, что он лжет и о том, почему я оказалась здесь, такая как есть, словно в ловушке.

Мне захотелось потрясти его, чтобы он проснулся, и закричать ему в лицо что есть мочи: Почему? Почему ты говоришь, что меня сбила машина на скользкой дороге?! Интересно, от чего он меня «защищает»? Неужели правда настолько страшна…

Чего я пока еще не знаю?

Мои мысли переключились от дневника к железной коробке, в которой Бен держит фотографии Адама.

Что в ней хранится, чего я еще не знаю? Может, я найду среди этих снимков новые ответы. Может быть, я найду правду.

Я решила встать. Осторожно откинула одеяло, чтобы не разбудить Бена. Так же осторожно вытащила дневник из тайника и босиком прокралась за дверь. Дом снова выглядел по-другому, почти призрачным в синеватом лунном свете. Холодный, застывший.

Я потянула на себя дверь, она прошуршала по ковру и захлопнулась с легким щелчком. Уже на лестничной площадке я быстро пробежала глазами по ранним записям. Как Бен рассказал, что меня сбила машина. Как он отрицал, что я стала писательницей. Молчал о нашем сыне.

Я захотела увидеть фотографию Адама. Но где мне ее взять? «Я храню ее наверху, – сказал Бен. – Для безопасности». Это я знала из дневника. Но где конкретно? Во второй спальне? В кабинете? Как мне искать то, что я даже не знаю, как выглядит?

Я положила дневник обратно в коробку и зашла в кабинет Бена, прикрыв за собой дверь. Лунный свет струился из окна, придавая комнате тусклое сияние. Я не решилась включить освещение – не хотела же я, чтобы Бен застукал меня здесь. Спросит, что это я ищу, а мне будет нечего сказать, не смогу придумать предлог. Придется отвечать на слишком много вопросов.

Коробка должна быть металлической. Серого цвета. Так у меня записано. Сначала я посмотрела на столе. Там маленький компьютер с невероятно плоским экраном, ручки и карандаши в кружке. Бумаги, разложенные в аккуратные стопки, керамическое пресс-папье в форме морского конька. Над столом висит понедельный календарь, испещренный цветными стикерами, кружками и звездочками. Под столом – кожаный портфель и корзина для бумаг, пустая, рядом со столом – картотечный шкаф.

Сначала я посмотрела там. Медленно, придерживая, выдвинула верхний ящик. Там были заполненные бумагами папки, подписанные: «Дом», «Работа», «Расходы». Я быстро перебрала папки и обнаружила за ними пластмассовый флакончик с таблетками, название не разобрала из-за темноты. В среднем ящике хранилась всякая канцелярия: скрепки, бумага, ручки, папки; я осторожно задвинула его. Присев, я открыла нижний ящик.

Там лежало покрывало или полотенце – в темноте не разобрать. Я приподняла его с краю, просунула руку поглубже и коснулась холодного металла. Я вытащила покрывало. Так и есть – под ним металлическая коробка, больше, чем я себе представляла, размером почти с целый ящик. Я взяла ее обеими руками, чтобы приподнять, и поняла, что она тяжелее, чем я ожидала. Едва не уронив, я достала ее и поставила на пол.

Итак, коробка с фотографиями передо мной. В первый момент я даже растерялась, не могла понять, хочу ли открыть ее. Какие новые откровения она хранит? Как и сама память, она может содержать факты, которые я просто не в силах переварить. Нереализованные мечты, нежданные кошмары. Я боялась. Но, сказала я себе, эти факты – единственное, что у меня есть. Это мое прошлое. Они делают меня живой. Без них я ничто. Просто тело.

Я глубоко вздохнула, закрыла глаза и решила снять крышку.

Она поддалась, но лишь чуть-чуть. Попробовала снова, думая, что ее заело, еще раз и только тогда поняла, в чем дело. Бен запер ее на ключ.

Я пыталась сохранить спокойствие, но чувствовала, как во мне зарождается гнев. Какого черта он запер коробку с фотографиями? Чтобы спрятать от меня мое же прошлое?

Я была уверена, что ключ где-то рядом. Посмотрела в нижнем ящике. Раскрыла покрывало и встряхнула его. Потом встала, одним движением вынула карандаши и ручки из кружки и заглянула внутрь. Ключа не было.

В отчаянии я стала рыться в остальных ящиках, хотя в темноте видела немного. Ключа нигде не было, и я поняла, он может быть где угодно. Я снова опустилась на колени.

И тут услышала звук. Такой слабый, что решила, это от моего движения. Но вот новый звук. Дыхание. Или вздох.

А потом голос Бена.

– Кристин! – сказал он, потом громче: – Кристин!

Что делать?! Я сижу на полу в его кабинете, а передо мной металлическая коробка, о существовании которой, как думает Бен, я не имею ни малейшего понятия. Я запаниковала. Открылась дверь, в коридорчике зажегся свет, и стала видна щель около двери в кабинет. Он шел сюда.

Я вскочила, впихнула коробку в ящик, не бесшумно, но быстро, и задвинула его.

– Кристин! – снова сказал Бен; я слышала его шаги. – Кристин, любимая! Это я, Бен!

Я сунула ручки и карандаши в кружку и быстро опустилась на пол. Дверь начала открываться.

Я ничего не придумывала, все произошло спонтанно. Я действовала инстинктивно, на каком-то животном уровне.

– Помогите! – крикнула я, когда дверь открылась.

Бен застыл на пороге загадочным силуэтом против света, и на долю секунды я испытала дикий страх, который собиралась разыграть.

– Умоляю! Помогите!

Он включил свет и подбежал ко мне:

– Кристин! Что случилось? – С этими словами он присел на корточки.

Я словно в ужасе отползла назад, прочь от него, и вжалась в стену под окном, потом спросила:

– Кто вы? – и неожиданно для себя истерически разрыдалась.

Меня трясло. Я стала цепляться за стену, за штору, словно пытаясь таким образом подняться на ноги. Бен остался стоять на месте, недалеко от двери. Потом протянул руку, словно я была опасное дикое животное.

– Это я, – сказал он. – Твой муж.

– Кто?! – крикнула я. – Что происходит?

– У тебя амнезия, милая. Мы женаты много лет.

Чуть позже, отпивая приготовленный им какао, кружка с которым и сейчас стоит передо мной, я, изображая внимание, слушала свою историю с самого начала.

Воскресенье, 18 ноября

Это случилось глубокой ночью с пятницы на субботу. Сегодня воскресенье. Примерно полдень. Не знаю, что было вчера, записей нет. Целый день коту под хвост. Двадцать четыре часа, проведенные в полной власти того, что рассказал мне Бен. В неведении о том, что я написала роман. Что у меня был сын. В убеждении, что я лишилась своего прошлого в результате аварии.

Возможно, в отличие от сегодня, доктор Нэш не позвонил мне, – стало быть, я не нашла свой дневник. А может, нашла, но решила не читать его. У меня по спине пробежал холодок. А что, если доктор Нэш вдруг перестанет мне звонить?! Я ведь никогда не найду его, не смогу прочесть, просто не узнаю о его существовании. А значит, не узнаю о своем прошлом.

Это просто немыслимо. Теперь я это знаю. Мой муж рассказывает мне одну версию того, как я лишилась памяти, а ощущения подсказывают другую. Интересно, спрашивала ли я когда-нибудь об этом доктора Нэша. И если да, могу ли я верить его словам? Безусловная правда есть только здесь. В моем дневнике.

Записанная мной. Я должна помнить об этом. Записанная мной.


Я вспоминаю сегодняшнее утро. Помню, как между шторами сверкнул солнечный луч и я резко проснулась. Открыв глаза, я увидела, что нахожусь в незнакомой комнате, и растерялась. И все же, хотя я не могла вспомнить конкретные события, у меня было ощущение, что я могу вспомнить много разных случаев, не за год и не за два. И я знала, хотя и смутно, что среди них – рождение ребенка. В ту долю секунды, которая отделяла меня от полного пробуждения, я вспомнила, что я – мать. Что я воспитала сына. Что мне пришлось заботиться и оберегать от мира не только себя.

Поняв, что в постели я не одна, ощутив чью-то руку на талии, я повернулась на другой бок, чувствуя не страх, но защищенность. Радость. Я окончательно проснулась, и разрозненные чувства и образы начали постепенно превращаться в воспоминания. Я представила сначала своего сыночка, как я зову его – Адам! – и он бежит ко мне. Затем я вспомнила своего мужа. Его имя. Ощутила огромную любовь. И улыбнулась.

Но ощущение счастья длилось недолго. Я посмотрела на мужчину, который лежал рядом со мной, и поняла, что его лицо мне незнакомо. Осознала, что не узнаю и комнату, в которой проснулась, не помню, как попала сюда. И наконец поняла, что ничего не могу вспомнить четко. Эти короткие вспышки сознания не были цельными воспоминаниями, лишь выжимкой.

Конечно, Бен мне все объяснил. По крайней мере, частично. А дневник прояснил все остальное. Доктор Нэш позвонил утром и рассказал, где он лежит. Времени прочитать все не было. Я крикнула Бену, что у меня болит голова, и теперь внимательно прислушивалась к его движениям внизу, тревожась, что он неожиданно поднимется с таблеткой аспирина и стаканом воды. Поэтому я быстро пролистала весь дневник, но все-таки прочитала довольно много. Из дневника я узнала, кто я, что со мной произошло и что я утратила. Но также что не все потеряно. Память возвращается ко мне, хотя и очень медленно. Так сказал доктор Нэш в тот день, когда я дала ему почитать дневник. «Вы многое вспоминаете, Кристин, – сказал он. – Вы обязательно должны продолжать». А еще я узнала из дневника, что история про аварию и сбежавшего водителя – ложь, что где-то глубоко в памяти прячется правда о том, что случилось в тот роковой вечер. Что потеря памяти никак не связана с машиной на скользкой дороге; что она связана с шампанским, цветами и стуком в дверь номера.

Теперь я знаю имя. Человека, которого я ожидала увидеть рядом с собой в постели утром, звали не Бен.

Эд. Я считала, что проснулась рядом с мужчиной по имени Эд.

Пока я не знала, кто такой этот Эд. Думала, может, это ерунда, может, имя всплыло абсолютно случайно. Может, оно пришло с более глубокого «уровня» памяти. Может, так звали какого-то любовника, мимолетное увлечение, которое я не до конца забыла. Но потом я прочитала дневник. И узнала, что кто-то напал на меня в номере отеля. Я поняла, кто такой этот Эд.

Это мужчина, который в тот вечер стоял за той дверью. Мужчина, который напал на меня. Мужчина, который украл у меня мою жизнь.


Сегодня вечером я устроила мужу испытание. Я не хотела этого, не планировала, но целый день провела в тревоге. Почему все-таки он лжет? Почему? Может, он лжет каждый день? У него единственная версия событий или несколько? Я ведь хочу ему доверять. У меня больше никого нет.

Мы ели баранину. Мясо было неважное, жирное и пережаренное. Я возила отрезанный кусочек по тарелке, втыкала в него вилку, подносила ко рту – и снова клала на тарелку.

– Что же все-таки со мной произошло? – спросила я.

Я пыталась четко вспомнить события в номере отеля, но все было как в тумане, куда-то ускользало. В каком-то смысле я даже была этому рада.

Бен с вытаращенными от изумления глазами оторвался от своей тарелки.

– Кристин! – воскликнул он. – Дорогая, я же…

– Прошу тебя, – перебила я. – Я должна знать.

Он положил на стол вилку с ножом:

– Хорошо.

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне все. Все без исключения.

– Ты уверена? – Он посмотрел на меня, глаза его сузились.

– Да. – Я сомневалась, но все же добавила: – Некоторые считают, что лучше не знать все до мельчайших подробностей. Особенно до самых страшных. Но я так не считаю. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все, а я сама решу, как к этому относиться. Ты понимаешь?

– Крис, что ты имеешь в виду?

Я посмотрела в сторону. Мой взгляд остановился на нашей фотографии на полочке.

– Не знаю, – ответила я. – Но я знаю, что так было не всегда. Как теперь. Значит, что-то произошло. Что-то ужасное. Понимаешь, я в этом уверена. И поэтому мне важно знать, что именно. Просто необходимо. Так что со мной случилось? Только не обманывай меня, Бен. Умоляю.

Он потянулся через стол и взял мою руку.

– Дорогая, я бы никогда не стал лгать. – И начал свой рассказ. – Был декабрь. На дорогах скользко…

Я слушала его, эту историю про машину, аварию, и меня охватывало чувство ужаса. Когда он закончил, то спокойно взял нож и вилку и продолжил есть.

– Ты уверен? – спросила я. – Это точно была авария?

– Почему ты спрашиваешь? – вздохнул он.

Я быстро постаралась придумать объяснение, поскольку не собиралась признаваться ему, что веду дневник, но в остальном мне хотелось быть с ним честной.

– Сегодня утром у меня было странное чувство. Как видение. И оно как-то связано с тем, какая я стала.

– Какое чувство?

– Не знаю.

– Видение?

– Что-то вроде.

– Ну и как, ты вспомнила какие-то подробности?

Я вспомнила номер отеля, свечи, цветы. Уверенность, что они были не от Бена, что не его я ждала в тот вечер. Жуткое ощущение, когда не можешь дышать.

– О чем ты? – спросила я.

– Подробности. Марка машины, которая тебя ударила? Цвет? Может, лицо водителя?

Мне захотелось заорать на него. Почему ты хочешь убедить меня, что это была авария? Неужели в эту выдумку поверить проще, чем в то, что произошло на самом деле?

Проще воспринять? Или проще рассказать?

Вот интересно, что бы он сказал на мое признание: Честно говоря, нет. Я вообще не помню, чтобы меня сбила машина. Зато я помню какой-то отель, где ждала другого мужчину.

– Нет, – сказала я. – Ничего такого. Просто смутное ощущение.

– Смутное ощущение? В каком смысле «смутное»? – Он вдруг повысил голос, почти разозлился.

Я окончательно расхотела продолжать разговор.

– Не знаю. Ничего определенного. Просто странное чувство, как будто происходит что-то ужасное. И боль. Но подробностей я не помню.

Он вроде бы успокоился.

– Может, это пустяки. Твое сознание сыграло с тобой злую шутку. Постарайся просто об этом забыть.

Забыть? Да как он может об этом просить? Он боится, что я вспомню всю правду?

А что, вполне вероятно. Ведь сегодня он сказал, что меня сбила машина. И ему совсем не хочется оказаться лгуном даже на оставшиеся полдня, которые я способна удержать в памяти. Но возможно, он лжет ради моего блага. Теперь я понимала, что верить в то, что меня сбила машина, легче для нас обоих. Но узнаю ли я когда-нибудь, что случилось на самом деле?

И кого я ждала там, в номере отеля?

– Ладно, наверное, ты прав. – А что еще я могла сказать?

И мы вернулись к баранине, которая уже остыла. Меня накрыла новая, холодящая, убийственная мысль. А что, если Бен прав? Что, если и правда была авария? Что, если мой больной мозг породил и номер в отеле, и нападение? Возможно, это моя фантазия. Фантазия, а не воспоминание. Может ли быть, что, будучи не в силах смириться с простым фактом аварии на скользкой дороге, я все выдумала?

Если так, значит моя память не работает. И ничто ко мне не возвращается. И я вовсе не поправляюсь – я схожу с ума.


Я взяла свою сумку и высыпала ее содержимое на кровать. Вот мои вещи. Кошелек, ежедневник с обложкой в цветочек, помада, компактная пудра, салфетки. Мобильный телефон, еще один. Мятные леденцы. Монетки. И желтый квадратный листок бумаги.

Я села на кровать и стала перебирать эту кучку. Сначала вытащила ежедневник, малюсенький, и поначалу обрадовалась, обнаружив имя доктора Нэша, написанное черной ручкой на задней обложке внутри, но потом заметила ниже в скобках слово «офис». Сегодня воскресенье. Я его не застану.

Желтая бумажка была пустая, только скомкана с одной стороны, на липкую полосочку налипли грязь, волосы. Я подумала, да с чего я взяла, что доктор Нэш мог дать мне свой личный номер, но тут вспомнила, что он написал его в самом начале книжки. «Позвоните мне, если понадобится помощь», – сказал он при этом.

Я нашла номер и взяла оба мобильных телефона. Я не помнила, который из них дал мне доктор. Я проверила тот, что побольше, и все прояснилось: все звонки были Бену или от него. Второй же – «раскладушка» – казался совсем новым. Зачем доктор Нэш дал его мне, подумала я, если не для этого? Когда мне еще понадобится помощь, как не сейчас? Я открыла телефон, набрала цифры и нажала кнопку вызова.

Несколько секунд тишины, затем резкий гудок и голос:

– Алло? – Голос сонный, хотя было еще не поздно. – Кто это?

– Доктор Нэш, это Кристин, – произнесла я шепотом.

Я слышала, как Бен внизу, в гостиной, смотрит телевизор, какое-то шоу талантов. До меня доносились пение, смех, периодические аплодисменты зала.

Пауза. Пытается сообразить.

– Ах да. Как…

Меня охватило острое разочарование. Он явно не обрадовался моему звонку.

– Извините, – сказала я. – Просто ваш номер написан в моем дневнике.

– Конечно. Конечно. Как вы? – (Я промолчала.) – У вас все в порядке?

– Простите, – повторила я; слова посыпались из меня сами собой. – Мне нужно с вами встретиться. Сейчас. Или завтра. У меня было видение. Прошлой ночью. Я все записала. Какой-то отель. Кто-то постучал в дверь. А потом я не могла дышать. Я… Доктор!

– Кристин, погодите. Что произошло?

Я сделала глубокий вдох:

– Я кое-что вспомнила. И я уверена, что это напрямую связано с потерей памяти. Но я не понимаю, ведь Бен говорит, что меня сбила машина.

Я услышала какой-то звук, словно он переменил позу. И другой голос. Женский.

– Ничего, – произнес он тихо, а потом что-то еще, я не расслышала.

– Доктор Нэш! Доктор Нэш, меня действительно сбила машина?

– Я сейчас не могу говорить, – сказал он, и я услышала женский голос, он звучал громче, требовательнее. Во мне зашевелилось какое-то чувство. Злость. Или паника.

– Умоляю вас! – воскликнула я. Слова сами вырвались наружу.

Молчание, потом он заговорил другим, солидным голосом:

– Извините, но сейчас я немного занят. Вы все записали?

Я не ответила. Занят. Я представила его с девушкой, представила, чему именно могла помешать.

– То, что вы вспомнили… вы записали это в дневник? – поинтересовался он. – Обязательно запишите.

– Хорошо. Но я…

Он перебил меня:

– Поговорим завтра. Я позвоню вам. На этот номер? Я позвоню.

Облегчение, смешанное с чем-то еще. Чем-то неожиданным. Не могу сформулировать. Радость? Восторг?

Нет. Это было нечто большее. Тут и тревога, и уверенность, подогреваемая легкими вспышками будущего счастья. Даже сейчас, почти час спустя, записывая свое ощущение, я его помню. И теперь могу назвать. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Это предвкушение.

Но чего? Он скажет мне, что надо делать, подтвердит еще раз, что память начала потихоньку ко мне возвращаться, а лечение приносит результат. Этого? Или есть что-то еще?

Я пыталась вспомнить, что чувствовала, когда он накрыл мою руку там, на стоянке; что я себе вообразила, решив не отвечать на звонок мужа. Может, правда гораздо проще. Я очень хочу с ним встретиться.

– Да, – сказала я, когда он пообещал позвонить мне. – Да. Пожалуйста!

Но он уже отключился. Женский голос. Я поняла, что они были в постели.

Я гоню эту мысль прочь. Если буду думать дальше – точно свихнусь.

Понедельник, 19 ноября

В кафе было людно. Сетевая забегаловка. Интерьер в зелено-коричневой гамме, посуда одноразовая – при этом, если судить по развешенным на стенах плакатам, – экологически безопасная. Я пила кофе из бумажного стакана, несуразно большого, а доктор Нэш устроился в кресле напротив меня.

Я, пожалуй, впервые разглядела его внимательно. Точнее, впервые за сегодня, что, в сущности, одно и то же. Он позвонил на телефон-раскладушку почти сразу, как я убрала стол после завтрака, и заехал за мной примерно через час после того, как я прочитала почти весь дневник. По дороге в кафе, сидя в машине, я все время смотрела в окно. Я была совершенно растеряна. Этим утром, когда я проснулась, то сознавала, хотя не сразу вспомнила свое имя, что я взрослая женщина, мать, однако за этим не шло понимания того, что мне уже много лет, а мой сын мертв. Сегодняшний день вогнал меня почти в депрессию, одно шокирующее открытие за другим: зеркало в ванной, записная книжка, а потом, позже, этот дневник и как кульминация – твердое убеждение, что я не доверяю мужу. И мне что-то не хотелось погружаться в новую тему слишком глубоко.

Теперь я вижу, что доктор моложе, чем я ожидала, и, хотя я написала, что ему пока не стоит волноваться о лишнем весе, он оказался вовсе не тощим, как мне показалось. В нем была определенная солидность, которую подчеркивал объемный пиджак, а руки выше кистей – они иногда торчали из рукавов – оказались на удивление волосатыми.

– Ну как вы сегодня? – спросил он, сев напротив.

– Не знаю, – пожала я плечами. – Все как-то непонятно.

– Продолжайте, – кивнул он.

Я отодвинула тарелку с печеньем, которое он принес мне, даже не спросив.

– Я проснулась сегодня, понимая, что я взрослая женщина. Я не знала, что я замужем, но не удивилась, обнаружив, что лежу в кровати с мужчиной.

– Это хорошо, – начал он, но я перебила:

– Но вчера я записала, что проснулась, зная, что у меня есть муж…

– Значит, вы продолжаете вести дневник? – (Я кивнула.) – Вы принесли его?

Вообще-то, дневник лежал у меня в сумке. Но я бы не хотела, чтобы он прочел некоторые вещи. Ни он, ни кто-то другой. Это личное. Это моя история. Единственное, что у меня есть.

И то, что я написала о нем.

– Нет, забыла, – соврала я.

Было непонятно, расстроился ли он.

– Ничего, – сказал доктор. – Не важно. Я вижу, что вас огорчает, если однажды вы вспомнили что-то, а на следующий день как будто снова забываете. Но это прогресс! Постепенно вы вспоминаете все больше и больше.

Тут я подумала: а правда ли это? В самом начале дневника я описываю, что вспомнилось мне из детства, своих родителей, вечеринку в компании с лучшей подружкой. Потом своего мужа, когда мы были молодые и безумно влюбленные, и себя, когда писала книгу. Но после этого? В последнее время мне вспоминались лишь погибший сын и момент нападения, в результате которого я стала вот такой. То есть то, о чем лучше и не помнить.

– Вы говорили, что вас тревожит Бен? Точнее, то, что он говорит о причинах вашего состояния?

Написанное вчера казалось мне далеким, смутным. Почти выдумкой. Авария. Жестокое нападение в отеле. Сейчас мне казалось, что это не имеет ко мне отношения. Однако у меня не было выбора – только верить описанным ощущениям. Верить, что Бен обманывает меня, рассказывая о том, что со мной стряслось.

– Продолжайте, – сказал доктор.

Я рассказала ему о том, что записала в последние дни, начиная с версии Бена про аварию и заканчивая воспоминанием об отеле. Впрочем, я не сказала, что воспоминание накрыло меня, когда мы занимались любовью, и не упоминала романтический антураж моего видения – цветы, свечи, шампанское.

Говоря все это, я наблюдала за доктором. Периодически он произносил что-то ободряющее, в какие-то моменты даже почесывал подбородок и прищуривался, но в целом хранил скорее задумчивое, чем удивленное выражение.

– Вы это уже слышали, верно? – спросила я. – Все это для вас не новость?

Он опустил стакан на стол:

– Не совсем так. Я знал, что ваше состояние вызвано не дорожной аварией, хотя только из вашего дневника узнал, что Бен настаивает на этой версии. Мне также было известно, что вы находились в каком-то отеле, когда с вами случилось… когда с вами произошел несчастный случай. Но остальные факты стали для меня новостью. И вообще, насколько я знаю, вы впервые вспомнили нечто самостоятельно. Поздравляю, Кристин!

Поздравляю? Похоже, он думал, что я должна радоваться.

– Выходит, это правда? И это была не машина?

Он выдержал паузу.

– Нет. Не машина.

– Но почему вы не сказали мне, что Бен лжет? Вы же прочитали мой дневник и могли сразу сказать правду!

– Потому что у Бена могут быть причины. И в тот момент мне казалось неправильным убеждать вас, что это неправда.

– Значит, и вы мне лгали?! – воскликнула я.

– Нет. Я вам не лгал. Я никогда не говорил, что вас сбила машина.

Я попыталась вспомнить, что прочла сегодня утром.

– Но ведь позавчера, в вашем офисе, мы говорили об этом.

Он отрицательно покачал головой:

– Я не имел в виду аварию. Вы сказали, что Бен говорил вам о том, что с вами произошло. Вот я и решил, что вы все знаете. Не забывайте, это было до того, как я прочел ваш дневник. Мы с вами здорово запутались.

Я просто ушам не верила. Мы ходили вокруг да около некоего события, настойчиво не желая назвать вещи своими именами.

– Так что же тогда произошло? – спросила я. – Номер в каком-то отеле… Что я там делала?

– Я не знаю всех подробностей.

– Расскажите хотя бы то, что знаете! – воскликнула я с нескрываемым возмущением.

Я пожалела, что не сдержалась, но было поздно. Доктор смахнул несуществующую крошку со штанины.

– Вы уверены, что хотите это знать?

Его слова звучали так, словно он давал мне последний шанс. Словно он предупреждал: ты еще можешь отступить. Словно хотел сказать: ты можешь спокойно жить дальше, не зная того, что я собираюсь рассказать.

Но он ошибался. Я не могла отступить. Не зная всей правды, я живу словно наполовину.

– Уверена, – сказала я.

Он заговорил медленно. Запинаясь. Начинал предложение, потом внезапно умолкал на полуслове. Его рассказ напоминал спираль, закрученную вокруг чего-то отвратительного, что лучше не называть прямо. Вокруг темы, до смешного далекой от пустой болтовни, более подходящей к атмосфере забегаловки.

– Да, вы правы. На вас напали. Это было… – тут он запнулся, – просто ужасно. Вас нашли блуждающей по улице. Вы были в тяжелом состоянии, почти невменяемы. Никаких документов при вас не было, вы не помнили ни кто вы, ни что произошло. У вас были травмы головы. Сначала полиция решила, что на вас напали и ограбили. – Он снова замолк. – Вы были завернуты в одеяло, все в крови.

Я ощутила ледяной ужас.

– А кто меня нашел?

– Не знаю, стоит ли…

– Бен?

– Нет, нет. Не Бен. Посторонний человек. Он сумел вас успокоить. Вызвал «скорую». Разумеется, вас отвезли в больницу. У вас было внутреннее кровотечение. Понадобилась срочная операция.

– Но как все-таки узнали, кто я?

На секунду возникла дикая мысль: что, если мою личность так и не установили, если вся моя история, даже имя, были придуманы в день, когда меня нашли?! Даже Адам.

– Это было несложно, – сказал доктор Нэш. – Вы зарегистрировались в отеле под своим именем. А Бен уже заявил в полицию о вашем исчезновении. Еще до того, как вас нашли.

Я подумала о мужчине, который постучал в дверь номера, о мужчине, которого я там ждала.

– А Бен не знал, где я?

– Нет. Очевидно, он был в полном неведении.

– А с кем я была, он знал? Кто мог на меня напасть?

– Нет, – ответил доктор Нэш. – Никого так и не задержали. Улик практически не было, а вы, разумеется, никак не могли помочь следствию в качестве свидетеля. Следствие сделало вывод, что преступник забрал из номера все вещи и сбежал, бросив вас там. Никто не помнит, как он входил или уходил. В тот вечер в отеле было много народу – в одном из залов проводилось мероприятие, люди сновали туда-сюда. По всей видимости, какое-то время после нападения вы были без сознания. Только поздно ночью вы очнулись и покинули отель. Вас тоже никто не видел.

Я вздохнула. До меня дошло, что полиция закрыла дело уже очень давно. Для всех, кроме меня, даже для Бена, все это было давным-давно и быльем поросло. Я никогда не смогу узнать, кто сделал это со мной и почему. Если только не вспомню сама.

– Что было потом? – спросила я. – Когда меня привезли в больницу?

– Операция прошла успешно. Но видимого улучшения не принесла, возникли осложнения. Врачам никак не удавалось стабилизировать ваше состояние после операции. Особенно давление. – Он помолчал. – Вы ненадолго впали в кому.

– В кому?!

– Да. Вы были на волоске, но, к счастью, выкарабкались. Вы оказались в руках профессионалов, и они выбрали оптимальный план лечения. Вы пришли в себя. Но вскоре выяснилось, что вы потеряли память. Сначала врачи решили, что это временное состояние. Комбинация травмы головы и аноксии. И это было логичное предположение.

– Простите. Вы сказали аноксия?

Я не знала этого слова.

– Ох, извините. Это означает недостаток кислорода.

У меня перед глазами все поплыло. Все предметы вокруг как-то изменились, стали размытыми, словно они уменьшились в размере или я вдруг резко выросла. Я слышала свой голос словно со стороны.

– Недостаток кислорода?

– Да. У вас были симптомы длительного кислородного голодания мозга. Оно могло быть вызвано отравлением монооксидом углерода, следов которого анализы не показали, или быть следствием удушения. У вас на шее были характерные следы. Но самым правдоподобным объяснением врачи назвали почти полное утопление. – Здесь он сделал паузу. – Вы что-нибудь помните об этом?

Я закрыла глаза. И не увидела ничего, кроме карточки с надписью «Я люблю тебя» на подушке. Я покачала головой.

– В целом вы поправились, но память к вам не вернулась. Вы оставались в больнице еще две недели. Сначала в реанимации, затем в общем отделении. Когда вы достаточно окрепли, вас перевезли назад в Лондон.

Назад в Лондон. Конечно. Меня ведь нашли недалеко от отеля, значит я была далеко от дома. Я спросила доктора, где именно.

– В Брайтоне, – сказал он. – У вас есть какие-то догадки, почему вы там оказались? Что вас связывает с этим местом?

Я подумала, может, я ездила в отпуск, но больше в голову ничего не приходило.

– Нет, – сказала я. – Ничего. Насколько я помню, конечно.

– Думаю, будет небесполезно туда съездить. Может, вы что-нибудь вспомните.

Я вся похолодела. И помотала головой.

– Хорошо, – кивнул он. – Конечно, вас могли привести туда самые разные причины.

Да, подумала я. Но на самом деле одна – к ней имели отношение свечи, букеты роз, но не мой муж.

– Да, – сказала я вслух. – Конечно.

Мне было интересно, кто из нас первый произнесет слово «роман» и что чувствовал бедный Бен, когда узнал, где я была и почему.

Тут меня осенило. Вот поэтому Бен и не рассказывал мне об истинной причине моей амнезии. Разумеется, он не хотел напоминать мне, даже мимолетно, что я предпочла ему другого. Я вздрогнула. Выходит, я увлеклась другим мужчиной, и вот какова цена, которую я заплатила.

– Что же было потом? – спросила я. – Я вернулась домой к Бену?

– Нет-нет, – ответил доктор. – Вы были еще слишком больны. Вам пришлось остаться в больнице.

– Надолго?

– Сначала вы лежали в общем отделении. Несколько месяцев.

– А потом?

– Вас перевели… – Доктор замолчал, словно не решаясь продолжать, и я уже хотела задать наводящий вопрос, но он закончил: – …в психиатрическое.

Я была потрясена:

– Психиатрическое?!

Передо мной возник образ жуткого места, повсюду бродят сумасшедшие, слышен вой. Я не могла представить себя среди них.

– Да.

– Но почему? И зачем?

Доктор заговорил мягко, но в его голосе сквозило раздражение. Я мгновенно почувствовала уверенность, что мы уже говорили об этом, возможно, не один раз, вероятно, еще до того, как я начала вести дневник.

– Так было безопаснее, – сказал он. – К тому времени вы почти восстановились физически, но ваш разум находился в критическом состоянии. Вы не помнили ни кто вы, ни где находитесь. Вы проявляли признаки паранойи, обвиняли врачей в заговоре против вас. Даже пытались сбежать. – Он помолчал. – Вы становились все более неуправляемой. Вас перевели не только ради вашей безопасности, но и ради безопасности окружающих.

– Окружающих?

– Иногда вы вели себя агрессивно.

Я пыталась представить, каково это. Каждый день человек просыпается, ничего не понимая, не помня, кто он такой, где находится, как очутился в больнице. Задает вопросы и не получает ответов. Его окружают люди, знающие о нем больше, чем он сам. Должно быть, это ад кромешный.

Но я вспомнила, что речь шла обо мне.

– А дальше?

Он не ответил. Он поднял голову, но его взгляд был направлен в сторону, на дверь, словно он с нетерпением ожидал кого-то. Но ничего не произошло, дверь не открылась, никто не вошел и не вышел. Я подумала: наверное, ему хочется убежать.

– Доктор Нэш, – повторила я, – что случилось потом?

– Вы оставались там некоторое время.

Его голос почти перешел в шепот. Может, он уже говорил мне это, но сейчас он знает, что я все запишу и буду помнить гораздо дольше, чем на протяжении пары часов.

– А точнее?

Он не ответил. Я повторила вопрос:

– Сколько?

Он взглянул на меня со смешанным выражением печали и боли:

– Семь лет.

Доктор Нэш расплатился, и мы вышли из кафе. Я шла как во сне. Не знаю, чего я ожидала и где, мне думалось, я провела самое тяжелое время своей болезни. Но не в психушке. Не в средоточии ужаса и боли.

Мы шли, вдруг доктор повернулся ко мне:

– Кристин, у меня к вам предложение.

Он говорил нарочито небрежным тоном, словно собирался предложить мне мороженое. Разумеется, это неспроста.

– Я вас слушаю.

– Я считаю, что для вас будет полезно съездить в отделение, где вы лежали. Где провели столько времени.

Я ответила, не думая, автоматически:

– Нет! Зачем это мне?

– Вы буквально проживаете свои воспоминания, – сказал он. – Помните, что случилось во время визита в ваш бывший дом? – (Я кивнула.) – Вы вспомнили нечто новое. Я считаю, что это может повториться. Мы запустим некий механизм.

– Но…

– Конечно, вы не обязаны. Но… я буду с вами откровенен. Я уже связался с персоналом. Они с радостью вас примут. То есть нас. Когда угодно. Я должен лишь позвонить и сказать: мы к вам едем. Я буду с вами. Как только вы почувствуете, что вам плохо, неприятно, мы тут же уедем. Все пройдет хорошо. Уверяю вас.

– Вы думаете, это может принести улучшение? Вы уверены?

– Я не знаю, – ответил он. – Но шанс есть.

– И когда вы хотите ехать?

Он резко остановился. Я поняла, что мы как раз дошли до его припаркованной машины.

– Сегодня. Я считаю, мы должны поехать сейчас же. – И затем добавил странную фразу: – Мы не можем терять время.


Я могла не ехать. Доктор Нэш не уговаривал меня. Но хотя сейчас я этого не помню – я вообще мало что помню, если честно, – видимо, я дала согласие.

Ехать было недалеко; всю дорогу мы молчали. Я не могла ни о чем думать. Не хотела говорить, ничего не чувствовала. Мое сознание словно опустело, выдохлось. Я вытащила из сумки свой дневник, не заботясь о том, что сказала раньше доктору, и записала последние события. Я решила зафиксировать все нюансы нашей беседы. И все записала, почти механически. Мы приехали на место, припарковали машину, за все время не обменявшись ни словом. Также в молчании мы шли по стерильным коридорам, где пахло передержанным кофе и свежей побелкой. Мимо нас на каталках провозили людей с капельницами. На стенах постеры с отстающими углами. Лампы на потолке мигают и жужжат. Я думала только об одном: семь лет здесь! Целая жизнь, которую я совершенно не помню.

Мы дошли до сестринского поста перед двойной дверью. «Отделение Фишера». Доктор Нэш нажал кнопку коммутатора и произнес что-то неразборчивое. Это ошибка, подумала я, пока перед нами открывалась дверь. Я не выжила после нападения. Кристин Лукас, отворившая кому-то дверь номера в отеле, мертва.

Снова двойная дверь.

– Кристин, все в порядке? – спросил доктор, когда первая дверь захлопнулась за нами, отрезая от внешнего мира. – Это отделение для буйных.

Тут на меня накатила уверенность, что эта дверь закрылась навеки, что назад я не вернусь. Я нервно глотнула и прошептала:

– Ясно.

Начала открываться внутренняя дверь. Я не представляла, что могу за ней увидеть, у меня не было ощущения, что я бывала здесь раньше.

– Готовы? – спросил доктор.

Длинный коридор. По обеим сторонам – двери, за ними остекленные помещения. В каждом стоит кровать, где убранная, где нет, на некоторых лежали люди, но большинство пустовало.

– Пациенты этого блока страдают от множественных нарушений, – заговорил доктор Нэш. – У многих шизофренические симптомы, у кого-то биполярное расстройство мозга, острый психоз, депрессия.

Я заглянула в одну из комнат. На кровати сидела абсолютно голая девушка, уставившись в телевизор. В другой, сидя на корточках и обхватив себя руками, словно в попытке согреться, раскачивался мужчина.

– Их держат взаперти? – спросила я.

– Пациенты этого блока были госпитализированы по Закону об охране психического здоровья, то есть принудительно. Они находятся здесь ради собственного блага, но против собственной воли.

– Ради собственного блага?

– Да. Они представляют опасность либо для себя, либо для окружающих. Их нужно обезопасить.

Мы шли дальше. В одной из комнат женщина подняла голову, но, хотя наши взгляды встретились, в ее глазах ничего не отразилось. Она вдруг ударила себя, снова взглянула на меня и, когда я моргнула, ударила снова. У меня мелькнуло воспоминание: я, ребенок, в зоопарке, стою перед клеткой с тигрицей, которая ходит туда-сюда по клетке. Но я встряхнулась и просто пошла дальше, не глядя по сторонам.

– Зачем вы меня сюда привели? – спросила я.

– Прежде чем попасть сюда, вы лежали в общем отделении, как все. Выходные проводили дома, с Беном. Но вы становились все более неуправляемой.

– Неуправляемой?

– Вы уходили неизвестно куда. Бену пришлось запирать входную дверь. У вас были истерики, вы кричали, что он обижает вас, что держит в доме против вашей воли. Некоторое время в больнице вы вели себя адекватно, но вскоре стали демонстрировать подобные симптомы и здесь.

– И им ничего не оставалось, как запереть меня, – закончила я.

Мы дошли до поста. Перед компьютером сидел мужчина и вносил какие-то данные. При нашем приближении он поднял голову, сказал, что доктор скоро подойдет, и предложил присесть. Я вгляделась в его лицо – искривленный нос, в ухе золотая серьга, – надеясь, что какая-нибудь деталь вдруг покажется мне знакомой. Безуспешно. Я никогда его не видела.

– Да, – продолжил доктор Нэш. – Однажды вы потерялись. Отсутствовали около четырех с половиной часов. Вас задержала полиция, обнаружив на берегу реки, одетой в одну пижаму и халат. Бен забрал вас из участка. Вы не хотели пойти ни с одной из сестер. Так что у них не было выбора. Бен немедленно начал хлопотать о переводе в другое отделение. Он чувствовал, что пребывание в психиатрическом может лишь ухудшить ситуацию. В сущности, он был прав. Вы не были опасны ни для себя самой, ни для других. Возможно, пребывание среди тяжелобольных делало вам только хуже. Он писал разным врачам, главврачу, вашему личному врачу. Но ничего не добился. И тут открылся центр для пациентов с острыми мозговыми травмами. Бен боролся за место как лев. Вас обследовали и признали подходящим пациентом, однако встал вопрос о финансировании. Чтобы ухаживать за вами, Бен на время ушел с работы, так что сам не мог выплачивать такую сумму. Но отказа он не принял. Он угрожал, что привлечет прессу. Были бесконечные переговоры, прошения, в конце концов центр согласился платить, и вас приняли на лечение с полным содержанием до полного выздоровления. Это случилось десять лет назад.

Я представила, как мой муж пишет письма, ведет бурную деятельность, угрожает кому-то. Нет, это невозможно. Мужчина, которого я видела сегодня утром, казался смиренным, погасшим. Не то чтобы слабым, но сдавшимся. Неспособным поднять бучу.

Значит, я не единственная, чья личность изменилась в результате травмы.

– Заведение было небольшое, – продолжал доктор. – Несколько комнат при реабилитационном центре. Пациентов было мало. За вами ухаживало много народу. У вас было подобие свободы. И вы были в безопасности. Сразу началось улучшение.

– Но Бена рядом не было?

– Нет. Он жил дома. Ему пришлось выйти на работу, так что он больше не мог быть с вами. Он решил…

Тут в мозгу вспыхнуло воспоминание, отбросив меня в далекое прошлое. Предметы немного размыты, окружены неким ореолом и настолько яркие, что рефлекторно хочется зажмуриться. Я вижу, как иду по коридору, направляясь, как я смутно понимаю, в свою комнату. Я в мягких тапочках и голубом халате с завязками на спине. Меня ведет за руку чернокожая медсестра в форменном халате.

– Ну вот, моя хорошая, – говорит она, – смотри, кто к тебе пришел! – Она отпускает мою руку и подталкивает к кровати.

Возле нее сидят незнакомые люди и глядят на меня. Темноволосый мужчина, женщина в берете. Но я никого не узнаю. Мне хочется крикнуть: «Это не моя комната. Вы ошиблись!» Но я молчу.

На краю кровати сидит мальчик лет пяти. Он вскакивает, подходит ко мне и говорит: «Мамочка!» Я вижу, что он обращается ко мне, и только тогда меня осеняет, кто он такой. Адам. Я сажусь на корточки, он бросается ко мне в объятия, я прижимаю его и целую в макушку, затем поднимаюсь и спрашиваю:

– Кто вы такие и что вы здесь делаете?

Мужчина явно огорчен, а женщина поднимается и говорит:

– Крис, Крисси, это я. Ты ведь меня помнишь, верно? – Она приближается ко мне, и я вижу, что она тоже плачет.

– Нет, – говорю я. – Нет. Уходите! Убирайтесь!

Я поворачиваюсь, чтобы выбежать из комнаты, и вижу еще одну женщину. Я не знаю, кто она и откуда взялась, и начинаю плакать. Я опускаюсь на пол, а мальчик все еще рядом, он цепляется за мои колени, я не знаю его, но он все зовет и зовет меня: «Мамочка! Мама!» – снова и снова. Он говорит: «Мамочка», а я не понимаю, с какой стати, и кто он такой, и почему цепляется за меня…


Кто-то коснулся моей руки. Я вздрагиваю, словно от укола. Слышу:

– Кристин! Как вы? Пришла доктор Уилсон.

Я открыла глаза, огляделась. Перед нами стояла женщина в белом халате.

– Доктор Нэш, – сказала она, пожала ему руку и затем повернулась ко мне. – Кристин?

– Да, – ответила я.

– Очень приятно. Я Хилари Уилсон.

Я пожала протянутую руку. Доктор была чуть старше меня. Волосы с сединой, золотая цепочка с очками-половинками на шее.

– Как поживаете? – спросила она, и тут я неожиданно поняла, что уже встречала ее; она кивнула в сторону коридора. – Пойдемте?


У нее был большой кабинет, по стенам стеллажи, заставленные книгами, и коробки с бумагами. Она устроилась за столом и указала нам с доктором Нэшем на стулья напротив. Мы сели. Я разглядывала доктора Уилсон, пока она вытаскивала из стопки нужную папку и открывала ее.

– Ну что же, дорогая моя, давайте посмотрим, – сказала она.

На секунду ее лицо словно застыло. Я узнала Уилсон. Я видела ее фотографию, когда мне делали томографию. Тогда я не узнала ее, но теперь вспомнила, что бывала здесь много раз. Так же сидела перед ее столом на этом же или похожем стуле, пока она делала записи в папке, глядя через очки, ровно сидящие на переносице.

– Мы с вами уже встречались! – выпалила я. – Я помню.

Доктор Нэш взглянул на меня и перевел взгляд на доктора Уилсон.

– Да, встречались. Хотя и не так часто. – И она объяснила, что пришла сюда незадолго до того, как меня выписали, и что сначала я не была ее пациенткой. – То, что вы помните меня, – прекрасный знак, ведь с вашего пребывания здесь прошло несколько лет.

Доктор Нэш наклонился вперед и сказал, что мне будет интересно увидеть свою комнату. Уилсон кивнула, стала листать папку, потом сказала, что не знает точно, какая именно комната – моя.

– Скорее всего, вы меняли комнаты. Как все наши пациенты. Может, уточним у вашего мужа? Судя по истории болезни, муж и сын навещали вас почти ежедневно.

Сегодня утром я прочитала про Адама, и напоминание о нем наполнило меня радостью. Я испытала облегчение, когда узнала, что все-таки видела, как он рос. Но я помотала головой:

– Нет. Прошу вас не звонить Бену.

Доктор Уилсон не стала спорить.

– Ваша подруга по имени Клэр тоже приезжала довольно часто. Помните ее?

– Мы не общаемся, – покачала я головой.

– Ясно, – произнесла доктор Уилсон. – Очень жаль. Но не важно. Я собиралась рассказать вам немного о том, как вы здесь жили. – Она взглянула на свои записи и сцепила перед собой руки. – Основное лечение проводил психиатр-консультант. Вы прошли через сеансы гипноза, но результат был кратковременный и нестабильный. – Она прочитала дальше. – Вы получали не очень сильные дозы лекарств. Периодически седативы, но в основном для того, чтобы дать вам выспаться; здесь бывает довольно шумно, как вы понимаете.

Я вспомнила, как утром представляла себе воющих людей, и подумала: вдруг и я была такая?

– Какая я была тогда? – спросила я. – Мне здесь нравилось?

– В общем, да, – ответила Уилсон. – Вас здесь любили. Вы даже подружились с одной из медсестер.

– Как ее звали?

Она пролистала папку:

– Боюсь, здесь нет этих данных. Вы часто играли с ней в «солитера».

– «Солитер»?

– Это карточная игра. Думаю, доктор Нэш объяснит вам позже. – Она подняла голову и продолжила: – Здесь сказано, что вы периодически проявляли агрессивность. Не пугайтесь. В вашем случае это не редкость. Люди с тяжелыми мозговыми травмами часто склонны к агрессии, особенно если пострадала часть мозга, отвечающая за самоконтроль. Кроме того, пациенты с амнезией нередко ощущают себя в реконструированной реальности. Они не могут понять происходящее вокруг, поэтому вынуждены достраивать детали. О себе, об окружающих людях, о собственном прошлом, о том, что с ними произошло. Считается, что так воплощается желание заполнить провалы в памяти. И это понятно. Но порой, если фантазии больного противоречат реальности, он начинает реагировать агрессивно. Должно быть, вам было очень трудно ориентироваться. Особенно когда приходили посетители.

Посетители. Я подумала: а вдруг я однажды ударила своего сына?

– Что именно я делала?

– Иногда вы бросались на персонал, – ответила она.

– Но не на Адама? Моего сына?

– Судя по записям, нет. – (Я вздохнула с некоторым облегчением.) – У нас есть несколько страниц из дневника, который вы вели. Может быть, хотите их прочитать? Вы сможете лучше представить ваше тогдашнее состояние.

Мне стало страшно. Я взглянула на доктора Нэша, он кивнул. Доктор Уилсон протянула мне листок голубой бумаги, и я взяла его, хотя сначала боялась даже взглянуть.

Первое впечатление – сплошные каракули. Вначале буквы четкие, слова располагаются точно на линиях, но ближе к концу становятся неряшливыми, огромными, лишь два-три слова на строке. Я начала читать, преодолевая ужас от предчувствия, что мне сейчас откроется.

8:15. Так начиналась запись. Я проснулась. Бен здесь. Прямо под этой строкой: 8:17. Выше запись неверная. Ее сделала не я. И еще ниже: 8:20. Я проснулась только СЕЙЧАС. А не раньше. Бен здесь.

Мои глаза побежали вниз по странице. 9:45. Я проснулась. И СЕЙЧАС – ВПЕРВЫЕ. А дальше, через несколько строк: 10:07. Вот теперь я проснулась. Записи выше – ложные. Я проснулась СЕЙЧАС.

Я подняла глаза:

– Это написала я?

– Да. Долгое время у вас, по-видимому, было стойкое ощущение, что вы только что проснулись от очень долгого, глубокого сна. Смотрите сами. – Доктор Уилсон указала на голубой листок и процитировала несколько предложений: – «Я спала целую вечность». «Я словно на время УМЕРЛА». «Я только что проснулась». «Наконец-то я снова могу видеть по-настоящему». Вас явно просили записывать ваши ощущения, чтобы вы вспомнили, что с вами произошло. Но похоже, вы постепенно начали думать, что предыдущие записи сделаны кем-то другим. Вы начали подозревать, что все эти люди проводят над вами эксперименты, что вас держат здесь против вашей воли.

Я еще раз взглянула на листок. Он был исписан одинаковыми предложениями, с разницей в несколько минут. У меня внутри все остановилось.

– Я действительно была в таком состоянии? – Собственный голос эхом звучал у меня в голове.

– Да, какое-то время, – ответил доктор Нэш. – Дневник показывает, что ваша память удерживала события лишь несколько секунд. Иногда минуту-другую.

Я все-таки не могла поверить, что это написано мной. Возникал образ человека, чей разум полностью разрушен. Взорван. Я снова и снова читала фразу: «Я словно на время УМЕРЛА».

– Простите, – выдавила я, – я не могу…

Доктор Уилсон взяла из моих рук листок:

– Кристин, я понимаю. Вы расстроены. Я…

Меня охватила паника; я резко поднялась, но кабинет как будто начал вращаться.

– Я хочу уйти. Это не я. Я не верю, что это я. Я не могла бросаться на людей. Не могла. Я просто…

Доктор Нэш поднялся вслед за мной, доктор Уилсон тоже. Она резко подалась вперед, стол покачнулся, и бумаги разлетелись по полу. Передо мной приземлилась фотография из папки.

– О боже!.. – прошептала я.

Доктор взглянула вниз и быстро накрыла фотографию каким-то листом. Но я успела увидеть главное.

– Это что, я? – От ужаса мой голос поднялся до визга. – Это что, я?!

Снимок лица женщины крупным планом. Волосы откинуты назад. Сначала кажется, что это маска для Хэллоуина. Один глаз широко открыт и смотрит прямо в камеру, другого совсем не видно под огромным лиловым кровоподтеком, губы ярко-малинового цвета, распухшие, в глубоких порезах. Щеки растянуты, что придает всему лицу гротескные черты. Мне вспомнился переспелый фрукт – подгнивающая слива с лопнувшей кожицей.

– Это я?!! – кричу я снова, но, несмотря на искаженные, раздутые до неузнаваемости черты, я знаю ответ: да.


Мое сознание раскололось на две части. Первая часть – само спокойствие. Собранность. Серьезность. Она наблюдает за второй, а та бьется в истерике, визжит, к ней взывают доктор Нэш и доктор Уилсон. Ты должна вести себя достойно, словно говорит одна другой. Это неприлично.

Но та, вторая часть, сейчас сильнее. Она взяла верх и подчинила меня целиком. Я кричала, снова и снова, потом развернулась и ринулась к двери. Доктор Нэш крикнул что-то вслед, но я распахнула дверь и побежала, хотя не знала, куда бежать. Картинка в мозгу: больничная дверь с задвижками. Сирена. Мужчина, преследующий меня. Мой плачущий сын. Со мной все это уже было, подумала я. Все это я уже проходила.

Я отключилась.


Очевидно, со мной кое-как справились, успокоили, убедили пойти с доктором Нэшем. Во всяком случае, мое следующее воспоминание – я сижу на пассажирском сиденье, он за рулем. Небо затянулось тучами, улицы казались серыми, сплющенными. Доктор что-то говорил, но я не улавливала смысла. Мое сознание словно застряло в прошлом и никак не могло догнать реальность. Я смотрела в окно: люди шли в магазин, гуляли с собаками, с колясками, ехали на велосипедах – и думала, а зачем мне, собственно, доискиваться правды? Да, это может способствовать улучшению памяти, но на что я могу рассчитывать? Я не верю, что однажды проснусь с нормальной головой, как у всех людей, помня, что делала вчера, какие у меня планы на сегодня и каким извилистым путем я пришла в настоящее, стала самой собой. Самое большее, на что я надеюсь, – это, взглянув в зеркало однажды утром, не испытать шока и знать, что я замужем за человеком по имени Бен и что у нас был сын по имени Адам, и мне не надо будет читать от корки до корки собственный дневник, чтобы вспомнить все это.

Но даже эти скромные надежды были призрачными. Я пыталась осмыслить впечатления от увиденного в отделении Фишера. Безумие и боль. Люди с разъятым сознанием. Я ближе к этому состоянию, чем к выздоровлению, подумала я. Возможно, будет лучше, если я просто-напросто примирюсь с этим фактом. Сообщу доктору Нэшу, что больше не буду с ним встречаться, сожгу свой дневник, навсегда похоронив правду, которую успела о себе узнать, отправив ее в те же глубины, где хранится оставшаяся, непознанная часть. Да, это будет бегство от прошлого, но я не испытаю сожалений, ведь через несколько часов я даже не буду помнить ни о дневнике, ни о докторе; жить снова станет просто. Дни будут проходить без связи друг с другом. Наверное, порой я буду вспоминать Адама. Буду испытывать горечь и боль, тосковать о том, чего лишилась, но ненадолго. Так или иначе, я лягу спать и вновь все забуду. Мне будет так легко. Куда легче, чем нынче.

Я вспомнила ту фотографию. Кто это со мной сделал? За что? Я вспомнила, как увидела себя в номере отеля. Это видение не ушло, но казалось зыбким, словно постепенно уходило под воду. Сегодня утром я прочла, что, по всей видимости, у меня был любовник, но сейчас поняла: даже если это и правда, я не могу его вспомнить. Только имя. Это случилось несколько дней назад, и нет никакой гарантии, что я вспомню больше, даже если захочу.

Доктор Нэш продолжал говорить, но мне было неинтересно о чем, и я перебила его:

– У меня есть прогресс?

Стук сердца. Он молчал лишь мгновение, потом спросил:

– А вы как полагаете?

Я не знала, что сказать.

– Не знаю. Да, мне так кажется. Я вспоминаю новые факты из прошлого, время от времени. Словно вспышками. Чаще всего они приходят, когда я перечитываю дневник. Они очень реальны. Я помню Клэр. Адама. Свою мать. Но все это ниточки, за которые я никак не могу ухватиться. Воздушные шарики, парящие в небе, которые мне никак не поймать. Например, я не помню своей свадьбы. Не помню первые шаги Адама, его первые слова. Не помню, как он пошел в школу, не помню его выпускной. Вообще не помню. Даже не помню, была ли я на нем. Возможно, Бен решил, что мне нет смысла там появляться. – Я перевела дыхание. – Я даже не помню, как узнала о его смерти. И о похоронах. – У меня из глаз полились слезы. – Я чувствую, что схожу с ума. Иногда я даже не уверена, что он умер. Вы представляете? Иногда мне кажется, что Бен солгал мне, как солгал насчет многого другого.

– Многого?

– Ну да! – воскликнула я. – Насчет моей книги, насчет аварии. Причины моей амнезии. Насчет всего!

– Как вам кажется, почему он вам лгал?

Меня осенило.

– Потому что у меня был роман? Потому что я изменяла ему?

– Кристин, вам не кажется, что это неправдоподобно?

Я не ответила. Конечно, он был прав. В глубине души я не верила, что его ложь могла быть затянувшейся местью за то, что произошло много лет назад. Должно существовать более убедительное объяснение.

– Знаете, я считаю, что у вас явный прогресс, – начал доктор. – Вы вспоминаете очень много. Гораздо больше, чем на первых сеансах. Как вы сказали, «вспышки» памяти – явный признак улучшения. Они означают…

Я резко повернулась к нему:

– Вот как? Вы называете это прогрессом? – Я почти кричала на него, гнев рвался наружу, я уже с трудом сдерживалась. – Коли так, я не уверена, что мне это нужно. – У меня из глаз полились слезы, и я была не в силах с ними совладать. – Я этого не хочу!

Я закрыла глаза и предалась отчаянию. Как ни странно, от ощущения беспомощности мне стало легче. Мне не было стыдно. Доктор Нэш говорил, не расстраивайтесь, мол, все будет хорошо, не волнуйтесь, успокойтесь… Я не слушала. Я не могла успокоиться, да и не хотела.

Машина остановилась. Доктор Нэш выключил зажигание. Я открыла глаза. Мы съехали с шоссе и стояли перед входом в парк. Сквозь пелену слез я увидела стайку мальчишек-подростков, которые гоняли в футбол, штанги ворот заменяли брошенные на траву куртки. Начался дождь, но они и не думали расходиться.

Доктор повернулся ко мне:

– Кристин, простите меня. Возможно, сегодняшняя поездка была ошибкой. Я не знаю. Я подумал, что это вызовет у вас волну воспоминаний, но ошибся. И уж точно вы не должны были видеть ту фотографию.

– Я не уверена, что расстроилась из-за фотографии. – Я уже не плакала, но мое лицо было мокрым от слез, и я чувствовала, что нос не дышит, забит соплями. – У вас есть салфетка? – спросила я, и он потянулся к бардачку, поискал в нем. – Это все вместе. Эти несчастные люди, мысль о том, что я тоже была такой. И страницы дневника. Я не могу поверить, что это писала я, что я была настолько не в себе.

Доктор протянул мне салфетку:

– Теперь вы совсем другая.

Я высморкалась.

– Может, все гораздо хуже, – тихо произнесла я. – Я написала там, что «словно умерла». А сейчас? Сейчас еще хуже! Я как будто умираю ежедневно. Снова и снова. Я хочу, чтобы это изменилось. – Я перевела дыхание. – Я не смогу так долго выдержать. Я знаю, что вечером засну, а завтра проснусь, опять ничего не зная о себе, и на следующий день, и так до конца жизни! Невыносимо! Я не могу это принять. Ведь это не жизнь, а лишь жалкое существование прыжками от данного момента к другому без нормального представления о прошлом или планов на будущее. Наверное, такова жизнь животных. Но самое ужасное в том, что я даже не догадываюсь, чего я еще не знаю. Вероятно, впереди у меня много пугающих открытий. Страшно представить каких!

Он накрыл мою руку своей. Я потянулась к нему, прекрасно понимая, что он должен, обязан сейчас сделать. Так и вышло. Он раскрыл мне свои объятия, и я не оттолкнула его.

– Все хорошо, – сказал он. – Все хорошо.

Щекой я прижималась к его груди и вдыхала его запах, запах свежего белья и чего-то еще. Его пота. Запах секса. Его рука лежала на моей спине, потом двинулась вверх, он дотронулся до моих волос, стал гладить по голове, сначала слегка, потом, когда я снова стала всхлипывать, более уверенно.

– Все будет хорошо, – повторил он шепотом, и я закрыла глаза.

– Я лишь хочу вспомнить, – начала я, – что произошло в ту роковую ночь. Я чувствую, что, как только это случится, я вспомню и все остальное.

Он заговорил мягким тоном:

– Нет никакой уверенности, что так будет. Не стоит…

– Но я так думаю! Я абсолютно в этом уверена.

Он прижал меня к себе. Очень нежно. Я ощутила близость его тела, сделала глубокий вдох и тут вдруг вспомнила другой момент, когда меня прижимал к себе мужчина. Мои глаза, как и сейчас, закрыты, и я всем телом прижимаюсь к мужчине, но все совсем иначе. Я не хочу, чтобы он меня обнимал. Мне больно. Я борюсь, пытаюсь освободиться, но он намного сильнее и не дает вырваться. Он произносит: «Ты сука. Шлюха». Я хочу возразить, но не могу. Мое лицо вжалось в его рубашку, я плачу и кричу – совсем как сейчас, сидя с доктором Нэшем. Я открываю глаза и вижу синюю ткань рубашки, дверь, трехстворчатое трюмо и на стене картину с птицей. Я вижу его руку, сильную, мускулистую, сверху до запястья тянется набухшая от напряжения вена. «Пусти меня!» – кричу я, а потом теряю равновесие и падаю на пол, или это пол летит мне навстречу. Он крепко хватает меня за волосы и тащит к двери. Я поворачиваю голову, чтобы увидеть его лицо.

На этом видение обрывается. Я помню, что смотрела ему в лицо, но не помню, как он выглядит. Лица словно нет, словно его стерли. Не в силах справиться с этой пустотой, мозг лихорадочно выдает лица людей, которых я знаю. Доктор Нэш. Доктор Уилсон. Администратор в отделении Фишера. Мой отец. Бен. Мое собственное лицо в момент, когда я поднимаю кулак, чтобы ударить.

«Ну пожалуйста, не надо!» – умоляю я. Но мой многоликий мучитель ударяет меня, во рту вкус крови. Он тащит меня по полу, и вот я в ванной, подо мной прохлада черно-белой плитки. На стенах обильный пар, я чувствую апельсиновый аромат, я помню, как предвкушала этот момент, хотела предстать во всей красоте, может, я еще буду лежать в ванне, когда он придет, и я позову его сюда, и мы займемся любовью, пустив волны по ванной, заливая водой и пол, и нашу одежду, все вокруг. Потому что наконец после долгих месяцев сомнений я осознала: я люблю этого мужчину. Теперь я знаю это. Я люблю его.

Моя голова врезается в дверь. Раз, другой, третий. В глазах потемнело, потом зрение вернулось. В ушах звенит, он что-то кричит мне, но я ничего не слышу. Лишь слабое эхо, словно их двое, и оба держат меня, выкручивают руки, больно дергают за волосы, бросают лицом на пол и прижимают коленями к полу. Я прошу их: «Пощадите!» – и меня как будто тоже две. Я сглатываю кровь.

Он дергает мою голову назад. Ужас нарастает. Я стою на коленях. Вижу воду в ванне, пену, которая опадает. Я хочу что-то сказать, но не могу. Его рука сжимает мое горло, я не могу дышать! Он резко наклоняет мою голову вниз, еще ниже, так медленно, что кажется, это будет длиться вечно, и вот я в воде. Во рту апельсиновый привкус.

Меня кто-то зовет:

– Кристин! Кристин! Стойте!

Я открыла глаза. Я уже не в машине. Я бегу со всех ног через парк, а меня догоняет доктор Нэш.


Мы сели на скамейку. Она была бетонная, с деревянными перекладинами. Одной не хватало, а остальные провисали под нашим весом. Шеей я чувствовала солнечный жар, по земле тянулись длинные тени. Мальчишки всё играли в футбол, – видимо, матч подходил к концу: некоторые из них просто болтали, одной «штанги» из курток уже не было. Доктор спросил меня, что случилось.

– Я вспомнила…

– О том, как на вас напали? – спросил он.

– Да. Как вы это поняли?

– Вы кричали. И повторяли: «Отпусти меня, отпусти меня!»

– Все было как наяву. Простите.

– Кристин, не извиняйтесь. Не хотите рассказать о том, что вспомнили?

Честно говоря, я не хотела. Словно некий древний инстинкт приказывал мне не делиться этим знанием. Но я нуждалась в помощи доктора Нэша. И рассказала ему все в деталях.

Когда я закончила, некоторое время он молчал, затем спросил:

– Было продолжение?

– Нет, – ответила я. – Это все.

– Вы не помните, как он выглядел, этот мужчина?

– Нет. Мне не удается увидеть его лицо.

– А как его зовут?

– Нет, не помню. – Я задумалась. – Вы считаете, если я вспомню того, кто на меня напал, это поможет?

– Кристин, повторяю, в деле нет никаких улик. Неизвестно, как все произошло.

– Но это поможет?

– Похоже, это одно из ваших наиболее подавленных воспоминаний.

– Это поможет или нет?

– Я уже говорил об этом, – помолчав, ответил он. – Не исключено, что вам поможет поездка туда.

– Нет! – воскликнула я. – Нет. И речи быть не может!

– Мы можем поехать вместе. Все будет под контролем, обещаю. Если бы вы снова оказались там, в Брайтоне…

– Нет!

– …вы могли бы вспомнить.

– Хватит, прошу вас!

– Возможно, это помогло бы вам.

Я опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях.

– Я не могу туда поехать. Просто не могу.

– Может, вернемся к этой теме позже?

– Нет, – прошептала я. – Я не могу.

– Ну хорошо, хорошо, – произнес доктор Нэш с улыбкой, хотя было видно, что он огорчен.

Мне захотелось чем-то отблагодарить его за то, что он не отказывается от меня.

– Доктор Нэш…

– Да?

– Позавчера я записала в дневнике одну вещь. Возможно, это вас заинтересует. Даже не знаю.

Он повернулся ко мне. Наши колени соприкасались. Ни он, ни я не отодвинулись.

– Говорите, – попросил он.

– Когда я проснулась, – начала я, – то знала, что лежу в постели с мужчиной. И вспомнила его имя. Но это был не Бен. И я все время думаю, может, это и есть имя мужчины, с которым у меня была связь. Который напал на меня.

– Да, такое может быть, – сказал он. – Возможно, это начало пробуждения подавленной памяти. Можете назвать его имя?

Вдруг я ощутила сильное нежелание произносить это имя вслух. Я чувствовала, что тем самым оживлю своего мучителя, возвращу его в реальность. Я закрыла глаза и выдохнула:

– Эд. Я думала, что проснулась рядом с мужчиной по имени Эд.

– Кристин, это мое имя. Меня зовут Эд. Эд Нэш.

Мысли понеслись в бешеном темпе. Дикая догадка: это он напал на меня.

– Что?! – просипела я в ужасе.

– Да, это мое имя. Я не раз называл вам его. Может, вы просто его не записали. Меня зовут Эдмунд Нэш.

Я, конечно, поняла, что это не мог быть он. Наверное, он тогда только родился.

– Но…

– Возможно, вы достраиваете факты. Как говорила доктор Уилсон, помните?

– Да, да, – пробормотала я.

– Или на вас напал мой тезка!

Сказав это, он рассмеялся, разряжая обстановку, но тем самым давая понять, что ему известно то, что дойдет до меня лишь позже, когда он довезет меня до дому. В то утро я проснулась счастливой. Я была счастлива, что проснулась с мужчиной по имени Эд. Только это было не воспоминание, а фантазия. Мужчина по имени Эд существовал не в моем прошлом, а скорее имел отношение к будущему, что и осталось в моем сознании в момент пробуждения, пока я не разобралась, в чем дело. Получается, я хочу переспать с доктором Нэшем.

И вот, не отдавая себе отчета, я наивно призналась ему в этом. Призналась, что на самом деле к нему чувствую. Конечно, он профессионал. Мы оба сделали вид, что не придаем этому значения, и тем самым лишь подчеркнули это значение. Вскоре мы направились к машине и поехали к моему дому. По дороге говорили о всяких пустяках. О погоде. О Бене. Со мной можно говорить на ограниченные темы: слишком многие сферы жизни выпали из моего опыта. «Сегодня мы идем в театр», – как бы между прочим сообщил доктор Нэш, и я отметила, что он употребил слово «мы». Мне захотелось сказать ему: «Не волнуйтесь. Я знаю, кто я для вас». Но я промолчала. Не хотела ставить его в неловкое положение.

Он сказал, что, как всегда, позвонит мне утром.

– Но вы уверены, что хотите продолжать?

Я знала, что теперь не смогу сказать «нет». Я должна докопаться до правды. Должна ради себя самой, а иначе так и проживу не свою жизнь.

– Да. Уверена.

В любом случае мне необходимо, чтобы он напомнил мне о существовании дневника.

– Хорошо. Прекрасно. Тогда в следующий раз мы посетим место, очень важное для вас в прошлом. – Он повернулся ко мне. – Не волнуйтесь! Я не про Брайтон. Предлагаю съездить в центр реабилитации, куда вас перевезли после отделения Фишера. Он называется Варинг-Хаус. – (Я молчала.) – Он находится недалеко от вашего дома. Договориться с ними?

Я размышляла, гадая, пойдет ли это мне на пользу, но поняла, что выбора у меня нет: лучше что-то делать, чем бездействовать, а потому ответила:

– Да, хорошо. Договоритесь.

Вторник, 20 ноября

Утро. Бен попросил меня помыть окна.

– Я написал там, – сказал он, садясь в машину. – На доске в кухне.

Я проверила. Помоешь окна? – было выведено мелом. Неужели он решил, что мне нечего делать, и беспокоился, чем я занимаюсь в течение дня? Он, бедный, не знает, что я могу провести не один час за чтением дневника и едва ли не больше, записывая новые факты. Как не знает о тех днях, когда я встречаюсь с доктором Нэшем.

Интересно, а как проходил мой день до того, как я стала писать дневник? Неужели я и правда могла целыми днями смотреть телевизор, гулять, заниматься домашними делами? А может, я час за часом просиживала в кресле, прислушиваясь к тиканью часов и размышляя, как мне жить дальше?

Помыть окна. Наверное, были времена, когда подобная запись меня бы возмутила, но сегодня я смотрю на нее с теплотой, ведь он просто хочет, чтобы я отвлеклась, вот и все. Улыбнувшись про себя, я подумала: как со мной, должно быть, тяжело. Наверное, он из кожи вон лезет, присматривая за мной, и постоянно печется о том, как бы я чего не перепутала, не ушла из дому, не заблудилась и о прочем подобном. Я вспомнила, как читала о пожаре, который уничтожил почти все наше прошлое. Бен так и не признался, что он случился из-за меня, но я почти уверена в этом. Перед моим внутренним взором предстала картина: дверь в языках пламени, едва различимая в густом дыму, очертания дивана, тающие, точно воск. Но картина эта так и осталась видением, отказываясь превратиться в полноценное воспоминание. И Бен простил мне это, как и многое другое. Я выглянула из окна кухни и сквозь отражение своего лица увидела подстриженную лужайку, аккуратные бордюры, сарайчик и живую изгородь. Я поняла, что Бен, скорее всего, знал о том, что я ему изменяла, может быть, еще до того, как меня нашли в Брайтоне. Каково же ему приходится – ухаживать за мной с тех пор, как я потеряла память, даже зная о том, что все случилось, когда я ездила трахаться с другим. Я стала думать о том, что видела, что писала у себя в дневнике. Моя память, моя способность мыслить были разрушены. Уничтожены. Тем не менее он остался рядом со мной, другой решил бы, что я это заслужила, и бросил меня медленно умирать в приюте.

Отвернувшись от окна, я заглянула в шкафчик под раковиной. Тряпки, губки. Мыло. Картонные коробки порошка, пластиковые бутылочки с пульверизатором. Там же обнаружилось красное пластмассовое ведро, куда я налила горячей воды, выдавила жидкого мыла и добавила каплю уксуса. А я чем плачу ему? – подумала я и принялась намыливать окно, водя губкой сверху вниз. Тайком езжу по Лондону, украдкой хожу к врачам, делаю томографию, посещаю наши прежние дома, больницы, где меня лечили, и даже не ставлю его в известность. Почему? Потому, что я не доверяю ему? Потому, что он решил оградить меня от правды, сделать мою жизнь как можно проще и легче? Некоторое время я наблюдала, как струйки мыльной воды текут по стеклу и собираются в лужицы, а потом взяла сухую тряпку и отполировала стекло до блеска.

Теперь я знаю, что на деле все обстоит гораздо хуже. Сегодня утром я проснулась от почти невыносимого чувства вины. В голове крутились слова: «Одумайся, Кристин! Ты об этом пожалеешь». Сперва я решила, что проснулась с чужим мужчиной, не с моим мужем, и только потом узнала правду. Я предала его. Дважды. Первый раз – много лет назад с человеком, который едва не лишил меня всего, а второй – теперь, вытеснив его из сердца, и не только. Смешно. Как девчонка, втюрилась во врача, который пытается лишь помочь мне, утешить меня. Я сейчас и не вспомню, как он выглядит, виделись ли мы раньше, но знаю, что он значительно моложе меня и у него есть девушка. И теперь он знает, что я к нему испытываю. Конечно, все вышло случайно, но теперь-то он все равно знает! Я чувствую себя больше чем виноватой. Просто полной дурой. Даже представить трудно, до чего я докатилась. Жалкая, глупая история!

Я приняла решение. Пусть Бен и не разделяет веры в то, что мне станет лучше, но он не сможет отказать мне еще в одной попытке. Не то чтобы я очень этого хотела. Но я взрослый человек, и он никакое не чудовище. Неужели ему нельзя доверить правду? Я вылила воду в раковину и снова наполнила ведро. Я все расскажу мужу. Сегодня же вечером. Когда он придет домой. Так дальше продолжаться не может. И я вернулась к работе.


Я написала это час назад, а сейчас уже не так уверена в своем решении. Прочтя о фотографиях в железной коробке, я поняла, что до сих пор не видела в доме никаких следов пребывания ребенка. Ни одного. Не могу поверить, чтобы Бен, да и любой нормальный человек, избавился от всего, что напоминает о погибшем сыне. Это кажется каким-то неправильным, невозможным. Можно ли доверять человеку, который на такое способен? Я вспомнила, как читала о том дне, когда мы сидели на Парламент-хилл и я спросила его в лоб. А он солгал. Я снова и снова пролистываю дневник до того места. «У нас не было детей?» – спросила я его. «Нет. Не было». Неужели он говорит так, чтобы меня защитить? Неужели и правда считает, что так будет лучше? Промолчать, то есть не сказать правду, а поступить так, как ему удобнее?

И… быстрее. Наверное, ему до смерти надоело повторять одно и то же, одно и то же каждый день. Мне приходит в голову, что это не из-за меня он сокращает описания и перевирает детали. Просто он боится сойти с ума от постоянного повторения.


Мне начинает казаться, что у меня «едет крыша». Все становится зыбким, нечетким, размытым. Сперва я думаю одно, а секунду спустя совершенно противоположное. То верю всему, что говорит мой муж, то не верю ни единому его слову. Кажется, все стало нереальным, превратилось в плод моего воображения. Даже я сама.

Мне хотелось выяснить одну вещь. Только одну, чтобы не приходилось узнавать о ней, чтобы не вспоминать каждый раз внезапно.

Мне хотелось знать, с кем я была в тот день в Брайтоне. Знать, кто сделал это со мной.


Позже я поговорила с доктором Нэшем. Я уже прилегла в гостиной, когда зазвонил телефон. Работал телевизор, но звук был приглушен. Сначала я не поняла, где я, сплю я или нет. Я услышала голоса, они говорили все громче. Свой собственный и, кажется, Бена. Но он говорил: ах ты, шлюха, и всякое другое, еще хуже. Я закричала на него – от злости, а потом от страха. Хлопнула дверь, раздался глухой удар кулаком, потом звон разбитого стекла. И только тогда я поняла, что мне это привиделось.

Я открыла глаза. Возле меня стояла щербатая кружка с остывшим кофе, нервно вибрировал лежавший возле нее телефон-раскладушка.

Это был доктор Нэш. Он представился, хотя его голос и без того показался мне знакомым. Спросил, все ли у меня в порядке. Я ответила, что да и что я читала дневник.

– Значит, вы помните наш вчерашний разговор? – спросил он.

Я запаниковала. Пришла в ужас. Значит, он решил поговорить об этом. Во мне забрезжил слабый луч надежды, – может, он и правда почувствовал то же, что и я, невнятную смесь желания и страха, – но лишь ненадолго.

– О том, чтобы съездить снова туда, где вы жили после того, как покинули психиатрическую лечебницу. В Варинг-Хаус?

– Да, – ответила я.

– В общем, утром я им звонил. Они не возражают. Мы можем приехать. Они сказали, практически в любое время. – (Будущее время; снова оно показалось мне неуместным.) – Ближайшие два дня я буду плотно занят. Давайте в четверг?

– Хорошо, давайте.

Мне было совсем не важно, когда мы туда поедем. Просто я не думала, что это поможет.

– Прекрасно! Я вам позвоню.

Я собиралась попрощаться, когда вдруг вспомнила о том, что писала перед тем, как задремать. И поняла, что сон, должно быть, был неглубоким, иначе я бы все забыла.

– Доктор Нэш, можно задать вам вопрос?

– Да.

– Про Бена.

– Конечно.

– Ну… я запуталась. Он мне ничего и ни о чем не рассказывает. О важных вещах. Об Адаме. О моей книге. И лжет. Например, снова уверял, что меня сбила машина.

– А-а, ясно. – Помедлив, он добавил: – А как вы думаете почему? – сделав ударение скорее на «вы», чем на «почему».

Секунду я раздумывала.

– Он не знает, что я все записываю. Не знает, что я могу его подловить. Наверное, ему так легче.

– Только ему?

– Нет, полагаю, и мне тоже. Или, во всяком случае, он так считает. Но это не так. И я не знаю, могу ли ему доверять.

– Кристин, мы постоянно меняем факты, переписываем историю, чтобы облегчить себе жизнь, чтобы подогнать их под нашу собственную версию событий. Делаем это машинально. Не задумываясь. Если мы постоянно пытаемся убедить себя, что некое событие имело место, то начинаем сами в это верить и «вспоминать». Ведь Бен именно так и делает, правильно?

– Наверное, – ответила я. – Но я чувствую, что он меня обманывает. Прикрывается моей болезнью. Думает, что может перекроить историю так, как ему хочется, и я ничего не узнаю и ни о чем не догадаюсь. Но я-то знаю, точно знаю, что он делает. Так что не доверяю ему. Ведь в конечном итоге он меня отталкивает, доктор Нэш. И все портит.

– И что? – сказал он. – Что, по-вашему, вы можете с этим сделать?

Я уже знала, что ответить. Я прочла то, что написала сегодня утром. О том, в чем я должна ему доверять. А в чем не должна. В конце концов мой вывод сводился к следующему: дальше так продолжаться не может.

– Я должна рассказать ему о том, что веду дневник. Должна. И о том, что мы видимся.

Какое-то время доктор Нэш молчал. Не знаю, чего я ждала. Неодобрения?

– Полагаю, это разумно, – наконец произнес он.

Волна облегчения захлестнула меня.

– Правда?

– Да, – ответил он. – Я сам уже пару дней думаю: так будет лучше всего. Я и не знал, что прошлое в изложении Бена станет так отличаться от того, что начали вспоминать вы. Но также мне кажется, что мы видим лишь половину картины. Судя по тому, что вы говорили, к вам начинают возвращаться подавленные прежде воспоминания. Думаю, разговор с Беном вам необходим. Поговорите с ним о прошлом. Это очень поможет процессу.

– Вы так считаете?

– Да. Может, скрывать наши встречи от Бена было ошибкой. К тому же сегодня я общался с персоналом Варинг-Хауса. Хотел узнать, как вы там жили. Говорил с медсестрой, с которой вы дружили. Ее зовут Николь. Она сказала, что только недавно снова вышла на работу, но очень обрадовалась, когда узнала, что вы вернулись домой. Сказала, что Бен любил вас, как никто другой. Он приезжал навещать вас практически каждый день. Сидел с вами в саду или в вашей палате. И очень старался не терять бодрости духа. Они успели хорошо его узнать. И всегда ждали, когда он придет… – Доктор Нэш помедлил. – Почему бы вам не взять с собой Бена? – (И снова пауза.) – В любом случае я хочу с ним встретиться.

– Вы не встречались?

– Нет. Я только один раз говорил с ним по телефону, когда попросил разрешения с вами увидеться. Не самый легкий был…

Тут я все поняла. Вот почему он предлагает взять Бена. Он сам хочет наконец с ним встретиться. Чтобы все было в открытую, и больше не было неловких ситуаций, подобных вчерашней.

– Хорошо, – сказала я. – Если вы так считаете…

Он ответил, что да, считает, потом после довольно долгого молчания спросил:

– Кристин, вы сказали, что читали свой дневник?

– Да, – ответила я.

Пауза.

– Сегодня утром я не звонил. Я не говорил вам, где его искать.

И я осознала: да, так и есть. Я полезла в шкаф без особой цели, нашла коробку из-под обуви и, не думая, открыла. Я нашла дневник сама. Почти как если бы помнила, что он там лежит.

– Превосходно! – сказал доктор Нэш.


Я пишу это, лежа в постели. Уже поздно, но Бен все еще работает в кабинете. Я слышу, как он стучит по клавиатуре и щелкает «мышкой». Иногда слышу, как он вздыхает, как скрипит его кресло. Представляю, как он бросает задумчивый взгляд на экран. Я уверена, что услышу, как он выключает компьютер, чтобы идти спать, что у меня будет время спрятать дневник до того, как он войдет в комнату. Теперь, несмотря на разговор с доктором Нэшем, я не хочу, чтобы мой муж прочел то, что там написано.

Вечером в столовой мы поговорили.

– Можно у тебя кое-что спросить? – поинтересовалась я и, когда он поднял глаза, спросила: – Почему у нас не было детей?

Думаю, я спросила это с тайной целью. Мне очень хотелось, чтобы он сказал правду и развеял мои подозрения.

– Да как-то все было не до того, – ответил он. – А потом уже слишком поздно.

Я отодвинула тарелку с едой. Какое разочарование! Он пришел домой позже обычного, позвал меня по имени, когда вошел.

– Где ты? – крикнул он, и это прозвучало почти как обвинение.

Я ответила, что на кухне и готовлю обед. Я резала лук, чтобы поджарить на оливковом масле, которое уже грелось на сковороде. Он встал в дверном проеме, точно не мог решиться войти. Вид у него был очень усталый и несчастный.

– У тебя все в порядке? – спросила я.

Заметив в моей руке нож, он поинтересовался:

– Что ты делаешь?

– Готовлю нам обед, только и всего, – ответила я и улыбнулась, но он не ответил на мою улыбку. – Подумала: почему бы не приготовить омлет? Нашла в холодильнике яйца, немного грибов. А у нас есть картошка? Я нигде не нашла, я…

– Я планировал пожарить нам свиные отбивные, – заявил он. – Я купил. Вчера. И думал приготовить их на обед.

– Прости. Я…

– Нет-нет. Пусть будет омлет. Если тебе так хочется.

Я почувствовала, что разговор уходит не в ту сторону. А он смотрел на разделочную доску, где маячила моя рука, сжимавшая кухонный нож.

– Нет, – ответила я и засмеялась, но он не засмеялся вместе со мной. – Не важно. Я и не знала… Я всегда смогу…

– Ты уже нарезала лук.

Это были просто слова, без всяких эмоций. Констатация факта. И все.

– Ну да, но… Может, и правда пожарим отбивные?

– Как хочешь. – Он повернулся, собираясь пройти в столовую. – Пойду накрою на стол.

Я не ответила. Не знаю, что я сделала не так – и сделала ли вообще. И я снова принялась за лук.


Теперь мы сидели напротив друг друга. Обед прошел в молчании. Я спросила у него, все ли в порядке, а он лишь пожал плечами:

– У меня был длинный день. На работе, – добавил он, когда я дала понять, что жду продолжения.

Разговор захлебнулся, так и не начавшись, и я передумала рассказывать ему про дневник и доктора Нэша. Я ковырялась в тарелке, стараясь не волноваться. В конце концов, у каждого бывают неудачные дни, но беспокойство продолжало точить меня. Я чувствовала, что теряю последнюю возможность поговорить, и не знала, покажется ли мне и завтра, что это – лучшее, что можно сделать. Наконец я поняла, что больше не могу терпеть.

– Но мы хотели ребенка?

– Кристин, – вздохнул он, – не начинай.

– Прости… – Я не знала, что собираюсь сказать и собираюсь ли говорить вообще; наверное, и правда лучше было не начинать, но я поняла, что не могу молчать. – Просто сегодня произошло нечто очень странное, – произнесла я и попыталась придать своему тону легкомыслие и небрежность, хотя на самом деле мне было нелегко. – Кажется, я начала что-то вспоминать.

– И что же? – Он вдруг заинтересовался и подался ко мне. – Что именно ты вспомнила?

Мой взгляд остановился на стене позади него. На ней висела фотография в рамке. Лепестки цветка, снятые крупным планом, черно-белые, с капельками воды. Я решила, что картина выглядит дешево – ей место не в доме, а в супермаркете.

– Я вспомнила, что у меня был ребенок.

Он откинулся на стуле. Его глаза широко раскрылись, а потом закрылись совсем. Он вдохнул и медленно, с шумом, выдохнул.

– Это правда? У нас был ребенок?

Если и теперь он солжет, размышляла я, не знаю, что буду делать. Начну с ним спорить. Выскажу все, что я о нем думаю, в неконтролируемом, разрушительном порыве.

Он открыл глаза и посмотрел мне в лицо.

– Да, – ответил он, – правда.

Он рассказал мне об Адаме, и меня захлестнула волна облегчения. Облегчения, смешанного с болью. Болью за безвозвратно утраченные годы. За мгновения, которые я не помню и которые никогда ко мне не вернутся. Я чувствую, как во мне шевелится тоскливое чувство, оно растет, и в какой-то момент кажется, что оно может захлестнуть меня целиком. Бен рассказал мне о рождении Адама, его детстве, о всяких мелочах. Про школу, куда он ходил, про то, как он участвовал в рождественском спектакле, как замечательно играл в футбол и как быстро бегал, про то, как он, Бен, расстроился, когда сын провалил экзамены. О его подружках. О том, как он, Бен, принял брошенную сыном самокрутку за косяк. Я задавала вопросы, он отвечал; кажется, он сам был рад поговорить о сыне, точно его дурное настроение развеялось от воспоминаний.

Внезапно я обнаружила, что во время его рассказа закрыла глаза. Перед моим внутренним взором проплывали образы – вот Адам, я, Бен, – но я не могла с уверенностью сказать, действительно я их вспомнила или придумала по ходу. Когда он закончил говорить, я открыла глаза и на секунду с ужасом подумала, что не узнаю человека, который сидит напротив меня, какой он старый и как не похож на молодого отца, который мне привиделся.

– Но в доме нет его фотографий, – сказала я. – Нигде.

Он замялся:

– Я знаю. Ты бы расстроилась.

– Расстроилась?

Он молчал. Должно быть, не мог найти в себе сил, чтобы рассказать о смерти Адама. У него был вид побежденного. Смертельно усталого человека. Я почувствовала себя виноватой в том, что делаю с ним – делаю каждый божий день.

– Все нормально, – сказала я. – Я знаю, что он умер.

Он удивился. Растерялся.

– Ты… знаешь?

– Да, – ответила я и собралась было выложить ему все про дневник, признаться, что он мне про это уже рассказывал, но не стала; его спокойствие все равно выглядело хрупким, и мне было не по себе, так что правда подождет. – Ну, я просто это чувствую.

– Теперь понятно. Я говорил тебе об этом раньше.

Конечно, это правда. Говорил. Как рассказывал и о жизни Адама. Тем не менее я поняла, что одна история кажется достоверной, а вторая – нет. Осознала, что не верю в гибель своего сына.

– Расскажи еще раз.

И он рассказал мне про войну, про мину у обочины. Я слушала, пытаясь, как могла, сохранять спокойствие. Он поведал мне о похоронах Адама, о прощальном залпе над гробом и флаге, которым покрыли гроб. Я попыталась настроить свои мысли на воспоминания, даже такие трудные, страшные, но не смогла.

– Я хочу поехать туда, – сказала я. – Хочу увидеть могилу своего сына.

– Крис, – запротестовал он, – я не уверен…

Я осознала, что, не имея воспоминаний, непременно должна увидеть доказательства того, что он мертв. Иначе я всю жизнь буду надеяться, что это не так.

– Но я хочу этого. Мне это необходимо!

Я думала, он мне откажет. Скажет, что это не самая лучшая идея и что я еще больше расстроюсь. И что мне тогда делать? Как заставить его?

Но нет. Бен сказал:

– Хорошо, поедем в выходные. Обещаю.

Я ощутила смесь облегчения и ужаса и больше уже не могла ничего чувствовать.


Мы мыли посуду после обеда. Я стояла у раковины, окунала тарелки, которые он мне подавал, в горячую мыльную воду, тщательно их ополаскивала и возвращала ему, чтобы он их вытер, все это время стараясь избегать собственного отражения в оконном стекле. Заставляла себя думать о похоронах Адама: вот я стою на траве в пасмурный день, рядом со свежим холмиком вывороченной земли, и смотрю на гроб, подвешенный над ямой. Я пыталась вспомнить залп, одинокого горниста, который играл, пока мы – семья и друзья усопшего – едва слышно всхлипывали.

Но тщетно. Это было не так давно, тем не менее я ничего не видела. Я пыталась вспомнить, как я должна была себя чувствовать. Должно быть, в то утро я снова проснулась в неведении, что я мать, и Бену сначала пришлось убедить меня, что у меня есть сын, а потом – что сегодня мы будем его хоронить. Ощутила… нет, не ужас, оцепенение и недоверие. Как будто все происходило не на самом деле. Такой удар – это слишком для любого, и уж точно не всякий это выдержит, я вот – нет. Представила, как мне указывают, что надеть, выводят из дома и сажают в ожидающую машину, на заднее сиденье. Наверное, я спросила, кого хороним. Должно быть, чувствовала себя так, точно хоронят меня.

Я увидела отражение Бена в окне. Должно быть, ему пришлось справляться со всем этим, когда ему самому было труднее всего. Наверное, для всех нас было бы лучше, если бы меня не взяли на похороны. Похолодев, я подумала, что так оно, скорее всего, и было.

До сих пор не знаю, стоит ли ему рассказывать про доктора Нэша. У него снова сделался усталый, даже подавленный вид. Он улыбнулся только тогда, когда я, поймав его пристальный взгляд, улыбнулась ему. Может быть, позже, решила я, но будет ли для этого лучшее время, я не знала. Мне оставалось лишь думать, что это из-за меня у него дурное настроение, из-за чего-то, что я сделала или не сделала. И я поняла, насколько важен для меня этот человек. Я не могла сказать, что люблю его, и сейчас не могу, но это ведь оттого, что я не знаю, что такое любовь. Несмотря на то что мои воспоминания об Адаме смутны и нечетки, я чувствую, что люблю его, инстинктивно хочу отдать ему все, защитить, ощущаю, что он часть меня и без него моя жизнь неполная. Когда я вспоминаю мать, я тоже чувствую, что люблю ее, но это другая любовь, не безусловная, осторожная. Я не совсем ее понимаю. Но Бен? Я нахожу его привлекательным. Я ему доверяю – сколько бы он мне ни лгал, он делал это только ради меня, – но как я могу сказать, что люблю его, если все мои воспоминания о нем ограничиваются несколькими часами?

Так что я не знаю. Но мне хочется, чтобы он был счастлив, и в какой-то степени я понимаю, что его счастье зависит именно от меня. Я должна стараться, решила я. И держать себя в руках. С помощью этого дневника я смогу изменить к лучшему нашу жизнь. Нашу, а не только свою собственную.


Только я собралась спросить его, как он себя чувствует, как это случилось. Должно быть, я отпустила тарелку раньше, чем он успел ее подхватить. И она со звоном упала на пол – Бен выругался сквозь зубы – и разлетелась на сотню крошечных осколков.

– Ой, прости! – воскликнула я, но Бен, не глядя на меня, наклонился, продолжая вполголоса чертыхаться. – Давай я сама, – сказала я, но он, не обращая внимания, принялся собирать крупные осколки в правую руку. – Прости, – повторила я. – Какая я растяпа!

Не знаю, чего я ждала. Наверное, ласковых слов и уверений, мол, ничего страшного, дорогая. Но вместо этого Бен выругался:

– Твою мать! – выронил осколки и принялся сосать большой палец левой руки.

На линолеум закапала кровь.

– Что случилось? – спросила я.

– Да ничего, ничего. – Он посмотрел на меня. – Порезался. Твою же мать, а…

– Дай погляжу.

– Да ничего страшного, – сказал он.

– Дай погляжу, – повторила я и протянула к нему руку. – Сейчас перевяжу рану. Или пластырь наклею. Где у нас…

– Да не надо, черт тебя возьми! – воскликнул он, отталкивая мою руку. – Оставь меня, сам справлюсь. Ясно?

Я опешила. Порез явно был глубоким: кровь сочилась через край и тонкой струйкой бежала по запястью. Я не знала, что делать и что говорить. Нет, он не кричал на меня и в то же время даже не пытался скрыть раздражения. Мы смотрели друг на друга, балансируя на грани ссоры, так и не решаясь ее начать, ожидая, кто из нас заговорит первым, не осознавая толком, что случилось и насколько это серьезно.

Первой не выдержала я.

– Прости, – произнесла я, хотя внутри противилась этому.

Его лицо просветлело.

– Да ничего. Это ты прости. – Он помолчал. – Просто я сорвался. Трудный был день.

Я оторвала кусок от рулона бумажных полотенец:

– На, промокни палец.

Он взял.

– Спасибо, – сказал он, вытирая кровь с пальцев и запястья. – Пойду наверх, приму душ. – Наклонившись, он поцеловал меня. – Хорошо? – Повернулся и вышел из комнаты.

Я услышала, как закрылась дверь ванной комнаты и открылся кран. Заработал бойлер. Собрав крупные осколки, я завернула их в бумагу и отправила в мусорное ведро, потом подмела мелкие и вытерла кровь. После чего отправилась в гостиную.

Там, едва слышный в сумке, звонил телефон-раскладушка. Я взяла его. Это был доктор Нэш.


Телевизор еще работал. У себя над головой я слышала скрип половиц – Бен ходил из комнаты в комнату. Мне не хотелось, чтобы он знал, что я разговариваю по телефону, о наличии которого он даже не подозревает.

– Алло, – прошептала я.

– Кристин, – раздался голос, – это я, Эд. Доктор Нэш. Можете говорить?

Если днем голос у него был спокойный, то теперь в нем звучала настойчивость. Я испугалась.

– Да, – ответила я, стараясь говорить еще тише. – Что случилось?

– Вы уже говорили с Беном? – спросил он.

– Ну да. Кое-что сказала. Что-то не так?

– Вы рассказали ему про свой дневник? Про меня? Пригласили поехать с нами в Варинг-Хаус?

– Нет, – ответила я. – Только собиралась. Он наверху. Я… Послушайте, что случилось?

– Простите, – произнес он. – Надеюсь, ничего особенного. Просто мне позвонили из Варинг-Хауса. Помните, я вам говорил, что утром беседовал с женщиной? Николь? Она предложила дать мне номер телефона. Сказала, что ваша подруга Клэр недавно туда звонила, так как хотела поговорить с вами. И оставила свой номер.

Я напряглась. Услышала звук сливного бачка и шум воды в раковине.

– Не понимаю. Недавно?

– Нет, – ответил он. – Через пару недель после того, как вы покинули центр и стали жить с Беном. Когда вас не было, она взяла номер Бена, но, по их словам, скоро перезвонила и сказала, что не может до него дозвониться. Она попросила ваш адрес. Конечно, они не могли его дать, но сказали, что она может оставить свой номер на случай, если вы или Бен вдруг решите ей позвонить. После нашего утреннего разговора Николь нашла в вашей истории болезни записку, перезвонила мне и дала этот номер.

Я все еще не понимала:

– Но отчего не написать мне? Или Бену?

– Николь говорила, что они писали. Но ответа ни от вас, ни от него не получали.

– Почтой занимается Бен. Утром он ее забирает. Сегодня утром, по крайней мере…

– Так Бен не давал вам номера Клэр?

– Нет, – ответила я. – Он говорил, что мы не общались много лет. Она уехала из страны вскоре после нашей свадьбы. В Новую Зеландию.

– Ясно, – произнес он, а затем добавил: – Кристин, вы уже говорили об этом, но… Это не иностранный номер.

Я почувствовала приступ пока еще необъяснимого ужаса:

– Значит, она вернулась?

– Николь сказала, что Клэр навещала вас в Варинг-Хаусе почти ежедневно. Почти так же часто, как Бен. Она ничего не слышала об отъезде Клэр, тем более в Новую Зеландию.

Я почувствовала, как у меня из-под ног уходит земля. Все движется слишком быстро, и я не поспеваю за ходом событий. Наверху, я слышала, возился Бен. Вода уже не текла, бойлер затих. «Должно же быть рациональное объяснение!» – сказала я себе. Слишком много нестыковок. Я чувствовала, что мне надо лишь замедлить бешеный темп, чтобы поспеть за событиями и хоть в чем-то разобраться. Если бы он мог взять свои слова обратно, если бы не говорил этого, если бы…

– Но это еще не все, – сказал доктор Нэш. – Простите, Кристин, но потом Николь спросила меня, как у вас дела, и я ей рассказал. Когда я сказал, что вы живете с Беном, она удивилась. Я спросил, отчего так.

– И что же, – услышала я свой собственный голос, – что она ответила?

– Простите, Кристин, но послушайте меня. Она сказала, что вы с Беном в разводе.

Комната закачалась. Мне пришлось ухватиться за спинку кресла, чтобы удержаться на ногах. В телевизоре блондинка кричала на мужчину много старше себя: мол, я тебя ненавижу. Мне тоже захотелось кричать.

– Что? – не поверила я.

– Она сказала, что вы и Бен разошлись. Бен ушел от вас. Примерно через год после того, как вы стали жить в Варинг-Хаусе.

– Разошлись? – Мне казалось, что комната сжимается, уменьшается в размерах. Растворяется.

– Да. Похоже, это так. Судя по ее словам. И еще у нее ощущение, что здесь не обошлось без Клэр. Больше она ничего не сказала.

– Клэр? – переспросила я.

– Да, – ответил он; даже несмотря на собственное замешательство, я понимала, как трудно ему говорить об этом – слышала нерешительность в его голосе, догадывалась, с каким трудом он подбирает слова. – Не знаю, почему Бен вам ничего не рассказывает. Уверен, он думает, что так будет лучше. Защищает вас. А как теперь? Не знаю. Почему он умалчивает, что Клэр никуда не уезжала? Не рассказывает о том, что вы в разводе? Понятия не имею. Я считаю, что он поступает неправильно, но, полагаю, у него есть свои причины. – (Я молчала.) – Думаю, вам все-таки стоит поговорить с Клэр. Может, у нее найдется объяснение. Может, она даже поговорит с Беном. Не знаю. – (Снова пауза.) – Кристин? У вас есть под рукой ручка? Хотите записать номер?

– Да, – ответила я. – Да, конечно.

На кофейном столике лежали газета и ручка, я записала номер на уголке газеты. Послышался щелчок – открылась дверь ванной, Бен вышел на лестничную площадку.

– Кристин, – сказал доктор Нэш, – я позвоню вам завтра. Не говорите ничего Бену. Во всяком случае, пока мы не выясним деталей. Ладно?

Я услышала свой голос – как я соглашаюсь и прощаюсь. Он напомнил мне, чтобы я сделала запись в дневнике перед тем, как лечь спать. Я написала «Клэр» рядом с номером, все еще не зная, что делать дальше; оторвала кусочек газеты и спрятала в сумочку.

Когда Бен спустился вниз и устроился на диване рядом со мной, я не сказала ему ни слова. Сделала вид, что не спускаю глаз с экрана. Показывали документальный фильм о дикой природе. Дистанционно управляемый аппарат для глубоководных исследований отрывистыми толчками продвигался в чрево океанской впадины. В места, которые до этого никогда не видели света, били лучи двух осветительных приборов. Призраки морской пучины.

Я хотела спросить его, общалась ли я с Клэр в последнее время, но была не готова выслушивать очередную ложь. В темной глубине маячила гигантская креветка. Голос за кадром сообщил: подобное существо сняли на пленку впервые.

– Ты в порядке? – спросил он, и я кивнула, не отводя глаз от экрана, тогда он поднялся. – Пойду поработаю. Наверху. Скоро лягу.

Я взглянула на него. Я не узнавала его.

– Хорошо, – ответила я. – Пока.

Среда, 21 ноября

Я провела за чтением дневника все утро. И все равно не успела прочесть его целиком. Какие-то страницы я пролистала, какие-то перечитывала снова и снова, пытаясь поверить написанному. А теперь сижу в спальне у окна и пишу.

На коленях у меня лежит телефон. Отчего мне так трудно набрать номер Клэр? Нервные импульсы и мышечные сокращения – вот все, что от меня требуется. Ничего сложного или необычного. Тем не менее мне проще взять ручку и писать об этом.

Этим утром я отправилась на кухню. Моя жизнь, подумалось мне, построена на зыбучих песках. Пересыпается из одного дня в другой. О чем-то я точно знаю, что это неправда, в чем-то почти уверена, но всем сведениям обо мне и моей жизни много лет. Вроде бы читаю подлинную историю, а кажется, что роман. Доктор Нэш, Бен, Адам, теперь и Клэр. Они существуют, но подобны призракам во мраке. Точно незнакомцы мелькают там и сям в моей жизни – то тесно связаны с ней, то не связаны вовсе. Бесплотные, неосязаемые. Не люди, а привидения.

И не только люди. Все остальное тоже выдумано. Соткано из ничего. Мне нужна твердая почва, что-нибудь настоящее, что не исчезнет, когда я проснусь на следующее утро. Словом, мне нужен якорь в бушующем море.

Я открыла крышку мусорного ведра. Оттуда повеяло теплом разложения, и я учуяла запах. Тошнотворный сладковатый запах гниющей пищи. Там обнаружилась скомканная газета с недоразгаданным кроссвордом и чайный пакетик, прилипший к ней и оставивший коричневое пятно. Задержав дыхание, я опустилась на колени.

Развернув газету, я обнаружила в ней осколки фарфора, крошки и тонкую белую пыль. Под газетой оказался целлофановый пакет, свернутый и завязанный узлом. Я выудила его, подумав, нет ли там запачканных подгузников, и решила разорвать попозже, если понадобится. Под пакетом – картофельные очистки и почти пустая пластиковая бутылка с потеками кетчупа. Эти я отодвинула.

Яичная скорлупа – от четырех-пяти яиц – и тонкая луковая шелуха. Очистки красного перца, большой полусгнивший гриб.

Удостоверившись, я сунула все обратно в мусорное ведро и захлопнула крышку. Все совпадало. Вчера вечером мы ели омлет. И разбили тарелку. Заглянув в холодильник, я нашла две свиные отбивные на пластиковом подносе. В коридоре у лестницы красовались домашние шлепанцы Бена. Словом, все было так, как я описала вчера вечером в своем дневнике. То есть я ничего не придумала. Я написала правду.

Что означало: номер на обрывке газеты принадлежал Клэр. Мне на самом деле звонил доктор Нэш. И мы с Беном были в разводе.

Мне захотелось тотчас же позвонить доктору Нэшу. Спросить совета, что мне делать, или, еще лучше, попросить сделать все за меня – для меня же. Но сколько можно быть гостем в собственной жизни? Пассивным наблюдателем? Нужно взять все в свои руки. В голову приходит мысль, что я могу вообще больше не увидеть доктора Нэша, особенно теперь, когда я сказала ему о своих чувствах, своем увлечении, но я отогнала эту мысль. В любом случае Клэр я буду звонить сама.

Но что я скажу ей? Нам надо так много друг другу сказать – и так мало… Между нами столько всего произошло, а я ничего из этого не помню.

И вновь я вспомнила фразу доктора Нэша о том, почему мы с Беном разошлись: «…не обошлось без Клэр».

Мне все стало ясно. Много лет назад, когда я больше всего нуждалась в муже и меньше всего его понимала, он со мной развелся, а теперь, когда мы снова вместе, он рассказывает, что моя лучшая подруга уехала на край земли еще до того, как со мной это случилось.

Не поэтому ли я так мучаюсь и не решаюсь ей позвонить? Из страха, что ей есть что скрывать – и куда больше, чем я могу себе представить. И не в этом ли кроется причина того, что Бена, кажется, совсем не радуют мои новые воспоминания? До такой степени, что он стал уверять меня, что лечиться бесполезно, что мои воспоминания никогда не свяжутся в цепь событий и я никогда не узнаю, что именно произошло.

Не могу представить, что он на такое способен. Чушь какая-то! Даже думать смешно. И я вспомнила рассказ доктора Нэша о моем пребывании в больнице. Вы утверждали, что врачи сговорились против вас. У вас наблюдались симптомы паранойи.

Теперь, похоже, они вернулись.


Внезапно приходит воспоминание. Вырвавшись из пустоты прошлого, оно больно бьет меня, отбрасывает назад – и так же внезапно исчезает. Я и Клэр, еще одна вечеринка. «Господи, – говорит она, – как же это все надоело! Знаешь, что я думаю? Что все просто помешались на этом сексе. Ну, собачки тоже трахаются, правда? Шуму много, и только. Как его ни назови, сути это не меняет».

Неужели это возможно: пока я пребывала в личном аду, Клэр и Бен нашли утешение в объятиях друг друга?

Я опускаю взгляд. Телефон камнем лежит у меня на коленях. Я понятия не имею, куда уходит Бен каждое утро и куда заходит по пути домой. Куда угодно. А у меня нет ни малейшей возможности строить подозрения, основываясь на других подозрениях, и связывать между собой факты и мелкие детали. Даже если в один прекрасный день я застану Бена и Клэр в постели, то сразу же об этом забуду. От такой жены гулять – милое дело. Может, я их уже видела в постели и успела запамятовать.

Я думаю так – и в то же время как-то не верится. Я доверяю Бену – и в то же самое время ни капли ему не доверяю. Оказывается, вполне можно жить, имея в голове две противоположные точки зрения, балансируя между ними.

Но зачем все-таки он лжет? Он думает, что так будет лучше, беспрестанно повторяла я себе. Защищает тебя. Скрывает от тебя то, чего тебе лучше не знать.

Конечно же, я позвонила. Я не могла иначе. Раздался гудок, потом другой, третий, потом щелчок и голос. «Здравствуйте, – сказал голос. – Пожалуйста, оставьте ваше сообщение».

Это был голос Клэр. Сомнений быть не могло.

Я оставила сообщение: «Пожалуйста, перезвони мне. Это Кристин».

И спустилась вниз. Что ж, я сделала все, что могла.


И стала ждать. Час, другой. Все это время я писала в дневнике. Но Клэр так и не перезвонила. Я сделала себе сэндвич и съела его в гостиной. Потом пошла на кухню и принялась вытирать стол, сгребая крошки в ладонь и отправляя их в раковину – и тут в дверь позвонили. Это напугало меня. Я отложила губку, вытерла руки кухонным полотенцем, висевшим на ручке духовки, и отправилась посмотреть, кто это.

Через матовое стекло виднелись очертания мужчины. Не в униформе, нет, скорее, в костюме и при галстуке. Бен? – подумала я, но тут же отмела эту мысль: он еще на работе. И открыла дверь.

Это оказался доктор Нэш. Я поняла это отчасти потому, что больше было некому, но отчасти, хотя, читая о нем утром в дневнике, я представления не имела о том, как он выглядит, а мужа своего не вспомнила даже после того, как он сказал мне, что он, собственно, муж, оттого, что я узнала его. Волосы у него были короткие, с пробором, галстук повязан кое-как, свитер не сочетался с пиджаком.

Должно быть, он заметил мой удивленный взгляд.

– Кристин? – спросил он.

– Да, – ответила я. – Да. – И лишь чуточку приоткрыла дверь.

– Это я, Эд. Эд Нэш. Доктор Нэш.

– Я знаю, – ответила я. – Я…

– Вы читали дневник?

– Да, но…

– У вас все в порядке?

– Да, вполне.

Он заговорил тише:

– Бен дома?

– Нет. Его нет. Просто я… мм… не ждала вас. Мы разве договаривались о встрече?

Он помедлил – всего несколько секунд, но и этого было достаточно, чтобы нарушить плавный ритм нашего разговора. Не договаривались, я это знала. Или, во всяком случае, в дневнике ничего про это не было.

– Да, – ответил он. – Разве вы не записали это в дневник?

Не записала, но говорить ему не стала. Мы стояли на пороге дома, который я пока не научилась считать своим, и смотрели друг на друга.

– Можно войти? – спросил он.

Я не сразу ответила. Поскольку не была уверена, что хочу его впускать. Это отчего-то казалось мне ошибкой. Предательством.

Но кого я предавала? Бена и его доверие? Теперь я и не знала, важно это для меня или нет. После того, как он мне соврал. А я убила целое утро, читая одну его ложь за другой.

– Да, – сказала я и открыла дверь.

Входя, он кивнул и огляделся. Я забрала у него пиджак и повесила на вешалку рядом с дождевиком – судя по всему, принадлежавшим мне.

– Сюда. – Я провела его в гостиную.


Я налила нам кофе и дала ему чашку, присев напротив. Сделав медленный глоток, я подождала, пока он сделает то же самое. Он поставил чашку на кофейный столик, который стоял между нами.

– Вы не помните, что вы попросили меня прийти? – спросил он.

– Нет, – ответила я. – Когда?

От его ответа у меня поползли мурашки.

– Сегодня утром. Когда я звонил сказать, где лежит ваш дневник.

Я совершенно не могу вспомнить, чтобы он звонил с утра, даже теперь, когда он ушел.

Я стала думать об остальных вещах, которые записала. О тарелочке с ломтиками дыни – я не помню, чтобы я заказывала ее. О печенье – я не помню, чтобы просила его.

– Не помню, – сказала я, и мне стало страшно.

На его лице промелькнуло сочувствие.

– Может, вы снова заснули? Вздремнули?

– Нет. Совсем нет. Я просто не помню. Когда это было? Когда?

– Кристин, успокойтесь. Скорее всего, ничего страшного.

– Но что, если… я не…

– Кристин, прошу вас. Это ни о чем не говорит. Вы просто забыли об этом, вот и все. Такое со всеми случается.

– Но забыть целый разговор! Всего пару часов назад!

– Да. – Он говорил ласково, пытаясь меня успокоить, но оставался сидеть, где сидел. – Ваша память всегда была нестабильной. То, что вы что-то забыли, вовсе не означает, что вам стало хуже и вы не поправитесь. Понимаете? – (Я кивнула, отчаянно желая верить ему, его словам.) – Вы попросили меня прийти, потому что хотели поговорить с Клэр, но толком не знали, хватит ли у вас духу на это. И чтобы я поговорил с Беном от вашего имени.

– Правда?

– Да. Вы сказали, что вряд ли справитесь в одиночку.

Я посмотрела на него и вспомнила обо всем, о чем писала. Поняла, что не верю ему. Скорее всего, дневник я нашла сама. Сегодня я не просила его приходить. Не просила поговорить с Беном. Зачем? Ведь я сама решила пока ничего ему не говорить. И зачем ему звонить Клэр, если я совсем недавно сама набрала ее номер и оставила сообщение?

Он говорит неправду. И я подумала: должно быть, есть другие причины его визита. О которых он не решается мне сказать.

Может, у меня и отшибло память, но не ум.

– Зачем вы пришли на самом деле? – спросила я.

Он заерзал в кресле. Может, всего лишь хотел посмотреть, как я живу. Или просто повидать меня еще раз – до того, как я поговорю с Беном.

– Беспокоитесь, что Бен не позволит нам видеться после того, как все узнает?

Мне приходит в голову еще кое-что. Может, никакого научного исследования нет. Может, ему хочется проводить со мной столько времени по другой причине. Но я гоню эту мысль прочь.

– Нет, – ответил он. – Вовсе нет. Я пришел потому, что вы меня позвали. К тому же вы решили не говорить Бену о наших встречах. Во всяком случае, до разговора с Клэр. Помните?

Я покачала головой. Не помню. Понятия не имею, о чем он говорит.

– Клэр трахается с моим мужем! – выпалила я.

Мои слова его шокировали.

– Кристин, – начал он, – я…

– Он обращается со мной как с полной дурой. Врет обо всем и обо всех. Но я-то не дура.

– Знаю, – ответил он. – Но с чего вы взяли…

– Они трахаются уже сто лет, – продолжала я. – Поэтому он и соврал, что она уехала. Поэтому мы и не видимся, хотя она якобы моя лучшая подруга.

– Кристин, вы запутались. – Нэш встал с кресла и пересел ко мне на диван. – Бен вас любит. Я это знаю. Я говорил с ним, когда хотел убедить его позволить мне встречаться с вами. Он был абсолютно предан вам. Верен. Он сказал, что один раз уже потерял вас и больше не хочет. Что ему пришлось смотреть, как вы мучаетесь, когда вас пытались лечить, и он больше не желает видеть ваших страданий. Он вас любит. Это же очевидно. И хочет защитить. От правды, я так полагаю.

И я вспомнила то, о чем читала утром. О нашем разводе.

– Но он ушел от меня. Чтобы быть с ней!

– Кристин, посудите сами. Если бы это было правдой, зачем бы ему вас забирать? И привозить сюда? Он мог оставить вас в Варинг-Хаусе. Но он этого не сделал. Он ухаживает за вами. Каждый день.

Я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось, замкнулось. Я слушала то, что он говорил, но не слышала ни слова. Я чувствовала тепло его тела, видела ласковый взгляд. Когда я посмотрела на него, он улыбнулся. Казалось, он становится больше, и скоро единственное, что я видела перед собой, – это его тело, а слышала лишь его дыхание. Он продолжал говорить, но я не разбирала слов. Я чувствовала только одно – любовь…

Я не собиралась этого делать. Все случилось внезапно – моя жизнь сорвалась с места, точно заевшая крышка люка, которая наконец подалась. Через мгновение я чувствовала свои губы на его губах, мои руки обвивали его шею. Волосы его были влажными, но я не понимала отчего – и мне было все равно. Хотелось заговорить, рассказать ему, что я чувствую, но я не стала, потому что заговорить означало бы перестать целовать его, прервать мгновение, которое хотелось переживать вечно. Наконец-то я почувствовала себя женщиной. Я абсолютно владела собой. Не помню – во всяком случае, не писала, – целовалась ли я с кем-нибудь, помимо своего мужа, хотя наверняка целовалась. Что ж, пусть для меня это будет в первый раз.

Не знаю, сколько это длилось. Даже не понимаю, что именно произошло: я просто сидела на диване рядом с ним, ощущая себя совсем крошечной, как будто вот-вот исчезну, а в следующий миг целовала его. Не помню, чтобы я желала этого, хотя не то чтобы мне этого не хотелось. Не помню, как это началось. Помню лишь эти два состояния, и ничего между – ни сомнения, ни сознательного решения.

Он не стал резко отталкивать меня. Был деликатен. По крайней мере, позволил мне это сделать. Не оскорбил возмущенным вопросом, мол, «что это на вас нашло?» или «вы в своем уме?». Он просто отстранился, потом убрал мои руки с плеч и сказал: «Не надо».

Я удивилась. Не надо того, что делаю я? Или того, что делает он? Я до сих пор не понимаю. Я чувствовала лишь одно: в какой-то момент я превратилась в другого человека, в другую Кристин, а потом снова стала прежней. Однако я не испытывала страха. И разочарования тоже. Даже радовалась, что благодаря ей, другой, наконец-то что-то произошло.

Он посмотрел на меня:

– Простите.

Я не понимала, что он чувствует. Злость? Жалость? Досаду? Возможно все, что угодно. На его лице отражалась буря чувств. Он еще немного подержал мои руки в своих, а потом положил их мне на колени.

– Простите, Кристин, – повторил он.

Я не знала, что ответить. И что делать. Я молчала, намереваясь извиниться. А потом сказала:

– Эд, я люблю вас.

Он закрыл глаза.

– Кристин, – начал он, – я…

– Пожалуйста, – взмолилась я, – не надо. Не говорите, что вы не почувствовали чего-то похожего. – (Он нахмурился.) – Вы же любите меня, признайтесь.

– Кристин, прошу вас. Вы… вы…

– Сошла с ума?

– Нет. Вы запутались.

– Запуталась? – рассмеялась я.

– Да, – ответил он. – Вы меня не любите. Помните, мы говорили про фантазии? Это часто случается с людьми, которые…

– А-а… Знаю. Помню. С людьми, которые потеряли память. Вы это хотите сказать?

– Вполне возможно. Очень возможно.

После этих слов я возненавидела его. Думал, что знает меня лучше, чем я сама. А на самом деле знает только мою болезнь.

– Я не дура, – повторила я.

– Знаю. Я знаю это, Кристин. Я так вовсе не думаю. Я…

– Не может быть, чтобы вы меня не любили.

Он вздохнул. Теперь я начала испытывать его терпение. Действовать ему на нервы.

– А зачем вы так часто сюда приходите? Возите меня по Лондону. Вы со всеми своими пациентами так себя ведете?

– Да, – начал он, потом поправился: – Нет. Не совсем.

– Тогда зачем?

– Я пытаюсь вам помочь.

– И все?

Он помедлил, затем ответил:

– Нет, не все. Я пишу научную работу.

– Изучая меня?

– Ну… в некотором роде.

Я попыталась вытеснить из памяти его слова.

– Но вы мне не сказали, что я и Бен в разводе, – не унималась я. – Почему? Почему вы этого не сделали?

– Я сам не знал! – взмолился он. – Только поэтому и не сказал. В вашем досье этого не было. Бен тоже ничего не сказал. Вот и все. – Я молчала; он подался вперед, точно хотел снова взять мои руки в свои, но, спохватившись, почесал лоб. – Если бы я знал, то сказал бы вам.

– Ага, сказали бы! – возмутилась я. – Как про Адама.

Кажется, его это задело.

– Кристин, не надо.

– Почему вы мне не сказали? – спрашивала я. – Чем вы лучше Бена?

– Господи, Кристин! – воскликнул он. – Мы уже обсудили это. Я считал, что так будет лучше для вас. Бен не рассказывал вам про Адама. И я не стал. Это было бы неправильно. Неэтично.

Я рассмеялась, точнее, фыркнула:

– Неэтично! Значит, скрывать от меня, что у меня был сын, – этично?

– Говорить вам или не говорить про Адама – решение Бена. Его, а не мое. Правда, я предложил вам завести дневник. С тем чтобы вы записывали то, что узнаете каждый день. Я решил, что так будет лучше всего.

– А то, что на меня напали? Вас, кажется, вполне устроило, что я верю в то, что меня сбила машина.

– Кристин, нет. Я тут ни при чем. Это вам рассказал Бен. Я даже не знал, что он вам такое рассказывает. Откуда?

Я стала размышлять над тем, что видела. Пена для ванн с апельсиновым ароматом, чьи-то пальцы на моем горле. Чувство, что не могу дышать. Мужчина, чье лицо остается для меня загадкой. Я заплакала.

– Так зачем вы мне вообще это рассказали?

Он заговорил ласково, но не прикасаясь ко мне:

– Это не я рассказал. Вы сами. Вы сами все вспомнили. – (И конечно, он был прав, что меня рассердило.) – Кристин, я…

– Уходите, – сказала я. – Прошу вас.

Теперь я плакала в голос, тем не менее чувствовала странный прилив сил. Я толком не помнила, что случилось, что говорила только что, но ощущала, как свалилась с моей души огромная тяжесть, прорвало дамбу где-то внутри меня.

– Прошу вас, – повторила я. – Прошу, уходите.

Я ждала, что он станет возражать. Умолять, просить остаться. Я почти хотела, чтобы он стал просить. Но он не стал.

– Если вы так хотите… – сказал он.

– Да, – прошептала я и повернулась к окну, твердо решив сегодня больше не смотреть на него, что в моем случае означало, что назавтра я вообще забуду, кто он такой.

Он поднялся и пошел к двери:

– Я позвоню. Завтра. Ваше лечение…

– Просто уходите. Прошу вас.

Больше он ничего не сказал. Я услышала, как за ним закрылась дверь.


Какое-то время я просто сидела и молчала. Несколько минут. А может, часов? Не знаю. Сердце мое отчаянно колотилось. Наконец я отправилась в ванную. Вокруг зеркала по-прежнему были фотографии. Мой муж. Бен. Что я наделала? Теперь у меня ничего нет. Никого, кому я могла бы доверять. Никого, на кого я могла бы опереться. Мысли мои, ничем не сдерживаемые, неслись одна за другой. Я вспомнила, что мне сказал доктор Нэш. Он любит вас. И пытается защитить.

Вот только от чего защитить? От правды. А правда, по-моему, важнее всего. Впрочем, может, я и ошибаюсь.

Я вошла в кабинет. Бен столько мне лгал. И теперь я не могу верить ни одному его слову. Ни единому.

Я поняла, что надо делать. Мне надо знать. Знать, могу ли я доверять ему в одном, главном.

Как я и подозревала, коробка, запертая, нашлась там, где я и написала. Но я не расстроилась.

Я принялась искать, сказав себе, что не прекращу поиски, пока не найду ключ. Я принялась рыскать по кабинету. Другие ящики, письменный стол. Поиски я вела методично. Вернув все на свои места, я направилась в спальню. Там я снова стала рыться в ящиках с его бельем, тщательно выглаженными носовыми платками, жилетками и футболками. Ничего. И в ящиках с моими вещами тоже.

Оставались ящички в прикроватных тумбочках. Я вознамерилась проверить каждый и начать с того края постели, где спал он. Отодвинув верхний ящик и покопавшись в его содержимом – ручки, наручные часы, которые давным-давно остановились, упаковка каких-то таблеток, – я потянулась к нижнему.

Сперва я решила, что там пусто. И аккуратно задвинула было обратно, но тут услышала, как что-то тихо-тихо загремело – так звучит металл, который трется о дерево. Я снова открыла ящик: сердце мое учащенно билось.

Ключ.


Я уселась на полу у открытой коробки. Она была набита битком. В основном фотографиями Адама и меня. Какие-то показались мне знакомыми – мне их, должно быть, уже показывали, но многие я видела впервые. Там же отыскались свидетельство о рождении Адама и его письмо Санта-Клаусу. Кучи фотографий, где он совсем младенец – ползает, улыбается в объектив, сосет мою грудь, спит, завернутый в зеленое одеяльце. А вот он уже постарше. В костюме ковбоя, в школе, на трехколесном велосипеде. Все они лежали здесь – точь-в-точь как я описала в своем дневнике.

Я сгребла их в охапку и разложила на полу, рассматривая каждую. Еще обнаружились фото меня и Бена: одно, которое я уже видела, где мы стоим напротив Парламента, улыбаемся, но стоим как-то отстраненно, словно чужие друг другу; еще один официальный снимок с нашей свадьбы. Мы стоим у церкви, небо затянуто тучами. Мы счастливы, до смешного счастливы. Еще счастливее мы кажемся на другой фотографии, снятой явно позже, во время медового месяца, – сидим в ресторане, на столике – тарелки с едой, а мы подались друг к другу, и лица наши освещают любовь и солнце.

Я пристально смотрела на фотоснимок. Мне вдруг стало легко. Глядя на женщину, которая сидела за столиком со своим новоиспеченным супругом и смотрела в будущее, которого не могла, да и не пожелала бы предвидеть, я подумала о том, что у нас с ней общего. Только телесное. Клетки, волокна, ДНК, химический состав крови. Вот и все. Она чужая. Нас ничего не связывает, и я не могу найти ничего общего с ней.

Но она – это я, а я – это она, и мне было понятно, что она влюблена. В Бена. Человека, за которого только что вышла замуж. Человека, рядом с которым я все еще просыпаюсь. Он не нарушил клятвы, которую дал в тот день в маленькой церкви в Манчестере. Не бросил меня. Я смотрела на эту фотографию, и меня вновь наполняла любовь.

Тем не менее я и ее отложила и продолжила поиски. Я знала, что хочу найти, что мечтаю здесь обнаружить. То, что будет означать: мой муж не лжет, то, что вернет мне мужа, хотя и не вернет сына.

И я нашла. На самом дне, в конверте. Ксерокопия новостной статьи в газете, аккуратно сложенная, с надорванными краями. Я уже знала, что прочту в ней, еще до того, как развернула, тем не менее меня всю трясло, когда я читала. Министерство обороны обнародовало имя солдата конвоя, погибшего во время операции сопровождения войск миротворцев в афганской провинции Гильменд. Адаму Уилеру было девятнадцать лет. Родился в Лондоне… К статье была прикреплена фотография. Убранная цветами могила. Надпись: Адам Уилер, 1987–2006.

И тут горе настигло меня с такой силой, какой я даже не ожидала. Я выронила статью и согнулась вдвое от боли, я даже не смогла заплакать, а издала звук, больше похожий на вой, точно издыхающее от голода животное, призывающее смерть. Закрыв глаза, я увидела картину. Короткую вспышку, точнее. Мерцающую картинку. Медаль, которую мне поднесли в обитой черным бархатом коробочке. Гроб, накрытый флагом. Я поспешила отогнать от себя образ и стала молиться, чтобы он не вернулся. Есть воспоминания, без которых я могу и обойтись. Такие, которым лучше не возвращаться.

Я принялась собирать бумаги в коробку. «Надо было доверять ему, – сказала я себе. – Верить, что он спрятал все это только потому, что мне будет слишком больно заново узнавать о случившемся каждый день. Вот что им двигало: он пытался избавить меня от этой муки. От жестокой правды». Убрав документы, фотографии и прочее на место, я ощутила удовлетворение. Ключ отправился в ящик, коробка – в шкаф. Теперь я смогу смотреть фотографии тогда, когда захочу, подумала я. Так часто, как мне самой захочется.

Но все же оставалось белое пятно. Мне надо еще узнать, почему Бен уходил от меня. Узнать, что я делала в Брайтоне столько лет назад. Узнать, кто тогда хотел со мной расправиться. Во всяком случае, попробовать узнать.

И во второй раз за сегодняшний день я набрала номер Клэр.


Шум. Тишина. Потом двойной сигнал. Она не ответит, подумала я. Как не ответила на мое послание. Ей есть что скрывать, есть что держать от меня в тайне.

Я почти обрадовалась этому. Ведь об этом разговоре я лишь мечтала. На деле же понимала, что он будет очень болезненным, иначе не могло быть. И приготовилась к очередному равнодушному предложению оставить сообщение.

Щелчок. И голос:

– Алло!

Голос Клэр. Я тут же узнала его. Голос, который знала не хуже, чем свой собственный.

– Алло! – повторила она.

Я молчала. На меня хлынул поток образов. Вот ее лицо, она с короткой стрижкой, в берете. Смеется. Вот она на свадьбе, скорее всего на моей, хотя я не уверена, в изумрудно-зеленом платье, разливает шампанское. Вот она держит на руках ребенка, подносит его ко мне и передает со словами: «Ему пора ужинать!» Вот она сидит на краешке кровати и разговаривает с тем, кто на ней лежит. Тут же до меня дошло: лежу-то я сама.

– Клэр? – спросила я.

– Да, – ответила она. – Алло! Кто это?

Я попыталась собраться, напомнить себе, что когда-то мы были лучшими подругами, вне зависимости от того, что случилось потом. Представила картину: она забралась ко мне в постель с бутылкой водки в обнимку, хихикает и говорит, мол, какие же эти мужики забавные.

– Клэр? – спросила я. – Это я, Кристин.

Тишина. Время растянулось, – казалось, оно продлится вечно. Сперва я решила, что она не ответит, что она давно забыла, кто я такая, или не хочет со мной разговаривать. Я закрыла глаза.

– Крисси! – воскликнула она. Как будто маленький взрыв. Она издала какой-то странный булькающий звук. – Крисси! Господи! Дорогая, это и правда ты?

Я открыла глаза. По незнакомому, но, очевидно, моему лицу медленно катилась слеза.

– Клэр? Да, это я. Крисси.

– Черт побери! О господи! – И затем совсем тихо: – Черт, черт! Роджер! Родж! Это Крисси! Сама позвонила! – И вдруг неожиданно громко: – Как ты? Где ты? – И снова: – Роджер!

– Я дома, – ответила я.

– Дома? – переспросила она.

– Да.

– С Беном?

Внезапно я насторожилась:

– Да. С Беном. Ты получила мое сообщение?

Я услышала, как она вдохнула воздух. От удивления? Или это она закурила?

– Ну да! – ответила она. – Я бы перезвонила, но у меня телефон городской, а номера ты не оставила. – Она помедлила, и я задумалась: может, не только поэтому она не стала мне перезванивать? Но тут Клэр сказала: – Не важно. Как ты, милая? Так здорово слышать твой голос! – Я не нашлась что сказать, и Клэр быстро спросила: – А где ты живешь?

Я почувствовала прилив счастья, ведь вопрос означал, что они с Беном не встречаются, и сразу подумала: она может спрашивать нарочно, чтобы я ничего не заподозрила. Мне так хотелось ей верить – и знать, что Бен бросил меня не потому, что нашел что-то в ней, ту любовь, которой я его лишила, ведь если так, то я снова смогла бы верить моему мужу.

– Крауч-Энд, так, кажется?

– Верно, помню, – ответила она. – Так как ты там? Как твои дела?

– Знаешь, – ответила я, – я ни черта не помню!

И мы обе рассмеялись. Мне стало хорошо: наконец какая-то радостная эмоция, но мы тут же замолкли. Обе.

– Голос у тебя бодрый, – заметила она. – Правда.

Я сказала ей, что снова пишу.

– Ого! Супер! И что же ты пишешь – роман?

– Нет, – ответила я. – Трудновато писать роман, если ты не помнишь, что с тобой было вчера. – (Тишина.) – Просто записываю то, что происходит.

– А-а, ясно, – только и произнесла Клэр.

И я подумала: может, она не до конца осознает тяжесть моего состояния? Меня удивил и насторожил ее тон. Довольно прохладный. Стало интересно, как мы расстались, когда виделись в последний раз.

– Ну и как ты живешь? Расскажи, – попросила она.

Что ей ответить? Мне внезапно захотелось дать ей почитать свой дневник, пусть сама узнает, но, конечно, этого я сделать не могла. Во всяком случае, пока. Кажется, столько хочется сказать, столько всего я хочу узнать. Про всю мою жизнь.

– Не знаю, – призналась я. – Трудно…

Должно быть, голос у меня сделался грустный, потому что она сразу же спросила:

– Крисси, милая, что-то случилось?

– Ничего, – быстро ответила я. – Я в порядке, просто… – И замолчала, не закончив предложения.

– Что, милая?

– Не знаю. – Я подумала о докторе Нэше, о том, что я ему наговорила. Могу ли я утверждать с уверенностью, что он не будет общаться с Беном? – Я просто в замешательстве. Кажется, я сделала большую глупость.

– О, я уверена, что не сделала. – Она вновь замолчала – что-то прикидывает? – и затем спросила: – Слушай, я могу поговорить с Беном?

– Его нет. – Я испытала облегчение: наконец разговор зашел о чем-то конкретном, осязаемом. – Он на работе.

– Ну да, точно, – сказала Клэр.

Какое-то время мы молчали. И вдруг разговор показался мне бессмысленным.

– Мне нужно увидеть тебя, – сказала я.

– «Нужно»? Не «хочется»?

– Нет же, – начала я, – конечно хочется…

– Расслабься, Крисси, – поспешила вставить она. – Я шучу. Я тоже хочу тебя увидеть. Ужасно хочу.

Я почувствовала облегчение. Я опасалась, что наш разговор вот-вот зайдет в тупик, закончится вежливым «до свидания» и вялым обещанием «как-нибудь созвониться». После чего еще одна дорога моей жизни навсегда закончится тупиком.

– Спасибо, – ответила я. – Спасибо!

– Крисси, мне так тебя не хватало! Я каждый день тебя вспоминала. Каждый божий день думала, что вот сейчас этот чертов телефон зазвонит и я услышу твой голос, и в то же время никогда не верила, что это будешь ты. – Она замялась. – Как… как твоя память? Сколько ты вспомнила?

– Не знаю, – ответила я. – Полагаю, лучше, чем было. Но многого я по-прежнему не помню. Я вспоминаю все, о чем писала в дневнике, вспоминаю тебя, Клэр. Я тут вспомнила вечеринку. Фейерверк на крыше. Ты пишешь картины, я учусь. Ничего особенного.

– А-а… Классная была тусовка! Господи, сто лет прошло! Мне столько тебе надо рассказать! Очень много!

Мне стало интересно, что она имеет в виду, но спрашивать я не стала. Подождет. Куда важнее сейчас узнать другое.

– Ты когда-нибудь уезжала? За границу, я имею в виду.

– Ну да, на полгода, – рассмеялась она. – Давно это было, познакомилась там с одним. Но ничего хорошего не вышло.

– Куда? Куда ты уезжала?

– В Барселону. А что?

– О! Так, ничего. – Я напряглась: неловко стало, что я не могу вспомнить даже таких подробностей из жизни собственной подруги. – Да просто кто-то что-то говорил. Вроде как ты уезжала в Новую Зеландию. Ошиблись, наверное.

– В Новую Зеландию? – усмехнулась она. – Не-а, ни разу не была. Никогда.

Значит, Бен солгал мне и в этом. Я никак не могу понять, зачем, почему он так старается выкинуть Клэр из моей жизни? Неужели «для моего же блага» – как и обо всем прочем, о чем он лгал?

Правда, теперь мне придется спросить его кое о чем другом – после разговора с Клэр я в этом уверена. Теперь я расскажу ему все, что знаю, и расскажу, откуда мне это известно.


Мы поговорили еще немного – в разговоре чередовались долгие паузы и торопливые излияния. Клэр рассказала, что была замужем, развелась, а теперь живет с Роджером. «Он ученый, – сообщила она. – Психолог. Хочет, чтобы я вышла за него замуж, а я не хочу спешить. Но я люблю его».

Было приятно говорить с ней, слышать ее голос. Все в ней казалось легким и знакомым. Как будто я вернулась домой. Обо мне она почти не спрашивала, очевидно понимая, что рассказать мне практически нечего. Временами она замолкала, и я думала: вот-вот она начнет прощаться. И обнаружила, что ни я, ни она не упоминали Адама.

– Вот что, – сказала она, – расскажи-ка мне про Бена. Давно вы с ним, ну…

– Снова вместе? Не знаю. Я даже не знала, что мы расставались.

– Я попыталась позвонить ему.

Я почувствовала, что напрягаюсь, хотя не совсем понимала почему.

– Когда?

– Сегодня днем. После твоего звонка. Думала, это он дал тебе мой номер. Он не взял трубку, правда у меня был только старый рабочий номер. Мне сказали, что он у них уже не числится.

Я почувствовала ужас. Оглядев спальню, поняла, что нахожусь в чужой, незнакомой комнате. И тут же поняла: она лжет.

– Вы часто общаетесь? – спросила я.

– Нет. В последнее время нет. – В ее голосе появились новые нотки, которые она попыталась скрыть, и мне это не понравилось. – Уже несколько лет не общались. – Она помедлила. – Я так за тебя волновалась!

Я испугалась. Испугалась, что Клэр скажет Бену, что я звонила, прежде чем я смогу поговорить с ним сама.

– Пожалуйста, не звони ему, – попросила я. – Не говори, что я тебе звонила, прошу тебя.

– Но, Крисси, – изумилась она, – почему?

– Мне этого не хочется.

Она тяжело вздохнула, а потом сказала, кажется даже сердито:

– Слушай, что вообще происходит?

– Не могу объяснить, – ответила я.

– Ну хоть попытайся!

Я не решилась заговорить об Адаме, но рассказала ей про доктора Нэша и воспоминания о номере отеля, о том, что Бен упорно рассказывает, что меня сбила машина.

– Думаю, он не говорит мне правды, потому что она меня расстроит, – заключила я; она молчала. – Клэр, что я могла делать тогда в Брайтоне?

Между нами протянулась долгая тишина.

– Крисси, если ты на самом деле хочешь знать, я тебе все расскажу, – наконец сказала она. – Во всяком случае то, что известно мне. Но не по телефону. Когда мы встретимся. Обещаю.

Правда. Она засияла впереди так близко, что, казалось, можно достать рукой.

– Когда ты сможешь прийти? – спросила я. – Сегодня? Вечером?

– Я бы не хотела встречаться у тебя. Не возражаешь?

– Почему?

– Ну просто… думаю… будет лучше, если мы увидимся в другом месте. Выпьем кофе.

Голос ее звучал весело, но как-то наигранно. Фальшиво. Я не совсем понимала, чего она боится, но согласилась.

– В Александра-паласе? – предложила она. – Тебе подходит? Очень легко добираться из Крауч-Энда.

– Годится, – ответила я.

– Классно! В пятницу? Давай в одиннадцать, тебя устроит?

Я ответила, что да. Должно устроить. Еще бы не устроило!

– Хорошо, – сказала я.

Клэр пояснила, на какие автобусы мне надо будет сесть, и я записала детали на листке бумаги. Поболтав еще несколько минут, мы распрощались, я достала дневник и начала писать.


– Бен? – позвала я, когда он вернулся домой. Он сидел в кресле и читал газету. У него был усталый, как будто невыспавшийся вид. – Ты мне доверяешь?

Он посмотрел на меня. Глаза его блеснули: в них была любовь и еще что-то, подозрительно похожее на страх. Что неудивительно. Такие вопросы я задавала, когда ему приходилось признаваться, что он сам злоупотреблял моим доверием. Он откинул волосы со лба.

– Конечно, милая. – Он встал, пристроился на подлокотнике моего кресла и взял мою руку. – Конечно.

Внезапно я осознала: я не уверена, что хочу продолжать.

– Ты говорил с Клэр?

Он посмотрел на меня.

– Клэр? – переспросил он. – Ты помнишь Клэр?

Я совсем забыла, что до того, как я вспомнила вечеринку с фейерверками, Клэр для меня не существовало.

– Смутно, – ответила я.

Он отвернулся и посмотрел на часы, стоявшие на каминной полке.

– Нет, – ответил он. – Кажется, она уехала. Много лет назад.

Я скривилась, точно от боли.

– Ты уверен? – спросила я.

Не могла поверить, что он снова лжет. Солгать мне именно про это – хуже некуда. То, что Клэр близко, меня нисколько не заденет, напротив, после встречи с ней я смогу вспомнить куда больше. Так зачем он врет? Мрачная мысль мелькнула в моем мозгу – то самое черное подозрение, – но я отогнала ее.

– Точно уверен? Скажи мне, куда она уехала?

Скажи, думала я, пока не поздно.

– Не помню, – ответил он. – В Новую Зеландию, кажется. Или Австралию, что-то такое.

Я ощутила, как ускользает надежда, но знала, что мне делать.

– Ты уверен? – переспросила я и решила смухлевать. – Мне вспомнилось, что она говорила мне, мол, хочется переехать в Барселону. Сто лет назад это было. – (Он промолчал.) – Ты уверен, что не куда-то туда?

– Ты вспомнила это? – удивился он. – Когда?

– Не знаю, – ответила я. – Просто ощущение.

Он сжал мою руку. Утешил, что называется.

– Тебе показалось.

– Ощущение было очень четким, – сказала я. – Ты точно уверен, что это была не Барселона?

– Нет, – вздохнул он. – Не Барселона. Австралия, я теперь припоминаю. Кажется, Аделаида. Не уверен. Прошло столько времени. – Он покачал головой. – Надо же, Клэр, – улыбнулся он. – Сто лет о ней не думал. Вот правда – сто лет!

Я закрыла глаза. Когда я их открыла, то увидела, что он смотрит на меня с широкой ухмылкой. Вид у него сделался глуповатый. Жалкий. Мне захотелось его ударить.

– Бен, я говорила с ней, – почти шепотом произнесла я.

Даже не знала, как он на это отреагирует. Никак, точно я ничего и не сказала, но глаза его блеснули.

– Когда? – спросил он; голос его был твердый как сталь.

Оставалось сказать ему правду или признаться, что я сама пишу историю моих дней.

– Сегодня, – призналась я. – Она мне сама позвонила.

– Она позвонила? – переспросил он. – Как? Как она тебя нашла?

Я решила соврать:

– Она сказала, что это ты дал ей номер.

– Какой номер! Бред! Как бы я дал ей номер? Ты уверена, что это была она?

– Она говорила, что вы периодически общаетесь, – ответила я. – Точнее, общались до недавнего времени.

Он отпустил мою руку, и она шлепнулась мне на колено, где и застыла мертвым грузом.

Он поднялся и повернулся ко мне:

– Что-что она сказала?!

– Она сказала, что вы с ней периодически общались. Несколько лет назад перестали.

Он наклонился ко мне. Я почувствовала, что от него пахнет кофе.

– То есть некая женщина ни с того ни с сего позвонила тебе? С чего ты вообще взяла, что это Клэр?

Я даже вытаращила глаза:

– Бен! Кто же еще? – Я улыбнулась.

То, что разговор предстоит нелегкий, я догадывалась, но что он обернется допросом, не думала, и это мне не понравилось.

Он пожал плечами:

– Ты же не знаешь. Столько было аферистов в прошлом, пытались пообщаться с тобой. Пресса, журналисты. Люди, которые прочли о тебе, о том, что случилось, и хотели услышать твою версию или хотя бы просто сунуть нос и посмотреть, как тебе на самом деле плохо и как ты изменилась. Они и раньше представлялись твоими знакомыми, чтобы разговорить тебя. Даже врачи, шарлатаны, точнее, вообразили, что могут тебе помочь. Гомеопаты. Адепты альтернативной медицины. Даже колдуны!

– Бен, многие годы она была моей лучшей подругой, – возразила я. – Я что, не знаю ее голоса? – (Он тут же сник, побежденный.) – Ты говорил с ней, правда? – Я заметила, что он сжимает и разжимает кулак. – Бен?

Он поднял на меня взгляд. Лицо его покраснело, в глазах стояли слезы.

– Хорошо, – сказал он, – хорошо. Да, я говорил с Клэр. Она попросила меня периодически звонить ей и рассказывать, как ты себя чувствуешь. Раз в несколько месяцев мы созваниваемся.

– Почему ты мне не рассказывал? Почему, Бен? Почему? – (Он молчал.) – Ты просто решил, что будет легче, если ты спрячешь ее от меня? Придумаешь, что она уехала за границу? Так? Ты лгал, что она уехала, лгал, что я не писала никакого романа!

– Крис, что… – попробовал возразить он.

– Это нечестно, Бен! – не унималась я. – Ты не имел права скрывать это от меня. Обманывать меня только потому, что тебе так легче. Не имел права!

Он поднялся.

– Легче? – неожиданно громко произнес он. – Легче? Думаешь, я сказал тебе, что Клэр уехала за границу потому, что мне так было легче? Ты ошибаешься, Кристин. Ошибаешься. Мне тяжело. Очень тяжело. Я не стал рассказывать, что ты написала роман, потому что мне больно вспоминать, как сильно ты хотела написать еще один и каким ударом для тебя было осознание, что это невозможно. Я сказал тебе, что Клэр уехала за границу, потому что прекрасно помню, с какой болью ты говорила о ней, когда поняла, что она тебя бросила в том заведении. Бросила, как все остальные. – Он ждал моей реакции. – Об этом она тебе, конечно, не рассказала? – добавил он, когда не дождался ответа, а я подумала: нет, не рассказала, потому что она меня не бросила, как раз сегодня я прочла в своем дневнике, что она все время ко мне ходила.

Он продолжал:

– Значит, об этом она не рассказала? Что перестала ходить к тебе сразу же, как только поняла, что ты забываешь о ее существовании спустя пятнадцать минут после ее ухода? Ну да, она могла позвонить на Рождество и спросить, как у тебя дела, но это я всегда был рядом с тобой, Крис. Это я приходил к тебе каждый день. Это я был рядом, ждал, молился, чтобы ты поправилась настолько, чтобы я смог забрать тебя и привезти домой, чтобы ты жила со мной, в безопасности. Я! И не думай, что я лгал тебе, потому что для меня так легче. Это не так!

Я вспомнила, что сказал доктор Нэш, и посмотрела прямо в глаза собственному мужу. Только есть одна неточность, подумала я. Ты не все время был рядом.

– Клэр сказала, что ты со мной развелся.

Он замер, потом отшатнулся, точно его ударили. Открыл рот, тут же закрыл. Смотрелось это почти комично. Наконец он выдавил:

– Сука!

На его лице отразилась ярость. Мне показалось, что он вот-вот меня ударит, но тут же поняла, что мне плевать.

– Ты со мной разводился? Это правда?

– Милая…

Я поднялась.

– Скажи мне! – потребовала я. – Это правда?

Мы стояли друг против друга, я не знала ни того, что он собирается делать, ни того, чего жду от него я. Мне только хотелось, чтобы он сказал правду. Надоело слышать ложь.

– Правда или нет?

Он сделал шаг вперед, рухнул передо мной на колени, стал ловить мои руки.

– Любимая…

– Ты со мной развелся? Это правда? Правда, Бен?! – (Он опустил голову, потом посмотрел на меня широко раскрытыми, испуганными глазами.) – Бен! – закричала я, и у него на глазах появились слезы. – Она рассказала мне и про Адама. Что у нас был сын. Я знаю, что он погиб.

– Прости меня, – сказал он. – Мне так стыдно. Я думал, так будет лучше. – А потом, все еще слегка всхлипывая, он пообещал, что расскажет мне все.


Окончательно стемнело, вечер сменился ночью. Бен зажег лампу, и мы сидели, освещенные розоватым светом, напротив друг друга, за обеденным столом. Между нами лежала куча фотографий, тех самых, которые я уже смотрела сегодня. Я притворно удивлялась, когда он показывал мне снимки, один за другим, рассказывая, когда и где был сделан каждый. Особенно много он говорил о снимках с нашей свадьбы – какой это был дивный день, какая я была красивая, но потом загрустил.

– Я не переставал любить тебя, Кристин, – сказал он. – Ты должна в это поверить. Это все из-за твоей болезни. Тебя пришлось поместить в пансионат, и… и… я не выдержал. Я не должен был отступать. Должен был бороться за тебя. Бороться. Но они… мне не разрешали с тобой видеться, и я… Они сказали, что так будет лучше.

– Кто? – переспросила я. – Кто так сказал? Врачи?

Он посмотрел на меня. Веки его покраснели и опухли – он плакал.

– Да, – ответил он. – Врачи. Сказали, что так будет лучше для тебя. Что это единственный способ… – Он вытер слезу. – Я сделал так, как они сказали. И жалею об этом. Надо было бороться за тебя. Я поступил, как последний слабак и дурак. – Голос его стал тише, он почти шептал. – Я перестал ходить к тебе, да. Но это было только ради тебя, Кристин. Я сам еле выдержал это, но выдержал ради тебя. Поверь мне. Ради тебя и нашего сына. Но я не разводился с тобой, то есть не совсем. Вот здесь – нет. – Он подался вперед, взял мою ладонь и прижал к своей груди. – Вот тут ты всегда была моей женой. Мы всегда были вместе.

Я ощутила мокрый хлопок его рубашки – он весь взмок. Ощутила биение его сердца. Его любовь.

Какая я была дура! – подумала я. Позволила себе поверить, что все это он сделал, чтобы причинить мне боль. На самом деле он сделал это ради любви. Я не могу его осуждать. Мне нужно попытаться понять его.

– Я прощаю тебя, – сказала я.

Четверг, 22 ноября

Сегодня я открыла глаза и увидела мужчину, сидевшего на стуле в комнате, в которой я проснулась. Он сидел неподвижно. Наблюдал за мной. Ждал.

Я не стала паниковать. Я не знала, кто он, но паниковать не стала. Какая-то часть меня знала, что так надо. Что он имеет право здесь быть.

– Кто вы? – спросила я его. – Как я сюда попала?

Он объяснил мне. Я не ощутила ни ужаса, ни недоверия. Я все поняла. Отправилась в ванную и принялась рассматривать свое отражение, точно давно забытого родственника или призрак умершей матери. Осторожно. С любопытством. Оделась, привыкая к тому, что мое тело выглядит и ощущается совсем иначе. Съела завтрак, смутно осознавая, что когда-то стол накрывали на троих. Поцеловала мужа на прощание – и мне не показалось, что я делаю что-то не так, затем, не задумываясь и не спрашивая себя ни о чем, направилась к шкафу и достала из коробки этот дневник. Я сразу же поняла, что это за блокнот. Его я и искала.

Теперь то, что случилось, почти вышло на поверхность. В один прекрасный день я проснусь – и буду знать. И все обретет смысл. Но даже тогда, и я это понимала, я никогда не стану нормальной. Моя история практически стерлась. Целые годы жизни исчезли без следа. Есть то, чего мне никто не расскажет. Ни доктор Нэш, который знает меня лишь по моим собственным рассказам и по записям в моей истории болезни. Ни Бен. Ведь что-то происходило и до него, и уже тогда, когда мы жили вместе, а я не стала ему рассказывать. Мои секреты.

Но есть один человек, который может знать. Есть человек, который может сделать так, чтобы картина стала полной, чтобы я узнала правду. О том, к кому я ездила в Брайтон. О том, почему моя лучшая подруга исчезла из моей жизни.

Я прочитала свой дневник до конца. Завтра я встречаюсь с Клэр.

Пятница, 23 ноября

Я пишу это дома. Теперь я точно знаю, что этот дом мой. Я прочла дневник от корки до корки и встретилась с Клэр. Теперь я знаю все. Клэр обещала мне, что больше меня не бросит, что она вернулась ко мне окончательно. Передо мной лежит потертый конверт с моим именем. Артефакт. Все на своих местах. Мое прошлое обретает смысл.

Скоро придет мой муж, и я жду его. Я люблю его. Теперь мне это точно известно.

Я расскажу ему про дневник и Клэр, и мы с ним сможем помочь друг другу.


Я вышла из автобуса, был прекрасный ясный день. Воздух наполнен голубым зимним морозцем, земля так и звенела. Клэр сказала, что будет ждать на вершине холма, у главной лестницы, ведущей во дворец, так что я сложила листок с ее инструкциями и принялась карабкаться вверх по покатому склону, огибавшему парк. Это заняло больше времени, чем я ожидала, и мне, не совсем еще привыкшей к своему новому, постаревшему телу, пришлось отдыхать на самом верху. Я вспомнила, что когда-то была в неплохой форме. Во всяком случае, куда лучше, чем теперь. Наверное, пора заняться фитнесом.

Парк постепенно уступал место широкому полю с подстриженной травой, крест-накрест расчерченному бетонными дорожками – тут и там были расставлены урны, бродили женщины с колясками. Я поняла, что волнуюсь. Не знала, чего ждать. Откуда мне было знать, как она выглядит сейчас? Та Клэр, которую мне удавалось вспомнить, часто носила черное. Джинсы, футболки; я вижу ее в тяжелых ботинках и тренче. Или в длинной юбке, сшитой из вареной ткани, которую можно описать словом «летящая». Я не могла представить, какой она стала сейчас, в нашем с ней возрасте, и уж тем более не могла предположить, во что она теперь одевается.

Посмотрела на часы. Я пришла заранее. Не задумываясь, я сказала себе, что Клэр вечно опаздывает – и тут же удивилась: откуда я могу это знать, из каких глубин памяти это выуживаю? Надо же, сколько всего находится почти на поверхности. Столько воспоминаний, они снуют, точно серебристые рыбешки в мелкой протоке. Я решила подождать ее на скамеечке.

По траве лениво тянулись длинные тени. За деревьями от меня убегала полоска домов, громоздившихся, казалось, один на другой. Вздрогнув, я подумала, что, должно быть, один из этих домиков – мой. А я не могу отличить его от прочих.

Я представила, как зажигаю сигарету и глубоко, нервно затягиваюсь, сопротивляясь желанию встать и начать ходить туда-сюда. Я до смешного нервничала. Хотя для этого не было причин. Клэр была моей подругой. Моей лучшей подругой. Ничего страшного. Я в безопасности.

На скамейке облезала краска, и я принялась отдирать ее, обнажая влажное дерево. Кто-то нацарапал на сиденье две пары инициалов, обвел сердечком и поставил дату. Я закрыла глаза. Удастся ли мне когда-нибудь привыкнуть к тому, что я живу в том году, в котором живу? Я вдохнула запах: сырая трава, хот-доги и бензин.

На мое лицо легла тень, и я открыла глаза. Рядом со мной стояла женщина. Высокая, с копной рыжих волос, в брюках и короткой дубленке. За ее руку цеплялся маленький мальчик с пластиковым футбольным мячом под мышкой.

– Извините, – сказала я, отодвигаясь, чтобы они смогли устроиться вдвоем рядом со мной, но женщина неожиданно улыбнулась.

– Крисси! – воскликнула она. Голос Клэр. Я узнала бы его из тысячи. – Крисси, милая! Это я!

Я перевела взгляд с мальчика на ее радостное лицо. Там, где была гладкая кожа, появились морщинки, уголки глаз опустились, чего не было у той Клэр, которую я себе представляла, но это была она. Без сомнения.

– Господи, как я за тебя волновалась! – Она подтолкнула малыша ко мне. – А это Тоби. – (Мальчик посмотрел на меня.) – Ну же, скажи: «Привет!»

Сначала мне показалось, что она обращается ко мне, но тут мальчик сделал шаг вперед. Я улыбнулась. Но у меня в голове вертелась одна мысль: «Это Адам?», хотя я прекрасно знала, что этого никак не могло быть.

– Привет, – сказала я Тоби.

Он пробормотал что-то неразборчивое, потом обернулся к Клэр и спросил:

– Можно мне теперь поиграть?

– Только недалеко. Хорошо? – Она погладила Тоби по голове, и он умчался в парк.

Я обернулась к ней. На секунду мне самой захотелось, как Тоби, развернуться и бежать прочь – настолько велика была пропасть между нами, но тут она протянула ко мне руки.

– Крисси, милая! – воскликнула она, и пластмассовые браслеты на ее запястьях звякнули, стукнувшись друг о друга. – Я скучала по тебе. Как же мне тебя не хватало!

Тяжесть, давившая на меня, вдруг стала легче облака и улетучилась, и я, всхлипывая, рухнула в ее объятия.

На кратчайший миг мне показалось, что я знаю о ней все и о себе тоже. Точно пустота, зиявшая в моей душе, озарилась светом ярче солнца. История – моя история – промелькнула перед моим мысленным взором быстрее молнии, не оставив мне ни малейшего шанса поймать ее.

– Я тебя помню, – всхлипывала я. – Слышишь, я тебя помню!

И тут все вокруг исчезло, и в моей душе вновь воцарилась тьма.


Мы сели на скамейку и долго молча смотрели, как Тоби играет в мяч со стайкой мальчишек. Я была счастлива воссоединиться с забытым прошлым, но никак не могла преодолеть неловкость, возникшую между нами. В голове крутился обрывок фразы: «…не обошлось без Клэр».

– Как ты? – наконец спросила я, и она рассмеялась:

– Если честно – схожу с ума.

Она достала из сумки пачку табака.

– Ты, случайно, не начала опять? – поинтересовалась она, протягивая мне пачку.

Я покачала головой, снова ощутив, что эта женщина знает обо мне куда больше, чем я сама.

– Почему? – спросила я.

Не переставая скручивать сигарету, она кивнула в сторону своего сына:

– У Тоби СДВГ. Он не спал всю ночь, ну и я, естественно, тоже.

– СДВГ? – переспросила я.

– Прости, – улыбнулась она. – Это относительно новое понятие, как я понимаю. Синдром дефицита внимания и гиперактивности. Приходится давать ему «риталин», хотя мне это очень не нравится. Но ничего не поделаешь. Все остальное мы уже пробовали – не помогает. А без него он настоящий бесенок. Ужас просто.

Я посмотрела на бегавшего вдалеке мальчика и подумала: мы с ним похожи. Надломленный дух в здоровом теле.

– Но сейчас-то все в порядке?

– Ну да, – со вздохом сказала она, пристроила на коленях сигаретную бумагу, свернула ее в трубочку и принялась аккуратно наполнять табаком. – Иногда он просто выматывает меня. Кризис двух лет нон-стоп.

Я улыбнулась. Я понимала, о чем она, но лишь теоретически. Мне не с чем было сравнивать, ведь я не помнила, каким был Адам в возрасте Тоби и младше.

– Тоби ведь совсем малыш? – сказала я.

– Ты намекаешь на то, что я старовата для мамаши? – засмеялась она и лизнула клейкую полоску на сигаретной бумаге. – Да, я поздно его родила. Мы были уверены, что ничего подобного уже не случится, так что были неосторожны.

– О! Ты хочешь сказать…

– Ну, не сказала бы, что это произошло случайно, – снова рассмеялась она, – но, скажем так, я сильно удивилась. – Она сунула сигарету в рот. – Ты помнишь Адама?

Я взглянула на нее. Она отвернулась от меня, чтобы заслонить от ветра огонек зажигалки, так что я не видела выражения ее лица и не смогла понять, нарочно она сменила тему или просто спросила.

– Нет, – ответила я. – Несколько недель назад я вспомнила, что у нас был сын, и с тех пор писала в дневник, не забывая об этом. Это как камень на груди. Но нет. Я совсем его не помню.

Она выпустила облачко голубоватого дыма:

– Жаль. Чертовски жаль! Но Бен ведь показывает тебе фотографии? Разве это не помогает?

Я подумала: мне столько надо ей сказать. Кажется, они с Беном когда-то общались, дружили. Мне стоило быть осторожнее, тем не менее я чувствовала все возрастающую потребность говорить и слушать правду.

– Да, фото он мне показывает. Но почему-то нигде в доме нет его портретов. Говорит, чтобы я не расстраивалась. Он их спрятал. – Я чуть не сказала: «И запер на ключ».

Ее это как будто удивило.

– Спрятал? Серьезно?

– Ну да, – ответила я. – Он считает, что я слишком расстроюсь, если случайно найду его портрет.

Клэр кивнула:

– Ты можешь не узнать его? Не понять, кто это такой?

– Ну, наверное.

– Возможно, он и прав, – сказала Клэр. – Теперь, когда его нет с вами.

«Нет с нами», – повторила я про себя. Как будто он просто переехал и теперь живет отдельно, ходит с подружкой в кино и покупает булочки в магазинчике за углом. Хотя я все понимала. Понимала потребность в негласном уговоре не упоминать о смерти Адама. Еще не время. Понимала, что Клэр тоже хочет защитить меня.

Я промолчала. И попыталась представить, каково это – каждый день видеть собственного сына в те времена, когда дни мои еще текли чередой, а не отпиливались один от другого, как чурбаки от бревна. Представить, что когда-то я узнавала своего сына, просыпаясь утром, могла строить планы и с нетерпением ждать Рождества или дня его рождения.

Просто смешно, подумала я. Теперь я не вспомню даже, когда у него был день рождения.

– А тебе бы не хотелось его увидеть?..

Сердце мое так и подпрыгнуло.

– У тебя есть фотографии? – спросила я. – Я могу их посмотреть?

Кажется, ее это удивило.

– Ну конечно! – ответила она. – Целая куча. Только дома.

– А можно мне одну? – спросила я.

– Ну да, но…

– Пожалуйста. Это очень важно для меня.

Она накрыла мою ладонь своей:

– Ну конечно. В следующий раз обязательно захвачу. Только… – Она не договорила, вдалеке раздался крик; к нам с плачем бежал Тоби, а за его спиной продолжалась игра в футбол. Клэр выругалась сквозь зубы. – Тоб! Тоби! Что случилось? – (Он не остановился.) – Черт! Пойду выясню, что там.

Она побежала и присела на корточки перед сыном, очевидно расспрашивая, что случилось. Я посмотрела под ноги. Тропинка поросла мхом, и то тут, то там бетон пробивали травинки, стремясь к свету. Я была довольна. Клэр не просто подарит мне фотографию Адама. Она сделает это в следующий раз. А это значит, мы станем видеться чаще. Я понимала, что каждая наша встреча будет казаться мне первой. Какая досада – всякий раз забывать, что у тебя нет памяти.

И еще. Легкая грусть, с которой она говорила про Бена, заставила меня поверить: бред это, ничего между ними не было.

Она вернулась.

– Все в порядке, – объявила Клэр и, бросив сигарету, растерла ее каблуком. – Мячик не поделили, вот и все. Пройтись не хочешь? – Я кивнула, и она повернулась к Тоби: – Хочешь мороженое, сынок?

– Да, – ответил он.

Мы втроем направились к зданию. Тоби держал мать за руку. Как он похож на мать! Тот же огонь в глазах.

– Мне тут очень нравится, – сказала Клэр. – Такой вид… вдохновляющий.

Я посмотрела на серые дома и купы зелени:

– Это точно. Ты все еще рисуешь?

– Если это можно так назвать. Скорее, краску перевожу. Все стены в нашем доме увешаны моей мазней, но больше ни у кого моих картин нет, – посетовала она. – А жаль.

Я улыбнулась. Правда, не стала вспоминать о своей книге, хотя и хотела узнать, читала ли она ее и что думает. Я спросила:

– Чем же ты теперь занимаешься?

– Вот Тоби воспитываю. Он на домашнем обучении.

– Ясно, – ответила я.

– Не то чтобы мы этого хотели, – добавила она. – Его просто не берут в школу. Говорят, он постоянно нарушает дисциплину. Они с ним не справляются.

Я посмотрела на ее сына – он шел с нами, держа мать за руку, и казался совершенно спокойным. Клэр пообещала купить ему мороженое, и он был счастлив. Невозможно поверить, что передо мной трудный ребенок.

– Каким был Адам? – спросила я.

– Ребенком? – уточнила она. – Хороший мальчик. Очень вежливый. Послушный, ну, ты понимаешь.

– Я была хорошей матерью? Он был счастлив?

– О Крисси! Да. Да. Адама любили, как никого другого. Ты этого не помнишь? У вас долго не получалось. Потом была внематочная беременность. Мне показалось, ты уже отчаялась забеременеть снова, а затем появился Адам. Вы были так счастливы. И тебе нравилось ходить беременной. Мне вот совсем не понравилось. Ходишь раздутая, как бочка, и тошнит все время. Ужас. Но ты – другое дело. Ты вся светилась. Крисси! Ты словно озаряла помещение, стоило тебе войти.

Несмотря на то что мы шли, я закрыла глаза и попыталась вспомнить или хотя бы представить себе свою беременность. Ни то ни другое не вышло.

Я взглянула на Клэр:

– А потом?

– Потом ты родила. Это было удивительно. Разумеется, Бен был рядом. И я приехала, как только смогла. – Она остановилась и посмотрела на меня. – Матерью ты была прекрасной, Крисси. Адам был счастливым ребенком. За ним ухаживали, его любили. Больше всех на свете.

Я попыталась вспомнить свое материнство и детство сына. И снова ничего не вышло.

– А Бен?

Она помедлила, потом ответила:

– Бен был хорошим отцом. Всегда. Он очень любил сына. Каждый вечер летел с работы на крыльях, чтобы увидеть его. Когда малыш сказал первое слово, он созвал всех, чтобы объявить об этом. И когда он начал ползать, а потом сделал первый шаг. Как только сын научился ходить, Бен стал водить его в парк, играть с ним в футбол, возился с ним. А Рождество! Столько игрушек! Думаю, единственная причина, по которой вы тогда ссорились, – это дикое количество игрушек, которое покупал Бен. Ты боялась, что он испортит сына.

Внезапно я ощутила укол сожаления, мне захотелось просить прощения у сына за то, что я когда-либо хотела ему в чем-то отказать.

– Теперь бы я позволила ему все, что бы он ни захотел, – вздохнула я. – Если бы только могла.

Она грустно посмотрела на меня:

– Я знаю. Знаю. Но можешь утешать себя тем, что он никогда ни в чем не нуждался.

Мы пошли дальше. Возле тропинки стоял фургончик с мороженым, и мы направились в его сторону. Тоби дернул мать за руку. Она наклонилась к нему и, достав из кошелька банкноту, протянула ему.

– Выбери один шарик! – закричала она ему вслед. – Только один! И не забудь сдачу!

– Клэр, а сколько было Адаму, когда я потеряла память?

Она улыбнулась:

– Года три. Или четыре. Не больше.

Я почувствовала, что ступаю на опасный путь. Но у меня не оставалось выхода. Если я хочу узнать правду.

– Врач сказал, что на меня напали. В Брайтоне. Что я там делала?

Я смотрела на Клэр, прямо в лицо. Казалось, она принимает решение, взвешивая за и против, обдумывая.

– Точно не знаю, Крисси, – наконец ответила она. – И никто не знает.

Мы замолчали и какое-то время наблюдали за Тоби. К тому времени он уже купил мороженое и теперь сосредоточенно его разворачивал. Пауза затягивалась. Если я не заговорю, подумала я, мы так и будем молчать.

– Я изменяла мужу, так?

Реакции не последовало. Она не вздохнула, не задержала дыхание: да ты что, ничего подобного! Лицо ее не выглядело удивленным. Клэр пристально, спокойно посмотрела на меня:

– Да. Ты изменяла Бену.

Голос ее был бесстрастным. Интересно, что она подумала обо мне тогда и что думает сейчас.

– Расскажи, – попросила я.

– Хорошо, – ответила она. – Но давай где-нибудь присядем. Кофе хочу – умираю.

И мы пошли к главному зданию.


В кафетерии, служившем также и баром, оказались простенькие столы и стулья из стальных трубок. По стенам были расставлены кадки с пальмами, но всякий раз, когда открывалась дверь и в помещение врывался ледяной воздух, от уюта не оставалось и следа. Мы уселись за столиком и принялись греть руки о стаканчики с кофе.

– Расскажи, что произошло, – потребовала я снова. – Мне нужно знать.

– Не так просто ответить на твой вопрос. – Клэр говорила медленно, осторожными шагами вступая на неизведанную землю. – Думаю, это началось вскоре после рождения Адама. Когда первые восторги прошли, настал особенно трудный период. – Она помедлила. – Это же чертовски тяжело, по себе знаю. Видеть, что ты связана по рукам и ногам, и деться некуда. Только потом, оглядываясь на прошлое, мы понимаем, что происходило на самом деле. – Я кивнула, но не понимала, о чем она, ведь в моем случае оглянуться назад было невозможно, но она продолжила: – Ты тогда много плакала. Беспокоилась, что утратила внутреннюю связь с сыном. В общем, как обычно. Мы с Беном делали, что могли, ну и твоя мать, когда приезжала, но вам приходилось туго. И даже когда худшее было позади, тебе все равно не стало легче. Ты никак не могла снова начать работать. Звонила мне посреди дня, расстроенная. Говорила, что у тебя ничего не получается. Ты не имела в виду материнство – по Адаму было прекрасно видно, что он счастлив. У тебя никак не получалось снова начать писать. Я приходила и заставала тебя в расстроенных чувствах. Ты плакала, не таясь. – (Я ждала, что будет дальше; какое еще потрясение меня ждет.) – И с Беном ты ссорилась постоянно. Ты укоряла его: мол, ему-то легко живется, а вот тебе… Он предлагал нанять няню, но…

– Но что?

– Ты говорила: как это на него похоже. Затыкать проблему деньгами. В чем-то ты была права, но, понимаешь… Наверное, ты была к нему не совсем справедлива.

«Видимо, все так», – решила я. И мне пришло в голову, что тогда у нас водились деньги. Куда больше, чем когда я потеряла память, и уж точно больше, чем сейчас. Должно быть, моя болезнь здорово истощила наши финансы.

Я попыталась представить себя тогда: вот я ссорюсь с Беном, ухаживаю за сыном, пытаюсь писать. Бутылочки с молоком, Адама, сосущего мою грудь. Грязные пеленки. Утром думаю только об одном: накормить ребенка и поесть самой; мое единственное желание в течение дня – завалиться спать… И понимаю, что это невозможно, а засесть за письменный стол – тем более. Я запросто представляю все это и физически ощущаю, как медленно разгорается во мне чувство негодования и обиды.

Но это лишь мое воображение. Вспомнить мне по-прежнему ничего не удается. Рассказ Клэр по-прежнему не имеет ко мне никакого отношения.

– Значит, я завела роман?

Она посмотрела на меня:

– Тогда я не работала. Только рисовала. И предложила приходить два раза в неделю и присматривать за Адамом, чтобы ты могла писать. Я настояла на этом. – Она накрыла мою ладонь своей. – Я виновата, Крисси. Это я предложила тебе выбираться в кафе.

– В кафе? – не поняла я.

– Я подумала, что неплохо бы тебе выбираться куда-нибудь. Подышать другим воздухом. На пару часов в неделю отвлечься от домашних дел. Прошло несколько недель, и ты сказала, что тебе стало легче. Что ты чувствуешь себя хорошо и работа сдвинулась с места. Ты стала ходить в то кафе почти каждый день, брала с собой Адама, когда я не могла остаться с ним. Но я обратила внимание, что ты начала по-другому одеваться. Словом, известная история. Правда, я не сразу поняла, в чем дело. Решила, что ты просто воспрянула духом. Стала увереннее в себе. Но однажды вечером мне позвонил Бен. Мне кажется, он выпил. Бен рассказал, что вы ссоритесь больше обычного, что он не знает, что делать. И что вы перестали заниматься сексом. Я стала успокаивать его: мол, это из-за ребенка и он зря переживает. Но…

Я перебила ее:

– Я с кем-то встречалась?

– Я задала тебе тот же вопрос. Поначалу ты все отрицала, но я сказала, что я не дура и Бен тоже не дурак. Мы начали ссориться, и тебе пришлось сказать мне правду.

Правду. Без прикрас и глянца. Голые факты. Банальнее некуда: я трахалась с мужиком, с которым познакомилась в кафе, пока моя лучшая подруга сидела с моим сыном, а муж зарабатывал деньги, чтобы я смогла надеть на свидание с другим красивое платье и соблазнительное белье. Я легко представила себе торопливые телефонные разговоры, свидания, которые приходилось отменять из-за непредвиденных обстоятельств, жалкие и гаденькие торопливые встречи с тем, кто тогда показался мне… интереснее, привлекательнее, лучше в постели, богаче, чем мой муж. Неужели это его я ждала тогда в отеле, это он напал на меня и лишил прошлого и будущего?

Я закрыла глаза. И вспомнила. Руки, схватившие мои волосы, сдавившие мне горло. Моя голова в воде. Я задыхалась и плакала. Вспомнила, о чем я тогда думала. Я хочу увидеть сына, хочу увидеть мужа. Зачем я с ним так поступила? Изменила ему с этим человеком. И теперь даже не смогу попросить прощения. Никогда.

Открыв глаза, я увидела, что Клэр держит меня за руку.

– Все хорошо? – спрашивает она.

– Скажи мне.

– Я не знаю…

– Прошу тебя, скажи. Кто это был?

– Ты сказала, – вздохнула она, – что встречаешься с завсегдатаем того кафе. Сказала, что он славный. И привлекательный. Что ты не хотела до этого доводить, но не смогла остановиться.

– Как его звали? – спросила я. – Кто это был?

– Не знаю.

– Как не знаешь?! – воскликнула я. – Хотя бы имя! Имя человека, который так со мной поступил!

Она посмотрела мне в глаза:

– Крисси, ты не назвала его имени. Просто сказала, что вы познакомились в кафе. Думаю, ты не хотела мне о нем рассказывать. Во всяком случае, больше, чем надо.

Я ощутила, как ускользает от меня еще одна надежда, как уносит ее бурный речной поток. Выходит, я никогда не узнаю, кто это сделал.

– И что случилось?

– Я сказала, что, на мой взгляд, ты делаешь глупость. Что тебе надо бы подумать об Адаме, да и о Бене тоже. И что пора тебе порвать с этим типом, перестать с ним встречаться.

– Но я не послушала.

– Нет, – ответила она. – Во всяком случае, сначала. Мы поругались. Я сказала, что ты ставишь меня в отвратительное положение. Бен был и моим другом. И значит, ты и меня вынуждала обманывать его.

– А дальше? Сколько это продлилось?

Помолчав, она сказала:

– Не знаю. Однажды – спустя пару недель после нашей ссоры – ты объявила, что все кончено. Кажется, ты сказала тому человеку, что дальше так продолжаться не может, что ты сделала ошибку. Глупую. Безумную.

– Я соврала?

– Не знаю. Хотя нет. Не думаю. Мы с тобой не лгали друг другу. Никогда. – Она подула на свой кофе. – Спустя еще пару недель тебя нашли в Брайтоне. Что происходило в эти недели, я понятия не имею.

Должно быть, эта фраза – «Что происходило в эти недели, я понятия не имею» – стала последней каплей, и я окончательно осознала, что, скорее всего, не узнаю имя того, кто на меня напал, и в этот момент меня прорвало. Я силилась сдержаться, но не смогла. Звук, вырвавшийся из моего горла, напоминал одновременно и вздох, и вой – так кричит раненый зверь. Тоби оторвался от книжки-раскраски. Все прочие посетители кафе оглянулись и посмотрели на меня – на сумасшедшую, у которой отшибло память. Клэр схватила меня за руку.

– Крисси! – испуганно воскликнула она. – Что с тобой?

Я всхлипывала, грудь моя тяжело вздымалась, мне стало трудно дышать. Я оплакивала все годы, которые потеряла и которые еще предстоит потерять – с сегодняшнего дня и до самой смерти. Я плакала оттого, что, как ни тяжело было Клэр рассказывать о моем романе, муже и сыне, завтра или послезавтра ей придется проделать то же самое. И главное – плакала оттого, что понимала: во всем виновата только я, я сама.

– Прости, – сказала я. – Прости меня.

Клэр поднялась и подошла ко мне. Она обняла меня за плечи.

– Ну все, все, – говорила она, пока я всхлипывала. – Все хорошо, Крисси, милая. Я с тобой.


Мы ушли из кафе. Тоби, точно не желая уступать мне в эксцентричности, принялся бушевать – разбросал по полу раскраски и опрокинул стаканчик с соком. Прибравшись за ним, Клэр сказала:

– Хочу проветриться. Пошли?

И теперь мы сидели на одной из скамеек с видом на парк, повернувшись друг к другу. Клэр держала мою руку в своей и поглаживала, как будто желая согреть.

– Я… – начала я. – У меня было много мужчин?

– Нет, – покачала она головой. – Вообще никого. Когда мы были студентками – пожалуй. Но в юности всякое бывает. А когда ты познакомилась с Беном, все кончилось. Ты ему не изменяла.

Я задумалась: чем же меня пленил тот мужчина в кафе? По словам Клэр, я сказала ей, что он был славный и привлекательный. И все? Как я могла? Неужели я была такой пустышкой?

Ведь мой муж тоже славный. И привлекательный. Но мне этого показалось мало.

– А Бен знал о том, что у меня появился другой?

– Сначала нет. Узнал, когда тебя нашли в Брайтоне. Это стало для него страшным ударом. Для всех нас. Поначалу было непонятно, выживешь ли ты. Позже Бен спросил меня, знаю ли я, что ты делала в Брайтоне. И я ему рассказала. Пришлось. Сначала полиции, а потом… У меня не было иного выхода, кроме как рассказать Бену.

Меня снова кольнуло, я ощутила вину: заставила собственного мужа, отца моего сына, ломать голову над вопросом: что его жена делала за столько километров от Лондона? Как я могла с ним так поступить?

– Правда, он простил тебя, – сказала Клэр. – И ни разу не упрекнул. Он хотел лишь, чтобы ты была живой и здоровой. Он все бы за это отдал. В буквальном смысле. Я не преувеличиваю.

Я почувствовала прилив любви к мужу. Настоящей любви, той, что не требует вопросов и подтверждений. Несмотря на все, он снова был рядом. Ухаживал за мной.

– Ты поговоришь с ним? – спросила я.

– Конечно! – улыбнулась Клэр. – Но о чем?

– Он не говорит мне правды, – пожаловалась я. – Точнее, не всегда говорит. Пытается защитить меня. Рассказывает лишь о том, с чем, по его мнению, я смогу справиться, то, что я захочу слушать.

– Бен не стал бы этого делать, – возразила она. – Он любит тебя. И всегда любил.

– Да, – ответила я, – но он не знает, что мне все известно. Не знает, что я все записываю. Он не рассказывает про Адама, пока я сама не начинаю задавать вопросы. Не говорит, что уходил от меня. Рассказывает, что ты уехала на край света. Клэр, он решил, что мне уже не выкарабкаться, и махнул на меня рукой. Каким бы он ни был до этого, он махнул на меня рукой. Не хочет, чтобы я ходила к врачу: считает, что это уже не поможет, но у меня есть врач. Его зовут доктор Нэш. Мы видимся тайно. Я не могу рассказать об этом Бену.

Клэр изменилась в лице. На нем было написано разочарование. Во мне, как я догадалась.

– Нехорошо это, – сказала она. – Ты должна признаться ему во всем. Он тебя любит. Доверяет тебе.

– Не могу. Он только пару дней назад признался, что общается с тобой. До этого утверждал, что вы не общались много лет.

Выражение ее лица изменилось – от разочарования не осталось и следа. В первый раз за встречу я увидела, что она удивилась.

– Крисси!

– Это правда, – ответила я. – Я знаю, что он меня любит. Но мне нужно, чтобы он был со мной честен. Во всем. Я не помню собственного прошлого. И помочь мне может только он. Мне нужна его помощь.

– Значит, тебе нужно попросту поговорить с ним. Доверься ему.

– Но как?! – воскликнула я. – Он столько врал мне. Как я могу ему доверять?

Она сжала мои руки:

– Крисси, Бен любит тебя. И ты это знаешь. Больше жизни. И всегда любил.

– Но… – начала я.

Она вновь перебила меня:

– Ты должна доверять ему. Это единственный выход. Рассказать ему правду. Про доктора Нэша. Про то, что ты пишешь. Только так.

В глубине души я понимала, что она права, но никак не могла убедить себя рассказать Бену про свой дневник.

– Но ведь он может захотеть его прочитать.

Она прищурилась:

– Значит, в нем есть то, что ты бы не хотела ему показывать, так, Крисси?

Я отвернулась. Мы молчали. Она открыла сумочку.

– Крисси, я хочу тебе кое-что отдать. Это дал мне Бен, когда решил, что ему нужно уйти от тебя. – Она достала конверт, мятый, но заклеенный. – Он сказал мне, что там все написано. – (Я уставилась на конверт; на нем большими буквами было написано мое имя.) – Он просил отдать его тебе, если я решу, что ты достаточно поправилась для того, чтобы прочесть это письмо. – (Я посмотрела на нее; меня переполняли разнообразные чувства: волнение, страх.) – Думаю, тебе пора это сделать.

Я забрала у нее письмо и положила его в сумочку. Не знаю отчего, но мне не хотелось читать его здесь, на глазах у Клэр. Может, боялась, что она догадается о том, что там написано, по выражению моего лица, и его содержимое перестанет быть только нашим с Беном секретом.

– Спасибо, – сказала я, но она не улыбнулась.

– Крисси, – начала Клэр и, опустив голову, уставилась на свои руки, – есть причина, по которой Бен говорит тебе, что я уехала из страны. – (Я почувствовала, что мой мир начинает меняться, хотя, в какую сторону, пока не понимала.) – Я должна кое-что тебе рассказать. О том, почему мы перестали общаться.

И я все поняла. Ей не надо было ничего говорить. Недостающий фрагмент мозаики, разгадка тайны развода с Беном и исчезновения из моей жизни лучшей подруги. Как и объяснение того, отчего мой муж солгал об этом.

– Так это правда, – произнесла я. – Господи, это правда! Ты встречаешься с Беном. Трахаешься с моим мужем.

Она в ужасе взглянула на меня.

– Нет! – запротестовала она. – Нет!

Меня обуяла железная уверенность в собственной правоте. Захотелось закричать: «Ты врешь!» Но я этого не сделала. Я собиралась спросить ее о том, что же это за причина, и тут она что-то смахнула с глаз. Слезинку? Не знаю.

– Теперь нет, – прошептала она и снова опустила голову. – Но да, мы были любовниками.


Я часто думала, что же я испытаю, когда услышу правду. Но уж во всяком случае не облегчение. Тем не менее, как ни парадоксально, именно его я и ощутила. Потому, что она все-таки сказала правду? Потому, что теперь у меня есть разумное и достоверное объяснение всему? Не знаю. Но куда-то ушли страх и боль, которые, по моему мнению, я уж точно бы испытала в тот момент. Может, я даже обрадовалась, ощутив легкий укол ревности – железное доказательство того, что я люблю мужа. Или подумала: ну вот и Бен мне изменял, не только я ему. Теперь мы квиты.

– Расскажи, – попросила я шепотом.

Она не подняла головы.

– Мы всегда были близкими друзьями, – ласково сказала она. – Мы трое: ты, я и Бен. Но между ним и мной никогда ничего не было. Ты должна поверить. Никогда. – (Я попросила ее продолжать.) – После того, что с тобой случилось, я старалась помогать, чем могла. Ты же понимаешь, как чертовски трудно приходилось Бену. Хотя бы в бытовом отношении, не говоря уже обо всем прочем. Надо было смотреть за Адамом… Мы проводили вместе кучу времени. Но не спали вместе. Тогда не спали. Клянусь тебе, Крисси!

– А когда? – спросила я. – Когда это случилось?

– Незадолго до того, как тебя перевели в Варинг-Хаус. Тогда ты была в очень тяжелом состоянии. Адам совсем не слушался. Трудно нам приходилось. – Она отвернулась. – Бен начал пить. Не слишком много, но все-таки. Он просто не справлялся. Однажды вечером мы вернулись от тебя. Я уложила Адама в постель, Бен сидел в гостиной и плакал. «У меня ничего не получается, – причитал он. – Я так больше не могу. Я люблю ее, но это меня убивает».

С холма дул сильный ветер. Холодный, колючий. Я завернулась в плащ.

– Я села рядом с ним. И вдруг…

Я живо представила себе, как все случилось: рука на плече, объятия, губы, ищущие сквозь слезы губы другого, и, наконец, миг, когда чувство вины и желание остановиться уступают похоти и уверенности, что остановиться уже невозможно.

И потом? Они трахались на диване? На полу? Мне не хотелось об этом знать.

– И?..

– Прости, – сказала она. – Я не хотела, чтобы так вышло. Но вышло, и я чувствовала себя… так плохо. Так плохо. Мы оба мучились.

– Сколько?

– Что – сколько?

– Сколько это продолжалось?

Помедлив, она ответила:

– Не знаю. Не помню. Недолго. Пару недель. Секс был… всего несколько раз. После него мы оба чувствовали себя так паршиво.

– А потом что? Кто это прекратил?

Она пожала плечами, а затем произнесла шепотом:

– Тоже оба. Поговорили. Поняли, что так нельзя. С тех пор я решила держаться подальше от вас. Из-за чувства вины, ну ты понимаешь.

Мне пришла в голову жуткая мысль.

– Так вот почему Бен меня бросил!

– Нет, Крисси, – быстро сказала она, – не думай так. Ему тоже было плохо. Но он ушел не из-за меня.

Нет, подумала я. Не совсем из-за тебя. Просто он понял, сколько всего упускает.

Я взглянула на нее. Я почему-то не могла злиться. Не могла, и все тут. Может, скажи она, что они все еще любовники, я чувствовала бы себя иначе. Но то, о чем она рассказала, происходило когда-то очень давно. В доисторические времена. Мне с трудом верилось, что эта история имеет ко мне какое-то отношение.

Клэр подняла глаза и продолжила:

– Поначалу я общалась с Адамом. Но потом Бен, должно быть, рассказал ему, что случилось. И он заявил, что больше не желает меня видеть. И велел держаться подальше от него и от тебя тоже. Но я не могла, Крисси. Как бы я смогла? Бен дал мне это письмо и попросил присмотреть за тобой. Так что я приходила к тебе в Варинг-Хаус. Сначала раз в две недели, потом раз в пару месяцев. Но ты очень расстраивалась. Очень. Я вела себя как эгоистка, я знаю, но я не могла оставить тебя там совсем одну. Так что я продолжала приезжать. Чтобы убедиться, что у тебя все нормально.

– И ты рассказывала Бену, как у меня дела?

– Нет. Мы не общались.

– Так вот почему ты не приходила ко мне домой в последнее время? Потому что не хотела видеть Бена?

– Нет. Несколько месяцев назад я приходила тебя навестить, и мне сказали, что ты уже выписалась. Тебя забрал Бен. Я знала, что он переехал, и попросила у них адрес. Они отказались – заявили, что это конфиденциальная информация. Они обещали передать тебе мой номер телефона и сказали, что я могу написать тебе письмо и оставить у них, а они перешлют.

– И ты написала?

– Я адресовала письмо Бену. Написала, что очень сожалею о случившемся и прошу прощения. Умоляла разрешить мне видеться с тобой.

– Но он запретил?

– Нет. Мне ответила ты, Крисси. Ты писала, что тебе намного лучше. И что ты совершенно счастлива с Беном. – Она оглядела парк. – А еще, что не желаешь меня видеть. Что к тебе иногда возвращается память, и тогда ты понимаешь, что я предала тебя. – Она смахнула слезинку. – Что не желаешь видеть меня рядом. Что тебе лучше забыть меня, а мне – тебя.

Я почувствовала, что холодею. Нет, я вполне могла представить, что в приступе ярости накатала такое письмо, но в то же самое время понимала, что вряд ли я могла так рассердиться. Для меня Клэр едва существовала тогда, а про нашу дружбу я и вовсе не помнила.

– Прости меня, – сказала я.

Не представляю, что даже в эти дни смогла бы вспомнить ее предательство. Наверное, это письмо я писала под диктовку Бена.

– Не извиняйся, – улыбнулась она. – Ты была права. Но я ни на секунду не переставала надеяться, что ты переменишь свое решение. Я хотела тебя увидеть. И рассказать правду, глядя тебе в глаза. – (Я молчала.) – Прости меня, прошу, Крисси! Ты сможешь простить меня – когда-нибудь?

Я взяла ее за руку. Как можно было сердиться на нее? Или на Бена? Моя болезнь стала для нас всех неподъемной ношей.

– Да, – ответила я. – Конечно, я тебя прощаю.

Вскоре после этого мы ушли. У самого подножия холма она обернулась и посмотрела мне в лицо:

– Мы ведь еще увидимся?

– Надеюсь, что да, – улыбнулась я.

Мои слова как будто сняли груз с ее плеч.

– Мне тебя не хватало, Крисси. Ты не представляешь, как не хватало!

И она не лгала. Я и не предполагала, но с ее помощью и с помощью дневника у меня появился шанс осознать, что я прожила достойную жизнь. Я вспомнила о письме, лежавшем в моей сумочке. Весточка из прошлого. Последний кусочек мозаики. Ответ, который мне нужен.

– Я позвоню тебе. В начале следующей недели. Ладно?

– Хорошо, – ответила я.

Она обняла меня, и я зарылась лицом в ее кудри. Я чувствовала, что она – мой единственный друг, человек, на которого я могу положиться. Она и Бен. Мы словно сестры. Я крепко сжала ее в объятиях.

– Спасибо, что все мне рассказала. Спасибо. За все. Я люблю тебя, Клэр.

Отойдя на расстояние, мы одновременно обернулись, чтобы взглянуть друг на друга: мы обе плакали.


Дома я сразу же села читать письмо Бена. Нервничала: а найду ли я там ответ? Пойму ли, отчего Бен ушел от меня? Но в то же время радовалась. Была убеждена: найду. И уверена, что теперь, когда Бен и Клэр рядом, у меня есть все, что мне нужно.


Кристин, любимая,

это самое трудное решение в моей жизни. Звучит банальнее некуда, сама понимаешь, у меня нет писательского таланта – в нашей семье пишешь ты! – так что прости. Но я очень постараюсь.

Если ты читаешь это письмо, то уже знаешь, что я решил уйти от тебя. Мне невыносимо даже думать об этом – не то что писать, но у меня просто нет выхода. Я пытался его найти, но не смог. Поверь мне.

Ты должна понять одно: я люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду любить только тебя. Мне не важно, что случилось и почему. Я вовсе не желаю отомстить, нет. И не нашел кого-то на стороне, не думай. Когда ты была в коме, я особенно остро осознал, что ты – часть меня. Всякий раз, когда я смотрел на тебя, то думал, что это я умираю. И понял, что не желаю знать ни того, что ты делала тогда в Брайтоне, ни ради кого ты туда поехала. В тот момент я желал только одного: чтобы ты пришла в себя.

И вот это случилось. Я был счастлив. Ты не представляешь, как я был счастлив, когда мне сказали, что опасность миновала и что ты будешь жить. Что не оставишь меня. Нас. Адам был совсем маленьким, но, думаю, он тоже все понимал.

Когда выяснилось, что ты не помнишь, что с тобой случилось, я решил: это хорошо. Веришь ли? Мне очень стыдно теперь, но я подумал: что ж, оно и к лучшему. Но позже выяснилось, что ты забываешь и другие вещи. Не сразу, через какое-то время. Сначала это были имена соседей по палате, врачей, которые тебя лечили, медсестер, которые за тобой ухаживали. И дела становились все хуже. Ты стала забывать, почему лежишь в больнице и почему тебя не отпускают домой. Убедила себя, что врачи ставят на тебе опыты. Когда я забрал тебя домой на выходные, ты не узнала нашу улицу, наш дом. Твоя кузина пришла навестить тебя, а ты и понятия не имела, кто она такая. Когда мы везли тебя в больницу, ты не знала, куда мы едем.

Тогда-то и началось самое трудное. Ты так любила Адама. Когда мы приходили, ты вся светилась, он подбегал к тебе, ты обнимала его и сразу же узнавала. Но однажды – прости, Крис, но я должен рассказать тебе это – ты вбила себе в голову, что Адама у тебя отняли, когда он был младенцем. Каждый раз, когда мы приходили, ты воображала, что видела сына в последний раз, когда ему было несколько месяцев. Я просил его сказать тебе, когда вы с ним в последний раз виделись. И он говорил: «Вчера, мамочка» или «На той неделе». Но ты ему не верила. «Что ты ему наговорил? – спрашивала ты. – Это же ложь!» Стала обвинять меня в том, что это я держу тебя здесь взаперти. Что, пока ты лежишь в больнице, Адама растит как своего ребенка другая женщина.

А однажды, когда я пришел, ты меня не узнала. Ты устроила истерику. Когда я отвернулся, ты схватила Адама, вероятно, чтобы спасти его, и бросилась к двери. Но он начал плакать. Он не понял, что ты делаешь и зачем. Я увел его домой и попытался все объяснить, но он ничего не понял. И стал по-настоящему бояться тебя.

Так продолжалось какое-то время, потом стало еще хуже. И однажды я позвонил в больницу и попросил рассказать, как ты ведешь себя без нас.

– Что она делает прямо сейчас? – спросил я у них.

И мне ответили, что ты абсолютно спокойна и счастлива. Сидишь на стуле возле кровати и болтаешь со своей новой приятельницей. Иногда даже играешь с ней в карты.

– В карты? – Я не поверил своим ушам.

Мне сказали, что ты отлично играешь. Правила тебе приходилось объяснять каждый день, но стоило тебе их усвоить, ты обыгрывала всех.

– Она счастлива? – спросил я тогда.

– Да, – ответили они. – Она выглядит довольной.

– Она вспоминает обо мне? – задал я следующий вопрос. – Об Адаме?

– Только когда вы приходите, – был ответ.

Думаю, тогда, в тот самый день, я понял, что мне придется уйти от тебя. Я нашел для тебя место, где ты сможешь жить столько, сколько захочешь. Место, где ты сможешь быть счастливой. Потому что ты можешь быть счастливой без меня и без Адама. Ты нас не знаешь, а значит, не станешь скучать.

Я тебя очень люблю, Крисси. Ты должна это понимать. Больше всего на свете. Но я должен дать нашему сыну ту жизнь, которую он заслуживает. Очень скоро он начнет понимать, что происходит. Я не смогу солгать ему, Крис. Я объясню ему, что мне пришлось сделать выбор. Скажу, что, хотя ему и очень хочется тебя увидеть, он слишком расстроится, если это произойдет. Быть может, он меня возненавидит. Станет обвинять. Надеюсь, что этого не будет. Но я хочу, чтобы он был счастлив. И чтобы ты была счастлива тоже. Даже если твое счастье возможно только без меня.

Я попрошу Клэр хранить это письмо. Попрошу отдать его тебе, когда ты достаточно поправишься, чтобы прочесть его и понять. Я не смогу оставить его у себя. Если оно останется у меня, я не перестану о нем думать и вряд ли удержусь, чтобы не отдать его тебе на следующей же неделе, в следующем месяце или в следующем году. Словом, слишком рано.

Не стану лукавить: я не теряю надежды, что в один прекрасный день мы снова будем вместе. Все трое. Одной семьей. Что ты поправишься. Я должен в это верить. Должен, иначе умру от горя.

Я не бросаю тебя, Крис. И никогда не брошу. Слишком сильно я люблю тебя.

Поверь мне, я поступаю правильно. Мне больше ничего не остается.

Не презирай меня. Я люблю тебя.

Бен

Я перечитываю письмо, складываю его. Бумага хрустит, точно письмо было написано вчера, но конверт, в который я прячу его, совсем истерся, а края истрепались; он пах чем-то сладким, вероятно духами. Носила ли Клэр его с собой, спрятав в кармашек сумки? Или хранила дома, в ящике стола, подальше от глаз, но не забывая о нем? Многие годы оно ожидало своего часа – времени, когда я буду готова его прочесть. Годы, когда я не знала своего мужа, да и саму себя. Годы, когда я не знала, как заполнить пропасть между нами, потому что не знала о существовании этой пропасти.

Я прячу письмо между страничками своего дневника. Я пишу и почему-то плачу, но вовсе не чувствую себя несчастной. Потому что все понимаю. Отчего он мне лгал, отчего ушел от меня.

Ведь он мне на самом деле лгал. Не рассказывал о романе, который я написала, потому что меня убило бы осознание, что второго мне уже не написать. Говорил, что моя лучшая подруга уехала на край света, чтобы скрыть то, что они оба меня предали. Потому что не верил, что я люблю их настолько сильно, что смогу простить. Рассказывал, что меня сбила машина и что это был несчастный случай лишь для того, чтобы я не узнала, что на меня напали и что нападавший сделал это нарочно, поскольку люто меня ненавидел. Утверждал, что у нас не было детей, чтобы мне не пришлось вновь и вновь переживать смерть нашего единственного сына, узнавая это каждый день. И не рассказал о том, что, потратив долгие годы на то, чтобы наша семья снова была вместе, он понял, что это невозможно, и вынужден был забрать сына и уйти, чтобы снова найти счастье.

Наверное, в тот момент, когда писал письмо, он думал, что мы расстаемся навсегда, и в то же самое время надеялся, что это не так. Иначе зачем бы ему писать? О чем он думал, когда, сидя в доме, который когда-то был нашим домом, взял ручку и попытался объяснить той, которая, возможно, никогда этого не поймет, почему единственное, что ему остается, – уйти от нее? У меня нет таланта, написал он, но письмо его кажется мне прекрасным и проникновенным. Как будто он пишет о ком-то другом, но где-то глубоко, нутром своим я ощущала, что это не так. Он пишет обо мне – и для меня. Для Кристин Лукас. Своей безумной жены.

Но расставание было не навсегда. Случилось то, на что он так надеялся. То ли мое состояние наконец улучшилось, то ли он решил, что жить без меня еще тяжелее, чем со мной, – и он вернулся за мной.

Теперь все изменилось. Комната, в которой я нахожусь, знакома мне не больше, чем сегодня утром, когда, проснувшись, я набрела на нее в поисках кухни, чтобы налить стакан воды, и никак не могла понять, что же случилось накануне. Но я больше не чувствую ни боли, ни грусти. И больше не тоскую по той жизни, которой не помню. Тиканье часов за моей спиной не просто отсчитывает время. Часы говорят со мной. «Все хорошо, – говорят они. – Расслабься, и будь что будет».

Я была не права. Ошибалась. Снова и снова делала одну и ту же ошибку. Кто знает, сколько раз? Мой муж – мой защитник, но и мой возлюбленный тоже. И теперь я понимаю, что люблю его. Что всегда его любила, и если мне придется заново учиться любить его каждый день – так тому и быть. Я буду учиться.

Скоро придет домой Бен – я уже чувствую, что он едет, – и когда он вернется, я все ему расскажу. Он узнает, что я встречалась с Клэр, что меня лечит доктор Нэш, и даже про доктора Пакстона расскажу, и про то, что прочитала это письмо. Скажу ему, что понимаю, зачем он тогда так поступил, почему ушел от меня, и что прощаю его. Скажу, что знаю о том, что на меня напали, но не хочу знать, что именно произошло – мне все равно, кто был нападавший.

А потом я скажу ему о том, что знаю об Адаме.

О том, что с ним стало, и хотя сознание этого каждый день вселяет в меня ужас, я понимаю, что должна это сделать. Нужно впустить в этот дом и в мое сердце память о нашем сыне, как бы больно это ни было.

И я расскажу ему о дневнике – о том, что наконец могу писать о себе, о своей жизни, и даже покажу ему дневник, если он попросит. И буду продолжать его вести – рассказывать свою историю, писать автобиографию. Создавать себя заново.

«Хватит секретов, – скажу я своему мужу. – Они не нужны. Я люблю тебя, Бен, и всегда буду любить. Мы оба причинили друг другу боль. Пожалуйста, прости меня. Мне очень стыдно, что много лет назад я изменяла тебе с другим, стыдно и больно, что мы никогда не узнаем, кто ждал меня в том номере отеля и что именно там случилось. Но, пожалуйста, поверь мне, теперь я постараюсь вернуть тебе все эти годы».

И потом, когда между нами не останется ничего, кроме любви, мы снова сможем стать настоящей семьей.


Я позвонила доктору Нэшу:

– Мне надо увидеться с вами еще раз. Я хочу, чтобы вы прочитали мой дневник.

Думаю, он был удивлен, однако согласился.

– Когда? – спросил он.

– На следующей неделе. Приходите на следующей неделе и возьмите его почитать.

Он сказал, что придет во вторник.

Часть третья
Сегодня

Я переворачиваю страницу, но дальше ничего нет. История заканчивается здесь. Я читала ее не один час.

Меня трясет, я едва могу дышать. Такое чувство, будто за это время я не просто прожила жизнь – я сильно изменилась. Сегодня утром с доктором Нэшем, который читал этот дневник, встречалась другая женщина. У меня есть понимание собственного прошлого. Я чувствую себя по-другому. Знаю, что у меня есть и что я потеряла. Я пишу это и плачу.

Закрываю дневник. Заставляю себя успокоиться. Настоящее потихоньку начинает заявлять о себе. Темнеющая комната, в которой я сижу. На улице что-то сверлят. У моих ног стоит кофейная чашка.

Я смотрю на висящие на стене часы и только теперь, вздрогнув, осознаю: это те же часы, о которых написано в моем дневнике, та же гостиная, где сижу я – та самая женщина, о которой в нем написано, а история, которая рассказана в дневнике, – моя собственная.

Прихватив дневник и чашку, я иду на кухню. Там, на стене, висит та же самая доска, которую я видела сегодня утром, те же ЦУ, сделанные крупными буквами и аккуратным почерком, а ниже фраза, которую написала я сама: «Собрать вещи к вечеру?»

Надпись. Что-то мне в ней не нравится, но я не могу понять, что именно.

Я думаю о Бене. О том, как ему, должно быть, трудно живется. Никогда не знает, с кем он проснется утром, что я сегодня вспомню и смогу ли дать ему любовь, которую он заслужил.

Но теперь? Теперь-то я все понимаю. И знаю достаточно, чтобы мы оба смогли начать жизнь заново. Интересно, поговорила ли я уже с ним, как собиралась? Наверное, ведь я была так уверена, что это следует сделать, но в дневнике про это не написала. Вообще в дневнике уже неделю нет никаких новых записей. Должно быть, я отдала дневник доктору Нэшу, не успев ничего записать. Или почувствовала, что больше нет нужды записывать то, что со мной происходит, с тех пор как я показала дневник Бену.

Я вновь открываю первую страницу своего дневника. Вот они, написанные теми же синими чернилами слова: «НЕ ДОВЕРЯЙ БЕНУ».

Достаю ручку и зачеркиваю их. В гостиной я натыкаюсь на альбом с вырезками и фотографиями. Изображений Адама там по-прежнему нет. И утром Бен мне про него не рассказывал. И не показывал содержимого металлического ящика.

Я вспоминаю свой роман «Для утренних пташек» и смотрю на дневник в своих руках. В голове промелькнула непрошеная мысль: а что, если я все это выдумала?

Я встаю. Мне нужно найти доказательства. Связующее звено между тем, что я только что прочла, и тем, что окружает меня в действительности; знак, что прошлое, о котором я читала, не плод моего воображения.

Кладу дневник в сумочку и выхожу из гостиной. Вешалка для пальто на месте, под лестницей, а рядом с ней стоят шлепанцы. Если я поднимусь наверх, то найду кабинет мужа, а в нем шкаф, так? В нижнем ящике которого, под полотенцем, лежит металлическая коробка. А ключ от нее – в тумбочке возле нашей кровати.

А если так, то найду ли я своего сына?

Мне нужно узнать. Я бегу наверх, перепрыгивая через две ступеньки.


Кабинет оказывается меньше, чем я предполагала, но шкаф на месте, солидный, с металлически-серым отливом.

Там и правда лежит полотенце, а под ним – коробка. Я поднимаю ее, готовясь вытащить наружу. С дурацким чувством: там, наверное, пусто или заперто.

Оказалось – ни то ни другое. В коробке обнаруживается моя книга. Не тот экземпляр, который мне дал доктор Нэш, – на первой странице нет круглого следа от кофейной чашки и страницы чистенькие. Должно быть, эту книгу хранил Бен. Ждал, когда я вспомню достаточно, чтобы вернуть мне мой роман. И я задумываюсь: куда могла деться книга, которую дал мне доктор Нэш?

Я вытаскиваю книгу, а под ней оказывается единственное фото. Мы с Беном – улыбаемся на камеру, но вид у нас обоих невеселый. Снимок как будто сделан недавно – мое лицо похоже на то, которое я каждый день заново узнаю в зеркале, а Бен выглядит точно так же, как сегодня утром, когда собирался на работу. На заднем плане виден дом, посыпанная гравием подъездная дорожка и горшки с ярко-красной геранью. Перевернув фотографию, я вижу надпись: «Варинг-Хаус». Должно быть, снимок сделан в день, когда он забрал меня домой.

И все. Больше фотографий нет. В том числе снимков Адама. Исчезли все фотографии, которые я находила в этой коробке раньше.

«Этому есть объяснение, – сказала я себе. – Должно быть». Я начинаю рыться в бумагах на его письменном столе: журналы, каталоги компьютерных программ, школьное расписание с графами, выделенными желтым маркером. Запечатанный конверт, который я тут же хватаю, повинуясь внезапному импульсу, но фотографий сына нет и там.

Я спускаюсь на кухню и готовлю себе чай. Кипяток, пакетик. «Не оставляй его в чашке надолго и не выжимай до конца, намотав веревку на ложечку, иначе выделится слишком много танина и чай будет горьким». Вот почему это я помню, а что родила сына – нет? Где-то в гостиной звонит телефон. Он в сумочке – и не «раскладушка», а подарок мужа. Я нажимаю «ответить». Бен.

– Кристин? У тебя все нормально? Ты дома?

– Да, – отвечаю я. – Да. Спасибо.

– Ты сегодня куда-нибудь ходила?

Его голос кажется знакомым, но отчего-то отстраненным. Я возвращаюсь к нашему последнему разговору, но не помню, говорила ли ему о встрече с доктором Нэшем. Может, он и правда не знает об этом. А может, испытывает меня: скажу, не скажу. Я думаю о приписке, сделанной рядом с записью о встрече: «Не говорить Бену». Должно быть, я написала это до того, как поняла, что могу ему полностью доверять.

Я хочу доверять ему. Хватит лжи.

– Да, – отвечаю я. – Встречалась с врачом. – (Он молчит.) – Бен?..

– Прости, – отзывается он. – Я слышал. – (Отмечаю про себя: он не удивлен.) – Я тут еду, – поясняет он, – машин много, пробки. Слушай, я просто звоню напомнить: ты не забыла, что надо собраться? Мы уезжаем.

– Конечно не забыла. Я очень жду этого!

И понимаю, что так оно и есть. Думаю, нам будет полезно куда-нибудь съездить. Будет шанс начать все сначала.

– Я скоро приеду, – говорит он. – Можешь собрать наши вещи? Как приеду, помогу, но лучше будет, если мы выедем пораньше.

– Конечно, – отвечаю я.

– В гостевой спальне в шкафу два чемодана. В них все и надо сложить.

– Хорошо.

– Я люблю тебя, – говорит он, и только когда он уже отключился, слишком поздно, я отвечаю: я тебя тоже.


Я иду в ванную. Я женщина, говорю я себе. Взрослая женщина. У меня есть муж, которого я люблю. Я вспоминаю, что прочитала в дневнике о сексе. О том, как он занимается со мной любовью. Про то, что я получаю от этого удовольствие, там не сказано.

Нравится ли мне заниматься сексом? Я даже этого не знаю. Нажав на кнопку слива, я снимаю брюки, колготки и трусы. Сажусь на краешек ванны. Каким чужим мне кажется собственное тело. Совершенно незнакомым. Как я могу с удовольствием отдавать его другому, если не узнаю его сама?

Запершись в ванной, я раздвигаю ноги. Слегка, потом шире. Приподняв блузку, смотрю вниз. Обнаруживаю растяжки на теле – я нашла их у себя в тот день, когда вспомнила про Адама, вижу курчавый кустик лобковых волос. Интересно, брила ли я лобок и кому это важно – мне или мужу? Думаю, уже никому.

Сложив ладонь чашечкой, кладу ее на холмик лобковой кости. Пальцы касаются половых губ, слегка раздвигая их. Проведя по выступу, как я понимаю, клитора, я слегка надавливаю, нежно поглаживая его пальцем, и ощущаю легкую щекотку. Скорее, лишь тень ощущения.

Интересно, что же будет дальше.


Чемоданы ждут меня в гостевой спальне, как он и сказал. Компактные, крепкие, один чуть больше другого. Я отношу их в спальню, в которой проснулась сегодня утром, и кладу на кровать. Отодвинув верхний ящик гардероба, обнаруживаю наше с ним белье.

Начинаю выбирать одежду для нас обоих, ему – носки, мне – колготки. Вспомнив описание той ночи, когда у нас был секс, я понимаю, что где-то у меня должны быть чулки с резинками. Неплохо бы найти их и прихватить с собой. Не помешают.

Открыв шкаф, я выбираю платье, юбку. Пару брюк, джинсы; на полу замечаю коробку из-под обуви – ту самую, где когда-то я прятала дневник; она пуста. Интересно, как мы себя ведем на отдыхе? Ходим по ресторанам или сидим в уютных пабах, расслабляясь у настоящего камина, освещенные мягким розоватым светом? Бродим наугад по незнакомым улочкам или ездим на машине по заранее намеченным маршрутам? Остаток жизни мне предстоит потратить на то, чтобы это узнать. Приятная перспектива.

Выбираю одежду почти наугад, раскладываю вещи по чемоданам. Неожиданно ощущаю прилив сил, странный толчок изнутри. Я закрываю глаза. Вижу яркую, но нечеткую картину. Сначала она подергивается, словно колеблясь, являться мне или нет, недоступная и расплывчатая, и я пытаюсь раскрыться, впустить ее.

Я вижу, как стою возле мягкого саквояжа из потертой кожи. Я чувствую приятное возбуждение. Такое чувство, будто я маленькая девочка, которая едет с родителями на море, или юная девушка, которая готовится к свиданию: интересно, как все будет, он меня пригласит домой? Мы переспим? Я чувствую эту новизну, это нетерпение, осязаю их. Точно прокатываю их во рту, на кончике языка, смакую, потому что знаю: долго они не продлятся. По очереди выдвигая ящички шкафа, я выбираю блузки, чулки, белье. Пикантное. Соблазнительное. Словом, такое, которое надевают только для того, чтобы его с тебя сняли. На мне туфли на плоской подошве, но я достаю из шкафа еще одни – на высоком каблуке, кладу в сумку, достаю, снова укладываю. Мне они не нравятся, но сегодня особенный вечер – вечер соблазнов, переодеваний, вечер, когда можно притворяться не тем, кто ты есть. Только потом я начинаю собирать все практичное. В стеганую косметичку из ярко-красной кожи я кладу духи, гель для душа, зубную пасту. В этот вечер я хочу быть красивой – для человека, которого люблю и которого чуть не потеряла. Достаю и кладу туда же соль для ванн. С ароматом цветков апельсина. И тут вдруг понимаю: это воспоминание о вечере, когда я собиралась в Брайтон.

Видение исчезает. Я открываю глаза. Откуда мне было знать тогда, что я наряжаюсь ради того, кто попытается меня убить.

Я продолжаю собирать вещи для мужчины, с которым живу сейчас.


Я слышу, как к дому подъезжает автомобиль. Затих мотор, открылась и хлопнула дверца. В замке поворачивается ключ. Это Бен. Он здесь.

Я нервничаю. Мне страшно. Я уже не тот человек, который провожал его сегодня утром. Потому что знаю свою историю. Что он подумает, когда меня увидит? Что скажет?

Я должна спросить, знает ли он про мой дневник. Читал ли его. И что он думает.

Он зовет меня, закрывая за собой дверь:

– Кристин! Крис! Я дома!

Однако голос у него далеко не радостный, скорее усталый. Я отзываюсь, говорю ему, что я в спальне.

Нижняя ступенька, скрипнув, принимает на себя его вес, и я слышу, как он пыхтит, снимая сперва один ботинок, потом второй. Теперь он наденет шлепанцы и пойдет меня искать. Я чувствую прилив радости: да, я изучила его повадки – мой дневник рассказал мне о них, раз уж моя память с этим не справляется, но вот он поднимается по лестнице, и радость сменяется другим чувством. Страхом. Я вспоминаю фразу, которую когда-то написала на самой первой странице дневника: «НЕ ДОВЕРЯЙ БЕНУ».

Он открывает дверь спальни:

– Дорогая!

Я не двигаюсь, сидя на краешке кровати у раскрытых чемоданов. Он останавливается в дверях. Тогда я встаю и протягиваю к нему руки, он подходит и целует меня.

– Как прошел день? – спрашиваю я.

Он принимается развязывать галстук.

– Ой, давай не будем об этом. У нас же отпуск!

И начинает расстегивать рубашку. Я борюсь с желанием отвернуться, напоминая себе: это же мой муж, я его люблю.

– Я сложила вещи, – говорю я. – Надеюсь, тебе понравится, я не знала, что тебе взять.

Он снимает брюки и аккуратно складывает их перед тем, как убрать в шкаф.

– Уверен, все отлично.

– Вот только я не знаю, куда именно мы собираемся, поэтому могла что-нибудь не предусмотреть.

Он поворачивается, и мне кажется, что в его глазах мелькнуло раздражение.

– Проверю перед тем, как отнести вещи в багажник. Все нормально. Спасибо, я знаю, что ты старалась.

Сидя на стуле возле туалетного столика, он натягивает потертые синие джинсы. Я замечаю, что даже они идеально выглажены, и двадцатилетняя девчонка внутри меня немедленно решает, что он забавный старикан.

– Бен, ты ведь знаешь, где я сегодня была.

Он смотрит на меня:

– Да, знаю.

– И про доктора Нэша знаешь?

Он отворачивается:

– Знаю. Ты мне рассказывала.

Я вижу его отражение в трюмо на туалетном столике. Три версии человека, за которого я вышла замуж. Человека, которого я люблю.

– Я все знаю, – повторяет он. – Ты все мне рассказала.

– И ты не возражаешь? Против наших встреч?

Он не оборачивается:

– Могла бы и раньше рассказать. Но нет, не возражаю.

– А про мой дневник? Про него знаешь?

– Да, – ответил он. – Ты говорила. Сказала, что тебе помогает.

Мне приходит в голову мысль.

– А ты его читал?

– Нет. Ты же сказала, что это личное. Я бы никогда не полез в твои личные вещи.

– Но ты ведь знаешь про Адама? Ну, что мне известно про Адама?

Я заметила, что он дернулся, точно я обрушила на него эти слова, как удар. И удивилась. Ожидала же, что он будет счастлив. Рад, что ему больше не придется снова и снова рассказывать мне, что наш сын погиб.

– Да, – говорит он, глядя на меня.

– Его фотографий нигде нет, – сетую я, и он спрашивает, что я имею в виду. – Везде полно наших фотографий, а его снимков нет.

Он поднимается и подходит ко мне, садится рядом на кровать. Берет меня за руку. Что за манера – обращаться со мной так, точно я сделана из стекла или фарфора? Как будто, узнав правду, я рассыплюсь на мелкие кусочки.

– Хотел сделать тебе сюрприз. – Пошарив под кроватью, Бен достает альбом с фотографиями. – Я положил их все сюда.

И вручает альбом мне. Он тяжелый и обит темным материалом, имитирующим черную кожу. Открыв обложку, я обнаруживаю под ней огромную пачку снимков.

– Я хотел расположить их по порядку, – поясняет он. – Чтобы подарить тебе сегодня вечером, но времени не хватило. Прости.

Я просматриваю фотографии. Они собраны в беспорядке. Вот Адам – младенец, вот он – маленький мальчик. Должно быть, это снимки из давешнего ящика. Одну я особенно отметила. Там он уже юноша и сидит рядом с девушкой.

– Его подружка? – спрашиваю.

– Одна из, – отвечает Бен. – С ней он был дольше всех.

Хорошенькая короткостриженая блондинка. Чем-то похожа на Клэр. На фото Адам смотрит в камеру и смеется, а она – вполоборота к нему, и на лице смесь радости и неодобрения. Вид у них заговорщицкий, точно они смеются над понятной лишь им самим и фотографу шуткой. Они счастливы. И мне радостно об этом думать.

– Как ее звали?

– Хелен. Ее зовут Хелен.

Я морщусь, поняв, что думала о ней в прошедшем времени, будто она тоже умерла. Пришла в голову мрачная мысль: лучше бы она умерла, а не Адам, но я гоню ее прочь, не дав оформиться.

– А когда он погиб, они еще были вместе?

– Да, – ответил Бен. – Даже подумывали о помолвке.

Она выглядит такой юной и жадной до впечатлений, в глазах ее ожидание: что же преподнесет ей жизнь? Она еще не знает, какое горе ей скоро придется испытать.

– Мне бы хотелось с ней познакомиться, – говорю я.

Бен берет фотографию у меня из рук и вздыхает:

– Я с ней не общаюсь.

– Почему? – удивляюсь я.

У себя в голове я уже все спланировала: мы могли бы поддерживать друг друга. Нас многое связывает: понимание и любовь, которая превыше всего, – любовь не друг к другу, а к тому, кого мы обе потеряли.

– Были ссоры, – поясняет он. – Размолвки.

Я смотрю на мужа. Понимаю, что он не хочет ничего рассказывать. Человек, который написал то письмо, который верил в меня и любил меня, который в конце концов любил меня настолько, чтобы уйти и снова вернуться, куда-то исчез.

– Бен?

– Ссорились мы, говорю.

– До гибели Адама или после?

– И до, и после.

Иллюзия поддержки рассеивается, остается чувство неловкости. А что, если и я ссорилась с Адамом? А он наверняка принимал сторону подружки, а не матери.

– Мы с Адамом были близки?

– О да, – говорит Бен. – До тех пор, пока ты не попала в больницу. Не потеряла память. Но даже тогда вы были близки, насколько это было возможно.

Его слова ударяют меня, точно кулаком. Я соображаю: когда все случилось, Адам был совсем маленьким мальчиком. Откуда мне знать имя его невесты, если каждый день я видела сына будто в первый раз?

Я закрываю альбом и спрашиваю:

– Можно, я возьму его с собой? Мне бы хотелось рассмотреть некоторые снимки получше.


Мы пьем чай, который приготовил Бен, потом я заканчиваю упаковывать вещи и иду к машине. Не забываю проверить сумочку и убедиться, что дневник на месте. Бен сует кое-какие вещи в собранный мной чемодан и кожаную сумку, с которой уходил утром на работу, а еще туристические ботинки, которые извлек откуда-то из недр гардероба. Я стою у двери, пока он грузит чемоданы в багажник и проверяет, закрыты ли двери и заперты ли окна. Я спрашиваю, долго ли нам ехать.

– От движения зависит, – пожимает он плечами. – Выберемся из Лондона – побыстрее пойдет.

То есть отказ от ответа, замаскированный под ответ. Интересно, он всегда так отвечал? Из года в год одно и то же – кого хочешь выведет из себя. Наверное, ему уже надоело отвечать подробно.

Насколько я понимаю, водит он аккуратно. Едет небыстро, часто смотрит в зеркало заднего вида, чуть что – сразу снижает скорость.

Интересно, а Адам водил машину? В армии уж точно, а когда приходил в увольнение? Возил ли свою несчастную мать по всяким красивым местам, чтобы она, то есть я, развеялась и порадовалась? Или не видел в этом смысла, ведь вся радость и восторг, какие бы они ни были сильные, забудутся мной на следующий же день, как тает снег на прогретой солнцем крыше?

Мы выезжаем на шоссе, ведущее из города. Начался дождь: огромные капли падают на лобовое стекло, на мгновение застывают и быстро скатываются вниз. Вдалеке садится солнце, выныривает из облаков, заливая бетон и стекло нежным оранжевым светом. Зрелище прекрасное и жуткое одновременно, но внутри меня не утихает борьба. Я так хочу вспоминать сына, а не просто отвлеченно думать о нем, но не могу, поскольку четких воспоминаний так и нет. Снова и снова мне приходит в голову грустная правда: я его не помню, словно его не существовало вовсе.

Я закрываю глаза и принимаюсь думать о том, что прочла об Адаме в это утро. И перед моим внутренним взором вспыхивает образ: вот мой сын, маленький мальчик, едет на трехколесном велосипеде. Но даже теперь, бережно храня в памяти эту картину, я понимаю: это не воспоминания. Этого никогда не было, это плод моего воображения, я все придумала, вдохновившись записями в дневнике, которые сами по себе лишь память о более ранних воспоминаниях. Воспоминания о воспоминаниях: у кого-то это дни, недели и даже годы, у меня же несколько часов.

Будучи не способна вспомнить своего сына, я делаю единственное, что может помочь мне усмирить взбудораженное сознание. Пытаюсь не думать ни о чем. Совсем.


Запах бензина, густой и сладкий. У меня болит шея. Я открываю глаза. Передо мной – мокрое лобовое стекло, затуманенное моим дыханием, а вдали – огни, расплывчатые, нечеткие. Я понимаю, что задремала и во сне привалилась к стеклу, застыв в неудобной позе. В машине – ни звука, мотор выключен. Я оглядываюсь.

Вижу Бена: он рядом, не спит, смотрит в окно прямо перед собой. Сидит неподвижно. Кажется, даже не замечает, что я проснулась, и продолжает смотреть; выражение его лица неразличимо в темноте. Я приглядываюсь, чтобы рассмотреть, на что он так уставился.

Сквозь капли дождя на стекле я вижу капот автомобиля, а поодаль – деревянный забор, освещенный тусклым светом оставшихся позади уличных фонарей. За забором не различить ничего – лишь чернота, огромная и таинственная, и в самом центре этой тьмы низко-низко висит полная луна.

– Люблю море, – говорит он, не оборачиваясь, и я понимаю, что мы припарковались у обрыва и уже приехали на побережье. – А ты? – Наконец он смотрит на меня, и взгляд его невыносимо печален. – Ты ведь тоже любишь море, правда, Крис?

– Да, да! – отзываюсь я. – Тоже.

Он говорит так, точно понятия об этом не имеет, точно мы ни разу не выезжали вместе на побережье. Во мне вновь разгорается страх, но я противлюсь ему. Я хочу остаться в настоящем, здесь, со своим мужем. И пытаюсь вспомнить все, что прочла в дневнике сегодня утром.

– И ты это знаешь, милый!

– Знаю, – вздыхает он. – Ты всегда любила море. Но теперь – теперь иначе. Ты меняешься. Ты очень изменилась за эти годы. С тех пор, как все случилось. Иногда я тебя не узнаю. Всякий раз, просыпаясь, я не знаю, какой ты будешь на этот раз.

Я молчу. Не могу придумать, что ему на это ответить. Мы оба знаем, как бессмысленно оправдываться, говорить, что он ошибается. Знаем, что я – последняя, кто знает, меняюсь ли я с каждым днем.

– Прости, – говорю я.

– Ну что ты! Не извиняйся. Ты не виновата. Ни в чем не виновата. Это я эгоист. Только о себе и думаю.

Он отворачивается и смотрит на море. Вдалеке виднеется огонек. Это лодка покачивается на волнах. Луч света в море вязкой черноты.

– У нас ведь будет все хорошо, Крис? – спрашивает Бен.

– Конечно! – отвечаю я. – Конечно хорошо! Мы сможем начать все сначала. У меня есть дневник, и доктор Нэш мне поможет. Мне лучше, Бен. Я это знаю. Думаю, я смогу снова начать писать. Почему бы и нет, правда? Я выкарабкаюсь. Знаешь, я снова общаюсь с Клэр, и она мне поможет. – Мне приходит в голову мысль. – Надо бы нам собраться вместе, как думаешь? Как в старые времена, в универе? Все втроем – ты, я и она. И ее муж. Кажется, она говорила, что у нее муж. Встретимся и что-нибудь придумаем вместе. Здорово будет! – Я вспоминаю не раз сказанную им ложь, каждый повод не верить ему – и гоню воспоминания прочь, напоминаю себе, что все недоразумения разрешились; теперь моя очередь быть сильной, быть оптимисткой. – Давай поклянемся больше не врать друг другу. И тогда все у нас будет в порядке.

Он оборачивается и смотрит на меня:

– Ты ведь меня любишь?

– Конечно. Конечно люблю!

– И прощаешь? За то, что уходил от тебя. Я не хотел этого. Но у меня не было выбора. Прости меня.

Я беру Бена за руку. Его ладонь, слегка влажная на ощупь, теплая и в то же время холодная. Пытаюсь удержать ее в своих. Он вроде не сопротивляется, но и не делает попытки сжать мою. И его ладонь, вялая и безжизненная, падает на колени. Я сжимаю ее – и лишь тогда он, кажется, замечает, что я держу его за руку.

– Бен, я понимаю тебя. И прощаю. – Я заглядываю ему в глаза; они тоже кажутся тусклыми и пустыми, точно повидали столько ужаса, что больше не могут смотреть на мир. – Я люблю тебя, Бен.

Его голос становится тише.

– Поцелуй меня, – шепчет Бен, и я целую его, а как только отстраняюсь, он снова шепчет: – Еще… Поцелуй меня еще раз.

Я целую его снова. Но в третий раз уже не могу себя заставить, хотя он просит. И мы оба смотрим вперед, на море, на лунную дорожку на воде, на дождевые капли на лобовом стекле, мерцающие от огоньков проезжающих мимо автомобилей. Он и я. Мы держимся за руки. Мы вместе…


Кажется, мы сидим тут не один час. Бен не отрывает взгляда от морской глади. Пристально смотрит на воду, точно ищет во тьме ответ на какой-то важный вопрос. Интересно, зачем он привез нас именно сюда, что надеется найти?

– Сегодня что, годовщина? – спрашиваю я, но он не отвечает; кажется, он вообще меня не слышит, я повторяю вопрос.

– Да.

– Годовщина нашей свадьбы?

– Нет, – поправляет он. – Дня нашего знакомства.

Я хочу спросить: это что, мы так отмечаем? И признаться ему, что мне совсем нерадостно. Но это было бы жестоко, и я молчу.

Движение, недавно такое оживленное, стихло, луна поднялась высоко в небо. Я начинаю беспокоиться, что мы проторчим тут всю ночь, так и будем смотреть на море под моросящим дождем.

– Спать хочется… – Я притворно подавляю зевок. – Может, поедем в отель?

Бен смотрит на часы.

– Да-да, – спохватывается он. – Прости. Поехали. – Он заводит двигатель. – Прямо сейчас и едем.

Я чувствую облегчение. Я хочу спать – и в то же время боюсь заснуть.


Дорога вдоль побережья то идет в гору, то резко ныряет вниз; и вот наконец показались окраины деревни. Потом неверным сиянием сквозь мокрое стекло появились огни прибрежного городка. Машин становится больше; мы проезжаем пристань с пришвартованными суденышками, ночными клубами и магазинчиками и наконец въезжаем в город. Справа от нас, кажется, мелькают одни отели – на каждом здании полощутся на ветру белые полотнища объявлений: «Есть места!» Улицы оживленные – то ли время не очень позднее, то ли это один из тех городков, где жизнь кипит и днем и ночью.

Я оглядываюсь на море. Вот врезается в воду гигантский пирс – он залит светом, а на дальнем его конце разместился парк развлечений. Мне видны павильон с крышей-куполом, «американские горки»; я почти слышу вопли и визг тех, кто взмывает над чернильным морем.

Во мне начинает расти непонятное беспокойство.

– Где мы? – спрашиваю я.

У входа на пирс, ярко освещенная белым светом, красуется вывеска, но сквозь влажное стекло надпись не разглядеть.

– Мы уже на месте.

Автомобиль сворачивает на боковую улочку и останавливается у дома с террасой. Над входом название: «Гостиница „Риалто“».

К дверям ведут ступеньки; нарядный заборчик отделяет здание от дороги. У дверей стоит пустая треснувшая кадка, в которой когда-то рос декоративный куст. Мое беспокойство перерастает в необъяснимый страх.

– Мы здесь уже бывали? – спрашиваю я. – Знакомое место.

– Точно не были, – качает головой Бен. – Может, останавливались поблизости. И ты вспоминаешь.

Я пытаюсь успокоиться. Мы выбираемся из машины. Возле гостиницы – бар, и сквозь большие окна я вижу толпы любителей выпить, а в глубине танцпол. Оттуда глухо доносится музыка.

– Зарегистрируемся, а потом я принесу чемоданы. Хорошо? – предлагает Бен.

Я плотно запахиваю плащ. К этому времени ветер стал колючим, дождь припустил сильнее. Бегу по ступенькам и открываю входную дверь, к стеклу которой приклеено объявление: «Свободных мест нет». Я вхожу в лобби.

– Ты забронировал номер? – спрашиваю я Бена, когда он подходит.

В глубине лобби я вижу распахнутую дверь, откуда доносится звук включенного на полную громкость телевизора, точно он пытается перекричать музыку из бара. Никакой стойки портье нет – только маленький столик с колокольчиком и записка: «Как подойдете сюда, звоните».

– Да, конечно, – отвечает Бен. – Не беспокойся. – И звонит в колокольчик.

Через какое-то время из глубины дома появляется молодой человек, высокий, неуклюжий, в рубашке навыпуск, хотя она явно велика ему. Он здоровается с нами так, будто ожидал нас, но как-то фальшиво, и я жду, когда они с Беном закончат формальности.

Судя по всему, гостиница знавала лучшие времена. Ковер кое-где вытерся, а краска на дверных косяках облупилась. Прямо напротив холла дверь с надписью «Столовая», в глубине – еще несколько дверей, за которыми, как я догадываюсь, находятся кухня и комнаты для персонала.

– Вас проводить в номер прямо сейчас? – осведомляется долговязый, когда они с Беном закончили разговор.

Я вдруг понимаю, что он обращается ко мне, поскольку Бен вышел к машине за чемоданами.

– Да, – отвечаю я, – спасибо.

Он вручает мне ключ, и мы начинаем подниматься. На втором этаже есть номера, но мы идем выше. Кажется, дом постепенно сужается: потолки становятся ниже, стены начинают давить. Миновав несколько дверей, мы оказываемся у последнего лестничного пролета. Похоже, лестница уходит под крышу.

– Ваш номер здесь, – сообщает он. – Единственный на этаже.

Я благодарю его, он уходит, а я переступаю порог номера.


Открываю дверь. Внутри темно; комната оказывается больше, чем я ожидала. Напротив двери окно, тусклый серый свет пробивается сквозь него, выхватывая из полумрака очертания туалетного столика, кровати и кресла. Музыка, гремевшая из бара, еле доносится сюда, превратившись в глухой басовитый звук.

Стою неподвижно: страх вновь охватывает меня. Той же самой природы, что и перед гостиницей, но отчего-то куда сильнее. Я холодею. Что-то тут не так, но что именно – я понять не могу. Делаю глубокий вдох, но легкие отказываются принимать воздух. Такое чувство, что вот-вот утону.

Я зажмуриваю глаза, точно в надежде, что, когда я их открою, комната станет выглядеть иначе, но этого не происходит. Ужас обуял меня, мне кажется, если я включу свет, случится что-то ужасное, сбудется кошмарное пророчество и наступит конец света.

А что, если я оставлю комнату во мраке и тихонько спущусь обратно? Спокойно пройду по коридору мимо долговязого, мимо Бена, если понадобится, – и прочь, прочь из этой страшной гостиницы.

Но, конечно же, все подумают, что я окончательно сбрендила. Найдут и приведут обратно. И что я им скажу? Что мне, женщине, которая ни черта не помнит, что-то там померещилось? Меня просто поднимут на смех.

Я здесь с мужем. Я приехала сюда, чтобы окончательно с ним помириться. С Беном я в безопасности.

Я включаю свет.

Обычная комната, ничего особенного. Совсем не страшная. Коричневато-серый ковер, обои и занавески в цветочек, но совершенно не подходящие друг другу. Комод с тремя зеркалами и намалеванной над ними птичкой; картинка успела изрядно выцвести; плетеное кресло, также обитое тканью в цветочек, на кровати – оранжевое покрывало с рисунком в виде ромбов.

Я уверена: при виде такого унылого номера любой гость ощутил бы разочарование, но, хотя Бен заказал его специально, я испытываю совсем другие чувства. Страх перерос в самый настоящий ужас.

Закрыв дверь, я пытаюсь успокоиться. Веду себя как дура, истеричка. Надо отвлечься и чем-нибудь себя занять.

В комнате прохладно, занавески колышутся от сквозняка. Оказывается, окно открыто, и я решаю его закрыть. Заодно выглядываю наружу. Мы довольно высоко над землей; уличные фонари далеко внизу, на них неподвижно сидят чайки. Я оглядываю крыши домов, вижу луну – она льет с неба свой холодный свет, – а вдалеке море. Различаю пристань, аттракцион «спиральная горка» и сверкающие огни.

А затем я вижу их. Слова над входом на пристань.

Брайтонский пирс.

Несмотря на холод и охватившую меня дрожь, на лбу выступает пот. Теперь все проясняется. Бен привез меня сюда, в Брайтон, на место моей трагедии. Но зачем? Неужели он думает, что я быстрее вспомню, что со мной случилось, если вернусь в город, где меня хотели убить? Пойму, кому это понадобилось?

Я вспоминаю, как однажды доктор Нэш предлагал мне приехать сюда и я решительно отказалась.

С лестницы слышны шаги и голоса. Должно быть, долговязый портье ведет Бена сюда, в нашу комнату. Оба несут чемоданы, поднимаясь по лестнице через мудрено расположенные площадки. Скоро он будет здесь.

И что я ему скажу? Что он ошибается и это не поможет? Что я хочу домой?

Иду к двери. Помогу им поднять чемоданы. Потом буду их разбирать, затем мы ляжем спать, а уж завтра…

И тут до меня доходит. Завтра я снова все забуду. Так вот что лежит в сумке Бена. Фотографии. Альбом. Ему придется показывать мне их снова, чтобы объяснить, кто он и где мы находимся.

Интересно, а дневник я взяла? И тут же вспоминаю, что да, положила в сумочку. Пытаюсь успокоиться. Суну его под подушку на ночь, завтра найду и прочту. Все будет в порядке.

На лестнице слышится голос Бена. Он дает нашему портье распоряжения насчет завтрака.

– Я бы хотел, чтобы еду принесли в номер, – говорит он.

На улице кричит чайка, и я вздрагиваю от неожиданности.

Подхожу к двери и вдруг справа вижу ванную комнату. Ванна, унитаз, раковина. Но взгляд мой прикован к полу. Он выложен черно-белой плиткой, расположенной по диагонали в виде хаотичного рисунка. Меня охватывает ужас.

Дрожит челюсть, по коже бегут мурашки. Кажется, я даже вскрикиваю.

Я понимаю, что уже видела этот рисунок.

Значит, я помню не только Брайтон.

Я уже была здесь. В этой самой комнате.


Открывается дверь. Я молча смотрю, как Бен входит в номер, но в голове у меня полный хаос. Значит, в этом самом номере на меня напали? Почему он не сказал мне, что мы едем сюда? И вообще, как так можно – сначала скрывать, что на меня напали, а потом привезти в то самое место, где это случилось?

Я вижу портье: он стоит за дверью, я хочу позвать его, попросить задержаться, но он уже поворачивается, чтобы уйти, и Бен закрывает дверь. Мы остаемся вдвоем.

Он смотрит на меня:

– Все хорошо, любовь моя?

Я киваю и отвечаю «да», но это «да» точно вырвано из меня силой. Где-то во мне шевельнулась ненависть.

Бен берет мою руку. И сжимает ее – чуть сильнее, чем нужно. Недостаточно сильно, чтобы причинить боль, но с каким-то нехорошим намеком.

– Точно?

– Точно, – повторяю я.

Зачем он это делает? Ведь наверняка знает, где мы и что все это значит. Он спланировал это с самого начала.

– Да, все в порядке. Просто немного устала.

И тут меня осеняет. Доктор Нэш! Наверняка он в этом замешан. Иначе зачем Бену привозить меня сюда после стольких лет, в течение которых он мог бы, но не делал этого?

Наверное, они общались. Может, Бен позвонил ему, когда узнал, что мы видимся. И в последнюю неделю, о которой я вообще ничего не знаю, у них созрел план?

– Может, тебе прилечь? – предлагает Бен.

Я слышу свой голос:

– Да, пожалуй. – И направляюсь к кровати.

А может, они все это время общались? Что, если доктор Нэш солгал и об этом? Я представила, как он, попрощавшись со мной, сразу же звонит Бену и рассказывает, какие у меня успехи.

– Вот и умница, – говорит Бен. – Я схожу за шампанским. Тут, кажется, есть магазин недалеко. – Он улыбается. – А потом присоединюсь к тебе.

Я поворачиваюсь к нему, и он меня целует. На сей раз долгим поцелуем; касается моих губ, гладит волосы, спину. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырваться. Рука его спускается ниже и замирает на моей ягодице. У меня перехватывает дыхание.

Значит, нельзя доверять никому? Даже собственному мужу. Человеку, который утверждал, что хочет мне помочь. Они сделали это вместе: выбрали день – не спросив меня! – когда, по их мнению, я буду готова вспомнить главный кошмар своего прошлого.

Как они могли? Как они могли?!

– Давай. – Я слегка поворачиваю голову и легонько толкаю его, чтобы он отпустил меня.

– Только запру дверь, – говорит он, затворяя ее за собой. – Мало ли что…

Я слышу, как снаружи в замке поворачивается ключ, и начинаю паниковать. Он и правда собрался за шампанским? Или пошел встречать доктора Нэша? Не могу поверить, что он привез меня в этот номер, не спросив моего согласия. Снова ложь – будто ее было мало. Я слышу, как он спускается по лестнице.

Сцепив руки, я сажусь на краешек кровати. Мне никак не удается успокоиться и сосредоточиться на какой-то одной мысли. Они носятся на бешеной скорости, точно в лишенном памяти уме для каждой остается слишком много свободного места, чтобы нормально расти и двигаться, сталкиваясь с остальными, высекая снопы искр, и лететь дальше.

Я встаю. Чувствую, как во мне кипит гнев. Становится тошно от мысли: вот сейчас он придет, мы выпьем шампанского, ляжем в постель. Мерзко даже представить, как его кожа касается моей, как его руки ищут в ночи мое тело, гладят, сжимают, обнимают… Как я могу ему отдаться, если той меня совсем не осталось?

Я могу вынести все, думаю я. Все. Но не это.

Не могу оставаться здесь, в этой комнате, где погибли все мои надежды на будущее, где меня хотели лишить самого главного. Я пытаюсь рассчитать, сколько у меня времени. Десять минут? Пять? Подхожу к чемодану Бена и открываю его. Не знаю, не думаю, зачем это, что и как я собираюсь делать, но мне надо что-то придумать, до того как Бен вернется и все снова изменится. Должно быть, я хочу найти ключи от машины, выбить дверь и бежать на улицу, под дождь, в машину. Не зная толком, смогу ли я водить, я просто хочу убраться отсюда как можно быстрее. Прочь, прочь!

Или я лезу туда в поисках фотографий Адама? Я знаю, что они там, возьму всего одну и убегу из этого номера. Буду бежать, бежать, бежать, а когда бежать не останется больше сил, позвоню Клэр или кому-нибудь еще и скажу, что больше так не могу. И попрошу помощи.

Сунув руку поглубже, я нащупываю что-то, сделанное из металла и пластика. Что-то мягкое. И конверт. Достаю его с мыслью, что там фотографии, что это тот самый конверт, который я находила дома, у него в кабинете. Должно быть, я сама запихнула его в чемодан мужа, когда складывала его вещи. Переворачиваю конверт лицевой стороной к себе и читаю: «Конфиденциально». Не думая, разрываю его, достаю содержимое.

Бумага. Много-много страниц. Они мне знакомы. В тонкую голубую линейку, с красными полями. Такие же страницы в моем дневнике – в книге, которую я сейчас пишу.

И тут я узнаю собственный почерк и начинаю догадываться.

Я прочла не всю свою историю. Она длиннее. Во много раз.

Открываю собственную сумочку и извлекаю из нее дневник. Я как-то раньше не заметила, но после последней исписанной страницы не хватает целого блока. Страницы были аккуратно вырезаны скальпелем или лезвием бритвы, близко-близко к корешку.

Их вырезал Бен.

Я сижу на полу, странички из дневника разложены вокруг. Это и есть пропавшая неделя моей жизни.


На первой странице дата: «Пятница, 23 ноября». Тот самый день, когда я встречалась с Клэр. Должно быть, я написала это в тот же вечер, когда поговорила с Беном. Наверное, мы поговорили, как я и хотела. Я начинаю читать.


Я сижу здесь, на полу в ванной комнате, в доме, в котором вроде бы просыпаюсь уже много лет подряд. Передо мной – дневник, в руке у меня ручка. И я пишу, потому что это единственное, что я сейчас могу делать.

Вокруг меня – куча носовых платков, пропитанных слезами и кровью. Стоит мне моргнуть – перед глазами встает красная пелена. Кровь затекает в глаз – я еле успеваю ее вытереть.

Я посмотрела в зеркало и увидела, что у меня рассечена кожа над глазом и губа тоже. Когда я глотаю, во рту остается металлический привкус крови.

Хочется спать. Спрятаться где-нибудь, залечь в логове, как дикий зверь.

Вот кто я сейчас. Загнанный зверь. Живущий от мгновения к мгновению, от одного дня к другому, пытаясь что-то понять о мире, в котором я очутилась.


Сердце мое отчаянно бьется. Я вновь и вновь перечитываю средний абзац, останавливаясь на слове «кровь». Что же случилось?

Я быстро читаю дальше, спотыкаясь о слова, выхватывая строку за строкой. Когда вернется Бен, он точно отберет у меня странички, а я не успею их дочитать. Я не должна упустить единственный шанс.


Я решила, что лучше всего будет поговорить с ним после ужина. Мы ели в гостиной колбаски и пюре, держа тарелки на коленях. Когда мы закончили, я попросила его сделать телевизор тише; он не понял почему.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала я.

В комнате стало очень тихо – только тикали часы и вдалеке глухо шумел город. Голос мой прозвучал глухо и бесстрастно.

– Милая, – произнес Бен, ставя свою тарелку на кофейный столик между нами; на краю тарелки лежала недоеденная колбаска, в густой подливе плавали горошины. – Все хорошо?

– Да, – ответила я. – Все хорошо. – Я не знала, как продолжать разговор, а он смотрел на меня с удивлением и ждал. – Ты ведь любишь меня, правда? – спросила я. У меня было чувство, что я собираю доказательства, чтобы не таким болезненным было разочарование.

– Да, – ответил он. – Ну конечно. А что? Что не так?

– Бен, я тебя тоже люблю. И я понимаю, почему ты так делал. Но ты мне лгал и продолжаешь лгать.

Не успела я это произнести, как тут же пожалела о сказанном. Я увидела, как он скривился, пошевелил губами, точно хотел возразить, а в глазах его мелькнула боль.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Кристин…

Теперь все пути были отрезаны. Я должна продолжить разговор. Я уже барахтаюсь в потоке, и надо плыть, иначе мне не выбраться.

– Я знаю, что ты делал это только для того, чтобы меня защитить, скрывал от меня многое, но дальше так продолжаться не может. Мне нужно знать.

– Ты о чем? – спросил он. – Я тебе никогда не лгал.

Я начала сердиться:

– Я знаю про Адама.

Тогда его лицо изменилось. Я увидела, как он дернулся и отвернулся, уставившись в угол комнаты. Смахнул пылинку с рукава своего джемпера.

– Что?

– Про Адама, – повторила я. – Я знаю, что у нас был сын.

Я почти ждала, что он спросит, откуда я знаю, но потом поняла: такие разговоры случались у нас и раньше. Похожий произошел, когда я нашла свой роман, и в другие дни, когда я вспоминала про сына.

Я поняла, что он собирается заговорить, но слышать очередную ложь не хотелось.

– Я знаю, что он погиб в Афганистане, – произнесла я.

Рот его закрылся и открылся снова – почти комично, словно у рыбы.

– Как ты узнала?

– Ты сам мне сказал, – ответила я. – Несколько недель назад. Ты ел печенье, а я была в ванной. Спустившись вниз, я тебе сказала, что вспомнила: я родила ребенка, сына, вспомнила, как его звали, а потом ты усадил меня рядом с собой и рассказал, как он погиб. Показал мне фотографии, которые принес из комнаты наверху. Наш с ним снимок и письмо, которое он написал Санта-Клаусу. – Меня снова охватило горе, и я замолчала.

Бен уставился на меня:

– Ты вспомнила? Как?..

– Я записываю свои воспоминания. Уже несколько недель. Насколько я понимаю.

– Где? – спросил он; голос его сделался громче, точно он злился, хотя я не могла взять в толк, что его рассердило. – Где ты записываешь? Я не понимаю тебя, Кристин. Где записываешь?

– Завела себе тетрадь.

– Тетра-адь, – произнес он таким тоном, точно говорил о тощем блокнотике для записи списка покупок или телефонных номеров.

– Дневник, – поправилась я.

Он поерзал в кресле, как будто собираясь встать.

– Дневник? И давно?

– Не знаю. Несколько недель назад.

– Я могу взглянуть?

Я почувствовала раздражение и гнев, поскольку совершенно точно не собиралась ничего ему показывать.

– Нет, – ответила я. – Не сейчас.

Он разъярился:

– Где он? Покажи мне его!

– Бен! Это личный дневник!

– Личный? – Он будто плюнул в меня этим словом. – Как это – личный?

– Значит, предназначенный только для меня. Мне будет неловко, если ты его прочтешь.

– Почему нет? – спросил он. – Ты и обо мне писала?

– Конечно.

– Что именно ты писала обо мне? Что?

И как я могла ему ответить? Мне вспомнилось, сколько раз – и как – я его предавала. Что я говорила о нем доктору Нэшу, что думала. Как я не доверяла собственному мужу, в чем подозревала его. Думала, сколько раз сама солгала ему, когда виделась с доктором Нэшем и Клэр, не поставив его в известность.

– Много чего, Бен. Много чего написала.

– Но зачем? Зачем ты все это записывала?

Я не верила своим ушам. Почему он задает такие странные вопросы?

– Мне хотелось, чтобы моя жизнь обрела смысл. Чтобы один день был связан с другим. Как у тебя. Как у всех нормальных людей.

– Но почему? Разве ты несчастна? Разве ты меня больше не любишь? И не хочешь быть со мной?

Вопрос ошарашил меня. С чего он взял, что раз я хочу, чтобы моя жизнь приобрела смысл, то это значит, я хочу ее изменить?

– Не знаю, – ответила я. – Что такое счастье? Наверное, я счастлива, когда просыпаюсь, хотя по утрам чувствую себя особенно странно. Но когда я смотрю на себя в зеркало, то несчастна, ведь я вижу, что на двадцать лет старше, чем должна быть, что у меня седые волосы и морщинки вокруг глаз. Я несчастна, когда понимаю, что полжизни прошло, а я ничего не помню. Так что бо́льшую часть времени я, выходит, несчастна. Но в этом нет твоей вины. Я счастлива с тобой. Я люблю тебя. Ты мне нужен.

Тогда он подошел ко мне и сел рядом.

– Прости, – мягко произнес он. – Самому невыносимо думать, как все изменилось после аварии.

Я почувствовала, что во мне снова вскипает гнев, но сдержалась. Я не имела права на него сердиться, ведь он не знал, что мне известно, а что нет.

– Бен, я знаю, что случилось на самом деле. Не было никакой аварии. На меня напали.

Он не двигался. Только посмотрел на меня затуманенными глазами. Я решила, что он не расслышал, но тут он спросил:

– Как – напали?

– Бен! – почти кричала я. – Прекрати! – Я же сказала ему: я веду дневник, собираю по крупицам свою собственную историю, а тут выясняется, что он снова намерен лгать мне, хотя уже очевидно: я знаю правду. – Когда ты перестанешь мне врать, черт возьми?! Я точно знаю, что не было никакой аварии. Мне известно, что со мной случилось. И не стоит притворяться, что дело обстояло как-то иначе. Если ты будешь все отрицать, это ничего не даст. Просто перестань мне врать!

Он поднялся. Казалось, он сделался огромным, навис надо мной, заслоняя собой все вокруг.

– Кто сказал тебе? Кто? Эта сука Клэр? Открыла свою вонючую пасть, чтобы вылить на меня дерьмо? Опять лезет, куда ее не просят?

– Бен! – опешила я.

– Она всегда меня терпеть не могла. И пойдет на все, чтобы очернить меня перед тобой. На все! Она врет, милая, не верь ей.

– Нет, не Клэр, – покачала я головой. – Другой человек.

– Кто? – Он уже орал. – Кто?

– Врач, – прошептала я. – Мы говорили с ним. Он мне и сказал.

Бен оставался совершенно неподвижным, только безустанно водил большим пальцем правой руки по большому пальцу левой. Я чувствовала жар его тела, слышала, как он медленно вдыхает воздух, задерживает его и выдыхает. Когда он заговорил снова, мне пришлось напрягать слух, чтобы расслышать.

– Какой еще врач?

– Его зовут доктор Нэш. Кажется, мы стали встречаться несколько недель назад. – Даже говоря это, я чувствовала, что рассказываю историю другого человека, не свою собственную.

– Как он представился?

Я попыталась вспомнить. Интересно, я записала наш первый разговор?

– Не знаю, – ответила я. – Кажется, я не записывала, что он тогда говорил.

– Так это он посоветовал тебе вести дневник?

– Ну да.

– Но почему?

– Я хочу выздороветь, Бен.

– И как, помогает? Что он с тобой делает? Дает лекарства?

– Нет, – ответила я. – Проводит обследования. Задает упражнения. Я делала сканирование.

Его пальцы замерли. Он обернулся ко мне.

– Сканирование? – Бен снова говорил громко.

– Да. МРТ. Доктор Нэш сказал, это может помочь. Когда я лежала в больнице, его еще не изобрели. Или изобрели, но раньше оно не было таким совершенным…

– Где? Где были эти обследования? Скажи!

Я запуталась:

– Кажется, у него в кабинете. В Лондоне. И сканирование тоже. Точно не помню.

– Как ты туда попала? Как человека в твоем состоянии пустили в кабинет врача? – Голос его сорвался на визг. – Как?

– Он заезжал за мной пару раз, – спокойно ответила я. – И отвозил…

На лице Бена мелькнуло беспокойство и тут же сменилось злостью. Я не думала, что разговор так обернется, не ожидала, что дойдет до такого.

– Бен… – начала я.

Дальше случилось то, чего я никак не ожидала. Бен издал глухой стон – он исходил откуда-то изнутри. Стон становился громче, пока, в тщетной попытке подавить его, он не издал страшный звук – точно кто-то заскреб ногтями по стеклу.

– Бен, что с тобой?

Он обернулся, шатаясь, стараясь не смотреть мне в лицо. Я испугалась, что с ним случился приступ или что-то подобное. Поднявшись, я протянула ему руку, чтобы он мог опереться.

– Бен! – позвала я, но он не обратил на меня внимания, пытаясь выпрямиться, прочно встать на ноги.

Когда он наконец обернулся ко мне, лицо его было красным, а глаза широко открыты. В уголках губ собралась слюна. Казалось, он надел какую-то причудливую маску – так исказились его черты.

– Сучка ты безмозглая! – закричал Бен, подавшись ко мне. Я поморщилась. Его лицо очутилось в нескольких сантиметрах от моего. – И давно вы с ним это…

– Я…

– Говори! Говори, сука! Давно уже?

– Ничего мы не «это!» – ответила я; меня захлестнул страх, возник и тут же исчез. – Ничего, – повторила я.

Я чувствовала, что от него пахнет едой. Мясом и луком. Его слюна попала мне на лицо – и я ощутила на губах его теплую, влажную злобу.

– Ты спала с ним. Не надо мне врать!

Мои ноги были прижаты к краю дивана. Я попыталась было вырваться, но он схватил меня за плечи и стал трясти.

– Ты всегда такая была! – кричал он. – Глупая, лживая шлюха! Не знаю, почему я решил, что со мной ты будешь другой. А ты, значит, вот как? Гуляешь, пока я на работе. Или он сюда приходит? Или вы в машине, где-нибудь на обочине?

Я ощутила, как сильно он в меня вцепился, как глубоко впились ногти в мою кожу даже через ткань блузки.

– Мне больно! – закричала я, надеясь унять его гнев. – Бен! Прекрати!

Он перестал меня трясти, но лишь слегка ослабил хватку. Неужели человек, который сейчас вцепился мне в плечи, чье лицо выражает смесь гнева и ненависти, мог написать письмо, которое отдала мне Клэр? Как мы могли настолько разучиться доверять друг другу? Как долго копилось наше непонимание, раз дошло до такого?

– Я не сплю с ним! – возмутилась я. – Он мне помогает! Хочет, чтобы мне стало лучше и я смогла жить нормальной жизнью. Здесь, с тобой. Разве тебе этого не хочется? – (Его взгляд заметался по комнате.) – Бен! – снова закричала я. – Отвечай мне! – (Он замер.) – Неужели ты не хочешь, чтобы мне стало лучше? Неужели ты не мечтал об этом, не надеялся? – (Тут он стал мотать головой из стороны в сторону.) – Я это знаю. Знаю, что ты всегда этого хотел. – По моим щекам текли жгучие слезы, я говорила сквозь них, срываясь на всхлипы; он все еще держал меня, но нежно, и я положила свои руки ему на плечи. – Я виделась с Клэр. Она отдала мне твое письмо. Я прочла его, Бен. Спустя столько лет. Я прочла его.

На этом месте на бумаге красовалась клякса – чернила с водой – в форме неправильной звездочки. Должно быть, я плакала, когда писала это. И я снова принялась читать.


Не знаю, чего я ждала. Что он со слезами раскаяния упадет мне в объятия и мы будем стоять, молча обнимая друг друга, пока не расслабимся и снова не найдем пути друг к другу? А потом сядем и будем долго-долго говорить. Может, я поднимусь наверх и принесу то самое письмо, что дала мне Клэр, мы вместе прочтем его и медленно, но верно начнем жить заново, жить в правде.

На мгновение стало тихо, ни я, ни он не двигались, не слышно ни нашего дыхания, ни дорожного шума. Я даже перестала слышать тиканье часов. Точно жизнь замерла на грани перехода из одного состояния в другое.

И потом все закончилось. Бен убрал руки. Я думала, что он собирается поцеловать меня, но тут в уголке глаза мелькнуло что-то расплывчатое и моя голова завалилась набок. От челюсти волнами разошлась боль. Я опрокинулась на диван, налетев затылком на что-то твердое и острое. Я закричала. Последовал еще удар, затем еще. Закрыв глаза, я ждала следующего, но ничего не произошло. Вместо этого раздался звук шагов и громко хлопнула дверь.

Я открыла глаза и втянула носом воздух. Ковер почему-то располагался вертикально. У головы валялась разбитая тарелка, подлива сочилась на пол, впитываясь в ворс ковра. Повсюду разбросаны горошины, неподалеку лежал кусок недоеденной колбаски. Внизу резко открылась и так же стремительно захлопнулась входная дверь. Бен ушел.

Я выдохнула. Закрыла глаза. Я не должна спать, подумала я. Только бы не уснуть.

Снова открыла глаза. Перед ними расходились темные круги, запахло мясом. Я сглотнула и ощутила вкус крови.

Что я наделала? Что я наделала?

Убедившись, что Бен ушел, я поднялась наверх и нашла дневник. На ковер капала кровь из разбитой губы. Не знаю, где мой муж, вернется ли он и хочу ли я, чтобы он вернулся.

Но он мне нужен. Я без него не выживу.


Мне страшно. Я хочу видеть Клэр.


Перестаю читать и дотрагиваюсь до своего лба. Нащупываю что-то мягкое. Утром я увидела синяк и замазала его тональным кремом. Бен меня ударил. Снова смотрю на дату. Пятница, 23 ноября. Это было неделю назад. И всю эту неделю я думала, что у меня все нормально.

Встаю и подхожу к зеркалу. Синяк еще заметен. Бледное голубоватое пятно. Доказательство того, что я написала правду. Интересно, что я придумала, чтобы объяснить себе наличие синяка, или что придумал для меня он?

Теперь мне все понятно. Я смотрю на охапку страничек в моей руке, и тут меня осеняет: он хотел, чтобы я их нашла. Ведь он знает, что, даже если я прочту их сегодня, завтра я все равно ничего не буду помнить.

Внезапно я слышу его шаги на лестнице и в первый раз за все это время отчетливо осознаю: я здесь, в этом номере. С Беном. С человеком, который меня ударил. Я слышу, как он открывает дверь ключом.

Мне нужно знать, что произошло. Поэтому я поднимаюсь, прячу странички под подушку и ложусь на кровать. Когда он входит в комнату, я прикрываю глаза.

– Все хорошо, милая? – спрашивает он. – Ты еще не спишь?

Я открываю глаза. Он стоит в дверях с бутылкой в руке.

– Удалось купить только «Каву», – виновато говорит он. – Пойдет? – Он ставит шампанское на комод, целует меня и шепчет: – Пойду душ приму. – Уходит в ванную и включает воду.

Как только за ним закрывается дверь, я достаю отрезанные странички. Времени у меня нет – сколько он там будет мыться, минут пять? – значит, нужно читать очень быстро. Глаза мои бегают по страничкам, видят нечетко, но этого достаточно.


Это было несколько часов назад. Я сидела в темном коридоре нашего дома с обрывком бумаги в одной руке и телефоном в другой. Чернила на бумаге. Номер с размазанными цифрами. Никто не берет трубку – одни гудки. Интересно, она отключила автоответчик или, может, пленка закончилась? Я снова пытаюсь дозвониться. И снова. Я уже была здесь. Моя судьба совершила круг. Клэр мне не поможет.


Заглянув в сумочку, я нахожу телефон, который дал мне доктор Нэш. Уже поздно, подумала я. Он не на работе. Со своей подружкой. Занимается тем, чем обычно двое занимаются по вечерам. Чем занимаются по вечерам нормальные люди? Понятия не имею.

Его домашний номер записан на первой странице дневника. Бесконечные гудки, и все стихло. Записанный на пленку голос не оповестил меня, что произошла ошибка, не предложил оставить сообщение. Я попыталась дозвониться снова. Ничего не изменилось. Теперь остался только рабочий телефон.


Какое-то время я сижу неподвижно. Беспомощно. Глядя на входную дверь, я надеюсь, что в матовом стекле мелькнет силуэт Бена и он вставит ключ во входную дверь, но в то же время страшусь этого.

Наконец наступает момент, когда я не могу больше ждать. Я поднимаюсь наверх, раздеваюсь, ложусь в кровать и пишу это. Дом по-прежнему пуст. Сейчас я закрою дневник, спрячу его, выключу свет и лягу спать.

И потом все забуду, и у меня останется только эта запись.


Я переворачиваю страницу, с ужасом думая: вдруг там пусто. Но нет.


Понедельник, 26 ноября

Он ударил меня в пятницу. С тех пор прошло два дня. И я ничего не писала.

Неужели все эти дни я верила, что все в порядке?

Мое лицо в синяках и болит. Неужели до меня не дошло, что что-то не так?

Сегодня он сказал, что я упала. Банальнее причины придумать было нельзя, но я поверила. А с чего бы мне не поверить? Он уже объяснил мне, кто он такой, и кто я такая, и почему я проснулась в незнакомом доме, будучи на двадцать лет старше, чем, по моему мнению, должна была быть, так с чего бы мне сомневаться в том, что он знает, отчего у меня распух глаз и рассечена губа?

Так что мой день начался, как обычно. Я поцеловала его, когда он уходил на работу. Помыла посуду после завтрака. Приняла ванну.

А потом зашла в спальню. И узнала правду.


Про доктора Нэша – ни слова. Неужели он меня бросил? И я сама, без его помощи, нашла дневник?

А может, просто перестала его прятать? И я продолжила чтение.


Позже я позвонила Клэр. Мобильный телефон, который мне дал Бен, не работал. Видимо, села батарейка. Пришлось звонить с подаренного доктором Нэшем. Ответа не последовало. Я так и сидела в гостиной. Никак не могла успокоиться. Пыталась листать журналы – и откладывала их в сторону. Включала телевизор – и полчаса пялилась в экран, не понимая, что там происходит. Смотрела на дневник не в силах сконцентрироваться ни на письме, ни на чтении. Я снова позвонила Клэр, а потом еще несколько раз, чтобы выслушать записанный на пленку голос, предлагавший мне оставить сообщение. Ответила она только после обеда.

– Крисси! – воскликнула она. – Как ты?

Было слышно, что рядом с ней играет Тоби.

– Я в порядке, – ответила я, хотя это была неправда.

– Уже собиралась звонить тебе, – призналась она. – Чувствую себя ужасно, а еще только понедельник!

Понедельник. Дни текли сквозь меня, и каждый последующий ничем не отличался от своих предшественников.

– Нужно увидеться, – сказала я. – Ты можешь ко мне приехать?

Кажется, она удивилась.

– Домой?

– Ну да, – сказала я. – Прошу тебя. Я хочу с тобой поговорить.

– Все хорошо, Крисси? Ты прочла письмо?

Я глубоко вздохнула и почти шепотом сказала:

– Бен меня ударил.

Я услышала, как от изумления у нее перехватило дыхание.

– Что?

– Пару дней назад. У меня синяки. Он сказал, что я упала, но я записала в дневник, что это он меня побил.

– Крисси, Бен на такое не способен. Ни за что. Он не такой.

Меня охватили сомнения. Неужели я и это придумала?

– Но так записано в дневнике, – пояснила я.

Мгновение она молчала, а потом спросила:

– А как думаешь, почему он тебя ударил?

Я принялась ощупывать свое лицо – вот он, распухший глаз. И рассердилась. Догадалась, что она мне не верит.

Я опять подумала о своей записи в дневнике.

– Я призналась ему, что веду дневник. Что виделась с тобой и лечусь у доктора Нэша. Сказала, что знаю про Адама. Сказала, что ты отдала мне письмо, которое он написал, и что я его читала. Тогда он меня ударил.

– Просто взял и ударил?

Я вспомнила, как он меня перед этим обозвал, в чем обвинил.

– Он назвал меня сукой. – Я старалась не всхлипнуть. – Сказал, что я сплю с доктором Нэшем. Я ответила, что это не так, и тогда…

– Что?

– Он влепил мне оплеуху.

Молчание. Потом Клэр спросила:

– А до этого он тебя бил?

Этого я знать не могла. А вдруг бил? Может, он вообще был домашний тиран? Промелькнуло воспоминание: мы с Клэр идем в колонне демонстрантов, сжимая в руках самодельные плакаты: «Женщина тоже имеет право! Нет домашнему насилию!» Я вспомнила, как презирала женщин, которые продолжали жить с мужиками, которые распускают руки. Трусихи, думала я. И дуры.

Неужели я попалась в ту же ловушку?

– Не знаю, – призналась я.

– Мне трудно представить, чтобы Бен кого-нибудь ударил, но нет ничего невозможного. Господи! Он даже меня заставил испытывать вину. Ты помнишь?

– Нет, – ответила я. – Не помню. Совсем ничего не помню.

– Черт! – выругалась она. – Прости. Я и забыла. Просто он как-то убеждал меня, что рыба – такое же животное, только без ног. Да он и мухи не обидит! Представить себе не могу.


Занавески колышет ветер. Где-то вдалеке идет поезд. На пристани кто-то кричит. На улице слышны ругань и звон бьющегося стекла. Я не хочу читать дальше, но заставляю себя продолжать.


У меня мурашки пошли по коже.

– Бен – вегетарианец?

– Веган, – смеется она. – И не говори мне, что ты и этого не помнишь.

Я вспоминаю тот вечер, когда он меня избил.

«Кусок колбаски, – записала я. – Горошек в густом соусе».

Я подошла к окну.

– Бен ест мясо, – отвечаю я, стараясь говорить медленно. – Он не вегетарианец. Во всяком случае, теперь. Может, все изменилось?

Снова воцарилась долгая тишина.

– Клэр? – (Она молчала.) – Клэр? Ты меня слышишь?

– Слышу, – отвечает она, и теперь ее голос звучал сердито. – Слушай, я ему позвоню. Я этого так не оставлю. Где он?

Я отвечаю не раздумывая:

– Еще в школе. Он сказал, что будет дома не раньше пяти.

– В школе? – переспросила она. – Ты хочешь сказать – в университете? Он читает лекции, да?

Я почувствовала, как во мне шевельнулся страх.

– Нет, – ответила я. – Он работает тут, в школе по соседству. Не помню, как она называется.

– И кем?

– Учителем. Химии, кажется. Он говорил. – Я чувствую вину: надо же, не знать, чем твой муж зарабатывает на жизнь, не помнить, на кого он пашет, чтобы мы могли жить в этом доме. – Я забыла.

Подняв глаза, я увидела отражение своего распухшего лица, и чувство вины улетучилось.

– В какой школе? – спросила она.

– Не знаю, – ответила я. – Он мне не говорил.

– Как – никогда?

– Сегодня утром точно, – признаюсь я. – Для меня это все равно что никогда.

– Прости, Крисси. Я не хотела тебя расстраивать. Просто я тут… – Она умолкла на полуслове, явно передумав что-то говорить. – А можешь узнать, как называется школа?

Я вспомнила о кабинете наверху:

– Думаю, да.

– Мне бы поговорить с Беном, убедиться, что он придет сегодня домой днем, когда я буду у вас. Не хочу кататься впустую!

Я услышала шутливый тон, которым это было сказано, но промолчала. Я чувствовала, что теряю контроль, не знаю, что делать и как правильно поступить, и решила положиться на подругу.

– Сейчас посмотрю, – сказала я.

И поднялась наверх. В кабинете царил порядок – на письменном столе лежали аккуратными стопками бумаги. Найти такой, на котором это было написано, не составило труда – это оказалось объявление о прошедшем родительском дне.

– Святой Анны, – сообщила я. – Телефон найти?

Она ответила, что сама справится.

– Я тебе перезвоню, – сказала она. – Ладно?

– Но что ты ему скажешь? – снова запаниковала я.

– Уж я не растеряюсь. Доверься мне, Крисси. Должно быть разумное объяснение. Верь мне. Хорошо?

– Хорошо, – ответила я и нажала отбой.

Села: ноги мои тряслись. Что, если мои первые подозрения оказались верны? И Клэр с Беном любовники? И теперь она звонит ему, чтобы предупредить. «Твоя жена что-то подозревает, – скажет она. – Будь осторожен».

А еще я вспомнила давние записи в дневнике. Доктор Нэш рассказывал, что у меня отмечались симптомы паранойи. «Вы утверждали, что врачи сговорились против вас. Вам что-то мерещилось?»

Неужели опять началось? И я снова придумываю? И весь мой дневник – это бред параноика?

Я вспоминаю, что́ доктор Нэш рассказал мне тогда, в больнице, а Бен написал нечто похожее в письме. О том, что у меня бывали вспышки неконтролируемой агрессии. Я поняла: а может, тогда, в пятницу вечером, драку начала я? Может, это я набросилась на Бена? А он ударил в ответ, а потом, в ванной, взяв ручку и бумагу, я сочинила этот эпизод с побоями?

Тогда и весь мой дневник – доказательство моей деградации? И меня пора вернуть в Варинг-Хаус?

Похолодев, я вдруг поняла, зачем доктор Нэш хотел меня туда отвезти. Чтобы подготовить к возвращению.

Остается одно: ждать, когда перезвонит Клэр.


И снова пустота. Неужели разгадка в этом? Бен хочет вернуть меня обратно в лечебницу? Я оглядываюсь на дверь ванной комнаты. Нет, этого я ему не позволю.

Осталась одна-единственная запись, датированная тем же числом.


Понедельник, 26 ноября, 18:55

Клэр перезвонила через полчаса. И теперь… я в замешательстве. Думаю то одно, то другое. Знаю, что делать. Не знаю, что делать. Знаю, что делать. Но есть еще одна мысль. И я вздрагиваю, когда ее формулирую: я в опасности.

Я открываю самое начало дневника, желая написать: НЕ ДОВЕРЯЙ БЕНУ. Но там это уже написано.

Не помню, как я это писала. Впрочем, как и все остальное.


Снова пустота, потом продолжение.


По телефону она начала как-то нерешительно.

– Крисси, – сказала она, – послушай.

Ее тон меня напугал, и я присела:

– Что?

– Я все-таки позвонила Бену. В школу.

Меня охватило чувство, будто я плыву в бурном потоке на неуправляемом суденышке.

– И что он сказал?

– Я не стала говорить с ним. Просто хотела убедиться, что он там работает.

– Но зачем? – удивилась я. – Ты ему тоже не доверяешь?

– Он ведь уже лгал тебе.

С этим я не могла не согласиться.

– Но с чего бы ему лгать о том, где он работает? – не унималась я.

– Просто я удивилась, что он работает в школе. Он же по образованию архитектор. В последний раз, когда мы говорили, он упоминал, что собирается открыть собственное бюро. И мне показалось странным, что теперь он учитель.

– И что тебе сказали?

– Что он занят. На уроке.

Я почувствовала облегчение. Хоть тут он не соврал.

– Так, может, он передумал? И не стал открывать свое дело.

– Крисси, ты слушаешь? Я попросила их точно назвать его должность, сказала, что хочу отправить ему документы. Официальным письмом.

– И?..

– Он не преподает химию. И вообще естественные науки. Он не учитель, понимаешь? Они сказали, что он лаборант.

Я дернулась всем телом. Стало трудно дышать: не помню я этого, не помню.

– Ты уверена? – спросила я.

Мой ум лихорадочно заработал, пытаясь найти оправдание этой новой лжи. Может, он чувствовал замешательство? Беспокоился, что я начну выпытывать, с чего это он, успешный архитектор, стал простым лаборантом в школе? Неужели он и правда думал, что я настолько примитивна, что стану любить человека только из-за перспективной работы?

Вполне себе оправдание.

– Господи! – сказала я. – Это он из-за меня!

– Нет! – возразила она. – Ты тут ни при чем.

– Очень даже при чем, – ответила я. – Ему нелегко пришлось, когда он за мной ухаживал. У меня ведь сегодня одно, завтра другое. Кто такое выдержит? Он, наверное, и сам нe знает уже, что правда, а что нет. – Я заплакала. – Это же невыносимо! И даже нашу общую трагедию ему пришлось переживать одному.

В трубке воцарилось молчание, а затем Клэр спросила:

– Трагедию? Какую еще трагедию?

– Адам, – сказала я. Больно было даже произносить его имя.

– А что с Адамом?

И до меня дошло. Тут же… Она же не знает. Бен не рассказывал ей!

– Он умер, – ответила я.

Она аж задохнулась.

– Умер? Как? Когда?

– Когда – точно не знаю. По словам Бена, в прошлом году. Его убили на войне.

– Войне? Какой еще войне?

– В Афганистане.

И тут она словно взорвалась:

– Крисси! Что он забыл в Афганистане?! – Голос ее сделался странным… почти торжествующим.

– Он служил в армии. – Но пока я это говорила, в мою голову закрались сомнения. Как будто я наконец убедилась в том, что знала с самого начала.

Клэр фыркнула, точно услышала что-то смешное:

– Крисси! Крисси, дорогая моя, Адам не служил в армии. Он никогда не был в Афганистане. Он живет в Бирмингеме, с девушкой по имени Хелен. Занимается компьютерами. Он так меня и не простил, но я периодически ему звоню. Ему не очень-то нравится, но я его крестная, ты же помнишь? – Несколько секунд я все не могла понять, почему она говорит о нем в настоящем времени, а когда начала осознавать, Клэр произнесла: – Я звонила ему на прошлой неделе, когда мы встречались. – Теперь мне казалось, что она едва сдерживает смех. – Его дома не было, но я говорила с Хелен. Она обещала, что он перезвонит. Адам жив и здоров.


Я перестаю читать. Чувствую себя невесомой. Пустой. Такое впечатление, что я сейчас упаду назад или, наоборот, взлечу. Осмелюсь ли я в это поверить? Хочу ли? Привалившись к комоду, чтобы не упасть, я продолжаю читать, краем сознания отметив, что больше не слышу шума воды в душе.


Наверное, я пошатнулась, и мне пришлось ухватиться за стул. Он не погиб? Внутри у меня что-то сжалось. Помню, как содержимое желудка внезапно подступило к горлу, и мне пришлось сделать усилие, чтобы меня не стошнило.

– Это правда, он жив?

– Да! – ответила она. – Да.

– Но… – начала я. – Я видела газету… Вырезку из газеты, где было сказано, что он героически погиб.

– Этого не может быть, Крисси, – сказала она. – Это фальшивка. Он жив.

Я заговорила, но потом мир словно обрушился, все эмоции нахлынули одновременно, наслаиваясь одна на другую. Радость. Я помню, как меня переполняла радость от осознания того, что мой сын не умер, она шипела и пенилась на языке, точно шампанское, но к ней примешивалась едкая горечь страха. Я вспомнила о своих синяках, о том, с какой силой бил меня Бен. Может быть, он причинял мне не только физическую боль, может, иногда ему доставляло удовольствие рассказывать мне, что моего сына нет в живых, он радовался, видя, как я горюю, заново узнав об этом. Неужели возможно также, что в те дни, когда я вспоминаю, что была беременна или рожала, он просто сообщает, что Адам съехал от нас, уехал работать за границу или живет на другом конце города?

И если так, то почему в дневнике ничего нет про… другие версии?

В моей голове появляется видение: я вижу своего сына, каким он может быть сейчас, или я его видела, но все забыла? Видения проносятся перед моим внутренним взором – и исчезают. Все, о чем я могу думать: он жив! Мой сын не умер. И я могу его увидеть.

– Где он? – кричала я. – Где? Я хочу его видеть!

– Крисси, тише, не волнуйся.

– Но…

– Крисси! – перебила она. – Я выезжаю. Никуда не уходи.

– Клэр! Скажи мне, где он!

– Я очень беспокоюсь за тебя, Крисси. Прошу тебя.

– Но…

– Крисси, успокойся! – Клэр почти кричала.

И тут мое затуманенное сознание пронзила одна-единственная мысль: что же это со мной – истерика? Я глубоко вдохнула и попыталась унять волнение, но Клэр заговорила снова:

– Адам живет в Бирмингеме.

– Но он должен знать, где я сейчас. Почему он не приезжает ко мне?

– Крисси, – начала она.

– Почему? Почему он не навещает меня? – не унималась я. – Они не ладят с Беном? Поэтому он не приезжает?

– Крисси, – мягко урезонила она. – Бирмингем далеко отсюда. У него насыщенная жизнь…

– Ты хочешь сказать…

– Не может же он так часто мотаться в Лондон!

– Но…

– Крисси. Ты говоришь, Адам не приезжает. Я не верю. Думаю, как только у него получается, он выбирается к тебе.

Я умолкаю. Это было бессмысленно. Однако она говорила правду. Дневнику-то от силы несколько недель. А до этого могло происходить все, что угодно.

– Мне нужно его увидеть. Это можно как-нибудь устроить?

– Почему бы и нет. Но если Бен утверждает, что Адам мертв, сперва нам следует поговорить именно с ним.

Ну конечно, подумала я. Только что он скажет? Он же думает, я все еще ему верю.

– Скоро он будет дома, – сказала я. – Ты придешь? Поможешь мне во всем разобраться?

– Конечно. Я очень переживаю, Крисси. Что-то здесь не так.

Ее тон встревожил меня, но в то же самое время я почувствовала облегчение, а мысль о том, что скоро я смогу увидеть сына, вселяла радостное нетерпение. Мне захотелось увидеть его прямо сейчас, хотя бы на фото. Я вспомнила, что его снимков почти нет, а те, что есть, заперты в ящике. И мне пришла в голову еще одна мысль, правда пока не до конца оформленная.

– Клэр, а у нас был пожар?

Она пришла в замешательство:

– Пожар?

– Ну да. Дома почти нет фотографий Адама. И наших свадебных тоже очень мало. Бен сказал, что остальные сгорели.

– Сгорели? – не поняла она. – То есть как сгорели?

– Бен сказал, что в одном из наших прежних домов был пожар. И много чего сгорело.

– Когда?

– Не знаю. Много лет назад.

– И у тебя нет фотографий Адама?

Я почувствовала легкое раздражение:

– Немного есть. Но почти нет снимков, где он уже взрослый. Или совсем крошечный. Нет фотографий семейных праздников. Нашего медового месяца. Рождества. Ну, ты понимаешь.

– Крисси, расскажи, какой Бен из себя. – Голос Клэр сделался тихим, выговор отчетливым.

Мне показалось, в нем прозвучало еще кое-что. Новое чувство. Страх.

– Что?

– Опиши его. Ну, Бена. Как он выглядит?

– Но как быть с пожаром? – спросила я.

– Не было никакого пожара, – ответила она.

– Но я писала, что вспомнила его, – возразила я. – Сковорода с оплавленной ручкой. Телефон звонил…

– Должно быть, ты это выдумала.

– Но…

Я почувствовала, что она взволнована.

– Крисси, не было у вас пожара. Никогда. Бен бы рассказал мне. А теперь опиши его. Как он выглядит? Высокий?

– Не особенно.

– Черные волосы?

Внезапно голова моя опустела.

– Да. Нет. Не знаю. Седеть начал. С пузом, кажется. Или нет. – Я поднялась. – Надо поискать его фотографии.

Я поднялась наверх. И нашла их – вот они, прикреплены к зеркалу. Мы с мужем. Счастливы. Вместе.

– Кажется, у него темные волосы, – ответила я, и услышала, как к дому подъезжает машина.

– Ты уверена?

– Да, – ответила я.

Мотор замер, хлопнула дверца. Раздался громкий гудок. Я стала говорить тише:

– По-моему, он вернулся.

– Черт! – воскликнула Клэр. – Быстрее. У него есть шрам?

– Шрам? – спросила я. – Где?

– На лице, Крисси. Через всю щеку. Несчастный случай в горах.

Я принялась рассматривать фотографии и выбрала ту, где мы с мужем сидим за завтраком в махровых халатах. На ней он радостно улыбается, но, кроме легкой щетины, на его щеках ничего нет. Меня охватил страх.

Я услышала, как открылась входная дверь. И голос:

– Кристин! Дорогая, я дома!

– Нет, – ответила я. – Нет у него шрама.

В трубке раздался звук, будто Клэр тяжело вздохнула или у нее перехватило дыхание.

– Тот, с кем ты живешь, – сказала Клэр, – я не знаю, кто он. Но это точно не Бен.


Меня обуревает ужас. Я слышу звук сливающейся воды в унитазе, но не могу перестать читать.


Не знаю, что случилось потом. Не могу сообразить. Клэр заговорила, она почти кричала. Точнее, ругалась, громко и яростно. Меня охватила паника. Я услышала, как хлопнула входная дверь, как щелкнул замок.

– Я в ванной! – крикнула я человеку, которого считала своим мужем. Голос мой дрогнул. В нем звучало отчаяние. – Сейчас спущусь!

– Я выезжаю, – заявила Клэр. – Тебя надо вытащить отсюда.

– Все в порядке, любимая? – закричал в ответ человек, который не был Беном.

Я услышала, как он поднимается по лестнице, и поняла, что не заперла дверь ванной. И тихо сказала:

– Он здесь. Приходи завтра. Когда он уйдет на работу. Я соберу вещи. И позвоню тебе.

– Вот дерьмо! – выругалась она. – Ладно. Но не забудь сделать запись в дневнике. Как можно скорее. Не забудь.

Я подумала о дневнике, спрятанном в коробке из-под обуви. Надо успокоиться, решила я. Притвориться, что все в порядке, по крайней мере, до тех пор, пока я не доберусь до дневника и не напишу, что мне грозит опасность.

– Помоги мне, – взмолилась я. – Помоги!

И нажала «отбой» в тот самый момент, когда он распахнул дверь ванной.


На этом записи обрывались. Я в панике пролистала дневник до конца, но остальные страницы были пусты. Мне хотелось прочесть историю своей жизни дальше! Но больше ничего не было. Бен обнаружил дневник, вырвал страницы, и Клэр не пришла на помощь. Когда дневник забрал доктор Нэш – кажется, это случилось во вторник, – я ни о чем не подозревала.

Вдруг меня осенило. Словно с глаз спала пелена, я поняла, почему надпись на доске в кухне так меня растревожила. Почерк! Эти аккуратные буквы, даже заглавные, были совершенно не схожи с почерком, которым было написано письмо, переданное мне Клэр. Подсознательно я, видимо, поняла, что это писали два разных человека.

Я подняла голову. Бен – или тот, кто лишь назывался Беном, – уже вышел из душа. Он стоял одетый на пороге ванной и смотрел на меня. Не знаю, долго ли он наблюдал, как я читаю. В его глазах была какая-то мутная пустота, словно то, что он видел, ему было глубоко неинтересно, даже осточертело.

У меня перехватило дыхание. Я выронила листки. Они разлетелись по полу.

– Ты! – крикнула я. – Кто ты такой?

Он не отвечал, лишь посмотрел на разбросанные листки.

– Отвечай мне! – Я говорила приказным тоном, но на самом деле не чувствовала особой уверенности.

Я лихорадочно пытаюсь сообразить, кем он может быть. Может, кто-то из больницы? Тамошний пациент? Нет, ерунда какая-то. У меня возникла смутная мысль, и я почувствовала приступ паники, но тут же все прошло.

Он взглянул на меня.

– Я Бен, – проговорил он, медленно, словно стараясь, чтобы я поняла очевидную вещь. – Я Бен. Твой муж.

Я инстинктивно отодвигаюсь назад, подальше, пытаясь лихорадочно вспомнить, что я прочла и что о нем знаю.

– Нет! – говорю я уже громче. – Нет!

Он шагнул ко мне:

– Да, Кристин. Ты прекрасно это знаешь.

Меня охватывает страх. Ужас. Он словно раздувает меня изнутри, поднимается вверх и лопается, погружая в невыносимый кошмар. Я вспомнила слова Клэр: «Это не Бен». И тут происходит удивительная вещь. Я не могу вспомнить, как она произносит эти слова, но вижу эту сцену. Помню страх в ее голосе, когда она говорит: «Черт!» – прежде чем объяснить мне, в чем дело, и повторить слова: «Это не Бен».

Я вспоминаю!

– Нет, неправда! – говорю я. – Ты не Бен. Клэр мне все рассказала! Кто ты такой?!

– Помнишь эти фотографии, Кристин? Что ты сорвала со стены в ванной? Смотри, я принес их, чтобы ты взглянула.

Он делает еще шаг, потом наклоняется, чтобы взять сумку, валявшуюся у кровати. Достает оттуда несколько мятых фотографий.

– Посмотри! – говорит он, но я лишь мотаю головой. Тогда он сам берет первую и, глядя на нее все так же отрешенно, показывает ее мне: – Вот ты и я. Посмотри! Это мы с тобой.

На фотографии мы с ним сидим в лодке посреди реки или канала. За нашими спинами темная грязная вода, на заднем плане расплывчатое пятно растительности. Мы оба такие юные, наши тела, в отличие от нынешних, излучают молодость, вокруг глаз нет морщин, они сияют от счастья.

– Ну, ты видишь? Это мы с тобой. Очень давно. Мы вместе уже столько лет, Крис. Много-много лет.

Я вглядываюсь в фотографию. В голове вспыхивают картинки: мы вдвоем в солнечный день. Он взял напрокат лодку. Где – понятия не имею.

Он показывает следующий снимок. Здесь мы гораздо старше. Он сделан недавно. Мы стоим у входа в церковь. День непогожий. Он в костюме, пожимает руку какому-то мужчине, тоже в костюме. На мне шляпа, с которой я справляюсь не без труда; я придерживаю ее, чтобы не сдуло ветром. В камеру я не смотрю.

– Это снято две недели назад, – говорит он. – Друзья пригласили нас на свадьбу своей дочери. Ты помнишь?

– Нет! Представь, не помню! – со злостью отвечаю я.

– Был чудесный день. – Он поворачивает фотографию к себе, вспоминая. – Чудесный…

Я помню, как перечитывала слова Клэр в ответ на мое сообщение о газетной статье, в которой говорилось о смерти Адама. Этого не может быть.

– Покажи мне снимок Адама, – прошу я. – Ну же! Покажи хоть один его снимок!

– Адам погиб, – отвечает он. – Смерть героя. Благородная смерть…

– У тебя должна быть его фотография! Покажи мне! – кричу я.

Тогда он показывает фотографию Адама с Хелен. Ту, что я уже видела. Во мне поднимается гнев.

– Покажи хотя бы одну фотографию, на которой ты с ним в кадре! У тебя же есть хотя бы одна? Ведь ты его отец?

Он смотрит на пачку фотографий, и я жду, что он сейчас покажет то, что я прошу. Но нет. Он безвольно опускает руки:

– У меня их нет здесь. Наверное, где-то в доме.

– Да ты не его отец, признайся! – требую я. – Что это за отец, у которого нет фотографий с собственным сыном? – Он прищуривает глаза, словно затаив злобу, но я не могу остановиться. – Какой отец скажет жене, что их сын умер, когда он жив? Признайся, ты же не отец Адама! Его отец Бен.

Как только я произношу это имя, в мозгу возникает образ: мужчина в узких очках в темной оправе, темноволосый. Это Бен. И я повторяю его имя, чтобы оно отпечаталось в моей памяти: Бен.

Оно оказывает на него неожиданное действие. Он что-то произносит, но слишком тихо, так, что я не слышу. Я спрашиваю, что он сказал. Он повторяет громче:

– Тебе не нужен Адам.

– Что?

– Тебе не нужен Адам, – уже увереннее отвечает он, глядя мне прямо в глаза. – У тебя есть я. Мы живем вместе. Не нужен тебе Адам. И Бен не нужен.

Я чувствую, как в это мгновение силы покидают меня, а незнакомец, напротив, наполняется уверенностью.

– Не расстраивайся, – весело улыбается он. – К чему это? Ведь я люблю тебя. И это самое главное, правда? Я люблю тебя, а ты меня.

Он опускается на корточки и протягивает мне обе руки. При этом улыбается, словно я пугливое животное, которое он старается выманить из норы наружу.

– Ну же, иди. Иди ко мне.

Я снова отползаю назад, скользя бедрами по полу. Наконец упираюсь спиной во что-то твердое и теплое – это батарея под окном. Я понимаю, что доползла до противоположного конца номера. Он медленно приближается.

– Кто же ты? – повторяю я снова, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – Чего ты хочешь?

Он замирает на месте, присев на корточки. Если он протянет руку, то дотянется до моей ноги, до колена. Если решит придвинуться ближе, я смогу в случае чего ударить его ногой; впрочем, не уверена, что получится, кроме того, я босиком.

– Чего я хочу? – повторяет он. – Да ничего особенного. Хочу, чтобы мы с тобой были счастливы, как когда-то. Помнишь, Крис?

Опять это слово. Помнишь. Мне даже показалось, что он издевается.

– Я не знаю тебя! – кричу я, еле сдерживаясь. – Как я могу что-то помнить? Я никогда с тобой не встречалась!

Улыбка исчезает с его лица. Теперь его лицо словно расколото болью изнутри. Момент равновесия, как будто маятник силы вновь сместился в мою сторону и на миг оказался ровно посередине.

Он вдруг оживает.

– Но ты ведь любишь меня! Ты писала это в своем дневнике. И говорила. Я знаю, что ты хочешь быть со мной. Почему ты не хочешь вспомнить?

– В своем дневнике?!

Конечно, он знал о дневнике, он же выдрал те важнейшие страницы в конце. Но только сейчас до меня доходит, что он прочитал его, у него было время, ведь я рассказала ему о дневнике неделю назад.

– Сколько дней ты читаешь мой дневник?

Казалось, он меня не слышит. Он начинает говорить, и в его голосе звучит торжество:

– Ну скажи, что не любишь меня! – (Я молчу.) – Вот видишь? Не можешь, так? Ты не можешь этого сказать! Потому что ты любишь меня. И всегда любила, Крис. Всегда! – Он чуть откидывается назад, и теперь мы оба сидим на полу, напротив друг друга. – Я помню, как мы познакомились.

Я думаю о том, что он рассказал о пролитом в университетской библиотеке кофе, и гадаю, что он имеет в виду.

– Ты тогда что-то писала. Каждый день ходила в одно и то же кафе. Садилась на «свое место» у окна. Иногда с тобой был малыш в коляске, но чаще ты приходила одна. Садилась, открывала ноутбук, печатала что-то или просто смотрела в окно. Ты казалась мне необыкновенно красивой. Я проходил мимо кафе каждый день по пути к автобусной остановке и вскоре стал с нетерпением ждать этих мгновений. Я представлял, во что ты будешь одета, соберешь волосы или распустишь, что будешь есть, пирожное или сэндвич. Иногда на твоем столе была стопка тарелок, иногда блюдце с крошками или просто чай. – Он смеется, печально качает головой, и я вспоминаю, что Клэр упоминала кафе; значит, он говорил правду. – Я ходил мимо тебя в одно и то же время каждый день. И знаешь, как ни пытался, я не мог вычислить, когда у тебя обычно обед. Сначала я думал, что это зависит от дня недели, но понял, что никакой зависимости нет; потом решил, что это связано с датами. Тоже прокол. Тогда я предположил, что все зависит от того, во сколько ты приходишь в кафе. И я стал уходить с работы раньше и бежать туда в надежде увидеть, как ты входишь. И вот однажды тебя в кафе не оказалось. Я подождал и вдруг увидел, как ты идешь по улице с детской коляской. Когда ты дошла до кафе, тебе было трудно войти в дверь. Боже, ты казалась такой беспомощной и растерянной, что я, не размышляя, бросился через улицу и придержал для тебя дверь. Ты улыбнулась мне и сказала: «Огромное спасибо». Ты была так прелестна, что мне захотелось тут же поцеловать тебя. Но я не хотел, чтобы ты думала, что я перебежал улицу лишь для того, чтобы помочь тебе, поэтому вошел в кафе следом и встал в очередь за тобой. Пока мы ждали, ты со мной заговорила: «Людно сегодня, правда?», и я согласился, хотя было не так уж много народу для середины дня. Мне было все равно, лишь бы продолжить беседу. Я взял чай и то же пирожное, что и ты, и уже думал, прилично ли попроситься сесть за твой столик, но, когда получил свой заказ, ты уже болтала, кажется, с кем-то из хозяев кафе, так что я сел за столик в углу.

После этого случая я стал заходить в кафе почти ежедневно. Повторить что-то начатое всегда легче. Иногда я рассчитывал, что ты придешь раньше, и подсматривал, сидишь ли ты на своем месте, но иногда просто заходил и садился. И ты меня заметила. Я знал это. Ты начала со мной здороваться или говорить что-нибудь о погоде. Однажды я задержался на работе и, когда шел с подносом мимо твоего столика, ты сказала мне: «А вы опаздываете!» В тот день не было свободных мест, и ты, указав на свободный стул рядом, пригласила меня сесть. Ты была без малыша, и я спросил: «Вы уверены? Я точно не помешаю?» Мне не понравилось, как это прозвучало, я испугался, что сейчас ты скажешь: извините, я передумала. Но ты воскликнула: «Нет, напротив! Честно говоря, мне сегодня не работается. Так что не помешает отвлечься». И я понял, что тебе хочется поболтать со мной, а не просто выпить чай с пирожным в вежливом молчании. Ты помнишь?

Я мотаю головой. Я решила дать ему выговориться. Хочу выслушать все, что он собирается сказать.

– Я сел, завязался разговор. Ты сказала, что ты писательница. Что у тебя вышла первая книга, но со второй что-то не ладится. Я спросил, о чем книга, но ты не ответила. Только призналась, что «надеешься, что получится роман». И вдруг погрустнела. Я предложил выпить еще по чашке кофе. Ты поблагодарила за предложение, но сказала, что у тебя нет денег. «Я не беру с собой кошелек, когда иду сюда. Только немного наличных, чтобы хватило на чашку чая и пирожное. Верный способ не растолстеть!» Мне это показалось странным. Ты была совершенно не похожа на женщину, которой надо следить за весом. Ты всегда была стройной. Но не важно. Я был так рад, что наша беседа, очевидно, развеселила тебя и что ты будешь «должна» мне, а значит, мы точно увидимся. «Что вы, какая ерунда, ничего не надо», – заявил я и принес нам еще чая и кофе. С тех пор мы стали видеться регулярно.

Продолжение я знаю, хотя и не помню этой истории, но почему-то знаю, как это бывает. Часто встречаемся, угощаем друг друга кофе. Потребность открыться, доверить что-то важное незнакомцу, потому что он заведомо не может принять ничью сторону. Постепенное «подсаживание» на верного собеседника, к чему оно приведет?..

Я видела наши с ним фотографии тех времен. У нас был счастливый вид. Ясно, куда нас завело взаимное доверие. Бесспорно, он был хорош собой. Может, не кинозвезда, но эффектнее многих. Несложно понять, что меня в нем привлекло. В какой-то момент я уже с нетерпением поглядывала на дверь в ожидании его прихода и стала задумываться, что надеть в следующий раз, подушиться ли. А однажды кто-то из нас, должно быть, предложил прогуляться, или зайти в бар, или в кино, и наше знакомство плавно переросло в нечто большее, в нечто куда более опасное.

Пытаясь представить тот день, я закрываю глаза и начинаю вспоминать. Мы с ним в постели, голые, его сперма на моем животе, в волосах, я поворачиваюсь к нему, и он начинает смеяться и целовать меня.

– Майк! – говорю я. – Прекрати! Тебе надо уходить. Бен сегодня вернется позже, и мне надо забрать Адама. Ну хватит!

Но он не слушает. Наоборот, он прижимается ко мне, его усы щекочут мое лицо, мы снова целуемся, забыв обо всем, о моем муже, о сыне. Почувствовав укол совести, я осознаю, что это видение меня уже посещало. Это тот самый день, когда мы были на кухне нашего прежнего дома, только я вспоминала не мужа, а своего любовника. Мужчину, с которым я трахалась, пока муж был на работе. Вот почему в тот день он торопился. Не из-за поезда, а потому что должен был вернуться мой муж.

Я открываю глаза. Я снова в номере отеля, он сидит передо мной на полу, опираясь сзади на руки.

– Майк, – произношу я. – Тебя зовут Майк.

– Ты вспомнила! – восклицает он радостно. – Крис, ты вспомнила!

Во мне вскипает ненависть.

– Я вспомнила твое имя, только и всего.

– И ты не помнишь, как мы были влюблены?

– Нет. Не думаю, что я любила тебя. Иначе бы я помнила куда больше. – Я говорю это нарочно, чтобы оскорбить его, но его реакция меня удивляет.

– Ты ведь и Бена не помнишь. Значит, ты не любила его. И Адама тоже.

– Ты больной! Да как ты смеешь?! Конечно, я любила его. Это же мой сын!

– Да, он твой сын. Но ты не узнала бы его, войди он сейчас в комнату. И что? По-твоему, это любовь? Кстати, где он? И где Бен? Они тебя предали, Кристин. И тот и другой. Только я люблю тебя и всегда любил. Даже когда ты ушла от меня.

В этот момент до меня наконец доходит. Со всей очевидностью. Откуда еще он мог узнать об отеле? И вообще так много о моем прошлом?

– Боже правый! – лепечу я. – Это был ты! Ты чуть не убил меня тогда!

Он резко придвигается ко мне, обхватывает руками, словно обнимая, и гладит по волосам.

– Кристин, дорогая моя, – шепчет он, – не говори так. Не думай об этом. Ты расстроишься.

Я хочу оттолкнуть его, но он силен. И сжимает меня еще крепче.

– Пусти меня! Прошу тебя, отпусти!

Но мои слова тонут в складках его рубашки.

– Любовь моя, – говорит он и начинает покачиваться вместе со мной, словно утешает ребенка. – Любовь моя. Счастье мое, солнышко. Ты не должна была бросать меня, понимаешь? Ничего подобного не произошло бы, если бы ты осталась.

Новое воспоминание.

Мы с ним сидим в машине. Ночь. Я плачу, он смотрит в окно невидящим взглядом. И молчит.

– Скажи что-нибудь, Майк! – говорю я. – Хоть одно слово!

– Ты не всерьез. Ты не можешь.

– Прости меня. Я люблю Бена. Да, у нас есть проблемы. Но я люблю его. Я должна остаться с ним. Прости.

Я намеренно упрощаю ситуацию, чтобы он смог меня понять. За последние месяцы я осознала, что для Майка важна четкость. Сложные понятия пугают его. Он любит порядок. Рутину. Предельно ясную логику в сочетании с предсказуемыми последствиями. Кроме того, я и не хочу увязать в деталях.

– Это потому что я заходил к вам домой? Прости, Крис. Это больше не повторится, я обещаю. Я только хотел увидеть тебя и объяснить твоему мужу…

Я перебиваю:

– Бену. Не бойся назвать его имя. Бен.

– Бену, – говорит он с таким видом, словно попробовал новое блюдо и ему не понравилось. – Я хотел объяснить ему, что происходит. Рассказать правду.

– Какую правду?

– Что ты больше не любишь его. Что ты любишь меня. И хочешь жить со мной. Это я и собирался ему сказать.

Я вздыхаю:

– Разве ты не понимаешь, что, даже будь все это правда, а это не так, говорить с Беном должен был не ты, а я? Ты не имел никакого права сваливаться как снег на голову.

При этом я думаю, как же мне повезло: Бен как раз был в душе, Адам играл в гостиной, и мне удалось убедить Майка уйти, прежде чем кто-нибудь из них его увидел. Именно в тот момент я и решила порвать с ним.

– Мне пора идти, – говорю я, открываю дверь и выхожу на гравийную дорожку. – Прости меня.

Он нагибается так, чтобы увидеть меня. Боже, как же он красив!

Будь он не таким… примитивным, мой брак действительно был бы под угрозой.

– Мы еще увидимся? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я. – Нет. Все кончено.


И вот мы снова здесь, через столько лет. Он обнимает меня, и хотя я и раньше была напугана, но сейчас испытываю настоящий ужас. Я кричу.

– Дорогая, успокойся! – Он накрывает мой рот ладонью, и я пытаюсь кричать громче. – Прекрати! Кто-нибудь услышит!

Моя голова откидывается назад, и я ударяюсь о батарею. Музыка в клубе грохочет в том же ритме. Она оглушительна. Никто не услышит, думаю я. Никто на свете тебя не услышит. Я снова кричу.

– Прекрати! – Он то ли ударил, то ли встряхнул меня, и у меня начинается паника. – Замолчи!

Я снова ударяюсь головой о горячий металл и умолкаю. Только всхлипываю.

– Отпусти меня, – умоляю я. – Прошу тебя! – Он немного ослабляет хватку, но вырваться мне не удается. – Как ты нашел меня? Через столько лет?

– Нашел, говоришь? Да я тебя и не терял. – (В голове вихрь мыслей, я ничего не понимаю.) – Я наблюдал за тобой постоянно. Охранял тебя.

– Ты навещал меня в этих заведениях? В больнице, в Варинг-Хаусе? Но…

– Не всегда, – вздыхает он. – Иногда меня не пропускали. Но я говорил, что пришел к другому пациенту или что я волонтер. Это был единственный способ увидеть тебя, убедиться, что тебе хорошо. В последнем месте было проще. Столько окон…

Я вся холодею.

– Ты что, правда за мной наблюдал?

– Я хотел быть уверенным, что с тобой все в порядке, Крис, защитить тебя.

– А теперь ты, значит, вернулся? Тебе мало того, что ты устроил в тот раз?

– Когда я обнаружил, что этот подонок бросил тебя, я не мог оставить тебя там. Я знал, ты бы хотела жить со мной. Это было для тебя самое лучшее. Конечно, мне пришлось выждать время, я должен был убедиться, что там нет людей, которые могли бы помешать мне. Ведь кто, кроме меня, мог о тебе заботиться?

– И ты просто пришел и забрал меня из больницы? – удивляюсь я. – Не верю, никто не отпустил бы меня с чужим человеком!

Что он должен был придумать, чтобы они дали ему увести меня? Но тут я вспомнила слова доктора Нэша о медицинской сестре из Варинг-Хауса. Она была так рада, когда узнала, что ты будешь жить с Беном. Возникло воспоминание, сначала смутное. Рукой, которую придерживает Майк, я ставлю свою подпись. Женщина за конторкой просто сияет.

– Мы будем скучать, Кристин, – говорит она. – Но дома тебе будет лучше. – Она смотрит на Майка. – С тобой будет муж.

Я тоже перевожу взгляд на него. Я не узнаю человека, который держит мою руку, но знаю: это мой муж. Должно быть так. Он сам мне сказал.

– О господи! И сколько лет ты притворялся Беном?

Он как будто удивлен.

– Притворялся?

– Да! – говорю я. – Ты притворялся моим мужем.

Теперь он выглядит растерянным. Похоже, он и сам почти забыл, что он не Бен. На его лице искреннее огорчение.

– Думаешь, мне было легко? Вовсе нет. Но это был единственный способ.

Он немного ослабляет хватку. И тут со мной происходит что-то странное. Паника улетучилась, и, хотя Майк по-прежнему наводит на меня ужас, я наполняюсь незыблемым спокойствием. В голове возникает ясная мысль: Я ударю его и убегу. Я должна убежать.

– Майк, знаешь, я тебя понимаю. Тебе пришлось нелегко.

Он поднимает на меня глаза:

– Понимаешь?

– Да, конечно. И я благодарна тебе за то, что ты сделал для меня. За то, что дал мне дом. Заботился обо мне.

– Серьезно?

– Да! Я подумала: что стало бы со мной без тебя? Я бы просто не выдержала.

Я чувствую, как он потихоньку расслабляется. Он уже не сжимает мои плечи и руки, но нежно обнимает, что на самом деле еще противнее, но я терплю, зная, что это единственный путь к спасению. Я вся сосредоточена на этой цели. Я должна спастись! Какая же я идиотка – сидела тут на полу и читала дневник, пока он был в ванной! Надо было схватить дневник и делать ноги! Конечно, до меня дошло, что, лишь дочитав дневник до конца, я поняла, что нахожусь в смертельной опасности. В голове снова зазвучала фраза: «Я убегу. У меня есть сын, которого я совсем не помню. Я убегу!» Я поворачиваюсь к нему лицом и глажу его руку, лежащую на моем плече.

– Отпусти меня, а? И мы обсудим, как нам быть дальше.

– А как же Клэр? Она знает, что я не Бен. Ты ей все рассказала.

– Да она и не помнит уже! – не думая о последствиях, восклицаю я.

Он хохочет, таким фальшивым, сдавленным смехом:

– Ты всегда обращалась со мной, как с тупицей! Но я не такой, ясно тебе. Я знаю, что теперь будет. Зачем ты рассказала ей? Ты все разрушила!

– Нет, – быстро отвечаю я. – Я позвоню ей и признаюсь, что все напутала. Что я вообще забыла, какой ты. Мол, думала, что ты не Бен, но ошибалась.

Он молчит, и мне уже кажется, что он почти сдался, но тут он говорит:

– Она ни за что не поверит.

– Поверит! – заявляю я, хотя уверена в обратном. – Обещаю тебе.

– Ну зачем ты позвонила ей, зачем? – Его лицо вдруг искажается от гнева, и он снова больно хватает меня за плечи. – Ну зачем, Крис? Мы ведь отлично жили до этого. Прекрасно! – Он снова трясет меня. – Почему? Ну почему?

– Бен, мне больно!

Он ударяет меня. Я отчетливо слышу шлепок ладони по своей щеке, и лишь потом приходит боль. Голова мотнулась в сторону, и нижняя челюсть болезненно щелкает о верхнюю.

– Не смей больше так называть меня! – шипит он.

– Майк, – быстро говорю я, словно пытаясь исправить оплошность. – Майк!

Он никак не реагирует.

– Меня достало быть Беном! Теперь называй меня, как прежде, – Майк. Тебе ясно? Поэтому мы и вернулись сюда, в это место. Чтобы оставить все остальное в прошлом. Ты написала в дневнике, что если только тебе удастся вспомнить, что произошло в этом номере в тот день, то ты вспомнишь и все остальное. Что ж, я выполнил условие, Крис. Мы здесь. Давай вспоминай!

Я не верю своим ушам:

– Ты хочешь, чтобы я вспомнила?

– Да! Конечно хочу! Я люблю тебя, Кристин. И я хочу, чтобы ты вспомнила, как любишь меня. Хочу, чтобы мы снова были вместе. Как полагается. Как мы заслужили. – Он замолкает, а потом продолжает шепотом: – Я больше не хочу быть Беном.

– Но…

– Завтра, когда мы вернемся домой, ты будешь называть меня Майком. – Он пристально смотрит на меня и снова встряхивает; его лицо близко-близко. – Поняла? – Я чувствую его тяжелое дыхание, к которому примешивается что-то еще; кажется, он выпил. – У нас все будет хорошо, да, Кристин? Все наладится.

– Наладится? – Моя голова раскалывается, из носа что-то течет, наверное кровь; от спокойствия не осталось и следа, и я в ярости кричу, переходя на визг: – Ты хочешь, чтобы я вернулась домой? Чтобы все наладилось? Ты что, совсем рехнулся?!

Он протягивает руку, чтобы зажать мне рот, и я чувствую, что моя левая рука свободна. Я подаюсь вперед и бью его по лицу, несильно, но, как видно, неожиданно. Он падает навзничь, выпуская мою правую руку, и я вскакиваю на ноги.

– Сука! – кричит он, но я перешагиваю через него и хочу добраться до двери.

Я успеваю сделать три шага, и он хватает меня за щиколотку. Я падаю. На моем пути – стул, задвинутый под туалетный столик. Я ударяюсь об него головой. С одной стороны, к счастью, он смягчает мое падение. С другой – мое тело при падении неестественно выворачивается, спину и шею пронзает боль, мне кажется, я что-то сломала. И все-таки я ползу к двери, хотя он держит меня за ногу. Он дергает меня к себе, а потом тяжело падает сверху всем телом, так что его губы оказываются в сантиметре от моего уха.

– Майк! Майк… – всхлипываю я.

На полу перед собой я вижу фотографию Адама и Хелен. И в эту страшную минуту я думаю: а как же он сумел ее достать? До меня доходит: Адам прислал мне их снимок в Варинг-Хаус, а Майк забрал его вместе с остальными, когда меня выписали.

– Тупая, глупая сука! – шипит он мне прямо в ухо, одной рукой сжимая мое горло, а другой хватая меня за волосы, затем дергает мою голову вверх, чуть не ломая мне шею. – На хрена ты побежала, на что ты надеялась?

– Прости, – шепчу я.

Я не могу пошевелиться. Одна рука придавлена моим телом, вторая прижата его ногой к моей спине.

– Куда это ты собралась, можно узнать, а? – рычит он почти как дикий зверь, источая животную ненависть.

– Прости меня, – повторяю я; это все, что приходит мне в голову. – Прости.

Я помню время, когда этого было достаточно, чтобы он помог мне выпутаться из любой беды.

– Хватит талдычить одно и то же, ты, сучка! – сипит он и запрокидывает мою голову еще больше назад, затем резко дергает вниз.

Мой лоб, нос, рот вдавлены в ковер. Слышу жуткий звук – хруст и чувствую застарелый табачный запах. Я кричу. Во рту вкус крови: я прикусила язык.

– Ну и куда бы ты двинула, интересно знать? Водить ты не умеешь. У тебя никого нет. Обычно ты даже не помнишь, кто ты такая. Тебе некуда бежать, просто некуда, ты понимаешь? Жалкая тварь!

Я начинаю плакать, ведь он абсолютно прав! Я жалкое существо. Клэр так и не появилась. Друзей у меня нет. Я совершенно одна и, как ни чудовищно, могу положиться лишь на монстра, который со мной это сотворил. А главное, завтра, если останусь в живых, то позабуду и про этот вечер.

Если останусь в живых. Эти слова пронзают мой мозг, и я понимаю, что он способен на все и что на этот раз не так много шансов, что я выберусь из этого номера живой. Меня снова поглощает ужас. Но одновременно я слышу тихий внутренний голос: Ты не умрешь здесь и от его руки. Не здесь. Не сейчас… Что угодно, только не это.

На пределе сил я выгибаюсь и освобождаю левую руку. Потянувшись вперед, я хватаю ножку стула. Он тяжелый, а я под неудобным углом, но все же мне удается вывернуться и со всей мочи закинуть его куда-то за свою голову – туда, где, как мне кажется, должна быть голова Майка. Стул обрушивается с характерным хрустом, и я слышу сдавленный выдох. Майк выпускает мои волосы.

Я оглядываюсь. Он повалился навзничь, закрывая голову руками. Между пальцами струится кровь. Он смотрит на меня, как будто ничего не соображая.

Позже я пожалею, что не ударила его еще раз. Стулом, кулаком, чем угодно. Жаль, что я не сделала этого, чтобы обезвредить его окончательно. Тогда я могла бы выбраться из номера, побежать вниз, а может, и вообще в город, постучаться в любую дверь и попросить о помощи.

Но я этого не делаю. Я встаю и гляжу на него, скорчившегося на полу. «Что бы я сейчас ни сделала, – пронеслось в голове, – он все равно победил. Он отобрал у меня все, даже знание того, что именно он со мной сделал». Я поворачиваюсь и иду к двери.

Со стоном он бросается на меня и наваливается всем телом. Вместе мы врезаемся в комод, потом в дверь.

– Кристин! – кричит он. – Крис! Не бросай меня!

Я высвобождаю одну руку. Если мне удастся открыть дверь, тогда нас уже точно кто-нибудь услышит и придет на помощь, правда?

Он обхватывает меня за талию. Словно неповоротливый, двуглавый великан, мы с ним продвигаемся вперед, точнее, я перемещаю нас обоих.

– Крис! Я же люблю тебя! – кричит он.

И этот отчаянный крик, и нелепость этих слов придают мне сил. Я почти у цели. Еще немного – и я доберусь до двери.

В этот момент все происходит. Я вспоминаю ту ночь, много лет назад. Я стою в этом же номере, на том же самом месте. Протягиваю руку к двери. Я счастлива, просто невероятно. Стены отсвечивают бледно-оранжевым из-за множества свечей, расставленных по комнате и уже горевших, когда я вошла; на кровати букет цветов, благоухающий ароматом роз. В букете записка: «Я поднимусь в номер около семи, дорогая». Я на секунду удивилась, что это Бен делает внизу, но на самом деле была даже рада немного побыть наедине с собой перед его приходом. Мне надо собраться с мыслями, осознать, что я чуть было не потеряла его, почувствовать легкость от окончательного разрыва с Майком. Понять, как я счастлива с Беном, и пойти с ним дальше рука об руку. Как мне могло казаться, что я хочу уйти к Майку? Он не способен ни на что подобное: устроить романтическое свидание в отеле на побережье, чтобы показать мне, как он любит меня и будет любить всегда, несмотря на все недоразумения. Майк слишком зациклен на «правильности» отношений; я уже поняла это. Каждое действие для него проверка, он словно вычисляет уровень страсти, сколько он дал и сколько получил в ответ, и гармония чем дальше, тем больше его раздражает.

Я поворачиваю ручку, тяну дверь на себя. Бен отвез Адама на выходные к своим родителям. У нас с ним впереди целых два дня, без всяких забот. Два дня наедине.

– Любимый! – говорю я, но слово застревает в горле.

На пороге не Бен. Это Майк. Он врывается в номер, я судорожно спрашиваю, что он здесь делает, по какому праву заманил меня в этот отель, что ему нужно. А про себя говорю: «Ах ты, сволочь! Как же ты смеешь играть роль моего мужа? Есть у тебя хоть капля гордости?»

Я думаю о Бене и Адаме, о нашем доме. Бен, наверное, уже беспокоится, почему меня нет. И скоро, очевидно, вызовет полицию. Какая же я дура – села на поезд и приехала в чужой город, никому ничего не сказав! Как я могла решить, что напечатанное письмо, пусть и сбрызнутое моими любимыми духами, прислал Бен!

– Ты бы пришла сюда ради встречи со мной? – спрашивает Майк.

– Ни за что! Между нами все кончено. Я тебе все сказала.

Я смотрю на цветы, на бутылку шампанского в его руках. Вся эта пошлая обстановка романтического соблазна.

– Бог мой! – воскликнула я. – Ты действительно решил, что вот так просто уговоришь меня: принесешь цветы и шампанское – и дело сделано? Думал, я упаду в твои объятия и все вернется на прежние рельсы и станет как раньше? Ты псих, Майк. Безумец. Я от тебя ушла, слышишь? Я вернулась к мужу и сыну.

Мне не хочется вспоминать дальше. Видимо, в тот момент он нанес мне первый удар, но что происходило дальше, что довело меня до больницы, я не знаю, не помню. И вот теперь я снова в этом же номере. Мы совершили полный круг, хотя лично для меня времени между этими двумя датами не существовало. Словно я и не выходила отсюда.

Я не успеваю добежать до двери. Он бросается на меня как зверь.

– На помощь! На помощь! – кричу я.

– Тихо! – говорит он. – Заткнись!

Я кричу изо всех сил, тогда он резко разворачивает меня и толкает вниз. Я падаю и вижу, как потолок и его лицо плавно уходят вверх, словно занавес. Я ударяюсь головой обо что-то твердое, так больно! Я понимаю, что я в ванной. Поворачиваю голову и вижу черно-белую плитку, край унитаза, бортик ванны. На полу валяется кусок мыла, раздавленный, влажный.

– Майк! – кричу я. – Не надо!

Но он наваливается на меня, сжимает руками горло и без конца повторяет: «Заткнись! Заткнись!» – хотя я уже ничего не говорю, только плачу. Пытаюсь глотнуть воздуха, мои глаза и рот полны жидкостью – слезами, кровью, не знаю, чем еще.

– Майк… – сиплю я.

Я не могу дышать. Его руки сжимают мне горло, я действительно не могу вздохнуть! Но снова всплывают сцены далекого прошлого: я помню, как он держал мою голову под водой. Помню, как очнулась в больнице на белой постели в больничном халате, а рядом на стуле сидел Бен – настоящий Бен, мой муж. Помню, как женщина в полицейской форме задавала вопросы, на которые у меня не было ответа. Мужчину в голубой пижаме, присевшего на край моей кровати, который смеялся вместе со мной, рассказывая, что я каждое утро знакомлюсь с ним заново. Маленький светловолосый мальчик без одного переднего зуба называет меня мамой. Эти образы наплывают друг на друга. Они пронзают мой мозг. Я больше не могу выдержать. Я хочу потрясти головой, освободиться от них, но Майк держит меня крепко. Он приближает свое лицо к моему вплотную, смотрит на меня безумным немигающим взглядом и все сильнее сдавливает мне горло. Я вспоминаю, что все это уже происходило однажды в этой комнате. Я закрываю глаза.

– Как ты посмела?! – рычит он, и я не знаю точно, какой Майк произносит эти слова: реальный, который держит меня сейчас, или тот, что живет в моей памяти. – Как ты посмела? Как ты могла отобрать у меня ребенка?

В этот момент я вспоминаю. Когда в тот давний вечер он напал на меня и чуть не убил, я была беременна. Тот ребенок был не от Майка, а от Бена. Он должен был стать нашей новой жизнью.

Но мы оба погибли.


Видимо, я отключилась. Очнувшись, я увидела, что сижу на стуле. Я не могу пошевелить руками, во рту что-то ворсистое. Я открываю глаза. В комнате почти темно. Ее освещают лишь лунный свет да отблески уличных огней; шторы раздвинуты. Напротив меня, на краю кровати, сидит Майк и держит в руках какой-то предмет.

Я хочу заговорить, но не могу: во рту что-то вроде кляпа. Возможно, скомканный носок. Затем я понимаю, что он свернут аккуратно, чтобы я не задыхалась, и чувствую, что мои запястья связаны и щиколотки тоже.

Вот чего он хотел с самого начала, думаю я. Чтобы я молчала и не двигалась. Я пытаюсь освободиться, и он замечает, что я пришла в себя. Он вскидывает голову, на его лице – гримаса муки и печали. Он смотрит мне прямо в глаза. Я ощущаю одно: ненависть.

– Ты очнулась! – (Мне интересно, что он скажет дальше. Что еще он может сказать после всего?) – Я не хотел, чтобы так случилось. Я думал, мы приедем сюда и, может быть, ты что-то вспомнишь. Вспомнишь, как нам было хорошо. Что мы поговорим, и я объясню тебе, что произошло здесь тогда, много лет назад. Я не хотел этого, Крис, поверь! Просто иногда на меня находит. Я себя не контролирую. Прости меня. Я не стал бы калечить тебя ни за что! Я сам все разрушил.

Он опускает взгляд, уставившись себе на колени. Я так давно и так много хотела узнать, но сейчас я совершенно обессилела. К тому же слишком поздно. Я чувствую, что если закрою глаза, то мигом погружусь в благодатный, все стирающий сон.

Но сегодня я не хочу засыпать. А если уж усну, то лучше никогда не просыпаться.

– Это случилось, когда ты рассказала мне про ребенка, – произнес он, не поднимая головы. Слова уходят в складки его рубашки, и мне приходится податься в его сторону, чтобы расслышать. – Я никогда не думал, что стану отцом. Никогда. Мне говорили… – Он делает паузу и, видимо, решает, что некоторые вещи лучше оставить в тайне. – Ты сказала, что он не мой. Но я-то знал, что это не так! Я не смог совладать с мыслью, что, несмотря на такое чудо, ты все равно бросаешь меня, забираешь у меня моего ребенка, и я могу никогда его не увидеть. И я сорвался, Крис.

Я все-таки не могу понять, чего он хочет от меня.

– Думаешь, я не жалею? Не жалею о том, что натворил? Каждый день я казню себя, видя твою растерянность, боль и горе. Иногда я лежу в кровати. Слышу, как ты начинаешь просыпаться. Знаю, что сейчас ты посмотришь на меня и снова не узнаешь. Я чувствую твое разочарование и досаду. Они так и струятся из тебя. Мне больно. Больно осознавать, что ты не стала бы спать со мной, будь у тебя выбор. Потом ты встаешь, идешь в ванную, и я знаю, что через несколько минут ты вернешься обратно, полная боли и тоски, словно живой упрек. – Он помолчал. – Теперь я знаю, что скоро всему конец. Я прочел твой дневник. Этот доктор уже наверняка обо всем догадался. И Клэр тоже. За мной придут. – Он вскидывает голову. – И захотят отобрать тебя. Но ведь Бену ты не нужна! А мне нужна. Я хочу заботиться о тебе. Прошу тебя, Крис, ну вспомни, как ты меня любила. Тогда ты сможешь убедить их, что хочешь быть со мной. – Он показывает на последние страницы, вырванные и разбросанные по полу. – Ты скажешь им, что простила меня. За все. И что мы останемся вместе.

Я трясу головой. Не могу поверить, что он хочет, чтобы я все помнила. Знала, что он со мной сделал.

– Иногда мне кажется, – улыбается он, – было бы гуманнее, если бы ты в ту ночь умерла. Для нас обоих. – Он тупо смотрит в окно. – Я бы ушел вслед за тобой, Крис. Если ты этого хочешь. – Он снова опустил голову. – Это не так уж сложно. Можешь уйти первая. Я клянусь тебе, что уйду следом. Ты ведь веришь мне? – Он смотрит на меня с надеждой. – Ты хотела бы так? Обещаю, будет не больно.

Я мотаю головой, хочу возразить, но нет сил. Глаза щиплет от слез, я с трудом могу дышать.

– Что, нет? – Он явно разочарован. – Нет. Думаешь, лучше уж такая жизнь, чем никакой. Хорошо. Возможно, ты права. – Я начинаю плакать, и он встряхивает головой. – Крис, все снова будет хорошо. Видишь? Вот корень всех зол. – Он указывает на мой дневник, который держит в руке. – Мы были счастливы, пока ты не завела его. Во всяком случае, как умели. А это значит, все-таки счастливы, понимаешь? Мы должны уничтожить дневник. Тогда ты скажешь всем, что снова ничего не помнишь, и мы опять будем жить, как раньше. Хотя бы какое-то время. – Он поднимается и вытаскивает из-под туалетного столика металлическое ведро для мусора, вынимает из него полиэтиленовый пакет. – Это так просто. – Он ставит ведро на пол между ног. – Так просто. – Он опускает в ведро мой дневник и отправляет туда же оставшиеся страницы, разбросанные по полу. – Нам нужно избавиться от него. Раз и навсегда, – повторяет он.

Он достает из кармана коробок спичек, зажигает одну и вынимает из ведра какую-то страничку.

Я гляжу на него, похолодев.

– Нет! – пытаюсь крикнуть я, но изо рта вылетает лишь хриплый стон.

Он не смотрит на меня. Молча поджигает страничку и роняет ее в ведро.

– Нет! – снова кричу я, но на этот раз безмолвно, про себя. Я вижу, как моя жизнь буквально горит у меня на глазах, моя память превращается в прах. Мои записи, письмо от Бена – все! Без дневника меня просто нет, понимаю я. Выходит, он победил!

Я больше не думаю о последствиях, меня ведут эмоции. Всем телом я бросаюсь на ведро. Мои руки связаны, так что я не могу направить свое падение и задеваю ведро боком, чувствуя при этом, как во мне что-то треснуло. Дикая боль простреливает руку, мне кажется, я сейчас потеряю сознание. Ведро падает, горящие листки вываливаются из него и рассыпаются по ковру.

Майк издает вопль – тонко, по-женски – и падает на колени, шлепая ладонями по ковру, чтобы затушить язычки пламени. Я вижу, что один горящий комочек закатился под кровать. Майк этого не замечает. Пламя уже лижет край кровати, но я не могу ни сбить его, ни крикнуть. Я беспомощно лежу и смотрю, как занимается простыня. Начинает идти дым, и я просто закрываю глаза. Номер сгорит, думаю я. Майк сгорит, и я сгорю вместе с ним, и никто так и не узнает, что здесь произошло, так же как никто не знал, что именно случилось здесь тогда, много лет назад. История станет пеплом, и ее заменят предположения и догадки.

Я кашляю, но обычный сухой звук кашля заглушает носок, затыкающий мне рот. Я начинаю задыхаться. Думаю о сыне. Теперь я точно никогда его не увижу, но, по крайней мере, умру, зная, что у меня есть сын, что он жив и у него все хорошо. Я так рада за него. Я думаю о Бене. Это мужчина, за которого я вышла замуж, а потом предала. Я хочу увидеть его. Хочу сказа