Читать онлайн Я ненавижу свою шею бесплатно

Nora Ephron

I Feel Bad About My Neck

AND OTHER THOUGHTS ON BEING A WOMAN

Нора Эфрон
Я ненавижу свою шею
И ДРУГИЕ МЫСЛИ О ТОМ, КАК БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ

Москва

«Манн, Иванов и Фербер»

2019

Информация от издательства

Издано с разрешения The Knopf Doubleday Group

Возрастная маркировка в соответствии с Федеральным законом от 29 декабря 2010 г. № 436-ФЗ: 18+

Нику, Джейкобу и Максу

Я ненавижу свою шею

Мне не нравится моя шея. Совсем. Если бы вы ее видели, она бы вам тоже не понравилась, но вы бы, конечно, промолчали — из вежливости. А если бы я завела разговор на эту тему — допустим, сказала бы: «Мне моя шея совершенно не нравится», вы парировали бы какой-нибудь дежурной приятностью, например: «Не говори ерунду». И солгали бы, разумеется, — но я вас прощаю. Сама все время вру из вежливости, в основном в разговоре с подругами. Они признаются, что их расстраивают вечные мешки под глазами, обвисшие скулы, морщины, дряблый живот. Спрашивают, стоит ли им сделать блефаропластику, подтяжку, ботокс или липосакцию, как я считаю? Дежурный ответ в этой ситуации: «Не говори глупости». На тайном языке он означает: «Да, я все вижу, но если ты думаешь, что я хочу обсуждать эту тему, у тебя не все дома». Вовлекаться в обсуждение подобных тем опасно, и все это знают. Ведь если я скажу: «Да, я все вижу», подруга пойдет и сделает блефаропластику, а вдруг неудачно? Вдруг она окажется одной из тех несчастных, о ком пишут в таблоидах: «Она подала в суд на пластического хирурга, потому что у нее глаза больше не закрываются»? Но главное, виновата буду я. А мне этого очень не хотелось бы. Ведь я сама до сих пор не простила одну подругу за то, что та отсоветовала мне покупать квартиру на Семьдесят пятой улице в Вест-Сайде в 1976 году. Идеальную квартиру, между прочим.

В дружеской беседе я, бывает, заговариваюсь, и приходится себя останавливать. С друзьями-мужчинами такого нет. Но с подругами все иначе. Мы уже не девочки; точнее, сорок лет как перестали ими быть. И когда мы вместе обедаем, я оглядываю сидящих за столиком кафе и понимаю: все в водолазках. Нет, мы можем, конечно, надеть и шарфы, как Кэтрин Хепберн в фильме «На золотом озере»[1]. Или платья с воротником-стойкой — и тогда становимся похожи на сборище женщин-пасторов в воротничках. Это и смешно, и грустно, ведь это значит, что все мы переживаем из-за возраста. При этом никто не скрывает его и не одевается неподобающим образом. Для своих лет мы выглядим отлично. Вот только шея…

Ох уж эта шея. Как у курицы. Нет, как у индюка! Или как у слона. Есть шеи-аккордеоны и просто шеи со складками — еще не совсем аккордеоны, но близко к тому. Тощие и толстые, жилистые и обвисшие, дряблые и пятнистые. Или удивительные шеи, сочетающие в себе все перечисленные качества. Мой дерматолог говорит, что процесс старения шеи запускается в сорок три, и это начало конца. Для лица есть косметика, для мешков под глазами — консилер, для седины — краска, для морщин и складок — коллаген, ботокс и рестилайн. А с шеей нельзя сделать ничего, кроме пластики. Шея выдает нас. Лицо может лгать о возрасте, но она — никогда. Чтобы узнать возраст дерева, нужно срубить его и посчитать годовые кольца. Хотя если бы у деревьев была шея, их и рубить бы не пришлось.

Моя история с шеей началась незадолго до того, как мне исполнилось сорок три. Мне сделали операцию, после которой остался жуткий шрам чуть выше ключицы. Это был шок, потому что я думала: раз меня оперирует знаменитый хирург, он умеет нормально накладывать швы. И пусть вы, дорогой читатель, после прочтения этих строк отбросите книгу, все равно запомните их. Никогда не соглашайтесь на операцию, не попросив пластического хирурга просто постоять в операционной и приглядеть за происходящим.

Даже если операция серьезная и спасает вас от смертельной болезни;

• даже если вы искренне верите, что здоровье важнее красоты;

• даже если, очнувшись в палате, вы благодарите Бога за то, что это был не рак;

• даже если вы счастливы остаться в живых и внезапно понимаете, что в жизни важно, а что нет;

• даже если в тот момент вы клянетесь вечно радоваться своему пребыванию на планете Земля и никогда больше не жаловаться;

• гарантирую: очень скоро, гораздо скорее, чем вам кажется, вы будете смотреть в зеркало и думать: «Боже, как я ненавижу этот шрам».

При условии, конечно, что вы смотритесь в зеркало. Есть еще одна черта, свойственная людям определенного возраста: мы стараемся делать это как можно реже. Проходя мимо зеркала, я отвожу взгляд. Когда мне все же надо в него посмотреть, я сначала прищуриваюсь. Тогда, если я увижу там что-то действительно ужасное, я вроде как уже наполовину закрыла глаза, и осталось немного, чтобы прекратить это зрелище. Но если освещение хорошее (а я всегда надеюсь, что нет), я часто делаю то же, что и многие женщины в моем возрасте, — аккуратно оттягиваю кожу шеи назад и печально смотрю на помолодевшую версию себя. (Кстати, я заметила еще кое-что: если состояние вашей шеи кажется вам не таким уж критическим и вы хотите расстроиться сильнее обычного, по-настоящему впасть в депрессию, сядьте на заднее сиденье машины, за водителем, и взгляните на себя в зеркало заднего вида. Эти зеркала явно делают из какого-то другого материала. Не знаю почему, но для шеи хуже зеркала нет. Это одна из величайших загадок вселенной, как и то, почему холодная вода в ванной всегда холоднее, чем на кухне.)

Но вернемся к шее. Ведь мой рассказ посвящен ей. И я знаю, о чем вы думаете: раз я так недовольна, почему не иду к пластическому хирургу? Объясню. Если вы придете и скажете: «Мне нужно только шею исправить, больше ничего», хирург ответит, что не сможет этого сделать. Нужна еще подтяжка лица. И это правда. Он не раскручивает вас на деньги, нет. Дело в том, что шея и лицо вместе как надувной шарик. Нельзя подтянуть одно и не трогать другое. Но мне не нужна подтяжка лица. Вот будь у меня круглые толстые щеки, я, ладно уж, согласилась бы. Пампушкам такая операция подходит идеально. А я, увы, птичка, и после нее состояние моей шеи точно улучшится, но кожа на лице натянется, как на барабане. Уж лучше я буду щуриться, глядя на себя в зеркало, чем видеть там барабан.

Я часто читаю книги про возраст. Авторы всегда убеждают нас, читателей, что старение — это круто. Ты становишься мудрой, спокойной и проницательной; достигаешь того этапа в жизни, когда можешь отделить зерна от плевел. Терпеть не могу этих авторов. Ну как можно так говорить? Разве у них нет шеи? Они не устали заматывать ее шарфиком? Не надоело из ста процентов платьев и джемперов на прилавках довольствоваться десятью, потому что остальные девяносто открывают шею? Неужели им не грустно, что вместо бус приходится носить ошейники?

Мне ужасно жаль, что в молодости я мало разглядывала свою шею в зеркало. Я жалею об этом больше всего на свете — даже больше, чем о той квартире на Семьдесят пятой улице, больше, чем о самой катастрофической неудаче в личной жизни. Я никогда не задумывалась, что красивая шея — это дар. И даже не предполагала, что однажды мне станет так ее не хватать.

Конечно, авторы книг о старении правы: с возрастом я обрела мудрость, спокойствие и проницательность. Теперь я могу отделить зерна от плевел и понять, что действительно важно в жизни.

И знаете, что это?

Моя шея.

Терпеть не могу свою сумку

Ненавижу свою сумку. Терпеть ее не могу. Вы из тех женщин, которым почему-то нравятся сумки? Тогда не читайте мой рассказ: вы в нем ничего для себя не найдете. Это рассказ для тех, кто ненавидит сумки, не умеет обращаться с сумками и понимает, что сумка на самом деле — отражение наших никудышных способностей вести хозяйство, безнадежной неорганизованности, хронической неспособности что-либо выбросить. Вот поэтому мы и терпим фиаско в обращении с этим требовательным и капризным аксессуаром (например, он требует, чтобы его зачем-то сочетали с остальной одеждой).

Мой рассказ для тех, чьи сумки — трясина болотная. В ней затерялись рассыпанные «тик-таки», одинокие таблетки от головной боли, помады без крышечек и винтажные гигиенические помады неизвестно какого года, табачные крошки, которые рассыпаны там, хотя вы бросили курить лет десять назад, тампоны без обертки, английские монеты, оставшиеся после поездки в Лондон в прошлом октябре, посадочные талоны с рейсов, о которых вы давно забыли, ключи от номера в гостинице (какой, где — одному Богу известно), потекшие шариковые ручки, бумажные салфетки (которые, может быть, использовались, а может, и нет, но теперь уже не поймешь), очки с поцарапанными стеклами, старый чайный пакетик, несколько смятых чеков из чековой книжки со смазанными чернилами и зубная щетка, которая выглядит так, будто ею чистили серебро.

Мой рассказ для тех, кто в середине июля вдруг обнаруживает, что еще не купил летнюю сумку, а в середине зимы ходит с соломенной сумкой для пляжа.

Для тех, кто не понимает, как сумка может стоить пятьсот или шестьсот долларов, не говоря о королеве всех сумок — сумке Birkin, которая стоит десять тысяч. Но это неважно, потому что ради Birkin надо выстоять очередь, а попасть в список ожидания невозможно. Список ожидания на сумку! Дожили. Очередь, чтобы купить сумку за десять тысяч долларов, в которой в итоге все равно рассыплется «тик-так»!

Короче, этот рассказ для тех, кто знает: сумка — не что иное, как отражение их собственной личности, пугающее и нелицеприятное.

Перефразируя знаменитую фразу Людовика XIV, который был слишком умен, чтобы иметь сумку, можно сказать: «Сумка — это я»[2].

Еще много лет назад я поняла, что не в ладах с сумками, и у меня долго получалось обходиться без них. Я автор-фрилансер, большую часть времени всегда проводила дома. Чтобы пойти на кухню, сумка не нужна. Если мне требовалось куда-то выйти вечером, я брала с собой помаду, двадцать долларов и кредитку, сунув все это в карман. В вечернюю сумочку все равно больше ничего бы не поместилось, а я таким образом сэкономила кучу денег. Ведь по причинам, понятным лишь тем, кто разбирается в законах капиталистического общества, вечерние сумочки стоят еще дороже обычных.

Увы, рано или поздно наставал тот момент, когда мне надо было выйти из дома, имея при себе чуть больше вещей. Я решила проблему, купив пальто с очень большими карманами. Пальто становилось как бы сумкой, только удобнее. Да все что угодно лучше, чем сумка!

С этим аксессуаром вечно одна и та же история. Начинается с малого. Допустим, вы дали себе обещание быть аккуратной. Поклялись, что на этот раз все будет иначе. И вот вы кладете в сумку Только Самое Необходимое — бумажник и кое-что из косметики в абсолютно новенькой чистенькой косметичке, точно такой, как у ваших подруг, у которых много сумок. Но буквально через несколько секунд в сумке вырастают такие дебри, как будто вы носили ее с собой всю жизнь! Косметика почему-то выпадает из новой косметички (наверное, потому, что вы забыли ее застегнуть); из бумажника непременно выкатывается мелочь (наверное, потому, что вы забыли застегнуть отделение для мелочи); где-то в этом хаосе валяются кредитки (вы забыли вернуть их в бумажник, когда купили солнцезащитный крем, который теперь вытек и запачкал подкладку, потому что вы забыли закрутить крышечку после того, как намазали кремом руки, одновременно ведя машину на скорости сто километров в час). Кроме того, много места занимает чудо техники, хранящее все ваши контакты и встречи. Но вы не можете их посмотреть, потому что у чуда села батарейка. Еще в сумке непонятно как оказывается наполовину пустая бутылка с водой и недоеденная еда из самолета, которую вы прихватили с собой на случай, если когда-нибудь будете умирать от голода. Тогда-то вам точно захочется съесть этот кусочек сыра, на вкус как пластик. А умещаются ли в сумку кроссовки? Ого, влезли!

Короче, прежде чем вы успеете сказать «сумка», ваша сумка будет весить десять килограммов, и у вас от такого груза возникнет серьезный риск воспаления плечевого сустава, а может быть, даже понадобится операция. Вы не успеете оглянуться, как в сумку каким-то образом перекочуют все ваши вещи. С этой сумкой можно будет бежать из страны. Вот только открыв ее, вы ничего там не найдете, ведь сумка — черная дыра, где всё пропадает. Искать там что-то приходится часами. Фонарик поможет — но только если перед этим вы не положили его в сумку. В противном случае вы не найдете его никогда.

Что же делать? Я больше не фрилансер и не сижу дома весь день. Мне приходится носить с собой разные вещи, они требуются для работы. Мне нужна косметика, чтобы привести себя в порядок. Книга, чтобы не было скучно. Увы, без сумки теперь не обойтись. Я думала над решением этой проблемы. Подобно голливудским звездам, которые в поисках спасения обращаются к каббале, сайентологии и йоге, я прочла все статьи на тему сумок. Их авторы клятвенно обещали избавить меня от мучений.

В какой-то момент я подумала: возможно, выход в том, чтобы иметь не одну сумку, а две? И попробовала завести две сумки: одну для личных вещей, другую для работы. (Да, я в курсе, что эту вторую сумку принято называть портфелем.) Такая система работает для многих, но не сработала для меня по очевидным причинам, о которых я уже говорила: я очень неорганизованный человек. Пробовала я и другой способ — купить действительно дорогую сумку. У меня была теория, что дорогая сумка заставит меня измениться, но я ошиблась. Я также думала, что мне поможет полусумка-полурюкзак в стиле Prada, но увы. Во-первых, я купила этот полурюкзак, когда он уже вышел из моды, во-вторых, через секунду он настолько забился вещами, что я стала похожа на непальского носильщика, навьюченного для восхождения на гору.

А потом я очутилась в Париже с подругой, которая приехала туда с единственной целью — купить сумку Kelly. Вы наверняка знаете, что это такое. Но я не знала. Никогда не слышала ни о каких Kelly. «А что за сумка?» — спросила я подругу. Та посмотрела на меня как на древнего человека, который много веков проспал в пещере и только что проснулся в будущем. И объяснила: «Сумка Kelly — это сумка от Hermès, которая появилась в 1950-е годы и стала знаменитой благодаря Грейс Келли, отсюда и название». Эта сумка — классика, эквивалент идеальной нитки жемчуга в мире сумок. Их всё еще производят, но моя подруга не хотела новую Kelly — ей нужна была винтажная. Она слышала, что у одного продавца на блошином рынке есть несколько штук на продажу. Блошиный рынок работает только по выходным, поэтому несколько дней мы ходили по ресторанам, пили, ели и смотрели достопримечательности, но всё это (для моей подруги по крайней мере) было лишь прелюдией к основному событию. «А сколько стоит сумка?» — спросила я. И выпала в осадок, услышав ответ: «Около трех тысяч долларов». Три тысячи за какую-то старую — не новую — сумку плюс билет на самолет! (Вы же посчитали билет на самолет? Я посчитала!)

Наконец мы пошли на блошиный рынок и увидели Kelly. Я не знала, что и сказать. Она напомнила мне сумку, с которой ходила моя мама. В нее почти ничего не помещалось, она неудобно висела на локте подруги. Может, я ничего не понимаю, но мне кажется, что сумка, которую нельзя повесить на плечо, а можно только на локоть, прибавляет десять лет возраста и к тому же обездвиживает половину тела. В современном мире руки должны быть свободны. Не хочу казаться занудой, но сумка на локте, как и туфли на высоких каблуках, по сути, делает вас маломобильной гражданкой. Думаю, это одна из многих причин, почему мужчины не носят такие сумки. Если одна рука занята, вы лишаетесь возможности сделать кучу интересного — например, локтями пробить себе дорогу в толпе, обнять любимого, взобраться на самый верх по скользкому канату, помахать обеими руками таксисту.

Впрочем, моя подруга все равно купила Kelly, заплатив за нее две тысячи шестьсот долларов. Цвет попался не совсем такой, как она хотела, но сумка оказалась в превосходном состоянии. Разумеется, ее нужно было сразу покрыть водонепроницаемым составом, ведь стоило ей промокнуть под дождем, и она сразу испортилась бы, наполовину упав в цене. Водонепроницаемый состав? Промокнуть? До этого мне никогда не приходило в голову, что нужно так волноваться за сумку, и уж точно я не подозревала, что сумки обрабатывают каким-то там составом. Эх, ничему меня мама не научила, подумала я, и мне чуть не стало себя жалко. Но тут пришло время обеда.

Мы сели в бистро, сумку Kelly поставили на середину стола, и она стояла там, как памятник нашей успешной шопинговой экспедиции. И тут на улице пошел дождь. Глаза моей подруги наполнились слезами. Губы задрожали. Сумчатое рисковало лишиться своей сумки, и это было для него невыносимо. Ведь Kelly еще не успели покрыть водонепроницаемым составом! Теперь придется сидеть здесь весь день, чтобы ни капли влаги не попало на драгоценную сумку. Я даже подумала, что моя подруга, возможно, останется в бистро навсегда. Пройдут годы, дождь будет идти, не переставая. Подруга состарится (зато ее сумка с годами, конечно, станет только лучше) и в конце концов, как Лотова жена нашего времени, кристаллизуется вместе с Kelly, превратившись в памятник людям, которые слишком любили свои сумки. О ней будут слагать баллады и легенды. В тот момент я окончательно перестала волноваться из-за сумок и решила: с меня хватит.

Вернувшись в Нью-Йорк, я купила себе сумку. Точнее, не совсем: «сумка» для такого предмета — слишком громкое название. Это нечто с изображением громадной нью-йоркской карточки на метро, желтой с синим. Желтый — как такси, синий — самого ужасного оттенка на свете, чистый ультрамарин. Сумка не подходит ни к чему и, следовательно, если провести глубочайший философский анализ, подходит ко всему. Она из пластика, значит, на сто процентов водонепроницаема. В любое время года она выглядит одинаково страшно. Купила я ее почти даром, за двадцать шесть баксов, и новую, видимо, покупать вообще не придется: сумка выглядит абсолютно неубиваемой. А главное — поскольку она никогда не была в моде, то никогда из нее и не выйдет.

Не стану врать, эта сумка годится не для всех ситуаций; в редких случаях приходится брать другую, которую я терпеть не могу. Но обычно я все-таки хожу со своей страшной сумкой. И куда бы я ни пошла, мне повсюду говорят: «О, какая она у вас классная! А где вы ее купили?» И я отвечаю: «В музее транспорта на Центральном вокзале, а средства от покупки пошли на улучшение инфраструктуры нью-йоркского метрополитена (хотя она и без этого чудо как хороша)». Думаю, после моих слов не один человек пошел и купил такую же сумку. А может, не пошел. Мне все равно. Главное — теперь я счастлива!

Мемуары серийной моногамщицы

Первую кулинарную книгу мне подарила мама в 1962 году. В честь моего переезда в Нью-Йорк и начала самостоятельной жизни она вручила мне «Кулинарную книгу для гурманов» (том 1) и несколько комплектов постельного белья (белого, с фестонами). «Кулинарная книга для гурманов» была толстенным фолиантом в мрачном красно-коричневом переплете. Она состояла из рецептов, подобранных редакторами журнала «Гурман», и сопровождалась великолепными, торжественными, мрачноватыми фотографиями еды, которыми славился этот журнал.

С появлением «Кулинарной книги» жизнь моей мамы перевернулась. До этого — а книгу издали в 1950-х — мама предпочитала держаться от кухни как можно дальше. У нас была чудесная повариха с Юга по имени Ивлин Холл, она готовила классические американские блюда — ростбиф, жареного цыпленка и первоклассный яблочный пирог. Но стоило «Кулинарной книге для гурманов» появиться в нашем доме, и Ивлин стала готовить цыпленка маренго и крем-карамель. А вскоре и мама каким-то чудом оказалась на кухне, начиняя весенние рулетики. Их рецепт вы найдете на тридцать шестой странице. Но, к сожалению, там ничего не говорится о том, сколько нервов и времени нужно на эти рулетики, и о том, сколько напряжения в доме создает человек, который решился их приготовить. И при этом они получаются совершенно невкусными, не то что рулетики из службы доставки китайской еды.

Сам факт обладания «Книгой для гурманов» превращал вас в утонченного человека, разбирающегося в высокой кухне. Много лет я дарила такую книгу на свадьбы подругам. Это был символ взрослости, знак, что вы знаете толк в хорошей еде. Но я никогда не использовала книгу по назначению. Я ни разу не открывала ее на кухонном столе, чтобы что-нибудь приготовить и заляпать страницы маслом и шоколадом, и так с ней и не сроднилась.

А книга, которой я пользовалась действительно много и часто, была маленькой и называлась «Вкус Франции». Ее подарила мне крутая взрослая подруга — назовем ее Джейн. Встретились мы в мое первое лето в Нью-Йорке. Ей было аж двадцать пять лет, она взяла меня под крыло и познакомила не только с книгой, но и с бри и вителло тонато, а еще отвела в знаменитую омлетную в Ист-Сайде, в районе Шестидесятых улиц. Когда я впервые попала в эту омлетную — она называлась «Мадам Ромен де Лион» — то чуть не упала в обморок, увидев, что омлет там стоит три сорок пять. Я тогда трудилась в Newsweek на обработке почты и получала пятьдесят пять долларов в неделю.

Джейн также познакомила меня с концепцией «сестер по парню». Вы становились ими, если с одним и тем же парнем обе провели ночь. Джейн переспала с кучей известных журналистов, редакторов и писателей. Один из них — самый знаменитый, — выпроваживая ее из квартиры наутро, подарил ей экземпляр своей книги. У него рядом с дверью стояла целая коробка с книгами, и, когда она шла к двери, он произнес (это его точные слова): «Не забудь взять свой бесплатный экземпляр на выходе!»

Вечером того дня, когда стреляли в президента Кеннеди, Джейн устраивала вечеринку и, несмотря на трагедию, не стала ее отменять (никто так не делает). На закуску она подала блюдо под названием селери ремулад. Я ничего подобного в жизни не ела и до сих пор не знаю, из чего оно было приготовлено. Через пару месяцев у меня случилось кое-что с парнем, с которым до этого у Джейн тоже кое-что было. Мы стали сестрами по парню, и, что любопытно, на этом наша дружба закончилась. Зато моя дружба со «Вкусом Франции» только начиналась.

«Вкус Франции» был не крупнее записной книжки, примерно пятнадцать на двадцать сантиметров. Книга состояла из коротких текстовых блоков с рецептами некой Нарциссы Чемберлен и ее дочери, которую тоже звали Нарциссой. Еще в книге были большие черно-белые фотографии из путешествий по Франции, сделанные Самюэлем Чемберленом, мужем первой Нарциссы и отцом второй. История семейства Чемберленов меня не слишком интересовала, но, когда я все же задумывалась о них, это ставило меня в тупик. Прежде всего, я никак не могла взять в толк, как человек с именем Нарцисса мог решиться назвать свою дочь точно так же. Во-вторых, я не понимала, как эти трое уживались. Они путешествовали по Франции вместе и спорили, чья очередь сидеть на заднем сиденье? Нравилось ли второй Нарциссе работать с родителями? И если да, то, возможно, она была не совсем нормальной? Но рецепты Чемберленов оказались простыми и прощали неопытность. С подачи двух Нарцисс я научилась делать превосходный шоколадный мусс за пять минут и чудесный десерт из карамельных груш, запеченных со сливками. Я готовила эти груши много лет, а мусс постепенно перестала — на смену ему пришло крем-брюле.

Перед самым моим переездом в Нью-Йорк случилось два исторических события. Изобрели противозачаточные таблетки и вышла в свет первая книга Джулии Чайлд. В результате все стали заниматься сексом, а после секса что-то готовить. Одна моя подруга съехалась с парнем, в которого была влюблена. Ее мать пришла в ужас и предупредила дочь, что парень на ней никогда не женится, поскольку она уже с ним переспала. «Теперь осталось одно, — сказала мать в качестве последнего наставления, — ни в коем случае ничего ему не готовь!» Но было уже поздно. Подруга стала готовить. И он женился на ней, несмотря ни на что. Примерно в то же время американцы открыли для себя эндивий, затем рукколу, затем радиккьо и фризе, а после — еще три салата: месклан, валерианеллу и микрозелень. Сейчас я рассказала вам историю салата за последние сорок лет, но я забегаю вперед.

В середине 1960-х в мире кулинарных книг утвердились три авторитета: «Искусство французской кулинарии» Джулии Чайльд, «Кулинарная книга New York Times» Крэйга Клэйборна и «Кулинарная школа» Майкла Филда. Я работала репортером в New York Post и жила в Гринвич-Виллидж. Если мне случалось провести вечер дома, я открывала одну из этих книг и готовила себе полноценный ужин. Потом садилась перед телевизором и съедала его. При этом я чувствовала себя очень смелой. Да, я сижу дома, меня никто никуда не пригласил, но, по крайней мере, я не ем йогурт прямо из упаковки, как некоторые одинокие и несчастные! То, что я в одиночку уминала ужин на четверых, почему-то не виделось мне проблемой.

Я опробовала все рецепты из книги Майкла и, наверное, больше половины из первой книги Джулии. Во время готовки я вела с ними воображаемые разговоры. По сравнению с Майклом Джулия производила впечатление милой, более снисходительной. Тогда у нее была своя программа на телевидении, и она все время роняла еду, потом поднимала с пола и как ни в чем не бывало бросала на сковородку. Майкл Филд казался более суровым и придирчивым; по правде говоря, это был настоящий кулинарный фашист. Он не признавал чесночные прессы и подобные приспособления (считал, что чеснок из пресса горчит), и я выкинула свою чеснокодавилку из страха, что Майкл вдруг появится на моей кухне и осудит меня. Пропорции в его рецептах выверялись строго, и я следовала им с точностью до грамма. Я была очень молода и считала, что, если изменишь рецепт хоть капельку, ничего не получится. Для гостей я обожала готовить карри с курицей по сложнейшему рецепту Майкла и подавала его со всеми необходимыми приправами и маринадами, хотя иногда брала рецепт попроще — карри с ягненком от Крэйга Клэйборна, из его воскресной колонки в New York Times. В рецепт входили бананы и жирные сливки. Недавно я снова решила его приготовить — получилось ужасно.

Крэйг Клэйборн работал в New York Times не только автором кулинарной рубрики, но и ресторанным критиком. Он считался очень влиятельным человеком и стал предметом моего временного помешательства. Крэйг — его все звали Крэйгом, даже если не были с ним знакомы, — любил готовить национальные блюда. Будучи его преданной поклонницей, я научилась делать и мусаку, и табуле. Люди жили его воскресными рецептами. Страница с ними была первой, которую я открывала в воскресном выпуске Times. Все знали, что у Крэйга есть модульный дом в Восточном Хэмптоне, на берегу залива, и он пристроил к нему новую кухню; что он обычно готовит вместе с французским шеф-поваром Пьером Френеем и презирает салат айсберг. Невозможно говорить об истории салата последних сорока лет и не упомянуть Крэйга: он сыграл в ней определяющую роль. Я всегда любила салат айсберг с заправкой из рокфора, и по этому поводу у нас с Крэйгом разыгрывались бурные воображаемые дебаты.

Я долго надеялась, что мы встретимся и станем друзьями. Я часто обдумывала эту возможность, и больше всего меня занимал вопрос: что я приготовлю, если Крэйг придет ко мне на ужин? Стоит ли подать ему что-то по его собственному рецепту? Или блюдо, приготовленное по рецепту из другой кулинарной книги? Может, существует какой-то этикет на этот счет? Если да, я о нем не знала. Потом меня осенило, что я должна, наверное, приготовить для Крэйга свое собственное блюдо. Правда, у меня не было ни одного своего рецепта, за исключением, пожалуй, соуса барбекю моей мамы, основным ингредиентом которого служил кетчуп Heinz. Но мне все равно очень хотелось, чтобы Крэйг пришел в гости! Я где-то прочла, что многие боятся приглашать его на ужин. Я не боялась, я просто его не знала. Честно говоря, в моих фантазиях Крэйг не только ужинал у меня дома, но и писал обо мне статью, разумеется, с моими фирменными рецептами. Впрочем, как я уже говорила, фирменных рецептов у меня не было.

Тем временем кулинария превратилась для женщин в соревнование, безумную гонку, отнимавшую много нервов. Все мы жаждали аплодисментов, готовили на публику и мечтали угодить всем. Что это было — великая кульминация эпохи домохозяйства 1950-х или осложнение на почве феминизма? Никто не знал. Мы были слишком заняты варкой и жаркой, чтобы об этом задумываться.

Я вышла замуж и совершенно съехала с катушек на почве готовки. Я готовила бразильские национальные блюда. Заворачивала начинку в тесто фило. Фаршировала виноградные листья. Делала суфле. Прошла специальные курсы по использованию кухонного комбайна. Я даже приготовила целый китайский банкет с лимонным цыпленком по рецепту Ли Лума. Ли Лум работал шеф-поваром Pearls, знаменитого китайского ресторана, где невозможно было заказать столик. Те счастливчики, кому это все-таки удавалось, запоминали свой ужин навсегда: в блюдах содержалось столько глутамата натрия, что бессонница на годы вперед была им обеспечена. Чтобы приготовить лимонного цыпленка по рецепту Ли Лума, полоски куриной грудки окунали в муку из водяного каштана, затем обжаривали, опускали в соус с измельченным ананасом и выливали сверху бутылку концентрированного лимонного сока. Этот рецепт я тоже узнала из колонки Крэйга Клэйборна в New York Times. Сам Крэйг, разумеется, в любой момент мог прийти и запросто поужинать в Pearls. Мне очень хотелось однажды сходить туда с ним, ну и для начала познакомиться и стать близкими друзьями.

Как-то раз я попала в Pearls и с изумлением обнаружила: чтобы тебе дали столик, мало быть просто известным — есть уровни популярности. Те, кто оказывался достаточно знаменитым для Pearls, получали столик; чуть более знаменитые могли рассчитывать на то, что сама Перл подойдет к их столику и расскажет о специальных предложениях. А еще была истинная слава, и только ее обладатели имели возможность заказать особую рыбу в хрустящей сладко-пряной панировке. Да, Нью-Йорк — он такой. Простым смертным нельзя даже заказать особую рыбу.

Я стала фрилансером: писала статьи для журналов. Одна из первых моих статей как раз посвящалась Крэйгу Клэйборну и Майклу Филду, которые, как выяснилось, сильно враждовали. В ходе работы я познакомилась с Крэйгом, а когда статья вышла, он пригласил меня домой. Что он подал на ужин, я забыла — видимо, это было что-то не очень запоминающееся. А потом Клэйборн пришел на ужин ко мне, и я приготовила блюдо из его кулинарной книги — чилийское рагу из морепродуктов и хлеба, рецепт Фелиции Монтеалегре, жены Леонарда Бернстайна. Поверить не могу, что до сих пор помню ее имя и то, как оно пишется. Это особенно удивительно, если учесть, что рагу оказалось клейкой мутной массой и страшным разочарованием, а на продукты я потратила бешеные деньги.

Мы с Крэйгом так и не стали закадычными друзьями, но вряд ли тут была вина Фелиции. После двух совместных ужинов мне стало абсолютно ясно, что у нас нет будущего. Не поймите меня неправильно, Крэйг оказался милым парнем, но таким молчуном, что после нашего знакомства я больше не смогла вести с ним даже воображаемые беседы.

Примерно в то же время я познакомилась с Ли Бэйли. Честно скажу, если у меня и остались какие-то чувства к Крэйгу Клэйборну, их вырвал с корнем ураган по имени Ли. Бэйли дружил с моей подругой Лиз Смит, которая считала своим долгом подружить всех своих знакомых между собой. Как-то вечером она пригласила нас на ужин к Ли домой. Он жил в Ист-Сайде, где-то в районе Сороковых улиц; его квартира занимала целый подвальный этаж. Мне запомнилось, что стены у него были обиты соломенными циновками, как делают в Японии, и это была самая потрясающая квартира из всех, которые мне доводилось видеть. Простая, красивая, удобная, без единого дорогого предмета обстановки, без картин и ярких цветов — только бежевое. Ли как-то сказал: «С цветом нужно быть очень осторожным».

Нас позвали к столу. Свиные отбивные, кукурузная каша, листовая зелень и блюдо крошечных печеных райских яблочек. Вкусно до невозможности! Еда неприхотливая, честная и простая, но что-то в ней было… Ах, прелестные райские яблочки! Вы бы их только видели! Тот вечер стал для меня откровением и укором всему, что я когда-либо купила, всему, что когда-либо приготовила. Я с ужасом вспоминала свой фиолетовый диван. Свою коллекцию раскрашенных деревянных зверюшек из Мексики. Свои красные тарелки и пушистый ковер. Мои блюда были слишком сложными, слишком надуманными. Ли Бэйли никогда бы в голову не пришло готовить бразильскую национальную еду или лимонного цыпленка по рецепту Ли Лума. Какая чушь! Я с ужасом осознала, что вся моя прежняя жизнь была ошибкой.

Я немедленно развелась, отдала бывшему мужу всю нашу мебель и стала учиться у Ли Бэйли. Купила стулья, которые он мне велел купить, и круглый обеденный стол, совсем как у него, потому что думала: именно стол — секрет хорошей вечеринки. Ведь в гостях у Ли всегда было веселее, чем у кого-либо еще. Когда он открыл свой магазин при бутике Henry Bendel, я приобрела у него белые тарелки, вафельные салфетки и столовые приборы с деревянными ручками — все точь-в-точь, как у самого Ли. Я купила и новую мебель, бежевую. Короче, я стала его рабыней. Задолго до того, как он начал писать свою серию кулинарных книг, которая его и прославила, я променяла на него всех других своих воображаемых друзей. Когда во время готовки ужина что-то шло не так, я слышала, как он приказывает мне успокоиться. «Неважно, — говорил он. — Налей еще вина, никто не заметит». По примеру Ли я перестала подавать закуски, и в результате к ужину мои гости готовы были глодать стены. Постепенно из нервного повара со странным репертуаром национальных блюд я превратилась в очень расслабленного кулинара со специализацией по кухне, отдаленно напоминающей южную[3].

Но главное, чему меня научил Ли, было Правило Четырех. Обычно к обеду или ужину подают блюдо из трех составляющих — какое-нибудь мясо, крахмалистый гарнир и овощи. Но должно быть четвертое, всегда что-то неожиданное, как те печеные райские яблочки. Плоские бобы с грушами, которые несколько часов запекались с коричневым сахаром и патокой. Персики с кайенским перцем. Ломтики помидоров с медом. Печенье. Сочный хлебный пудинг. Кукурузная запеканка. Чем бы ни был этот четвертый ингредиент, он неизменно действовал почти магически. Еда никогда не надоедала, потому что на тарелке всегда присутствовал четвертый вкус, одновременно сочетавшийся с остальными и противоречащий им. Можно было испытать сначала одно вкусовое ощущение, потом другое, смешивать их понемногу. А в конце всегда хотелось добавки, чтобы снова почувствовать это восхитительное смешение вкусов. У Ли Бэйли можно было есть бесконечно. И это было важно. Очень важно. Ведь нет ничего хуже, чем гости, которые быстро все съедают: не успеваете вы оглянуться, как ужин закончен и все уходят, а вам остается только мыть посуду. (Еще одна особенность ужинов у Ли: оставалось меньше посуды, так как он никогда не подавал первое и десерт, а если и предлагал гостям салат, отдельных тарелок для него не полагалось.)

Кстати, Ли никогда не готовил рыбу, и, следовательно, я тоже. Рыба слишком быстро съедается. Бум — и нет рыбы, и гостям пора по домам. А вы же пригласили их, чтобы повеселиться, так? Ужин — тоже часть веселья. А рыба — прости, рыба, но это правда — совсем не способствует веселью за столом. Людям нравится играть с едой, а с рыбой играть практически невозможно. Если уж хочется, заказывайте ее, когда идете в ресторан.

Вы можете решить, что раз Ли был моим другом в реальной жизни, то не был другом воображаемым, но вы ошибаетесь. Когда я мысленно спрашивала у него, что приготовить и какое блюдо идеально подошло бы как четвертый ингредиент, мне ни разу не пришло в голову снять трубку и поговорить с ним лично. Дело в том, что Ли отличался большим пофигизмом и в ответ на мой вопрос лишь рассмеялся бы — какая разница, готовь что хочешь, дорогая. Он был для меня кем-то вроде мастера дзен.

Все, кто попадал под влияние Ли, начинали копировать его стиль, но в итоге вырабатывали собственный. Я же всегда втайне надеялась, что он включит какой-нибудь из моих рецептов в свою книгу. Он часто приходил на ужины и отзывался о моей стряпне благосклонно, но так ни разу и не попросил рецепт. Правда, съемка для одной из его книг проходила на заднем дворе моего дома, и на фотографии мои салфетки и тарелки. Но это не считается, ведь я купила их в его магазине!

Тем временем я снова вышла замуж и снова развелась. Написала небольшой роман, в котором завуалированно описывалась кончина моего первого брака[4]. А еще там были рецепты. Я поняла, что никто никогда не добавит мои рецепты в свою книгу, и решила сделать это сама. В моем романе есть то самое блюдо с бобами и грушами, о котором я узнала от Ли. (К сожалению, я забыла упомянуть про коричневый сахар и патоку. Мне потом много лет говорили, что пробовали приготовить такие бобы, но ничего не вышло.) В роман я также включила рецепт чизкейка от нашей поварихи Ивлин, хотя более чем уверена, что она прочла его на обороте упаковки сыра «Филадельфия». Мою книгу рецензировала известная ведущая кулинарной рубрики, по ее словам, все рецепты были неоригинальные. Но она ничего не поняла. Ведь смысл вовсе не в кулинарии. Смысл в том (и я только тогда начала это понимать), чтобы создать атмосферу. Чтобы у вас в гостях люди чувствовали себя как дома, чтобы вы нашли собственный стиль, каким бы он ни был, и не изменяли ему. Перестали бы нервничать из-за готовки. Выбрали бы свой подход к еде и место для нее в своей жизни.

Через некоторое время я перестала вести с Ли длинные внутренние диалоги. Все, чему я у него научилась, стало частью меня, и я пошла дальше. Поняла, что Правила Четырех мне мало, и начала готовить ужины из пяти компонентов, а иногда и шести. Я любила салат и сыр и подавала салат и сыр. Да, приходилось мыть больше посуды, но меня это не напрягало. Что касается дизайна, я отказалась от всего бежевого и в результате допустила все возможные декораторские ошибки.

А еще я снова вышла замуж. За время моего третьего брака у меня было множество кулинарных связей. Я ненадолго увлеклась Марселлой Хэйзан — блестящим автором кулинарных книг, но наши отношения меня не удовлетворили. Я завела роман и с Мартой Стюарт, которую боготворила, и вела с ней долгие воображаемые беседы, в основном посвященные восхвалению Марты. А в прошлом году я влюбилась в Найджеллу Лоусон, чей кулинарный стиль очень похож на мой. Но ушла от нее, когда ее рецепт капкейка обернулся большим провалом. Правда, меня до сих пор восхищает то, что она не против использовать готовые соусы, спокойно относится к внешнему виду блюд и любит домашнюю кухню. Мне особенно нравится ее ужин с ростбифом. Он очень похож на мамин, только моя мама подавала к ростбифу не йоркширский пудинг, а картофельные оладьи, хотя рецепт пудинга есть на шестьдесят первой странице «Кулинарной книги для гурманов». Ну а я готовлю и оладьи, и йоркширский пудинг. Почему бы и нет? Живем один раз.

Уход за собой

Я уже несколько недель пытаюсь написать об уходе за собой, но это нелегко. Он отнимает столько времени, что некогда сесть за компьютер.

Вы же знаете, что такое «уход»? Как говорится, правильный возрастной уход — это маскировка. Заниматься ею необходимо, чтобы не укрываться за пирамидой с консервами, когда вы пойдете на рынок и встретите там бывшего, который когда-то давно вас отшил. Не факт, что встреча произойдет. У меня есть, конечно, пара бывших, на которых я всегда боюсь случайно наткнуться, но шансы стремятся к нулю: скорее всего, я просто их не узнаю. Вдобавок они живут в другом городе. Но это неважно. Я все равно думаю о них каждый раз, когда мне хочется выйти из дома ненакрашенной.

Есть два вида ухода. Первый — для сохранения статус-кво. Это нужно делать ежедневно, еженедельно или раз в месяц, чтобы выглядеть более-менее прилично. А есть более глобальный уход — то, что делается раз в месяц, год или даже несколько лет с жалкой надеждой повернуть время вспять. В эту категорию попадают подтяжки, липосакция, ботокс, крупные стоматологические работы и удаление всяких неприглядных штук — варикозных вен, растяжек и противных красных пятнышек, которые после определенного возраста появляются на теле по неизвестной причине. Но о второй категории я сейчас говорить не буду. Речь пойдет о рутинном, повседневном уходе. Короче, о том, что нужно делать, если вы не хотите выглядеть как человек, которому уже все равно.



Волосы

Начать, увы, придется с волос. Увы — поскольку от ухода за ними голова идет кругом. Мне иногда кажется, что, перестав беспокоиться из-за волос, я достигну нирваны.

Скажите правду. Надоели вам волосы, да? Надоело без конца мыть их, сушить? Я знаю людей, которые занимаются этим каждый день, и совершенно их не понимаю. Голову необязательно мыть ежедневно, как необязательно сдавать черные брюки в химчистку, всего один раз их надев. Но меня никто не слушает. У меня есть подруги, которые тратят на мытье и сушку головы по часу в день семь дней в неделю. Как они при этом умудряются еще вести нормальную жизнь, для меня загадка. Это же триста шестьдесят пять часов в год! Целых девять рабочих недель! Возможно, все это имело смысл в молодости, когда количество часов, потраченных на приведение себя в порядок, было прямо пропорционально количеству часов, потраченных на секс (ведь ради чего, как не ради секса, стоит тратить время на уход за собой?). Но теперь мы стали старше, и зачем это все?

А скажите, вы в последнее время покупали шампунь? И как, удачно? Я, например, давно уже не могу найти средство, на упаковке которого было бы написано просто: ШАМПУНЬ. Нет, у нас есть шампуни для сухих волос, склонных к жирности, для толстых волос, склонных к тонкости, есть кондиционеры, выпрямители и распушители. А насколько поврежденными должны быть волосы, чтобы понять: уже пора использовать шампунь для поврежденных волос? И почему есть особые шампуни только для светловолосых? У них что, больше прав на собственный шампунь, чем у остальных? Бесконечные полки, заставленные шампунями, просто сводят с ума, а главное, ни один шампунь теперь не справляется со своей работой в одиночку.

Я решила проблему радикально — до минимума сократила время, отведенное уходу за волосами. Я никогда не укладываю волосы, если это возможно, и как огня избегаю ситуаций, в которых без укладки не обойтись. Например, иногда богатые друзья приглашают меня покататься на яхте, и все, о чем я могу думать, — как мне пять дней придется в крошечной каюте барахтаться с феном. И я никогда больше не поеду в Африку: в 1972 году, когда я последний раз там была, так и не нашла ни одной парикмахерской.

Я восхищаюсь женщинами с волшебными стрижками, не требующими ухода. Завидую азиаткам — вот вы когда-нибудь видели азиатку с плохой прической? Спорим, нет? Однажды я читала интервью с известной актрисой, где та сказала, что больше всего в жизни гордится своим умением самостоятельно укладывать волосы. После того интервью я впала в депрессию на три дня. Я совершенно не умею делать укладку сама. У меня есть все необходимые средства, даже не сомневайтесь: фены со специальными насадками, горячие бигуди и бигуди на липучках, гели, муссы и спреи. Но стоит мне взяться за укладку, будьте уверены — результат получится ужасный.

Именно поэтому два раза в неделю я хожу в салон красоты, где мне выпрямляют волосы феном. Это гораздо дешевле, чем ходить к психоаналитику, и очень поднимает настроение. А еще я трачу намного меньше времени, чем если бы мыла и сушила голову каждый день — ведь в большом городе хорошие и недорогие парикмахерские на каждом шагу. И все же в конце года оказывается, что я потратила на мытье и сушку волос восемьдесят часов как минимум. Две рабочих недели. Ах, сколько всего я бы успела переделать за это время! Я могла бы, например, пойти на eBay и купить что-нибудь, что на самом деле можно купить гораздо дешевле, чем на eBay, просто я об этом не знаю. Могла бы прочесть хорошую книгу. Конечно, читать ее можно и в парикмахерской, но я так не делаю. Хотя все время беру книгу с собой, когда иду в салон. И в итоге читаю журналы, которые там валяются, особое внимание уделяя статьям о различных косметических и хирургических процедурах. Однажды я пошла в парикмахерскую и взяла полистать журнал Vogue, который там случайно лежал; это обошлось мне в двадцать тысяч долларов. Но вы бы видели мои зубы!


Краска для волос

Много лет назад, когда Глории Стайнем исполнилось сорок лет, кто-то сделал ей комплимент — сказал, как молодо она выглядит. Стайнем ответила: «Так выглядит женщина в сорок». Какие прекрасные слова! Жаль, что их придумала не я. Позже возникла поговорка «сорок — это новые тридцать», а за ней и другие поговорки: «пятьдесят — новые сорок», «шестьдесят — новые пятьдесят» и даже «рестораны — новый театр» и «фокачча — новый киш».

Есть причина, почему в сорок, пятьдесят и шестьдесят женщины уже не выглядят так, как раньше. И это не феминизм и не более здоровый и активный образ жизни, а краска для волос. В 1950-х волосы красили только семь процентов американок; в наши дни на Манхэттене и в Лос-Анджелесе есть районы, где встретить женщину с седыми волосами невозможно в принципе. (Пару лет назад я пришла в известный нью-йоркский ресторан Le Cirque на обед в честь Джин Харрис, которая провела двенадцать лет в тюрьме за убийство своего бойфренда, известного диетолога. В целом ресторане только у нее одной была седина.)

Краска для волос изменила все, но почему-то никто не поет ей дифирамбы. А ведь у нас, женщин «за сорок-пятьдесят», нет более мощного оружия против культуры молодых. Краске действительно удается повернуть время вспять. Покрасив волосы, женщины часто отваживаются на более серьезные процедуры — например, ту же подтяжку; в возрасте за пятьдесят и за шестьдесят решаются выйти на работу и держатся на плаву. Именно краска ответственна за возникновение различных модных тенденций: например, ушли в прошлое шляпы, а у всех моих знакомых полный шкаф черной одежды. Задумайтесь: примерно полвека назад женщины определенного возраста почти не носили черный. Он считался траурным цветом и прочно ассоциировался с итальянскими вдовами, потерявшими мужей на войне. Даже Глория Стайнем не стала бы отрицать, что эти вдовы в шестьдесят выглядели на семьдесят пять. Если у вас седые волосы, черный старит и придает скорбный вид. Но он великолепно смотрится на женщинах с темными волосами — он так им идет, что его стали носить даже молодые темноволосые женщины. Даже блондинки теперь носят черное. Что уж там — даже блондинки из Лос-Анджелеса. Все носят черное, кроме ведущих новостей, сенаторов и техасцев, и мне их очень жаль. Ведь черный существенно упрощает жизнь и со всем сочетается, особенно с черным.

Но вернемся к краске для волос. Я начала ею пользоваться лет пятнадцать назад, и моя колористка долго считала меня легким клиентом. В манипуляции с моими волосами (я понятия не имею, что она с ними делала, поэтому описать не смогу) не входило обесцвечивание, следовательно, процедура отнимала «всего» полтора часа моего времени раз в шесть недель. Стоило мне пожаловаться, что это слишком долго, и в ответ я слышала: «Скажите спасибо, что вы не блондинка!» Ведь в таком случае на избавление от седины нужно тратить почти всю жизнь!

О, бедные блондинки! Они сидели в салоне, когда я туда приходила, и все еще сидели, когда я уходила. Их волосы делили на прядки и заворачивали в полоски фольги. Они страдали под фенами и горько сетовали на сухие поврежденные волосы и секущиеся кончики. Я чувствовала свое превосходство над ними. Впервые в жизни у меня, брюнетки, появилось преимущество.

Но потом, примерно год назад, колористка решила сделать мне мелирование «в подарок». Мелирование, как вы, наверное, знаете, — это маленькие светлые прядки по всей голове. Чтобы сделать их, волосы нужно обесцветить. Время на покраску увеличивается с невыносимо долгого до бесконечности. Я сидела в кресле и ждала, пока прядки «схватятся», изнывая от самой жуткой скуки в своей жизни. Прошло много часов. Я уже не понимала, зачем вообще согласилась на эту бесплатную пытку. Поклялась, что никогда в жизни больше не сделаю мелирование, тем более за деньги. (Ведь процедура еще и стоит бешеных денег, а вы как думали!)

Но, к моему удивлению, эти прядки оказались как первый глоток бренди, заставивший Ли Ремика в «Днях вина и роз» ступить на тропу алкоголизма. В тот день я вышла на Мэдисон-авеню с четырьмя тонюсенькими, почти незаметными золотистыми прядками в волосах и испытала такой восторг по поводу своего преображения, что честно решила — вот приду сейчас домой, и муж меня не узнает. На самом деле он, естественно, ничего не заметил. Но это было уже неважно — я подсела на мелирование. С тех пор я просиживаю в парикмахерской как минимум три часа раз в шесть недель. А поскольку моя колористка в мире колористов считается кем-то вроде Хиллари Клинтон, в год я плачу ей примерно столько, сколько стоил мой первый автомобиль.


Ногти

Вот мне интересно: как получилось, что теперь каждая уважающая себя женщина обязана ходить на маникюр? Я не знаю ответ на этот вопрос, но все же задам его — пусть повиснет в воздухе немым укором, как свидетельство того, что всегда найдется что-то новенькое, что мы обязаны делать, хотя на уход за собой и так тратится миллион часов.

Первые сорок пять лет своей жизни я вообще не задумывалась о том, что у меня есть ногти. Крайне редко я подпиливала их своей облезлой пилкой. (Лирическое отступление: одной из величайших загадок мира, помимо пропажи носков, является вопрос: почему из целого набора пилок всегда остается только самая облезлая? куда пропадают другие?) Короче, я изредка подпиливала ногти, красила их лаком и выходила в мир. Этот процесс отнимал у меня примерно три минуты дважды в год. (Шучу, конечно. Но не намного больше.) Я знала, что где-то там есть женщины, регулярно делающие маникюр, но в моем представлении это были бездельницы, которым больше нечем заняться. Или же они глубоко заблуждаются, считая, что накрашенные ногти — это красиво. И уж точно они никогда не садятся за печатную машинку — заклятого врага длинных ногтей.

Но однажды буквально за одну ночь на Манхэттене выросли миллиарды нейл-баров. Ни с того ни с сего их вдруг стало больше, чем винных магазинов, почтовых отделений, оптик, химчисток и салонов по изготовлению ключей — а если вы жили на Манхэттене, то знаете, что всего этого добра здесь навалом. Мне даже показалось, что нейл-баров стало больше, чем ногтей. В них работали молодые кореянки, которые умели делать маникюр быстро и хорошо и не отнимали у клиенток драгоценное время, притворяясь, что те им сколько-нибудь интересны. Их услуги были невероятно дешевы — восемь-десять долларов.

Вскоре маникюр стали делать все. Если у тебя не было маникюра (просто чистые ногти не считаются), ты чувствовала себя неухоженной. Тебе становилось стыдно и хотелось сесть на свои руки. А потом откуда-то возникло правило, что нужно ходить на маникюр раз в неделю. И это неизбежно подводит меня к мыслям о педикюре.

Педикюр хорош тем, что большую часть года, а если быть точной — с сентября по май, никто, кроме домашних, не знает, есть он у тебя или нет. Другое его несомненное преимущество перед маникюром состоит в том, что, когда тебе делают педикюр, руки свободны и ты можешь легко читать и даже говорить по телефону. И, наконец, после него ноги действительно выглядят чудесно.

Но есть у педикюра и большой недостаток — он занимает уйму времени, и, даже когда все заканчивается, нужно еще подождать, пока высохнут ногти. А сохнут они почти столько же, сколько занял сам педикюр. И вот ты сидишь, сидишь целую вечность и наконец не выдерживаешь и очень аккуратно надеваешь сандалии. А по пути домой, естественно, сдираешь лак на большом пальце, и поскольку люди смотрят на большой палец в первую очередь, то весь педикюр насмарку.


Эпиляция

С прискорбием сообщаю вам, что у меня усы. Если честно, они, наверное, были у меня всегда, но много лет дремали в засаде и никак себя не проявляли, как тучи в небе, которые могут разразиться дождем, а могут и не разразиться. В молодости усы пару раз угрожающе темнели. Тогда я шла в аптеку и покупала огромную банку отбеливающего крема — его хватило бы, чтобы отбелить сотню усов. (Банку поменьше в продаже найти невозможно, поскольку маленькая банка дешевле большой.) Вернувшись домой, в шкафчике под раковиной я находила несколько почти полных банок того же крема. Но когда я заглядывала туда перед походом в аптеку, их не было, я клянусь! После отбеливающего крема волосинки над губой становились русыми. Получалось, конечно, лучше, чем усы Фриды Кало, но не настолько незаметно, как хотелось бы.

А потом наступила менопауза. И усы изменились. Они уже не дремали в засаде, поджидая своего часа; они вышли из тени. К счастью, как раз тогда я начала ходить к замечательной русской парикмахерше Нине в салон в Верхнем Вест-Сайде. Нина делала эпиляцию нитью. Этой потрясающей процедуре она научилась в России, и, на мой взгляд, это единственное, в чем русские обошли нас за пятьдесят лет холодной войны. Для эпиляции нужна обычная швейная нитка. Ее накручивают на пальцы наподобие «колыбели для кошки»[5] и снимают лишние волосы быстро и болезненно (но не настолько болезненно, как, скажем, если вы рожаете). Результат остается на месяц.

Долгое время эпиляция нитью была чудесным и необременительным дополнением к списку моих привычных процедур по уходу. Дважды в неделю Нина мыла и выпрямляла мне волосы, а на удаление пушка над губой уходило каких-то пять лишних минут. Плюс еще десять минут на прореживание бровей, хотя под моей длинной челкой даже не видно, есть у меня брови или нет, и уж точно никто не видит, в каком они состоянии. Но если Нина взялась за усы, ей (да и мне) казалось логичным, что нужно подкорректировать и брови. Прореживание бровей — гораздо более дорогостоящая и болезненная процедура (правда, все равно не такая болезненная, как роды). Она вызывает неконтролируемое чихание. Но ради отсутствия усов стоит помучиться. Кожа после эпиляции, кстати, становится восхитительно гладкой. Увы, пару лет назад я переехала из Верхнего Вест-Сайда в Верхний Ист-Сайд. Усы пришлось взять с собой, а вот Нину — оставить, так как ездить к ней мне стало совсем неудобно. К стоимости эпиляции теперь добавлялось время на дорогу и затраты на такси.

К слову, с точки зрения нежелательных волос менопауза не так уж плоха: волосы в разных местах начинают расти медленнее и уже не приходится тратить на них столько времени, как раньше (в книжках про менопаузу, полных дурацкого оптимизма, это не написано). В детстве у меня была подруга, ставшая первопроходцем эпиляции в Америке. Впервые она сделала восковую эпиляцию в пятнадцать лет, в 1956 году. Тогда о таких процедурах не слышал никто. Подруга убедила меня, что, если я не начну удалять волосы воском, а буду их брить, как остальные невежественные лохушки, волосы станут расти все быстрее, и, не ровен час, я превращусь в медведя. Оказалось, все это неправда. Можно брить ноги хоть всю жизнь, и они останутся такими же, как были. А потом, по достижении вами определенного возраста, станут менее волосатыми. По моим подсчетам, лет в восемьдесят я смогу справиться со всеми нежелательными волосками за пару секунд при помощи щипчиков.

Что касается эпиляции зоны бикини, она совсем недолго продержалась в моем «режиме красоты» (глянцевые журналы утверждают, что у всех должен быть «режим красоты»). Поскольку я ношу купальник крайне редко, то и эта процедура не требуется мне почти никогда. Но в старые добрые времена она была не просто болезненной — это действительно было хуже, чем роды. Чтобы перетерпеть боль, я выполняла дыхательные упражнения, которым нас учили на курсах для беременных. Я очень рекомендую техники дыхания, хотя и не для родов — там они бесполезны. Но сейчас, как я понимаю, многие молодые женщины удаляют все волосы на лобке или стригут их, как фигурные кусты, в форме треугольничков и сердечек. Слава богу, я слишком стара для всего этого.

Раз уж мы заговорили о родах, мне хотелось бы ненадолго отвлечься и затронуть тему, не имеющую отношения к делу: откуда взялась легенда, что родовая боль «сразу забывается»? Я вот все помню. Рожать было больно. Очень. Тот факт, что я больше этого не испытываю, вовсе не означает, что все стерлось из памяти. Так же как я сейчас не ем замечательного цыпленка гриль, которого мне подали в итальянском городе Асоло в 1982 году, но это вовсе не значит, что я не помню, какой он был вкусный. Поверьте, я прекрасно помню: мне никогда не доводилось пробовать более хрустящего, вкусного и сочного цыпленка, за исключением нашего второго посещения того же ресторана шесть лет спустя, когда я заказала его снова. (Удивительно, что и во второй раз цыпленок оказался таким же роскошным.) Песня кончилась, но вы продолжаете насвистывать мелодию — так же и с родами. Но только насвистывать уже совсем не хочется.


Фитнес

Я очень хочу привести себя в форму. У меня есть подруга, которая регулярно встает в пять утра и, по сути, проходит триатлон. Я не преувеличиваю. Это железная женщина. Она поднимает гантели. Бегает марафоны. Часами гоняет на велосипеде. Прошлым летом она пошла на уроки плавания и уже через неделю была готова совершить заплыв вокруг острова Манхэттен. Несколько лет назад я тоже стала брать уроки плавания и через неделю заработала отит. У вас когда-нибудь был отит? Это пытке подобно. Вода набирается в ухо, плюхается там и чешется так, что спать по ночам невозможно, но почесать нельзя, потому что для этого понадобилось бы залезть пальцем в мозг. Думаю, Ван Гог отрезал себе ухо как раз после того, как записался на уроки плавания.

Как бы то ни было, я очень хочу привести себя в форму. И когда-нибудь это произойдет. Но пока дело обстоит так: стоит мне заняться спортом, и я себе что-нибудь ломаю.

Вы, наверное, знаете, что фитнес — относительно недавнее изобретение в истории человечества. До 1910 года люди постоянно занимались фитнесом, но не воспринимали это как спортивные тренировки — они просто жили. Чтобы добраться из точки А в точку Б, им приходилось идти пешком; они собирали урожай, воевали друг с другом и так далее. Затем изобрели автомобиль, а за ним и танк «Шерман». В итоге мы имеем целую нацию малоподвижных людей, страдающих от лишних килограммов, и другую крайность — параллельную вселенную — фитнес-маньяков, вовсе не обязательно имеющих недобор веса. Я мечусь между двумя этими мирами. Начинаю заниматься спортом, потом у меня что-то ломается, я выздоравливаю, прихожу в форму, и тут у меня ломается что-то другое. Вот перечень моих травм на сегодняшний день: потянула поясницу, когда делала упражнения на пресс; вывихнула правый тазобедренный сустав на беговой дорожке; получила травму икроножной мышцы, когда бегала трусцой, а еще угробила шею, просто перевернувшись на другой бок в кровати.

Пару лет назад, когда я всерьез увлекалась фитнесом, мне прислали кассету с фильмом «Чикаго». А я перепутала и подумала, что это видеокурс упражнений. Без всяких сомнений, это был лучший курс, под который я когда-либо занималась! Я могла смотреть кассету и поднимать гантели до бесконечности. Впервые за всю жизнь мне не было скучно заниматься спортом! Я представляла себя сначала Кэтрин Зета-Джонс, потом Рене Зеллвегер. Гарцевала по квартире с двухкилограммовыми гантелями и пела «Весь этот джаз». Никогда еще я не получала столько удовольствия от тренировок! Но через три недели проснулась от ужасной боли и обнаружила, что не могу пошевелить обеими руками. Потратив миллионы долларов на врачей, я выяснила, что у меня не одно, а целых два «замороженных плеча». Все из-за того (естественно), что я слишком много тягала гантели. Два года прошло, прежде чем мои плечи вернулись в норму, и я уже успела смириться с тем, что мне никогда больше не почесать себе спину и не застегнуть молнию на платье. (Я не ношу платьев, но тем не менее.) Так вот, все прошло, и сейчас я опять начала тренироваться. У меня есть персональный инструктор и собственная беговая дорожка. Над ней висит телевизор. Я бегаю на дорожке в общей сложности четыре часа в неделю и все это время мечтаю быть где-нибудь в другом месте. Хотя бы в Филадельфии. Но только не на родовом столе.


Кожа

У меня в ванной много бутылочек. И баночек. В большинстве из них продукты по уходу за кожей, и ни в одной нет того, что называется просто «крем». Зато у меня есть эмульсия для лица, бальзам для рук, молочко для тела, лосьон для ног. А помните, в молодости у нас был только крем Nivea в синей баночке? Вот было время! Какой простой тогда была жизнь… В глубине души я понимаю, что все эти названия взяты с потолка, ничего не значат и придуманы с одной лишь целью — заставить уязвимых и достойных жалости женщин вроде меня выложить астрономическую сумму за бесполезный продукт. С другой стороны, вы никогда не увидите, чтобы я мазала лицо лосьоном для ног. На всякий случай я этого не делаю.

Вот, например, рядом с раковиной у меня стоит некий StriVectin-SD. В 2004 году бьюти-индустрия примерно на пять минут объявила его фонтаном юности. Потом оказалось, что это обычный крем, просто стоит миллион. Но на мгновение я действительно поверила, что StriVectin-SD решит все мои проблемы. Девушка, которая продала мне его в косметическом магазине, вела себя так, будто подсовывает бутылку выдержанного виски в эпоху сухого закона. «Только что привезли, — прошептала она. — Товар еще в подвале». Сотрудники магазина не выставляли его на витрину, потому что тогда его сразу бы расхватали. Только избранные покупатели могли купить StriVectin-SD.

И вот теперь он стоит рядом с раковиной и занимает место. Там же можно найти другие свидетельства моей доверчивости: ископаемые эпохи ретинола и эпохи гликолевой кислоты, целый ряд памятников периода La Prairie. Как-то раз хорошая подруга подарила мне крошечную баночку крема La Mer, который стоил в районе ста долларов за чайную ложку. Крем так и хранится у меня рядом с раковиной. Он слишком ценный, не могу же я его использовать.

Итак, у меня есть эмульсия для лица. Есть бальзам для рук и лосьон для ног. Масло для тела. Смягчающий крем для стоп. И вы даже не представляете, сколько времени я трачу, втирая в себя эти средства. Но у меня по-прежнему прыщи на лице и огрубевшие локти и стопы. Более того, на спине у меня такая сухая кожа, что, когда я снимаю черный свитер, он словно весь в снегу. А пятки у меня на ощупь как жесткая мочалка.

Видимо, по части ухода за собой я что-то упускаю. Ведь каждую секунду изобретают новинки, и может, я просто не в курсе, что сейчас принято делать женщинам в моем возрасте. (Вот, например, буквально вчера я обедала с подругой, и та восхваляла на все лады новый массаж лица с легким электрошоком. Мол, кто не пробовал, считай, вообще не жил.) Я понимаю, что трачу кучу времени, пытаясь пальцем заткнуть дыру в трубопроводе. Даже перечислять не буду, сколько всего я обещала себе не делать никогда, но все же сделала и презираю себя за это. А сделала я очень много процедур, которые фактически можно приравнять к пластической хирургии. Я даже заменила все пломбы в зубах на белые и клянусь богом — сразу помолодела примерно на полгода. Иногда я делаю уколы рестилайна гиподермической иглой, чтобы подтянуть обвисшую кожу на подбородке. Я дважды колола ботокс в одну и ту же морщину на лбу. И один раз даже увеличила губы, сделав инъекцию жира, но стала похожа на вождя племени убанги, так что больше не повторяла свою ошибку.

А недавно я встретила на улице бомжиху. Никогда не понимала феминисток, которые твердят, что больше всего на свете боятся стать бомжихами, однако, глядя на эту женщину, ковыляющую по улице, тоже испугалась. Не хочу драматизировать, но, прекратив тратить на уход всего каких-то восемь часов в неделю, я буду выглядеть в точности как она. Растрепанные седые волосы — спорим, у меня будут такие же, стоит мне перестать красить свои? Огромное пузо, которое наверняка у меня образуется, если я начну съедать хотя бы половину того, что мне хочется съесть в течение дня. Грязные ногти, обветренные губы, усы и кустистые брови — все это ждет меня, случись мне провести две недели на необитаемом острове.

Так что пусть выходит восемь часов в неделю, пусть. К семидесяти годам наверняка понадобится вдвое больше, но неважно. Единственное, что меня утешает, — когда я стану очень старой и не смогу работать, мне по крайней мере будет чем заняться. Если, конечно, до тех пор я не потрачу на уход за собой абсолютно все накопления.

Слепая как крот

Без очков я не могу читать карту. Я знаю, что мы едем по шоссе 110 на север, поскольку только что видела громадный знак, на котором это написано. А сейчас мы, кажется, в Форт-Салонга. Я уверена, что Форт-Салонга есть на карте, но никак не найду свои очки для чтения. Когда-то я обходилась без них, и знаете, почему это здорово? Пока ты можешь найти себя на карте, ты никогда не собьешься с пути. Но те дни давно в прошлом, и сейчас мы, кажется, заехали не туда. Мы терпеть не можем, когда это происходит. Я не люблю сбиваться с дороги, мой спутник не любит сбиваться с дороги, наш брак не любит сбиваться с дороги. С другой стороны, мы уже стали привыкать. И поскольку я не могу найти очки для чтения исключительно по собственной вине (муж тут ни при чем), но по его вине в бардачке нет увеличительного стекла (я тут ни при чем), я успокаиваю себя и говорю: «Что ж, по крайней мере, мы движемся в правильную сторону». Мой муж тоже успокаивает себя и меня и говорит: «В эти края мы никогда не заезжали, это может быть интересно». И он прав. Вот только на улице совсем стемнело, и я вижу перед собой лишь знак, сообщающий, что мы едем по шоссе 110 на север, к Форт-Салонга. Где бы он ни был.

В телефонном справочнике я теперь тоже не могу прочитать ни строчки. В молодости, когда я работала репортером в газете, всегда пользовалась телефонным справочником. Вы даже не представляете, сколько там людей — только и ждут, чтобы их отыскали. Много лет спустя я попыталась донести эту мысль до своих детей, но они меня проигнорировали. Помню, я жутко бесилась. Дети считали, что проще обратиться в справочную, и думали, что звонок бесплатный. К тому же они всегда нажимали единицу, чтобы их соединили, а за это брали дополнительные тридцать пять центов. Я бесилась еще больше. Теперь я не могу прочесть то, что написано мелким шрифтом, и вынуждена сама звонить в справочную. Там со мной разговаривает автоответчик. А мне так не хватает телефонного справочника! Не хватает того, что он символизировал. Самодостаточность. Демократию. Веру в то, что есть такая книга, к которой любой человек на свете может получить доступ и найти там какую угодно информацию. Только представьте себе мир, где все — или почти все — занесены в справочник и не нужна помощь бесплотного автоответчика, не понимающего ни слова из того, что я говорю…

Теперь я не могу прочесть и меню. Или телепрограмму. Я не могу прочесть ничего, если это не напечатано очень крупно — чем крупнее, тем лучше. На днях я нашла в компьютере свои заметки трехлетней давности, набранные таким мелким шрифтом, что я даже не поняла, как вообще можно было такое написать. Раньше я пользовалась двенадцатым шрифтом, сейчас перешла на шестнадцатый и подумываю, не перейти ли на восемнадцатый или даже двадцатый.

Все это меня очень печалит. Особенно то, что я не могу читать обычные книги. Проходя мимо книжной полки, я люблю брать их наугад и пролистывать. Стоит увидеть газету на диване — и я сажусь ее читать. Я люблю разрывать конверты, как только принесут почту. Я читаю; это одно из главных моих занятий. Чтение для меня все. Когда я читаю, то чувствую, что добилась чего-то, научилась чему-то, стала лучше. Когда я читаю, я умнею, мне есть что обсудить с людьми. Чтение — лучшее лекарство для моего дефицита внимания, причем без всякой химии. Чтение — это побег от реальности и его противоположность: способ снова вернуться в реальность после того, как я целый день что-то сочиняла. А если день выдался слишком реальным, можно нырнуть в воображаемый мир, придуманный кем-то другим. Чтение — это зерно жизни. Чтение — это блаженство. Но теперь моя способность просто взять книгу или газету и почитать полностью зависит от местонахождения очков. Я оглядываюсь. Почему они не здесь, не в этой комнате? Ведь на прошлой неделе я купила шесть пар на распродаже и разбросала по всему дому. Но сейчас не вижу ни одной. Куда они подевались?

Понимаете, мысль о том, что мне нужны очки для чтения, просто мучительна. Мне невыносимо думать, что я не могу прочесть карту, найти имя в справочнике или посмотреть меню, открыть книгу и начать читать ее прямо сейчас. А лекарства? Про них даже не заикаюсь. Я ни слова не разберу на упаковке с лекарствами. Что там написано — принимать по две штуки каждые четыре часа или по четыре каждые два? А какой срок годности — «годен до 12.08.2007» или «срок годности истек, спасибо, до свидания»? И вот это уже серьезно. Ведь можно умереть, неправильно прочитав надпись на пачке таблеток! Хотя, по правде говоря, шрифты на этих упаковках специально делают такими мелкими, что разглядеть их не получится ни у кого. Мне кажется, я даже с нормальным зрением не в состоянии была разобрать эти надписи. А может, я просто уже не помню.

Три стадии родительства

Стадия первая: у вас рождается ребенок

Для начала хочу сказать следующее: когда у меня появились дети, а случилось это не так уж давно, не было никакого «родительства» и «воспитания», как сейчас. Нет, конечно, у детей тогда тоже были мамы и папы, а следовательно, было и воспитание, но сама идея родительства как некой особой миссии находилась на зачаточной стадии, а то и вовсе отсутствовала.

Кто такой родитель? Это человек, у которого есть дети. Что значит быть родителем? Это значит любить своих детей, иногда с ними общаться, играть в мячик, читать сказки на ночь, научить их отличать салатную вилку от всех остальных вилок и говорить «спасибо» и «пожалуйста», иногда стричь им волосы и спрашивать, сделали ли они домашнее задание. Будьте готовы к тому, что время от времени у вас будут вырываться неожиданные фразы (неожиданные в том смысле, что то же самое говорили вам ваши родители и вы-то думали, что никогда не скажете такого своему ребенку):

Ты хоть представляешь, сколько это стоит?

Почему? По кочану. Потому что я так сказала.

Сейчас же иди сюда!

Немедленно прекрати.

Иди в свою комнату.

Мама Джессики может разрешать ей что угодно, а твоя мама — это я.

Тиара? Тебе нужна тиара?


В стародавние времена, когда родители оставались просто родителями, а не людьми, практикующими родительство, все было довольно легко. Не требовалось читать никакие книжки, потому что книжка существовала только одна — доктора Спока, педиатра, и в нее заглядывали лишь тогда, когда у ребенка была температура 39, круп или и то и другое. В прежние времена родители понимали, что у ребенка есть характер. Свой собственный характер, с которым он родился. Некоторое время ребенок с его характером вынужден был жить с вами и вашим характером, и вы делали все возможное, чтобы не поубивать друг друга. «Дети никогда не меняются», — часто слышала я в то время. Когда я родила первого ребенка, эта идея показалась мне очень странной. Почему же не меняются? Ведь когда ребенок совсем маленький, еще невозможно определить, какой у него будет характер. (Здесь я использую слово «характер» в самом широком смысле, имея в виду личность во всей ее многогранности.) Но постепенно малыш действительно проявлял индивидуальность, и, что удивительно, эти черты на самом деле не менялись. Например, когда ко мне домой заявилась полиция и сказала, что мой восьмилетка только что сбросил десяток яиц из окна пятого этажа на Вест-Энд-авеню, я сразу узнала в нем того годовалого малыша, который раз за разом опрокидывал на пол тарелку с зеленой фасолью, потому что это ой как весело.

В те времена — еще раз подчеркну, речь не о девятнадцатом веке, а о том, что было всего несколько лет назад, — никто не верил, будто бы можно изменить характер ребенка. Педиатр Томас Берри Брэзелтон, последователь Спока, ставший популярным в 1980-е, придерживался теории Пиаже. В его книгах младенцы делились на три категории: активные, средние, тихие. Он никогда даже не предполагал, что малыш-тихоня сможет стать активным, и наоборот. Ваш ребенок — это ваш ребенок: если он сводит вас с ума, так тому и быть, а если лежит в колыбельке и со счастливым видом разглядывает мобиль — значит, так будет всегда.

Все изменилось примерно в то же время, когда у меня появились дети. Возможно, виновато во всем женское движение с его постулатом о равной ответственности за детей: ведь женщины, как и мужчины, вскоре после рождения ребенка выходили на работу. Так появилось гендерно-нейтральное слово «родительство», и воспитание превратилось в нечто большее, чем бесконечные часы качественного времени, из которого оно обычно состоит. А может, наоборот, во всем виновата реакция на женское движение. Многим женщинам не хотелось возвращаться на работу и делиться обязанностями с мужьями, но они чувствовали себя виноватыми и в качестве компенсации сделали из воспитания пляски с бубнами.

Короче, однажды мы проснулись и поняли, что есть такая штука — родительство. Это было уже серьезно. И сложно. Родительство стало действием — активным, энергоемким и требующим самоотдачи. Практикующие родительство ставили ребенку Моцарта, когда он находился еще в утробе, отказывались от эпидуралки и кормили дитя грудью до тех пор, пока оно само не обучалось расстегивать маме блузку. А основывалось родительство на представлении о том, что ребенок — комок глины, из которого тяжелым трудом, поощрением и поддержкой можно слепить идеального человека, и однажды его обязательно примут в колледж по вашему выбору. Теперь родитель должен был уже не просто вырастить ребенка, а насильно закормить полезными знаниями, словно гуся для фуа-гра, модифицировать, настроить, подтолкнуть, улучшить. (Любопытно: то самое поколение родителей, которое свято верило в возможность вылепить идеального ребенка, придерживалось еще одной, противоположной теории — что все в человеке обусловлено генетически. Говорят, признаком интеллекта является способность удерживать в голове две противоречащие друг другу мысли, но что-то я сомневаюсь.)

Для достижения трансформации, которая и стала конечной целью родительства, понадобилась помощь различного дополнительного персонала — консультантов по сну, детских психиатров, обучающих терапевтов, семейных терапевтов, логопедов, репетиторов. При необходимости применяли также лекарства, «улучшающие поведение», которые случайно или неслучайно были изобретены в то же время, что и понятие родительства.

Подразумевалось, что любое время, проведенное с родителем, качественное. В результате от вас требовалось присутствие при самых скучных занятиях ребенка. Вы должны были всегда наблюдать, подбадривать, а если нужно, и наставлять, даже если ради этого вам пришлось угробить выходные и проехать три часа двадцать минут в одну сторону, а потом сидеть в темной и душной раздевалке спортивного зала. И пока за дверью ваше чадо терпело позорное поражение в шахматы, вам не разрешали взглянуть на матч даже одним глазком, потому что само ваше присутствие в зале могло подвергнуть чадо сильному стрессу. (Готовность обоих родителей всегда появляться на каком угодно мероприятии имела интересный побочный эффект. Школы переложили на мам и пап ответственность за технику безопасности на всех мероприятиях, где раньше роль наблюдателей выполняли специально обученные профессионалы.)

А еще родительство подразумевало, что независимо от того, понимают ли вас дети или нет, ваша обязанность — понимать их; понимание объявили ключом ко всему. Если детям кажется, что вы их понимаете или хотя бы пытаетесь, они не возненавидят вас, когда станут подростками, и вырастут счастливыми, отлично приспособленными к жизни взрослыми, которым не придется тратить деньги (скорее всего, ваши) на психоаналитиков или другой, более модный текущий аналог психоанализа.

Практикующие родительство разговаривали с детьми совсем иначе, не так, как обычные родители. Они никогда не кричали, не произносили слова во гневе и импульсивно (то, что на письме обычно выделяется капслоком). Вместо этого они сообщали:

Наверняка ты не нарочно разбил мамочкину антикварную вазу, дорогой. Давай поговорим об этом.

Я понимаю, что сейчас ты ощущаешь злость и бессилие. Почему бы тебе не пойти в свою комнату? Посиди там немного, а когда вернешься, почувствуешь себя намного лучше.

Если хочешь, я позвоню маме Джессики и спрошу, чем она это объясняет.

Если сделаешь домашнюю работу, поговорим о той тиаре.


Стадия вторая: ребенок становится подростком

Переходный возраст детей для современного родителя — огромное потрясение, потому что, по сути, это собственный переходный возраст, который вам приходится переживать еще раз. Ваш подросток дуется. Он злится. Говорит вам гадости. В переходном возрасте ребенок начинает относиться к вам откровенно грубо. Употребляет слова, которые вам в вашем детстве произносить запрещалось, — что уж там, вы и не знали таких слов, пока не прочитали «Над пропастью во ржи». Скорее всего, он курит марихуану; вы тоже ее курили, но только после восемнадцати! Он, несомненно, занимается совершенно не запланированным и бессмысленным сексом — вы тоже занимались таким, но не раньше двадцати! Он стесняется вас и всегда идет на десять шагов впереди, как будто вы не знакомы. Ваш подросток неблагодарен. Вы смутно помните, что родители и вас когда-то называли неблагодарным ребенком, но за что их благодарить-то? Не за что. Ваши родители не практиковали родительство. Они были просто родителями. Может, даже закладывали за воротник. Но вы — вы же идеальный родитель! Вы столько лет положили на то, чтобы ребенок не сомневался: вам есть дело до его чувств, до последней малипусенькой эмоции! Вы культурно его развивали. Ваш ребенок никогда не говорил «мне скучно» — ему было некогда скучать. Вы дали этому ребенку все и даже больше, если считать те кроссовки. Вы безумно любите его — гораздо больше, чем вас любили родители. И все равно в переходном возрасте он стал абсолютно таким же, как остальные подростки! Или хуже. Как это произошло? Что вы сделали не так?

А еще благодаря достижениям современной диетологии ваш подросток — здоровяк и наверняка крупнее вас. Сумма, которую он получает на карманные расходы раз в неделю, равна валовому национальному продукту Буркина-Фасо — маленькой бедной африканской страны, о которой ни вы, ни ваш подросток не слышали до недавнего времени, а узнали, потому что ему задали написать доклад по социологии. Да, ваш ребенок изменился, но не так, как вы надеялись, когда задумывали слепить из него что-то стоящее. Да и вы изменились. Из относительно жизнерадостного существа с легким неврозом вы превратились в раздражительную, уставшую, задерганную развалину.

Но не волнуйтесь. Вы можете обратиться за помощью. Настал ваш черед идти к терапевтам и консультантам, с которыми вы общались все эти годы до достижения вашим ребенком переходного возраста; к специалистам, чьи дети наверняка уже отучились в Гарвардской юридической школе за ваш счет.

И вот что они вам скажут:

Переходный возраст — тяжелое время для подростков, а не для родителей.

Он нужен, чтобы помочь детям, страдающим от чрезмерной привязанности к родителям, пройти сепарацию и подготовиться к неизбежному уходу из родительского дома.

Есть способы облегчить себе жизнь.


Эти три совета обойдутся вам в несколько сотен, а то и тысяч долларов, в зависимости от того, в каком городе вы живете — маленьком или большом. И все это полная чушь. А вот правда:

Переходный возраст — тяжелое время для родителей, а не для подростков.

Он нужен, чтобы помочь родителям, страдающим от чрезмерной привязанности к детям, пройти сепарацию и подготовиться к неизбежному уходу детей из родительского дома.

Вы абсолютно ничего не можете поделать, чтобы облегчить себе жизнь. Можно только ждать, когда все закончится.


Кстати, есть один старый анекдот, наверняка придуманный человеком, у которого были дети-подростки. Я, правда, не умею рассказывать анекдоты. А если бы и умела, то все равно не смогла бы рассказать его правильно, потому что он очень длинный и для него нужен еврейский акцент. Короче, приходят к раввину муж и жена. «Чем могу служить?» — спрашивает раввин. «У нас ужасная проблема, — отвечают муж с женой. — У нас пятеро детей, и мы все живем в одной комнате и сводим друг друга с ума». — «Так заведите овцу», — отвечает раввин. И они заводят овцу. А через неделю снова приходят к раввину и говорят: «Ничего не изменилось, стало только хуже, а теперь еще и овца». — «Так заведите корову», — говорит раввин. Проходит неделя, парочка снова приходит и жалуется: мол, с тех пор как завели корову, стало еще хуже. «Так заведите лошадь», — говорит раввин. Проходит неделя, муж с женой приходят к раввину и говорят, что так плохо им еще не было. «Теперь ваша проблема легко решится, — отвечает раввин, — просто выселите скотину!»


Стадия третья: ребенок уезжает

О, боль опустевшего гнезда! Тоска. Тягостные мысли. Какой станет ваша жизнь после того, как уедут дети? Найдутся ли у вас с мужем общие темы для разговора? Будете ли вы чаще заниматься сексом теперь, когда главной отмазкой в виде детей уже нельзя воспользоваться?

И вот этот день наступил. Ребенок уехал в колледж. Вы ждете, когда же вас охватит приступ меланхолии. Но он не успевает вас охватить, потому что происходит неожиданное: ребенок возвращается. Академический год в американских колледжах состоит из кратких периодов учебы, когда нужно посещать классы, и очень долгих и частых каникул. Каникулами их никто не называет — это «паузы» и «время для самостоятельного чтения». В некоторых колледжах есть даже октябрьская пауза. Октябрьская пауза, можете себе представить? Если поделить плату за общежитие на дни, с таким же успехом ваше дитя могло бы все это время проживать в неплохом отеле в Париже.

Таким образом, проходят четыре года. Ребенок будет уезжать. Потом приезжать. Потом поднимут плату за обучение.

Но рано или поздно он окончит колледж и вот тогда уедет уже навсегда.

Гнездо опустеет.

Вы останетесь родителем, но дни вашего родительства останутся в прошлом.

А дальше?

Ведь можно же что-то сделать?

Нет.

Сделать ничего нельзя.

Поверьте.

Если вам не хватает постоянной беготни, с которой неразрывно связана жизнь современного родителя, есть один выход: завести собаку. Правда, не советую, потому что собака — огромная ответственность. Зато вам всегда будет чем заняться. К тому же собаки очень милые и никогда не станут вас критиковать. А еще их можно дрессировать.

Вот, пожалуй, и все.

После отъезда ребенка у вас в доме освободится комната. Детская комната. Ни при каких обстоятельствах не оставляйте ее нетронутой. Это не мавзолей и не музей — билеты туда никто покупать не будет. Устройте в бывшей детской комнату отдыха, тренажерный зал, гостевую, а если у вас уже есть все перечисленное — комнату для упаковки рождественских подарков. Сделайте все это как можно скорее. Если вы не будете ничего менять в комнате ребенка, он, чего доброго, может вернуться. Поверьте, вам это не надо.

Тем временем дети начнут приезжать в гости. Вы поймете, что с ними очень — ну просто очень! — приятно общаться. Вы будете думать: «Как же мне повезло, что у меня такие дети!» Они будут смешить вас. Вы будете ими гордиться. И любить их без памяти. Вы жили вместе столько лет и выжили. Вы не убили их, а они не убили вас. Потом в какой-то момент вы поймете, что уже много часов, дней и лет не обнимали их, но не стоит зацикливаться на этом. Это бессмысленно. Все позади.

Все, кроме беспокойства за них.

Беспокоиться за них вы будете всегда.

Горечь расставания

В феврале 1980 года, через два месяца после рождения моего второго ребенка и одновременно окончания моего брака, я влюбилась. Я искала жилье и как-то вечером зашла в одну квартиру в Верхнем Вест-Сайде, сделала всего десять шагов от входной двери, и… мое сердце остановилось. Я была влюблена. Это было оно. Любовь с первого взгляда. Эврика.

Я прошла всего десять шагов и сказала: «Я согласна».

Квартира была огромная. Она находилась на пятом этаже «Эпторпа» — знаменитой каменной громадины на углу Бродвея и Семьдесят пятой улицы. За аренду просили полторы тысячи долларов в месяц — по манхэттенским меркам почти даром. Но помимо полутора тысяч требовалось еще заплатить предыдущим жильцам двадцать четыре тысячи долларов «за ключи» (так это называлось в Нью-Йорке), то есть за право въезда. Вот этих двадцати четырех тысяч у меня не нашлось. И я отправилась в банк и взяла кредит. Мои соседи поверить не могли, что я выложила такую астрономическую сумму за право въезда в съемную квартиру — это действительно очень много. Но что там была за квартира! Стены, покрашенные в ярко-желтый цвет, как желтое такси (при желании их можно было перекрасить), высокие потолки, много света, два потрясающих, хоть и неработающих камина и пять — представьте себе, пять! — спален.

Я подсчитала, что, если проживу в квартире двадцать четыре года, моя плата за ключи амортизируется до тысячи в год, и в пересчете на дни это получится всего два доллара и семьдесят четыре цента в день — меньше чашки капучино в Starbucks. Правда, в те времена Starbucks еще не было. И я не планировала жить в «Эпторпе» двадцать четыре года. Нет, я планировала жить там вечно. Пока смерть не разлучит нас. Так что в итоге плата получилась бы даже меньше. (Обычно я использую «метод амортизации», пытаясь доказать себе или окружающим: нечто, что я не могу себе позволить, на самом деле очень выгодно — да что там, почти бесплатно! С этой целью я делю стоимость предмета, который мне абсолютно не по карману, на количество лет, в течение которых планирую его использовать, и если это не срабатывает — на количество дней, часов или минут, пока не получается сумма меньше стоимости капучино в Starbucks.)

Но неважно, сколько я заплатила. Речь сейчас не о деньгах. Как-никак, это история любви. А все истории любви начинаются с попыток рассуждать рационально. Я никогда не планировала жить в Верхнем Вест-Сайде, но через несколько недель уже не могла представить, как можно жить где-то еще. Мой район стал моей религией. Видимо, так вышло, потому что никакой другой религии в моей жизни не существовало, ну да ладно. Я жила в квартале от бубличной и Zabar’s[6]. В полуквартале от метро. Напротив моего дома был круглосуточный газетный киоск. На соседнем углу располагался лучший в мире ресторан кубинско-китайской кухни Le Caridad (лучшим в мире его считала только я), и он тоже стал объектом поклонения в моей новой религии.

Но самое горячее религиозное рвение у меня вызывало здание Эпторп[7]. Я искренне верила, что в наиболее несчастливый момент моей взрослой жизни меня спас дом. Простите за драматизм, но я действительно так считала. За год до этого я переехала из Нью-Йорка в Вашингтон и думала, что проведу там остаток жизни. Я пыталась не расстраиваться, но жестокая реальность была неумолима. Я смотрела в окно своей квартиры в Вашингтоне с прекрасным видом на клетку для львов в Национальном зоопарке. На клетку для львов, представляете? Можно ли придумать лучшую метафору для моего состояния, ведь я тоже оказалась в некотором роде заперта в клетке! Загон у этих львов был просторным и комфортабельным, и у них было полно еды — все как у меня. Но были ли они счастливы? Вот в чем вопрос. Меня также преследовала реклама шампуня Clairoil — «Будь у меня всего одна жизнь, я прожила бы ее блондинкой». Мне пришел в голову свой вариант этой рекламы, не связанный с цветом волос. «У меня всего одна жизнь, — думала я, охваченная жалостью к себе, — так почему я проживаю ее здесь?» Но потом, конечно, вспоминала почему: я замужем, мой муж живет в Вашингтоне, я люблю его, у нас уже есть один ребенок и второй на подходе.

Когда мой брак развалился, я поняла: мне больше никогда в жизни не придется переживать из-за того, появится ли в нашем захолустье хоть один приличный магазин сыров. Теперь я могла вернуться в Нью-Йорк, который хоть и назывался «Большим яблоком», но славился еще и сырами. Я даже не надеялась снять квартиру, где хватило бы места мне и детям. Видите ли, когда ты решаешь продать свою квартиру в Нью-Йорке и переехать в другое место, город запоминает это, а потом начинает мстить. Помню, кто-то из моих знакомых сказал мудрую вещь: фраза «сюда хорошо приезжать в гости, но жить здесь я бы не смог» применима к Нью-Йорку с точностью до наоборот. Нью-Йорк — лучший город для жизни. Но стоит уехать и стать гостем, город оборачивается против тебя. Все тут же становится в сто раз дороже (потому что ешь в ресторанах, да и за ночлег надо платить), а люди относятся к тебе с гораздо меньшим дружелюбием. В Нью-Йорке все время что-то меняется, он не стоит на месте. Когда ты здесь живешь, это кажется нормальным и воспринимается как романтическая особенность города, который никогда не спит. Но стоит уехать, и перемены начинаешь считать предательством. Вот идешь по Третьей авеню и думаешь: дай-ка я сейчас куплю тот вкусный брауни из пекарни, куда мы всегда ходили… а пекарни-то и нет. Потом оказывается, что хозяин твоей химчистки переехал во Флориду, дама, которая делала пирожки на Четвертой улице в Вест-Сайде, вообще куда-то пропала, метрдотель из P. J. Clarke’s уволился, — и ты понимаешь, что придется начать с нуля и пробивать путь к сердцу нового метрдотеля, роскошной красавицы с ледяным взглядом. Стоило на секунду повернуться спиной, и все изменилось. Раньше ты был инсайдером, своим, местным, ездил на метро и знал все лучшие места, а теперь стал очередным авиапассажиром, застрявшим в пробке на Гранд-Сентрал-парквей по пути в аэропорт или из него. Тем временем цены на квартиры на Манхэттене становятся все выше и выше и достигают стратосферы. Кажется, что в тот самый момент, когда ты уехал из города, его обнесли стеной, через которую тебе уже не перелезть. Нет, тебе никогда не вернуться в этот город. И то, что я отыскала квартиру в «Эпторпе», было чистой воды чудом. Я нашла свою тихую гавань. Причем архитектура здания лишь подкрепляла это впечатление.

Дом «Эпторп», построенный в 1908 году семейством Асторов, занимал целый городской квартал. Массивный, как танкер, с улицы он выглядел как общежитие пролетариев из Восточной Европы, но внутри был большой двор с двумя прекрасными мраморными фонтанами и чудесным садом. Стоило войти в этот двор, и город пропадал, вы оказывались в прекрасном уединенном парке. Там были каменные скамейки, где можно было посидеть вечерами, пока дети весело резвились и бегали кругом, катались на велосипедах, дрались и норовили упасть в фонтан и утонуть. Весной там цвели тюльпаны и азалии, летом — бледно-голубые хосты и гортензии.

Большинство людей, не живущих в Нью-Йорке, даже не догадываются: у ньюйоркцев есть такая же привязанность к своему району, что и в маленьких городках Америки. В «Эпторпе» эта привязанность усиливалась во сто крат, потому что в здешнем дворике жители дома постоянно сталкивались друг с другом и рано или поздно выучивали, как кого зовут. На Хеллоуин те, у кого были маленькие дети, раскрашивали уличные фонари, превращая их в страшных тыквоголовых призраков, а в декабре владельцы дома ставили большую электрическую менору, и та сосуществовала с елкой, сияющей огоньками.

Оказалось, в этом здании живет несколько моих знакомых, и некоторые стали мне близкими друзьями — так действует соседство. Я встречалась с мужчиной (мы потом поженились), который по блату выбил себе квартиру на верхнем этаже. Скоро в дом переехала моя сестра Делия с мужем, она тоже планировала жить там до самой смерти. Когда мы с Делией работали над фильмом[8], она выходила из квартиры, спускалась, шла через двор и поднималась ко мне, а в дождь могла даже пройти по подземному переходу. На верхнем этаже поселилась моя подруга Рози О’Доннелл. Ей так понравился наш привратник Джордж — очень колоритная личность, что она пригласила его в свое ток-шоу. Как и все привратники в «Эпторпе», Джордж находился там не для того, чтобы открывать дверь (хотя, между прочим, дверь была жутко тяжелая, обитая кованым железом, и в одиночку ее открыть было очень сложно). Нет, Джордж служил чем-то вроде местного радио и каждый раз, когда я возвращалась домой, рассказывал мне все о моем муже и сыновьях, нашей няне, моей сестре и свояке и даже Рози. Моя подруга покрасила стены в оранжевый, установила специальные полки, где хранила коллекцию своих игрушек из «Хэппи Мила», воевала с соседями из-за собак и с хозяином из-за того, что его стиральная машина оказалась подсоединена к сливу в ванне, и наконец съехала. Я была в шоке. Поверить не могла, что кто-то может покинуть «Эпторп» по своей воле. Я бы так никогда не сделала. Меня вынесут отсюда только вперед ногами, клялась я.

Иногда во двор действительно заезжала скорая, и кого-нибудь из жильцов выносили. Не проходило и пары минут, как на хозяев обрушивалась лавина претендентов на освободившуюся квартиру. В основном это были те, кто уже жил в здании. Они видели скорую (или узнавали о случившемся от Джорджа) и пользовались своим шансом перебраться в квартиру побольше.

Когда я переехала в «Эпторп», у здания насчитывалось три пожилых владельца (точнее, так мне тогда казалось, а на деле они были не более пожилыми, чем я сейчас). Один из них, обаятельный и обходительный джентльмен, поддерживал различные благотворительные организации, в том числе общество помощи жертвам холокоста. Он прожил долгую жизнь и не раз оказывался в суде по ложным обвинениям. Хотя было и одно реальное преступление, о котором мне точно известно, — плата за ключи, которую в «Эпторпе» брали со всех приезжающих и уезжающих; процент с нее он клал к себе в карман. Мне очень нравился этот человек и его красный спортивный порше, в котором он ездил до того самого дня, как его отвезли в больницу. Там он принял последнюю взятку от моих соседей и умер. Размер взятки составлял пятьдесят тысяч долларов, это был процент от двухсот восьмидесяти пяти тысяч, которые новый жилец заплатил моим соседям за право арендовать их квартиру. Ага, вы не ослышались. Кто-то действительно выложил двести восемьдесят пять тысяч долларов за право поселиться в «Эпторпе». Как такое вообще возможно? О чем думал этот человек? Впрочем, я знаю, о чем он думал: наверняка рассчитал, что за шестьдесят пять лет двести восемьдесят пять тысяч амортизируются до четырех капучино в день. Больших капучино. Гигантских!

Десять лет я прожила в «Эпторпе» в состоянии счастливого забытья. Вода из крана в ванной часто текла коричневая, батареи наверняка были покрашены асбестовой краской, а снаружи здание основательно закоптилось. Еще у нас водились мыши. Но мне было все равно. Аренду тем временем повышали и повышали — закон о стабилизации арендной платы давал хозяевам право поднимать ее примерно на восемь процентов каждые два года. И тем не менее цена оставалась очень выгодной. В Нью-Йорке начался бум недвижимости, и в газетах печатали шокирующие репортажи о взлете цен; теперь однушки на Манхэттене сдавали за две тысячи. Ну а я за те же деньги жила в восьмикомнатной квартире. Я считала себя гением.

Но нашлись в здании и недовольные жильцы. Они подавали на хозяев в суд по разным причинам, мне непонятным. Что их может не устраивать? Сервис? Или, может, они хотят, чтобы хозяева хотя бы иногда красили стены? Заменяли сломанные приборы по собственной инициативе? У нас были даже жильцы, которым не нравилось, что в здание запрещена доставка китайской еды. И что? Зато какой у нас двор! Каждый раз, когда я выходила туда в конце рабочего дня, я влюблялась заново.

Мои чувства прекрасно выразил полицейский, который как-то возник на нашем этаже, чтобы уладить перебранку. По соседству со мной жил профессор, добрый и приятный человек, он и мухи бы не обидел. Его сын часто оставлял свой велосипед в коридоре. А другой наш сосед, бухгалтер, разозлился из-за этого велосипеда, который глаза ему мозолил и портил весь вид (кстати, может, он и был прав). И вот однажды сосед переставил велосипед прямо к двери профессора и тем самым ее заблокировал. Обнаружив у двери велосипед, профессор вернул его на прежнее место. Бухгалтер снова поставил велосипед под дверь. Все это сопровождалось довольно сильным грохотом и привлекло мое внимание. Я подошла к двери, выглянула и стала свидетелем последнего акта разыгравшейся драмы.

Профессор только что поставил велосипед обратно в коридор, а сам притаился и наблюдал, надеясь поймать бухгалтера на месте преступления. Мы оба стояли каждый у своей двери, как дураки, и следили за происходящим через стекло (двери у нас были частично стеклянные). И верно, вскоре бухгалтер вышел и покатил велосипед обратно. В тот самый момент профессор распахнул дверь и стал орать на бухгалтера, который к тому же был значительно ниже его ростом. Через пару секунд он совершенно вышел из себя и бухгалтеру врезал. Это было потрясающе! Бухгалтер вызвал полицию, которая вскоре и прибыла. Поскольку я из-за своего любопытства стала свидетелем инцидента, то вышла к соседям и полицейским. Участники перебранки собрались в квартире профессора, где было даже больше спален, чем у меня. Каждый изложил свою версию событий. Должна сказать, моя оказалась лучше всех. Я включила в нее небольшое, но чрезвычайно проницательное размышление о том, что у бездетных нет никакой терпимости к тем, у кого есть дети (и велосипеды). Вы бы слышали мою речь! Короче, когда мы закончили, полицейский покачал головой и встал. «Почему вы не можете просто не ссориться, люди? — сказал он, направляясь к выходу. — У вас такой дом! Я бы убил за возможность здесь жить».

В конце концов мне начал сниться повторяющийся кошмар про «Эпторп». Во сне я случайно съезжала с квартиры, понимала, что это самая большая ошибка в моей жизни, но обратно получить жилье уже не могла. На тот момент у меня был большой опыт походов к психоаналитикам и я знала, что такие сны не надо воспринимать буквально. Но меня поразило, что при выборе символа чего-то, что я больше всего на свете боялась потерять, мое подсознание остановилось именно на этой квартире.

В 1990 году поползли слухи, что грядет изменение законодательства: закон о стабилизации ренты могут отменить, и тогда хозяева задерут арендную плату до так называемой справедливой рыночной стоимости. Я не обращала на это внимания. Соседи с ума сходили, придумывая различные сценарии развития событий; говорили, что нам могут поднять аренду и до восьми, и до десяти тысяч. А мне казалось, они зря истерят. Стабилизация ренты была такой же неотъемлемой частью Нью-Йорка, как Gray’s Papaya[9]. Никто не посмеет ее отменить! Я готова была признать (ладно, не совсем готова), что в определенных обстоятельствах новый закон окажется справедливым; могла понять, что такие, как я, годами платили за квартиру слишком мало и это, наверное, не очень хорошо (для других, не для меня); догадывалась, что арендаторам тоже надо зарабатывать (я осознавала это весьма смутно). Но я почему-то думала, что если нам поднимут аренду, то несущественно. Ведь в здании жили люди, которые давно уже стали одной семьей. Я не сомневалась, что хозяева все понимают и никогда не повысят цену в два или в три раза.

Эта идиотская наивность с моей стороны сравнима с ситуацией, когда жена, впервые учуяв на муже слабый запах духов, решает, что ей показалось, и дальше занимается своими делами. Я тоже продолжала жить своей жизнью. Но такие истории, как известно, кончаются плохо. Вот и в нашем случае вышло именно так. А все потому, что хозяева наняли управляющую. Звали ее Барбара Росс.

Мисс Росс была невысокой женщиной с бледной кожей, ярко-красными губами и громадным осиным гнездом иссиня-черных волос. Несмотря на свой малый рост, она наводила страх. Гнездо на ее голове было таким огромным, что я даже вспомнила городскую легенду родом из 1950-х о женщине, которая делала слишком много начесов и в прическе у нее завелись тараканы. Голос мисс Росс источал мед, отчего все боялись ее еще больше. Ей было сорок лет или семьдесят — никто толком не знал. Она носила розовые шелковые костюмы с гигантскими подплечниками. Мисс Росс появлялась неожиданно, как будто подстерегала вас за каждым углом. Она жила в Нью-Джерси, но по четвергам ночевала в здании, и поговаривали, будто по ночам она ходит по коридорам босиком и проверяет, не уснули ли лифтеры. Она рассылала нам предупреждения, запрещая детям играть в мяч во дворе. Выложила двор тротуарной плиткой, а сверху залила гудрон. У нее обнаружилось особое свойство: когда она подходила к вам в коридоре, вы чувствовали себя виноватым, хотя ничего не сделали. Короче, это была жуткая тетка, и я боялась ее до такой степени, что она даже проникла в мои ночные кошмары. Мне стало сниться, что я случайно съехала с квартиры, поняла, что это самая ужасная ошибка в моей жизни, но вернуться уже не могла — меня не пускала мисс Росс.

Тем временем случилось невообразимое. Приняли закон, своего рода налог на роскошь. На всех, плативших за квартиру более двух с половиной тысяч долларов в месяц и зарабатывавших более двухсот пятидесяти тысяч в год, больше не распространялась программа стабилизации ренты. Я не верила своим ушам. У меня был шок. Нет, я могла бы понять, если бы закон применялся к новым жильцам. Но как можно применить его к нам, тем, кто прожил в здании уже много лет и пользовался привилегией стабилизации ренты? Хозяева даже стены ни разу не покрасили, да я и не просила, а теперь ко мне относятся так, будто я живу в «роскошной» квартире! Мне казалось, что это противоречит Конституции. Абсолютная несправедливость! Естественно, никто мне не сочувствовал. Я очень прилично зарабатывала. И мне собирались поднять аренду. Мало того, мне собирались поднять аренду первой во всем здании! И окружающие оставались равнодушными. Даже я осталась бы равнодушной, если бы это касалось кого-то другого. Кстати, в каком-то смысле я и оказалась тогда кем-то другим. Я была не в себе, была влюблена. Я истово верила, как те французские крестьяне в Средние века, которые ничуть не сомневались, что видели слезы святой Цецилии на лоскутке ткани. Я тоже стала героиней истории о массовом помешательстве и безумии толпы. Короче, я сошла с ума.

И вот я встретилась с мисс Росс. Помню, я произнесла проникновенную речь о своей любви к «Эпторпу». Это было очень трогательно, но мисс Росс так не считала. Она сообщила, что арендная плата за мою квартиру повышается в три раза. Мы стали торговаться. Она снизила цену. Снизила настолько, что у меня возник проблеск надежды. Какую цифру она назвала? Даже не спрашивайте. Мне стыдно об этом говорить. Даже если я скажу, что по нью-йоркским меркам это нормальная цена, вы мне не поверите. Суть в том, что я согласилась на новую цену и новый договор аренды.

Я подписала его, потому что пока мне хватало денег на съемное жилье, но увы, не хватало на покупку аналогичной квартиры в городе.

Я подписала, потому что мой бухгалтер смог убедить меня — а бухгалтеры умеют убеждать, — что новая цена все равно будет меньше того, что мне придется платить за коммуналку и ипотеку, реши я купить квартиру в кооперативном доме.

Я подписала, потому что, как вы уже знаете, я хорошо умею убеждать себя и применяю метод амортизации; вот я и решила, что, оставшись в «Эпторпе», на самом деле хорошо сэкономлю. Например, на переезде. На проведении новой телефонной линии. На марках — ведь мне надо будет всем своим друзьям разослать оповещения, что у меня теперь новый адрес. На новой мебели — вдруг мне понадобится мебель в квартире, которую я пока даже не искала и не собиралась в нее переезжать? А представьте, сколько времени уйдет на то, чтобы дозвониться в компанию по подключению кабельного телевидения! Может быть, несколько часов, а может, и дней, и недель. За это время я могла бы написать роман и заработать небольшое состояние — вот для меня компенсация за увеличение аренды.

Но, как я уже говорила, эта история не о деньгах. Она о любви. Я подписала новый договор, потому что была не готова расстаться со своим домом.

Много лет назад я ходила к психоаналитику, и мой доктор сказала: «Любовь — тоска по дому». Она имела в виду, что мы всегда влюбляемся в тех, кто напоминает нам родителей. Разумеется, это неправда, как и многое другое, что говорят психоаналитики. Ведь почти каждый человек на земле чем-то похож на наших родителей, ну хотя бы ямочками на щеках. Но я отвлеклась. Я хочу сказать, что любовь — может, и не тоска по дому, а вот тоска по дому — точно любовь. В квартире в «Эпторпе» выросли мои дети, после переезда мы уже вместе не жили. С первого дня в «Эпторпе» мы ни разу не запирали дверь. Здесь Макс надел на голову кастрюлю и не смог снять, здесь Джейкоб научился завязывать шнурки. Здесь поженились мы с Ником — прямо в гостиной, напротив неработающего камина. Эта квартира стала для меня символом семьи. А потом — символом того момента в моей жизни, когда кончилась полоса везения. Она стала частью меня, точнее, частью того человека, которым я себя тогда считала. Я жила в непрестижном Вест-Сайде, и сам этот факт как бы свидетельствовал о том, что я умна и обладаю кучей достоинств. Я снимала квартиру и, следовательно, не чувствовала себя претенциозной. Квартира была старая, и в этом был свой шик. Короче говоря, эта квартира стала мне домом в самом глубоком смысле. Она в полной мере отражала меня и мой нарциссизм (думаю, со всеми квартировладельцами была такая история). Мне казалось, что ни в каком другом месте я не смогу чувствовать себя так же хорошо.

А потом, как говорится, то одно, то другое… Сначала на крыше здания нашли неопознанный труп, попавший туда неведомым способом. Потом у кого-то случился пожар. Ограбили квартиру на одиннадцатом этаже, напав на домработницу. Но это было только начало. Вскоре произошло нечто совсем шокирующее. Хозяева сделали ремонт! С момента нашего переезда здесь ни разу никто ничего не делал, а тут они взяли и очистили копоть с фасада, заменили трубы, лифты и покрасили потолки в лифтах и лобби в золотой цвет. Привратников нарядили в униформу с косичками и эполетами, и они стали похожи на мексиканских Beatles с обложки «Сержанта Пеппера». Самый старший из наших владельцев, которому было уже за девяносто, — его звали Нейсон Гордон — убрал из холла большой почтовый ящик и водрузил вместо него мраморную статую обнаженной женщины, которую жильцы нарекли эпторпской богородицей. Во дворе он наставил жуткие гипсовые урны и статуи львов. Жильцы воспринимали все улучшения как проявление враждебности. Очевидно, все это делалось с одной целью — еще выше задрать нам аренду. И действительно, стоило хозяевам что-то поменять в здании, как они тут же шли в Комитет стабилизации ренты и просили разрешения повысить цену ввиду понесенных расходов. В результате все больше жильцов лишались льгот, и здание охватила паника. Ситуацию усугубляло и то, что по новому законодательству хозяева имели право повышать аренду как им угодно. Сами посудите — какой может быть справедливая рыночная цена на восьмикомнатную квартиру в городе, где почти нет восьмикомнатных квартир, сдающихся в аренду?

Шли 1990-е, и денег в Нью-Йорке крутилось прилично. Пустующие квартиры в «Эпторпе» отремонтировали, мисс Росс сама выбрала для них самые вульгарные люстры, и к нам заселились богатые жильцы. Один из них платил за квартиру двадцать четыре тысячи долларов в месяц. Двадцать четыре тысячи! При этом доставка китайской еды в здание была по-прежнему запрещена. У нас появилось много богатых разведенных мужчин. Периодически селились кинозвезды, но ненадолго.

Двор, некогда идиллическое место, где слышался счастливый детский смех, вдруг оказался заставленным лимузинами, поджидающими новых жильцов, чтобы отвезти их на шикарную работу в центре. Старые жильцы злились, составляли петиции, махали перед носом у хозяев юридическими документами и судачили о новом повышении арендной платы.

У меня снова кончился договор аренды. Позвонила мисс Росс и сообщила, что мне опять подняли арендную плату. Хозяева предлагали мне заключить договор на три года: десять тысяч долларов в месяц первый год, одиннадцать во второй, двенадцать в третий. Получалось, что за три года мне повысили аренду на четыреста процентов.

И я поняла: любовь прошла. Все-таки двенадцать тысяч в месяц — это черт знает сколько в пересчете на капучино. И знаете что? Я ведь его даже не пью. И никогда не пила. Я позвонила агенту по недвижимости и начала смотреть квартиры. Безответная любовь — скука смертная, писал Лоренц Харт. Почему-то с квартирой мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы это осознать; в браке я поняла все гораздо раньше.

Пути назад не было. Поскольку наша с «Эпторпом» любовь не стала взаимной, расставание прошло без осложнений. Дети выросли и больше не могли возразить мне, как возражали когда-то, умоляя не уезжать из единственного дома, который они знали. Мужу было все равно. Сестра уже подыскивала новое жилье — моя сестра, та самая, чьи слова о «сердце и душе „Эпторпа“» цитировали в New York Times. Теперь, забыв о сантиментах и вспомнив о холодном расчете, она грозилась переехать в Нижний Манхэттен. Я позвонила бухгалтеру, и тот объяснил, что гораздо разумнее купить квартиру, а не снимать (так же доходчиво несколько лет назад он объяснил, что гораздо разумнее снимать, а не покупать).

Мы приготовились к переезду. Выбросили то, что столько лет было частью нашей жизни: плюшевых медведей, металлические стеллажи из кладовки в подвале, коробки с чеками, постеры, которые висели у нас на стенах, еще когда мы были молодыми, неработающие стереоколонки, наш первый компьютер, сноуборд, доску для серфинга, барабанную установку, целую картотеку с договорами на фильмы, которые так и не были сняты. Коробки с одеждой отдали на благотворительность. Коробки с книгами — в библиотеку приюта для бездомных. Мы испытали невероятное чувство очищения. У нас осталось лишь самое необходимое. Нас вынудили посмотреть правде в глаза и признать: мы многое переросли, мы уже не те, и есть то, что нам больше не нужно. Мы провели инвентаризацию своей жизни, мы как будто умерли, но перед смертью получили возможность разобрать вещи, а теперь переродились и могли снова их накапливать.

Наша новая квартира была намного меньше восьмикомнатной в «Эпторпе». Отныне мы жили в Верхнем Ист-Сайде, в районе, который я двадцать лет ненавидела и считала врагом всего, что мне дорого. Тут не было кубинско-китайских ресторанов. Но камин работал, привратник открывал дверь, а китайскую еду приносили прямо на порог. Уже через несколько часов после переезда я почувствовала себя дома. Я была потрясена. Ошарашена. Но главное, я пришла в ужас. Такого ужаса я не испытывала со времен своего второго брака. Все, что я передумала тогда, пронеслось в моей голове и сейчас: почему, ну почему я не ушла сразу, как только почувствовала запах чужих духов? Почему не поняла, что любовь на самом деле была никакой не любовью, а моей удивительной способностью делать лимонад из любых, даже самых горьких лимонов? Почему мое воображение отключилось, и я совершенно забыла, что в жизни полно других возможностей, включая возможность влюбиться снова?

Одно я знаю точно: новая квартира никогда не приснится мне в кошмарах.

По крайней мере, не снилась до сих пор.

И я никогда больше не стану романтизировать свой район — хотя должна признать, мой новый район оказался гораздо лучше, чем я себе представляла. В нем даже есть все то, что делало «Эпторп» таким привлекательным: круглосуточный газетный киоск, круглосуточный корейский магазин и почтовое отделение, которое тоже работает круглосуточно. Сейчас весна, из моего окна видны цветущие груши, и они прекрасны. А продуктовые магазины здесь не хуже, чем в Вест-Сайде. Аэропорт гораздо ближе, здешняя линия метро лучше, а еще в Ист-Сайде больше солнца, серьезно! Не знаю, чем это объяснить, но свет здесь какой-то другой, более светлый. И зимой тут теплее, потому что дальше от Гудзона с его колючими ветрами. Все мои врачи рядом, а это, увы, важно в моем возрасте. В квартале от нашего дома есть магазин, где продают божественный греческий йогурт, а если пойти от дома в другую сторону, через квартал будет ресторан, где я готова ужинать каждый вечер — настолько там вкусно.

Но это уже не любовь. А просто место, где я живу.

Я и Джон Кеннеди: теперь можно признаться


Стажер Джона Кеннеди призналась во всем

Вчера стажер Джона Кеннеди призналась в интервью Daily News: «Мими — это я».

Марион (Мими) Фанесток (сейчас ей шестьдесят) сообщила, что сбросила камень с души, наконец рассказав о романе с молодым красавцем-президентом, случившемся сорок лет назад. «Я счастлива, что наконец могу поведать двум своим замужним дочерям тайну, которую скрывала от них сорок один год, — заявила Марион. — Это огромное облегчение. И я больше не буду комментировать эту тему. Прошу прессу уважать мое право и право моей семьи на личную жизнь».


Я была стажером в Белом доме при администрации Джона Кеннеди. Но это не юмористическая история, в которой автор берет событие из текущих новостей и пытается «смешно» его обыграть. Дело было в 1961 году, я работала у Пьера Сэлинджера в пресс-центре Белого дома, там же, где через год начала работать Мими Фанесток. И когда Мими вынудили признаться, что у нее был роман с Джоном Кеннеди, я решила: а почему бы и мне не рассказать свою историю?

Я заметила, что все статьи о бедной Мими цитируют еще одну сотрудницу пресс-центра — Барбару Гамарекян, которая откровенно подставила Фанесток в устных архивах библиотеки Кеннеди. В газетах приводится ее едкий комментарий, что Мими «даже не умела печатать». Ха! Вот все, что я могу сказать по этому поводу. Ха-ха-ха! В мою бытность в пресс-центре Белого дома под начальством Пьера Сэлинджера со мной работали еще шесть женщин. Одну из них звали Фэддл (ее лучшая подруга Фиддл работала с самим Кеннеди), и, насколько я могла судить, ее единственной задачей было подписывать фотографии Сэлинджера вместо него. Фиддл ставила автографы на фотографиях Кеннеди. От нас, стажеров, не требовалось умения печатать, потому что в офисе для стажеров — таких как я или Мими — попросту не было столов, куда мы могли бы сесть, и печатных машинок тоже не было.

Да, мне по-прежнему очень обидно из-за этого. Потому что я оказалась не только единственной женщиной в Белом доме, у которой не было целого гардероба платьев без рукавов в стиле Джеки (я просто не могла себе их позволить), но и единственной, кому некуда было даже сесть. А ведь уже тогда, как и сейчас, я печатала со скоростью сто слов в минуту. Каждый рабочий день я теоретически могла напечатать сорок восемь тысяч слов, но этого не происходило, потому что для меня не поставили стол.

Кроме того, как раз в то время я сделала очень неудачную химическую завивку. Это важный факт, и он еще сыграет роль в дальнейшем, когда страсти накалятся.

Едва устроившись на «работу» в Белом доме, буквально в первые минуты первого рабочего дня я познакомилась с президентом. В первое же утро он должен был лететь в Аннаполис и произнести там речь на открытии Военно-морской академии. Сэлинджер пригласил меня и группу журналистов отправиться туда на специальном вертолете для прессы. А когда я вернулась в Белый дом, повел лично знакомиться с Кеннеди. Это был самый красивый мужчина из всех, кого я встречала в жизни. Не помню, о чем мы говорили, хотя наш разговор наверняка остался в воспоминаниях Сэлинджера в устном архиве библиотеки Кеннеди. Когда-нибудь я их послушаю. Но я хорошо помню, что встреча была очень короткой — не больше десяти-пятнадцати секунд. Потом я пошла в пресс-центр и обнаружила то, что вам, читателю, уже известно: мне негде было даже сесть.

Все лето я простояла в коридоре у картотеки. Я прочла ее почти целиком, в том числе довольно интересные служебные записки, помеченные грифом «совершенно секретно». Рядом с картотекой был мужской туалет, и как-то раз спикер Белого дома Сэм Рэйберн заперся там и не смог открыть дверь. Не окажись я рядом, он мог бы застрять навечно.

Иногда я заходила в Овальный кабинет и смотрела, как президента фотографируют с разными иностранными лидерами. Мне кажется, он замечал, что я на него смотрю.

Итак, я приближаюсь к рассказу о самом интересном случае в нашем общении с Джоном Кеннеди. Этот случай так и не попал в устный архив библиотеки — просто меня о нем никто не спрашивал. Все происходило в пятницу вечером, и, поскольку мне было негде сидеть (см. выше) и нечего делать (см. выше), я решила пойти посмотреть, как президент улетает на выходные в Гианнис-Порт на вертолете. День выдался чудесный. Я стояла под портиком с видом на Розовый сад, у входа в Овальный кабинет. Вертолет приземлился. Шум стоял оглушительный. Ветер от лопастей сбивал с ног (но мои волосы оставались неподвижны, так как были намертво зафиксированы химической завивкой). И вдруг, вместо того чтобы выйти из жилого крыла Белого дома, президент вышел из кабинета и пошел к вертолету прямо мимо меня. Он повернулся. Увидел меня. Узнал. Шум стоял ужасный, однако он заговорил со мной. Я ничего не слышала, но читала по губам и почти уверена, что он спросил: «А зачем вы со мной летите?» Но все же я могла не расслышать, поэтому сказала лучшее, что могла в данной ситуации: «Чего?»

И это был весь наш разговор. Кеннеди повернулся и зашагал к вертолету, а я вернулась в Белый дом и стояла в коридоре до конца лета. Больше мы ни разу не виделись.

Читая статьи о Мими Фанесток, я сделала шокирующее открытие: по всей видимости, я была единственной женщиной, когда-либо работавшей в Белом доме, к кому не подкатывал президент. У меня есть подозрение, что дело в той неудачной завивке. А может, в моем гардеробе, который в то время составляли цветные платья из самой дешевой синтетики, которую только можно вообразить. А может, все потому, что я еврейка? Нет, правда, вспомните всех многочисленных женщин, с которыми спал Кеннеди, — были среди них еврейки? По-моему, ни одной.

С другой стороны, возможно, между нами ничего не произошло по той причине, что Кеннеди каким-то образом почувствовал: я не умею хранить тайны. Поверьте, если бы между нами что-то было, вам не пришлось бы ждать сорок один год, чтобы узнать об этом.

В общем, вот моя история. Я решила, что можно наконец рассказать ее во всеуслышание. Впрочем, я рассказывала об этом всем, кого встречала за последние сорок два года. И в конце, как Мими Фанесток, хочу добавить, что не намерена больше комментировать эту тему. Пресса должна уважать мое право и право моей семьи на личную жизнь!

Билл и я: конец любви

Мы с Биллом расстались давно. О бывших возлюбленных всегда тяжело вспоминать. Проходят годы, а ты все думаешь: была ли любовь или я просто себя обманывала? Может, я лишь притворялась, что он мужчина моей мечты? Испытывала ли я настоящее чувство или в отчаянии хваталась за соломинку? Но с Биллом сомнений нет — я любила этого парня.

Что до него самого, буду откровенна: он меня не любил. Думаю, это даже не приходило ему в голову. Ни разу. Но вначале это почему-то меня не остановило. Я любила его, верила ему и ни на секунду не задумывалась, что он может оказаться лжецом. Нет, я, конечно, знала, что он соврал насчет своего романа с Дженнифер[10], но мне тогда почему-то казалось, что это не считается. Вот надо же быть такой дурой!

Короче, я разлюбила Билла очень скоро — из-за наших разногласий по поводу геев в армии. В 1993 году, сразу после инаугурации, мое сердце превратилось в камень. Люди часто используют такую метафору, но представьте, что сердце действительно может окаменеть — вот как я себя чувствовала по отношению к Биллу. Я в него верила. Не сомневалась, что он никогда не нарушит свои обещания. Но Билл не сдержал слово и оказался не лучше остальных. Все, конец. Как он мог? Прощай, друг! Я ухожу. И даже не думай звонить. И, кстати, если у тебя зазвонит телефон, трубку снимет жена, а на том конце трубку повесят — даже не думай, что это я, потому что это не я.

Когда Билл связался с Моникой, я думала, что уже не смогу обидеться. Что я просто пожму плечами и скажу: говорила же, ему нельзя доверять. Но, к моему удивлению, он опять разбил мне сердце. Я снова почувствовала, что меня предали, и обида была — словами не передать. И знаете, что самое главное? Он не только себя угробил, но и нас. Мы отдали ему все, он обладал всем — и просто пустил по ветру.

Шли годы. Мы с друзьями сидели за ужином и обсуждали, как докатились до жизни такой и кто виноват. Может быть, Надер? Или Гор? Или Скалиа? В список виновных попала даже Моника, потому что из-за нее все началось, она принесла Биллу пиццу — и это стало началом конца. Большинству моих друзей было сложно определить единственного виновного, но не мне. Я знала, что во всем виноват один человек — Билл. Я напрямую связала пиццу с началом войны. Мне казалось, что, если бы Билл вел себя иначе, Эла бы обязательно избрали и тысячи, десятки тысяч людей остались бы в живых, а не погибли на войне.

Почему я обо всем этом вспомнила? Потому что на днях мне на глаза попался Билл. Я смотрела воскресные новости, и он был там. Должна сказать, выглядел он хорошо. Говорил кратко и по делу — никакого многословного бла-бла-бла, которое сводило меня с ума в прежние времена. Он созвал группу людей на конференцию в Нью-Йорк, и всю неделю они обсуждали глобальное потепление, бедность и прочие сложные вопросы, в которых Билл хорошо разбирается. Он говорил об этой конференции так, что дух захватывало. Я видела, что ему не все равно, понимала, как он умен. Слова его были глотком свежего воздуха, он почти растрогал меня. К своему удивлению, я поняла, за что полюбила его еще тогда, в первый раз. И мне стало очень грустно. Гораздо проще забыть о ком-то, если внушить себе, что этот человек всегда был тебе безразличен.

На той же неделе я читала статью о конференции Билла, и одна его фраза на мгновение заставила меня подумать: возможно, он хочет, чтобы я вернулась к нему. «Я уже в том возрасте, когда мне все равно, что со мной случится, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы люди умирали прежде, чем настанет их время». За эти слова я чуть не полюбила его снова, но потом пришла в себя. Мне захотелось снять трубку, позвонить ему и сказать: «Если ты действительно веришь этому, ты, лицемер, то почему не выступишь против войны?» Но я не стала ему звонить. Я не звонила много лет и не буду звонить сейчас.

Где я живу

Я живу в Нью-Йорке. И никогда не смогла бы жить где-то еще. После событий 11 сентября я с особой остротой осознала: в любом случае это мой город и так будет всегда. Больше всего я люблю Нью-Йорк за то, что здесь можно снять трубку, заказать что угодно, и тебе это привезут. Однажды я прожила год в другом городе и почти постоянно ходила по магазинам, делала покупки, грузила их в машину, везла домой, разгружала и несла в дом. Как у людей, живущих в таких местах, остается время на что-то еще? Для меня загадка.

Я живу в квартире. И никогда не смогла бы жить где-то еще. Мне нравятся квартиры, потому что я все теряю. У них горизонтальная планировка, и здесь гораздо легче найти потерянные вещи — очки, перчатки, кошелек, помаду, книгу, журнал, сотовый телефон, кредитку. Однажды я куда-то задевала кусок сыра. Кроме того, в многоквартирных домах есть консьерж. Это очень удобно, если вам часто что-то доставляют на дом (мне — часто, потому что я все время теряю вещи и покупаю новые).

Я живу в своем квартале. В нем есть химчистка, станция метро, аптека, супермаркет, банкомат, кулинария, салон красоты, маникюрный салон, газетный киоск, кафе, где я обедаю. Все это расположено в паре шагов от моего дома. И вот вам еще одно преимущество жизни в Нью-Йорке: все рядом. Допустим, вы забыли купить петрушку. Выбегаете на улицу, и через пару минут она ваша. Это очень хорошо, потому что я часто забываю купить петрушку.

Я живу за своим столом. Стол у меня длинный, больше двух метров, и высота у него специальная — семьдесят сантиметров, чтобы предотвратить тоннельный синдром и прочие заболевания, связанные с долгим сидением за компьютером. Мой стол белого цвета, мой рабочий инструмент — Power Mac G4, и я сижу за компьютером большую часть дня и половину ночи. Вот только вчера увидела в интернете описание для таких людей, как я, — «мышиный овощ». Есть диванные овощи, которые целыми днями торчат перед телевизором, а есть мышиные овощи — они целый день кликают мышкой. Мне нравится мой стол, потому что слева у него большой выдвижной ящик и в него встроена огромная корзина для мусора. Полагаю, не я первая изобрела такую систему, но в любом случае это изобретение века. Уродливая корзина со скомканными бумажками и использованными чайными пакетиками спрятана от глаз и не занимает место на полу. Очень рекомендую использовать данный метод. Надеюсь, благодаря этой книге многие последуют моему примеру и меня запомнят за такое улучшение рабочего места. На моем столе постоянный бардак. Если мне кажется, будто бы что-то потерялось, на самом деле эта вещь погребена под грудами других вещей или я по ошибке выбросила ее в корзину.

И, конечно, я живу на кухне. Иногда хожу туда, чтобы поесть, иногда — чтобы решить, что буду есть в следующий раз, а иногда — просто чтобы немного размяться. Я не преувеличиваю, когда говорю, что хожу на кухню примерно сто раз в день. Пойду-ка я туда прямо сейчас и доем яблоко, которое начала есть примерно минуту назад. Надеюсь, оно еще там.

История моей жизни в 3500 словах или менее

Если бы я только вернулась в Нью-Йорк, все было бы в порядке

Мне пять лет. Мы только что переехали из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, я стою на улице, на детской площадке новой школы на Доэни-драйв в Беверли-Хиллз. Солнце пронизывает кроны деревьев, а вокруг меня счастливо смеются светловолосые дети. Я же могу думать лишь об одном: что я здесь делаю?


Что мне говорила мама

Раз пятьсот за мое детство мама повторяет: «Из всего можно сделать репортаж».

А еще: «Никогда не покупай красное пальто».


Что мне говорил учитель

В старших классах наш преподаватель журналистики Чарльз Симмс учит нас писать подводку — первое предложение или абзац новостей. Он выводит на доске: кто, что, где, когда, почему, как. Затем зачитывает факты, например: «Сегодня Кеннет Питерс, директор старшей школы Беверли-Хиллз, объявил, что в четверг преподавательский состав отправляется в Сакраменто на коллоквиум по новой методике преподавания. На коллоквиуме ожидается выступление антрополога Маргарет Мед и президента Чикагского университета Роберта Мэйнарда Хатчинса». И вот мы пишем наши подводки. Мы гордимся тем, что написали. Мистер Симмс читает наши работы, рвет их и выбрасывает в мусорную корзинку. И говорит: «Единственная правильная подводка — „в четверг уроки отменяются“». В моей голове загорается лампочка. В тот момент я решаю, что стану журналистом. Через несколько месяцев я принимаю участие в городском конкурсе и пишу эссе из пятидесяти или менее слов. Тема — «Почему я хочу стать журналистом». Я выигрываю первый приз — два билета на мировую премьеру фильма с Дорис Дэй.


Я даю клятву, что Дженис Глабман никогда больше не будет надо мной смеяться

Я уезжаю в колледж с весом сорок восемь килограммов. Возвращаюсь через три месяца, набрав десять килограммов. Когда-то я была худой и не имела форм. Теперь я толстая и, как ни парадоксально, по-прежнему не имею форм. Все мало, кроме шерстяной плиссированной юбки в клетку, которая ужасно полнит. Это трагедия. Папа встречает меня с самолета и говорит маме: «Что ж, может, кто-нибудь женится на ней за доброе сердце».

Я возвращаюсь в колледж. Я по-прежнему толстая. В столовой общежития есть автомат, он называется «Корова» — нажимаешь на краник, и из него льется самое холодное и вкусное в мире молоко. А еще там есть булочки с корицей и миллион другой выпечки — я никогда не видела столько чудесных булок. Я их обожаю. Накладываю себе добавку. А потом опять добавку. Масло везде, намазывай — не хочу, и это вкусное молоко… Никакое оно не обезжиренное, друзья мои. Дело было много лет назад, тогда про обезжиренное молоко никто слыхом ни слыхивал.

Так проходит несколько месяцев. Я приезжаю домой на летние каникулы. Толстая, как бочка. Вся старая одежда мне мала. Я уже это говорила, и это по-прежнему так. На дворе лето, и я, само собой, не могу ходить в шерстяной клетчатой юбке. Я иду к своей подруге Дженис Глабман с намерением взять у нее что-то поносить. Дженис всегда была толстой. Я меряю ее брюки. Они мне малы. Совсем малы: не получается даже застегнуть молнию. Дженис смеется надо мной. Вот ее точные слова: «Ха-ха-ха-ха-ха». На следующий день я сажусь на диету. И через полгода снова вешу сорок восемь килограммов. Это единственная диета в моей жизни.

Мы с Дженис не виделись больше сорока лет, но, когда мы все-таки встретимся, я буду готова. Я худая. Хотя сейчас я вешу пятьдесят семь килограммов — ровно столько, сколько весила, когда вернулась из колледжа колобком. Но я худая! Почему так — ума не приложу.


Как я не вышла замуж за Стэнли Флека

Лето, я работаю стажером в Белом доме при президенте Кеннеди и помолвлена с молодым адвокатом по имени Стэнли Флек. Все в курсе, что мы собираемся пожениться. Мой жених навещает меня в Вашингтоне, и я устраиваю ему экскурсию по Белому дому — у меня пропуск, я могу бродить там беспрепятственно. Я показываю ему Красный кабинет. Голубой кабинет. Прекрасный портрет Грейс Кулидж. Розовый сад. В конце экскурсии он говорит: «Моя жена никогда не будет работать в таком месте».


Воскресенье в парке

Я катаюсь на лодке по озеру в Центральном парке. К счастью, гребу не я. Учусь я по-прежнему в колледже, но скоро оканчиваю его и жить буду здесь, в Нью-Йорке. Я смотрю на окружающие парк небоскребы и вдруг понимаю, что, кроме гребца на лодке, не знаю в городе никого. Да и с этим гребцом я знакома всего пять минут. Интересно, стану ли я одной из тех, о ком пишут в газетах истории, когда человек одиноко живет в Нью-Йорке и в конце концов умирает в своей квартире и об этом узнают лишь через несколько дней, когда запах проникает в коридор? В тот момент я клянусь себе, что когда-нибудь у меня здесь появятся друзья.


Кажется, я всю жизнь буду работать репортером

1963 год. Газетчики бастуют, а я пишу пародию на New York Post. Редакторы Post не в восторге, зато издатель под впечатлением. «Если она может пародировать Post, значит, может и работать в Post», — заявляет она и приглашает меня на работу. По окончании забастовки я прохожу недельный испытательный срок. В редакции пыльно, темно и мрачно. Старые столы разваливаются. Ужасно пахнет. Телефонов не хватает. Редактор отправляет меня в аквариум Кони-Айленда писать заметку о двух тюленях-хохлачах, которых привезли туда для спаривания. Тюлени, однако, категорически отказываются общаться. Я пишу заметку. Смешную. Сдаю. Слышу, как за редакторским столом кто-то смеется. Значит, им тоже смешно? Меня нанимают на постоянную работу. Никогда еще я не была так счастлива. Моя мечта осуществилась, а мне ведь всего двадцать два.


Возможно, я все-таки не буду всю жизнь работать репортером

Однажды мы с коллегами-репортерами и управляющим редактором идем в бар недалеко от Post. На улице дождь. Мы выпиваем достаточно много, и редактор приглашает нас в гости — у него дом в Бруклин-Хайтс. Возле дома он говорит мне: «Встань на крылечко». Над окном навес. Я встаю на крыльцо, он дергает за навес, и на меня выливаются ведер пять воды. Я мокрая как мышь, а наш редактор считает, что это очень смешно.


Моя жизнь меняется

Я пишу статью для журнала о том, каково это — иметь маленькую грудь. Теперь я писатель.


Что мне говорила мама (часть 2)

Я понимаю, что, когда мама говорила «из всего можно сделать репортаж», то она на самом деле имела в виду вот что: когда ты поскальзываешься на банановой кожуре, смеются над тобой; но когда ты рассказываешь, как поскользнулась на банановой кожуре, то можешь посмеяться вместе со всеми. Ты становишься героем, а не жертвой насмешек. Вероятно, она имела в виду именно это.

А может быть, и не надо ничего додумывать, может, она имела в виду только то, что сказала.

Умирая в больнице, она обратилась ко мне: «Ты же репортер, Нора. Записывай». Думаю, это не то же самое, это не «из всего можно сделать репортаж».

Мама умерла от цирроза, но непосредственной причиной ее смерти была передозировка снотворного, которое дал ей мой отец. Тогда мне не казалось, что из этого можно сделать репортаж.

Но моя сестра Эми решила иначе и написала об этом в своей книге. И разве можно ее винить?


Как она умерла: моя версия

Мама лежит в больнице. Каждый день отец звонит и сообщает: конец, они отключают ее от системы жизнеобеспечения. Но этого не происходит. Маму выписывают, и она возвращается домой. Проходит несколько дней. Как-то раз отец говорит: отпущу-ка я сиделку на ночь. Позднее тем же вечером он звонит мне сказать, что мама умерла. Уже приезжали из похоронного бюро и забрали ее тело. Я еду к ним. Четыре утра. Я сижу с папой, а потом мы решаем вздремнуть — завтра предстоит длинный день. Он достает из кармана пузырек с маминым снотворным. «Врач прописал на случай проблем со сном, — говорит он. — Смой их в унитаз». Я иду в туалет и послушно смываю таблетки. Наутро приезжают сестры, и я рассказываю про снотворное.

— А ты посчитала, сколько там было таблеток? — спрашивает Эми.

— Нет, — отвечаю я.

— На нет и суда нет, — говорит она.


Брак номер один — шесть лет

Мой первый муж был совершенно замечательным человеком, хоть и питал нездоровую привязанность к своим котам. В 1972 году, в период расцвета женского движения, разводились все, кому не лень, даже те, чьи мужья привязанности к котам не питали. Мой муж хотел, чтобы мы поехали в Африку на фотосафари, а я сказала:

— Не могу.

— Почему? — спросил он.

— Это очень дорого. И потом, если мы разведемся, мне будет ужасно неудобно, что ты потратил столько денег, чтобы свозить меня в Африку.

— Не говори ерунду, — ответил муж. — Я люблю тебя, а ты меня, и мы не собираемся разводиться. Но даже если разведемся, ты — единственный человек, с кем я хочу поехать в Африку. Едем, и точка.

И мы поехали. Поездка была замечательная. А когда мы вернулись, я сказала мужу, что хочу развестись.

— Но я же тебя в Африку свозил! — удивился он.


Нарочно не придумаешь

Я пишу статью о женщине, которую уволили с должности президента колледжа Беннингтона. Я прочла о ней в New York Times: она и ее муж, вице-президент того же колледжа, лишились работы из-за того, что не побоялись выступить против сроков назначения на те или иные университетские посты. Я подозреваю, что на самом деле сроки назначения ни при чем, но об истинной причине увольнения знать не знаю. Я еду в колледж Беннингтона и выясняю, что на самом деле ту женщину сняли с должности, потому что у нее был роман с профессором. Они вдвоем преподавали курс по Готорну и приходили на занятия в футболках с алой буквой[11]. Более того, преподавательский состав возненавидел ее с самого начала, когда она устроила вечеринку и подала холодную лазанью и неразмороженный банановый торт. Вот за это я и люблю журналистику. В реальной жизни все время случается что-то удивительное. Ума не приложу, зачем люди пишут художественные книги, когда вокруг происходит столько интересного.


Из всего можно сделать репортаж

Я на седьмом месяце беременности, это мой второй ребенок, и я только что узнала: мой второй муж влюблен в другую женщину. Она тоже замужем. Мне звонит ее муж — британский посол в США (я не шучу). Он оказывается человеком, который любую ситуацию рассматривает в глобальной перспективе. Предлагает пообедать. Мы встречаемся у входа в китайский ресторан на Коннектикут-авеню и обнимаемся в слезах.

— Ох, Питер, — говорю я, — какой ужас!

— Ужас, не то слово, — отвечает он. — Куда катится эта страна?

Я в истерике, я плачу, но одновременно думаю: когда-нибудь из этого получится отличный анекдот.


Брак номер два: два года и восемь месяцев

Я прилетаю в Нью-Йорк на встречу со своим психотерапевтом. Захожу в ее кабинет и начинаю рыдать. Рассказываю, что натворил мой муж. Говорю, что мое сердце разбито. Я в полном раздрае, и моя жизнь никогда не будет прежней. Я реву и не могу остановиться. Она смотрит на меня и говорит:

— Нора, ты должна понять одну вещь: рано или поздно ты все равно бы от него ушла.


С другой стороны, художественная литература — это не так уж плохо

И вот я пишу роман. Котов первого мужа заменяю на хомячков, британского посла — на заместителя госсекретаря, а еще у моего второго мужа в книге борода.


Самое грустное в разводе

Вот что говорит моя сестра Делия, и она права. В детстве мы любили слушать историю о том, как наши родители познакомились, полюбили друг друга и сбежали вместе однажды летом, когда работали вожатыми в пионерлагере. Эта история стала неотъемлемой частью нашей жизни, мы слышали ее миллион раз, и, что бы ни случилось, как бы мама с папой ни ссорились, мы всегда знали, что когда-то наши родители были безумно влюблены.

Но после развода ты перестаешь рассказывать детям о том, что когда-то была безумно влюблена в их отца, потому что это собьет их с толку.

А потом, спустя некоторое время, уже сама не можешь вспомнить, была ли любовь или нет.


В доме на заброшенном полуострове жили муж и жена

Мы с Элис Арлен написали сценарий фильма «Силквуд». В основе реальная история: Карен Силквуд работала на плутониевом заводе в Оклахоме и погибла в загадочной аварии по дороге на встречу с репортером New York Times (она собиралась рассказать ему об условиях работы на заводе). Режиссером фильма становится Майк Николс: он должен был работать над постановкой бродвейского мюзикла, но ничего не получилось, так как его предала близкая подруга, также причастная к постановке, — имен называть не будем.

И вот мы начинаем дорабатывать сценарий, а Майк все время предлагает включить в него сцены, в которых Карен Силквуд предает близкая подруга. У него миллион идей, как это реализовать. Все они не имеют отношения к тому, что случилось с Карен Силквуд, зато имеют прямое отношение к тому, что случилось у Майка с его подругой. Наконец я говорю:

— Майк, пойми, твоя подруга не убивала Карен Силквуд.

— Не убивала, — соглашается он. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но помнишь историю о заброшенном полуострове?

И он рассказывает нам эту историю.

В доме на заброшенном полуострове жили муж и жена. Однажды к ним приехала свекровь, а муж уехал в командировку. Жена села на паром до материка и встретилась с любовником. Они занялись сексом, а когда закончили, она поняла, что уже поздно, бросилась бежать и опоздала на последний паром. Тогда она стала умолять капитана парома отвезти ее одну, но тот ответил, что отвезет ее лишь в том случае, если она заплатит шестикратный тариф. Денег у нее не было. Ей ничего не оставалось, как идти домой пешком; по пути на нее напал незнакомец, изнасиловал и убил.

Вопрос: кто виноват в ее смерти и в каком порядке — она сама, муж, свекровь, капитан парома, любовник или насильник?

— Этот вопрос — как пятно Роршаха, — говорит Майк. — Попросите своих друзей ответить на него, и они все ответят по-разному.

И тут меня осенило.

Я осознала, что больше не хочу быть журналистом, и начала понимать, что все в жизни можно превратить в историю.


Эдгар Лоренс Доктороу сформулировал эту мысль более красноречиво

«Я пришел к выводу, что разделения между художественной литературой и документалистикой на самом деле не существует, — есть только нарратив».


Из моего сценария «Когда Гарри встретил Салли»

Гарри: Расскажи мне историю своей жизни.

Салли: Историю моей жизни?

Гарри: До Нью-Йорка еще восемнадцать часов, надо же убить время.

Салли: Да мы из Чикаго не успеем выехать, как я расскажу тебе свою жизнь. Со мной пока ничего особенного не происходило. Именно поэтому я и еду в Нью-Йорк.

Гарри: Чтобы что-нибудь произошло?

Салли: Ну да.

Гарри: Например?

Салли: Ну, например, я поступлю в школу журналистики и стану репортером.

Гарри: Чтобы писать о том, что происходит с другими людьми?

Салли: Можно и так сказать.

Гарри: А что, если и в Нью-Йорке с тобой ничего особенного не произойдет? Что, если ты проживешь там всю жизнь — и ничего? Ты ни с кем не познакомишься, ничего не достигнешь и умрешь, как многие умирают в Нью-Йорке — одни в своей квартире, и только через две недели соседи почувствуют запах в коридоре?


В ресторан входит парень

Я ужинаю в ресторане с друзьями. К столику подходит мой знакомый. Все знают, какой он замечательный человек. Он расстался с женой примерно в то же время, что и я с мужем. Он спрашивает:

— Как с тобой можно связаться?


Мы не можем сделать все

Я сижу в небольшом кинозале и жду, когда начнется кино. Постепенно зал наполняется людьми. Мест не хватает. Люди толпятся в проходе и беспомощно озираются. Рядом сидит мой друг Боб Готлиб и, как и я, наблюдает за происходящим. Режиссер фильма предлагает детям, присутствующим на просмотре, сесть на колени к родителям. Меня эта ситуация раздражает. Наконец я поворачиваюсь к Бобу и говорю:

— Это же так просто. Можно принести складные стулья и поставить их в проход.

Боб смотрит на меня.

— Нора, — отвечает он, — мы не можем сделать все.

У меня в голове проясняется.

Нора. Мы не можем сделать все.

Я узнала главный секрет счастья.

Хотя, наверное, уже слишком поздно.



И кстати

На днях на распродаже я купила красное пальто. Но пока его не надевала.

История об утраченном штруделе, или Le Strudel Perdu

Еда исчезает.

Я не имею в виду еду как привычку, еду как воспоминание, еду как элемент биографии, еду как метафору, еду как сожаление, еду как символ любви, еду как доказательство, что вы читали Пруста, хотя на самом деле не читали, но все время упоминаете печенье мадлен, чтобы показать свою начитанность. Нет, я имею в виду еду как еду. Еда имеет привычку исчезать.

Конкретно речь идет о капустном штруделе, который исчез с Манхэттена примерно в 1982 году, и с тех пор я ищу его и не могу отыскать. Уже двадцать три года.

Капустный штрудель — лишь один пункт из длинного списка всего, что мне нравилось и куда-то пропало. Например, замороженный заварной крем исчез, еще когда мне было пять лет и наша семья переехала в Калифорнию. С тех пор моя жизнь полна маленьких разочарований.

Капустный штрудель, о котором я рассказываю, продавался в скромной венгерской булочной на Третьей авеню. Булочная называлась «Миссис Хербст». Впервые я попробовала его в 1968 году, и, простите за сентиментальность, это практически единственное, чем мне запомнился мой первый брак. Капустный штрудель выглядит как яблочный, но это не десерт, а скорее пирожок — наподобие русских пирожков с мясом из слоеного теста, которыми торговали в «Русской чайной» (они тоже потом исчезли). Капустный штрудель подавали с супом или основным блюдом — например, жареной куропаткой (я никогда не готовила жареную куропатку, но, без сомнения, куропатка с капустным штруделем — это что-то). У него была хрустящая маслянистая рассыпчатая корочка из теста фило (я планирую освоить искусство приготовления теста фило в следующей жизни, тогда же прочесть Пруста дальше первой главы) и сочная начинка из тушеной капусты, одновременно сладкая и соленая и совсем неожиданная, как все хорошее в жизни. Когда-то давно я ела капустный штрудель почти каждый день, а потом на время о нем забыла. Наверное, это был мой личный аналог утраченного времени Пруста, и я жалею о нем по многим причинам. Главным образом потому, что мне ни разу не пришло в голову: мой любимый капустный штрудель не будет ждать, когда я вспомню о нем в следующий раз.

Но Нью-Йорк — город, преподносящий сюрпризы. Арендная плата взлетает до небес. Люди стареют, а дети не хотят работать в семейной булочной. И вот вы приезжаете в Ист-Сайд и ищете венгерскую булочную миссис Хербст, которая всегда была там и уже практически стала нью-йоркской достопримечательностью, историческим памятником, без которого квартал невозможно представить. И что вы думаете, нет булочной! Исчезла, а вас даже никто не предупредил! Это очень грустно. Не так, как действительно печальные вещи, но все же… Несмотря на этот жестокий удар, вы не теряете надежду, что где-нибудь, как-нибудь вам удастся найти утраченный штрудель, а может, и воссоздать его. Вы продолжаете надеяться, хотя кажется, что надежды больше нет. И, наконец, вы теряете надежду. Дальше следует переживание трех стадий горя, только в отношении еды.

Итак, я поняла, что штрудель потерян навек. Сначала я часами искала рецепт в интернете, но все рецепты оказывались не похожи на него. На одной из вечеринок я в отчаянии бросилась расспрашивать некоего Питера Хербста, редактора, который, как предположил мой муж, мог быть родственником тех самых Хербстов из династии булочников, но это оказался не он. Я обратилась к знаменитому венгерскому ресторатору Джорджу Лэнгу, и этот любезный человек прислал мне рецепт капустного штруделя. Я попробовала испечь его, но все было не то. (Истинная трагедия утраченной еды в том, что теряется обычно еда, которую невозможно воссоздать в домашних условиях даже поварам вроде меня, которые готовы из кожи вон лезть.)

Примерно два года назад, когда поиски капустного штруделя ввергли меня в отчаяние и я уже думала, что хуже не будет, мне нанесли очередной сокрушающий удар. Ресторанный критик Эд Левин сказал, что штрудель, который я ищу, можно заказать в венгерской булочной «У Андре» в Риго-Парке, Квинс. Сам Эд штрудель не пробовал, но уверил меня: достаточно лишь позвонить Андре, и он его испечет. Я не могла поверить в такую удачу и тут же позвонила Андре. Я упомянула Эда Левина столько раз и так громко, что он, наверное, услышал свое имя через весь Нью-Йорк. Я сказала, что, по словам Эда, можно попросить испечь капустный штрудель по спецзаказу; за этим я и звоню. На самом деле, на тот момент я была готова заказать тонну капустных штруделей оптом. Но знаете что? Этот Андре отказался печь мой штрудель. Даже имя Эда Левина не помогло. Он был слишком занят обычными штруделями и не брал заказы на другие. Мои поиски снова уперлись в тупик. Но не закончились.

На этой неделе мне написал Эд Левин. Он сообщил, что у венгерской булочной «У Андре» открылись три новых филиала: на Манхэттене, Второй авеню и Восемьдесят пятой улице. И там капустный штрудель можно купить за просто так! Не надо делать спецзаказ — он лежит прямо на прилавке. И Эд Левин его попробовал. «Теперь я понимаю, почему ты так носилась с этим штруделем», — написал он мне.

На следующий день мы с мужем пошли к Андре. Стоял прекрасный зимний день, по крайней мере, в моем представлении — такой день, когда не нужно надевать пальто. Мы отыскали булочную, где также было кафе, зашли и заказали подогретый капустный штрудель.

Его принесли. Я приблизила вилку к губам и попробовала кусочек. В отличие от Пруста, попробовавшего печенье мадлен, я не буду говорить, что вздрогнула и «все превратности судьбы стали мне вмиг безразличны, трагедии неважны, а краткость жизни иллюзорна». Увы, одного капустного штруделя недостаточно, чтобы ощутить все это. Однако штрудель был божественным. Хрустящий, но сочный, сладкий и соленый одновременно, маслянистый, но не жирный. Он был не совсем идентичен тому, что я ела у «Миссис Хербст», но так же вкусен, а то и вкуснее. Попробовав его снова, я действительно смогла повернуть время вспять, исправить ошибки прошлого. Ко мне словно вернулась блузка, оставленная в химчистке, или телефон, забытый в такси. Это было подтверждение, что я правильно сделала, когда не сдалась и не потеряла надежду. Это было все и ничего… А главное, это был капустный штрудель.

О погружении

Я только что вынырнула из состояния полного погружения, в котором пребывала несколько дней. Это было погружение в книгу. Она мне очень понравилась — каждым словом. Я перенеслась в вымышленный мир, переживала за судьбу персонажей и чувствовала себя живой. Это было прекрасно, сразу возникла куча мыслей и воспоминаний о других любимых книгах. Я сочинила с десяток воображаемых писем автору — писем, которые я никогда не напишу и тем более не отправлю. Они были хвалебные и совершенно неподобающе раскрывающие личную информацию обо мне и моем жизненном опыте. А когда один из персонажей умер и я очень расстроилась, то даже написала автору укоряющее письмо. Но главным образом письма были благодарственные. Ведь я читаю для того, чтобы пережить состояние, когда книга захватывает меня целиком, а оно возникает не каждый раз и даже не через раз. Но когда мне удается по-настоящему погрузиться, я счастлива.

Когда я была маленькой, меня захватывали все книги. Романтизирую ли я свой ранний читательский опыт? Не думаю. Многое я часто перечитывала — например, историю о волшебнике из страны Оз, я была ею просто одержима. Книги затягивали меня с головой. Как мне хотелось быть Джейн Бэнкс, расти в Лондоне и чтобы моей няней была Мэри Поппинс! Или Гомером Прайсом из Сентербурга, и чтобы у меня был дядя, а у него — машина для изготовления пончиков, которая делала бы пончики с утра до вечера! Малышка Сара Крю из повести Фрэнсис Ходжсон Бернетт «Маленькая принцесса» стала моим альтер эго, хотя в реальности у нас было мало общего: она вела себя гораздо лучше. Но меня заворожила история маленькой богатой девочки, которая после смерти отца вынуждена работать посудомойкой в престижной школе-интернате, где раньше училась, и жить на чердаке! О, как мне хотелось стать сиротой! А потом я прочла «Историю монахини» и решила сделаться монашкой. А как я мечтала, чтобы меня выбросило на безлюдный берег Кракатоа после кораблекрушения! Я хотела быть Озмой, Джо Марч, Анной Франк, Нэнси Дрю, Элоизой, Аней из «Зеленых мезонинов» — и в воображении я была ими всеми.

В детстве я обычно читала в кровати или на ротанговом диване на террасе. И знаете, что самое странное? Каждый раз, когда я читаю книгу, которая мне нравится, я вспоминаю все любимые книги из детства, и дом, где я в то время жила, и тот диван, на котором сидела. Окончив колледж, я поселилась в Гринвич-Виллидж и там, на новеньком диване, обитом вельветом в широкий рубчик, прочла «Золотую тетрадь» Дорис Лессинг — необыкновенный роман, изменивший мою жизнь и жизни многих молодых женщин в 1960-е. У меня до сих пор сохранилась книга в бумажной обложке, та самая. Уголки страниц загнуты, чтобы при необходимости можно было найти особо важное место. А сейчас кто-нибудь читает «Золотую тетрадь»? Даже не знаю. Но тогда, накануне второй волны женского движения, меня потрясла Анна, героиня Лессинг, и ее борьба за женскую свободу. Работа, дружба, любовь, секс, политика, психоанализ, писательство — Лессинг рассказывала обо всем, что занимало меня в то время. Я не уставала удивляться, какой это блестящий и мудрый роман.

Прошло несколько лет. У моего дивана фиолетовая обивка, и я наслаждаюсь чтением. На этот раз у меня в руках «Крестный отец» Марио Пьюзо, божественная книга, утягивающая меня в пучину романтических грез. Я хочу стать мафиози! Нет, не совсем… Ладно, женой мафиози!

Проходит еще несколько лет. Я развожусь с мужем (что неудивительно). Забираю диван, и мы переезжаем в темную квартиру в районе Пятидесятых улиц Вест-Сайда. Лето, выходные, делать нечего, и мне вроде должно быть одиноко, но это не так — ведь я читаю собрание сочинений Рэймонда Чэндлера.

Еще шесть лет миновало, еще один развод. Я не могу сосредоточиться неделями, я вся на нервах, и спокойно почитать не получается. Я живу у подруги, и та выдает мне переплетенные гранки «Смайли» Джона ле Карре. Я заваливаюсь на кровать в гостевой комнате и с радостью отдаюсь на милость писателя. Я люблю ле Карре, но особенно люблю его героя, Джорджа Смайли — шпиона с разбитым сердцем. Как же мне хочется, чтобы он скорее забыл свою бывшую жену, которая его предала! Я мечтаю, чтобы он снова полюбил. На самом деле, я была бы не прочь, если бы он полюбил меня. Ведь Джордж Смайли, если подумать, как раз тот человек, за которого мне надо выйти замуж — но почему-то я вечно выхожу не за тех. Напишу-ка я Джону ле Карре письмо и изложу свою точку зрения по этому вопросу.

Тем временем в ходе раздела имущества мне так и не удается сохранить фиолетовый диван, и я покупаю новый — замечательный, мягкий, обитый уютной теплой тканью, с подлокотниками, на которые можно лечь, как на подушки, и с подушками, в которые проваливаешься, — удобно читать и сидя, и лежа. На этом диване я прочитываю Энтони Троллопа и всю Эдит Уортон; оба писателя уже умерли, поэтому им нельзя написать письмо. А жаль, ведь мне так хочется сообщить им, что их книги ничуть не устарели. Я читаю всю Джейн Остин — шесть романов от корки до корки — и провожу дни в блаженных переживаниях: удастся ли влюбленным преодолеть непонимание, препятствия, сомнения, смириться с недостатками и классовыми различиями и всем прочим, что мешает любви? Я в таком напряжении, как будто не читала эти романы прежде, уже раз десять.

Наконец однажды я берусь за роман, который становится самым захватывающим в моей взрослой жизни. Чудесным летним днем, лежа в шезлонге на пляже, я открываю шедевр Уилки Коллинза «Женщина в белом» — первый и один из величайших детективов, хотя такое описание не делает честь этой книге. Все, я потеряна для мира. Проходят дни, я наслаждаюсь каждым словом. Любая минута, проведенная вдали от книги, становится мучением, когда я притворяюсь, что реальная жизнь меня интересует. Почему я раньше не читала эту книгу? Когда можно будет снова ее открыть? Дочитав до половины, я возвращаюсь в Нью-Йорк, работаю, заканчиваю съемки фильма и сижу в студии звукозаписи, не в состоянии сосредоточиться ни на чем. Меня занимает лишь одно: выживет ли моя любимая героиня? О, если с моей любимой Марион Холкомб что-то случится, я не вынесу! Время от времени я отрываюсь от книги и вижу вокруг себя толпу людей. Они ждут, чтобы я приняла решение — не слишком ли музыка тихая? Не слишком ли гром громкий? Не могу поверить, что они не понимают: в данный момент я занята гораздо более важными вещами! Я читаю самую прекрасную книгу в мире.

Есть такое понятие — глубинная дезориентация. Это когда глубоководный дайвер проводит слишком много времени на дне океана и не понимает, где верх, а где низ. Когда он выныривает, возникает кессонная болезнь: организм не может адаптироваться к уровню кислорода в атмосфере. То же происходит со мной, когда я выныриваю из отличной книги. Та, в которую я только что погружалась, — «Приключения Кавалера и Клея» Майкла Чабона. Именно о ней я говорила в начале рассказа. Герои этой книги создают персонажей комиксов, но, по сути, она посвящена тому, как художники берут обычную жизнь и превращают ее во что-то волшебное. Например, герой заходит в комнату и видит в ней множество мотыльков, а потом замечает на клене в парке на Юнион-сквер огромную бабочку сатурния луна — и через пару страниц у него рождается героиня комиксов с таким же именем. Момент, когда из чего-то обычного возникает фантастическое, был настолько прекрасным, что я не могла оторваться. Меня заворожило умение автора играть и его способность с легкостью делать очень сложные вещи. Действие романа происходит в Нью-Йорке в 1940-е годы, и, хотя я дочитала книгу больше недели назад, я все еще в ней. Курю Camel, а в соседней комнате вечеринка, и среди гостей — Сальвадор Дали. Я знаю, что в конце концов мне придется вынырнуть и снова вдохнуть воздух сегодняшнего Нью-Йорка. Но, с другой стороны, может, и не придется. Найдется другая книга, которая мне понравится, и я в ней растворюсь. Пожелайте мне удачи.

Жаль, что я не знала об этом раньше


Люди не меняются.


Не снимайте квартиры — купите свою.


Никогда не выходите замуж за мужчину, с которым не хотите разводиться.


Покрывало может быть только одного цвета — бежевого.


Не покупайте вещи из стопроцентной шерсти, даже если во время примерки в магазине вам кажется, что они очень мягкие и не колются.


Нельзя дружить с людьми, которые звонят после 23:00.


Блокируйте всех, кто донимает вас в мессенджере.


Даже у лучшей в мире няни через два с половиной года случается выгорание.


Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.


Последние четыре года психоанализа — деньги на ветер.


Самолет не разобьется.


Все, что вам не нравится в своем теле в тридцать пять, вы будете мечтать вернуть в сорок пять.


В тридцать пять у вас появится валик жира на животе и боках, прямо над талией — даже если вы очень худая.


Этот валик будет особенно заметен со спины и заставит вас пересмотреть половину своего гардероба. В частности, вы вряд ли когда-нибудь станете носить белые блузки.


Записывайте все.


Ведите дневник.


Больше фотографируйте.


Когда дети взрослеют и уезжают из дома, чувство опустевшего гнезда гораздо хуже, чем кажется.


Вы можете заказать два десерта.


Черных водолазок никогда не бывает много.


Если обувь не подходит в магазине, она никогда не будет вам впору.


Если у вас есть дети-подростки, очень важно завести собаку, чтобы хоть кто-то в доме был рад вас видеть.


Делайте бэкапы[12].


Застрахуйте все, что у вас есть.


Если кто-то говорит: «Наша дружба для меня важнее», будьте начеку: скорее всего, этот человек врет.


Нет смысла делать тесто, когда можно купить готовое.


Причина, по которой вы просыпаетесь посреди ночи и не можете уснуть, — второй бокал вина.


Как только вы решите развестись, в ту же самую минуту бегите к адвокату и оформляйте документы.


Оставляйте щедрые чаевые.


Никогда не подавайте виду.


Если только треть вашего гардероба — вещи, явно купленные по ошибке, это еще ничего.


Когда друзья просят вас стать опекуном их ребенка на случай, если они сами погибнут в автокатастрофе, говорите «нет».


Секретов не бывает.

Везде свои плюсы

Когда мне исполнилось шестьдесят, мы устроили большую вечеринку в Лас-Вегасе — одном из пяти моих любимых городов. Все выходные мы пили, ели, играли и веселились. Моя подруга двенадцать раз подряд выиграла в кости, да и все мы выиграли и стали немного богаче. Мы кричали и визжали от радости, и я легла спать невозможно счастливой. Ощущение счастья не покидало меня несколько дней, и в результате я долго избегала мыслей о том, что же на самом деле произошло. Я вообще много лет жила, стремясь не думать о тех или иных вещах. Я верю в этот метод. Мне казалось, что единственный способ пережить такую дату — сделать все возможное, чтобы не размышлять о ней. Да, моя жизнь ничем не лучше, чем в пятьдесят, сорок, тридцать, зато у меня наконец удачная стрижка, мне нравится моя новая квартира, да и вообще, как говорится, везде свои плюсы.

Шестьдесят мне исполнилось четыре года назад, а к тому моменту, когда вы это прочитаете, пройдет еще пять лет с того дня. Юбилей я пережила; в шестьдесят первый день рождения была не в восторге, шестидесятидвухлетию радовалась и того меньше, шестидесятитрехлетней мне быть совсем не понравилось, шестьдесят четыре — вообще кошмар, и я точно знаю, что возненавижу себя шестидесятипятилетнюю. Конечно, вслух я в этом не признаюсь; внешне я оптимистка. Но суровая правда в том, что когда тебе больше шестидесяти — это грустно. Тени становятся длиннее, друзья умирают или борются с болезнями. Над вами витают миазмы меланхолии, заставляя признать, что жизнь хоть и была счастливой и успешной, но и была наполнена разочарованиями и ошибками, большими и маленькими. Какие-то мечты не осуществились, какие-то амбиции не реализовались. Короче, возникают сожаления. У Эдит Пиаф есть знаменитая песня Non, je ne regrette rien — «Нет, я ни о чем не жалею». Песня хорошая. И я понимаю, что Пиаф имела в виду. Если нужно, я могу убедить себя в том, что ни о чем не жалею. Ведь большинство своих ошибок я пережила, превратила в анекдот, а на некоторых даже заработала. Но правда беспощадна — я жалею о многом.

Для женщин преклонных лет написано много книг. Все они одинаково веселы и уверяют нас, что жизнь становится очень приятной, стоит освободиться от всего, что так докучает нам в молодости, — детей, месячных, а в отдельных случаях и работы на полный день. По мне, так эти книги абсолютно бесполезны, как и книги о менопаузе. Зачем люди вообще пишут о том, что лучше быть старым, а не молодым? Ясно же, что не лучше. И пусть вы сохранили ясность рассудка, уже не так легко вспоминается имя человека, с которым вы познакомились буквально позавчера. И пусть вы в отличной форме, даже лук нарезать не получается так хорошо, как раньше, а после каждой велосипедной прогулки вам требуется физиотерапия. Допустим, вы все еще работаете — в таком случае вас окружает молодежь, гораздо более включенная в экономику, демографию, дух времени; молодые метят на ваше место и рано или поздно туда попадут. Если вам повезло и вы все еще занимаетесь сексом, это совсем не тот секс, что раньше. И вам больше нельзя надевать бикини. О, как же я жалею о том, что не носила бикини круглый год, когда мне было двадцать шесть! Если эти строки сейчас читают молодые, надевайте бикини, сейчас же, и не снимайте, пока вам не исполнится тридцать четыре.

На днях мне позвонила знакомая редактор из журнала — ей, как и мне, больше шестидесяти. Они собирались посвятить целый выпуск «возрастному вопросу», и редактор хотела, чтобы я написала статью. Мы разговорились, и она сказала: «Знаете, что меня больше всего бесит? Почему женщины нашего возраста говорят: „Вот в наше время…“ — и имеют в виду другое время? Сейчас — наше время».

Но нет, оно не наше. Это их время. А мы так, небо коптим. Мы уже не можем носить майки, понятия не имеем, кто такой 50 Cent, не умеем пользоваться большинством функций мобильного телефона. Стоит нажать не ту кнопку на пульте — экран телевизора погаснет, и мы не сможем настроить его обратно. (Вот что самое ужасное в опустевшем гнезде: дети уехали, а кроме них пультом не умел пользоваться никто.) Технологии — это кошмар. Я уже не могу понять, какие кнопки нажимать в машине, чтобы включилась моя любимая радиостанция. Как переключать скорости велосипеда? Для меня загадка. Даже велосипед — загадка! Слава богу, никто не додумался подарить мне цифровые часы. Если кто-то из моих друзей читает этот рассказ, запомните: не надо дарить мне ничего цифрового!

На днях я покупала джинсы в одном магазине в Лос-Анджелесе, где все еще продаются модели не на бедрах, и, к своему изумлению, увидела в очереди перед собой Нэнси Рейган. Вот какая я старая: мы с Нэнси Рейган отовариваемся в одном магазине.

Короче, я сказала редактору: нет, вы неправы, вы глубоко заблуждаетесь, это не наше время. Но она была неумолима. Она сказала: «Тогда, может, вы напишете об эйджизме?» А я ответила: «Нет, пусть этим занимается тот, кому пятьдесят. Мне давно уже плевать на эйджизм. Я просто рада, что еще жива».

Недоумеваю, почему про пожилой возраст пишут столько всякой ерунды. Хотя мне, конечно, понятно, почему никто не хочет читать правду про то, что пожилой возраст — отстой. Наше поколение привыкло справляться со всем — мы верим, что все нам по плечу. Мы активны, мы берем на себя инициативу и мыслим позитивно. За нами сила. Мы прислушиваемся к любым предложениям. Если таблетка помогает — мы ее принимаем. Если диета помогает — мы ее соблюдаем. Узнав о новом баснословно дорогом креме, который якобы поворачивает время вспять, мы идем и покупаем его, хотя знаем, что последние пять купленных кремов оказались совершенно неэффективными. Мы решаем кроссворды для профилактики болезни Альцгеймера и съедаем шесть миндальных орехов в день для профилактики рака; проходим полное сканирование, чтобы распознать любую болезнь на ранней стадии. Мы рулим. Мы в курсе новых изысканий. Мы составляем списки, ищем варианты, идем на поиски в интернет. Но есть вещи, которые абсолютно нельзя контролировать.

Я имею в виду слово на букву «С» — к чему притворяться? Стоит перешагнуть порог шестидесятилетия, и шансы умереть или серьезно заболеть, а потом умереть существенно повышаются. Смерть — это снайпер. Она попадает в людей, которых вы любите, в тех, кто вам нравится, в ваших знакомых — она повсюду. И вы можете стать следующим. Потом оказывается, что на этот раз вам повезло. Но в другой раз повезет меньше.

А ваши друзья тем временем умирают, и вы ощущаете не только полную опустошенность, горе и вину, но и беспомощность. Ничего поделать нельзя. Все мы умрем.

— Так каков ответ? — спросила Гертруда Стайн Элис Токлас перед смертью.

Ответа не последовало.

— В таком случае каков вопрос? — спросила Стайн.

Именно.

Точнее, не совсем. Есть вопросы, которые я обдумываю постоянно: тратить или экономить? Жить сегодняшним днем, как будто завтра не наступит, или откладывать деньги на случай, если проживешь еще лет двадцать? Жизнь коротка или, напротив, слишком длинна? Что лучше — работать, не покладая рук, или замедлиться, найти время, чтобы понюхать розы? И что делать с углеводами? Неужели даже в последние годы своей жизни нужно воздерживаться от хлеба, особенно с учетом того, сколько всякого вкусного хлеба в Америке? А шоколад? Что скажете, Гертруда Стайн, — с шоколадом-то как быть?

В прошлом году умерла моя подруга Джуди. Человек, с которым я делилась чем угодно. Лучшая подруга, третья сестра, она была мне как мать, а иногда и как дочь — она была для меня всем. Однажды она позвонила и сказала: со мной что-то странное, у меня какой-то комок на языке. Не прошло и года, как ее не стало. Ей было шестьдесят шесть. Она не собиралась умирать до самого конца и умерла в ужасных муках. Теперь ее нет. Я думаю о ней каждый день, иногда по шесть-семь раз в день. Как раз в эти выходные мы могли бы пойти на выставку цветов и антиквариата в Бриджхемптон — мы всегда ходили туда вместе. Это она приметила на выставке мой каминный экран, а над камином в соседней комнате висит постер с чайкой, который она подарила мне всего два года назад. На дворе июнь; в июне мы всегда пекли кукурузный пудинг, дурацкий рецепт из готовой смеси для кукурузного хлеба и баночной кукурузы, который нравился нам обеим. Она добавляла сметану, я — нет. «Привет, милая», — говорила она, когда звонила мне. «Привет, куколка». — «Здравствуй, дорогая». Кажется, она никогда не называла по имени ни меня, ни кого-либо из своих знакомых. У меня осталась ее белая кашемировая шаль. После смерти Джуди я носила ее несколько дней не снимая, заворачивалась в нее, даже спала в ней. Но сейчас я не могу ее носить: мне кажется, это все, что осталось от моей Джуди. Как же мне хочется с ней поговорить. Пообедать с ней. Подарить ей мою книгу, которую она прочла — и ей понравилось. Она как фантомная боль в ноге. Поверить не могу, что я здесь, а ее нет.

За несколько месяцев до того, как у Джуди на языке обнаружили опухоль, мы с ней пошли на день рождения к подруге. Год выдался тяжелый. Не проходило и недели, чтобы мы не узнали очередную ужасную новость о здоровье кого-нибудь из друзей. И за обедом я спросила: как будем себя вести? Будем ли обсуждать это? Во что превратилась наша жизнь? Смерть повсюду. И как нам с этим быть?

И тогда подруга, у которой был день рождения, ответила: «Давайте не будем о мрачном».

Да.

Не будем.

С другой стороны, я хотела поговорить с Джуди о смерти — еще до того, как кто-нибудь из нас заболел бы или умер. Хотела поговорить открыто, спросить, чего она хочет в случае, если… Я говорю «в случае, если», и вот самое странное в такой теме: смерть представляется нам чем-то случайным, как будто ее можно избежать. Однако это не так. В глубине души мы осознаем, что смертны, только почему-то верим в это не до конца.

Короче, я хотела поговорить с Джуди, чтобы с наступлением неизбежного мы знали о намерениях друг друга и помогли бы друг другу умереть так, как нам того хотелось. Но естественно, когда обнаружили опухоль, об этом уже речи не шло. Завещание легче составлять, когда ты живешь, а не умираешь, ведь в нем всегда содержатся гипотетические вещи. Да и какая разница, состоялся разговор или нет? Пока не заболеешь, понятия не имеешь, каково это. До болезни кажется, что ты сможешь быть храброй, но на деле оказывается, что с ума сходишь от страха. До болезни надеешься, что сможешь примириться со смертью, но на деле сопротивляешься ей всеми силами. Никто не в состоянии предугадать, что с ним случится, как именно он отреагирует, какие будут варианты. Никто даже не знает, насколько правдивым будет прогноз: главный вопрос в том, что такое правда, и кто вам ее скажет, и захотите ли вы ее услышать?

Несколько месяцев назад ушел из жизни мой друг Генри. Он был из тех, кому, как говорится, повезло. Умер в восемьдесят два года, прожив насыщенную, полноценную и счастливую жизнь. Несмотря на ухудшение зрения, он отлично справлялся самостоятельно — почти два года никто из его друзей и не подозревал, что тот ослеп. А потом Генри написал книгу о том, что чувствует человек, когда слепнет, и она, наверное, переживет все другие его достижения (немалые, кстати). Он умер от остановки сердца, мирно, во сне, окруженный любимой семьей. За день до смерти он попросил, чтобы ему принесли большую папку, которая хранилась у него в кабинете. В папке лежали любовные письма, полученные Генри в молодости. Он отправил их женщинам, которые их написали, приложив любезные записки, а остальные уничтожил. Он также оставил подробные указания, как должны пройти его похороны; даже указал, какая музыка должна играть. Все было детально описано в файле на компьютере, который назывался «Уход».

Я восхищаюсь Генри и тем, как он это спланировал. Его пример вдохновляет. Но мне все-таки кажется, что я так не смогу. Во-первых, я умудрилась потерять все свои любовные письма. Правда, их и было немного. Но, допустим, я нашла бы их и отправила своим бывшим по обратным адресам — будьте уверены, ни один из них не поймет, что же ему прислали, и не вспомнит, кто я такая. Уже много лет я не слышала ни слова от своих бывших, и, кажется, они забыли меня совсем. Что до указаний по поводу похорон, тут я могла бы кое-что придумать. Например, если после них будет прием, я точно знаю, что хотела бы подать гостям — такие маленькие бутербродики с пальчик из кафе «Уильям Полл» на Лексингтон-авеню. А еще шампанское. Я люблю шампанское, это самый праздничный напиток. По поводу остального — понятия не имею. Я даже не решила еще, хочу ли я, чтобы меня похоронили или кремировали. Вообще-то, я всегда переживала, что кремация снижает шансы реинкарнации. Если реинкарнация существует, конечно. В чем я очень сомневаюсь. Но все же.

— Я не хочу умирать, — говорила Джуди.

— Я верю в чудеса, — говорила она.

Она говорила:

— Я люблю тебя.

— Нет, ты можешь в это поверить?

Не могу. До сих пор не могу.

Но давайте не будем о мрачном.

Давайте изобразим улыбочку.

LOL!

Будем есть, пить и веселиться.

Жить сегодняшним днем.

Жизнь продолжается.

Могло быть и хуже.

И, конечно, везде свои плюсы.

Но факт остается фактом — мы уже не молоды.

И что делать?

Честно, не знаю. Через несколько минут я допишу этот рассказ и вернусь к обычной жизни. Белки проделали дырку в моей крыше, и я не представляю, как быть. Скоро пойдет дождь — пора занести в дом подушки. И нужно купить масло для ванны. Кстати, о нем. Есть одно масло, которое мне очень нравится, — лимонное от Dr Hauschka. Стоит примерно двадцать долларов за пузырек, а пузырька хватает на две недели при ежедневном применении, если следовать инструкции. Там говорится — один колпачок на ванну. Но это смешно. Одного колпачка недостаточно. Я давно это знала, но события нескольких прошлых лет заставили меня по-другому взглянуть на инструкцию. Если она меня чему-то и научила, так только тому, что я буду полной идиоткой, когда завтра умру и окажется, что все это время я экономила на масле для ванны. Именно поэтому я лью в воду гораздо больше, чем один колпачок; вы даже не представляете, насколько больше. После меня ванна опасна, будто гололед. Зато моя кожа гладкая, как шелк. Пойду-ка я и куплю еще масла — прямо сейчас.

Пока.

Благодарности

Спасибо Аманде Урбан, Делии Эфрон, Джерому Кассу, Дэвиду Ремнику, Эми Гросс, Шелли Вангер, Бобу Готлибу.

Спасибо всем, кто ради меня боролся с законами гравитации. В результате я выгляжу примерно на год моложе, чем на самом деле. Вы знаете, кто вы.

Об авторе

Нора Эфрон — автор бестселлеров I Remember Nothing, Crazy Salad и Heartburn («Ревность»). Номинировалась на «Оскар» за оригинальный сценарий трех фильмов: «Когда Гарри встретил Салли», «Силквуд», «Неспящие в Сиэтле» (она же выступила режиссером этих фильмов). Другие работы Эфрон: пьесы Imaginary Friends, Love, Loss and What I Wore; фильмы «Вам письмо» и «Джули и Джулия» (автор сценария и режиссер).

Умерла в 2012 году.

МИФ

Творчество

Подписывайтесь на полезную рассылку:

книги, скидки и подарки mif.to/cr-letter


Все творческие книги на одной странице: mif.to/cr-books


#miftvorchestvo


mif.to/MifART

Примечания

1

Фильм 1981 года, в котором сыграла 74-летняя Хепберн. Здесь и далее примечания переводчика.

(обратно)

2

На самом деле «Государство — это я».

(обратно)

3

Имеется в виду кухня Юга США.

(обратно)

4

На самом деле не очень завуалированно: участники действия даже хотели подать на Эфрон в суд за этот роман. В нем описывается история измены ее мужа. По книге снят фильм «Ревность» с Мерил Стрип и Джеком Николсоном.

(обратно)

5

Игра, для которой используется веревочка — ее надевают на пальцы играющих, и они стараются сложить разные узоры из нее.

(обратно)

6

Знаменитая нью-йоркская кулинария.

(обратно)

7

The Apthorp — историческое жилое здание на Манхэттене, в Нью-Йорке.

(обратно)

8

Сестра Норы Эфрон — тоже сценаристка.

(обратно)

9

Сеть ресторанов быстрого питания в Нью-Йорке.

(обратно)

10

Речь о Дженнифер Флауэрс, которая заявляла, что у нее был двенадцатилетний роман с Биллом Клинтоном (позднее Клинтон признался, что это правда).

(обратно)

11

Героиня романа Готорна «Алая буква» вынуждена носить на груди алую букву «А», что означает adulteress — «совершившая супружескую измену».

(обратно)

12

Резервная копия файлов на дополнительном носителе информации.

(обратно)

Оглавление

  • Нора ЭфронЯ ненавижу свою шеюИ ДРУГИЕ МЫСЛИ О ТОМ, КАК БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ
  • Я ненавижу свою шею
  • Терпеть не могу свою сумку
  • Мемуары серийной моногамщицы
  • Уход за собой
  • Слепая как крот
  • Три стадии родительства
  • Горечь расставания
  • Я и Джон Кеннеди: теперь можно признаться
  • Билл и я: конец любви
  • Где я живу
  • История моей жизни в 3500 словах или менее
  • История об утраченном штруделе, или Le Strudel Perdu
  • О погружении
  • Жаль, что я не знала об этом раньше
  • Везде свои плюсы
  • Благодарности
  • Об авторе
  • Teleserial Book