Читать онлайн Искра. Судьбе вопреки бесплатно

Романова Екатерина
"Искра. Судьбе вопреки"
2 книга


1

Сегодня мне не нужно мыть полы. Сегодня я обычная балерина, которая пришла на работу. Лифт медленно полз наверх. Я прислонилась лбом к толстой стеклянной стенке, по которой стекали ледяные капли дождя, и грела ее ладонями. За спиной смеялись и шушукались другие танцовщицы, но за последние дни я изрядно натерпелась, а потому на разговоры позади себя перестала обращать внимание. Я так устала… Настолько сильно, что, пожалуй, не осталось сил на сомнения, страх, жалость к самой себе. Вместо чувств внутри пугающая пустота. Холодная, бесконечная и безразличная. Звякнул звоночек, оповещая, что мы на нужном этаже…

Я тенью скользнула по полупустым коридорам в дальний зал, самый маленький, но самый уютный, именно в нем мы занимались с Ронхарским. Именно в нем я впервые услышала его голос. Именно здесь впервые оказалась в его руках. Таких сильных и таких надежных. Он не боялся и не боится заявить о своих чувствах, с ним все просто и понятно. Хоть я ему и не ровня, но Макс имеет право и возможность назвать меня своей для всех. И ни одна живая душа его не осудит. Да ладно, Сандра не в счет, у нее души-то нет. Из-за наших с Максом отношений никто не навредит Тану и Альби. Из-за нашей связи не пострадает Оуэн, чьи нервы и без того на пределе из-за меня. Да и я нравлюсь Максимилиану. Всем будет хорошо. Всем. Кроме меня. Хотя почему же… Возможно, Зейда права и мне стоит впустить его в свою жизнь? Уверена, со временем даже смогу полюбить его. И совершенно точно не буду больше чувствовать себя ничтожеством. Уйду с головой в балет, воплощу мечту и накоплю денег на выкуп маминого кафе. Даже попробую счастливой стать. Одно только «но».

Харви позабыть не смогу. Никогда.

Переоделась и размялась на автомате, находясь в какой-то странной прострации. Когда появился Макс, уже была в полной готовности. Физически. Морально я напоминала манную кашу с комочками. Нервов.

— Привет. Как ты?

Я смотрела на него с усталой улыбкой. Привычным уже жестом он бросил олимпийку на лавку, туда же шмякнулась кожаная сумка. Мягко, бесшумно мужчина подобрался ко мне, обнял, прижав к широкой груди. Не спрашивая разрешения, просто понимая, что сейчас мне, откровенно говоря, паршиво. Правда настоящую причину паршивости он не знает, думает это из-за брата с сестрой. И пусть дальше так думает!

— Уже лучше. Но я так испугалась. Ты представить себе не можешь…

— Все позади. И я знаю, что тебе поможет.

В его глазах плеснул азарт.

— О, да! Пятичасовой танцевальный марафон?

Он отстранился, приподнял бровь, и зазвучала музыка. Улыбка помимо воли расползлась по лицу. Разве есть для души танцора лучший бальзам, чем музыка и танец? Пожалуй, только движение заставляет отринуть мысли, несущие боль.

Полтора часа мы репетировали сольную партию из «Взрослые тоже верят в сказки». После нашего завтрашнего выступления я приступлю к общим репетициям запасного состава, в том числе на сцене. Макс считает, что я готова. А как считаю я? Считаю, что должна быть готова! Невзирая на боль, превозмогая страх, сомнение и неуверенность. Как там говорил Ронхарский? Когда исчезает страх, танцор умирает. Так вот я боялась. Но, по крайней мере, это заполняло пустоту, которая образовалась в груди после слов Зейды. Пусть лучше там будет волнение, чем пугающая бездна. Пусть там будет хоть что-то…

Вместо перерыва — примерка костюмов. Для завтрашнего выступления платья солистки требовалось подкорректировать под мою фигуру. Как ни странно, фета Тильда Льюби, которую мне предстояло заменить на один день, ничуть не возражала против незапланированного выходного, более того, всячески меня поддерживала. Мы с ней познакомились во время следующих полутора часов. Она заглянула ненадолго из соседнего зала, чтобы поздороваться, поддержать и предостеречь на счет Сандры — известной скандалистки и заговорщицы. Поговаривают, что Сандра заняла место главной танцовщицы сразу из запасного состава. Действующая солистка получила перелом лодыжки во время одной из репетиций. Каким-то образом у нее развязался пуант, и после гранд жете та неудачно приземлилась… Криминальное вмешательство доказано не было, но, как известно, нет дыма без огня. Конечно, ногу срастили магией, но всем известно, сломанная кость — сломанная карьера.

Кроме Тильды мне предстояло познакомиться с немногочисленными танцорами «Блюза для двоих». В отличие от массового спектакля, что ставит Ронхарский, в этом задействовано всего порядка двадцати человек. Коллектив мне понравился куда больше. Напоминал большую дружную семью. К перерыву я уже и забыла, что меня что-то терзало. Тело ныло от усталости, сердце загнанно колотилось, тренировочное платье насквозь промокло, волосы слиплись от пота, пальцы ног кровоточили, но именно из этих моментов и состоят будни танцора. Именно это — постоянная необходимость преодолевать себя, становиться сильнее, выносливее, лучше, расти и развиваться — и является наркотиком любого из нас. Если ты на него подсел, остановиться уже не получится.

Во время перерыва мы с Максом сидели рядом, ловили на себе заинтересованные взгляды, а потом, наконец, Бриг — один из танцоров — не выдержал и в открытую задал вопрос, который обсуждали присутствующие шепотом и между собой, строя невероятные теории и предположения:

— Фет Ронхарский, если не секрет. Почему после стольких лет вы все же решили вернуться на сцену?

Макс посмотрел на меня, так, что внутри все обмерло:

— Разве это не очевидно?

По залу прошлась волна восторженного «о-о!», а за ней последовали аплодисменты. Я не удержалась, рассмеялась и спряталась в объятиях Максимилиана. Таких крепких и надежных, таких безопасных. Вот только взгляд Сандры, заглянувшей в приоткрытую дверь, злой, полный ненависти, дал понять, что просто не будет и такой быстрый взлет пустышке с улицы не простят. Таким взглядом смотрит пустынный мертвоед, что затаился между камней в ожидании жертвы. Эти твари терпеливы, опасны и смертоносны. Они способны выслеживать добычу часами, если понадобится — днями. Потом нападают, чтобы зверски убить, но не едят, пока мертвечина не остынет. Что-то подсказывало, Сандра из таких. Жестоких, хладнокровных и циничных особей. Это тебе не безобидная дохлогрызка.

— Почему вы расстались с ней? — негромко спросила, когда танцоры расселись по разным углам зала, разминая пальцы, освежаясь водой, и болтая друг с другом.

— С Сандрой?

Мне нравилось, что Макс не юлил, не делал вид, что он мужчина-девственник, а я для него самая-самая, единственная, «ты моя» и все в таком роде. Нет, он был другим. Простым и при этом непостижимо сложным. Откровенно заявлял, что не знает, какое нас ждет будущее и от этого с ним дышалось легко.

— Я понял, что она пытается казаться лучше, чем есть. Играет. Да и прямо говоря, использовала меня, чтобы получить роль.

— О, фет Ронхарский, вы пали в моих глазах, — я усмехнулась и толкнула мужчину в бок. — Какое клише: балетмейстер и балерина!

Он улыбнулся одними уголками и губ и притянул меня к себе.

— На самом деле, танцует она отлично. Пока ты ей уступаешь. Пока, — повторил он. — Но я натаскаю тебя и, думаю, уже в следующем году зрители национального театра оперы и балета будут приветствовать новую диву.

— Ты шутишь так сейчас?

О подобном я и мечтать не могла. Чтобы всего за год подняться из никому не известной поломойщицы до звезды балета? Танцевала со швабрами, а буду со звездами?

— Это ведь не связано с тем, что мы…

— Аллевойская, давай я сделаю вид, что просто не слышал последнего предложения.

Казалось, мои слова оскорбили его. Впрочем, есть ли у меня основания сомневаться в профессионализме Ронхарского? Он не льстит мне, прямо говорит, что Сандра лучше. Сейчас лучше. Да я и сама это вижу. Когда она танцует, кажется, что по залу порхает бабочка: изящная, легкая, невесомая. Ее ноги сами летят к потолку, тоненькие, идеально стройные, они изламываются и выписывают затейливые фигуры так просто, словно сами являются воплощением музыки вовне. К такому стремиться и стремиться. Со стороны зрительного зала может показаться, что солист выбирается наугад, пальцем в небо. Зрителям кажется, что не отличить мастерство одного танцора от мастерства другого. Вот только это далеко не так. Если ошибиться при выборе солиста, то вся постановка будет загублена. Из-за недостаточно впечатляющего исполнения одной актрисы остальные сто пятьдесят танцоров просто потеряются…

Последние полтора часа я еле передвигала ногами. Они отказывались сотрудничать, и я танцевала уже на чистом упрямстве и силе воли, заверяя себя, что делаю это для фета Сайонелла. А потом прозвучало то, чего я так ждала и боялась:

— Все свободны. Ландрин, отработка последней сцены.

Пока ребята расходились, а я рассеянно кивала и улыбалась им на прощанье, на самом деле думала, как лучше сказать Максу, что решилась. А потом увидела спокойный взгляд медово-карих глаз, и смело заявила:

— Я хочу поцелуй.

Он замер на миг, напрягся, потом поставил открытую бутылку на рояль, в три шага преодолел разделяющее нас расстояние и поцеловал меня, крепко стиснув в объятиях. Медленно, нежно, по-настоящему. И пусть ласка была не долгой, но запечатлелась на душе шрамом, потому что отстранившись, я увидела перед собой Харви… Закрыла глаза, тряхнула головой, сдерживая слезы и горечь предательства фетроя.

— Ты имела в виду другое, так? — ничуть не смутился Макс, а я уткнулась ему в грудь и рассмеялась. Мой истерический смех он понял по-своему. — Отлично. Ну что ж. Будем считать, что первая репетиция состоялась. Не передумаешь? Менять рисунок перед выходом на сцену чревато. И не профессионально, Аллевойская. Есть такое слово, думаю, ты слышала.

— Не передумаю, — поднимаясь на пятачки и упираясь в сильные плечи мужчины, я приготовилась к финальной связке. Самой сложной, самой эмоциональной и самой ответственной.

Мы прогнали сцену пять раз, поцеловались трижды, смутились всего один раз и на том ладно. Странное дело этот наш женский организм. С Великогадом Ненавижу Сволочуевичем я сотворила столько всего непотребного, что впору написать вторую Камасутру без прикрас и хоть бы раз устыдилась. А с Максом смущалась от обычных объятий и уж тем более поцелуев. Не было ощущения полета, понимания, что я поступаю правильно. Не было единения душ, ощущения, что весь мир замер, желания продлить миг, превратив его в бесконечность. Ничего такого. Просто действие губами.

Совесть грызла меня, будто я изменяю этому аркху плешивому, что кувыркался со своей дохлогрызкой в то время, пока я думала, как бы отблагодарить его, принца кобелястого. Как-как? Для подобной благодарности уже давно придумали слово такое. Красивое. Вазэктомия называется! Теперь каждый раз, когда буду видеть его лицо или слышать голос, буду думать о ней! Фетрой Харви Вазэктомия Хартман. Когда пришла в себя, с удовольствием отметила, что вторая я, та, что в зеркале, стоит и плотоядно улыбается.

— Что ж. Сегодня вечером общий прогон на сцене, завтра с утра финальный, и в восемь вечера дебют. Для твоего друга подготовят центральную ложу, с особыми комплиментами от театра.

— Ты ведь все это делаешь, чтобы меня впечатлить, да?

— Получается?

Против такой обаятельной улыбки устоять сложно. Еще сложнее признать, что я не люблю ее обладателя. Очарована, конечно, благодарная, но благодарность — не любовь. Хотя, такой как я мечтать о любви и не приходится. Макс замечательный мужчина и пора отпустить себя. Хартман же не стеснялся высадить свой фетройский десант в пещерах Зейды, так чего бы мне чувствовать неловкость от отношений с другим мужчиной?

— Получается…

Мы расстались не прощаясь, ведь уже скоро встретимся вновь на генеральном прогоне в костюмах. Признаться, это было волнительно. Настолько волнительно, что выйдя из душа в одном полотенце, я автоматически приняла вызов на планшете, даже не обратив внимания, кто вызывал.

— Да, — ответила, не в силах скрыть улыбку. Большая сцена! А там — он! Харви?

— Как мне это понимать?

— Э-э… — признаться, вопрос привел меня в ступор. Великогад был снова недоволен! Кажется, это его профессиональное состояние! Мастер спорта по недовольству. Оказываю квалифицированные услуги по доведению вас до истерики. И как же приказ Зейды? Впрочем, он касается лишь осознанных действий, а я приняла вызов неосознанно. Решила перейти в наступление. — Зейда беременна!

— При чем тут это?

Знает! Сволочь! Гад! Нет, гадская сволочь!

От подобной наглости с меня свалилось полотенце. В двери душевой уже стучали другие танцовщицы, которым тоже хотелось помыться.

— Я сейчас, подождите!

— Помешал, надо полагать?

— Да. То есть, нет, конечно. То есть… Я голая.

Капец!

Тишина. Шлепок. Это я себя ладонью по лбу треснула. Вызов сбросился.

Аркха мне в задницу! В смысле, меня в задницу аркху. То есть ситуация — как в заднице аркха. Так же темно и никакой надежды найти выход. Бедный зверь, икает, наверное, уже…

Ланни! Ты — дура! Идиотка просто!

Хотя, с другой стороны, чего это он мне звонит вообще? Жена что ли разрешила? И он мне никто, чтобы я объяснялась, где и с кем нахожусь, тем более в каком виде! Хочу голой быть — имею право! Да и как смеет скучающим тоном заявлять: «при чем тут это?». При том! При всем!

Забыть! Забыть, забыть, забыть!

— Да иду уже!

Кому-то там совсем невмоготу уже было, потому я наскоро высушила волосы в капсуле, быстро нырнула обратно в обтягивающее платье лазурного цвета с глубоким квадратным вырезом, втиснула перетянутые пластырями ноги в шлепанцы, потому что надевать туфли после пятичасовой репетиции — самоубийство и вышла в коридор. Странное дело, но балерины мыться перехотели. Невтерпежниц не стало.

Закинула сумочку на плечо, сделала пару шагов и громко выругалась.

Вот моя нога подозрительно скользит. Меня немного качнуло вперед, а затем резко, со всей силы назад. Руки, словно в замедленной съемке, поднимаются вверх, правая нога летит вверх вместе с ними, сумочка соскальзывает, ее содержимое вываливается и крутится в воздухе. А затем я со всей дури трескаюсь головой об пол и умираю, а подо мной растекается миленькая лужица крови.

Ага. Надейтесь, недоброжелатели!

Вот в такие моменты начинаешь ценить незаметных рейгвердов, научившихся в нужный момент подставить свои мягкие лапищи, чтоб охраняемая не ударилась.

— Вы в порядке? — прозвучало над самым ухом.

Я медленно хлопнула ресницами, рассматривая перевернутое лицо охранника, точнее, шрам на его губе и пыталась понять, что произошло.

— Фета, сколько пальцев вы видите?

Передо мной нависла рука в черной перчатке, а в коридор на мой вскрик тут же высыпали танцовщицы, среди них мелькнула фигура фета Ронхарского.

— Пять. Три прямых, два согнутых, — не сразу, но смогла ответить.

Кто-то собрал мои вещи и подал сумочку, когда рейгверд помог подняться.

— Что случилось, Ланни?

— Я… — потерла голову, пытаясь сама для себя ответить на вопрос Макса. — Ничего, просто поскользнулась.

— Поскользнулась? — мужчина в удивлении вскинул брови, осматривая меня и поправляя подол задравшегося платья. — На ровном месте?

Бред бредовый, конечно. Я лично мыла полы в этом холле и знаю, что каждый день блестящий мрамор натирается специальными противоскользящими средствами. Это только кажется, что по полу можно скользить, словно по катку на гладкой подошве. Но нет, такая фигня не прокатит. В прямом смысле.

— Не знаю. Просто потеряла равновесие. Все хорошо…

Вот только фет Ронхарский так не считал. Он, вместе с рейгвердами, осмотрел место моего падения. В косопадающих лучах неоновых ламп отчетливо виднелось масляное пятно. Растерев между пальцами жидкость, Макс выругался и выпрямился. Его глаза хищно сверкнули, а губы сжались в плотную линию.

— Недоброжелатели?

— Недоброжелательница. Для всех присутствующих хочу пояснить. Если мне станет известно, что кто-то из вас пытается навредить кому-то из коллег, вылетите из постановки в два счета и поверьте мне, я сделаю так, что ни один, даже самый захудалый театр двадцатого района не возьмет вас и в поломойки!

Я смущенно кашлянула, хотя сказано было явно без намека.

— Расходимся, концерт окончен! — и так рыкнул, что любопытных зевак через три секунды как ветром сдуло, а в коридоре снова стало пусто и тихо, лишь из-за многочисленных дверей на разный лад доносились приятные звуки музыки и постукивание пуантов. Рабочая атмосфера. О случившемся напоминали лишь рейгверды, пятно на полу и взъерошенный балетмейстер.

— Все хорошо. Правда…

Странно, но успокаивать приходилось его, а не меня.

— Она за это ответит. Обещаю.

— Почему ты думаешь, что это… Сандра?

Он вместо ответа еще раз вдохнул запах разлитого масла, оставшегося на пальцах. Должно быть, Сандра разлила одно из своих косметических средств. Гель для душа или масло для тела. Но неужели не понимает, что столь радикальный способ избавляться от соперниц может привести к тюремной камере? Передернула плечами и, попрощавшись с Максом, отправилась к выходу. В рубашке родилась. Или, вернее сказать, в шлеме…

Я искренне полагала, что ехать в больницу придется на трене. Вроде как мои услуги Хартманам больше не требуется, тмс-ку о необходимости прибыть в шар я так и не получила, а взамен мне досталось внушение от Зейды. Настолько красноречивое, что теперь Аклуа Плейз я буду обходить через двадцатый квартал. Хоть это и невозможно, но очень постараюсь!

Вот только человек предполагает, а рейгверды располагают. Меня повели к волару. Тому самому, на котором я сюда прибыла. Синенькому, сияющему, удобному такому. Спортивная версия Саймана, вроде Д8 или как-то так. Однозначно дамский вариант, но я его уже полюбила. Чем-то он мне Пугало напоминал. Такой же хитрый и игривый прищур глаз-фар. И стоит так низко к земле, того и гляди, прыгнет на ручки и станет выпрашивать вкусности.

Напомните, я головой не треснулась или все же приложилась? Какой-то футуристический бред…

— Вы что-то путаете. Фетроям мои услуги больше не нужны, значит, я не могу пользоваться собственностью дистрикта.

Вот только меня проигнорировали, словно я не человек, а пустое место. Пилот, которого я подозревала в глухоте, вовсе не был тугоухим, хотя слова цедил так, словно ему их было жалко. Я повторила все то же самое и получила в ответ сухое:

— Мне особых распоряжений на ваш счет не поступало, фета. Летим в больницу?

— В больницу, — пожала плечами и откинулась на мягкую спинку сиденья.

К хорошему быстро привыкаешь. Мысль, что не придется добираться до работы, стиснутой со всех сторон, заставила улыбнуться. О чем я точно не стану никогда скучать, так это по ароматам «потная подмышка», «нафталиновая бабка», «синий и ароматный». Учитывая, что сегодня пятница, синих будет особо много, а аромат у них так себе… К тому же, как всегда не достанется мест в трене, а сидящие с широко расставленными ногами молодые парни обладают удивительным умением мгновенно засыпать, когда в вагон заходят девушки на каблуках, беременные или старушки.

Вот только опасно привыкать к комфорту, ведь совсем скоро я снова вернусь к прежней жизни. Хартман меня уже оставил, вскоре оставит фет Сайонелл… Мысль обожгла сердце. Я потянулась к планшету, чтобы написать Оуэну, что скоро буду, но входящий от Альби вышиб все мысли напрочь.

Я активировала вызов и едва не лишилась чувств, когда сестренка завизжала.

— Что? Что случилось? Альби? Где ты? Кто…

— Ланни, ты не поверишь!!! — планшет показывал то белокурые локоны сестренки, то хмурое небо, то осколки небоскребов.

— Альби? Что стряслось? Ты в порядке?

— Ланни! — она смеялась и кружилась, прямо на улице. — Я получила письмо! Из Лисмен Эколоджик! Они приглашают меня на стажировку и приглашают к участию в конкурсе проектов на озеленение участков пустыни, которые мы освоим, когда удастся закрепить новые границы купола! Ты представляешь? Меня!

Ну, в этом как раз особо удивительного не было. Со всего дистрикта едва ли тысяча людей с земельной искрой наберется. Из них человек пятьсот вообще не интересуется тем, что дает им искра. Если откинуть из оставшихся тех, что слишком молоды или стары, работают на террористов, конкурентов, преступников или уже в Лисмен Эколоджик, останется не так и много. Впрочем, кое-кто обещал посодействовать Альби. За поцелуй, помнится. А в воларе, видимо, мы неплохо скрепили сделку. Харви! Опять Ползучее Великородие! Уу, проклятый. Хватит лезть в мои мысли! Хуже крошкоеда! И там пролезет, где крошкоед застрянет!

— Поздравляю, Альби! Ты этого достойна!

А еще мне помнится, что Харви предлагал разработать проект и выступить с ним в Конгрессе… Вряд ли это актуально, но ведь я могу присоединиться к Альберте в ее конкурсе. Заодно проведу время с сестрой!

— Если ты не против, у меня есть пара идей на счет этих территорий…

- Что ты! Я только за! Как только доберусь до дома, сразу же займусь! Кстати, на счет Тана не парься. Он остался на факультатив по изобретательству, а потом пойдет в шахматный клуб.

— Танар? На факультатив? В школе?

— Он, правда, изменился, ты не поверишь! Итан с ребятами пытались его достать, разозлить, но ему и дела не было! Он не повелся на провокации, сказал лишь, если Итану хочется выяснять отношения, то он должен бросить ему вызов. Как мужчина мужчине. А на брехню пустынных мертвоедов он отвечать не станет.

— Ого. И?

— Да ладно тебе. Итан никогда на это не пойдет! Он зассал! В смысле, — стушевавшись под моим недовольным взглядом, сестренка поправилась. — Струсил, конечно. Парни его подначивали, но черной папочки Тан так и не дождался. И не дождется. Кишка тонка у этого задохлика.

— Так ли и задохлика?

— А чем я хуже Тана? Если он за голову взялся, то и мне стоит. Отныне никакого Итана! Мне не нужны такие трусливые парни, которые пытаются добиться своего подлостью и отцовским авторитетом. К тому же, я ему совсем не интересна.

— И слава тебе боженька! — я усмехнулась, потому что этот лицемерный блондин мне никогда не нравился.

— Кстати, Ланни. Что у вас с Харви творится?

— О чем это ты?

— Новости-то проверяй иногда! Сейчас скину тебе ролик с ноосферы, — она мазнула пальцами по планшету и негромкий бульк возвестил о входящем сообщении. — Я конечно всегда за тебя и все такое, но ты это серьезно? Мой голос, если что, за правящего!

— Боюсь, что не понимаю, о чем ты.

— Ладно, ты сама разберешься, а мне пора! Лисмен Эколоджи-ик! — пропела сестричка и отключилась.

Ох, чувствовала моя печенка, а вместе с ней селезенка и другие органы, что ничего хорошего обо мне в новостях не скажут, но все равно открыла файл.

Бессменная и уже начинает казаться, что незаслуженно бессмертная Аландри Деморти смотрела прямо на меня своими льдистыми глазами и плотоядно улыбалась:

— Заскучали? Это вы зря. Любимица публики, фета Сайонелл-Аллевойская снова радует нас пикантными подробностями своей жизни! Недавно она была любовницей Венероликого, затем участницей опекунского скандала, а сегодня мы получили снимки того, как именно фет Ронхарский делает из нее солистку в запасе.

На экране фотографии, как Макс обнимает меня, на других фотографиях — целует. Много, очень много фотографий. Такое чувство, что мы ничем другим на репетиции не занимались. Снимали из-за двери, и у меня даже сомнения не возникло, кто автор снимков. Играла романтичная музыка из постановки «Взрослые тоже верят в сказки» и по монитору плавали сердечки и напомаженные красные губки.

— Не знаю, в какие сказки верите вы, но что-то мне подсказывает, что скоро на афишах поменяется имя исполнительницы главной роли. Вперед, Ландрин, дистрикт в тебя верит!

— Очень смешно, — сказала погасшему экрану, на котором отразилась моя подвисшая от подобного хамства физиономия. — Прямо обхохочешься.

2

Теперь понятно, чего это сам Великогад снизошел до звонка! Самому не надо, но и другим не дам, получается? У него невеста есть. Беременная, между прочим! От него, на минуточку! От меня-то что нужно?

Вспомни плешивого… Не он, конечно, но час от часу не легче.

— Внимательно, — вложила в свой голос всю пренебрежительность, отвечая на входящий вызов.

— Это фетрой Хартман. Кайл.

— Спасибо, что уточнили. А то бы терялась в догадках.

Лучше ему не знать, что планшету фетрой известен как Великогадище Ядомбрызгающее.

— А вы все язвите! Сегодня ваши услуги в шаре не понадобятся. Ваше присутствие нужно завтра, в течение дня.

А то я не знала. Задница, простите, Зейда уже доложила. С первыми петухами прискакала меня этим обрадовать. Хотя нет. В такое время петухи еще крепко спят, они же, в отличие от этой дохлогрызки, птицы гордые.

— Исключено. Мы договаривались, что я хожу в шар трижды в неделю, по будням и ночами. Завтра у меня выступление и генеральная репетиция. Вы уж как хотите, но усмиряйте свой барьер сами.

— Фета Сайонелл! — недовольно прорычал фетрой. Пф. После Харви вот ни телепатюсечки не страшно. Не доросли вы, Великогадище, до рычания Ползучего Великородия.

— Договор, фетрой, никто не отменял. Не нужна сегодня — пожалуйста! Встретимся, никогда, например. Меня вполне устроит, — уже погасшему экрану любезно добавила: — вы звоните, звоните. Всегда приятно подергать за хвост пустынного мертвоеда.

Поймала на себе ироничный взгляд пилота, глянувшего через зеркало заднего вида, и прикусила язык. Шпионы. Кругом одни шпионы!

— Да, фетрой, — негромко произнес пилот и бросил взгляд на меня, все так же, через зеркало. Что, теперь Кайл пилота подначивает? Я и не заметила, что у него там какое-то переговорное устройство. — В порядке. Повреждений нет, изволит язвить. Хорошо. Обязательно. Вас понял.

— Простите, кто это был?

Ответом стало молчание. Отелепатеть. Нет, ну нормальное поведение для взрослого мужика?

— Если фетрой Кайл Хартман, и вы меня в Аклуа Плейз доставляете, то я прямо сейчас выйду!

Для убедительности даже за ручку дверную взялась, но, глянув вниз выходить передумала. Высоковато как-то. Этажей четыреста-пятьсот лететь. С такой высоты я приземлюсь, конечно. Красивым таким пятном красненьким… Не стоит оно того.

Сработали блокираторы дверей.

— Это еще как понимать?

— Для вашей безопасности, фета. Мы следуем заданному маршруту. В больницу.

Действительно, уже маячил шпиль Аклуа Плейз, а больница совсем рядом. Я напряженно следила за полетом и только когда убедилась, что приземляемся мы действительно на больничную парковку, успокоилась и попрощалась с пилотом. На всякий случай навсегда. Мало ли. Жизнь такая неспокойная стала. Или он улетит, или я… улечу.

Вот как чувствовала, навсегда прощаясь! Хлопнула дверью, ступила на асфальт и едва ли не взвыла от боли. В театре я и не поняла, что повредила ногу. С жизнью, конечно, прощаться рановато, но с карьерой балерины может не срастись, если вовремя не залечить травму как положено. К счастью, мы приземлились на верхней парковке и на родимый пятидесятый этаж я дохромала довольно-таки бодро. Желающих подставить дружеское плечо, увы, не нашлось, но я же, как там… а! Гордая и независимая женщина. Добралась, конечно, куда делась.

Стоило ступить в длинный и прямой, словно спагетти коридор платного отделения, как меня уже выцепил хищный взгляд подруги. Она помахала мне и кивнула на свою дверь, а, заметив мою боевую травму, поспешила на помощь.

— Что с тобой? — подставила плечо, а сама уже вызвала по планшету Григория. Доктора с очень сильной лекарской искрой. Вспомнилось, как играючи Харви залечил мое растяжение. Нельзя просто взять и исправить что-то в организме. Можно либо забрать травму и боль себе, либо ускорить регенерацию. Иного не дано. Лекари способны ускорить процессы заживления в десять, а то и в пятнадцать раз. Порой это спасает человеку жизнь… Отсюда напрашивается вывод, если у меня все прошло разом, то у фетроя, должно быть, заболело? А ведь и вида не подал! Стоп. Я же его ненавижу за предательство. Так что так ему, так ему противному!

— Бывшая фета Ронхарского от меня не в восторге, — пожала плечами. — Наверное, ничего серьезного. У меня завтра выступление для фета Сайонелла, надеюсь, я смогу танцевать!

— На счет этого…

Вездесущая Марта как раз выходила с уткой из двенадцатой палаты. Заметив меня, не удержалась и вставила высокоинтеллектуальное замечание:

— Что, в трусах запуталась, пока снимала?

— Да что ты! — улыбнулась во весь свой рот. — Я их не ношу! Профессиональное.

И похромала дальше. Вот только брюнетка нарочито пихнула меня плечом, когда подрезала и едва не расплескала ароматное содержимое утки на мой подол.

— Вот ей богу! Мы на пороге пятого тысячелетия, а все эти утки! Неужели нельзя придумать, ну не знаю, «какашку-пропадашку» и мочу, куда надо утекашку? — беззлобно глядя вслед удаляющейся рептилии, я вдруг окунулась в философские рассуждения. После Зейды и Сандры с их попытками мне навредить, Марта для меня не страшнее дохлогрызки для аркха. Тявкает, пытается цапнуть, да только не достигает цели. Сандра видит во мне конкурентку, значит, мне нужно работать еще усерднее, чтобы достичь высот в балете, а Марта в принципе завистница та еще и, явно, далекая родственница Хартманов, потому что никто и никогда не видел ее довольной.

Лоби расхохоталась, но, вспомнив о своем статусе, закрыла рот ладошкой и продолжила смеяться, но уже тише.

— Ланни, тебе впору анекдоты писать. Какашка-пропадашка, серьезно?

— Ну, а что? Какой-нибудь такой утилизатор, чтобы…

— Дорогая, — подруга поморщилась. — У меня целый планшет дерьма. Не хочу еще и о всамделишном. В отличие от древних, мы пошли по пути духа, а не техники. Нельзя иметь все и сразу. Но знаешь, я не жалею

Она распахнула двери в свой кабинет, а я задумалась, пока хромала. А ведь придумай кто какашку-пропадашку, я бы не познакомилась с фетом Сайонеллом. Смех, но, правда, мы познакомились благодаря памперсам и уткам…

Лоби помогла устроиться на кушетке, сняла мои босоножки и заставила лечь. Пока аккуратно пальпировала ногу, спросила, словно между прочим:

— Ты выкупила таблетки?

— Эм… Нет.

Подруга смолчала, но я видела, как она улыбалась. Сама скоро станет мамой, а женщины с пузожителями сплошь и рядом состоят из странностей и причуд.

— Я проверю, если хочешь. После того, как Григорий поможет с твоей ногой. Растяжение связок, ничего серьезного. Но завтра выступать придется на обезболивающем.

— Нам, балеринам, не привыкать к боли.

— Ланни, по поводу фета Сайонелла и завтрашней поездки…

— Где наша болезная?

В самый, так сказать, подходящий момент, двери в кабинет распахнулись и на пороге, картинно натягивая перчатку с серебристым антибактериальным напылением, застыл Григорий. Высокий коренастый мужичина с залысиной на затылке, на которую он, не теряя надежды, все время зачесывал свои волосы. Как он сам пояснял, подобное тянется к подобному. Вот только волосы, видимо, об этом не знали и упорно не желали расти. А ведь всего тридцать пять мужику. Не солидно как-то…

— Не стала бы называть себя болезной…

— Разговаривает? Значит, не безнадежна.

Он по-свойски отодвинул Лоби в сторону и внимательным, цепким взглядом просканировал меня сверху донизу, остановившись лишь на животе и на ноге. У меня даже сердце дрогнуло, когда он снова к животу вернулся. Ей-ей сердце сейчас будет театрально разыгрывать инфаркт миокарда, лишь бы на себя внимание перетянуть.

— Без паники, милочка, от аппендицита еще никто не умирал, — по-своему оценил мою реакцию лекарь. — По крайней мере, на моем операционном столе.

— Ап… аппендицита? Какого еще аппендицита? Мне нельзя аппендицит! Мне танцевать завтра!

Как ни странно, но мысли о возможной беременности отошли далеко назад. Нет, вот если беременна — ладно, это еще переживу. Но аппендицит даже сильнейший лекарь не вылечит, его вырезать надо, скальпелем, ручками, это всем известно!

— Да я в два счета все сделаю! Через час на стол, через два вперед ногами, полежишь денек и готова! — он уже с деловым видом переместился к моей ноге и с силой сжал именно в том месте, где сосредоточилась боль.

— Впере-о-ай!!! Больно же! — мужчина игнорировал протесты и усердно давил там, где больно. — Что значит, вперед ногами?

Григорий посмотрел на меня поверх круглых очков как на пришельца. Потом вспомнив, что я вовсе не врач, а так, прихожу тут шваброй помахать, да с утками побегать, пояснил:

— Из операционных уже века так три-четыре больных вперед ногами вывозят. Примета такая.

— Дурная какая-то примета, — впившись ногтями в кожаную кушетку, я шипела и пыхтела, явно напоминая рысокоть в период половой охоты. Вот как-то так ее показывали «В мире животных». А еще чуть-чуть и перейду в состояние беременной дохлогрызки. Ну, в то самое, когда она мужику своему голову откусывает. Это хорошо, что у Григория залысина. Меньше изжоги будет!

— Дурная не дурная, а из моей операционной в крематорий вывезли лишь семерых.

— Это должно меня утешить?

— Из тринадцати тысяч? Думаю, должно. Ну так что, решилась, красавица? Не терпится оценить твой богатый внутренний мир!

Меня замутило. Натуральненько так, когда представила тот самый «богатый внутренний мир».

— Шутки у тебя, Григорий, так себе. Наверняка, у тебя девушки нет…

— Зато парень есть! — подмигнул он, а мне поплохело еще больше. Лоби изо всех сил давила смех. Она, в отличие от меня, с этим чудом в серебристо-зеленом халате ежедневно общается, а я к таким подвыподвертам не привыкла. — Все!

— Что все?

— С ногой — все!

За дурацкими шутками и не заметила, что с ногой он действительно закончил. Отек существенно спал, а боли практически не ощущалось.

Вот только Хартман действовал нежнее и эффективнее. Пара прикосновений, мурашки по коже, дрожь… Та ночь встала перед глазами так отчетливо, будто я сейчас на переднем сиденье волара, а моя нога в его сильных руках и…

— Я за каталкой.

— Ка… какой каталкой? — села на кушетке до конца не понимая, что происходит.

— Так, дорогая, — Григория снял очки и размял переносицу, после чего вернул стекляшки на место и глянул на меня так серьезно, что внутри похолодело. — Нормальный аппендицит вот такой толщины, — он показал двумя пальцами от силы сантиметр. — У тебя — вот такой вот.

Какой-то неправильный у меня аппендицит, судя по пальцам доктора.

— Смекаешь? Как должно, а как у тебя, — он сузил пальцы, затем расширил. — Должно быть — у тебя. У тебя — должно быть…

— Я поняла, поняла, хватит! — не выдержала и схватила его руку, чтобы перестал мельтешить перед лицом. Карие глаза уставились на меня в ожидании решения. Я прямо-таки видела, как внутри кофейной радужки скальпели блеснули. Маньячина в белом колпаке! — Что можно такого сделать, чтобы ничего не делать?

Григорий усмехнулся и посмотрел на Лоби, в поисках поддержки, но та лишь пожала плечами.

— Ладно. Поясняю. Когда аппендикс такой, как у тебя, то совсем скоро будет… Бабах!

И так он живописно этот самый «бабах» изобразил, что я даже подпрыгнула! Мое сердце и вполовину так круто инфаркт не имитирует, как этот недодоктор последствия разрыва аппендикса.

— Ну и потом это все растечется, расползется, разрезать живот поперек, доставать четыре метра кишечника, промывать, запихивать обратно, тут, знаешь ли, главное не перепутать, когда укладываешь…

Я посерела. Особенно жестикуляция и наглядная демонстрация впечатляли. Мужик явно профессией ошибся. Актер из него тот еще! В такие моменты начинаешь жалеть о живом воображении…

— Лоби, уведи отсюда этого изверга, пожалуйста. Богом прошу.

— Ланни, боюсь, Григорий прав. Если он говорит, что тебе нужна операция, значит нужна. Разрыв аппендицита может закончиться смертью, если поблизости не окажется никого, кто способен наложить стазис и заморозить развитие осложнений.

Фиговенько.

— А нельзя это отложить на завтра?

— Да хоть на послезавтра, — охотно согласился Григорий. — Крематорий работает круглосуточно и без выходных. По воскресеньям как раз, вроде бы скидки.

— По понедельникам, — поправила Лоби с деловым видом.

— Ну, для своих-то можем и до понедельника подождать. Полежишь, отдохнешь денек. Ты, главное, сильно не воняй…

Не выдержала и пнула доктора ногой. Той самой, что он вылечил. В благодарность. Того не проняло.

— Лоби, — растерянно протянула я. — Ты же знаешь, какой завтра день. У меня не будет другого шанса станцевать для Оуэна.

— Танцевать? — едва ли не взвизгнул Григорий. — Прыгать, скакать, кишечник туда-сюда? Не-не-не, исключено, друзья!

— Григорий, — я схватила мужчину за рукава халата и с силой сжала. — От вас зависит мое будущее. Мне очень-очень нужно завтра вечером танцевать. Просите что хотите, я знаю, есть какой-нибудь способ перенести операцию на завтра. У меня же ничего не болит, температуры нет, ничего такого.

— Это еще ни о чем не говорит. Я вижу то, что вижу. Кишечник. Аппендицит. Должен быть…

— Да, да, я понимаю, — убрала его руку, которая опять принялась демонстрировать мне масштабы моих кишечных трудностей. — Я не отказываюсь. Познакомитесь вы с моим внутренним миром, но только попозже. Можно же, не знаю, этот самый стазис наложить?

— Милочка…

— Пожалуйста! — я сложила руки в умоляющем жесте и тут холодное докторское сердце дрогнуло.

— Ох, оюшки! Могу я накинуть небольшую сеть со стазисом, но гарантий никаких. Прыгать-бегать? Нет. Исключено. Если только на операционный стол добежать и запрыгнуть. Ты должна сознавать последствия. Каждый прыжок и может случиться…

— Бабах. Я понимаю. Накидывайте вашу сеть.

Улеглась обратно на стол и решила поинтересоваться, пока доктор намазывал мой живот какой-то пахучей жидкостью. Вроде как, у него рентгеновское зрение, он человека насквозь видит. В прямом смысле…

— Григорий, а я…

— Нет пока, но в ближайшие дня три советую воздержаться. Твоя королева настроена агрессивно. Планирует явиться народу и познакомиться с прибывшей знатью. Она ей приглянулась.

— Чего? — я приподняла голову и покосилась на Лоби, которая, пользуясь случаем, уже устроилась за столом и погрузилась в работу, не обращая на нас внимания.

— Ты так на свой живот косилась, что у тебя в глазах все написано. Нет. Твоя яйцеклеточка только принарядилась и прихорошилась. Готовится.

Я легла на кушетку и уставилась в потолок, пока Григорий то давил на мой живот, заставляя меня сжиматься и кряхтеть, то поглаживал его, то постукивал. Хорошая это новость или плохая? У меня не будет ребенка от Харви. А вот у Зейды будет. У Зейды он уже семь часов как есть. Точнее, уже двенадцать. Их маленькому счастью уже двенадцать часов. А то и больше. Зажмурилась, чтобы не дать слезам застилать мой мир пеленой и проморгалась.

— Вот и ладненько. Если не будешь скакать, завтра поживешь еще.

— Очень оптимистично, — заметила я, поднимаясь и опуская подол.

— Хочешь оптимизма — тебе к психологу.

— Ну, могли бы хоть улыбнуться, не знаю. Чтобы не было так тоскливо.

— Чтобы не было тоскливо в цирк сходи. Я предупредил. Не прыгать, тяжести не носить. Если все это дело разорвется, сеть удержит инфильтрат примерно полчаса. Этого должно хватить, чтобы добраться до операционного стола. Как только почувствуешь боль, жжение и прочее — сразу беги ко мне.

— А если не смогу бежать?

— Тогда ползи! — настаивал он. — Ползти не сможешь — ляг и лежи в направлении операционного стола. Глядишь, возьмут и донесут. Это называется целеустремленностью. Ты, главное, стонать не забывай, так, чтоб за душу брало. И крепко запомни, милочка. Полчаса, иначе не ко мне, а этажом ниже.

Я уже говорила, что чувство юмора у этого Григория средненькое такое?

В крематорий. Ага. Славненько поплясала. Зато рядом с фетом Сайонеллом смогу себе местечко забронировать…

Григорий исчез так же неожиданно, как и появился. Снял перчатки, бросил в ведро и вышел из кабинета, ни с кем не прощаясь. Перевела взгляд на Лоби, до конца не осознавая, что произошло. Я столько раз видела, как людям сообщали о том, что они смертельно больны или о том, что им необходима операция, но никогда не задумывалась, каково эту новость воспринимать. Когда работаешь в больнице, неважно кем, когда каждый день видишь чужие страдания, сердцем черствеешь. Начинаешь воспринимать мир как место, где нет добра и справедливости. Тут, на самом деле, свихнуться в два счета можно. Да и, если хорошенько поглядеть, Григорий, похоже, уже катится куда-то в пропасть под названием шизофрения, однако же на его счету множество успешно проведенных операций и это факт. Он лучший из лучших в девятом дистрикте и мне повезло, что резать меня будет он. Резать. Как свинину или колбаску… Ветчина «дистриктская». Вкусная, поговаривают…

— Я ведь просто… поскользнулась!

— Скажи спасибо бывшей своего балетмейстера. Но, если хочешь мой совет…

— Я буду танцевать!

Лоби улыбнулась и терпеливо повторила:

— Если хочешь мой совет, то пригласи на всякий случай того, кто заменит тебя на сцене. И держи планшет поблизости. Или кого-то, кто при случае наберет меня, чтобы мы подготовили операционную. Но ты рискуешь, Ланни. Стоит оно того?

— Стоит. Еще как стоит! И ты что-то хотела сказать об Оуэне.

Она тяжело вздохнула. Но, за что любила подругу, никогда не сгущала краски, но при этом и не приукрашивала.

— Ему хуже. Руки полностью утратили чувствительность. Скоро болезнь доберется до легких.

А это значит, что понадобится аппарат для поддержки дыхания. Конечно, сегодня они компактные и помещаются даже в рюкзаке, но вопрос не в размере техники и ее весе, вопрос в том, сколько у нас осталось дней с Оуэном. По щекам скатились слезы, а я помотала головой. Не хочу. Нет. Я даже думать об этом не стану.

— Ланни, эй! Ну что ты? Это же просто пациент.

— Это не просто пациент, Лоби! Фет Сайонелл он…

— Подожди… Пятый дистрикт. Ты что же, думаешь он…

Брови подруги поползли вверх от догадки. Я лишь кивнула, сдерживая рвущийся наружу всхлип, и уткнулась в плечо подошедшей подруги. Она прижимала меня к себе и гладила по волосам, пытаясь успокоить:

— Ох, дорогая. Мне так жаль, что все… все так сложно.

— Теперь ты понимаешь, почему мне важно выступить завтра?

— Мы справимся, — она обхватила мое лицо руками, чтобы посмотреть в глаза. Затем вытерла мои слезы тыльной стороной ладони и спокойно повторила. — Справимся. Вместе. Я останусь с тобой, Ландрин. И поддержу, когда все случится. Но ты должна быть сильной. Ради Тана и Альби. Они знают?

— Я не решилась им рассказать. Я и сама до конца не уверена, но вряд ли это может быть совпадением. А проверять не хочу. Узнавать не хочу. Потому что тогда мне нужно будет его ненавидеть, а я не могу, у меня слишком мало времени, чтобы ненавидеть его.

— Стоп, — строго приказала Лоби. — Ему меньше всего сейчас нужны твои слезы. Переживания отбирают драгоценные минуты его жизни. Успокойся, приведи себя в порядок и иди к нему. Он как раз заказал обед для двоих. Ждет тебя.

— Я не заслужила вас. Ни твоей дружбы, ни Тана с Альби.

— Если бы не ты, меня бы здесь сейчас не было. Я бы так и осталась мыть посуду в дешевой забегаловке. Я бы не познакомилась с мужем. И уж тем более я бы не получила шанс стать матерью. Мне до конца жизни не отплатить тебе за это.

Я утерла остатки слез и улыбнулась. Поддержка Лоби оказалась как нельзя кстати.

Быстро поправила прическу, припудрила щеки и в палату фета Сайонелла заходила, источая сияние если не летнего солнца, то хотя бы самой яркой утренней звезды.

— Оуэн, добрый день!

— Добрый ли? — он строго приподнял бровь и кивнул на пустующий стул за обеденным столом.

Вот так-так. Надеялась на теплый прием, а тут даже не сквознячок, тут целая пурга.

Села рядом с мужчиной и, взяв ложку, аккуратно зачерпнула желто-оранжевый суп-пюре. Оуэн с благодарностью воспользовался моей помощью и поделился причиной недовольства.

— Фет Барский показал последние новости. Телепатовизор пришелся ему по душе. Удивительно, но мы нашли способ общаться при помощи него.

Вот. А говорят, что болезнь Торкинсона неизлечима! Живет ведь фет Барский уже три недели! Конечно, исключительно за счет аппаратов и бешеных доз обезболивающего, но живет же.

— Да уж. Угораздило один раз попасться с Хартманом и пресса теперь никак не может оставить меня в покое! — угостила мужчину еще парой ложек супа и промокнула его губы салфеткой.

— У этого есть разумное объяснение?

— Даже два! Мы с Максимилианом встречаемся! И второе — это была репетиция балета и только.

— Встречаетесь? — от ложки супа отказался, а теплые васильковые глаза покрылись инеем. Натурально так. — А как же Харви?

— Вы правда хотите об этом поговорить?

— Мне не безразлична твоя судьба, если ты еще не поняла.

— Харви вам не нравился, и вы просили присмотреться к Максу. Я присмотрелась. Разглядела замечательного мужчину. Он надежный, я в нем уверена, с ним удобно и комфортно…

— Надежный, удобно, комфортно… Это описание хорошего дивана или нового волара, а не любимого мужчины.

— Я уже поняла, что все эти искры, дрожащие коленки и огонь по венам яйца выеденного не стоят. Они пройдут и что мне останется? Человек, который меня не ценит?

— Не ценит ли?

— Не понимаю. Вы же были за Ронхарского. Что изменилось?

— Кто я такой, чтобы диктовать тебе, что и к кому чувствовать? — грустно улыбнулся он. — Ты ведь не любишь этого балетмейстера.

— Нет. Не люблю. Но многие семьи, крепкие, между прочим, строятся не на любви, а на… уважении, — я задумалась, представив себе семью, как своего рода сделку. Покупку там предприятия или завода. Грустно как-то. Тоскливо. Но зато надежно и стабильно.

— Уважении, — повторил фет Сайонелл и скривился, словно в его супе крошкоед потоптался. — Семья должна строиться на любви. На уважении строится дружба.

Друг по койке? Тоже вариант…

— Что между вами произошло? Я тебя неплохо изучил, Александрин. Ты не позволила бы себе такое поведение с другим мужчиной, не случись что-то действительно серьезное.

— Вы слишком проницательны и порой меня это пугает! — я отправила Оуэну в рот еще одну ложку супа и, подчистив тарелку, следом другую.

— Ты мне зубы не заговаривай, — беззлобно пригрозил он.

— Хорошо. У меня состоялась очень познавательная беседа с невестой Харви, которая привела аргументы, по которым мне следует его забыть.

— Слушаю.

3

— Слушаю.

— Э-э… Ну, как бы… Хорошо, — я отставила суп и придвинула Оуэну тарелку со вторым блюдом. Аккуратно отрезала кусочек мяса и поднесла к его сухим губам. — Альби неудачно пошутила и отправила Хартману смс. С признанием. От моего имени. А он вместо ответа прислал мне беременную невесту с угрозами. Это уже не хилая такая причина оставить в покое чужого мужчину.

— И ты решила, что удобнее и приятнее поверить Зейде, чем Харви? Постой. С Харви ты даже и не разговаривала. Разве я не прав?

— Удобнее? Приятнее? — я возмутилась. — Что приятного в новости о беременности невесты человека, которого я…

Осеклась на полуслове, а глаза вдруг защипало.

— Да чтоб меня дохлогрызки заживо сожрали! — замерла, осознавая свои настоящие чувства к Хартману. К этому Ползучему Великородию. Моему! Моему Великогаду! — Оуэн, у них ребенок будет! — произнесла тихо-тихо. Мужчина ослабшими руками притянул меня к себе и неуверенно погладил по голове. — О чем тут можно разговаривать? Об имени их будущего сына? Или мне в няни напроситься?

— Конечно, куда спокойнее сделать выводы, основываясь на слухах и жалеть себя, чем набраться смелости и поговорить с человеком, который тебе по-настоящему важен.

— Он мне соврет!

— То есть, ты уверена, что он соврет, а она — нет?

— Она угрожала Альби и Тану! Велела не связываться с Харви.

— По-моему, фетрой уже доказал, что с этим вопросом справится запросто.

— Почему вы так его защищаете? Хартманы и Сайонеллы, насколько мне известно, недолюбливают друг друга. Что изменилось?

— Мы поговорили, — улыбнулся Оуэн, неуверенными, рваными движениями убирая с моего лица сырые от слез прядки. — Советую тебе поступить так же. Ты удивишься, но большую часть проблем, не связанных с деньгами, можно решить за пять, от силы — десять минут. Но для этого требуется отвага.

Никогда бы не подумала, что откровенный разговор с человеком, который стал тебе не безразличен, действительно требует мужества… Вот только где его взять, мужества этого? Я бы отоварилась…

— Я в любом случае не оставлю ребенка без отца. Уж лучше вообще не говорить с Харви, чем бередить рану.

— И ты так уверенна в беременности фетессы Лоуренс?

— Палочка Киссенджера не может врать. Ее нельзя подделать. Точное время беременности, пол и отец. Ошибка исключена, — заявила с видом знатока.

Фет Сайонелл усмехнулся и огорошил меня:

— Зейда сделает так, что ты увидишь зеленых чертей, танцующих ламбаду. Что ей какой-то тест.

— Искра иллюзий? — невероятное предположение, но вдруг.

Применение такой опасной и крайне редкой искры на территории дистрикта разрешено только в узконаправленных сферах и при наличии лицензии. Но что-то подсказывало, таким как Зейда положить на получение лицензий, учитывая, как она уважительно посылает к аркху под хвост закон о недопустимости ментального вмешательства. Да и кто ее уличит? Я? Бессменный источник сюжетов для Аландри? Все решат, что снова пытаюсь мелькнуть на весь дистрикт, а просить, чтобы меня допросили ментально чревато олигофренией. Не стоит Зейда того, чтобы я потом всю жизнь слюной на пол капала.

— То есть… она не беременна? Или беременна, но не от Харви?

— Этого я знать, увы, не могу. Тебе есть о чем подумать, Александрин. Послушай мудрый совет старика. Однажды Мина Хартман и Оруэл Сайонелл уже совершили ошибку, которую повторяете вы с Харви. Они поверили интригам окружения, а не друг другу, в результате прожили несчастную, а в случае с Оруэлом, еще и короткую жизнь. Теперь между нашими родами словно енот пробежал. Все винят друг друга в случившемся. Прежде, чем сделать вывод, как бы ни была сильна твоя обида, а доказательства вины Харви — убедительны, всегда говори с тем, кто тебе дорог.

— Спасибо, фет Сайонелл. Я подумаю над вашими словами.

— Подумает она, — недовольно передразнил он. — Я и крошки в рот не возьму, пока ты не наберешь его!

— Ладно, ладно. Только не нервничайте, хорошо? Ради вашего спокойствия я что угодно сделаю.

И пусть я улыбалась, но пальцы дрожали, когда доставала планшет. А ведь я не могу набрать правящего. И не могу объяснить Оуэну, почему набрать нельзя. Пришлось схитрить.

— Можете сделать это за меня? Я не отважусь. Пожалуйста!

И взгляд такой, как у енота на ароматную печеньку.

Оуэн недовольно покачал головой, но принял планшет и с третьего раза смог непослушными пальцами нажать на панели кнопку вызова. Сердце пропустило несколько ударов, отделяющих тишину от гудков. Но вместо гудков я сразу услышала голос: «Если вы слушаете это сообщение, значит, я не могу или не хочу отвечать на ваш звонок. У вас десять секунд, чтобы убедить меня перезвонить».

Использовать свои десять секунд не стала. Сбросила вызов и растерянно улыбнулась фету Сайонеллу. Не могу или не хочу. Что-то подсказывало, что в случае со мной это скорее второе, чем первое.

— Снова делаешь выводы? — если бы мог, Оуэн наверняка пригрозил бы пальцем.

— Делаю, — а толку-то врать, когда у меня все на лице написано. — Мы набрали Харви, он говорить не хочет, теперь ваша очередь.

Но фет Барский нарушил наши планы и договоренности, прибавив звук телепатовизора:

— Чета фетроев не отстает от звезды этой недели — феты Сайонелл-Аллевойской и подбрасывает новые лакомые кусочки нашим пираньям. От источника, близкого к правящим, стало известно, что фетрой Харви, прежде, чем исчезнуть в неизвестном направлении, бросил очередной вызов на поединок. На этот раз своему старшему брату — Кайлу Хартману.

— Он что, совсем с катушек слетел? — вилка звякнула о тарелку, а сердце почуяло беду. Харви не стал бы разбрасываться вызовами забавы ради.

— Что творится за закрытыми дверьми Аклуа Плейз, что или кого не поделили братья? Пока вы присылаете нам тмс с догадками, что или кто мог стать причиной такого поведения, мы побеседуем с фетессой Лоуренс. Что это: бушующие гормоны или отчаянный шаг на фоне вызова Хи Ой Ли? Всем известно, после этого поединка проводить другие смысла не будет.

— Я бы на вашем месте не стала недооценивать Харви и раньше времени закупаться белым.

Всем известно, что белый — цвет скорби. Его на похороны надевают…

— Есть что-то, о чем мы не знаем?

— Очень может быть, — улыбка пустынного мертвоеда и взгляд в камеру, а показалось, что на меня. Да что я могу? Я бы рада, но не уверена, что что-то получится. Хотя, вряд ли эта злыдня меня имеет в виду. Тогда что?

— Поделитесь?

— Разумеется, нет. Это дистриктская тайна. Могу лишь сказать, что во время поединка тор-ана ждет очень неприятный сюрприз! Жители девятого дистрикта могут быть уверены, что мы не только останемся под руководством четы Хартманов, но и расширим границы на сто, а то и больше километров!

Мы? Тебя, вообще-то, ядерным ветром из четырнадцатого сюда надуло, чего замыкала-то?

Я хотела подумать еще какие-нибудь гадости про эту красотку с родинкой под глазом, но не успела — кожу под перстнем, что дал Харви, внезапно обожгло, а прозрачная сфера украшения стремительно налилась красным туманом. Медленно, опасно, словно кто-то впрыскивал в нее кровь…

— Александрин, сними немедленно! — приказал Оуэн.

Я и сама ухватилась, но при попытке снять украшение, перстень обжог мои пальцы почти до крови. Я завизжала, стиснув зубы от невыносимой боли, вскочила, не зная, куда себя деть. Камень пульсировал рубиновым светом, а боль из ладони перетекала в руку, поднималась выше. Я беспомощно смотрела на Оуэна, а Оуэн что-то стремительно набирал на планшете.

— Что происходит? Что мне делать?

— Потерпи, девочка. Просто потерпи. Кольцо тянет из тебя энергию, — впервые видела фета Сайонелла взволнованным. Он протянул мне ладонь, чтобы успокоить, вот только на нее капнула красная капля, вторая, третья. Не сразу поняла, что это из моего носа.

— Что… Что со мной?

В следующий миг легкие обожгло огнем, а грудь — невыносимой болью, я закашлялась и изо рта на пол шмякнулись красно-черные сгустки, перевела взгляд на живот — ткань платья стремительно окрашивалась красным. Последнее, что помню — шаги в коридоре, крик Оуэна и падение. Кто-то уже прибежал на помощь, вот только успеют ли?

Если это рай, то какой-то неправильный. Если ад — то не дотягивает по антуражу. Хотя, пожалуй, на преддверие ада весьма похоже. За что ты, боженька? Я ведь, вроде как, поверила в тебя. Или поздно? Стоп. Кажется, чтобы все сработало, нужно раскаяние. А постфактум вроде как раскаиваться поздно… А ведь мне есть за что. Всем есть за что.

Пока в голове крутился хтонический бред, осматривала место, где оказалась. В двух словах: невыносимое пекло. Агрессивные лучи испепеляли кожу рук, впивались в лицо, кусали за ноги. Перегоняемый ветром песок обжигал ноги множеством мельчайших уколов, а от раскаленного воздуха легкие едва не сгорали заживо. Пространство искажалось, но за мутной горячей дымкой я разглядела очертания чего-то темного. Не то камни, не то владыка мест не столь отдаленных. В любом случае, стоило проверить, кто по мою душу явился, потому что местечко, прямо говоря, не ахти какое. Может, удастся договориться?

— Эй, кто здесь?

Тишина.

— Оуэн?

Снова тишина, только едва слышно трещит в ушах огонь да шелестит песок.

— Флер?

Расслышала слабый голос, в котором узнала… Быть того не может, Харви?

Сделала ладошку козырьком и присмотрелась. Действительно, одна из фигур — фетрой. Вот только он лежал и истекал кровью рядом с тушей огромного… Ничего себе пиончики на соседском балкончике! Аркх!

— Харви!!!

— Флер, уходи отсюда, — несмотря на неуверенный хриплый голос, слышала я его отчетливо. И просьбу сознательно послала на три интересных буквы.

— Харви!

Я пыталась бежать, но ноги увязали в горячем песке, словно чьи-то омерзительные раскаленные пальцы хватали меня и пытались затянуть на дно зыбучей трясины. Падала, до крови обжигая ладони, но поднималась и продолжала бежать.

— Харви, я сейчас…

— Уходи, немедленно!

Грозный рык сотряс странное место, где бы мы ни находились, а затем по песку скользнула тень. Нет, не тень. Тенище. Я только успела голову вскинуть и рот открыть: на меня, растопырив крылья, нападал аркх. А затем я получила телепатической волной и резко села на кушетке, шумно вдохнув полной грудью холодный воздух операционной. На меня с изумлением таращились Григорий, Лоби, фет Сайонелл и несколько медсестер.

— Там… Харви! — крикнула прежде, чем присутствующие успели прийти в себя. Почему-то казалось, что Оуэн меня поймет. — Мне обратно надо! Фет Сайонелл, он истекает кровью, аркхи кружат, я должна ему помочь, как мне вернуться обратно?

Сердце колотилось быстро-быстро. Возможно, у меня был бред, но казалось, что увиденное — правда. Интуиция подсказывала, что я должна сейчас находиться в другом месте, должна помочь фетрою, его попросту сожрут!

— Кольцо — твоя связь с ним, — нехотя, с болью произнес Оуэн, остальные хлопали огромными от удивления глазами и молчали. — Подумай о фетрое. О том месте, где он…

Дальше не услышала, меня словно засосало в какую-то пространственную дыру и выплюнуло ровно в то место и время, откуда забросило в палату. Твоего ж енота за ногу! Аркх, раскрыв клюв и заверещав так, что земля содрогнулась, ринулся на меня. Успела только скрестить руки над головой, что вряд ли убережет меня от поедания, но помогло! Зверина, словно обожглась, взвыла, дернулась на меня еще раз и, поняв, что я в невидимом коконе, взмыла в воздух. Харви! Он из последних сил меня оберегал.

На этот раз кинулась к нему молча и даже смогла добраться. Харви не шевелился, хотя, вроде как, дышал.

— Уходи, Флер, — прошептал одними губами.

Я не знала, за что первым схватиться: его грудь и живот исполосованы когтями аркха, который сейчас стеклянными глазами смотрел в вечность, вывалив язык из клюва. Фетрой же лежал, прислонившись спиной к мощному звериному телу, что больше не представляет опасности. Вот только в небе кружил еще один, которому явно не понравилось получить отпор от сахарной косточки. Уверена, это его лишь раззадорило и скоро будет второй заход.

Накрыла рану на животе фетроя ладонями, пытаясь остановить кровь. Глупо, конечно и бесполезно. Ему в операционную надо. Да только как я туда попаду?

— Хартман, срочно придумывай, как вытащить нас отсюда.

— Не хватит… сил… Но ты можешь… уходи…

— Ага. Раскатал губу!

Рваных слов почти не разбирала, они перемежались с грубым кашлем, отхаркивающим сгустки крови. Вновь мелькнула тень, а кончики пальцев фетроя заискрились. Он планировал снова выпихнуть меня из этого странного места. Его сил не хватит, но моих же хватит? В миг, когда почувствовала очередной удар телепатической волны в грудь, я схватила Хартмана за что-то. То ли рука попалась, то ли шея. Представила, что он отправляется со мной. Вот только, когда снова села в кровати, в палате, кроме меня, по-прежнему были лишь Лоби, Григорий, Оуэн и медсестры. Харви не…

Харви рухнул тяжелой кровавой тушей прямо на меня.

— Носилки, срочно! — среагировал Григорий.

Рефлексы хирурга, в отличие от моих, сработали мгновенно. Я же лежала под мужчиной, истекающим кровью и не подающим признаков жизни и понятия не имела, что делать. Смотрела, как умирает любимый и не могла ему помочь.

— Харви, ты только держись. Все будет хорошо! — прошептала, когда фетроя устраивали на каталке. Вот только будет ли? Бордовое лицо с ожогами, бело-синие обескровленные губы, раны на груди и животе, на которые лучше не смотреть… Как он вообще оказался там, с аркхами? Енот пойми где и один?

— Нужно связаться с другими фетроями! — заявила Лоби и уже мазнула пальцем по планшету, как услышала тихое:

— Никаких… фетроев.

Она с недоумением глянула на меня, на Оуэна. Фет Сайонелл подтвердил, что ни с кем не нужно связываться.

— Поняла. Никаких фетроев.

Она кинула планшет в сторону и присоединилась к Григорию, который накладывал на правящего стазис, чтобы успеть довезти до операционной. Другой операционной. Моя, видимо, для работы с такими страшными, смертельными ранениями не подходила.

— Он жив, — прохрипел Хартман, глядя на Оуэна. — Я нашел его…

Легендарная выдержка фета Сайонелла дрогнула. Глаза мужчины расширились, а на лице живо отразилось волнение. Он подкатился ближе к фетрою, но Григорий четко делал свое дело и не давал спокойно пообщаться с пациентом.

— Все разговоры потом. Он умирает!

— Умирает? — наконец, я очнулась, вскочила и подошла к Харви. Да, выглядел и правда не краше покойника: кожа покрыта струпьями, глаза лихорадочно блестят и закатываются, едва дышит, но усердно цепляется за явь, не позволяя небытию унести себя. — Харви! Не смей умирать! Я запрещаю! Мы еще отношения не выяснили!

Сжала его ладошку, раскаленную, как те огненные пески в пустыне, но наше касание тут же прервала Лоби, которой понадобилось переместиться к голове пациента.

— Свяжитесь… Пятый дистрикт…

— Потом. Ты выживи, сынок. Поговорим потом, — приказал фет Сайонелл и к моему удивлению покинул операционную, не в силах сдержать эмоции. Кто жив? Кого нашел Харви? Я поняла, что это как-то связано с той встречей в больнице, но как?

Вскоре веки Харви закрылись и, кроме тяжелого хриплого дыхания ничто не выдавало в нем признаков жизни.

— Готово. Повезли! — скомандовал Григорий.

Я видела, как едва заметно мерцала над правящим золотистая пленка стазиса и бежала вслед за несущейся по коридору каталкой. Стерилизующий душ предоперационной, быстрая смена халатов, маска, шапка, перчатки… Никто не обратил внимания на мое присутствие, впрочем, оно могло оказаться и полезным. Лоби знала о моей искре, а Григорий, уверена, чувствовал усиление своей, потому я, обхватив себя руками, тихонько стояла в сторонке и молилась. Все пять часов, пока шла операция. Стояла в одной точке, слушала пиликанье датчиков, умирала, когда останавливалось сердце Харви, и воскресала, когда оно вновь начиналось биться. Мне казалось, стоит хотя бы моргнуть, присесть или отвлечься, и я потеряю Харви навсегда. Понимание того, что это может случиться в любую секунду, пугало до ледяной дрожи.

Через пять часов Лоби разрешила сесть рядом с фетроем и взять его за руку. Уверена, она считала, что это как-то могло помочь. Из-за моей искры или моих чувств. Но я как умела, а умела я, увы, никак, пыталась передать Хартману свои силы.

Не знаю, что произошло со мной в палате фета Сайонелла, но ни единого намека на раны у меня не осталось. Если Григорий смог меня вылечить, что ему вылечить великородного, у которого одна из искр — лекарская? Который сильнее всех великородных дистрикта?

Когда Хартмана под тройным восстанавливающим куполом перевели в палату интенсивной магической терапии, Лоби и Григорий едва держались на ногах. Шутка ли — с таким грузом ответственности вытаскивать с того света правящего! Учитывая необходимость соблюдать инкогнито, они не могли никого позвать на помощь, рассчитывая только на собственные силы и волю фетроя к жизни.

Сейчас оставалось лишь ждать, когда Харви придет в себя. Это может случиться через час, через день или через месяц. Может не случиться вовсе. После таких ранений никогда нельзя сказать наверняка. Но что-то мне подсказывало, что мой Великогад на то и Великогад, чтобы даже смерти показать средний палец и свою коронную улыбку. Такую, похожую больше на усмешку, но безумно, до одури обаятельную!

Хотелось думать, что самое страшное позади, но Лоби каждый раз повторяет после сложных операций, что самое трудное — впереди. Самое невыносимое — ожидание, когда от нас уже ничего не зависит. Никто и никогда не может дать гарантий. Ни маг, ни обычный доктор. Григорий и Лоби влили в Хартмана много энергии, я и сама чувствовала, как перстень передавал мою силу, не знаю, правда, присутствующим или Харви, которого я держала за руку, боясь отпустить. Я изучила каждый миллиметр его грубой кожи, каждый изгиб, каждый бугорок, каждую морщинку на сухой ладони. Наши перстни время от времени соприкасались, вспыхивая золотым сиянием, а, когда размыкались, снова сияли красным. Кто бы еще объяснил, что это значит?

Фет Сайонелл не появлялся, Лоби оставила мне тревожную кнопку и тоже ушла. Кроме меня и безмятежно отдыхающего фетроя в палате никого не было. А еще эта пугающая тишина, изредка прерываемая жужжанием аппаратов… Темноту рассекал приглушенный свет серебристого кокона, на тонкую пленку которого я смотрела с надеждой. Когда она истлеет и проклюнется вторая — голубая — можно сказать, что жизни пациента ничто не угрожает. Ну, а появление третьей — зеленой — свидетельствует о скором пробуждении.

За окном уже брезжил рассвет, когда комнату озарило зеленое сияние. На сердце сразу же стало легче. Я прижимала теплую ладонь Харви к груди, гладила мужчину по волосам, о чем-то рассказывала, чем-то делилась, кажется, в порыве страха и волнения с уст даже слетели те слова, что Альби отправила ему по тмс, а Зейда удалила. К лучшему удалила. Ни к чему ему знать. Это лишь осложнит и без того сложные отношения… А на Зейду сейчас мне было глубоко плевать! Я не могла оставить Харви. Не могла и все!

Последние пятнадцать минут я честно боролась со сном, концентрируясь на том, как красные швы на животе и груди фетроя постепенно бледнеют, стягиваются, превращаясь в тонки светлые нити, но все же моя голова мягко упала на плечо Хартмана, и сон унес за собой.

* * *

Правящий внезапно открыл глаза и долго смотрел в белый потолок, пытаясь осознать, где находится и что произошло. Последнее событие, отчетливо запечатленное в его памяти: как к нему бежит Флер, а он спешно из последних сил выставляет вокруг нее барьер. Она, кажется, и не понимала, что находилась в пустыне, и какую опасность представляют ядерные ветра. К счастью, в тот момент их не было. Затем нападение на нее аркха и портал.

Портал!

Устанавливая ло-ану, он полагал, что таким образом защитит Флер от своих братьев и любой угрозы, а в итоге это спасло жизнь ему самому. Но как она смогла протащить его через телепатический тоннель? Без тренировок! Подобная практика сама по себе практически невероятна и шансов, что они оба при этом выживут не было. Точнее, они были настолько малы, что их даже нельзя принимать в расчет. Тем не менее, они выжили. Оба. Возможно, арийская кровь великородных выступила стабилизатором, не дав силе разорвать их на мелкие кусочки. А, может, множество других «возможно». Сейчас он не хотел об этом думать. Он ни о чем не хотел думать, кроме той, что трогательно спала на его плече, сжимая руками его ладонь, неосознанно питая его своей силой, помогая восстанавливаться каждую секунду. Он должен был умереть. Но не умер. Вот только Флер не знает, что может иссушить себя, потому Хартман очень медленно освободил свою ладонь и, прикрыв глаза, отрезал нить, питающую его через ло-ану энергией. Кольца мгновенно померкли.

Не шевелиться бы, позволить ей отдыхать на его плече, выспаться. Но у него слишком мало времени. У фета Сайонелла его еще меньше, а информация, в достоверности которой Харви убедился лично, следовало немедленно передать в нужные руки.

Кокон над правящим полностью растворился — процесс исцеления завершен. Конечно, у подобного лечения есть свои последствия — недели слабости и недомогания, вот только это ничто по сравнению со спасенной жизнью.

Харви медленно поднялся, и потревоженная Флер сонно открыла глаза, не понимая, что происходит.

— Харви? — она потерла лицо ладошками, пытаясь сфокусировать взгляд, но не получалось.

— Все хорошо. Отдыхай.

Он поднял ее на руки, уложил в свою кровать и укрыл одеялом. Поворочавшись, она что-то неразборчиво шептала, а потом удобно устроилась на подушке и затихла. Он любовался женщиной, что спасла ему жизнь, и не мог поверить в свое счастье. Не мог поверить в то, что начал чувствовать. Жизнь обрела для него смысл, стала чем-то большим, нежели обязанность дарить свою силу дистрикту и оберегать спокойный сон миллионов людей, которых не знаешь. От которых никогда не получишь благодарности за то, что делаешь. Они принимают защиту и самопожертвование фетроев как должное, а в ответ еще и гадостей наговорят, пользуясь свободой слова и отсутствием цензуры. Впервые у Харви появилось что-то для себя: не однодневки, чьих лиц он не помнит, а его чувства, его любовь. И он не собирался отдавать Флер ни братьям, ни тем более балетмейстеру или неудачнику Вэльскому. Он поцеловал мягкие губы, не спрашивая на это разрешения, словно поставил на них печать:

— Моя Флер, — ласково погладил ее по щеке и, накинув на плечи халат, чтобы скрыть заживающие шрамы, превозмогая боль, покинул палату.

Стоило шагнуть в коридор, как от стены тут же отделились рейгверды. Те, которых он лично подобрал для охраны Флер, кому доверял, как себе.

— Фетрой. Вас разыскивают братья.

— Вы доложили, где я?

— Мы слышали вашу просьбу фете Мирианской. Никаких фетроев, — неуверенно доложил второй. — Решили подождать, когда вы придете в себя.

— Или пока умру? — Хартман ехидно усмехнулся, но первый поджал губы.

— Мы не сомневались, что вы справитесь. Тем более с ней.

— Молодцы. Хорошая работа. Оставайтесь с Флер.

— А как же вы?

— Меня бережет Венера, — обаятельно улыбнулся правящий с лицом незнакомца и направился вперед по коридору. Ему следовало спешить. Пока пациенты и дежурные врачи спят, он должен успеть обсудить с фетом Сайонеллом сложившуюся ситуацию и покинуть больницу. Братьям пока не следовало знать, где он, и что задумал.

Палату Оуэна нашел быстро, воспользовавшись навигатором по этажу. Запер двери, чтобы никто им не помешал и аккуратно тронул старика за плечо, вернув свой истинный облик. Вот только фет Сайонелл не ответил — чувствительности в его плече уже не было. Поняв это, фетрой произнес:

— Фет Сайонелл, проснитесь.

Дрогнули веки, старик медленно открыл глаза и не сразу понял, кто перед ним, а когда понял, его губы растянулись в улыбке, а из груди вырвался вздох облегчения:

— Я знал, что ты живучий! Помоги сесть, сынок.

Харви подложил подушки под спину Оуэну и открыл шторы, чтобы медовые лучи восходящего солнца разогнали неуютный полумрак.

— Как ты себя чувствуешь?

— Словно заново родился! — улыбнулся фетрой, превозмогая боль.

На самом деле, ему казалось, что он только что прошел через жернова мясорубки и каким-то чудом выжил, а в животе эта мясорубка все еще работает, активно пережевывая железными челюстями его внутренности.

— Красоваться будешь перед Александрин!

— Я выживу. Понадобится время, чтобы восстановить силы. Если бы не Флер… У вас невероятно отважная, но бесконечно безрассудная внучка! — улыбнулся Харви, осторожно устраиваясь в кресле возле кровати.

— Долг платежом красен, — улыбнулся Оуэн. — Ты спас ее от неминуемой смерти, перехватив управление воларом, она вытащила тебя из пустыни. Это невероятно!

— Верно. Невероятно. И у меня вопрос — как ей это удалось?

— Должно быть, унаследовала одну из моих искр. Я об этом не знал.

— Вы ходите тоннелями?

— Когда-то, — мечтательно улыбнулся фет Сайонелл, вспоминая далекое прошлое, полное приключений и ярких событий. — Сейчас на полное перемещение у меня не хватит сил.

Так всегда, кажется, что вечно будешь молодым, что весь мир открыт перед тобой и каждый день, что вызов, который ты отважно встречаешь. И вот однажды просыпаешься и понимаешь, что прежняя отвага осталась, но силы покинули сухое тело. Как так выходит, что душа не стареет и, запертая в клетке беспомощности, бесконечно страдает, вспоминая былые времена. Воспоминания — вот что нам остается на закате жизни. Важно, чтобы за них не было стыдно, и теперь фет Сайонелл был готов уйти, понимая, что сделал и исправил почти все, что вызывало у него жгучее осуждение совести.

— Обещай научить ее обращаться с силой. Я уже угасаю и не успею этого сделать.

— Обещаю, Оуэн. И обещаю, что освобожу ее отца.

— Почему ты думаешь, что это Антуан?

Харви улыбнулся и, соединив ладошки, подался вперед:

— Вчера, когда я встречался с правлением Конгресса и обсуждал условия поединка с тор-аном, мне поступило интересное предложение, как увеличить свою силу.

— Принять кровь разжигающего искру? — Оуэн облизнул сухие губы.

— Куда больше! Правление в полном составе принимает эту кровь время от времени, как допинг. Мне было предложено провести древний ритуал. Съесть живое сердце разжигающего искру, чтобы получить невероятную мощь, несравнимую по силе даже с мощью тор-ана, — Харви скривился, явно демонстрируя свое отношение к подобному допингу.

— Сердце живого разжигающего… Сердце Александрин? — ужаснулся старик. — Или…

— О ней правлению неизвестно. Пока. Значит, был кто-то еще, ведь Самуил принимал кровь до того, как я обнаружил Флер. Когда я отказался, правление начало давить на меня, заявило, что Кайл одобрил этот план.

— Поэтому ты бросил ему вызов?

— У меня не оставалось другого выбора. Я прилетел к брату, услышал от него, что есть доступ к крови и телу разжигающего. Что можно не трогать Флер, воспользоваться другим человеком. Начал говорить об ответственности перед миллионами и ничтожности одной жизни. С такой философией можно быстро свихнуться. Не брось я ему вызов и не слей информацию Аландри, Кайл убил бы меня, совершил ритуал и в порядке переуступки принял бы вызов тор-ана. И победил бы, я думаю. Теперь же братья не смогут избавиться от меня без скандала. Смерть еще одного правящего, публично бросившего вызов брату… Правление перегрызет глотки Кайлу и Сэймиру, власть сменится и Драконы возьмут дистрикт даже без боя. Но суть в другом. Я получил от брата подтверждение, что жив разжигающий искру. И, судя по нашему разговору, у них в запасе не один такой. Вряд ли крови Антуана хватило бы, чтобы разжигать искры всего правления Конгресса. Через своих доверенных лиц в Конгрессе я смог узнать, откуда члены правления достают кровь. Оказывается, что в особо охраняемой тюрьме, в пустыне, есть капсула с несколькими комнатами. Кто находится в этой капсуле мой человек узнать не смог. Даже для члена Конгресса доступа нет. Но не для фетроя. Сначала я подумал, что ошибся, ведь имя узника ни о чем мне не сказало, но, когда покопался в документации, увидел, что пять лет назад оно было изменено. Настоящее имя — Антуан Георг Сайонелл.

Фет Сайонелл шумно выдохнул — он не дышал, слушая рассказ фетроя, не теряя надежды, что его сын все же жив.

— И… Ты уверен, что он все еще там?

— Уверен. Я видел записи с онлайн камер. Там он и… — Хартман осекся и его верхняя губа гневно дернулась. — Он и его дети.

— Дети? Мои… мои внуки?

— Мне жаль, Оуэн, но ваши внуки, что разбились в воларокатастрофе, мертвы. Это новые внуки. Мои братья сошли с ума. То, что мне удалось раскопать, ужасает. Существует программа «Искра», по которой подбираются девушки, великородные, желательно чистокровные. Они вынашивают ребенка Антуана, которого по договору передают дистрикту, взамен получают деньги. Если в ребенке проявляется дар разжигающего — его помещают в капсулу с Антуаном, чтобы выращивать и выкачивать из него кровь, если нет — разбирают на органы.

Фет Сайонелл, видавший виды, знающий о бесчеловечности и жестокости людей, даже предположить не мог, что кто-то способен на такие изуверства. Его внуки сейчас заперты в пустыне и подвергаются каждодневным пыткам! Каково ему осознавать, что немощный старик не способен их защитить?

— Одного из них сейчас носит под сердцем фетесса Лоуренс.

— Так это не твой ребенок?

— Мой? Откуда вы вообще знаете о ее беременности?

— Узнал от Александрин. Фетесса лично порадовала ее новостью, сообщив, что ребенок от тебя.

Харви в удивлении вскинул брови и усмехнулся. Он представлял, что могла накрутить в своей голове его маленькая вспыльчивая и неуверенная в себе Флер.

— Нет, Оуэн. Это не мой ребенок. Это ваш внук. Но я не позволю, чтобы он повторил судьбу других. Я пытался посетить капсулу с официальным визитом, и каково было мое удивление, когда на нас напали аркхи. Это не было совпадением или случайностью. Я знаю, что ведутся исследования по управлению разумом монстров и, кажется, кто-то все же сумел преуспеть в этом. Кайл всегда упрекал, что полигон не смог сделать из меня мужчину, потому братья многое скрывали…

— Полигон не смог убить в тебе человека! — не согласился Оуэн, накрыв ладонь фетроя своей. — Харви, не стоит рисковать. Очевидно, что тебе туда доступа не будет. Говоришь, тюрьма находится в пустыне?

— Я поэтому сразу пришел к вам. Пустыня — нейтральная территория. Если, скажем, случится налет на особо охраняемый режимный объект, расположенный на нейтральных землях, а на нападающих не будет знаков отличия, предъявить претензии будет некому.

Лицо Оуэна озарила надежда. Марк Гай, узнав, что Антуан Георг жив, бросит все силы дистрикта, армию, крегирсманов, кого угодно, лишь бы спасти брата и его детей.

— Я немедленно свяжусь с фетроями пятого дистрикта.

— Но вы должны понимать…

— Не учи меня, сынок, — улыбнулся мужчина, уже связываясь с племянником. — Я понимаю, когда следует держать язык за зубами.

4

* * *

Я проснулась от странного жужжания, словно рядом в стекло билась муха, не понимая, что от повторения этого действия результат не изменится. Бззз — тук, бззз — тук… Не сразу поняла, что этот противный звук издает не муха, а планшет. А, когда поняла, выругалась — палата залита ярким солнцем, а я лежу в постели, где положено отдыхать фетрою. Где Харви? Как он? Твоего ж пустынного мертвоеда — ребята! Репетиция! Выступление!

Схватила планшет — Макс. Нет, нет, нет!!! Девять утра уже! Телепатец!

— Да? — ответила, подскочив к зеркалу и закатила глаза. Ужас! Кошмар! Макияж размазался, глаза — красные от крови, волосы сбились в колтун, одежда помята. Выгляжу как после хорошей попойки, вот только как объяснить Максу, что я вовсе не пила?

— Жива — уже хорошо. Надеюсь, причина стоящая?

— Не то слово! — и вот что ему сказать? Наврать с три короба? Очевидно, что рассказать о смертельном ранении Харви я не могу. Пришлось выкручиваться с полуправдой: — Я в больнице…

— Что с тобой?

— Не со мной. Мой друг чудом избежал смерти, — а что, правда ведь.

— Все отменяется?

— Ни в коем случае! Я не посмею тебя так подвести, Макс. Я профессионал и докажу это сегодня на выступлении. Дай мне час, пожалуйста. Нет, лучше полтора! Обещаю, ты не пожалеешь, что поверил в меня.

— Полтора часа, Аллевойская, иначе на сцену выйдет Тильда, — грозно рыкнул балетмейстер, а затем уже мягче, потому что говорил мой мужчина, а не босс: — Надеюсь, с твоим другом все будет хорошо.

— Я тоже на это надеюсь. Спасибо! Ты невероятный!

Отложила планшет, воспользовалась душем, привела в порядок лицо и волосы. Никогда так быстро не собиралась! Заглянула к Лоби, но ее не было на рабочем месте, наверняка отсыпается.

— Ты явно этажом ошиблась, морг ниже, — съязвила Марта.

— Смотри, чтоб самой туда не попасть!

Сама не ожидала от себя подобной грубости, но черноволосая чертовка просто достала! Она открыла рот и, пока вдогонку не полетело еще что-нибудь столь же приятное, унеслась в противоположную сторону, бережно прижимая к себе утку с чьими-то успехами.

Ворвалась смерчем в палату фета Сайонелла, который уже проснулся и просматривал что-то в планшете:

— Александрин. Доброе утро, как спаслось?

Неожиданное веселое настроение Оуэна совершенно выбило из колеи. Вчера из операционной он выезжал белее снега, а сейчас светился как новенький волар. Где-то здесь пустынный мертвоед сдох.

— Незаслуженно хорошо! Как Харви? — спросила, осторожно закрыв двери.

— Улетел по делам. Кстати, фетесса Лоуренс беременна не от него.

Я хмыкнула. Ну еще бы. Кто ж признается-то в таком?

— Действительно не от него, Александрин. Я не сплетник и непроверенные слухи распространять не стал бы.

— Это ничего не меняет. Что ж. Раз он уже по делам летает, значит, здоров и на тот свет не собирается. И то замечательно! А как ваше самочувствие? Сегодняшний вечер в силе? У меня настолько грандиозный сюрприз, что мое сердце разорвется, если вы откажетесь!

— Отчего же? У меня прекрасное, просто невероятное настроение и мне хочется провести этот день с тобой!

— Вот на счет дня, увы, не получится, но вечер — я вся ваша. Вы даже не представляете, насколько! — от радости я подскочила, хлопнула в ладоши и поцеловала фета Сайонелла в щеку.

— Даже не позавтракаешь со стариком?

Если найму волар, до Арт Палас доберусь минут за двадцать. Конечно, правительственным коридором было бы быстрее, но кто его знает, может, у меня уже нет своего волара? В общем, время на завтрак у меня было, а Лоби, которая решает подобные вопросы — не было. Кто ее сейчас подменял, я не знала, а потому по заданию фета Сайонелла заказала завтрак с ресторана на крыше и уже через пятнадцать минут мы кушали кашу, круассаны и пили кофе с пышной пенкой, оседавшей на верхней губе усиками.

— Поделитесь причиной своего отличного настроения? — поинтересовалась, отправляя в рот Оуэну ложечку овсянки с ягодами.

— Харви скоро сам тебе расскажет. А, если очень повезет, то и покажет.

Я замерла, соскребая с фарфоровой тарелки остатки завтрака, а затем, грустно улыбнувшись, поднесла к губам фета Сайонелла последнюю ложечку:

— Не думаю, что мы с ним еще встретимся. Между нами пропасть. К тому же, как он теперь будет участвовать в поединках? Ведь никому и дела нет, что соперник побывал в когтях аркха. Всем на это плевать. Борись или умри. Еще неизвестно, не насмерть ли с Кайлом биться будет.

— До победного, — Оуэн подтвердил худшие опасения и попытался сам взять кружку с кофе, но его пальцы дрогнули, и горячая жидкость расплескалась по белой скатерти.

— Ничего, я все уберу, — сердце тревожно сжалось и, чтобы не разреветься, я усердно вытирала коричневое пятно салфеткой. Абсолютно бессмысленное действие, но такое необходимое сейчас, чтобы не думать…

— Это случится, Александрин. Совсем скоро. Я чувствую, как приближается конец, — негромко произнес Оуэн, и глаза ужалили слезы.

— Прекратите, — принялась тереть скатерть еще усерднее и вскоре волокна натуральной ткани истончились. — Есть же способы! Живет же фет Барский! Вон, даже телепатовизор смотрит, нам пару раз помог, когда Альби с Таном в опекунский суд увезли! Откуда бы я знала, где их искать? Мы и вас будем поддерживать, — остановилась, заметив, что затерла пятно до дыры. Сложила руки на коленях, не находя сил поднять взгляд.

— Нет, милая. Я на такое не согласен и уже подписал необходимые бумаги, чтобы не допустить подобного. Ты представить себе не можешь, какую боль приходится терпеть. Чувствительности нет, а боль — есть. Она словно течет по венам, раздирая меня на части. К тому же, я не хочу становиться обузой.

- Вы не обуза! — подняла ресницы и по щекам скатились капли отчаяния. — Боритесь, Оуэн! Ну, нельзя же вот так сдаваться? Мы вас сохраним, я займусь поиском лекарства, я буду умолять Харви помочь, он сильный лекарь, я знаю, он мне связки вылечил! Я отдам свою кровь, если понадобится, чтобы вам помочь могли, я…

— Александрин.

— Смогу сделать что-нибудь, буду стараться, мы обратимся в другие дистрикты…

— Александрин.

— Вы не можете сдаваться, какой пример вы…

— Я твой дедушка.

— Я знаю! — крикнула, посмотрев прямо в васильковые глаза и обомлела, наконец, признавшись сама себе в том, что Оуэн — человек, который разрушил мое детство. Забрал у меня отца. Тот, кого я должна ненавидеть всей душой. Но я смотрела на него сейчас и понимала, что не могу ненавидеть. Не могу…

— Знаешь? — прошептал одними губами. — Как давно?

— Не знаю. Просто в один миг догадалась, что возможно, — я жадно разглядывала его сейчас, получив подтверждение своей догадке. Как я сразу не заметила? Взгляд точно как у отца, прямой нос, черты лица, характер. Они очень похожи. Отца уже не вернуть, но я не хотела и дедушку отдать без боя. Для ненависти будет время. Но не сейчас!

— И… — он поджал губы, явно волнуясь. Слова признания вырвались у него неосознанно. Возможно, он вообще не планировал в этом сознаваться.

— И поэтому я прошу вас бороться! А еще рассказать обо всем Тану и Альби.

— Разве они смогут меня простить?

— Я ведь простила. Сама не знаю как. То, что вы сделали… Жестоко. Бесчеловечно. Низко. Но того Оуэна Голда уже нет. Он умер. Сейчас я вижу доброго, внимательного, заботливого человека, осознавшего свои ошибки и пытающегося их исправить. Папу не вернуть, конечно, но у нас теперь есть вы, — я встала с кресла и обняла дедушку, получив слабые объятия в ответ. — Я не отдам вас смерти!

— Боюсь, у нас нет выбора, — улыбнулся Оуэн, глядя на меня иначе. Он словно несколько помолодел. — Я знал, что ты великодушная, но не представлял, насколько!

— А давайте мы закроем тему, как вам такое предложение? Вам волноваться нельзя, а мне уже очень и очень пора. Сюрприз для вас, помните?

— Конечно, — он поцеловал мои ладошки. — Только сначала позавтракай, прошу тебя! Моя внучка.

Он так тепло произнес это слово, что в груди разлился ласковый жар нежности, а на душе расцвели прекрасные цветы счастья. Настоящего, человеческого и такого бескрайнего, что мне хотелось обнять весь мир! Я крепко-крепко обняла Оуэна, а затем завтракала, не в силах отвести взгляда от моего дедушки, стараясь запомнить каждую черточку, каждую морщинку, весь его образ! Он улыбался, глядя на меня с облегчением и любовью, осторожно поднося к губам чашку с кофе. Я лишь изредка подхватывала ее, когда та выскальзывала из непослушных пальцев старика. А потом мы сделали несколько фотографий на планшет. На долгую память. Навсегда.

Прощались очень тепло, а в театр я летела окрыленная счастьем.

Волар Харви не забрал. Стоило выйти на парковку и направиться в сторону такси, как внезапно появились рейгверды и отконвоировали к уже полюбившемуся мне лазурно-голубому Сайману. При этом слова мне никто не сказал. Просто кольцом обступили со всех сторон и повели, куда хотели. Каменные спины расступились только перед самим транспортом. В этот раз, к огромному удивлению, мне даже дверцу открыли. И не переломились даже! А, когда я поблагодарила столь дружелюбного рейгверда, то получила в ответ кивок. Целый кивок, Карл! Отелепатеть.

Пилот послушно исполнил просьбу и трассой для правящих домчал до Арт Палас в мгновенье ока. По пути я лишь успела написать Тану и Альби, что приглашаю их вечером на свое выступление, и отказ не принимается. Форма одежды — торжественная. Думаю, Макс не станет возражать. Какая разница, один гость или сразу три, если уж для меня он готов выделить целую ложу?

Мы приземлились на верхней парковке, потому до репетиционного зала бежала по лестнице, едва не вывихнув ногу на ступеньке. Стянула туфли и побежала босиком. Быстро переоделась, выудив из выделенного для меня шкафчика пуанты. Перекинула их через плечо и отправилась в репетиционный зал, но там оказалось пусто. Вообще на этаже было подозрительно тихо для этого времени. Только в двух залах шли репетиции.

Подошла к костюмерной, вот уж кто все время на боевом посту, так это швеи, и услышала знакомый голос. Внутреннее чутье заставило притормозить. Да-да, подслушивать не хорошо и все такое, но в некоторых случаях ради большого добра можно пойти на меньшее зло. Опасная практика, согласна, но не мне выбирать, когда вопрос касается судьбы человека.

— …просто сделай, что я прошу! — негромко произнес знакомый женский голос. Где-то я его уже слышала. Такой же приторно-сладкий. Осторожно глянула в узенькую щель приоткрытой двери. Тильда протягивала невысокой темноволосой девушке флакон с какой-то жидкостью. Без этикеток и без надписей.

— Я не уверена, что хочу помогать вам в этом, — швее явно не нравилась затея настоящей солистки «Блюз для двоих», а мне не нравился этот пузырек. Такой же темный, как и непонятная затея Тильды. Хочет сделать мне гадость? Но зачем, я ведь ей не конкурентка. Всего лишь выступлю один раз для фета Сайонелла и все, она знает об этом, более того, была так добра, что репетировала со мной самые сложные моменты, давала подсказки со стороны своего опыта исполнения этой партии. Если гадость не для меня, то тоже ничего хорошего!

— Не думай об этом, просто сделай. Тебе же нужны деньги? Я оплачу лечение твоей сестры, если пропитаешь этой жидкостью костюм Ландрин.

Отелепатеть! Все же она меня приенотить решила! И за что, спрашивается?

— Она точно не пострадает?

- Просто пойдет красными пятнами! Они, во всяком случае, лучше, чем эти ее татуировки на руках! Ты их видела? Кошмарные, как у заключенного из пустынь!

Нормальная лигари! Светлеет уже!

— Вместо них будут милые волдыри, которые сойдут через пару дней. Почешется немного и все. Разумеется, ни о каком выступлении не может быть и речи. Макс позвонит мне и, конечно же, я спасу постановку. Да! Не забудь подготовить мои наряды, чтобы можно было быстро меня переодеть.

— Не знаю, — мешкала швея, но Тильда не обращала на это внимания, расхаживая по костюмерной и небрежно трогая рукой разноцветные блестящие костюмы. — Они же сразу подумают на меня и уволят! Если уволят отсюда, я не смогу работать по профессии нигде! Это же такой позор будет!

— Гэлла! — Тильда закатила глаза и вернулась к девушке, которая от волнения едва не выронила темный пузырек — так вспотели руки. — Именно поэтому ты должна обрызгать наряд духами Сандры. Все подумают на нее. Поверь, никто тебя не упрекнет, все знают, что Сандра боится за место солистки. А в какие времена балет обходился без интриг? Разумеется, она решила сделать сопернице гадость…

Да, вот только как-то не вязалось в моей голове, как гадость с постановкой «Блюз для двоих» помогла бы Сандре с «Взрослые тоже верят в сказки»? Ну, ладно, два дня почешусь, но танцевать же от этого не перестану! Или перестану? Или почешусь до самых костей? Ладно, другой вопрос — зачем это все Тильде?

— Гэлла!

— Да, да… я… Не знаю, Тильда. Мне не хочется вредить Ландрин. Она же неплохая девушка. Ну, подумаешь, станцует один раз вместо вас. Неужели жалко?

— Не рассуждай о том, в чем разбираешься! Она мне потом сама спасибо скажет!

За подозрительную чесотку? Вот уж сомневаюсь. За подвернутую ногу уже надо спасибо сказать — аппендицит обнаружили.

Я и без того услышала достаточно, потому отошла от костюмерной, размышляя как быть. Тильда хочет подставить Сандру с платьем, а до этого Сандра хотела вывести меня, так сказать, из строя. Но была ли это Сандра или тоже Тильда? Мда. Тут интриги похлеще Хартмановских будут. Рассказать Ронхарскому? А ну скажет, что придумываю? Все же Тильда танцует «Блюз для двоих» уже целый сезон, а я на сцену-то еще ни разу не выходила. И доказательств у меня нет. Решила, что перед тем, как надеть костюм, поговорю с костюмершей. Похоже, она девушка совестливая и помогает балерине из нужды. Я прекрасно понимаю, что ради семьи на все пойдешь, потому винить ее не получается…

— Ландрин?

Вздрогнула, услышав обращение Тильды.

— Как настрой?

Девушка улыбалась, как ни в чем не бывало и, взяв меня под ручку, спешно повела подальше от костюмерной. Понятное дело, уводит с места преступления. Что-то подсказывало, уличать ее сейчас опасно. Не ровен час — возьмет да скинет с лестницы, скажет, что сама поскользнулась. Решила ничем не выдавать своей осведомленности.

— Волнуюсь. Боюсь, что забуду движения.

— Это всегда так. Не представляешь, как я волновалась, когда впервые выходила на сцену! — она щелкнула кнопку лифта и остановилась, повернувшись ко мне лицом. — Самое главное: не думай о движениях. Твое тело прекрасно знает рисунок танца и воспроизведет его. А, если где и ошибешься, Макс с легкостью все исправит, а зрители, поверь моему опыту, даже не заметят! Ну, если критиков, конечно, не будет. Но уверена, сегодня их не будет. Смену солистки не афишировали.

Странное дело. Держалась Тильда дружелюбно и уверенно, словно пару минут назад не обсуждала коварные планы по выведению меня из строя и превращению в жертву ядерных ветров. Звякнул лифт, она вошла внутрь и придержала створки, заметив, что я осталась в холле.

— Ты разве не едешь?

— Куда?

— Генеральный прогон! Макс выжал массовку как лимон. Они на тебя как на богиню уже молятся, так что дай ребятам передышку — поспеши. Ну же!

И улыбалась так искренне и открыто, что я сама стала верить, что собственный слух меня обманывает. Зачем и правда Тильде пытаться от меня избавиться, а затем проявлять доброту? Бред какой-то. Наверняка я что-то не так поняла. Наивно думать, что весь мир крутится вокруг меня одной.

Вошла в служебный лифт. В отличие от технического, этот выполнен в сценическом стиле: бархат, позолота и большое зеркало в тяжелой стариной раме, где сейчас отражалась перепуганная взъерошенная я и лучащаяся счастьем Тильда. Такой контраст привел в чувство. Самые гадкие делишки всегда вершатся с улыбкой! Так, чтобы никто о гадости и не догадался. А что, удобно. Если бы я не слышала разговора с костюмершей, в жизни бы не заподозрила дружелюбную Тильду в коварстве. Актриса! Великолепная! Не хуже Зейды иллюзорной мошенницы и Харви. Тот вообще фокусник. Фактами манипулирует, что жонглер булавами в цирке. И ведь самое главное, хочешь обидеться, а в итоге понимаешь, что, как бы, не на что…

— Идем, провожу тебя до зала.

— А ты не останешься на репетицию? — я ступила на бордовую ковровую дорожку, разглядывая портреты на стенах. Прежде я делала это как зритель, спешно и бегло, выглядывая из-за шикарных причесок других гостей, перьев и всевозможных шляпок, сейчас же, как танцор, могла полюбоваться великими балеринами девятого дистрикта, но не имела на это времени.

— Я? Нет. Раз уж у меня выходной, за что, кстати, огромное спасибо, — совершенно искренне заверила она, — сделаю то, на что у меня никогда не хватало времени!

Посетит родных? Займется благотворительностью? Помедитирует на Льдистом утесе?

— Обертывание для ног с магическим восстановлением!

Ого. На такое отелепатительное времяпрепровождение мое воображение не расщедрилось. Впрочем, как балерина я прекрасно ее понимаю. Посмотреть на мои пальцы ног и расплакаться. Синие, кривоватые и все в незаживающих коростах, потому что стоит им зажить, как нагрузка повторяется. Я слышала, как балерины обсуждали, что появилась какая-то процедура, после которой ноги месяц как новые, никаких мозолей и корост. Весьма завидная процедурка! Вот только мне почку жалко. Наверняка такое дельце стоит как новенький волар.

— Если мне понравится, то обязательно приглашу тебя на следующий сеанс. Как ты на это смотришь?

С дергающимся глазом!

Мы теперь лучшими подругами станем? Быть может, выпросить у нее абонемент на услуги больницы? Ну, мало ли какие у ее дружбы еще подводные камни? Ногу там мне сломает, волосы вырвет, отравит… Исключительно во благо, разумеется!

— Это будет любопытно, — ушла от ответа, не заметив, как мы добрались до двустворчатых золоченых дверей, слишком пафосных, как на мой взгляд, но каких уж есть. Они открывали мир удивительных танцевальных историй!

— Аллевойская! — прогремело на весь немаленький такой концертный зал, стоило мне потянуть ручку двери на себя. И как только узнал, что это я?

— Удачи! — подмигнула Тильда и подтолкнула меня в спину, а то я уже подумывала, как настоящий ариец, дать деру. Ну, с кровью ведь не только боевые славянские черты передались, но и заячьи арийские. Бежать, когда что-то не так…

— Аллевойская! — прорычал Макс, а танцоры на сцене слаженно вздохнули, словно и вправду по ступенькам мимо дорогих бархатных кресел сейчас спускалась не обычная я, а как минимум фетесса. Да нет, судя по взглядам — именно богиня, не меньше. Танцоры тут же плюхнулись на пол, кто в растяжку, кто в звезду, а кто в покойника.

— Бегу, бегу! Тысяча, нет, миллион извинений! — я сложила ладони в умоляющем жесте и свела брови. Да. Откровенно давила на жалость. Макс, повернувшись спиной к сцене, смотрел на меня жестко, недовольно. Струхнула на миг, что все отменит сейчас, чтобы наказать меня за безответственность. Имел право! Он мне такой шанс дает, а я подставляю! Но через мгновенье черты его лица смягчились. Ага, продавила-таки!

— Это как-то связано с исчезновением Хартмана? Среднего брата.

Того, кого мы даже не хотим называть по имени? Того, с которым у вас поединок, фет Ронхарский? Глупый, безосновательный и… хотя почему же безосновательный? Ох, Ланни, в такой ты ж… жаркой ситуации со своими мужчинами, что не позавидуешь!

— Я здесь и готова к плодотворной работе! Обещаю, что не подведу. Буду танцевать, пока не упаду! Если упаду, буду дергаться!

В прямом смысле. Как-то бок нехорошо побаливал. Тот самый, где аппендицит заговоренный. А мы, между прочим, на уроках истории древних цивилизаций проходили, что раньше бабки такие были, которые могли природную искру использовать. Так что они только не заговаривали! Даже лежачих больных на ноги ставили! Некоторые, конечно, заговаривали только зубы — шарлатанов и в наше время полно — но задокументированные факты чудес тоже остались. Поэтому меня всегда смущало — неужели сегодня, когда цивилизация раскрыла искру внутри себя, нельзя придумать способ лечить болезни, не делая операций? Ну, подумаешь, кишочка там прибалдевшая. Успокоить ее и все? Нет. Этим хирургам лишь бы резать! Разумеется, Максу я не стала ничего рассказывать ни о больном аппендиксе, ни о роли Харви в моем опоздании.

— И, пока ты такой лапочка… Ничего, что я пригласила на выступление брата и сестру?

Перевела взгляд на парящие в воздухе ложи. Сейчас они видимые, а когда поднимается занавес и выключается свет — становятся прозрачными, чтобы зрители за ними могли наслаждаться постановкой. Вообще это один из самых больших залов Арт Паласа: три тысячи мест, четырехуровневые балконы, настоящий оркестр в оркестровой яме. По коже пробежали мурашки, когда глянула на освещенную сцену. Туда, где мне предстоит прожить чужую жизнь, обнажить свои чувства, продемонстрировав их если не всему дистрикту, то всем, кто придет на постановку точно. Но в этот вечер я буду танцевать лишь для одного мужчины — моего дедушки…

5

— И тот гость… Он мне не друг. Это мой дедушка.

Макс открыл было рот, но не нашел слов.

— Я узнала об этом случайно и совершенно недавно. Хочу, чтобы ты понимал, я невероятно благодарна тебе за эту возможность. По-настоящему. От всей души. Ему осталось не так долго, и за возможность станцевать для него я бы отдала многое.

— Я не прошу многого. Только время и труд, — уже мягко и по-доброму произнес мужчина.

— Я вся твоя! — он приподнял бровь. Твоего ж аркха, как неоднозначно прозвучало! — В смысле, как постановщика. Не как мужчины. Ну, то есть… Давай репетировать?

— Поднимайся на сцену. Настроим свет под тебя и пройдемся с самого начала.

Я активно кивнула, затем приняла обезболивающее и еще какие-то таблетки, на тюбике с которыми Григорий дружелюбно написал «Чтобы сразу не померла», после чего завязала пуанты и поднялась на сцену. Макс расщедрился и отпустил массовку на перерыв, предупредив, чтобы много не ели и далеко не разбредались. Мы остались втроем.

Я. Он. И освещенная сцена.

А еще три тысячи пустующих бархатных кресел, на которых через десять часов рассядутся зрители. Они придут за новыми впечатлениями, за эмоциями, за возможностью прожить чужую жизнь, порадоваться и погрустить вместе с героями. Они все будут смотреть на меня, но жить историю я буду для одного человека: своего дедушки. Обвела взглядом темный зал, кутающийся в задумчивый полумрак ожидания, и остановилась взглядом на зависшей в воздухе центральной ложе. Пять широких бархатных кресел, столики для напитков и закусок, напольные подсвечники. Сейчас было так тихо и спокойно, что не верилось в реальность происходящего. Пока Макс решал какие-то вопросы с администратором, я размялась, прошлась по залитой бело-розовыми лучами сцене и потрогала ладонью пол. Деревянный! Такая редкость, что почти не верится. Узкие шершавые доски, покрывающие всю сцену, идеально подходили для танцев: не скользили, но и не цеплялись. Сделала несколько движений, покружилась в туре, прыгнула жете и осталась довольна. На авансцене сияли софиты, скрывающие от меня первые ряды кресел и стоящего в проходе Ронхарского.

— Как ощущения?

— Непередаваемые! — произнесла негромко, обхватив себя руками, по которым мурашки пошли. Руками! — Лигари не помешает? Не уверена, что их получится замазать…

— У Эллы по сценарию никаких символов на руках нет, — произнес он, легко взбегая на сцену по боковой лестнице и, когда добрался до меня, мягко погладил бледнеющую вязь рун. — Если не получится замазать — оставим. Повеселим прессу.

— Это, вообще-то, наказание фетроя пятого дистрикта!

— Ты уникальная, Ландрин, — улыбнулся Максимилиан. — Лигари, фетрои, большая сцена… Ты становишься роковой женщиной.

Ага. Вчерашний пустынный мертвоед, что пытается взлететь устрашающим аркхом. Вчера мыла полы, а сегодня порхаю по этим самым полам на новеньких атласных пуантах. Мечты сбываются? Или мне нужно знать свое место и занять его, пока не спустили с небес на землю.

— Что, Аллевойская, струсила? — он с вызовом посмотрел на меня, и я вскинула подбородок.

— Не дождетесь! Сегодня мы поднимем зал, или я не Александрин Флер Аллевойская-Сайонелл!

Не пальцем делана! Отец-то, оказывается, родственник правящих пятого дистрикта! Так что я не имею права опорочить нашу фамилию. Ни одну из наших фамилий! Жаль, что мама не сможет присутствовать на моем выступлении…

— В таком случае, с самого начала. Затем отработка сцен с групповкой, после обеда генеральный прогон в костюмах и с массовкой. Ну, а после — гримироваться и дебют!

От слова «дебют» мурашки принялись танцевать лихорадочный танец древних индейцев зумба-юмба по всему телу, а внизу живота проснулись бабочки. Ух! Страшно-то как! Страшно захватывающе!

Погас свет, зазвучала музыка. Сейчас во время репетиции это была запись, но на выступлении и генеральном прогоне аккомпанировать будет оркестр. Но даже записанная мелодия в зале с шикарной акустикой звучала так, что заслушаешься. Тильда оказалась права. Не в том, что я скажу ей спасибо за волдыри и чесотку, а в том, что тело само вспомнит движения. Их невозможно не вспомнить. Их не получится забыть, даже если постараться.

Постановка рассказывает историю двух влюбленных. Первая встреча, яркая, насыщенная, на балу у консула, начинается в танцевальном зале и заканчивается в саду. Питер готов сорвать первый поцелуй с губ юной и влюбившейся в него по уши дочери посла, но их разлучает охрана. Питер — всего лишь помощник адвоката и, по мнению отца Эллы, совершенно не подходит его дочери. Вот только не занимает юную героиню экономика и политика, втайне от отца она танцует блюз, такой же взрывной, светлый и оптимистичный, как сама Элла. Проходят дни, героиня уже не надеется снова встретить парня с ясными карими глазами, в которого влюбилась по уши, но на одной из блюз-вечеринок, куда она сбегает поздно вечером, они сталкиваются вновь. Танцуя в паре, понимают, что чувствуют друг друга, как никто. Они живут танцем, дышат им, продолжают друг друга под музыку, сливаются воедино духом и телом. После такого врозь — подобно смерти. В эту ночь Элла и Питер сбегают из дома, долго скитаются, подрабатывая уличными выступлениями, тем и зарабатывая себе на жизнь. Питер бережет ее, как может, но однажды сильно заболевает. Элла смиряет гордость, приходит в дом отца на поклон, умоляет его спасти любимого. Отец соглашается, если Элла выйдет замуж за градоначальника — в летах, но уважаемого фета, а о Питере забудет раз и навсегда. Не остается выбора у героини — самой ей любимого не спасти.

Оправившись от страшной болезни, Питер узнает, что его Элла вышла замуж. Сердце его разбито и жизнь не мила. Он не желает жить в мире, где нет его Эллы, потому идет на Льдистый утес, чтобы спрыгнуть, но судьба распоряжается иначе, ведь первой туда пришла Элла, чье сердце обливается кровью от вынужденного предательства. Питер успеет схватить возлюбленную прежде, чем та спрыгивает с утеса. Они находят друг друга и понимают, что, несмотря на интриги окружения, социальные статусы и сложности, которыми изобилует судьба, не могут жить врозь. Их сердца связаны навеки. Поцелуй и занавес.

Шуршание тяжелой ткани, отрезающей нас с Максом от пустого зала, отрезвило. Мы стояли в объятиях друг друга и продолжали целоваться. Вот только в мыслях моих был другой. Харви. В них всегда был, есть и будет только он. Мы с Максом есть только на сцене. А, когда закрывается занавес, есть только я и Харви.

Аккуратно отстранилась и сделала шаг назад, чтобы упереться ладонями в коленки и восстановить дыхание. Впервые мы прошли постановку полностью, все полтора часа от начала и до конца. Движения я не забыла ни разу. Трижды спуталась, дважды запорола элементы — подогнулась слабая нога на шестом фуэте, и чуть не порвался аппендикс после неудачного приземления из жете, но в целом, как мне показалось, отработала достойно. И даже ни разу не вспомнила ни о Харви, ни о невесте его аркховой стерве, ни об угрозах ребятам. Ничего этого в голове не было. Удивительный покой, безмятежность и наслаждение танцем. До шелеста занавеса.

Во время сольных партий Макс спускался и смотрел из зала, по ходу исполнения давая советы. Ближе к авансцене или напротив, уйти глубже, встать в луч прожектора или скрыться за ним, как работать с декорациями или что-то по поводу эмоций. Технику не трогал, его она устраивала. А вот меня нет. А аппендикс мой вообще в шоке был, потому воспользовавшись передышкой, я подкормила его еще таблеткой обезболивающего и антиподохнина. Как иначе назвать синие пилюли доктора Григория — не знаю, названия на тюбике не имелось. Немного отлегло, но в зал снова заглянули рейгверды.

С ними вообще странная ситуация. Во время сольных партий Макса ко мне подходил тот самый, что дверцу волара открывал и в ответ на благодарность кивнул. Оказывается, он говорить умеет. Спрашивал, все ли со мной в порядке. Отвечала, что в порядке, помирать не собираюсь. В ответ на меня смотрели тяжело, а вот сейчас, сурово сдвинув брови, по проходу меж бархатных кресел плыл ко мне ни кто иной, как Дорский. Фет Дорский. Глава моей личной охраны.

— Посторонним сюда нельзя, — Макс оторвался от совещания с кем-то там не знаю кем, и посмотрел на мужика-мускулу неодобрительно. Того не проняло. Не удивительно. Фет Дорский фета Ронхарского может в узелок завязать. Одной рукой. Вряд ли он вообще чего-то в жизни боится. Таким вот фетом Дорским непослушных детей можно пугать!

— Это ко мне, — оправдалась за мужика-мускулу и вытолкала того из зала. Ну как вытолкала. Он соизволил вытолкаться. У меня есть пара минут, пока Макс занят, можно обсудить все без свидетелей. — Что-то случилось с Харви?

— С вами, — сухо констатировал он, когда мы оказались в залитом солнечным светом холле. Я хмыкнула и пожала плечами.

— Боюсь, у вас какая-то ошибочная информация. Со мной все замечательно.

— И ничего не болит?

Отвела взгляд. Тут у меня рыльце в пушку, а врать лишний раз не хочется.

— Нога немного.

— Нога ниже, — опять констатация факта и взгляд на мою руку, прикрывающую живот.

— А, вы об этом. Просто голодна. Живот разболелся. Вы из-за этого пришли или случилось что-то действительно серьезное?

— Я отвечаю за вашу жизнь и безопасность. Вам хотят, — он задумался, явно подбирая слова, что даже удивительно для человека его профессии, — навредить очень опасные люди. Вы сегодня ели или пили что-нибудь подозрительное.

Не удержалась и рассмеялась. Нет, ну, правда! Как он себе это представляет? Иду я такая, опаньки, подозрительная жидкость, надо бы выпить! Опаньки, пирожок ничейный, закушу-ка…

— Нет, фет Дорский. Ничего подозрительного не принимала и не собираюсь. И я помню — не ешьте ягоды размером с ноготь на большом пальце и грибы больше ладони. Ничего такого. Хотя вот в данный момент убила бы за бутылочку минералки!

Как раз буфет неподалеку, надо бы навестить. Но глава моей личной охраны показал фокус и достал из своих широких штанин бутылку воды:

— Употребляйте в пищу только проверенное, — протянул мне угощение.

С сомнением открыла, принюхалась. Вот сейчас, кажется, я собираюсь принять подозрительную жидкость. Хоть мне и кажется, что вся эта причуда с личной охраной и главой этой самой охраны излишняя, но жить-то всем хочется. Фету Дорскому я верила. Но только потому, что ему верит Харви. Впрочем, воду его все равно пить не стала. Завернула крышку и отдала обратно.

— Правильно сделали. Сонная вода. Повторяю — не пить ничего подозрительного.

— Отелепатеть! А если бы я выпила?

— Антидот при мне. Но пришлось бы прочитать вам лекцию о безопасности. Хочу чтобы вы понимали, ситуация очень серьезная. У нас есть наводка, что вас попытаются отравить. Кто, где и когда — неизвестно.

А вот на этом моменте пить резко расхотелось. И есть. Да и дышать, в общем-то, не особо нужно. Отраву и по воздуху могут распылить. Тильда. Пузырек без надписей. Сдается мне, там что-то похлеще чесотки спрятано.

— Если у вас будут подозрения или наблюдения, любые, делитесь со мной. Это может оказаться важным.

— И где же вас искать? Или людей ваших? Их же не видно никогда.

— Свяжитесь по планшету, я оставил вам свои координаты. Помните, фета, никаких подозрительных жидкостей, ничего подозрительного!

Если он еще раз повторит слово «подозрительно» я его сама заподозрю в чем-то не том. Слишком уж подозрительно он всех подозревает!

— Договорились!

Дверь за спиной едва слышно скрипнула, и в холл вышел Макс. По-хозяйски положив мне ладони на плечи, он тяжело произнес:

— Какие-то проблемы?

Фет Дорский умеет убивать взглядом. Потому что я вот сейчас дышать разучилась. Но Ронхарский и бровью не повел, словно иммунитетом обладал.

— Никаких проблем, — наконец отмер мужик-мускула и, повернувшись ко мне, повторил. — Ничего подозрительного.

Спасибо, что напомнили, а то я уже и забыла. Но язвительность оставила при себе, подарив мужику только странную такую улыбочку. Ну, а что? Это его работа. Он же обо мне заботится, как лучше старается, зачем я его обижать буду? Вообще таких сильных фетов лучше лишний раз не обижать. А то дернется у них рука как-нибудь случайно, потом костей не соберешь, а мне ими еще танцевать!

— И кто это?

— Глава моей личной охраны, — грустно вздохнула, глядя вслед удалявшемуся фету Дорскому и понимая, что объясниться с Максом все же придется. Хотя следует соблюдать пункт договора о конфиденциальности. Интересно, а этот самый договор в силе вообще?

— У тебя есть глава личной охраны?

— Я связана дистриктной тайной. Могу сказать лишь то, что время от времени работаю на Хартманов. И поэтому меня охраняют. К тому же, учитывая мою родословную это, вроде как, положено. Не знаю.

— Хорошо, — запросто согласился он, ничем не выдав ни удивления, ни недовольства. Просто принял как данность, в отличие от Харви, которого вечно штормит по любому поводу и без. — А теперь на сцену. Отрабатывать куски с групповкой.

Эти сцены мы отработали быстро. В отличие от меня, остальные участники постановки — профессионалы, которые ежедневно выходят с «Блюзом» на сцену. Мы проработали взаимодействие и были распущены на целых четыре часа. Перед генеральным прогоном в костюмах следовало набраться сил.

Я отписалась ребятам, чтобы съездили и купили себе красивые наряды для выхода в свет, чтоб не скупились. Разрешила даже воспользоваться моим счетом и скинула реквизиты. Тан, как глава семьи, уверена, уже способен мудро распоряжаться казной Аллевойских, а мне следует больше доверять ребятам. Они доказали свою ответственность и умение делать выводы из ошибок.

Тан: «Не боишься, что сбежим кутить?»

Я: «Я вам верю. Позаботься о сестре. И разрешаю немного развлечься после школы! Зайдите в Нэсти Опкинс или куда вам захочется. Люблю вас!»

Тан: «Ты лучшая старшая сестра!»

Поразительное признание от брата!

— Пообедаем или у тебя планы? — не заметила, что рядом стоял и как-то странно улыбался Макс. У самой у меня улыбка была поперек лица вообще.

— Планы? — его взгляд коснулся планшета. — А, планы? Нет. Оказывается, я лучшая старшая сестра! Всего-то следовало дать доступ ко всем нашим семейным деньгам, чтобы получить такой статус.

Неловкость лопнула мыльным пузырем.

Мы расстались, чтобы принять душ, после чего переплели наши пальцы и направились на последний этаж, как пара. Вот только я не чувствовала нас парой. И вообще считала, что использую Макса. Сейчас мне нужно было уцепиться хоть за что-то, чтобы не сойти с ума. А рядом он — сильный, уверенный в себе мужчина, который даже рядом с Хартманом за словом в карман не полезет и не стушуется перед шкафом Дорским. Простите, фетом Дорским. Он не скрывает своих чувств, окружает меня заботой, при этом не делает поблажек как балетмейстер и гоняет даже больше, чем остальных. Вот и сегодня даже Руперт — один из танцоров — вступился за меня, когда Макс заставил меня седьмой раз повторять одну и ту же связку, якобы она у меня выходит не так, как он показывал. Но пришлось повторить еще шесть, прежде чем начало получаться, а потом еще три, чтобы результат закрепить. Мне хотелось его придушить. Но, когда на дрожащих ногах спускалась в зал, злости уже не было. Каждый выполняет свою работу. Постепенно боль от слов Зейды и поступка Харви отступала. А, если о ней не думать каждые две секунды, то даже забывалась.

А потом забыться помог горячий шоколад с кучей взбитых сливок, большой-большой сэндвич с тунцом, помидорами, брынзой и салатом. Я не хочу думать, сколько он стоил, но с тарелки исчез подозрительно быстро. Потом был суп, потом еще что-то. В общем, я основательно набила себе живот, ни разу не сказав «нет» на предложения Макса. Относительно еды, конечно. Но когда принесли ароматный липовый чай и десерт, животик попросил попридержать енотов.

Колупая ложечкой запеченный в шоколаде банан, я бросала взгляд на задумчивого Ронхарского.

— Что ты не хочешь говорить?

— Не в этом дело. Думаю, стоит ли мне уволить Сандру.

— Все еще думаешь, что это она разлила что-то по полу?

— Не думаю. Знаю. Она сама призналась, как только я пришел к ней. Сказала, что вспылила, была вне себя и хотела сделать тебе подлость. Я объяснил, что не планирую в этом сезоне менять солистку, но, если она продолжит в том же духе, то планы можно и скорректировать.

— А… если ты решишь поменять солистку, — я говорила осторожно, подбирая слова, поскольку Макс мог истолковать мой вопрос неверно. — Кто займет ее место?

— Прости, Ланни, но ты пока не готова, — он добродушно усмехнулся, делая глоток чая. — Несмотря на наши отношения и слухи обо мне…

— Нет, я не себя имела в виду! Ее место может занять Тильда?

— Тильда? — балетмейстер задумался.

— Ну, если бы, скажем, Сандра вылетела из постановки. Я не готова. Другие не дотягивают. Ты бы поставил Тильду на ее место?

Он откинулся на спинку стула и сделал еще несколько глотков, явно размышляя. Только после этого ответил:

— Пожалуй… Наверное да. Из всех, кто сейчас есть в моей труппе, она лучшая. Сразу после Сандры.

— А в какой постановке платят больше?

— Так, Аллевойская. Давай ты сразу спросишь то, что тебя интересует?

Вот не хотела ведь, а, тем не менее, сунула в рот банан. Чтобы этот самый рот занять и не отвечать на вопрос. А жевала я очень и очень медленно. Я не хотела сейчас делиться с Максом тем, что Тильда, возможно, планирует зверское отстранение меня любимой от сегодняшнего выступления. Я могла услышать или понять что-то не так и планировала самостоятельно во всем разобраться, прежде, чем звать на помощь больших и сильных дяденек. Сейчас же мне нужны мотивы. У Тильды нет оснований выкидывать меня из постановки просто так. И зачем бы мне за это спасибо говорить? И зачем ей Сандру подставлять? Только за тем, чтобы ту вышибли, Тильда заняла ее место, а меня, ну вот такая дурная мысль, поставили солисткой «Блюза для двоих». Вроде как и спасибо надо Тильде сказать, но все равно какое-то ай-я-яй получается. Странная рокировка, оправданная лишь в том случае, если во «Взрослых» платят больше. Или это более престижная постановка? Или… Аркх его разберет!

— Да так. Просто мысли вслух. Я думала, вдруг кто-то подставил Сандру.

— Она тебя едва инвалидом не сделала, а ты ее защищаешь?

Пожала плечами.

— Не сделала ведь. Могу понять, ревнующая и рассерженная женщина на многое способна.

Например, помахать перед моим носом палочкой Киссенджера и запретить общаться с ее мужем. Будущим. Который посмеялся над моим признанием в любви. Великогад плешивый. Облезлый пустынный мертвоед! Уу, ненавижу!

— Приму к сведению, — усмехнулся он. — Значит, считаешь, я должен ее оставить?

— Конечно. Как человек она, конечно, говнецо, но танцует превосходно. Зрители платят не за внутренний мир танцоров, а за наше исполнение.

— Вот за это ты мне и нравишься. Душа у тебя чистая.

Ага. Моя чистая душа уже придумала способов тридцать, как избавить этот мир от шатенистой швабры в белом платье. Например, с радостью бы проверила, умеет ли она летать с высоты шара Аклуа Плейз…

Мы наслаждались видом и обществом друг друга до тех пор, пока я не доела десерт, после чего разъевшимся Пугалом, который не так давно переоценил свои размеры, при попытке забраться под диван, поползла в сторону лифтов. Ох, вот уж в чем душу отводить не стоит — так это в еде. Наелась на год вперед и в боку заметно покалывало. Но Максу, кажется, это какое-то садистское удовольствие доставило, потому что он обнимал меня особенно нежно, а потом держал за руку всю дорогу, пока вел меня до гримерки, где оказались мои вещи, оставленные на одном из бархатных стульев концертного зала.

— Располагайся. На сегодняшний вечер — это твоя личная гримерка.

— Отелепатеть! — выдохнула, осматриваясь.

У стены напротив входа — огромный трельяж, заставленный косметикой, справа, за вешалками с костюмами, ютится кресло, на котором можно запросто спрятаться от посторонних глаз, если не хочешь, чтобы тебя нашли. Слева — диван, перед которым журнальный столик с водой и фруктами.

«Подозрительно», — тут же мелькнуло в голове. Надо будет воспользоваться свободным временем и сходить за водой.

Меня положили на диванчик и оставили в покое, пообещав, что через три часа придет Гэлла — костюмерша, чтобы окончательно подогнать костюмы и приготовить меня к генеральному прогону, после которого полтора часа отдыха и большая сцена!

— Отелепатеть! — я откинула голову на подушку и закрыла ладошками лицо. Вряд ли на таких эмоциях удастся отдохнуть.

— Аллевойская, ты готова. Иначе я бы и близко не допустил тебя к сцене, тем более в связке со своим именем. Слышала?

— Ага, — протянула, явив между пальцами один глаз. Посмотрела на Макса и закрыла лицо обратно. Диван подо мной прогнулся, принимая вес балетмейстера, а затем с моего лица убрали ладони, чтобы проникновенно так прошептать.

— Я бы хотел поужинать с тобой. После выступления.

6

— У фета Сайонелла осталось не так много времени. Мы хотели рассказать ребятам, что он их дедушка. Думаю, сегодня будет очень… очень эмоциональный вечер. Надеюсь, обойдется без крови. Незачем тебе это видеть.

Осталось рассказать об этом самому фету Сайонеллу и ребятам. Впрочем, мне кажется, что пора это сделать. Ребята не простят меня, если не смогут узнать своего деда только потому, что я боялась их познакомить. Знаю, что долго будут дуться за то, что смогла простить его, но…

— Завтра? — не сразу поняла, что Макс имеет в виду. Слишком озаботилась предстоящими событиями.

— Если переживу сегодняшнюю ночь — с радостью.

И было в его взгляде, потяжелевшем, властном и откровенном что-то такое, от чего сердце тревожно обмерло. Кажется, одним ужином Макс ограничиваться уже не хочет. Да он и сейчас, похоже, едва сдерживается, чтобы не вдавить меня в этот диван. Вот только мне вдавливаться не хотелось. Мужчина откинул с моего лба волосы, провел ладонью по щеке, склонился к губам и медленно поцеловал. Не сказать, чтобы мне было неприятно. После репетиций я научилась воспринимать наши поцелуи как нечто вроде упражнения, танцевального движения, не пропускать их через душу. Они не волновали, не сносили крышу, как поцелуи Харви и совершенно точно не заставляли сердце биться чаще.

— Уверен, мы ее переживем. Вместе. Отдыхай.

И меня оставили наедине с кучей мыслей, сомнений и страхов в тихой и мрачной гримерке, освещенной лишь ярко горящими лампочками на трельяже.

Сначала я честно пыталась отдохнуть, но, проворочавшись полчаса, отбросила эту затею. Харви, Харви, Зейда, палочка Киссенджера, снова Харви, фет Сайонелл, ребята… Они танцевали перед моим внутренним взором, смеялись, расплывались, бегали за мной. Хтонический бред в полузабытье вывел из себя окончательно. Я села на диване и связалась с Оуэном.

— Александрин? Все хорошо?

— Ага. Дела разгребаю. Сюрприз для вас готовлю! Как вы смотрите на то, чтобы поужинать с ребятами после балета у нас дома? И рассказать им обо всем?

— Думаешь, они готовы? — на лице великородного отразилось волнение.

— Готовы, не готовы, какая разница? Они удивительные ребята, уверена, смогут вас простить.

— Не суди всех по себе, Александрин. Они юны и вспыльчивы. Как бы ты не осталась крайней.

— Уж я как-нибудь переживу, — вспомнила все те прекрасные эпитеты, которыми не так давно осыпал меня пьяный брат, которого я сунула под ледяной душ. Переживу. Пережила предательство Харви и угрозы Зейды, так и с этим справлюсь!

— Хорошо. Я согласен…

— Как-то не уверенно. Давайте только волноваться вы не будете, ладно? И, кстати, вас проводит Лоби. У меня совсем никак не получится за вами приехать, но уверяю, вы об этом не пожалеете!

— Затейница, — усмехнулся дедушка.

— Помните, полвосьмого! Большой концертный зал, центральная ложа! Вас встретит и проводит администратор.

— Договорились!

С Лоби я решила все быстро. Сегодня она как раз взяла выходной — стазис и операция для Харви отняли у нее много сил, а она еще и в положении. Поэтому предложение развеяться и отдохнуть в театре подруга восприняла с восторгом.

Уладив важные вопросы, я на всякий случай глянула состояние своего счета. Не то, чтобы я не доверяла ребятам, но, как говорится, доверяй да проверяй. Проверила. Скромно закупились в недорогом магазинчике одежды и, судя по пробитому пару минут назад чеку, сейчас отмечают обновки в Нэсти Опкинс. Умнички!

Только хотела отложить планшет и отправиться за водой, как раздался входящий вызов. Таххир? Закатила глаза, но вызов приняла.

— Что?

— Ланни, нам надо поговорить. Это срочно!

Выглядел бывший не ахти: белки красные от полопавшихся сосудов, под глазами синяки, нос распух, губы бледные. На наркотики что ли подсел? Вон и зрачки расширены, руки дрожат. Ни тебе недавней идеальной прически, вместо костюма — старая футболка, которую я дарила еще в первый год нашего знакомства. На груди пятно от горчицы. Опять питается быстрой едой! И ведь учила его пользоваться вычистительной машинкой для одежды, но нет… Жалко Таххира.

— Увы, не могу. У меня выступление через несколько часов.

— Это срочно! — повторил он. — Я приеду, куда скажешь. Мне нужно минут пять-десять наедине. Это все, о чем я прошу!

Телепатосвязь дернулась, зашипела, затем снова явила Таххира.

— Ага. Чтобы опять преподнести букетик с приворотом? Благодарю покорно. Не надо.

— Дура! — прорычал он и растрепал пятерней свои волосы, почесал покрасневший нос. — Я же старался для тебя! Как лучше хотел сделать!

— Это ты-то как лучше? Прости, Вэльский, но лучше быть одной, чем вместе с кем попало! — как-то кстати вспомнился великий поэт древности. Не хотела лишнего пафоса, но насколько жизненно получилось.

— Я перешел дорогу не тем людям. Узнал вещи, от которых волосы дыбом даже у меня. Ланни! Тебе опасность грозит. Нам всем опасность грозит! Ланни, пожалуйста. Десять минут. Это все, о чем я прошу. Умоляю!

Точно не в себе. Таххир и даром никому не сдался. Если только денег не у тех людей занял.

— Тебе деньги нужны? Я могу дать взаймы. Немного, но могу.

— Да какие деньги!

— Ой, ладно. Давай завтра встретимся, хорошо? Обещаю, что будем наедине и поговорим. Только без твоих причуд и всяких зачарованных штуковин. Таххир?

Связь сбросилась. Похоже, ответ Таххира не устроил и он психанул. Как всегда.

Совсем опустился. А мне начинало казаться, что разлука на пользу ему пошла. Что ж. Теперь он не моя забота. Пусть та блондинистая дохлогрызка ему футболки стирает и борщ готовит. С меня хватит! Пора смотреть в будущее и не жить прошлым.

С такими мыслями я и отправилась за водой в высотку через дорогу. Рейгверды на этот раз не прятались. Шли широким кольцом. Типа не со мной, но попробуй кто хотя бы руку протянуть в мою сторону — оторвут с позвоночником. А ведь странно. Зейда четко дала понять, что в моих услугах Хартманы больше не нуждаются, хоть Кайл и звонил потом, приглашал с ним в шаре посидеть. Зачем же тогда меня стерегут?

Купила несколько бутылок воды, прогулялась по магазинам, приобрела небольшие сувениры для ребят. Совершенно случайно попались на глаза семена ананаса. Крайне редкий фрукт, который Альби всегда мечтала вырастить. Для Тана взяла сертификат на крупную сумму в изобретательском отделе. Увы, в железках я не разбираюсь. Он, конечно, пытается мне рассказывать о каких-то резисторах, транзисторах, катушках, проводниках и прочей лабуде, но я ровным счетом ничего в этом не понимаю. Енот его знает, что там ему требуется. Для Пугала, кстати, тоже купила подарочек — енотовую косточку с какими-то добавками. Продавец сказал, что это неимоверно вкусно. Не стала уточнять, откуда знает. Мало ли, смутится еще! Долго бродила по магазинам, не зная, что подарить Оуэну. Что подарить человеку, у которого все есть и которому осталось жить всего ничего? Решила, что, возможно, ему будет интересно посмотреть, как мы жили… Зашла в фотосалон, загрузила из ноосферы самые интересные наши снимки, распечатала их и, прикупив фотоальбом, настоящий, не цифровой, отправилась со всем скарбом обратно, купив заодно и для Лоби подарок.

В гримерке долго сидела, вырезала, расставляла, делала подписи под фотографиями, окунаясь в светлое прошлое, полное любви и радости. В то время, когда еще были живы родители. Такие светлые лица! Словно живые, они смотрели на меня с фотографий и улыбались. Коснулась их пальчиками, чувствуя тепло дорогой бумаги и в сердце что-то екнуло. Едва сдержала слезы, стараясь не думать о плохом. От горя можно сойти с ума, но это не вернет родителей. Лучше я буду разжигать в душе искру любви, которую они заложили, чем погашу ее слезами страдания.

Закончив, просмотрела альбом с начала до конца и с облегчением вздохнула. Не сомневаюсь, Оуэну обязательно понравится!

А затем в двери постучали:

— Фета Аллевойская, это Гэлла. Костюмерша. Можно мне войти?

Гэлла! Внутри похолодело. С костюмом, пропитанным ядом! Ну, что ж. Кажется, пора поговорить серьезно.

Убрала подарки подальше и, внутренне успокоившись, открыла двери.

— Проходите, — улыбнулась, пропуская девушку.

Отметила краем глаза, как дрожат ее руки. Волнуется? Потому что уже сделала свое грязное дело или потому что собирается его сделать?

Решила не испытывать судьбу. Закрыла двери и сразу же произнесла:

— Я все знаю, Гэлла.

— Знаете? — она резко развернулась, от чего из ее рук выскочила вешалка с одним из моих нарядов.

— О твоей больной сестре и о пузырьке, который дала тебе Тильда.

Губы девушки задрожали, а глаза тут же стали влажными. Она вцепилась в мои руки, от чего остальные костюмы блестящим облаком осели к нашим ногам, и срывающимся голосом произнесла:

— Пожалуйста, умоляю! Я еще ничего не сделала!

— Еще? Многообещающее начало, — на всякий случай вырвала свои руки и отошла подальше от ткани. Ну, мало ли, ядом там уже помазано.

— У меня сестра смертельно больна, а Тильда обещала, что поможет ее вылечить!

— Смертельно больную? — усомнилась я. — Где она лежит?

— В центральной больнице.

Как раз там работает Лоби. Только на пятидесятом этаже, в платном отделении.

— Поверь мне, там работают лучшие из лучших! Если твою сестру не могут спасти в центральной, то балерина ей уж точно не поможет.

— Понимаю, но всегда хочется надеяться на чудо!

Увы, но я сама попала на эту удочку. Мне хотелось надеяться, что есть какой-нибудь способ вылечить Оуэна. Но, если бы он был, болезнь Торкинсона не считали бы неизлечимой.

— Как зовут твою сестру?

— Бидди Вэльситх.

— Я работаю в центральной больнице и могу узнать, можно ли в действительности сделать что-то для нее.

— Пожалуйста! Только не говорите фету Ронхарскому! — взмолилась она. — Эта работа — все, что у меня есть. Мне приходится платить за содержание сестры, если я останусь на улице — она и месяца не протянет! Что бы вы сами сделали в моей ситуации? Пожертвовали бы сестрой ради чьего-то блага?

Что бы я сделала? Да понятия не имею! Ради брата и сестры, ради их жизни я бы пошла на все… Я пойду на все.

— Не знаю, что бы я сделала, но у меня у самой брат и сестра. Я не расскажу Максимилиану при двух условиях: вы отдадите мне пузырек с ядом и расскажете обо всем одному человеку, который вас допросит.

— Допросит? — испугалась она, сделав шаг назад.

— Это не служба контроля, успокойтесь! Это глава моей личной охраны. Я обещаю, если вы не успели ничего сделать, вас никто не тронет.

— Не успела. У меня смелости не хватило. Вдруг вы не просто чесаться будете, вдруг что-то серьезнее? Как мне потом с этим жить?

Надо же какая постановка вопроса. Многие бы волновались, как им потом жить в тюрьме, а не с этим…

Девушка нырнула рукой в карман и извлекла тот самый пузырек. Сомнения не возникло, я хорошо разглядела его в прошлый раз. Покрутила в руках плотно закрытую склянку из темного стекла. Легкая, словно там внутри и вовсе ничего не было.

— Хорошо. Тогда я…

Но договорить не получилось, потому что в гримерку без стука ворвался фет Шкаф. Нет, ну допускаю, что это он так постучался, от чего дверь попросту вышибло, сорвав древний железный шпингалет, но все равно как-то некрасиво вышло. А, если бы я переодевалась? Почему-то рефлекторно спрятала пузырек за спину. Рейгверды, которые прибыли с главой моей личной охраны, принялись без стеснения рыться в вещах. Один просматривал ворох костюмов, принесенных Гэллой, второй рылся в трельяже, заглядывая во все тюбики, третий потянул руки к пакетам с подарками для ребят.

— Эй! Осторожнее! Там мои вещи, подарки, фет Дорский, что происходит?

— Вас хотят отравить.

— Отравить? — осипшим голосом переспросила Гэлла и мужик-мускула тут же впился в нее взглядом. Просканировал сверху донизу и наверняка бы что-то заподозрил.

— Спасибо, Гэлла. Можешь идти. Я сама переоденусь.

— А?

— Иди, — я подтолкнула растерявшуюся девушку к двери, а затем, когда она скрылась из вида, произнесла: — фет Дорский. Уберите ваших людей, они не найдут то, что ищут, в моих вещах.

Благо глава моей личной охраны оказался мужиком сообразительным и тут же приказал рейгвердам выйти. Когда мы остались вдвоем, продемонстрировала пузырек из темного стекла:

— Вы ищете вот это.

— Срочно определитель и нейтрализатор!

Казалось, что он это пустоте сказал, но я-то знала, что у охранников какая-то система внутренней связи.

— Теперь медленно передайте мне пузырек и отойдите подальше.

Повиновалась, но улыбнулась:

— Что-то мне подсказывает, если эта штука опасная, то «отойти подальше» не сработает.

Получила такой взгляд, что между лопатками похолодело. Ишь какие мы грозные! На всякий случай забилась в самый угол комнаты, благо ждать пришлось не долго. Через полторы минуты, не больше, в гримерку вошел один из охранников с маленьким чемоданчиком. Положил его на журнальный столик, после чего вышел. Фет Шкаф извлек из чемоданчика какую-то затейливую штуку, в которую сунул флакон, нажал кнопочку. Что-то запиликало, затрещало, затем взорвалось, от чего я вздрогнула. Веселье длилось пару минут, после чего на экране высветилось название. Судя по тому, как посерело лицо фета Дорского, чесаться после этого яда мне бы не пришлось… Никогда.

— Модифицированный зарин в жидко-газовой форме.

— Это плохо?

— Это смертельно для любого, кто вдохнет или прикоснется к нему. Без цвета, без запаха. Мучительная смерть наступает через несколько часов после вдыхания даже малой части или попадания на кожу. Кто вам это дал?

— Обещайте, что этот человек не пострадает.

— Кто дал вам яд, фета?

Грозно, страшно, но я держалась:

— Дайте мне обещание!

— Я не дам вам такого обещания. А фетрой Хартман этому человеку лично отвернет голову, если доберется первым. Поэтому в ваших интересах рассказать обо всем мне.

— Фета Тильда Льюби. Действующая солистка этой постановки.

— Простите, — фет Дорский отвернулся, чтобы принять вызов. — Да. Нет. Я не знаю, где фетрой Харви. Да. Конечно. Хорошо. — После столь информативного диалога, он повернулся ко мне: — продолжайте.

— Фета Тильда Льюби дала его…

— Простите.

Он снова отвернулся, чтобы принять очередной вызов. Я закатила глаза и скрестила руки на груди. Меня тут отравить пытаются, а он разговоры разговаривает!

— Да. Яд обнаружили. Нейтрализовали. Нет, она в безопасности. Вас искал фетрой Кайл. Хорошо. Понял. Продолжайте. Продолжайте, фета.

Не сразу поняла, что теперь обращаются ко мне. Сам фет Дорский решил времени зря не терять. Яд в затейливой фиговине спрятал в чемоданчик, а из последнего извлек нечто, похожее на пульт от зорыча, только с мониторчиком и мигающим индикатором.

— В общем, Тильда передала яд Гэлле, моей костюмерше, чтобы та…

— Гэлле. Той, которую вы заставили выйти?

— Ей.

— Эсхинд. Гэллу, костюмершу, живо на допрос. Пока никакого ментального вмешательства.

— Не надо ментального! Она сама все расскажет, мы договорились!

— Договорились? — рыкнул он, похлеще боевого енота, я аж шаг назад сделала, запнулась о журнальный столик и едва не грохнулась на пол, но грош цена тому телохранителю, что допустит подобное безобразие. Дорский схватил меня, резко рванул на себя и поставил на ноги.

— Прекратите падать.

— А вы меня пугать прекратите!

— Я, кажется, доходчиво вам объяснял. Любая подозрительная ситуация — вы докладываете мне. Клиент не должен вести переговоры с террористами!

— Какие террористы? Это Гэлла, костюме…

— Зарин — яд. Смертельный. Опасный. Поражающий всех, без разбора. Он отравил бы и эту вашу Гэллу. Всех, кому не вкололи против него противоядие. Поэтому, если окажется, что у вашей Гэллы оно выявится в крови…

Заканчивать не понадобилось, я и сама все поняла. Не факт, что она такая кроткая овечка, как мне показалось. Хотя, почему-то я не верила в ее коварство. Просто человек, доведенный до отчаяния. И ее спасли от смерти лишь страх и нерешительность…

— В общем, вот, — сказала как-то нелепо, просто, чтобы заполнить тишину, хотя фет Шкаф, кажется, даже не заметил. Поводил всюду этой своей штуковиной, тщательно проверил все мои костюмы, всю меня, воду, которую я принесла из магазина, капнул внутрь своей штуковины и только когда убедился, что все чисто, несколько расслабился и произнес:

— Вам невероятно повезло.

— Класс. А можно надеяться, что вы не расскажете об этом фетрою Харви?

— Можно.

— Надеяться?

— Надеяться всегда можно.

Отелепатеть! Еще глядишь и заявится. Нет, но мне, конечно, весьма лестно и приятно.

— Да. Нет.

— Чего?

Но я поняла, что фет Дорский снова по внутренней связи с кем-то там разговаривает.

— Я не знаю, где фетрой Харви и мой ответ не изменится от постоянных звонков. Да, можете так ему и передать. Да в жопе аркха я видел вашего фетроя Кайла! Это тоже можете передать.

Я открыла рот. Всамделишно открыла. По-настоящему. Так, что как минимум клюв вышеупомянутого аркха туда поместится.

— Где, простите, вы его видели?

Фет Дорский глянул на меня с усердием питбуля, явно позабыв, что находится в моей гримерке. На лишних слушателей не рассчитывал. Вжала голову в плечи, как воробушек и показала, что буду держать рот на замке. Глава моей личной охраны кивнул и вышел. В гримерной сразу как-то воздуха прибавилось, что ли. Да-а. Хорош секьюрити. Думаю, способен пустынному мертвоеду глотку перегрызть запросто!

После ухода фета Дорского как-то не по себе было. Понимала, что больше мне ничего не грозит, но все равно. Костюмы, сваленные по центру гримерки, разбирала осторожно, будто под ними могла спрятаться пустынная гадюка и цапнуть в любой момент. К счастью, никто не цапнул.

Перед тем, как одеваться, сбросила Лоби тмс-ку с просьбой узнать о Бидди Вэльситх. Есть ли вообще такая в центральной больнице и так ли у нее все серьезно, как говорила Гэлла. После этого собрала разбросанные по полу подарки ребятам и натянула первый костюм как раз перед тем, как постучалась администратор.

— Пять минут до выхода, Аллевойская. На сцену.

Осмотрела себя в зеркало. Страшно-то как! Пусть сейчас я без грима и прически, но на мне сверкающая стразами темно-синяя шопенка из фатина, лиф купальника украшен вышивкой и золотистыми нитями. Новенькие пуанты под цвет пачки затянуты по всем правилам. Веер, ридикюль. Первый акт. Бал у отца и знакомство с Питером.

До сцены по мрачным пустым коридорам шла под гулкое биение сердца. Это там, со стороны зрительного зала кажется, что все залито светом и магией, а здесь, на обратной стороне, довольно мрачно. Во всех смыслах. Я шла через задник, почти в полной темноте. Надо мной поскрипывали конструкции, удерживающие тяжелые софиты, звенели заряженные телепатической энергией платформы с декорациями, которые меняются прямо в ходе балета, без закрытия занавеса. Добравшись до нужных кулис, я кивнула администратору, та по телепатической связи связалась с режиссерской рубкой. Сегодня Макса заменял его заместитель. Невысокий плотный мужичок с короткой стрижкой. Видела его всего лишь пару раз, не слышала вообще ни разу, но тем и лучше. Мне замечаний и от Максимилиана хватает. А сейчас я так нервничала, что казалось, сердце выскочит через горло.

Свет погас, открылся занавес, грохнула музыка. Оркестр прибыл на генеральную репетицию, и сейчас в зале творилось что-то невообразимое. Мелодия проходила сквозь меня, резонировала со всем телом и требовала, чтобы мы слились. Едва дождалась своего выхода. Оттанцевала массовка первый танец, музыка стала спокойней и вот, порхая, словно мотылек, на сцену выскочила я…

Полтора часа пролетели как вздох. Я и присесть не успела, несмотря на то, что порой на сцене не была по десять-пятнадцать минут. Их едва хватало, чтобы добежать до гримерки, сменить костюм с помощью Дори — другой костюмерши — и под бдительным присмотром фета Дорского, а затем добежать обратно. Для последней сцены и вовсе переодеваться пришлось за задником, но плох тот танцор, который ни разу этого не делал.

Я стремительно вылетела, едва не пропустив момент. Во время генерального прогона, несмотря на чьи-либо косяки, никогда не прерывают выступление. Ну, в очень и очень редких случаях. И вот сейчас мы тоже заканчивали, не прерываясь, однако после того, как закрылся занавес, Макс не дал мне и минуты на передышку. Заставил переодеваться в предыдущий костюм, танцевать последние восьмерки, убегать за сцену, переодеваться и появляться вновь. Мне на помощь позвали еще одну костюмершу и тогда все получилось. Я переоделась даже за одну восьмерку до своего выхода и смогла дух перевести.

— Что ж, Аллевойская, неплохо, — улыбнулся Максимилиан, а труппа, в подтверждение, зааплодировала.

Уж кому как не им знать, как тяжело даются такие усиленные репетиции. А впереди самое страшное — выступление. И меня не волновало, что будет три тысячи гостей. Меня волновало лишь то, что там будут Тан, Альби и наш дедушка!

Смутившись, я сделала реверанс и поблагодарила за то, что так тепло меня приняли, еще раз извинилась за утреннее опоздание и, по совету Максимилиана, отправилась в гримерку отдыхать до выступления. Как раз оставалось чуть больше часа и мне следовало побыть одной.

Я приняла душ, переоделась в свое платье, доверила костюмы костюмершам, которыми дирижировал фет Дорский, и отправилась в центральную ложу, чтобы оставить фету Сайонеллу записку и разложить подарки. Кстати, для Лоби я тоже купила подарок с надписью: «открыть через девять месяцев, я в вас верю!». Дарить подарки нерожденным детям — дурная примета, потому я подарила отложенный подарок. А подарком сейчас являлась поддержка и вера в подругу. Когда она выносит и родит, откроет и найдет внутри удивительный альбом, в который можно записывать все о своей крохе, начиная с первого дня. Пупочек, бирочка, локон, зубик, соска — для всего этого богатства имелись свои отсеки. Конечно, сегодня полно подобных альбомов в ноосфере, но всегда приятно держать историю своего ребенка в руках…

Положила на журнальный столик программку, а поверх нее оставила планшет для связи с буфетом и администратором, на рабочем столе которого написала: «Задерживаюсь. Появлюсь почти сразу после открытия занавеса. Не теряйте. Люблю вас, Ланни!».

А ведь и правда. Появлюсь почти сразу после того, как поднимется бархатное веко сцены! Отсюда она смотрелась великолепно: залитая медово-рыжим светом, в сияющих декорациях. Сейчас она безмолвствовала, но совсем скоро подарит своим зрителям волшебство…

Поспешила обратно, потому что в холле уже толпились гости. Рокот их голосов был слышен даже в коридорах служебных помещений, хотя здесь он больше напоминал приятный шепот ручейка. Наверняка за плотными дверьми гримерки и его не слышно. Феты в дорогих нарядах до пола плавали от картин к буфету, от буфета к балкончикам, от балкончиков к фонтанам и скульптурам, а от них — к небольшой оранжерее, разбитой прямо на этаже. Мужчины в это время пытались поразить своих спутниц щедростью, интеллектом, красотой, обилием знакомств, ну или кто во что горазд. Те, кому особо похвастаться нечем, сразу вели своих дам в темные закутки. Тут таких вагон и маленькая тележка. Об «искуйстве», наверное, разговаривать. В общем, всем было чем заняться. Я же ушла от греха подальше, чтобы не поднимать и без того высокий градус внутреннего напряжения. Макс посоветовал побыть одной, поймать внутренний настрой, попробовать отдохнуть и расслабиться. Ага. Расслабишься тут.

Альби и Тан написали, что уже подлетают к театру, Оуэн с Лоби тоже вылетели и у нее для меня есть новости, о которых нужно сообщить именно лично. И только от Харви по-прежнему не было вестей, и я начинала волноваться.

Оказавшись в гримерке, проверила основные новостные ленты — везде говорилось одно и то же: Харви пропал, хотя, по слухам, должен сегодня появиться на публике. Вечно у них слухи одни.

— Дори, нам пора переодеваться!

Но костюмерши не было. Странное дело…

Положила планшет на столик и перевела взгляд на букеты. Слева — белые розы, справа — красные. Первый букет от Макса с верой в мой успех. Поджала губы и положила карточку на место. Неприятно обманывать хорошего мужчину. Конечно, в любви я ему не признавалась, да и он, в принципе, тоже, но мое сердце принадлежит другому и этого не изменить. Даже, если, как Элла из сегодняшней постановки, выйду замуж за другого, моя душа вечно будет тянуться к Харви. Второй букет оказался от моего любимого Великогада Интригановича.

На губах, помимо воли, расцвела улыбка. Я провела кончиками пальцев по ровным буквам на плотной бежевой бумаге: «Моей Флер». Его…

— Твоей кому? Корове?

Потянулась носом к крупным ароматным бутонам и завизжала, когда услышала:

— Моей женщине.

7

Великогад сидел в углу гримерки, за ворохом костюмов в тенечке и беззастенчиво пользовался тем, что я его не вижу. Сердце обмерло и, чтобы не плюхнуться вслед за ним, я ударила себя по груди. Очумелое трепыхнулось и принялось остервенело колотиться в ребра, желая выскочить и проредить идеальную шевелюру Хартмана. Кто, блин, так делает?

Харви! Разговор! Зейда!

Расстояние до двери преодолела за четверть секунды. Ползучее Великородие даже не дернулось, а дверь оказалась запертой. Дернула ручку, затем дернула еще раз и еще.

— Результат не изменится, Флер, — он медленно поднялся и бесшумно подошел ко мне.

Не поворачивалась.

— Нам пора поговорить.

Ну все. Телепатец! Окон нет. Не выпрыгнуть, не сбежать, не вырваться!

Приложила ладони к двери и уткнулась в нее лбом, словно преграда от этого исчезнет. Не исчезала… А я, должно быть, сейчас очень на бодана походила, который бьется рогами в запертые двери, хоть результат не меняется. Взяла себя в руки.

— О чем желаете побеседовать, фетрой Хартман? — проговорила моя спина, которую испепеляли очень тяжелым взглядом.

— О нас. Единственное, о чем я уже давно пытаюсь с тобой поговорить — это мы.

— Мы? — жестко усмехнулась и развернулась в запале гнева. Впрочем, уткнувшись носом в грудь фетроя, упакованную в изящный костюм-тройку угольно-черного цвета, растеряла половину пыла. — Стоило тебе получить с моего планшета неудобное сообщение, и сразу никаких «мы». Не придумал ничего лучше, чем прислать ко мне свою беременную невесту? Которая, кстати, сообщила, что в моих услугах ты… в смысле, фетрои, больше не нуждаются и после этого у тебя хватает наглости приходить сюда и мыкать? Да если…

— Замолчи.

— Не смей мне рот затыкать! Хоть ты и фетрой, но…

— Закрой рот, Флер. Пожалуйста.

— Правда не нравится? Ты ведь поговорить хотел, ну так…

— Замолчи. Приказ великородного!

О, я кучу еще всего хотела сказать этому аркху плешивому, этому пустынному мертвоеду недоделанному, о том, что думаю по поводу его «ты моя, хочу от тебя ребенка, ой, Зейда беременна, я не знаю, как так вышло!». Вот только в гримерке повисла тишина, а Харви расслабленно улыбнулся и выдохнул, за что получил кулаком в грудь. Но мою руку быстро перехватили и обезоружили поцелуем. После этого кулак как-то сам собой разжался и больше не поднимался. Нежность любую агрессию лишит зубов…

Что там говорил Оуэн? Поговорить? Выслушать? Ладно.

— Во-первых, Зейда беременна. Но не от меня.

Усмехнулась и закатила глаза. Ну, конечно. Было бы удивительно услышать душещипательную историю о том, как он обрюхатил невесту, но не хотел, ибо шибко меня любит и вообще Харви плюс Ланни равно любовь. С ней он будет жить, а меня любить. На расстоянии или трижды в неделю.

Вот только мое лицо заключили в ладони, заставляя встретиться взглядом с обладателем пепельно-сизых глаз.

— У меня не было другой женщины с того момента, как я встретил тебя на Льдистом утесе.

Отвести взгляд больше не получалось, хотя я понимала, что скорее всего Хартман вешает мне лапшу на уши, просто потому, что нет причин у такого мужчины обратить внимание на такую как я. Ни единой, кроме моей искры. И сейчас все эти расшаркивания, скорее всего, с одной целью — убедить меня продолжить сотрудничество, чтобы мои положительные эмоции усиливали барьер и расширяли границы дистрикта. Но сердце так отчаянно желало верить ему, что едва не рвалось из груди и требовало добавки макаронных изделий.

— Не было и не будет. Поэтому Зейда не может носить моего ребенка.

Ладно, допустим, она применила свою иллюзорную искру, чтобы заставить меня видеть то, чего в действительности нет — измененное имя отца. Кто же он, в таком случае? Хотя, какая мне разница, по каким кустам шатается эта похотливая рысокоть?

— Его будешь носить ты, Флер. Тогда, когда будешь к этому готова.

Вот тут я, не имея возможности говорить, покрутила пальцем у виска. Если он полагает, что я стану инкубатором для Хартманят, то ошибается! То, что у меня плодовитая мама, с высокой степенью вероятности говорит и о моей потенциальной плодовитости. Вот только если я потружусь на благо дистрикта своей искрой, то своей… эм… другим местом я на это благо трудиться не стану.

— Я понятия не имею, что происходит в твоей голове и это сводит меня с ума! — выдержка фетроя трещала по швам. Он сделал шаг ближе, заставляя меня отступить. Дверь, коснувшаяся спины, показалась невозможно холодной, в отличие от горячей груди Великогада. Она буквально полыхала огнем, заражая жгучей лихорадкой и мое тело!

— Ты любишь его? Отвечай.

— Харви, перестань…

— Приказ великородного! Говори правду, ты любишь этого плясуна в лосинах?

Плясуна в лосинах? Серьезно? Я бы посмеялась, не хлестни по моему сознанию холодный бездушный приказ правящего, которому нельзя не подчиниться. Язык против воли выпалил ответ:

— Нет.

Если он продолжит допрос под приказами, я его возненавижу! Но, кажется, кроме этого моего «нет» его ничто другое не волновало, потому что, получив мой ответ, Харви улыбнулся и притянул меня к себе.

— Тогда остальное не имеет значения.

— Это для кого как! — попыталась отстраниться, но мне не дали.

— Тебе доставляет удовольствие убегать от меня? Нельзя же быть настолько неуверенной в себе!

Он перехватил мои руки и, прижав их к двери над моей головой, переплел наши пальцы, склоняясь к моим губам:

— Моя Флер.

Секунда. Вторая. Третья. Между нами всего лишь короткий выдох, губы уже зудели от невыносимого желания быть смятыми в яростном поцелуе или хотя бы нежном, невесомом касании, но ничего не происходило. Хартман коснулся кончика моего носа губами и улыбнулся:

- Во-вторых… — я открыла было рот, но он предупредил: — будешь перебивать, заставлю молчать.

Стиснула зубы и сузила глаза, показывая, что я недовольна. Недовольна? Класс, это заразно! Сначала Тан, теперь вот и я подхватила болезнь под названием «фетройское недовольство». Тем не менее, решила для разнообразия жизненного опыта попробовать помолчать. В конце концов, мои уши от лишней лапши не отпадут. Но, глядишь, что-нибудь интересное услышу. Впрочем, разумная часть меня слабо нашептывала слова Оуэна о том, что мне приятнее верить Зейде, а стоило бы Харви.

— Во-вторых, — повторил он, оценив мое смирение. Конечно, когда стоишь, припертая к стенке и прижатая к ней мускулистым телом, особо не до демонстрации характера. — Зейда невеста Сэймира. Не моя.

— Но… как же? В СМИ говорили…

— Кайл сказал, что скоро будет объявлено о помолвке его брата. Ты, как и прочие, почему-то решила, что этим братом буду я, — наглая улыбка не менее наглого манипулятора! Так объенотить триста миллионов человек — это уметь нужно!

— Но Зейда твоя подруга по койке, а не его! Она не отрицала, что вы поженитесь!

— Но и не говорила, что поженимся именно мы, разве нет?

— Ты, хитрый мохноух!

— Это я попросил фетессу Лоуренс поработать со СМИ, чтобы отвести от тебя удар. Она в этом мастер. Чем меньше внимания к твоей персоне, чем менее значима связь со мной, тем безопаснее.

— Конечно. Какой позор для фетроя зажимать по углам подавальщицу и мойщицу горшков!

— Правда, так думаешь? — рыкнул он, наконец, отпуская мои ладони. Вот только в сторону не отошел, продолжал подпирать мною двери.

— Я не знаю, что думать, Харви. Ты и я — это… Ну, знаешь.

— Продолжай. Ты и я — это что?

— Невероятно. Смешно. Несбыточно. Так не бывает в настоящей жизни, и я прекрасно это понимаю. Где ты, а где я. Ты сейчас рассказываешь мне красивые сказки, и один Бог видит, как мне хочется в них верить, всем сердцем хочется! Но я понимаю, все это исключительно из-за искры. Иначе ты бы и не обратил внимания на меня. Да даже, если бы и обратил, тебе нужны великородные потомки, а их не будет. Хотя бы потому, что я максимум искристая.

— Сначала мне действительно была важна исключительно твоя искра. Но в ней больше нет необходимости. Ты дала мне огонь, который уже не угаснет.

— Не понимаю.

— Моя искра разожжена до максимума. Сила на пределе. И это не изменится. Тебе больше не нужно входить в шар. Более того, держись подальше от Аклуа Плейз и моих братьев. Не отвечай на звонки. Не соглашайся на встречи. Я получаю столько угроз в твой адрес, Флер, что держать тебя на расстоянии, давать тебе свободу и возможность заниматься твоим любимым делом — пытка. Будь моя воля — я бы запер тебя в надежном месте, куда никто и никогда не сможет добраться, чтобы навредить тебе.

— Теперь — совсем не понимаю.

Чистая правда. Если сначала я была злая и недовольная, то теперь растерянная и пристыженная.

— Ты спасла мне жизнь. Там, в пустыне и в больнице, когда вливала свою силу. Кто бы мог подумать, что маленькая, неуверенная в себе искорка будет так бороться за меня, — он погладил меня по лицу, нежно, бережно, как только что родившегося енотика: хрупкого, беззащитного. — А поразительнее всего, что ты не осознаешь своей власти над мужчинами. И это тоже сводит меня с ума.

— Мне кажется, что я уже сошла, — прошептала едва слышно, понимая, что вся дрожу от смеси сильных непонятных чувств.

Неужели я откажусь от него? Неужели я могу от него отказаться? Вдруг вспомнила, как обнаружила фетроя, истекающего кровью, рядом с аркхом. Как Харви из последних сил закрывал меня от летящего чудовища с огромными зубами, как лежал бледнее простыни под коконами, а я сжимала его ладонь, гадая — выживет он или нет, понимая, что если нет, сама вряд ли смогу продолжить жить прежней жизнью. Вообще продолжить жить…

Волна необъяснимой нежности нахлынула и заставила кинуться в объятия фетроя. Я сжала его, сильно-сильно, словно не веря, что он сейчас здесь, рядом со мной. С какой-то обычной искристой. И спокойно раскладывает все по полочкам, хотя мог бы послать меня куда подальше.

Плевать на Зейду, она все равно никогда не узнает, что Харви сейчас здесь. А я не могу оттолкнуть его. Не могу и все тут, потому что он сделал для меня столько добра, сколько не сделал никто другой в этом мире! Потому что сам он заслуживает любви, настоящей, искренней, бескорыстной! Потому что если мое сердце меня обманывает, то пусть катится к аркху под хвост, ведь я, Ландрин Флер Аллевойская люблю Ползучее Великородие и чтоб меня порвало на мелкие кусочки, если Великогад достанется Зейде!

— В таком случае, — не открывая глаз, наслаждаясь биением наших сердец и теплотой, я решила выяснить все до конца, — тебе стоит как-то объяснить Зейде, чтобы не доставала меня. И тем более не смела шантажировать Таном и Альби! Она вообще способна причинить вред детям?

— Она угрожала им? — удивился Харви и отстранился. Если не поверит и решит, что я просто ревную — ударю! Возьму вазу со столика и ударю!

— Угрожала. И не думай, что я ревную! Ревную, конечно, но дело не в этом, просто… что? — я осеклась, заметив чрезмерно довольную улыбку на лице Хартмана, который держал меня в объятиях и глаз не сводил. — Чему ты улыбаешься?

— Ничему. Просто слушаю тебя. Внимательно.

— А есть что послушать! Что она делала вчера ночью у тебя дома?

— С чего ты решила, что она была у меня?

Ну, отелепатеть! Начинается. Словно мне Таххира было мало, теперь еще один будет нагло обманывать. Хотела отстраниться, но Харви держал крепко и, кажется, не намеревался уходить, пока мы все не выясним до конца.

— С чего ты так решила, Флер? — повторил он.

— Возможно, с того, что она удалила с твоего планшета сообщение, которое так ее выбесило?

— Какое сообщение?

— Ты меня не слышишь? Неважно какое! Она это сделала. Ночью. Впрочем, можешь не объяснять. Мне хватило наглядной демонстрации от Таххира. На всех мужчин я действительно действую одинаково. Им хочется меня обмануть, использовать и выбросить!

— Не смей сравнивать меня со своим бывшим, — глаза Харви опасно сузились, а тон стал на порядок ниже и жестче. — Вчерашнюю ночь я провел у Кайла. Зейда с Сэймиром тоже были там. Должно быть, она воспользовалась моим доверием, чтобы удалить часть переписки. Что было в том сообщении?

— Ничего важного, — мне снова стало стыдно.

А ведь было чего стыдиться. Я рассердилась на Харви, из-за того, что Зейда беременна. Как оказалось — не от него. Мне не нравился ее статус невесты — так она не его невеста. Думала, он кувыркался с ней, пока я… Альби ему в любви от моего имени признавалась — и это оказалось неправдой, и сообщения он вовсе не видел. И к лучшему! Как сложно после стольких предательств снова поверить мужчине! Сложно поверить, что я кому-то нужна. Кому-то… целому фетрою! Мужчине во всех смыслах, с самой большой буквы! Пока Харви ни разу меня не подвел. А вот мое поведение — что море. Штиль, штиль и бах — девятый вал. Читала, что прежде такие даже огромные корабли, размером с пятиэтажный дом без проблем накрывали. Это еще раз говорит о том, что я не достойна Великогада. Ну, подумаешь, жизнь разок спасла. Так это я случайно…

— Настолько неважное сообщение, что Зейда решилась тебе угрожать? — он приподнял мою голову за подбородок, заставляя посмотреть в его глаза. — Что в нем было, Флер?

— Глупости. Там были глупости. И вообще, то сообщение отправила Альби, а не я и говорить о нем не стоит! Мне необходимо готовиться к выступлению.

— В таком случае, в твоих же интересах ответить как можно быстрее. В отличие от тебя, я пропустить постановку готов. Мне куда приятнее находиться здесь с тобой, чем там — с ней.

— С ней? — я вспыхнула от одной мысли, что фетесса будет таращиться на мой танец. — Ты приволок Зейду? Зачем?

— За тем, что мне необходимо отметиться перед СМИ, чтобы братья не связали один неприятный для них инцидент со мной. А Зейда работает на них. Знаешь в чем прелесть быть фетроем?

Хартман отстранился, достал свой планшет и включил его.

— Доступ к любой информации. Один запрос и содержание того сообщения…

Я не дала ему договорить. Просто дернула на себя, вцепившись в отвороты пиджака и поцеловала. Плохо у меня со словами. С признаниями и того хуже. Опять же разругаемся, а я устала с ним ругаться! С того момента, как увидела его в своей гримерке, на самом деле думала лишь о двух вещах: первая — жив, вторая — зацеловать бы до смерти.

Планшет гулко ударился об пол, но фетрою было наплевать. Сейчас он прижимал меня к себе, бережно, медленно, томительно нежно, отвечая на мой поцелуй, перехватывая инициативу, покоряя и подчиняя меня себе так, что хотелось кричать на весь мир, что я его! Его ладони блуждали по моей спине, а мои пальцы зарывались в его волосы. Пожалуй, объясняться на языке тела у нас получалось гораздо лучше. То, как он сжимает меня в объятиях, как целует — говорило ярче самых головокружительных слов, выбивало из-под ног почву, а из груди дыхание. Сердце и вовсе крутилось в бесконечных пируэтах, окруженное бабочками, искорками и звездами. Внизу живота обожгло томительным теплом, волна которого медленно ползла выше. Дыхание Хартмана стало тяжелым, движения более откровенными. Он прижал меня к двери, закинул мою ногу себе на бедро, опалил поцелуями шею.

— Я не успею подготовиться из-за тебя, — прошептала, сжимая его в объятиях, подставляя шею для сводящих с ума поцелуев. Умелых, пылких, яростных.

Вместо ответа, меня подхватили и, преодолев в два шага расстояние до гримерного столика, усадили поверх него. Вазы с цветами свалились на пол, плеснули разбившимся стеклом, флаконы с косметикой, кистями и прочей мешающей дребеденью разлетелись в разные стороны. Я как-то странно рассмеялась, потому что мне было плевать на все, кроме бушующей в крови страсти, которая искала выход в объятиях любимого мужчины.

Наши губы снова слились, сминая друг друга пылко, безудержно. Сердца рвались навстречу, колотились так, что оглушали обоих. Рваное дыхание вспарывало тишину гримерки возбужденными хрипами, а дрожащие пальцы едва справлялись с ускользающими из-под них пуговицами. Внутри клокотали эмоции, требовали выхода, меня лихорадило от необузданной, первобытной жажды принадлежать этому удивительному мужчине, который сейчас отражался во всех зеркалах трельяжа. Это ли не ответ на все мои страхи, на мою неуверенность в себе?

Без долгих прелюдий, Хартман высвободился и вошел в меня. Резко, до основания, заставив вздрогнуть от прострелившей волны наслаждения и крепче обвить его бедрами, прижимаясь ближе, подаваясь навстречу. Мне хотелось насытиться, прямо сейчас, потому я сама потянулась к нему, поиграла бедрами, дразнила, чтобы получить в ответ неистовый натиск. Он вбивался в меня, закусив мою нижнюю губу, обжигая частым неровным дыханием, сжимая ладонями мое лицо. Я прижималась к нему всем телом, подстраиваясь под безумный ритм. С каждым новым толчком наслаждение заполняло меня, подбираясь притаившимся ураганом ближе к горлу. Дыхание сбилось окончательно, перед глазами поплыли черные круги и мой мир взорвался бешеным салютом, вырвавшим из груди протяжный стон:

— Харви… мой…

— Моя… Флер, — прошептал он, до боли стискивая меня в объятиях и изливаясь внутрь. От этого меня накрыло очередной волной, но уже мягкой, нежной, невозможно сладкой, от которой захотелось выгнуться ласковой рысокотью и замурлыкать.

Мы затихли в объятиях друг друга, наслаждаясь тишиной и охватывающей тело приятной слабостью, усмиряющей клокочущее сердце, возвращающей ясность ума.

— После поединка с тор-аном, — едва слышно произнес Харви, благодарно целуя меня в губы, — ты переедешь ко мне.

— Мм? — все, что смогла проворковать, растворяясь в очередном поцелуе. Его губы манили, как сладкий мед, как бальзам, которым хотелось наслаждаться вечно. Мягкие, горячие, волнующие… А страстный танец языка и вовсе отключал разум. Стоп. Что он только что сказал? — Перееду? К тебе? А меня ты спросить не хотел?

Он даже не смутился. Ласково коснулся щекой моей щеки и прошептал на ухо так откровенно нагло:

— Нет.

— Если ты не в курсе, я иду по программе «три по цене одного».

— В моем доме хватит места для всех, — отверг очередной аргумент Великогад, лаская языком мою мочку. Да что же он творит? Мои руки отчаянно желали почувствовать тепло его кожи, но пока распакуешь этот подарок — сгоришь дотла…

— СМИ съедят тебя заживо!

— Подавятся.

— Братья не одобрят!

— Переживут.

— Ты хотя бы понимаешь, что сейчас говоришь? — я отстранилась и заключила его лицо в свои ладошки. Верно Зейда говорила, в порыве страсти можно всяких глупостей наобещать. — Ты это на эмоциях. Не серьезно.

— А, когда ты, наконец, привыкнешь ко мне и перестанешь сомневаться, мы поженимся. Официально.

— Эм… Ну, пожалуй, теперь я спокойна. Ты точно не в своем уме.

— Не в своем, — улыбнулся он, снова меня целуя. — Но будет так, как я сказал.

— Не будет, Харви. Даже пожелай ты в действительности на мне жениться, в чем я лично сомневаюсь, — очередной поцелуй, бесконечно медленный, нежный, — все равно сомневаюсь! Тебе никто не даст этого сделать. Такие как ты не женятся на таких как я.

— Я поставлю Зейду на место, — вдруг неожиданно серьезно произнес он. — Это от нее ты таких глупостей понахваталась. Ее любимая фраза. Вот только мне плевать, на ком должны жениться фетрои. Я женюсь на тебе, и к этому разговору мы больше не возвращаемся.

— А мое мнение тебя не интересует?

— Хочешь ответить под приказом великородного? Или будешь вешать мне лапшу на уши без него?

Приподнял бровь, смотрел так нагло, что укусить захотелось! Откуда только понабрался? Мне бы его уверенность в себе!

— Не надо приказов, — неизвестно, каких глупостей я под ними наплету! И ведь заранее знаю, что соглашусь!

— Хорошо. Встретимся после выступления.

— Не выйдет.

Харви склонил голову на бок и подарил мне суровый взгляд. Вот только эта напускная серьезность как-то не вязалась с тем, что он все еще был во мне, и это до одури волновало! Так и хотелось… поерзать.

— Мы ужинаем с фетом Сайонеллом и ребятами.

— Он не будет возражать, если я присоединюсь.

— Но это будет семейный ужин!

— Тем лучше. Посидим в теплом семейном кругу.

— Что ты имеешь в виду… подожди. Подожди! — догадка взметнула внутри меня волну обиды и негодования. — Ты знал! Знал, что Оуэн мой дед!

— Знал.

Кивнула и насупилась. Знал и молчал, чтобы в нужное ему время использовать эту информацию.

— Вслух, Флер, — заставляя посмотреть на него, Ползучее Великородие жестко произнес: — с этого момента привыкай озвучивать свои мысли. Я не Таххир. И не твой отец. В отличие от мужчин, которых ты знала или знаешь, я свое слово держу. Ты моя. Так было, есть и будет. И ты существенно облегчишь нам обоим жизнь, если перестанешь сомневаться в себе и придумывать этой маленькой чудесной головкой всякую ересь.

— Ересь? И почему же ты не сказал мне, что Оуэн мой дед, если знал?

— Потому что это разбило бы тебе сердце. Потому что ты не была готова простить его. А потом не простила бы меня.

Хлопнула ресницами. Хлопнула снова. Ланни, ты официально — полная дура, а перед тобой мужчина, которого ты не заслуживаешь. Это, енот меня раздери, настоящий идеал мужика!

— Харви… Прости меня.

— Я понимаю.

— Нет, правда. Прости меня. Сколько раз я накручивала в своей голове всякий бред. Приписывала тебе коварство и лицемерие. Я не стою тебя. Не стою ребят. Даже дружбы Лоби не стою и заботы деда о себе тоже.

Он тяжело вздохнул и как-то горько усмехнулся.

— Благодаря тебе Тан и Альби ни в чем не нуждаются. У них есть главное — семья, дом, в котором их любят и ждут. Благодаря тебе я жив, а твоя подруга занимает высокую должность и ждет ребенка, — открыла было рот, но всезнающий Хартман лишь улыбнулся. — Ты настолько великодушна, что смогла простить деда, отобравшего у тебя отца и уверенность в себе. Тебе этого недостаточно? Святой хочешь стать?

— Но… я… — замешкалась, не зная, что и ответить. Все перечисленное Харви я как-то в честь своих заслуг не записывала, да и вообще достоинством не считала. Но и набивать себе цену не хотела. Будем учиться. — Ты прав. Пора перестать думать задницей. В смысле…

Он усмехнулся, поцеловал меня и прошептал:

— Я не против, если иногда ты будешь думать именно ей!

— Харви!

В тот момент, когда мы чуть вновь не нарушили порядок в моей гримерке, раздался стук в двери:

— Фетрой, сюда направляются костюмеры и гример.

— Кажется, мне пора, — разочарованно протянул он.

Так не хотелось, чтобы Харви уходил. Жизнь только начала налаживаться. Я не сомневалась, что он найдет управу на Зейду и все будет хорошо. С другой стороны, теперь улыбка на моем лице во время танца будет в пять, а то и шесть раз шире.

— Мне хорошо с тобой. Я не хочу, чтобы ты уходил, — призналась честно и сама накрыла его губы своими. Так же просто, так же беззаботно, как в детстве с родителями. Просто потому, что Хартман занял почетное центральное место в моем сердце, а с каждым поцелуем я словно вбирала в себя частицу его тепла, становилась его частью сама.

— А я не хочу уходить. Полтора часа, затем ужин… где?

— У меня дома. Это уже серьезно, Хартман. Готов к такому повороту?

Он улыбнулся, потянувшись ко мне, но в двери опять постучали. Мы оба недовольно вздохнули и отстранились друг от друга. Я помогла своему Великогаду привести себя в порядок, а затем его лицо подернулось дымкой и явило мне того самого молодого рейгверда, что открывал дверцу волара.

— Теперь Аландри припишет мне роман с невероятно сексуальным охранником.

Лицо Харви мгновенно изменилось, явив фета Дорского.

— Так еще лучше! Тайком мечтала о брутальном фете Дорском!

— Ты только что уволила моих самых доверенных лиц. Жаль будет расставаться с ними, — бесцветно произнес Великогад, снова показав рейгверда.

— И у кого из нас проблема с самооценкой? — поцеловала на прощанье, так, чтобы запомнил и рядом со своей пузатой Зейдой ни о ком, кроме меня думать не мог.

В этот момент как раз подходила гримерша, которая заметила наш поцелуй, а затем и разбитые вазы с разбросанными по полу цветами. Ну все. Я уже прямо вижу новый новостной сюжет…

— Неловкий пируэт, — попыталась оправдаться, но на меня посмотрели так, словно я на языке шестого дистрикта говорила. А в нем, между прочим, сплошные шипящие, а из гласных только «ы».

8

Я схватилась за веник, что ютился в уголке на всякий случай, переложила цветы на диванчик, смела осколки в кучку и села на стульчик перед трельяжем. Поправила упавшие флакончики и посмотрела честными и невинными глазами на высокую худую брюнетку, а затем на Дори, у которой как-то странно дрожали руки и дергался глаз. Видимо, успела пообщаться с фетом Дорским…

Ох. Мне ведь еще как-то оправдаться перед Максом нужно! Теперь я совершенно точно не могу быть с ним, потому что я женщина Харви Хартмана. На минуточку, фетроя Харви Хартмана. Закусила губу, чтобы не улыбаться так широко. Непозволительно хорошо мне было. До одури! Так хорошо, что даже не верилось. Вот только, когда все хорошо, обязательно какое-нибудь западло подкрадется. И мне казалось, что его липкая холодная лапа уже подбирается к моему горлу…

Дори, не с первого раза, но все же смогла втиснуть меня в темно-синюю пачку для первого выхода и испарилась из гримерки с такой скоростью, словно за ней сам фет Дорский гнался. Пожалуй, официально буду пугать им наших с Харви детей. Будут же у нас дети? Еще как будут, судя по наследственности! Он — один из четырех братьев, нас в семье трое. Это практически невероятно, но факт.

— Не улыбайтесь, — строго попросила гримерша.

Она как раз мне глаза подводила, а от расползающейся улыбки вокруг них рассыпалась сеточка морщин и все это дело на «нет» сводила.

Я буду танцевать не только для Оуэна. Я буду танцевать для Харви! Моего мужчины! Моего будущего мужа!

— Простите, — перестала улыбаться, поймав в зеркале строгий взгляд гримерши. Пожалуй, эта фету Дорскому вполне могла бы пару составить. Она напоминала добермана: высокая, худая, черноволосая. Отличная партия для питбуля! — Больше не буду.

— Десять минут до выхода! — раздалось из-за дверей, от чего гример принялась работать кисточкой с удвоенной скоростью, а я перестала улыбаться и расширила от страха глаза. Внутренности обжигало огнем, словно в моем желудке острый суп бурлил! Ноги стали ватными, горло скрутило, даже затошнило слегка. Смогу ли? Не подведу?

Это хорошо, что Макс не появлялся. Он предупредил, что мы увидимся лишь на сцене. Для вхождения в образ нам лучше не видеться некоторое время, да и якобы я меньше буду волноваться. И то правда, начни меня кто подбадривать сейчас — расплачусь и залезу под трельяж. От страха даже живот заболел. Пришлось прервать процесс прихорашивания, выпить пару таблеток обезболивающего и антиподохнина, а затем разве что не на бегу добавлять блестки и в без того слишком яркий макияж. Так всегда. Сценический образ таков, что увидишь в темном переулке — перекрестишься, а со стороны зрительного зала кажется, порой, что глаза-то можно было и погуще подвести, а губы — поярче. И так в пол-лица уже!

— Отличное начало, под занавес явились! — недовольно просопела помощница администратора, сжимая в руках планшет и смерив меня таким взглядом, словно я сегодня не прима-балерина, а пришла полы помыть перед премьерой, да опоздала и танцоры уже вышли.

Не стала обращать внимания на ворчания и прислушивалась к рокоту в зрительном зале, в котором уже погас свет. Раздался третий звонок, лениво поползли аплодисменты. В принципе, я и не ожидала оваций, от великородных не дождешься — уже говорила — а пустышки в театр такого уровня не ходят. Слишком дорогое удовольствие. Искристые заходят время от времени, но по особым праздникам. Сегодня же самый обычный день, рядовой показ. Тем не менее, мне и этого хватит сполна.

Заскрипели шестеренки механизмов, и занавес медленно поднимался, а с ним из пяток лениво выползала моя душа. С неприятным холодком она заполняла каждую клеточку моего тела, но дрожала трусливым мохноухом, от чего даже коленки подгибались. Ты сможешь, Ланни! Сможешь! Движения знаешь, за безопасность твою фет Шкаф отвечает, вот он кулисы проверяет, чтобы там шпион какой или снайпер не засел. Усмехнулась дурацкому предположению и не заметила, как первый танец подошел к концу, а это значило, что совсем скоро мой выход.

Закрыла глаза.

Вдох-выдох. Сейчас я встречусь с ним. С мужчиной, которого должна полюбить. С Питером.

Сейчас я увижу его. Мужчину, которого люблю — Харви.

Но больше всего меня волновала реакция фета Сайонелла. Я намерено выключила планшет, чтобы не бередить душу и хотела увидеть его реакцию. Конечно, сквозь слепящие огни софит это будет сложно, но я постараюсь.

— До выхода три, два, один, пошла! — скомандовала помощница администратора и я, нацепив самую милую улыбку из всех, что имелись в моем арсенале, выпорхнула на сцену.

Возможно, у кого-то при виде многотысячной толпы сердце упадет в пятки, обомрет и забьется в самый дальний угол, ноги откажутся передвигаться, а горло скрутит прутиками терновника, но у меня было не так. Заметив удивление и интерес на лицах великородных, которые явно ожидали увидеть не меня, а Тильду, во мне взыграл азарт. Я исполнила несколько сложных восьмерок, а затем, когда меня скрыла толпа танцоров, поддерживающих атмосферу бала, быстро заскользила взглядом по ложам. В центральной сидел он — фет Сайонелл и смотрел прямо на меня блестящими от слез глазами. Рядом с ним — ребята и Лоби, которые открыли рты и махали мне руками. Улыбнулась шире и едва заметно кивнула. Сейчас меня видно только тем, кто в ложах и на балкончиках и подобная вольность останется незамеченной. Скользнула взглядом левее и улыбка потухла. Всю левую ложу занимали Харви и Зейда. И, если Хартман смотрел на меня с восторгом и улыбкой, то невестушка его фиктивная с такой ненавистью, словно душила глазами. Ну почему же словно? Совершенно точно душила! Я вот прямо на расстоянии чувствовала, как сжимаются на моей шее пальцы.

А ведь снова вся в белом приперлась. Не на мои ли поминки? Она явно удивлена, увидев меня. Впрочем, все удивлены, в том и суть!

Массовка расступилась, я выбежала на авансцену, исполнила серию фуэте, встала в арабеск и моей талии коснулись уверенные руки Максимилиана. Глаза Харви хищно сузились. В этот момент отчаянно захотелось послать ему воздушный поцелуй, но ясное дело, я не могла этого сделать.

До антракта танцевала, словно поцелованная господом. Никогда прежде мое исполнение не было таким идеальным. Ноги летали к потолку, натянутые сильнее гитарных струн, пластика и гибкость восхитила бы любую змею, ну, а про чувственность я вообще молчу. Кто может лучше влюбленной женщины сыграть влюбленность?

— Аллевойская, я сражен! — признался Максимилиан, опустив меня за кулисами на пол. У нас полторы минуты прежде, чем снова выйдем на сцену. Я широко улыбалась, переводя дыхание и не сводя взгляда с сияющих карих глаз.

— Я в полном восторге! Это что-то удивительное. Невероятное! У меня даже слов нет!

— Не сольешься до конца постановки и главная роль во «Взрослые тоже верят в сказки» — твоя.

— Что? — я открыла было рот, но администраторша бесцветным голосом скомандовала.

— До выхода на сцену три, два, один, пошли.

Он взял меня за руку, мы, смеясь, выбежали на центр сцены, закружились в поворотах и пируэтах, я летала в поддержках и крутилась по всем направлениям, прыгала в жете и самых замысловатых фигурах, неизменно оказываясь в объятиях Питера, но думая, что рядом он — мой Харви, который перестал скрежетать зубами и пожирал меня взглядом. Я не могла дождаться антракта, чтобы снова очутиться в его объятиях…

Наконец, занавес опустился, предоставляя нам получасовую передышку. Я едва дышала — легкие горели огнем, щеки пылали, ноги дрожали, бок покалывало от боли, но это были приятные ощущения. Настолько приятные, что сейчас я не представляла себе, что можно быть более счастливой. Впрочем, то самое западло, которого я так боялась, по ощущениям приближалось все ближе и ближе, тревожным звоночком предчувствия звенело вдалеке…

Около моей гримерки уже толпились ребята, Оуэн и Лоби. Я не стала держать их на пороге, сразу пригласила внутрь и, предложив располагаться на диванчике, широко улыбнулась:

— Сюрприз.

— Отелепатеть!

— Оволосеть!

— Ну, ты, подруга, даешь! Это что ли твой фет Ронхарский?

— Ага.

— Я удивлена, что в тот раз ты вообще на работу пришла!

— А вам, понравилось? — посмотрела на дедушку, который сейчас улыбался так необыкновенно тепло, что хотелось броситься ему в объятия. Но я понимала — нельзя этого делать, ребята поймут неправильно, а разговор о наших родственных связях состоится лишь вечером.

— Если бы я знал, то привез бы самые прекрасные цветы в мире, чтобы выразить свое восхищение твоим исполнением партии Эллы. Я поверил. От первого движения до последнего вздоха поверил.

— Ваши слова — приятнее всех цветов мира, фет Сайонелл. Спасибо вам большое! Надеюсь, второй акт удастся станцевать ничуть не хуже!

Я никак не могла перестать улыбаться и щеки уже начинали болеть с непривычки. Рассмотрела, наконец, Альби и Тана. На сестренке бирюзовое платье в пол, синтетическое, но очень хорошего качества. Оно переливалось перламутровым цветом и сзади имело глубокий вырез, хотя спереди наглухо закрыто. А у сестренки хорошая фигура, должна сказать! Совсем скоро она начнет сражать мужские сердца!

Фрак на Тане сидел так, что закачаешься, а уж эта осанка! Склонила голову на бок и услышала:

— Фет Сайонелл рассказал, что носить фрак — настоящее искусство.

— И тебе удается его освоить, Танар. Мне нравятся изменения, которые в тебе происходят.

— Мне тоже, — серьезно заявил брат, от чего в груди разлилось тепло. Как же хорошо мне было в этот миг — не передать!

— Наверное, тебе следует подготовиться? — встрепенулся фет Сайонелл. — Как вы относитесь к тому, чтобы посетить буфет? — обратился к ребятам. — Кстати, Альбертина, знала ли ты, что буфет театра — идеальное место, чтобы найти себе достойного кавалера?

— И как понять, что он достойный?

Брат и сестренка помахали мне, и во все уши слушали приятный голос фета Сайонелла, который учил их премудростям жизни великородных. Вот только Лоби осталась в гримерке, а это значит, что Оуэн увел ребят, чтобы она могла сообщить мне что-то серьезное и, как пить дать, неприятное. Привет, западло. Я так и знала, что ты не заставишь себя долго ждать.

— Что случилось? — начала без обиняков, открывая запечатанную бутылку воды и предлагая подруге. Та покачала головой, потому я угостилась прямо из бутылки. Пить хотелось невыносимо, но нельзя напиваться, иначе только хуже станет.

— Я проверяла девушку. Ту, что ты просила. Бидди Вэльситх.

— Угу, — сделала еще пару маленьких глотков.

— Случайно ввела фамилию Вэльский вместо Вэльситх.

Я поперхнулась, расплескав воду по полу, и вытаращила глаза.

— Куда попал этот балбес? Нос ему расквасили? Так и знала, что…

— Он на сорок девятом этаже, — негромко произнесла Лоби и бутылка выскользнула из моих ослабших пальцев, легкие забыли как дышать, а щеки онемели от ужаса.

Сорок девятый этаж.

Морг национальной больницы девятого дистрикта.

Таххир мертв.

— Как? — голос меня не слушался, дрожал и выдал жалкое подобие звука.

— Все, что знаю — сочетанная травма тела, полученная при падении с высоты. Судя по отчетам, он упал с балкона.

В груди остро кольнуло. Я села, растирая ее ладошкой. Села прямо на приготовленный для выхода на сцену костюм, но сейчас было плевать.

— Дать успокоительное? Я взяла, на всякий случай.

— Мне нельзя…

— Наверное, следовало подождать до конца постановки? Но я подумала, тебе нужно знать…

— Нет, конечно… мне… дай мне минуточку.

Пусть мы с Таххиром расстались, пусть он меня предал, но у нас было четыре совместно прожитых года. У нас были вечера перед телепатовизором и прогулки на навэ, встречи в парке под луной и походы на выставки, где он зевал, не прикрывая рта, а я ругалась, что это неприлично. Сейчас я была готова локти кусать за то, что не почувствовала беды. За то, что оттолкнула его, когда он во мне нуждался. Что не приехала к нему, как он просил, и не дала приехать ко мне. Ну что мне стоило выделить ему эти злосчастные пять минут, которые могли спасти ему жизнь? Неужели в его смерти виновата я?

Должно быть, вопрос отразился на моем лице или я задала его вслух, потому что Лоби тут же строго заявила:

— Так, Аллевойская. Ты только дурь эту из головы выброси! Таххир был взрослым мужчиной. Если он спрыгнул сам, то понимал, что делал, и ты тут вовсе ни при чем. Если ему помогли, значит за дело. Значит, не с теми людьми связался!

Лоби умела быть циничной. Научишься тут, когда каждый день подписываешь истории бывших пациентов, направляя их на сорок девятый этаж. Вчера они заходили к тебе, чтобы вместе выпить чаю, а завтра их на каталке везут кремировать. Помню, сначала Лоби плакала, потом грустила, а теперь лишь пожимает плечами, повторяя фразу: «такова жизнь. Одни рождаются — другие умирают». Наверное, она права в своем цинизме. Но я такому не научилась. И, надеюсь, не научусь.

— Он звонил мне перед смертью. Встретиться хотел. Говорил, что ему опасность грозит, а я не поверила…

— Значит ввязался в какую-то авантюру. Будто ты его не знаешь! Здесь нет твоей вины.

— Все равно мне не по себе.

— Такова жизнь.

— Одни рождаются, другие умирают. Знаю, но, енот меня раздери, не легче, вот правда.

— По поводу девушки. Ее кремировали вчера. Сестра у нее не появлялась уже давно, судя по отчетам.

Ничего себе пиончики на соседском балкончике!

Нет, это даже не пиончики. Это полный телепатец! Вот оно — западло. Выходит, Гэлла мне соврала! Да не просто соврала, а килограммами лапшу на уши навешала! А играла-то как — загляденье! Я сама чуть не разрыдалась, проникнувшись к ней сочувствием.

От стука в двери мы с Лоби вздрогнули вместе.

— Кто?

— Фета, к вам фетрой Хартман, — гавкнул питбуль. Он же фет Шкаф. Он же Дорский. Спец агент и пугатель детей Дорский.

— Я пойду, — Лоби поцеловала меня в обе щеки и обняла. — Ты не виновата. Не виновата, поняла меня?

— Поняла, но все равно скорблю. Он хоть и был придурком, но все равно… своим, родным придурком. Безобидным.

— Все будет хорошо, мы это переживем!

Я слабо улыбнулась, хотя улыбаться совсем не хотелось. Смерть Таххира, обман костюмерши. Что дальше? Еще не хватало Зейды в собственном яду на пороге моей…

— Да вы издеваетесь?! — воскликнула, заметив вышеупомянутую, чтобы ей икалось и пускалось газы в самый неподходящий момент!

— Нам нужно поговорить, — елейным голоском пропела гадюка, от чего у меня брови взмыли вверх.

Нам нужно засунуть пуант тебе в глотку и отправить куда подальше! Желательно вниз с Льдистого утеса. Вот уж чей некролог я бы почитала с особым удовольствием, так этой гюрзы!

Следом за гадиной в белом вошел Харви, сгреб меня в охапку и вот прямо так, без слов, поцеловал, ничуть не стесняясь присутствия своей фиктивной невесты, которая от подобного проявления чувств скривила губы. Я отстранилась, накрыв кончиками пальцев рот своего любимого и нахмурилась:

— Это как понимать? — стрельнула глазами в сторону стеснительно мнущейся на пороге фетессы. Ага. Кого другого дурить будешь, хищница поганая.

— Зейда здесь, чтобы извиниться за то, что слишком вжилась в роль.

Она пожала плечами и улыбнулась так сладко, что резко захотелось соленого. Или попить.

— Я думала, что ты одна из тех, кто достает Харви, — она пожала плечами. — Портит ему жизнь. Ну, ты же понимаешь, он фетрой, а ты пустышка. А пустышки часто рвутся наверх и готовы пойти по головам…

— Зейда, — жестко отрезал Харви.

— Прости. Снова я за свое. Ты дашь нам, девочкам, побеседовать наедине? Мне не по себе извиняться в твоем присутствии. Обещаю, буду вести себя хорошо!

Харви улыбнулся, а я резко помотала головой, сверля его испуганным взглядом. Не хочу я с ней наедине! Задушит ведь голыми руками! Ядом заплюет! Не станет она извиняться, селезенкой и щитовидкой чувствую! И другими органами тоже!

— Перестань. Зейда нам не враг, — он поцеловал мои ладони и прошептал, так, чтобы слышала только я. — Жду не дождусь сегодняшнего ужина.

Улыбнулась и закусила губу, забыв о присутствии пятого колеса в воларе. Нафиг никому не нужно, а все равно зачем-то возят с собой.

— Я тоже…

— Не разочаруй меня. Это твой последний шанс показать, на чьей ты стороне.

Она кивнула с таким лицом, что даже я невольно поверила, что сейчас бросится мне в колени, начнет мои пуанты целовать и заверять, что была не права. Ага. Скорее я телепатнусь или енот научится летать, чем эта змеюка подколодная извиняться станет.

Только двери за Харви закрылись, как раздался холодный и полный ненависти голос:

— Если Харви спросит, ответишь, что я просила у тебя прощения, и ты простила. Приказ великородной.

По сознанию словно плетью ударило. Я понятливо кивнула, морщась от разливающегося по телу мороза.

— Ты, похоже, нормального отношения не понимаешь, — женщина окинула мою гримерку брезгливым взглядом и подошла к трельяжу, чтобы поправить и без того идеальную прическу. — Как с человеком с тобой обращалась, пощадила твое сознание, чтобы ты не обезумела. Но ты не оценила.

О, так я еще и оценить это должна была? Как-то упустила этот момент.

— Покажу тебе кое-что, — она извлекла из сумочки темный флакон. Точно такой же, как и тот, что Тильда протянула костюмерше. Ничего не понимаю. Неужели в этой истории еще и Зейда замешана? — Это уникальный нейротоксин на основе зарина. Ни цвета, ни запаха. Достаточно одного вдоха, чтобы человек медленно скончался через несколько часов от острого приступа удушья. Разлетается с невероятной скоростью и поражает всех, у кого нет антидота. К слову, у нас с Харви он есть. Об этом я на всякий случай позаботилась.

— К чему ты клонишь? — процедила сквозь стиснутые зубы. Хищница едко улыбнулась и, нависнув надо мной грозовой тучей, буквально убила меня следующими словами.

— Три флакона с этим ядом установлены в ложе, где сейчас находятся твои брат и сестра. А это, — она щелкнула замочек на своих часах, и верхняя панель откинулась в сторону, демонстрируя кнопку. По всем канонам жанра красную. Объяснять не потребовалось. Стоит нажать, яд распылится по театру и, вернувшись домой с постановки, все присутствующие погибнут. Включая брата и сестру. Впрочем, мне уже будет все равно, ведь я тоже погибну.

— Ай! — только и успела вскрикнуть. Я даже не заметила, как эта задница аркха всадила мне в плечо иглу.

— Теперь яд на тебя не подействует. Ты потеряешь всех, кто тебе дорог, — она закрыла сферу перстня с иглой и противно улыбнулась. — Танара, Альберту, старикашку и даже своего балетмейстера. А еще будешь жить, зная, что убила три тысячи человек. Поверь мне, несколько пузырьков хватит с лихвой, чтобы отправить на тот свет всех.

— Ты больная! — прошептала, вне себя от ужаса.

— Возможно, — улыбнулась Зейда. — Молчать. Приказ великородной!

Сцакха приказала прежде, чем я успела закричать и предупредить Харви.

— Ты никому не расскажешь об этом. Никогда. Приказ великородной. А еще, ты сделаешь так, чтобы Харви навсегда тебя возненавидел.

Глаза защипало от обиды. Я не могу этого сделать! Нет, только не это!

— Мне неважно, что ты придумаешь. Но ты должна ударить его в самое сердце. Унизить, растоптать, уничтожить. Сделать так, чтобы ваши пути разошлись навсегда, и при одном взгляде на тебя ему было тошно и омерзительно. Приказ великородной!

Сволочь! Холодный яд приказа разливался по телу, отравляя мою душу еще не состоявшимся, но уже неотвратимым предательством. Приказ нельзя сломать. Ему нельзя не подчиниться. Снять его может лишь тот, кто дал и правящий, когда знает, какой именно приказ был отдан, иначе может сломать психику человека, превратив его в овощ. Миленькую такую репку…

— Если ты не справишься… — она картинно поднесла палец к красной кнопке, но я вцепилась ей в руку и часто закивала. — Такой ты мне нравишься больше! И учти. Харви способен отличить искренность от действия по приказу. Тебе придется проявить все свои актерские таланты! Чтобы у него даже сомнения не возникло! Не думай, что выйдя из театра, твои брат и сестра будут в безопасности. Альберта, кажется, любит работать с землей? А в земле порой столько стекла! Кроме того, она девочка привлекательная, и ею могут заинтересоваться мальчики постарше. Ты понимаешь, о чем я? А Итан Хогард затаил зло на Тана. Что ему стоит случайно ударить его ножом в темной подворотне.

Я до боли сжала кулаки, от чего ногти впились в кожу. Мне больше всего на свете хотелось вышибить дух из этой падали! Если бы я только знала, что справлюсь быстрее, чем она нажмет на кнопку… Как? Как я должна выбрать между душой и телом? Я не могу позволить ребятам умереть! Это дико! Но я не могу причинить боль Харви! Не могу, но причиню, ведь приказу великородной нельзя противостоять. До тех пор, пока его не отменят. Но разве она сделает это?

Зейда с облегчением вздохнула, словно это она, а не я, сорок пять минут танцевала на сцене.

— Я так рада, что мы поговорили, — лживо улыбнулась она, направляясь к двери. — Ты ведь сама виновата, милочка. Я не хотела, чтобы дошло до этого. Но такие, как Харви женятся на великородных. Таких как я. Приведи себя в порядок. Выглядишь жалко. И, да. Можешь говорить. Приказ великородной. Вот только теперь тщательно взвешивай каждое слово! Помни, какой будет расплата за твои ошибки!

Я отвернулась, быстро стерла слезы и натянула на лицо улыбку. Когда фетесса Лоуренс впустила в гримерку фетроя, я уже улыбалась, даже почти искренне. Искренне, потому что видела любимого. Вот только сердце ядом обливалось, зная, что придется сделать. Зная, что это последний раз.

— Все в порядке? — нахмурился Харви.

— Да. Все хорошо. Мы поговорили и… поняли друг друга, — глянула на Зейду, что демонстративно приподняла бровь.

— Я была тысячу раз не права, за что прошу прощения. Ты ведь понимаешь, вокруг Харви девицы сотнями крутятся и всем им что-то от него да нужно. Деньги, слава, подарки. Я думала, ты из таких же.

— Хватит, Зейда. Оставь нас.

— Прости, мне нужно готовиться к выходу.

— Точно все хорошо?

— Да. Просто переволновалась. К тому же, Лоби сообщила, что Таххир погиб.

Харви замер и свел брови, словно эта информация его озадачила, но времени у нас не было. И нас больше тоже не было. Я прижалась к его губам, чтобы вздохнуть последний раз перед тем, как задохнуться. Чтобы запомнить его тепло, его запах, его всего. Запомнить и навек сохранить в памяти.

На сцену выходила Элла, лишенная надежды на будущее, лишенная души, потому что ей предстояло предать Питера, ради его спасения и выйти замуж за нелюбимого. На сцену выходила я, понимая, что сама судьба против нас с Харви, и теперь мы никогда не сможем быть вместе, потому что я должна его растоптать. Но как? Как мне это сделать?

Острые льдины приказа великородной текли по моим венам, заставляя думать лишь об одном: как унизить того, кого люблю? Как сделать, чтобы он навеки забыл обо мне? Или лучше умереть на месте? И, пожалуй, не будь Тана и Альби, которые целиком и полностью зависят от меня, я бы именно так и поступила. Но сейчас не могу. Нет. Просто не имею права. Предавая Питера, я рыдала. Когда смотрела в глаза Харви, пыталась достучаться до его души, предупредить о грозящей беде. Но он вряд ли понял. Зато поняла Зейда, сквасившая такую физиономию, что кишечные колики начались. Она кому-то кивнула и покачала головой, глядя на меня. Больше на Харви я не смотрела. К тому же, за кулисами мелькнули черные тени рейгвердов, и пробежал фет Дорский. Пробежал, енот меня раздери! Нашел время для фитнеса.

Мы как раз танцевали сцену встречи Питера и Эллы после ее свадьбы. Она должна его оттолкнуть, он надеется, что все это дурной сон. Над головой что-то опасно скрипнуло. Макс поднял меня в поддержке, и мы побежали к кулисам, за которыми фет Дорский ожесточенно махал нам, чтоб убирались. Подняла голову — балка с софитами накренилась, мотнулась, но трос с телепатической подушкой, фиксирующий ее, из последних сил удерживали рейгверды. Кто-то повредил механизм! Это значит, что могло обрушиться все световое оформление. Неожиданно один из софитов сорвался и ударился о соседний, вызвав столп искр, как раз в тот момент, как грохнул сильный аккорд оркестровой музыки. Зал в восхищении ахнул, полагая, что это такие спецэффекты. Максимилиан среагировал незамедлительно. Изменил рисунок танца, уводя нас в противоположную сторону сцены и позволяя моей охране и технической службе справиться с этой дрянотой.

Нашла глазами Зейду. Ехидна, приподняв бровь, и сложив руки на груди, глядела на меня с намеком. Точно она это устроила, чтобы продемонстрировать, что ее люди везде и до Тана с Альби, даже если они уйдут из театра живыми, как и до меня и Макса, добраться ничего не стоит. Харви то и дело вскакивал, связывался с кем-то по переговорному устройству, что бесило Зейду еще больше.

Перевела взгляд на лоджию ребят. Из-под ладоней брата струился черно-серебристый свет. Так вот кто помогает удержать конструкцию! Юный, но крайне догадливый маг-техник, на котором удивительно сказывается общение с моими любимыми мужчинами! Умничка, Тан. Что бы ни происходило, шоу должно продолжаться.

Брызнул столп искр в другой части сцены, за кулисами усилилась беготня — это техническая служба театра. Затем чуть сильнее загудели лампы, но слышно и видно только нам — световая составляющая надежно скрыта от зрительного зала оформлением и декорациями. И, вскоре, проблема была ликвидирована, а мы с Максом остались невредимыми.

Очередная передышка в две минуты, и мы за кулисами.

— Что происходит? — тут же нашла фета Дорского, но тот с каменным лицом ответил, что все под контролем. — Неправильный у вас какой-то контроль! На нас искры сыплются по всей сцене!

— Больше не будут. Проблема улажена. Нарушитель уже допрашивается.

— А… Гэлла?

— Эту женщину пока не удалось найти.

— Но… она же была, вы же сами видели!

Не могут же меня обманывать собственные глаза! Или могут? Нет, фет Дорский тоже видел костюмершу и яд в моих руках всамделишный был, ошибки тут быть не может, вот только если не Гэлла это вовсе была, а… сама Зейда? Да ну! В костюмерной на машинке тоже Зейда строчила? Отелепатеть. Или у меня енот в голове с ветром играется?

— До выхода на сцену три, два, один, пошла!

Я с траурным лицом вышла на сцену. Короткий сольный номер, после чего переодевание за сценой, финал на Льдистом утесе, поцелуй, занавес и поклоны на авансцене. Это значит, что совсем скоро я должна уничтожить Харви.

Этот танец сейчас я танцевала для него. Моя душа стремилась к любимому, стремилась выразить эмоции, ту боль, что я испытываю уже сейчас, тот ад, через который нам предстоит пройти обоим, тот огонь, что жжет меня изнутри. К концу номера в зале раздался рокот, и я поняла, почему. Мое тело сияло. Его словно охватил иллюзорный золотой туман, окутывающий меня коконом, при этом лигари почему-то сияли золотым светом, хотя вязь татуировок уже не была столь сильной. Затем узоры впитали золотой туман и пропали вместе с ним. Вот совсем пропали, словно и не накладывал их Оуэн.

Прощальный взгляд на Харви, что смотрел на меня с непониманием и тревогой и вот я уже за кулисами, стремительно переодеваюсь. Дори и вторая помощница перевязывают на мне пуанты, пока я сама через голову натягиваю другую пачку. Через голову, полную таким же туманом. Пустую, легкую и одновременно с этим невероятно тяжелую.

Три, два, один…

Плетусь на Льдистый утес, полная отчаяния и желания сброситься. Взбегаю по декорациям, расправляю в сторону руки, смотрю вниз… Даже мелькнула мысль, а что, если и правда сделать шаг? Всего один шаг?

Да ну, бред. Шею не сверну, только ноги переломаю, с такой-то высоты.

Закрываю глаза, натягиваю ногу, словно струну, поднимаю над обрывом, готовая скинуться. Чувствую на талии крепкие руки любимого. Питер дергает Эллу на себя, прижимает всем телом, шесть восьмерок, головокружительная поддержка над пропастью и… Я замерла. Сейчас от меня зависит судьба всех людей, что сидят в зале. Великородные не очень-то поощряют проявление чувств на публике, но разве у меня был выбор? Был он разве сейчас? Иного способа ударить Харви больней и придумать нельзя.

Я вложила в поцелуй всю возможную страсть. Он получился пылким, глубоким. Макс отвечал на него с жаром, полагая, что меня вели чувства, восторг, захлестнувший с головой, что я сошла с ума от успеха. Вот только это было не так. Краем глаза, до того, как закрылся занавес, заметила, как вскочил Харви, но Зейда дернула его за рукав и усадила на место, принялась что-то шептать, но он не слушал, лишь стискивал зубы и смотрел на меня взглядом, полным непонимания и обиды.

— Что это было Аллевойская? — прошептал Максимилиан, с удивлением рассматривая мое лицо.

— Слышишь это?

Тишина.

Один, два, три…

Страх, сомнение, ужас и паника от реакции Харви.

Грохот аплодисментов. К пожираемым меня эмоциям прибавился и восторг. Но какой-то неправильный, неуместный, ведь сейчас мы с любимым мужчиной зависли над пропастью и хрупкое «мы» готово разбиться на множество мелких осколков. Еще полтора часа назад я мечтала о свадьбе, хотя понимала, что это почти невероятно. Сейчас я мечтаю умереть на месте…

— Нас ждут на авансцене! — фет Ронхарский взял меня за руку и мы, сияя, как новенькие волары, явились публике.

Долго махали, долго кланялись, я даже улыбалась. Натянуто. Странно. До боли. Затем бросила взгляд в ложу Зейды, которая была недовольна. Очевидно, тот поцелуй не возымел должного эффекта, потому что дохлогрызка поганая с отвратительнейшей миной откинула корпус часов и похлопывала по красной кнопке, намекая, что готова в любой миг отправить всех присутствующих по грехам их, кого вниз, а кого наверх.

Я смотрела в глаза Харви и понимала — не смогу. Смотрела на зрителей, что сейчас, сорвавшись с мест, хлопали, кричали и свистели, словно не великородные, а самые обычные пустышки и понимала — должна смочь.

А затем ледяное крошево приказа захлестнуло сознание. Ноги сами развернули меня, руки сами обвили сильную шею Макса, а губы впились в его губы. Он сначала растерялся, но почти сразу стиснул меня в объятиях, прижал к себе и поцеловал пылко, страстно, так, словно мы были одни, а он пил меня, а не ласкал. Так целуют перед тем, как раздвинуть ноги, но ни отстраниться, ни убежать я не могла — тело не повиновалось моему разуму и желаниям. Его вел приказ великородной сцакхи.

Когда подняла голову — Харви уже не было в ложе, а Зейда покидала ее, кивнув мне, видимо, в знак того, что я выполнила нашу часть договоренности.

— Идем, — шепнул Максимилиан после еще одной серии поклонов и мы, наконец, протиснулись сквозь щель тяжелого бархатного занавеса, чтобы скрыться от всех и окунуться в относительную тишину.

Меня трясло, нет, даже лихорадило. По спине бежал холодный пот, горло скрутило от боли, а в глазах дрожали слезы. Что подумает Харви? Он же знает, что для меня значат поцелуи в губы, а тут так откровенно и на публику, уже не оправдано сюжетом постановки! Мои губы ныли, горели жаром, но не томительным и сладострастным, а постыдным, словно их только что опорочили, оскорбили, изнасиловали, если такое вообще возможно.

Что подумает Харви, я имела возможность узнать вот прямо сразу, потому как великородный приближался ко мне, как пустынный мертвоед к добыче, а, когда приблизился, схватил за руку и потащил:

— Все, моя милая. Концерт окончен!

— Харви! — заверещала Зейда, что бежала вслед за ним и сейчас перекрыла нам путь к отступлению. В зале возбужденно рокотала толпа и разворачивающийся за занавесом скандал точно не слышала. Но что-то подсказывало, пресса все равно об этом узнает. Да и я понимала, что фетесса в любой момент еще может выпустить яд. Как из собственного рта, так и зарин, ведь пока три тысячи человек выйдут…

Холод приказа все еще змеился внутри.

— Отойди, — рыкнул Харви фиктивной невесте, но та не сдвинулась с места.

— Отпусти меня! — выдернула руку, за что получила недоуменный взгляд. Макс тут же поспешил на помощь и прижал меня к себе. Нас обступили рейгверды, во главе с фетом Дорским.

— Какие-то проблемы, фетрой? — без обиняков начал Ронхарский. — Руки к моей женщине тянуть не надо.

— Твоей? Женщине? — сказал так тихо, что всем, включая Максимилиана — ладони его впились в мой живот — стало не по себе. — Твоей? — повторил он и перевел взгляд на меня. Я посмотрела на Зейду. Зейда смотрела на… время.

— Да, Харви. По-моему, мой выбор очевиден, — постаралась сделать голос спокойным и отрешенным. — Давай не будем усложнять друг другу жизнь и просто разойдемся каждый по своим делам.

— По своим делам, — снова повторил он, вот совершенно мне не веря. — Флер. Ты явно не в себе. Идем.

Он не хотел, не желал верить. Вместо того чтобы встать и уйти после того, как я публично его опорочила и оттолкнула, сам правящий продолжает бороться! Это ли не признание в любви? Да за такого мужчину можно умереть без страха! Вот только внутри, в самой душе, иглы приказа уже точили кинжал, который вопьется в сердце любимого.

— Я никуда с тобой не пойду. Прекрати меня доставать! Прекрати волочиться за мной, это выглядит жалко! Словно других женщин на свете нет!

Не желая больше слушать, Харви оттолкнул Макса, и потянул меня на себя. Ронхарский дернулся, но рейгверды тут же остановили его. Тогда вырываться снова пришлось мне. Правящий, игнорируя все мои увещевания, уверенно вел меня в сторону выхода.

— Харви, это уже переходит все границы, — простонала Зейда, вцепившись в локоть правящего с другой стороны, но тот дернул рукой, сбрасывая с себя цепкие лапки дохлогрызки.

— Ты что, так ничего и не понял? — наконец, заставила его остановиться и развернула к себе.

— Понял. Тебе нужен отдых.

Тан, Альби, люди… Ни в чем неповинные. Я должна заставить его поверить! Наверняка он догадывается, что Зейда снова плетет интриги, значит нужно быть более убедительной.

— Раньше ты имел женщин, а теперь женщина поимела тебя. Прости, Хартман. Ты, правда, считал, что я выйду за тебя замуж? — рассмеялась, но как-то искусственно, хрипло и рвано, мне хотелось разодрать собственное сердце когтями и залить в рот серной кислоты. Видеть непонимание и боль в глазах Харви было выше моих сил. — С того вечера, на Льдистом утесе, ты мне прохода не даешь! Я же не дура — отказывать правящему. Зачем отказывать, когда можно использовать в своих интересах? Я получила, что хотела. Меня заметили! Обо мне говорят каждый день! Слава, известность, деньги, внимание влиятельных и красивых мужчин. Что еще нужно женщине? Что еще ты можешь дать ей? В моем мире для тебя нет места. К тому же… — я замолчала, решившись на отчаянный шаг. Он на грани, но, возможно, Харви сможет понять, что все это я говорю из-за Зейды, а дохлогрызка не догадается, что таким образом я подаю ему знак. — Такие как я, выходят замуж за таких, как он.

Сказала медленно, растягивая слова, акцентируя, глядя прямо в разлившееся в пепельно-сизых глазах мертвенное олово. Увы, Харви не понял, что я имела в виду.

— Как он, значит? — прорычал фетрой и сделал то, чего никто из присутствующих ну никак не ожидал. Фета Ронхарского уже никто не держал, но удар по лицу он пропустил. Что-то хрустнуло, на деревянный пол брызнули красные капли.

— Харви! — вскрикнула Зейда. Я же молча стояла с открытым ртом.

Макс, выпрямившись, тут же кинулся в сторону великородного. Рейгверды дернулись было на защиту правящего, но тот поднял руку, приказывая им не приближаться.

— Харви, идем отсюда. Такой скандал замять не получится! — негромко произнесла фетесса Лоуренс, положив ладонь на плечо моего мужчины. Моего, аркх тебя пожри, мужчины! Моего! Которого я вынуждена отдать из-за гребаного приказа!

— Мне плевать. Здесь и сейчас, Максимилиан. Мы решим все, как в старые добрые времена. Кулаками, а не искрой. Или в твоих лосинах вместо яиц бутафория?

Этот удар Харви пропустил. Словно нарочно позволил себя ударить, а затем, стирая кровь с губы, посмотрел на меня и улыбнулся. Моя душа рвалась на части. Я не могла позволить умереть Тану и Альби, другим невинным людям, но и издеваться над Харви — выше моих сил. Ну почему он не понял моего намека? Ведь сам говорил, что это любимая фраза Зейды! Ведь он узнал ее тогда, в гримерке, но не узнал сейчас? Или, все же, узнал? Я прикрывала ладошкой рот, чтобы не сорваться на крик и едва сдерживала слезы, когда Харви позволил ударить себя второй раз. Вздрогнула и зажмурилась, когда пропустил третий и четвертый удары. Да он даже не защищался! Просто позволял себя молотить, покрывать свое лицо отметинами. Одной за другой. Ну вот что мне делать, если он не верит? Если, несмотря на все мои слова, борется за меня? Или не за меня?

— Харви, ну что ты творишь? Идем отсюда! — взмолилась Зейда, посмотрев на меня с каким-то странным намеком. А что я? Она же этого и добивалась.

— Вы будете защищаться, фетрой? — брезгливо поинтересовался Макс, разминая кулак для следующего удара.

— А стоит?

Фет Ронхарский пожал плечами и ударил снова.

— Макс, прекрати!

— Он сам этого хочет. Его давно пора проучить. Поставить на место. Думает, если фетрой, то спрашивать согласия женщины не обязательно? Мразь!

Ударил еще раз — коленом в живот, от чего Харви качнулся и едва не упал.

— Хватит! — я вклинилась между ними, закрыв фетроя собой. — Чешутся кулаки — тогда бей меня!

— Отойди, Ланни!

— Да, Флер. Отойди, — потребовал Харви. — Больнее уже все равно не будет.

Я развернулась и уже не смогла сдержать слез. Вместо лица — кровавое месиво. Конечно, лекари в два счета это исправят, но зачем он позволил сотворить с собой такое? Больше всего мне сейчас хотелось упасть перед ним на колени и просить о прощении. Не подчиниться приказу, сломать его, но не получалось! Я хотела покрыть его израненное лицо поцелуями, чтобы они смогли излечить любимого, исцелить, но не могла!

— Харви. Прошу. Просто уйди, — прошептала, ненавидя себя всеми фибрами души, но еще больше ненавидя Зейду, которая слабо тянула Хартмана с другой стороны, пытаясь увести со сцены. Слезы сорвались с глаз. На них приказ не распространялся. Их Зейда запретить не могла. — Умоляю, — прошептала дрогнувшим голосом.

Фетрой долго смотрел мне в глаза, затем поцеловал кончики своих пальцев и коснулся ими моих губ:

— Я любил тебя, Флер.

В этот миг мой мир рухнул. Разбился на миллион осколков, щеки словно соляной кислотой обожгло. Зейда призывно кашлянула и сделала страшные глаза, намекая, что нужно провернуть ручку ножа, которую я всадила в сердце любимого человека.

— Мне не нужна твоя любовь, — произнесла дрожащими губами, а затем совсем уж тихо: — и ты… не нужен… тоже. Не связывайся со мной больше.

Горько усмехнувшись, Харви развернулся и, оттолкнув Зейду, которая тянула к нему руки, чтобы обнять или поддержать, ушел прочь.

Когда их шаги затихли, я упала на колени и зарыдала. Тихо, но так отчаянно и безысходно, что Макс за моей спиной, кажется, даже не дышал. Не знаю, сколько я так сидела, но, когда появились ребята и фет Сайонелл, Максимилиана рядом уже не было. Наверное, понял, что я всего лишь его использовала. Или понял, что был не прав, сделав из отказавшегося защищаться соперника отбивную. Не по-мужски это. Недостойно.

— Ланни! — вскрикнула Альби, а увидев на полу кровь, бросилась ко мне. — Ланни, что случилось?

Я вцепилась в Альби, как в спасительный круг, прижала сестру к себе крепко-крепко и рыдала, задыхаясь от горя. Моего мира больше нет. Сердца нет. Меня нет!

— Что произошло? — брат переводил встревоженный взгляд с Альби на фета Сайонелла.

— Александрин, поднимись.

Но я не слушала. Или не слышала. Или попросту сил не было. Я не могла подняться, а когда мне помогла Лоби, хотелось задохнуться от боли и забыться обмороком, но этого не случилось. Всю дорогу до дома ребята, как могли, развлекали меня, пытались отвлечь, выяснить, что случилось. Фет Сайонелл грустно молчал. Он, как всегда, понимал куда больше остальных. Звонил куда-то все время. Я решила не отменять наш семейный ужин, потому что если останусь в одиночестве, в тишине, а ребята не станут шуметь, видя, как мне плохо, то попросту свихнусь.

На негнущихся ногах прошла на кухню, что-то быстро приготовила. Или приготовила Альби, я даже не поняла, но мы уже сидели за столом и жевали. Что? Что-то со вкусом травы, хотя ребята с фетом Сайонеллом успели слетать в магазин и привезти несколько пакетов еды. Я в это время обнимала Пугало. Но, почему-то, когда они вернулись, я уже обнимала пустую бутылку дешевого вина. Или дорогого? Но однозначно пустую…

9

— Александрин, пора поговорить. Ты не можешь и дальше держать это в себе.

— Да. Пора поговорить, — кивнула я, окинув ребят нетрезвым взглядом. — Во-первых, помните, что фет Сайонелл болен, и ему нельзя волноваться.

— Это ты к чему? — насторожился брат.

— А во-вторых, он ваш дедушка.

Я долго думала, как преподнести эту новость, но как-то не придумывалось. В итоге пришла к выводу, что лучше как есть. Вот прямо так. Взять и сказать, без долгих вступлений и расшаркиваний. Оуэн все равно бы не решился, а у меня вместо эмоций в голове вата. Я могла. После произошедшего мне уже ничто не страшно.

На кухне вмиг стало тихо. Звякнула ложка Тана, задрожал бокал возле губ дедушки и выпал из его больных рук, Альби открыла рот, а Пугало запрыгнуло мне на колени и, потрепав за распущенные волосы, уставилось прямо в глаза.

— Что, и ты заразился Хартмановским недовольством? — рыкнула и поднялась, чтобы убрать грязную посуду. Бок опалило огнем, и я замерла, удержавшись на кухне за столешницу. Енот крутился вокруг, тревожно терся о мои ноги.

— Александрин права, — Оуэн, наконец, вспорол тишину неуверенным голосом. — Я ваш дедушка.

Тан хмыкнул, а Альби осторожно поднялась и заняла мое место, чтобы сесть поближе и помочь Оуэну вытереть расплескавшееся вино с пиджака.

— И где же вы были, дедушка, когда мы так в вас нуждались? Прикрывали нашего сбежавшего папашу?

— Тан! — вспыхнула я из-за перегородки, сильнее сжимая столешницу. Кажется, аппендикс не выдержал-таки напряжения и решил продемонстрировать салют.

— Ваш отец оставил вас…

— Из-за проблем Оуэна по здоровью, — решила пойти на выручку и не подставлять деда. Расскажу им правду после того… как он уйдет. Не к чему жить последние дни в окружении ненависти. Пусть хоть оставшееся отпущенным время мы проведем в мире. Как семья.

— Нет, это не так.

— Оуэн!

— Они взрослые ребята и должны знать правду, Александрин. Я и без того слишком много врал и скрывал. Ложь не приводит ни к чему хорошему — это я за свою долгую жизнь усвоил. Ваш отец — великородный. Чистокровный ариец. Член семьи правящих пятого дистрикта.

— Ого, — с придыханием протянула Альби, а Тан, скрестив руки на груди, еще раз хмыкнул. Заметив, что Оуэн разволновался и ему сложно дышать, сестренка поднесла к губам деда аппарат с кислородом. Сделав несколько глубоких вдохов, он продолжил.

— Ваша мать, славянка, не смогла бы сохранить чистоту арийской крови. У нас с женой больше не было сыновей и продолжателей рода чистокровных.

— Телепатец! — выругался брат. — Это из-за вас нас оставил отец?

— Из-за меня. Это я вынудил Антуана уехать.

— Сволочь! Я бы ударил вас, не будь вы старой развалиной при смерти.

— Тан!!! — мы с Альби.

Даже выглянула из-за перегородки, чтобы посмотреть, как Оуэн, хотя шевелиться было невозможно. Ноги подгибались от боли, меня бросило в жар, а на лице проступил холодный липкий пот. Но не до меня сейчас. Я должна убедиться, что ребята все правильно поймут…

— А разве нет? Что, теперь, когда помирать пришла пора, решил хорошеньким заделаться? — брат вскочил, от чего его стул свалился на пол. Перепуганное Пугало подбежало к нему и стало дергать лапкой за брюки. — Вали отсюда, толстожопое чудовище.

— Перестань, Танар! — взмолилась сестра, обнимая Оуэна и подставляя ему аппарат с кислородом. Фет Сайонелл пытался успокоиться, но не получалось.

— Пожалуйста, давайте вспомним, что мы семья. Мы… Аллевой…ские, — выдохнула сквозь силу.

— С какого аркха он Аллевойский? Он Сайонелл и пусть катится в свой пятый дистрикт! Нам не нужен никакой дед! Жили без тебя все это время и дальше проживем!

— Тан, пожалуйста, — выдохнула из последних сил. — Давайте жить мир…

— Ланни!

Перед глазами поплыло, рука скользнула по декоративной стеклянной панели, я треснулась головой и завалилась вперед себя, погружаясь в теплоту и мягкость тьмы.

Проснулась резко от удара. Меня попросту шлепнули по щеке, да так, что звезды перед глазами поплыли. В голове гудело и пульсировало, к горлу подкатывала тошнота, кажется, даже куда-то вырвало — во рту омерзительно! Меня лихорадило, а вместо живота — пустота. Живота словно не было. Вата там или ничего вообще. На мне сидел Григорий в своем дурацком серебристом колпаке и как-то странно улыбался, а над его головой одна за другой мелькали лампы. Кажется, нас куда-то везли. Григория верхом на мне? Что за, енот меня за ногу, чухня такая?

— О. Я же говорил. Нет вернее средства, чем оплеуха. Да. Крови, три единицы минимум, — заметил он бегущей рядом Лоби.

— Никакой крови, — громыхнул над головой голос фета Дорского. А этот что здесь делает? После всего случившегося? В душе шевельнулся слабый-слабый уголек надежды.

— Не вопрос. Разворачиваемся, везем на сорок девятый этаж! — скомандовал Григорий.

— Не надо на сорок девятый, я еще жить хочу! — простонала умоляюще, не узнав свой осипший голос.

— Тогда скажи «сидеть» этому питбулю, который не дает тебя лечить.

— Фет Шка… фет Дорский, если Григорий говорит, что надо кровь, надо значит…

Я хлопала глазами, глядя снизу вверх на главу своей личной охраны, который почему-то все еще занимал свой пост. Стоит сказать, с такого ракурса он пугал меня еще больше. Особенно ноздри! Две огромные черные дыры, в каждую из которых у меня по руке поместится.

— Какая кровь? — спросил он.

— Первая положительная, — ответила Лоби, помогая завернуть каталку за угол, а потом мы помчались по другому длинному коридору. Меня переодевали прямо на бегу в серебристо-синюю одежду пациента. В руках медсестры то и дело блестели ножницы, а лоскуты дорогого платья — подарка фета Сайонелла, что летел на телепатоколяске следом, оседали на пол.

— Когда нужна?

— Пять минут назад.

— Будет через три, — обрадовал шкаф, разворачивая дедушку. Что, у фета Сайонелла откачает что ли? Страшно представить, откуда он возьмет для меня кровь первую положительную, но это дело второе. Главное, что я в руках странного, но вроде как надежного врача. Точнее, между его ног к каталке прижата.

— А вы чего на мне? — окинула взглядом доктора, а потом заметила мерцающую золотую пленку на своем животе и… руку доктора внутри меня! — О-о-а…

Брови поползли вверх.

— Эй-эй-эй-эй! Ну-ка не отключаться! Фразочка «я в тебя вошел» имеет немало смыслов, дорогушечка, но сейчас я именно в тебя вошел. И, если хочешь дожить до операционной, я не говорю выжить в ходе операции, это аркх его знает, вот хочешь до операционной успеть — лежи и не дергайся. Я держу твою вену, а она жуть какая изворотливая, все выпрыгнуть норовит и фонтанировать.

— Отелепатеть! — прошептала едва слышно, моргая каждый раз, когда над головой вспыхивали яркие желтые пятна ламп. Затем стук металлических дверей, стерилизационный душ, «раз-два-три-взяли», и я лежу под огромным пятном света в окружении всяких датчиков и кучи людей в серебристо-зеленых халатах со страшными железяками, шприцами, трубками и в масках.

— Так, ты пока подержи, — уступая Лоби место в моем животе, предложил Григорий, — а я пойду перекушу.

— Вы… что вы сделаете? — обалдела, приподнимая голову, но медсестры тут же положили ее обратно на операционный стол. Как Лоби сунула в меня руку — не почувствовала. Вообще ничего не чувствовала. Меня лишь лихорадило так, что зуб на зуб не попадал, было тяжело дышать, а сердце билось в ушах так громко и часто, что порой слова доктора я скорее угадывала, чем слышала. Мне прокололи вену — успела лишь айкнуть, сунули какую-то трубку в нос — пискнула, подключили какие-то датчики на грудь и палец. Вокруг все бегали и суетились, то что-то делая со мной, то что-то делая с датчиками и аппаратами. — Лоби, мне страшно!

— Мне тоже, — честно произнесла подруга. Стало еще страшней. По юморному Григорию аркх поймешь, то ли у тебя все будет хорошо, то ли он пошел место в морге занимать, там ведь очередь. Неужели он не шутил, что исход операции непредсказуем? — Мы ведь предупреждали, с этим не шутят, Ланни. У тебя перитонит, заражение крови…

— Ой.

— Ой, — кивнула она, а затем я увидела доктора с огромным пакетом крови, и дурно стало втройне.

— Ах, тепленькая, только что от донора! Нямочка, — подмигнул он, вызвав у меня острый приступ паники. Меня будет оперировать псих! — Да для организма твоего нямочка, припадочная. Лежи, не дергайся. Будем тебя спасать.

Он поколдовал с кровью, смешал ее с чем-то в пробирке, остался доволен и разрешил к использованию. В меня хлынула красная жидкость. Я медленно наблюдала за тем, как она ползет по трубочке и вливается в меня через иголочку. Зачем, интересно, кровотечения же нет…

А в следующий миг Григория, Лоби и третьего доктора обдало красно-черным фонтаном из моего живота. В нос ударил отвратительный запах, заверещали датчики, и мое сознание стало стремительно погружаться в черноту.

— Так, прием, прием! Пациент, не отключаемся! — медсестра протерла Григорию очки ватными тампонами, и доктор ни на секунду не переставал работать. Звякали железяки, бегал вспомогательный персонал, истерично верещали датчики, фет Дорский, которому разрешили постоять швейцаром возле дверей, каждые несколько секунд что-то бурчал себе под нос, комментируя происходящее. — Лоби, вливай. Да быстрее же, вливай больше! Эрна, тащи кишки. Живее, держу. Ага, эта прыткая змея ускользает. Лови ее! На пол же сейчас грохнется, ну что ты, как девственница-неумеха?

Что-то прыснуло в кровь, по телу разлилось тепло, сознание стало выравниваться, хотя лучше бы я всего этого не видела. Хоть на моем животе и установили какую-то ширму с голубой пеленочкой, но все равно мне не хотелось видеть как… Это что, кишечник?

Я судорожно сглотнула и закрыла глаза:

— Дайте мне анестезию.

— Больно разве? — усмехнулся Георгий. — Эрна, вот тут отсоси. Да соси ты лучше, вкусно же!

Вкусно?

— Густо говорю, отсасывай, не видно ничего. Вот. Так лучше.

Господи, совсем с ума схожу. В глазах — двоится, в ушах — шумит и звенит.

— Хоть что-то дайте, мне не надо все это видеть и слышать!

— Тебе не надо — мне надо! Во-первых, чтоб тебе больше неповадно было доктора Григория не слушать.

— Я буду вас слушать теперь, буду. Дайте только сознание потерять!

— Да это-то без проблем. В твоем животе такая задница, что, скорее всего, ты навсегда это сознание потеряешь. У-у, плохо дело. Давай печенку выселяй отсюда.

— Печенку? Не надо ее выселять.

— Оставить? Ладно, пациент выкабенивается, оставляем. Говорил же — полчаса удержится инфильтрат. И эти полчаса — чтобы до больницы долететь или дела земные завершить. А ты и то, и то решила успеть. Не бывает так. Я волшебник, но не бог. Аркх его знает, как тут все выйдет. Лоби, вот сюда вливай, а тут прижги. Вот, нежнее. Эрна, сейчас сосать надо у пациента, Нейтан подождет до конца операции, честное слово. У нас тут женщина фетроя умирает, давай серьезнее.

— Я… я не женщина фетроя.

— Ну, ты точно не мужик, уж мне-то можешь поверить, — заверил Григорий. И на том спасибо. — Во-вторых, мне нужно следить за твоим сознанием, чтобы… вот как теперь, например…

Мои глаза как-то странно задергались, веки стали сами собой закрываться, сердце екнуло, екнуло второй раз.

— Эрна! — закричал Григорий. — Лоби, сердце!

Холодно-то как, темно. Лоби? Григорий? Куда вы все делись? Ау! Где все?

Тишина.

Темнота.

Холод какой…

Аклуа Плейз, кабинет Харви Хартмана

Фетрой сидел лицом к панорамному окну и пил уже третий стакан виски, хотя после процедуры лекарь советовал плотный ужин и красное вино. Правящий не ожидал, что слова Флер ударят его так больно. В самую душу, которая, казалось, у него уже давно умерла.

Он должен был быть там, с ней, а не слушать сухие отчеты фета Дорского. Должен был, но не мог. Она умоляла уйти — и он ушел, потому что верил своей женщине. Верил и был готов помочь. Когда сердце его искорки остановилось, правящий едва не лишился рассудка, но совладал с эмоциями и вытащил ее из-за грани, вливая энергию через ло-ану. Вопреки судьбе, которая решила вычеркнуть Аллевойскую из списка живых. Хартман понимал, что слова, произнесенные Флер, были вызваны исключительно влиянием Зейды, но… Всегда есть то самое «но», что сеет сомнение. Именно поэтому он позволил Ронхарскому отвести душу — хотел убедиться в чувствах Флер. Убедился. Более чем. Кроме того, ликвидировал соперника, который, в пылу эмоций, сам себя дискредитировал. Пожалуй, интриговать он научился от Зейды, в коварство которой ему так не хотелось верить.

Они знакомы с самого детства и с этого же детства делили одну кровать. Сначала, как маленькие дети, затем, как любовники. Она писала ему во время учебы на полигоне, находила немыслимые способы проникнуть туда и встретиться. Уже тогда стоило насторожиться. Одного влияния родителей-правящих недостаточно, чтобы перед юной девушкой открылись двери самого закрытого центра дистрикта, но они открывались. Редко, но все же. Он был ею очарован, даже был готов жениться на ней однажды. Потому что это правильно, потому что так должно быть, потому что «такие как он женятся на таких, как она». А потом она стала правящей четырнадцатого дистрикта и все как-то позабылось. День, когда Харви по совету Сэймира обратился к Зейде за помощью, он проклял уже тысячу раз. Вот только отменить уже ничего не мог. Теперь лишь разгребать последствия. Объект его юношеской увлеченности глубоко повяз в страшных преступлениях.

Вмешивать его искорку в расследование было опасно, и он до последнего противился, но выхода не оставалось. Фетесса Лоуренс — правящая четырнадцатого дистрикта. Чтобы привлечь ее к ответственности, одних слов искристой мало. А, если Зейда что-то заподозрит — сразу избавится от ребенка, уничтожив единственную сколько-нибудь стоящую улику, ведь все записи о заключенных закрытой тюрьмы оказались уничтожены. Братья отрицают нападение, называя это инсинуацией и провокацией со стороны СМИ. Конечно, что им еще сказать? Но участие Зейды стало для Харви ударом. Сейчас фетесса уверена, что контролирует ситуацию и это на руку правящему. А потому он здесь пьет виски, а Флер — там. Приходит в себя после операции. Одна…

— Харви, — пропела Зейда. От ее голоса у фетроя непроизвольно дернулась губа. — Перестань изводить себя. Ну, кто она? Всего лишь пустышка.

Женщина обошла дорогой лакированный стол из очень редкого красного дерева и устроилась на коленях мужчины, не получив в ответ внимания. Но он и не оттолкнул, а этого для фетессы на данный момент было достаточно. Она умела ждать. И умела быть терпеливой и настойчивой, полагая, что эти качества всегда вознаграждаются.

— Она не пустышка.

— Ой, ну ладно. Искристая. Все равно не ровня. Будущего у вас не было, — она задумчиво погладила повязку на сгибе его локтя и изогнула бровь. — Что это? — не получив ответа — фыркнула. — Забудь ее. Вычеркни из жизни, Харви!

— Что ты здесь делаешь? Где Сэймир?

— Какая разница. Ты же знаешь, я всегда любила и буду любить тебя. Только тебя, Харви! Давай забудем обо всем. Давай убежим, вместе. В четырнадцатый дистрикт! Мой отец стар и немощен, а сестры не в состоянии удержать барьер, им это не по силам. Другое дело, если вернемся мы. Бросим им вызов и станем полноправными правящими процветающего дистрикта. Скажем, что ребенок — наш, никто и не усомнится.

— Не интересует, — холодно ответил он, сделав еще один глоток, но не почувствовав вкуса. Ему показалось, что он вообще перестал чувствовать. Его исцелили внешне, вот только кто исцелит душу? Он заставил Флер страдать, заставил думать, что она его предала. Да и слышать из ее уст о себе подобные вещи — тоже отличный удар по самооценке. Волей неволей усомнишься в истинности чувств. Вот только Хартман всегда верил поступкам, а не словам…

Глядя, как медленно и лениво мигают за окном огни, как волары расчерчивают небо светящимися линиями, он вообще жалел, что позволил себе чувствовать, что полигон не сломал его. Лучше бы сломал… Проще было бы. Для всех.

— Ты невыносим, ты знаешь? Раз уж так хочешь остаться, тогда прими предложение Кайла! Соверши этот ритуал! Тебе не победить тор-ана с тем уровнем сил, что у тебя есть.

— Значит, так тому и быть, — хмыкнул он.

— Да ты издеваешься? Позволишь какой-то танцоришке вить из себя веревки? Харви, хотя бы кровь прими, она увеличит твои силы, даст хоть какой-то шанс!

— Как часто?

— Не понимаю, — она погладила его по щеке, пытаясь подольститься.

— Как часто ты сама это делаешь?

— Ну зачем тебе это знать? — робко улыбнулась она, не желая сознаваться в пагубном пристрастии.

— Даже в положении? — его передернуло от отвращения, а она молчала. Просто смотрела на него с осуждением и молчала.

— Думаешь, что все о ней знаешь?

— Уйди, Зейда.

— Первый раз она дает бесплатно. Затем, когда подсядешь, принимает наличными. Сам убедись. Проведи обыск у нее дома и на работе.

Мысль о том, что Флер может торговать собственной кровью, привела фетроя в бешенство.

— Пошла вон! Приказ правящего!

Если приказ великородного еще можно снять, при огромной силе воли и особом умении не подчиниться, то приказ правящего абсолютен. Фетесса поднялась и покинула кабинет, столкнувшись в дверях с фетом Дорским. Несмотря на огромный рост, ступал он бесшумно и, перехватив взгляд правящего через отражение в стекле, поздоровался.

— Как все прошло?

— Идеально. Ни одной жертвы. Это вы хорошо придумали с сонными стрелами. Вряд ли организация «Сельвы» согласится взять ответственность за произошедшее, но все подумают именно на них. А, главное, братья не свяжут нападение с вами, ведь вы все это время были в театре. Зейда им подтвердит.

— Отлично. А по остальным вопросам. Есть новости? — Хартман развернулся и устало облокотился о стол.

— По поводу смерти Вэльского. Он звонил фете Сайонелл незадолго до смерти. Хотел встретиться. До этого у них состоялось несколько встреч, о чем в ходе допроса сознался Шарих. Именно в его смены фета Сайонелл уходила от наблюдения.

— Думаешь, он сам спрыгнул?

— Из-за неразделенной любви? Есть вероятность. Судя по последнему разговору, она не поощряла его чувства.

Харви усмехнулся. В этом он не сомневался. Его искорка успела повысить самооценку.

— Впрочем, меня больше заинтересовало другое. Он говорил, что ему грозит опасность. И что опасность грозит самой фете Сайонелл.

— Какого рода опасность?

— Выясняем, но пока ничего подозрительного. Я не исключаю криминальный характер смерти, но входная дверь заперта изнутри, а камеры видеонаблюдения, установленные на первом этаже подъезда, не зафиксировали никого постороннего. Только жильцы и фета Сайонелл.

Хартман поджал губы. Она была там. Зачем? Когда успела?

— Действовал под приказом?

— Об этом мы уже не сможем узнать. Контактов с великородными, о которых нам было бы известно, у него не зафиксировано. С его окружением это и не удивительно. Правда, есть еще одна странность. Судя по медицинским отчетам, в его крови были некоторые изменения, свидетельствующие об усилении искры.

— Он тоже принимал кровь? — Харви стиснул бокал так, что тот затрещал, а по стеклу лениво поползли сеточки трещин. Это бы объяснило встречи Вэльского и Флер, учитывая только что сообщенное Зейдой.

— Не обязательно. У него были отношения с разжигающей. Возможно, сказалось именно это.

— Доложи, как появится конкретика. А с ядом что?

— Тоже странная ситуация.

— Продавец по-прежнему утверждает, что это Флер купила зарин? — Хартман сделал глоток из растрескавшегося бокала и откинулся на спинку кожаного кресла. — Зачем это ей?

— Чтобы привлечь ваше внимание?

— Странный способ, учитывая ее последние слова. Странный способ, учитывая, что мое внимание у нее уже было.

— Она хотела оболгать фетессу Лоуренс, говоря об угрозах. Возможный мотив — ревность.

— Я не давал ей повода. К тому же, Зейда сама подтвердила, что угрожала ей.

— Вы плохо знаете женщин, фетрой.

— Боюсь, здесь ты ошибаешься. Я вообще их не знаю! Костюмер, о которой говорила Флер… что с ней?

— Самоубийство. У нее вчера умерла сестра. Единственная родственница. Сегодня вечером Гэлла повесилась. Вот что странно. Балерина, которую заменяла фета Сайонелл, пару часов назад покинула дистрикт. Без вещей.

— Побег? Куда она направилась?

— Судя по билету, в третий.

— Странный выбор. Хотя в третьем принимают беженцев… Опасалась за свою жизнь? Возможно, она единственная ниточка. Подними все связи, отправь самого доверенного человека, за которого готов поручиться головой.

— Я ни за кого не ручаюсь головой, фетрой. После того, что выкинул Шарих — недоносительство, попустительство — не могу быть уверен ни в ком.

— Удиви меня, Дорский. Ты недаром лучший, — он устало улыбнулся и произнес. — Итак. Что мы имеем. Зейда удалила с моего планшета сообщение с признанием в любви, это факт. Мотив — ревность, очевидно. Угрожала Флер — это тоже факт. При этом Флер встречалась с Таххиром, который мертв и купила яд, который якобы ей передала Гэлла, что тоже мертва. Все бы ничего, но я не вижу мотива Флер.

— Возможно, это связано с балетом. Она солистка запасного состава и хотела получить главную роль, убрав главных конкуренток.

Харви стиснул зубы. Следовало отработать этот вариант. Когда начнется трибунал, Зейда бросит все силы на то, чтобы вывернуться. Уже сейчас он видел, какой паутиной лжи обрастает все вокруг. Пригласив ее помочь, Харви не подозревал, что позвал пустынного мертвоеда в морг.

— Допроси Шариха под приказом.

— Но фетрой, это может повредить его сознание…

— Он работает на меня пять лет. Пять! И решил скрыть, что Флер куда-то отлучалась? Подделать отчеты? Не верю. Допроси! По всем правилам под протокол. Если окажется, что он говорит правду…

Харви в два глотка опустошил бокал, после чего громко поставил его на стол и шумно выдохнул. Он себе не простит, если из-за него Флер окажется крайней в этой истории. Он ни на миг не верил, что она торгует своей кровью. Не верил и в то, что она купила яд. Зато верил в изворотливость Зейды и ее умение манипулировать фактами.

— Как думаешь, Зейда могла отдать ей приказ?

— Разжигающей? Сомневаюсь, что сработало бы. Фетесса слабее вас. К тому же, в положении. Слишком высок риск для плода в случае приказа.

Хартман замешкал, прежде чем выдать информацию, о которой фет Дорский не знал.

— Она беременна не от Сэймира, Дорский. Она беременна от отца Флер и носит в себе потомка с даром разжигающего.

Лицо рейгверда на секунду изменилось, но он быстро взял себя в руки и скорректировал ответ.

— В таком случае, я не исключаю подобной вероятности. Но, на мой взгляд, она настолько мала, что не следует принимать ее во внимание. Слишком много переменных и неизвестных. Влияние разжигающих друг на друга не изучено. На такое может пойти лишь человек, доведенный до отчаяния.

Они замолчали, думая каждый о своем, а затем Харви кивнул, отпуская рейгверда. На эмоциях он не смог определить, действовала ли Флер под приказом. И она так умоляла его уйти, что он в ближайшее время не рискнет появиться с ней рядом. До выяснения обстоятельств. Так будет лучше, для всех.

Фет Дорский уже дошел до двери, но остановился и негромко спросил:

— Позволите сказать неофициально? Не как рейгверду, а как мужчине?

— Говори.

— Женщина, которая не любит, не станет закрывать вас собой. Не нырнет за вами в пустыню, рискуя жизнью. Не простоит пять часов в операционной, не присев, ни на секунду не отойдя. Не станет всю ночь держать вас за руку, рискуя быть выжженной дотла.

— Об этом она не знала.

Зато Харви знал обо всем вышеперечисленном.

Дорский усмехнулся.

— Вы ее недооцениваете. Я провел с ней много времени, чтобы понять. Фета Сайонелл умная женщина и понимает куда больше, чем показывает.

— Что ты хочешь сказать?

— Скажу ее словами, фетрой: где-то во всей этой истории пустынный мертвоед сдох.

И на губах, которые, казалось, вовсе не умеют улыбаться, растянулась улыбка.

— Спасибо, Дорский. Распорядись на счет охраны для Танара и Альберты.

— Уже. Доброй ночи.

Эта ночь, несомненно, стала добрей. Дорский не из тех, в ком живут нежные чувства. Он не верит никому, даже собственной матери. Все и всегда подвергает сомнению и анализирует. Если он не поставил крест на Флер сразу, не поверил в ее коварство и участие в интригах, это уже говорит о многом.

— Дорский, пусть подготовят волар, — окликнул правящий. — Мне нужно побеседовать с Ронхарским.

Харви решительно поднялся и направился к выходу. Никто лучше него не сможет разобраться в хитросплетении этих интриг. Его мать отказалась от любви из-за манипуляций своего окружения, о чем всегда жалела. Он не повторит ее ошибки. С этой секунды дело необходимо брать в собственные руки и выстраивать линию защиты. В том, что Зейда нападет, когда придет время, он не сомневался.

10

Центральная больница дистрикта

— Жители девятого дистрикта. Напоминаю правила безопасности: не подходите к животному, у которого больше двух голов, четырех лап и одного хвоста, не принимайте его в пищу, не пейте воду из открытых источников. При подаче воды зеленого или красного цвета сообщите в службу зачистки. При обнаружении запрещенных существ — звоните ликвидаторам. Не ешьте ягоды, размером с ноготь на вашем большом пальце и грибы, размером с ладонь.

Негромко промурлыкала заставка вечерних новостей.

— Это было взрывное выступление. В прямом смысле. Взрывалось все: резинки на трусах зрителей обоих полов, зал аплодисментами от выступления несравненного фета Ронхарского, терпение Венероликого и аппендицит теперь уже любимицы публики феты Сайонелл-Аллевойской. И пусть занавес национального театра оперы и балета уже закрыт, но игра великолепных актеров продолжается. Мы обязательно будем следить за развитием событий и сообщать о последних новостях первыми! Итак, добрый вечер, дорогие телепатозрители. Хотя, можно ли назвать его добрым? Для кого как, но точно не для бессменных героев наших репортажей. В сегодняшнем выпуске: как связаны возвращение на сцену фета Ронхарского, очередное исчезновение фетроя Харви Хартмана после появления на публике и таинственная смерть фета Вэльского? Очередная загадка роковой Ландрин Флер Сайонелл-Аллевойской, чьи корни, как мы выяснили, тянутся к правящим пятого дистрикта. Еще одна тема — таинственное нападение на дистриктскую тюрьму в пустыне. Кто, зачем и почему, замешана ли международная террористическая организация «Сельва», которая пока не выступила с заявлением — будем разбираться…

- По голове бы твоей тупой настучать, дохлогрызка поганая! — рыкнул Танар, нажимая на пульт телепатовизора. В свете сияющего холодным серебром телепатического кокона он выглядел зловеще. Альби даже поежилась.

— Не кричи, разбудишь, — шикнула она. — После всего случившегося ей отдохнуть надо.

— По голове ей тоже надо настучать, а не отдохнуть! Так нас с дедом прокатить! Отшить Харви! Опозорить на глазах всего дистрикта! Ей явно моча в башку ударила.

— Да прекрати уже!

Чуть скрипнула дверь и в палату вошла Лоби, впуская луч света из коридора.

— Ребята, вас ждут. Нужно попрощаться.

— Пф. Вот еще.

— Перестань вести себя как ребенок, Тан! До этого ты в нем души не чаял! Мы с Ланни нарадоваться не могли, каким ты стал. Неужели это все напускное было?

— Что, теперь я должен в размазню превратиться и каждому аркху, что в моей жизни потоптался, все прощать? Он взрослым мужиком был, понимал, что делал. А думать надо прежде, чем совершать поступки.

— Легко тебе рассуждать в свои шестнадцать лет! И знаешь, Тан, кроме гордости в человеке должны быть такие качества, как сострадание и умение прощать!

— Ну вот и тащись. Прощай и сострадай. Мне и тут хорошо. Помрет Ланни, пока ты там шатаешься, будешь знать, — Тан включил обратно новости, скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла.

— Какая-нибудь террористическая организация уже взяла на себя ответственность за нападение на тюрьму? — спросила Аландри усатого начальника службы контроля. — И что известно о сбежавших? Есть пострадавшие?

— Мы пока разбираемся в ситуации, все же тюрьмами заведует комитет рейгвердов. Но, как нам известно, это было отделение особо опасных преступников, а сейчас оно пустует. Можете сами делать выводы…

— Идем, — мягко повторила Лоби, увлекая за собой Альби. — Дай ему время остыть. Каждый страдает по-своему. И с горем справляется тоже по-своему. Можешь мне поверить, ему сейчас тоже не просто, — заверила женщина, подводя Альби к палате фета Сайонелла. — Я многое в жизни повидала и знаю, что мужчины хуже справляются с горем, потому что не могут правильно осознать и выразить эмоции. Они привыкли держать их в себе. Чем выше агрессия — тем сильнее страдание. Сейчас тебе нужно быть сильной и поддержать его. Можешь войти и вот. Он просил передать тебе, когда все случится.

— Мне? — удивилась Альби.

— Для Тана и Ланни отдельные письма. Он любил вас. По крайней мере с момента появления в больнице точно. Не мне судить о прошлом.

— Спасибо вам, фета Мирианская, — Альби стерла рукавом слезы и, прежде чем войти в комнату, спросила: — Вы ведь не будете отключать его, пока Ланни не придет в себя?

Лоби натянуто улыбнулась:

— Хоть это и против его воли, но нет. Она должна иметь шанс попрощаться…

Альби благодарно кивнула и шагнула в полумрак комнаты. Вопреки обыкновению, сегодня фету Барскому было не до телепатовизора…

Квартира фета Ронхарского

Макс не ожидал поздних гостей, но, отставив бокал и набросив рубашку, направился к двери. Была ли это Ландрин? Если и так, о чем им разговаривать? О том, что она его использовала? Посмеялась над ним? Он, конечно, тоже хорош. Был с ней исключительно ради искры. После стольких лет снова выйти на сцену… Он словно ожил, обрел крылья! Пережитые минуты неловкости — небольшая плата за возможность снова почувствовать себя живым. Зла на Ландрин он не держал и был готов дать ей блестящие характеристики как балерине.

Вот только он совершенно не ожидал, открыв двери, увидеть…

— Что, мало по роже получил? — против воли он потер израненные костяшки пальцев.

— Могу я войти?

Максимилиан удивленно вскинул брови. Чтобы правящий просил разрешения? Нахмурился, но, тем не менее, пропустил того внутрь.

— Виски, коньяк, биту? — направляясь к бару, хмыкнул он. Плеснул себе в бокал горчичную жидкость, бросил два кубика льда и поднес к губам, наблюдая за гостем через зеркало.

Харви прошел через просторный полупустой холл и остановился возле панорамного окна. Огни ночного дистрикта всегда помогали ему концентрироваться на главном.

- Мне на сегодня уже хватит.

— Так что привело тебя сюда? — мужчина развернулся и, прислонившись к столешнице бара, терялся в догадках.

— Что может привести одного мужчину к другому в такое время?

— Она, — усмехнулся Ронхарский. — Я уж было подумал, что мы все выяснили.

— С чего бы вдруг? — Харви развернулся, в удивлении вскинув брови.

— Как видишь, здесь ее нет. Не было никогда, да и не будет. Я не мальчишка и иллюзий не строю. Только полный идиот не поймет, что она выбрала тебя, Хартман. Не знаю уж за какие такие заслуги, но эта девочка влюблена в тебя по уши.

Харви ухмыльнулся и снова повернулся к окну. Влюбленная по уши женщина не станет говорить тех слов, что произнесла. Не станет целовать другого на глазах тысяч людей, хотя прежде говорила, что поцелуй в губы для нее настолько личное, что ему она не сразу его позволила. Не станет без причины. В том, что причина имелась — правящий не сомневался. Следовало установить — что это за причина и может ли она помочь привлечь Зейду к ответственности.

— Ее здесь нет, потому что она в больнице, — просветил правящий.

— Что с ней?

— Разрыв аппендицита, перитонит, сепсис. Сейчас под коконом. Врачи не дают прогнозов.

Максимилиан сделал несколько крупных глотков и поставил стакан. Пусть он и не любил Аллевойскую, но как-то прикипел к ней. Она, которой так не хватало чувственности в столь техничном исполнении, смогла разжечь чувственность в нем. Впервые увидев ее танец, он подумал — что за мотыга? Но, присмотревшись, понял, что эта мотыга разжигает его искру. Что, чем больше он смотрит на то, как она движется, тем больше ему самому хочется танцевать. И в тот день он не выдержал, вошел в зал… Жалеет ли он об этом? Ни секунды.

— Она боец. Справится.

— Но я здесь не за этим, — Харви развернулся и спросил без долгих вступлений. — Могло ли оказаться так, что Флер хотела избавиться от соперниц — Сандры и Тильды, чтобы получить место солистки в этой твоей постановке?

Ронхарский замер, округлив глаза, подумав, что ему послышалось, а затем расхохотался. Правящему стоило немало усилий, чтобы сдержать рвущуюся на волю ярость. Он терпеливо ждал ответа.

— Нет, ну ты точно идиот. Я заикнулся, что хочу уволить Сандру, а она вступилась за нее. За женщину, что чуть ее инвалидом не сделала. Смекаешь?

Фетрой смекнул, что предполагаемый мотив лишен оснований и может легко быть опровергнут Ронхарским. Флер не было смысла подставлять других балерин, чтобы получить место солистки, если она сама отказалась убрать одну из возможных соперниц. В таком случае, покупка ею яда с целью, якобы, пропитать собственные костюмы и подставить другую балерину, вообще теряет какой бы то ни было смысл. Но ведь ее видели! И как опровергнуть такой довод, Хартман не знал.

— Ей не хватает уверенности. И у нее совершенно нет тщеславия. Странно, для танцора, но факт. Она оценивает свои возможности объективно.

— Спасибо за информацию. И на счет поединка.

— В нем больше нет смысла, — согласился Ронхарский, а после небольшой паузы добавил. — Она хорошая женщина. Не знаю, что заставило ее так поступить, но душа у нее чистая. И просто для сведения. После того, как ты ушел, она едва не сошла с ума от горя.

Харви поджал губы, а его сердце тревожно сжалось. Любовь правящего — яд, проклятье. Таким, как он, любить вообще нельзя, ведь там, где власть, всегда будут интриги, всегда будет необходимость изворачиваться, а, порой, причинять боль тем, кого любишь, чтобы защитить их.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Я ей задолжал.

Фетрой кивнул и стремительно покинул квартиру балетмейстера. Надежда на невиновность Флер обрастала доказательствами, но вопросов, увы, меньше не становилось. Больше всего ему сейчас хотелось полететь в больницу и поговорить с ней, все объяснить, поцеловать и сказать, что защитит от любых бед. Но пока он не разберется в причинах, заставивших ее поступить так, как она поступила, фетрой к ней и близко не подойдет.

Следующий пункт назначения — третий дистрикт. Тильда Льюби — единственная, кто в этой истории сможет пролить свет на произошедшее. И фет Дорский прав — сегодня доверять нельзя никому. Неизвестно, как много человек замешаны в интригах Зейды и его братьев.

* * *

Я проснулась, когда лик Венеры уже стирался рассветными лучами и скорее угадывался, чем был заметен. Потянулась и с этим сладостным действием на меня набросились воспоминания: приказ Зейды, как я предала Харви, как Тан воспринял новость о дедушке, как Григорий… о, это отдельная тема. Его с моим кишечником в руках я даже вспоминать не хочу, хотя вряд ли когда смогу забыть. Этот кадр въелся в мою память несмываемым пятном. Прочно и безнадежно.

— Привет, болезная! — раздалось с порога. Помяни, он и прискачет… Хотя, судя по всему, я лежала в коконе, а после того, как истлеет последний слой, дежурный врач получает об этом уведомление. Слабость, вялость, хочется пить, но в целом, чувствую себя лучше, чем заслуживаю.

— Спасибо. Наверное, — решила поскорее закончить с формальностями и протянула руку с катетером, чтоб его сняли.

— Не так быстро, лягушонок. Опять желаешь прыг с койки и поскакать? Нет-нет, наскакалась уже! Что тебе говорил фет Григорий?

— А давайте без нотаций? — обреченно протянула я, понимая, что нотации все равно будут.

— А давайте без давайте! Сижу я, значит, заполняю журнал, домой собираюсь, к своему ненаглядному. Вечер у нас, между прочим, романтический намечался. И твой кишечник в нашей программе не значился. Тут Лоби звонит. Григорий, бросай все, ужас-кошмар, печаль-беда, взрыв, трах-бабах, кишки-перитонит. Знаешь, о чем я подумал?

Приподняла бровь, потому что проще угадать, о чем думает фет Дорский, чем Григорий. У этого мужика мозг вообще как-то по-особенному устроен.

— О том, что накрылся ваш ужин задницей аркха?

— О том, что давка в крематории и, быть может, мне лучше просто вниз спуститься и в очередь тебя поставить, чем бегать вокруг стола с твоими кишками и пытаться сделать все, как было.

— Но ведь сделали! — какая-то слабая попытка благодарности, но и доктор не ахти как вежливо со мной разговаривал.

— Только благодаря крови фетройской и сделал.

Я обомлела.

— Какой такой… фетройской крови?

— Ну как же? Оседлал я тебя, мчимся с ветерком до операционной, — он резко нажал на мой живот, в то место, где прежде, предположительно жил аппендицит, и я вскрикнула. — Да ладно тебе. Я ж не на честь твою покушаюсь, красавица. Еще разок и оп! Все, шикарно. Полежи. Заказываю, значит, я кровь для тебя, а не дают! И через несколько минут амбал твой пакет тепленькой приносит. Откуда, спрашивается?

— Мне почем знать? У себя, быть может, откачал?

— Точно болезная, — во время разговора Григорий худыми пальцами щелкал по сенсорным панелям разных аппаратов, проверяя состояние моего организма.

— Так ведь нельзя так быстро кровь доставить. Где фетрой, а где я.

— А где рука фета Сайонелла. Вот где? Видала, как он умеет? Вот есть рука, а вот и нет руки!

Он как-то странно вытянул руку вперед, а затем потянул на себя.

— Я лично из воздушных карманов ничего доставать не умею. А он — умеет. Два дня назад почки надо было пациенту одному. Ребенку. А у нас, как назло, закончились! Ну, все, думаю, секир башка. Туши свет. Долго он без почек пролежит? Нет, ну пролежит-то долго, что ему, трупу-то не лежать. Не убежит чай, но хотелось, чтобы пожил еще малец. Заказали, но подходящие оставались только в двадцатом районе. А это путь не близкий. Часа три-четыре, даже по верхнему коридору. Кровь фонтаном, показатели скачут, стазис трещит по швам — он с искрой рассеивателя. Дело ясное, что дело темное. И тут фет Сайонелл узнал о таком деле, сказал — ун момент! Расспросил тщательно, где, что и как находится, а затем сунул руку куда-то в пустоту и вуаля! Получите — распишитесь. Нет, мы, конечно, потом по полной за такое самоуправство получили и даже расписались, что больше так не будем, а фет Сайонелл еще за больницу и штраф огромный заплатил. Но суть в том, что малец сейчас живет. Почки были там, а стали тут. И на все про все — десять секунд. Так что, достать из воздуха пакет крови для него раз плюнуть и даже растирать не надо. Эх, — как-то грустно вздохнул он, глядя в пустоту. — Так, о чем это мы?

— О том, что надо меня освобождать из этих проводов!

— Да. Об этом. Еще часик полежишь, вот эта штуковина докапает, — Григорий как-то странно на нее посмотрел. — А что это вообще за штуковина такая? Эрна!

Эрна прибежала на рев доктора через десять секунд. Спринт отразился на ее лице красными пятнами. Она тяжело дышала:

— Что? Что случилось, ей хуже?

— Пришла в себя. Это что за дребедень? — он указал планшетом на висевший на капельнице небольшой пакетик.

— Так это… это седативный препарат, для… ну… фета Мирианская распорядилась.

— Вот оно что. Ну, в общем, докапает эта штуковина и пойдем. Остальное свистни парням, пусть увезут. Все. Пока, красавица. Надеюсь, больше никогда не встретимся. Ну, чтобы так. Ты снизу, а я сверху. Не то, чтобы я предпочитаю, когда женщина сверху, просто…

— Григорий. А вас, наверное, другие пациенты ждут?

— Да. Точно. В общем, бывай. Не взрывайся больше.

— Спасибо вам! — крикнула вслед, но мне, не поворачиваясь, лишь ручкой помахали.

Исчез он так же стремительно, словно и не было этого странного хирургического вихря. Пусть мужик и с причудой, но он мне все же жизнь спас.

Когда странный пакет докапал, я самостоятельно избавилась от катетера. Все же, такие манипуляции я сотнями уже делала, а тревожить персонал не хотелось. У них и поважнее дела найдутся. Приняла душ — на пятидесятом этаже в каждой палате имеется отдельный, причесалась, оценила в зеркале серо-зеленый оттенок лица, затем рассмотрела тонкую белую ниточку шрама, которую при желании можно будет и вовсе убрать и вздохнула. А потом плечи как-то сами опустились, ведь на них легла тяжесть воспоминаний. То, как я поступила с Максом и Харви. Чувствовала себя последней дрянью! Решила, что обязательно объяснюсь с фетом Ронхарским. Извинюсь перед ним. А с Харви… Нас больше нет. И это нужно принять. Не знаю, как унять боль и пустоту в сердце, но… Хотя, почему? Фет Сайонелл наверняка сможет хоть немного поднять мне настроение! У него на все случаи жизни есть подсказки. А, может, он и сам поймет, что все это я сделала не по доброй воле? Рассказать я не могу из-за приказа, но ведь он проницательный. Настолько, что порой кажется, одна из его искр — чтение мыслей.

Тана и Альби не было, что не удивительно — в такое время они должны быть на уроках. Я отписалась им, что пришла в себя, все хорошо, можно не волноваться, но ответа не получила. Странно.

К фету Сайонеллу шла, натыкаясь на встревоженные взгляды коллег. Даже Марта, завидев меня, сделала вид, что не заметила, а потом и вовсе сменила траекторию движения и скрылась обратно в палате. Странные все какие-то.

— А где Лоби? — спросила у Греты — новенькой поломойщицы. Она одна из немногих нормально со мной общалась.

— Так… совещание у нее. Весь старший персонал там, — она как-то странно вздохнула. — Как ты?

— Я же была в надежных руках! Все хорошо.

— Ага.

Сказала, а сама глаза опустила, а потом и вовсе спиной повернулась, продолжая намывать полы. В больнице, кстати, роботов не используют. Полы моют по старинке, ручками.

Решила, что эти самые ручки неплохо наполнить чем-нибудь вкусненьким. Дедушка наверняка за меня переволновался, положена вкусняшка! Быстренько сбегала на первый этаж в любимую кофейню, взяла два больших горячих шоколада с взбитыми сливками и зефиром. Улыбаясь, как новенький волар, постучалась в палату, но мне не открыли. Ладно, я же внучка, что я там не видела?

— Угадайте, что у меня тут?

Но в ответ тишина. Я опустила стаканчики, а затем у меня самой все опустилось. Постель фета Сайонелла была разобрана. То есть совсем. Голый матрас, голая подушка. Рядом стояла телепатоколяска. В тумбочке не было вещей. Только поверх матраса лежал альбом с фотографиями, который я ему подарила.

Фет Барский, вопреки обыкновению, не развлекался. Телепатовизор безмолвствовал, а сам мужчина тяжело дышал. Я отставила стаканы, проверила его показатели, добавила кислорода и немного увеличила дозу обезболивающего. Мне это дозволялось. Аппараты все равно не дадут сделать ничего критичного. В случае такого вмешательства сразу сработает сигнализация, и сигнал будет направлен на планшет Лоби и лечащего врача, которые либо подтвердят действие медсестры, либо запретят его. Дыхание фета Барского выровнялось, а я развернулась к разобранной постели и подошла ближе. Взяла альбом, села на матрас.

Приподняла корочку, рассматривая наши семейные фотографии. Я на руках у мамы, мы с Альби и Таном верхом на отце. А вот мы все вместе в парке развлечений, а снимает нас турист, который на языке девятого дистрикта вообще ничего не понимал, но все равно помог нам. Открыла последнюю страницу и замерла. На ней то самое фото, которое я сделала в тот день, когда Оуэн признался, что он мой дедушка. Мы щелкнулись на мой планшет, прижавшись щеками и улыбаясь, словно два сияющих солнца. Провела ладошкой по этой фотографии и сердце дрогнуло.

— Ландрин, ты пришла в себя! — в комнату заглянула Лоби. На ней лица не было. — Прости, я была на совещании. Как узнала, сразу…

— Да ничего страшного, — улыбнулась я.

— Тебе уже сказали?

Я понимала, о чем она. Понимала, но не принимала.

— Нет, — не хотела этого слышать. Улыбнулась снова. — Он на процедурах? Я подожду, пока вернется.

— Но, Ланни…

— Я подожду, Лоби. Сколько потребуется.

Подруга понятливо кивнула, передала мне плотный конверт, затем молча вышла и закрыла двери. А потом полдня отгоняла Марту и других сестер и санитарок, чтобы не трогали меня. Фет Барский не включал телепатовизор и не подавал признаков жизни, а я сидела, с идеально прямой спиной, и ждала, что вот-вот откроется дверь и въедет он. Улыбнется, а потом посмотрит сурово и скажет… Ну, что ты сидишь с таким лицом, Александрин? Воспитанные девушки с такими лицами не сидят! Неважно что. Главное, скажет! Но дверь не открывалась.

Мне пришлось признать, что больше она не откроется. Фет Сайонелл не вернется. И мне пришлось опустить взгляд на конверт из плотной бумаги, на котором остались круглые сырые отметины от моих вспотевших ладошек. Разорвала желтоватую бумагу, извлекла листок и мое сердце остановилось.

«Дорогая Александрин. Моя милая, трудолюбивая девочка, добрая и великодушная внучка. Если ты читаешь это письмо, значит, пришло мое время. Время, чтобы рассказать тебе правду, если я еще не решился и не сделал это. Не зная, когда судьба заберет меня, я пишу тебе ежедневно. Пишу, чтобы ты знала, мне не было легко понять и принять, как жестоко я обошелся с тобой, с Астанаром и Альбертиной. Пишу, чтобы ты осознала — мой последний путь был невообразимо трудным, но я проходил его с достоинством, потому что знал, передо мной самая важная в жизни цель — заслужить прощение внуков. Я не знаю, сможешь ли ты однажды простить меня, даже не смею на это надеяться, но поверь, если хранить в душе зло, оно в первую очередь отравит тебя. Возможно, поэтому я заболел. Зло моей души, черной, жестокой, бессердечной, отравило тело, превратило в немощного старика. Конечно, ты можешь подумать, что перед смертью просто быть добрым. Но это не так. Когда понимаешь, что твои дни сочтены, остается два пути: потратить время впустую, цепляясь за жизнь, в тщетных поисках несуществующего лекарства или закончить земные дела, исправить совершенные ошибки, пусть это и будет тяжело, пусть это и причинит боль. И я решил, что хватит прятаться. Пора восстановить справедливость. А справедливость в том, что вы — часть рода Сайонелл, рода правящих пятого дистрикта, и не должны побираться как нищие. Вы должны жить достойно, получить блестящее образование, построить великолепную карьеру и обрести любовь. Настоящую. Живую. А не навязанную кем-то. Именно в этом я и постараюсь тебе помочь, а что из этого выйдет — не знаю…»

Я откладывала прочитанные листки один за другим. На них капали мои слезы, от чего ровные строки расползались чернильными пятнами. Читала о каждом нашем дне, проведенном вместе. О том, как фет Сайонелл впервые меня увидел, как испугался и даже хотел улететь обратно, как был сражен моей добротой и трудолюбием, как был счастлив узнать Тана и Альби.

Взяв последний лист, я уже откровенно рыдала, громко всхлипывая и размазывая слезы рукавом жакета, подаренного Оуэном.

«Сегодня, глядя, как ты лежишь в коконе, едва живая, но такая спокойная, я понял, что потерял самое важное. Я потерял время с вами! Ваше детство, когда вы так нуждались в любви, внимании и заботе. Я смотрел, как ты спишь, и понимал, что ты не можешь позволить мужчине любить себя из-за моих ошибок. Но Александрин, пойми, что они именно мои! Только мои! Ты великолепная женщина. Незаслуженно рано повзрослевшая, которая тащила на своих еще детских плечах семью и успешно с этим справилась! Не нужно скептически морщить носик и хмыкать», — я усмехнулась сквозь слезы, как хорошо он меня изучил! — «Это так. Тан простит меня, я знаю. Он весь в отца: волевой, упертый, все переживает глубоко внутри. Альбертина, как и ты — вся в мать. Добрая и великодушная. Вы замечательные ребята. Ты часто повторяешь, что не заслужила их, не заслужила любви, но это не так. Единственный, кто не заслуживает вас и вашего прощения — это я.

Чувствую, что угасаю, а потому сегодня напишу самое важное. Твой танец поразил меня до глубины души, а история Эллы и Питера заиграла новыми красками, напомнила мне вашу историю с Харви. Александрин, я знаю, что между вами произошло, фету Дорскому пришлось рассказать мне. Под приказом. А потому скажу тебе две вещи и, надеюсь, ты их очень четко поймешь и усвоишь: Харви любит тебя так, как не полюбит больше никто; второе — за свою любовь нужно бороться. До конца! То, что ты сказала ему — не может быть сказано от чистого сердца. Я знаю тебя. Либо тебя шантажировали чем-то, либо приказали так сказать. Скорее всего, я не успею тебе рассказать об этом лично, потому напишу. В первом случае, доверься своему мужчине. Поделись с ним своими страхами. Поверь, Харви справится со всеми угрозами. Если же тебе приказали, воспользуйся искрой! Жалею, что так мало времени было отпущено нам с тобой. Я бы научил. Показал бы, но не успею.

Дар разжигающего искру уникален тем, что ты способна как разжечь ее, так и выжечь. Это первое. Второе — ты можешь выжечь не только чью-то искру, но и ее последствия. Будь то наложенная иллюзия на палочку Киссенджера или приказ, отданный твоему сознанию. Это требует воли, это требует усердия, но это возможно. Следует очистить свой разум, осознать внутри себя чужеродный блок: это может ощущаться как что-то сырое или темное, холодное или жалящее. Это может прийти в виде образа, запаха, видения. У каждого по-своему. Твой отец ощущал лед приказа и растапливал его. Я многажды пытался приказывать ему, но раз за разом он успешно ломал мои приказы. Сначала с огромным трудом, а затем так, словно я и не приказывал вовсе. У тебя получится. Помни о том, для чего ты это делаешь, и это придаст тебе сил.

Как много я еще хочу сказать. Как мало могу написать. Руки совсем не чувствуют, а телепатические силы на написание уже иссякают. Все, что я имел, я отдаю вам, Александрин. С тобой свяжется нотариус. Не противься ничему. Это ничтожно малая плата за отобранное детство. Это ничто по сравнению с вашей утратой.

Пожалуйста, не плачь сейчас. Твоих слез я не заслужил. Помнишь? Смерть — это только начало!

Я люблю тебя.

P.S. Передай мои извинения Антуану.

Твой дедушка».

11

Листок выпал из моих ослабших рук и, уткнувшись лицом в подушку, я зарыдала. Мое сердце разбилось на множество осколков. Моя душа умерла внутри. Это неправильно! Так не должно быть! Он не мог умереть!

Я поднялась и принялась колотить кулаками подушку, швырнула ее на пол, пнула телепатоколяску, опрокинула стулья, схватила со столика горячий шоколад и запустила в стену. Только наблюдая, как лениво ползут по светлым обоям коричневые разводы, тяжело дыша, я поняла, что гнев ничего не изменит. Пискнули датчики фета Барского — разнервничался. Я исправила последствия своей истерики и извинилась, словно он мог понять. Хотя, видимо мог. Но из-за болезни смотрел стеклянными глазами в померкший экран телепатовизора и улыбался. Болезнь Торкинсона. Улыбчивая убийца. Чтоб ей пусто было неизлечимой!

Чем дольше я смотрела на улыбку фета Барского, тем больше понимала, что хочу запомнить Оуэна таким. Счастливым. Но как же я боялась его увидеть!

Вышла из палаты, не понимая, где нахожусь и что происходит. Лоби стояла под дверью. Не знаю, как давно, но в нужный момент оказалась рядом. Взяла меня под руку и молча повела. Это хорошо, потому что я понятия не имела, что следует делать.

— Тан и Альби там…

Эмоции пока дремали. Осознание еще не пришло. Лишь безмолвные слезы обожгли глаза. Так сильно, что пришлось зажмуриться. Распахнула ресницы, позволив соленым каплям скользнуть вниз. Я не чувствовала ног, просто шла в комнату, где фет Сайонелл встретит вечность.

Альберта, заметив меня, тут же бросилась ко мне на шею, рыдая в голос. Тан стоял внешне спокойный, с идеально прямой спиной и смотрел перед собой. Его глаза едва заметно блестели. Вот только он ни за что не надел бы сшитый на заказ костюм, не найдись в его сердце силы, чтобы простить деда.

— Фетрой Марк Гай прибудет через час, — озвучила Лоби. — Фет Сайонелл подписал отказ от поддержания жизни искусственно, но до распоряжения фетроя мы ввели его в глубокий стазис.

В таком люди могут лежать годами. Но он требует колоссального количества энергии.

— У меня четкие распоряжения. Подготовить его к последнему путешествию должна ты, Ланни, — подруга положила ладошку мне на плечо и мягко сжала. Я кивнула. Потому что сама хотела это сделать. Так будет правильно.

— Оставьте нас, пожалуйста.

Вскоре все вышли, и в светлой комнате прощания стало необычно тихо.

Он лежал на столе в больничной пижаме и улыбался. Его любимый деловой костюм, тот, что был сшит на заказ и в котором он ходил на балет, висел рядом на подставке. Я молча, в полной тишине постояла несколько минут, просто наслаждаясь счастливой улыбкой на худых губах. Моя фея-крестная. Мой свет. Моя надежда. Мой дедушка.

Бережно сняла с плечиков костюм.

— Запомни, Александрин, костюм — лицо мужчины. Когда у тебя появится мужчина, уверен, это будет достойный молодой человек, передай ему эти слова. У вас может не быть много одежды, но хороший костюм, сшитый на заказ, должен быть всегда. Носить его следует с достоинством, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Поверь, это поможет стать успешней. Внешний вид сильно влияет на внутренний настрой. А от внутреннего настроя зависит все остальное!

Прижала к сердцу пиджак и отложила в сторону. Сняла мягкую белоснежную рубашку, которая едва уловимо пахла бергамотом.

— Моя жена всегда смотрела на меня с теплотой и любовью, застегивая пуговицы. И делала она это каждое утро. Как сейчас помню ее последний взгляд… Мы не можем быть готовы к смерти, Александрин. Потому должны дышать жизнью полной грудью. Пить любовь дорогих нас людей и дарить ее в ответ!

— Сейчас я смотрю на вас с теплотой и любовью, — прошептала сквозь слезы, застегивая на груди Оуэна перламутровые пуговички. — С любовью, которую вы заслужили. Я не знала другого дедушки. Но тот, которого узнала, любви достоин. Мы оба ее достойны!

— Галстук — исключительно женская работа. Одного взгляда на мужчину достаточно, чтобы понять, есть ли у него женщина.

— Разве?

— Женские руки завязывают узел по-особому. Мягче, нежнее. Это не объяснить механически. Это только почувствовать сердцем… Иди сюда, я научу тебя, чтобы потом, когда у тебя появится любимый мужчина, ты помогала ему в этом.

— Вы тоже мой любимый мужчина, — шелковый галстук скользнул по вороту белоснежной рубашки. — И я с большим удовольствием помогу вам в этом.

Аккуратно завязала узел, расправила ткань, пригладила, улыбаясь сквозь слезы. Не могу поверить. Просто не могу. Все это казалось каким-то дурным сном. Он лежал румяный, одетый в костюм, словно задремал. Казалось, сейчас его веки дрогнут, поднимутся, и он посмотрит на меня строго. «Я же просил не плакать, Александрин!». А я кинусь ему на шею, и сердце будет стучать быстро-быстро, не в силах поверить, что все это оказалось неправдой.

Но его веки не поднимались. И мне следовало это принять.

Я молча сидела какое-то время, пытаясь смириться с новой реальностью, но не смирялось. А затем из коридора послышалась ругань. Я выглянула и наткнулась на любопытнейшую картину: Лоби и Альби обороняют дверь, а Тан скалой стоит перед фетом Дорским и не дает ему пройти.

— Что случилось?

— Это срочно. Вас вызывает Ред Кайли Майнхатстофф, — сообщил Дорский.

И планшет мне протянул. Мой, между прочим. И почему фет Дорский знает, где мой планшет, а я нет?

— Глава Лисмен Эколоджик?

— Временный управляющий, — поправил он, продолжая держать планшет.

— Фета Сайонелл, прошу, дайте мне пару минут, я сам все объясню.

— О! Так он на линии, — я прошла мимо ребят и приняла планшет. — Я поговорю с ним.

Взяла и снова скрылась в комнате для прощаний. Устроилась в белоснежном кресле, рядом с кушеткой, на которой лежал Оуэн, и слабо улыбнулась в камеру:

- Здравствуйте. Извините, что так получилось. Чем я могу вам помочь?

— Прошу прощения, что звоню в такой момент…

— Да ничего страшного, — в этот раз улыбнулась куда охотней, чем очень удивила собеседника.

— Фет Сайонелл поставил вас в известность на счет правопреемства и нашего текущего проекта с восстановлением пустыни?

— Э-э…

— Плохо, — выдохнул мужчина. — Я сейчас кратко, очень кратко введу вас в курс дела, потому что в данную минуту за этой дверью триста великородных из Конгресса очень ждут моего решения, которое без вас я принять не имею права.

— Э-э…

Да. Это самая умная мысль, что пришла мне в голову.

— Фет Сайонелл некоторое время назад выкупил Лисмен Эколоджик. После его смерти наследницей компании являетесь вы. Формально, у меня карт-бланш на принятие решений, но наиболее важные по уставу следует согласовывать с владельцем контрольного пакета акций. Так вот сейчас решается судьба нашего главного проекта по освоению пустыни. Как вы знаете, человечество — вирус, заразивший экологическую систему земли, и два тысячелетия назад мы нанесли сокрушительный удар по ее иммунной системе. По сути, можно сказать, мы убили землю. Ученые, как один, твердят, что ничего вернуть нельзя и нам остается ютиться в рамках дистриктов. Но наши исследователи из Лисмен Эколоджик уверены, что можно осуществить перезапуск иммунной системы планеты, чтобы она сама справилась с неизлечимой болезнью — губительными ветрами. Наша планета — удивительный организм. Мы имеем здоровые семена почти всех цветов, трав и растений. Все, что нам остается — нажать кнопку перезагрузки. Мы планируем действовать в три этапа: высадить зеленое кольцо прямо на границе с куполом, переработать песок за куполом в землю на протяжении нескольких километров, увлажнять и ухаживать, по мере возможности, за первыми живыми растениями пустыни. Мы дадим возможность природе сделать свое дело естественным образом. По нашим прогнозам через десять лет произойдет адаптация, и пустыня начнет восстанавливаться. Еще через сотню лет нам вовсе не понадобятся защитные барьеры.

— А аркхи? Пустынные мертвоеды? Другие монстры?

— Они — порождение среды обитания, подстроившиеся под изменившиеся условия. Если условия снова изменятся, то монстры попросту вымрут. А мы им в этом поможем.

— Гениально. Вот только… при чем тут я? И при чем тут Конгресс?

— Фет Сайонелл настаивал на том, чтобы проект финансировался наполовину нами, наполовину дистриктом, а засаженные территории были доступны всем жителям. Конгресс согласен, с одним условием — платный вход в зеленую зону. Они не готовы снабжать кольцо телепатической энергией, а наших ресурсов для этого не хватит.

— Какую плату они предлагают?

— Сто с пустышек, десять с искристых и одна единица с великородных.

Я усмехнулась:

— Исключено. Со всех по десять.

— Со всех… Но… Великородные не станут платить по десять единиц за то, чтобы посетить парк.

— Тем лучше для парка! И его посетителей, — я нагло улыбнулась, втайне радуясь, что хоть где-то могу нагнуть этих великородных. Нечестно, что свежий воздух, ягоды и грибы будут доступны лишь тем, у кого искра сильная.

— Вы в этом уверены?

— Скажите, на сегодняшний день, кроме Лисмен Эколоджик, кто-то еще способен реализовать этот проект?

— Никто, фета Сайонелл.

— Тогда и вопрос закрыт. Со всех по десять и никак иначе. Если для великомордых… в смысле, великородных это много — пусть уменьшают, но одинаково для всех!

— Я вас понял, — Ред Кайли улыбнулся. — Буду рад с вами работать, фета Сайонелл.

Пожала плечами и, отложив планшет, удовлетворенно вздохнула. А затем увидела фета Сайонелла, и реальность навалилась на меня могильной плитой.

Значит, я теперь наследница дедушкиной империи? И книги по бизнесу мне необходимы, чтобы эту империю не разбазарить? Смех и только! Я мамино кафе уберечь не смогла, как мне уберечь целую гигантскую компанию, у которой, судя по графикам Ликвид Сторидж, дела не ахти? Впрочем, если мы займемся зеленым кольцом, дела явно пойдут в гору.

— А вы проницательный человек, Оуэн! Наверняка все на десять шагов вперед просчитали, когда акции покупали!

Я посидела еще какое-то время, просто разглядывая улыбающееся лицо дедушки, а потом вспомнила строки из его письма. О том, на что способна моя сила. Чувствуя себя более уверенной в присутствии фета Сайонелла, в котором еще теплилась жизнь, просто глубоко-глубоко, там, за стазисом, решила попробовать сбросить с себя приказ Зейды. В конце концов, Оуэн прав. За любовь надо бороться. И я никогда себя не прощу, если сдамся без боя.

И я пыталась.

Правда пыталась…

А потом приехал Марк Гай. Мы познакомились, и он мне понравился. Как и дед — открытый, непосредственный, честный. Только силой от него разило неимоверно, разве что воздух не вибрировал. Оказалось, что фетрой Сайонелл приехал не только на ритуал сожжения, но и на поединок. Поединки общемирового масштаба, связанные с захватом власти другими дистриктами, судит всегда собрание фетроев. Главы всех дистриктов будут присутствовать на казни Харви. Сегодня вечером. Сегодня… И я должна там быть!

Мы собрались в третьей кремационной. Долго спорили с Марком Гаем. Я настаивала, я просила, я умоляла не кремировать Оуэна, оставить, как и фета Барского, жить на аппаратах, сколько позволит его организм, но фетрой оказался непреклонен.

— Такова была воля моего дяди, Александрин. Я не могу пойти против нее.

— Все вы можете, вы же фетрой!

— Это не связано с моим статусом. Это связано с семейными узами и уважением. Ты поймешь. Со временем.

— Никогда. Я никогда этого не пойму!

Альби привезла мне то самое платье, в котором фет Сайонелл хотел меня видеть на своих похоронах. Я не сразу смогла надеть его, а надев, даже до конца не понимала, что происходит. Даже когда в печи трещал огонь, а присутствующих, несмотря на то, что мы стояли за стеклянной перегородкой, обдало жаром, не понимала. Смотрела на фета Сайонелла, такого живого, и не понимала, как можно сунуть его туда? Как можно превратить в пепел того, кто еще жив? Его же только разбудить надо, как следует. Перезагрузить, так сказать…

Перезагрузить.

По телу пробежали мурашки от возможного предположения.

Перезагрузка!

Ред Кайли думает, что после полного уничтожения иммунной системы земли ее можно перезагрузить, засадив здоровыми растениями и дать им сделать свое дело. Что это поможет восстановить нашу планету. Целую планету! А что, если… Пробовал ли кто-нибудь так с людьми?

Огонь уже коснулся волос Оуэна, когда я закричала:

— Остановитесь! — я кинулась к перегородке, но фетрой Сайонелл легко перехватил одной рукой и удержал меня. — Стойте! Пожалуйста, стойте, не надо! Я знаю, как ему помочь!

— Ему уже не помочь, Александрин. Просто смиритесь. Все кончено.

— Я знаю, правда! Правда!

Фетрой поднял ладонь, и распорядитель крематория остановил каталку, сбил огонь с волос фета Сайонелла, закрыл печь, ожидая нашего решения.

— Говори.

— Я не доктор, но фет Майнхатстофф натолкнул меня на мысль. Что если перезапустить иммунную и нервную системы фета Сайонелла? Это поможет победить болезнь Торкинсона?

— Не понимаю, — Марк Гай сдвинул брови и посмотрел на Лоби.

— Болезнь Торкинсона — вирус, который умирает при температуре ниже ста градусов и выше двухсот. Боюсь, Ланни, то, что ты предлагаешь, неосуществимо.

— Нужно убить вирус и сделать перезагрузку его организма!

— Это убьет самого фета Сайонелла, — она в этом ничуть не сомневалась, но почему-то у меня теплилась надежда.

— Какая разница, если его все равно собираются сжечь? Почему нельзя сперва попробовать? Заморозить? Если сделать это в стазисе…

— Тогда и болезнь погрузится в стазис.

— Ну, можно же что-то придумать! Я уверенна, что можно!

— Я свяжусь с лечащим врачом Оуэна для получения консультации. Если есть хоть малая надежда, что слова Александрин могут обрести плоть, мы это опробуем.

Доктор ответил не сразу и это, пожалуй, были самые долгие минуты ожидания в моей жизни. Даже сердце разболелось. Ребята обнимали меня, даря молчаливую поддержку, хотя это я их должна была поддерживать. Но куда мне?

Наконец, доктор ответил, внимательно выслушал мои сбивчивые рассуждения, затем нахмурил брови и задумался.

— Перезапуск иммунной и нервной систем, говорите… Даже не знаю. Прежде на болезнь Торкинсона с такой позиции не смотрели. Если мы возьмем стволовые клетки, пропустим через фильтры Элгенджера, сделаем смыв лимфоцитов, выжжем лейкоциты, полное переливание крови с проморозкой, затем… Есть меньше пяти процентов, что все сработает и огромная вероятность, что болезнь разовьется заново в ближайшие несколько лет. Но, даже в том случае, если предложенный вами метод сработает, фет Сайонелл может остаться растением. Мы не знаем, как все это отразится на мозге и других органах.

— Значит, пять процентов на успех все же есть? — по-деловому спросил Марк Гай.

— Даже меньше пяти, но сами понимаете… На подготовку, проверку и испытание уйдут долгие месяцы, а то и годы. Вы продержите стазис так долго?

— Ни к чему. Вы просто приедете и поставите моего дядю на ноги.

И так уверенно он это сказал. Так спокойно и властно, что у меня даже мурашки пошли по коже.

— Слушаюсь, — ответил доктор и отключился.

— Что ж, Александрин. Теперь я вижу, почему Оуэн так рвался познакомиться с тобой. Возможно, ты станешь той волшебницей, что вернет его к жизни. Отмените все, переведите фета Сайонелла в лучшую палату, обеспечьте круглосуточный уход. Если понадобится обновить стазис — немедленно вызывайте меня, — отдал распоряжения Лоби. — Соберите консилиум из ваших лучших врачей. Бюджет неограничен. К утру я хочу видеть план, основанный на концепции Александрин о том, как вернуть фета Сайонелла к жизни.

— Хорошо, — согласно кивнула Лоби и, подарив мне робкую улыбку, побежала исполнять поручение.

Жив.

Он пока жив!

— Я буду бороться за вас! Слышите? — остановила в коридоре каталку с Оуэном и сжала его прохладную ладонь. — Так просто вы от меня не отделаетесь. Аллевойские своих в беде не бросают, а вы, фет Сайонелл, не в беде. Вы в заднице аркха! Но мы вас оттуда достанем! Непременно достанем! Обещаю!

И так мне хорошо на душе в этот момент стало, словно дедушка ожил. Хотя я понимала — рано радоваться. Вряд ли мне одной такой умной и красивой эта гениальная идея пришла. Впрочем, если ничего не получится, я хотя бы буду знать, что мы пытались.

— Марк Гай, а можно с вами поговорить? Наедине? — отважилась, когда каталка с дедушкой скрылась за поворотом.

Фетрой кивнул кому-то из своего сопровождения, и мы вернулись в палату для прощаний, которую я уже про себя окрестила палатой надежды. На самом деле, я много о чем хотела с ним поговорить. И об отце, и о фете Сайонелле, но самое важное было другое…

— Должен признаться, что у меня крайне мало времени. О чем ты хотела поговорить?

— На самом деле, много о чем. Но я начну с главного. Фет Сайонелл написал, что моему отцу удавалось сбросить с себя приказ великородного.

Марк Гай улыбнулся и огорошил:

— Мало того! Он и мои приказы сбрасывал играючи. Приказ великородного или правящего — отмахивался, как от мух.

— Как ему это удавалось?

Мне было важно это знать! Дедушка прав — за любовь нужно бороться. Чтобы это сделать — необходимо скинуть приказ Зейды и поговорить с Харви. И успеть нужно до поединка.

Фетрой Сайонелл нахмурился, посмотрел на меня внимательно и спросил:

— Кто отдал тебе приказ, Александрин?

Вопрос отозвался ледяной болью в голове. Молчала, потому что не могла ничего сказать.

— Понятно. Я не имею права помогать тебе избавиться от приказа, отданного правомерно. Но ведь он неправомерно был отдан, верно?

Снова я не в силах ни ответить, ни даже кивнуть. Просто смотрела на Марка Гая, как на последнюю надежду, позволяя ему сделать выводы. Ну должен же он догадаться! Фетрой все же, не мальчик с улицы.

— Правомерный приказ не заставляет скрывать, кто его отдал и сам факт приказа. Делаю вывод, что некто вновь нарушил установления девятого дистрикта и применил запрещенное воздействие к члену моей семьи. Смотри. Твой отец всегда говорил, что приказ — чужеродный элемент, который течет по его крови ледяной крошкой. В самом начале, он находил эту крошку и избавлялся от нее. Позднее ему удавалось ставить блок, который этот лед испепелял еще на подлете.

— Лед?

Я закрыла глаза, пытаясь нащупать внутри себя что-то холодное, но не нащупывалось.

— Кто отдал приказ, Александрин? — вновь спросил фетрой, и голову словно ледяным обручем скрутило. Я отчетливо ощущала, как шевелятся в голове инородные колючие элементы, поблескивают кристальные льдинки.

Вот она — чужеродная сила. Я представила свою искру, в виде теплого огненного шарика, который своими лучами превращает ледяное крошево в талую воду.

— Это… б-была… — слова давались тяжело, а дальше и вовсе не получалось. Приказ казался сильнее, стягивая мою волю стылыми оковами.

— Отлично. Ты действуешь в нужном направлении. Борись. Разрушающийся приказ способен к самовосстановлению. Нужно вырвать его с корнем. Уничтожить. Подумай о чем-то, ради чего стоит сбросить с себя ярмо чужой воли.

И я подумала о нем. О моем дыхании. Моей жизни. Моем свете. Самом добром, заботливом и сильном мужчине на планете. И чем больше я о нем думала, вспоминая о каждой минуте, проведенной вместе, о том чувстве — теплом, порой невозможно горячем, о безопасности и удивительной целостности, тем теплее становилось. Я не заметила, как по венам разлился самый настоящий огонь, а Марк Гай стал подозрительно тих.

— Что слу… чилось…

Распахнув глаза, я поняла, что комната залита золотым светом, который лился из меня, прорываясь сквозь кожу неисчислимым множеством тончайших золотистых лучей.

— Кто отдал тебе приказ, Александрин? — с улыбкой спросил Марк Гай и уже явно знал, что я смогу ответить.

В этот миг я ощущала чужую силу. Силу фетроя Сайонелла и она пугала! А еще мне казалось, что справа и слева за стенами огромные источники, словно спрятанные солнца, которые тянули ко мне свои лучи. Питали и насыщали. Отвечала я не своим голосом. Низким, сильным, властным:

— Фетесса Зейда Лоуренс заставила меня предать фетроя Хартмана и молчать об этом. Заставила, под угрозой убить Тана, Альби, фета Сайонелла и три тысячи гостей, что были в национальном театре оперы и балета. Она установила пузырьки с зарином и велела молчать. Молчать под приказом великородной!

Я выпалила на одном дыхании, а затем обмякла, мгновенно потеряв сознание и лишенная сил.

В себя пришла быстро. Во всяком случае, очнулась в той же комнате, а стрелки на часах сдвинулись лишь на полчаса. Стрелки, возможно, и на полчаса, а разум мой, видимо, лет на пятнадцать точно, потому что передо мной на корточках сидел отец и, глядя на меня, улыбался. Я разглядывала постаревшее и похудевшее лицо с мешками под глазами и поверить не могла.

— Папа?

12

— Ты попыталась выпить мою искру, пришлось лишить тебя чувств, прошу прощения, — извинился фетрой Сайонелл, но мне плевать было, что он там сделал. Передо мной папа сидел!

— Я умерла?

Отцовское лицо посветлело, а в васильковых глазах затеплились медовые угольки. Как в детстве…

— Вы его тоже видите? — спросила неуверенно и очень-очень тихо, когда отец обнял меня и, что совсем невероятно, заплакал. У меня самой сердце дрогнуло, а на глаза набежали слезы. Кажется, от горя у меня поехала крыша.

— Вижу, Александрин. Твой отец жив. И был жив все это время.

Фетрой стоял возле окна и смотрел куда-то вдаль, от чего его спокойное красивое лицо казалось необыкновенно светлым. Или подлым?

— Жив? — удивилась я, принимая сидячее положение и жадно разглядывая папу, который устроился рядом и сжимал мои ладони.

— Моя девочка! Мой маленький солнечный зайчик! Такая большая, совсем взрослая уже!

Папа! Только он всегда звал меня солнечным зайчиком. Я смотрела на него, не то с ужасом, не то с восторгом и не могла осознать собственных чувств. Он жив? Но где тогда был все это время? Неужели дедушка меня обманывал? Почему фетрой Марк Гай молчал?

— Но… папа? Как это возможно?

— Я не погиб в воларокатастрофе, Ланни. Меня похитили и удерживали в тюрьме, на нейтральных землях, в пустыне.

— Похитили? Кто? Зачем? Ничего не понимаю…

— Ради искры. Ради крови. Это были фетрои девятого дистрикта, дорогая.

— Фетрои? — возмутилась и даже вскочила. Харви не может быть в этом замешан! Нет, я отказываюсь в это верить. — Что ты такое говоришь? Харви не мог!

— Я видел их. Кайла, Самуила, Сэймира, — он тяжело опустил голову и вытер лицо ладонями. — Это был настоящий ад. Не верю, что все закончилось!

— Еще не все, — поспешил разочаровать фетрой Сайонелл. — Александрин, о том, что ваш отец жив, никто не должен знать.

— Но Тан и…

— Никто! — жестко оборвал правящий. — Если хочешь, чтобы твой отец остался жив. Фетрои вашего дистрикта устроили настоящую лабораторию по добыче крови разжигающих, снабжали ею великородных не только девятого, но также четырнадцатого и пятого дистриктов. Сейчас мы выясняем, кто в том участвует. И нет. Имени Харви в списке подозреваемых не числится, — я с облегчением вздохнула. — Именно благодаря ему нам удалось обнаружить и спасти твоего отца, братьев и сестер.

— Ко… кого? — я перевела непонимающий взгляд на папу, на чьем лице отобразились невозможные муки.

— Детей с искрой разжигающих. Шесть мальчиков и четыре девочки.

— Ничего не понимаю, — я с ужасом переваривала услышанную информацию.

— Мы немедленно возвращаемся в пятый дистрикт, — произнес отец, протягивая ко мне руки и показывая исколотые иглами вены. Не вены, а нечто черно-синее, покрытое многочисленными синяками. Я закусила губу и погладила его израненную кожу. Бедный папа… Мой папочка! Что ему пришлось вытерпеть!

— Когда они узнают, что ты моя дочь…

— Они знают, что у меня искра разжигающей. Харви знает, остальные, уверена, тоже.

— Тогда медлить нельзя. Пусть Астанар и Альберта соберутся и мы…

— Я не сбегу, папа. Я не смогу.

— Не сможешь? — изумился он. — Что значит, не сможешь? Насколько знаю, завтра девятый дистрикт перейдет под владычество тор-ана. Это злой и беспощадный человек, Ланни. Мы должны бежать. Членов семьи правящих выпустят. Пока коридор открыт мы…

— Я не сбегу из-за Харви.

— Что?

— Я люблю Харви Хартмана и не оставлю его одного.

Отец перевел потрясенный взгляд на Марка Гая, который, видимо, не был в курсе моих чувств и наших с фетроем личных отношений.

— И… Это взаимно?

— Он жениться на мне хочет!

Фетрой усмехнулся и вновь повернулся к окну.

— Правда хочет!

— Да кто ему позволит?

— А кто запретит? — я поднялась, не в силах сидеть.

Откуда-то из глубины поднималось немыслимое раздражение. Нет, чудесное воскрешение отца — это удивительно и невероятно, но я не могу отказаться от Харви! Не могу бросить все и сбежать. Не могла, когда это предлагал фет Сайонелл, и сейчас ничего не изменилось. Точнее, все изменилось и поэтому не могу.

— Нашу семью тор-ан в любом случае не тронет, Антуан. Александрин вся в тебя — гордая и упрямая. Тебе не удастся переубедить ее.

— Правда? — отец с надеждой посмотрел в мои глаза и даже сжал мои ладони, подзывая подойти. Шагнула ближе, обняла его, прижав отцовскую голову к своему животу и, поглаживая белоснежные волосы, прошептала:

— Не поступай с нами так же, как отец поступил с тобой. Пожалуйста.

Отец затих, а затем сильный мужчина заплакал. Никогда в жизни я не видела, чтобы он плакал. Мой папа всегда был для меня чем-то совершенным, сильным, гарантом безопасности и стабильности. До того, как бросил нас и исчез. Но в детстве мне казалось, что он может все и сами аркхи с пустынными мертвоедами бросятся прочь, увидев моего папу. Жизнь показала, что он обычный человек, который не смог защитить себя и собственные чувства.

Я присела на корточки и заглянула в его глаза, стерла скатившиеся по щекам капли и произнесла:

— Я. Его. Люблю. Так же, как ты любил маму.

— Ланни, его сегодня убьют, ты это понимаешь?

— Значит, мы погибнем вместе. Потому что я не позволю ему находиться там в одиночку!

— Я не могу потерять тебя, дорогая. Не могу, когда только обрел вновь!

— Если ты помешаешь мне, я тебя никогда не прощу!

Мы молчали, глядя друг другу в глаза. И оба мы смотрели с мольбой. Он умолял меня оставить любимого, я умоляла не повторять ошибки фета Сайонелла. Ошибки, разрушившей столько жизней. Ведь не заставь Оуэн вернуться моего папу в пятый дистрикт, возможно, он не стал бы жертвой этого чудовищного преступления с кровью!

- Ты умеешь выставлять щит?

— Что? — не поняла, о чем он говорит.

— Щит, Ланни! Поединок строится из ударов и нападений. Своим телом ты Хартмана не защитишь. Но вот щитом, учитывая твою искру… Возможно.

И он принял мой выбор, хотя я видела, как ему больно было учить меня защищаться. Учить, зная, что отпускает на верную гибель. Фетрой и папа помогали мне, подсказывали, и очень скоро мне удалось создать вокруг себя плотную мерцающую золотом пленку, которая легко выдержала удар фетроя Сайонелла. Правда, он разгромил при этом палату, но, думаю, Лоби не станет сильно ругаться…

А потом мы с папой просто разговаривали. Обо всем. О нас, о детстве, об искре, о том, что в семье у нас их множество и дети получают, как правило, несколько. О том, что когда я воссияла золотом — пробудилась моя искра поглотителя. Искра, доминирующая у фетроя Марка Гая. А еще я узнала, что могу запросто использовать силу искры любого великородного. Это у меня от дедушки. В такие моменты начинаешь понимать, почему великородные так берегут чистоту крови. При смешивании великородного с пустышкой — теряется сила, бесследно исчезают искры. А сейчас количество разнообразных и настолько потрясающих возможностей во мне давали слабую, но надежду, что я смогу помочь Харви. Вот если бы папа появился раньше! Смог бы меня подготовить. Но времени нет. Поединок состоится через несколько часов.

А еще фетрой меня обрадовал, что после поединка в любом случае состоится разбирательство с фетессой Лоуренс. Это разбирательство не зависит от поединка и девятого дистрикта в принципе, поскольку это дело между пятым и четырнадцатым дистриктами.

— Использование приказа без правомерных оснований, шантаж, угроза убийством и применение особо опасных веществ… Зейде Лоуренс грозит страшное наказание, несмотря на статус фетессы. Точнее, из-за статуса фетессы ее будет судить трибунал из одиннадцати фетроев.

— Отелепатеть. А нельзя это сделать как-то по-тихому?

— Учитывая, кто ты? Нет, Александрин. Нельзя. Это удар по пятому дистрикту, это удар по мне. Это дело чести. Иначе каждый будет думать, словно имеет возможность не уважать международные соглашения, не подчиняться и нарушать запреты. Такое не прощают. Сейчас у тебя возьмут кровь на наличие в ней антидота к зарину, и я свяжусь со службой контроля и зачистки, чтобы проверили здание национального театра. Если яд все еще там — его нужно ликвидировать. Если нет — зафиксировать следы его присутствия. А тебе, дорогая, придется дать показания на суде. Ты к этому готова?

— Готова ли я наказать эту сца… эм… да. Готова. Очень готова.

У меня давно руки чесались поучить эту феточку манерам. А, если это можно сделать легально — вообще замечательно! Не нужна девятому дистрикту такая фетесса! Ни как невеста Сэймира, ни как ничья невеста. Не нужна и все тут!

Мы еще немного пообщались с отцом, а потом фетрой Сайонелл увел его куда-то, объяснив, что так нужно для его же безопасности. Я понимала, хотя хотелось побыть с ним подольше. Дольше чувствовать то самое ощущение, как в детстве: тепла, радости и спокойствия. Как же я могла ненавидеть его? Как только могла допустить мысль о том, что не нужна ему?

Я позвонила ребятам, узнать, как они себя чувствуют. Только обрели деда и сразу его потеряли, а теперь еще приходится скрывать, что папа жив. Мне не нравилось чувство вины, не нравилось скрытничать, но так было нужно…

— Эй, как вы? — слабо улыбнулась, глядя в грустные глаза ребят. Альби обнимала Пугало, который тоже почему-то грустил, пару раз тяжело вздохнул, а затем спрыгнул с колен сестренки и убежал куда-то.

— Хотели тебя о том же спросить.

— Фет Григорий доктор от Бога. Чувствую себя как новенькая!

Хотя, как оказалось, это так и есть. Я теперь процентов на тридцать Харви Хартман и только на семьдесят Ландрин Флер Аллевойская.

— Мы тоже… нормально, — вздохнула сестренка, бросив взгляд на брата. — Из-за поединка занятия и факультативы в школе отменили, а рейгверды довезли нас до дома и теперь не выпускают. Я хотела Пугало выгулять, но мне не дали…

— Потерпи, дорогая. Скоро все изменится. Обещаю, — на этот раз улыбнулась искренне. Жаль, что нельзя рассказать про отца. И… откуда рейгверды? — Тан…

— Вот только не начинай! Как ты могла его простить, а? На деньги повелась?

— Тан! — воскликнули мы с сестренкой.

— Да ну вас к аркху в зад, — выругался он и ушел, а Альби как всегда стала его оправдывать.

Это и хорошо. Мы семья, а значит должны стоять друг за друга, верить, любить и поддерживать. Даже когда невыносимо трудно, даже когда непередаваемо горько. В такие моменты — особенно. Терпение и прощение — вот основа семьи, вот женская доля и участь, ведь именно женщина, как всегда учила мама, держит семью. Именно она тот клей, что соединяет разные элементы в единый механизм.

На потухший экран я смотрела с горечью. Ни один ребенок не заслужил повзрослеть раньше времени, но судьба не выбирает. Кому-то она благоволит, отсыпая всех благ из золотой ложечки в тарелочку из костяного фарфора, а других засовывает туда, куда Тан нас послал, и даже без карты и фонарика. Видимо любопытно наблюдать, как мы оттуда выбираться будем. Но разве это жизнь? Блуждание во тьме без света и надежды?

Я стиснула зубы. Сейчас меня будто подвесили в воздухе и неизвестно, что произойдет в следующий миг. Возможно, головокружительный взлет, либо падение в кучу дерьма пустынных мертвоедов. Как бы то ни было, пора разгребать завалы и начать следует с разрушенных надежд. Балет. Фет Ронхарский…

На вызов он не ответил. На второй тоже. И даже на третий. Я написала тмс и, когда сидела в больничной столовой на сороковом этаже (Лоби заставила поесть) прислонившись спиной к стене, получила входящий вызов.

— Не понял. Ты сейчас должна быть в больничной койке, — с ходу начал он. А затем и вовсе припечатал меня неожиданным: — У нас постановка горит! Льюби пропала, дублерша у нее квелая, на репетиции с Сандрой уйдет время. Кто-то мне говорил об ответственности! Не вижу, Аллевойская. Не вижу! И где была твоя ответственность, когда ты на сцену с воспалением аппендицита полезла?

— Эм… Так… У меня дедушка умер.

Фет Ронхарский как-то сразу изменился и, сев на бархатное кресло, скомандовал:

— Перерыв десять минут.

Смотрел на меня. Долго так, с сочувствием, а когда стук пуантов по сцене затих, произнес негромко:

— Мне жаль, Ланни.

— Но я не теряю надежды его вернуть, — в ответ на удивление ответила сразу. — Долгая история. Я не очень поняла про Тильду…

— Она исчезла. Без предупреждения. Завтра выступление, а ее нет. На тмс не отвечает, на звонки тоже. Сколько тебе понадобится на реабилитацию?

— Макс, ты что же… возьмешь меня, после всего, что случилось?

— А что случилось? — как-то странно спросил он.

— Ну…

Подобная постановка вопроса меня завела в тупик. Поцелуи, объятия, танцы, ужин в Рэдкайл… Не знаю, как подобные вещи называет он, но мне казалось, что это зовется отношениями.

— Так, ты где была, когда я говорил, что разделяю работу и личную жизнь? Я их действительно разделяю. У меня нет к тебе претензий как к балерине. Более того, публике ты понравилась, движения знаешь. Да и как женщину я не могу тебя ни в чем винить. Ты не давала обещаний, я тоже. Мы попробовали, но ничего не вышло. На этом все.

— Вот так просто? — осторожно прощупала почву и получила в ответ добрую улыбку.

— Вот так просто. Мы отлично провели время, и я ни о чем не жалею. К тому же, благодаря тебе я снова могу танцевать и за одно это готов быть твоим преданным другом.

— Уау, — улыбка в ответ.

Признаться, я ждала чего-то в духе Таххира, с заламыванием рук, угрозами или обвинениями. Была готова даже к снисходительному: «так и быть, я тебя простил». Но нет. Ничего такого. И меня подобный вариант более чем устраивал. Макс был добр ко мне, и не хотелось бы отплатить ему обидой за эту доброту.

— Ну так что? Я жду ответ. Готова подписать договор?

— К вопросу об ответственности… Я смогу дать ответ только после поединка.

Макс понятливо кивнул.

— Что ж. Придется Сандре постараться усидеть на двух стульях! Два дня, Аллевойская. Незаменимых балерин нет, а вот незаменимые балетмейстеры — есть. Упустишь меня — не достигнешь высот. Все, мне пора.

— Спасибо тебе. За все спасибо.

— Я твой должник, Ланни. Береги себя.

Ну хоть какое-то утешение! Но ответить Максу я действительно ничего не могла. Разумеется, я хочу танцевать! Тем более сольная партия в «Блюз для двоих». Для такой, как я — это невероятная удача. Надеюсь, такая же невероятная удача улыбнется Харви на поединке, и у меня будет возможность вновь выйти на сцену.

Обхватив себя руками, посмотрела за окно. Макс планировал будущее, как и другие подданные. Воздушные трассы по-прежнему жили, наполненные снующими туда-сюда воларами и аэротренами, по земле все так же лениво плыли телепатобасы, семенили люди, разбредаясь по своим делам. Словно через несколько часов не решится их судьба. Словно поединок с тор-аном — это только между правящими и их не коснется. Но коснется. И еще как.

Вспомнить хотя бы историю. Тридцатый дистрикт, порабощенный одним из первых, долгие десятилетия жил, как ни в чем не бывало. Прежние правящие руководили им. Внешне, конечно. Единственная разница — все подданные платили повышенный сбор телепатоэнергии. А потом, в один совершенно не прекрасный день, все семьсот миллионов человек взяли и не проснулись. Из драконьих дистриктов поползли службы очистки, после чего у аркхов и пустынных мертвоедов в округе начался настоящий пир. Через десять лет в тридцатом дистрикте не осталось ни одного человека без эпикантуса. Ни единого. Вот так действуют драконы: подло, исподтишка. И я ждала этой самой подлости на поединке. А потому обязана там присутствовать!

Пиликнул планшет, выводя меня из раздумий и возвращая к остывшему чаю. Фет Майнхатстофф отписался, что отвлеченные предстоящим поединком Харви, члены Конгресса согласились на равную плату в десять единиц для всех. Но своей первой победе в качестве временного заместителя фета Сайонелла я радовалась не долго, потому что следом пришла тмс от Таххира. Да-да. От моего бывшего, который, вроде как, должен был отправиться к праотцам и сейчас, по словам Лоби, лежал в маленькой деревянной коробочке и ждал, когда за ним придет мама.

Я долго не решалась открыть сообщение, а когда открыла — отелепатела. До такой степени, что даже моргнуть не решалась, боясь, что картинка исчезнет. Передо мной открылась схема со множеством имен и пояснений, к которой прилагалась единственная фраза: «Если ты получила это, значит, от меня избавились». А дальше под заголовком: «Кровь разжигающих» вереница связанных стрелочками имен. Наверху четыре. Самуил зачеркнут, Харви обведен в круг и помечен знаком вопроса с подписью «приобщить, как будет готов». Ниже еще сотни три имен, мест, фирменных наименований. Здесь и станция по переливанию крови, куда Таххир раз в месяц водил меня на свидание, якобы это так романтично вместе сдать кровь для нуждающихся. Оказывается, кровь я сдавала для нуждающихся в дозе… Мерзость-то какая! Среди имен — множество знакомых. Видные политики, члены Конгресса, бизнесмены, общественные деятели, Зейда и даже Аландри. Откуда это у Таххира? Не сам же он составил?

То, что он где-то это стянул, стало очевидно на следующей странице. Таххир никогда не спрашивал меня об отце, тем не менее, там красовалось его имя, имя его детей. Множества детей. С именами матерей. И одно из имен попросту выбило почву у меня из-под ног. Фетесса Зейда Лоуренс.

— Да вы издеваетесь? Если это шутка, то какая-то не смешная. Вот вообще не смешная…

Фетесса Лоуренс не может носить ребенка моего отца! Ведь не может же?

13

Я решила немедленно поделиться этой информацией с Марком Гаем, но оказалось, что он, вместе с Лоби и Григорием на совещании. Прибыли доктора, которые брали у фета Сайонелла многочисленные анализы, потому к дедушке меня не пустили тоже.

Фет Дорский сообщил, что Марк Гай освободится через двадцать минут, и мы все вместе полетим в Аклуа Плейз. Разумеется, никто не стал меня убеждать туда не лететь. Все понимали, что это тщетно. А тратить сейчас время на пустые разговоры мы не могли себе позволить.

Воспользовавшись возможностью, я навестила больных, ко многим из которых уже привыкла. Проведала и фета Барского, который на вопрос «как дела» включил мне новости, в которых Аландри беседовала с какими-то экспертами по поводу шансов Харви на победу. Эксперты не верили, Аландри тоже, но при этом все выражали надежду, что тор-ан с нашим-то дистриктом совершенно точно поступит иначе, чем с другими. Ага, напугай енота печенькой, отучи пустынного мертвоеда питаться падалью… Нас ждет именно такая же участь, если Харви не надерет задницу незваному гостю.

Фетрой Сайонелл освободился, и летели мы на дипломатическом воларе, по верхней линии, с ветерком. По дороге я успела поделиться сообщением, что прислал Таххир или кто-то по его просьбе. Марк Гай пообещал разобраться и провел меня в здание, не дав службе контроля и пальцем меня коснуться. Впрочем, одного выражения лица фета Дорского хватило, чтобы мужик лицо-лопата из службы контроля прикинулся турникетом и даже не дышал в мою сторону.

— Все произойдет на последнем этаже. Сейчас мне нужно в комнату для совещаний, где мы обсудим с действующими фетроями детали поединка и выберем разводящего. Можешь проходить в зал и устраиваться.

Я кивнула, нервно улыбнулась и, когда фетрой Сайонелл скрылся из вида, повернулась к фету Дорскому. Мы стояли в полупустом огромном холле Аклуа Плейз, мрачном сейчас, хранящем страшное молчание, и я понимала — это мой последний шанс.

— Фет Дорский, где он?

Мужик смотрел, казалось, сквозь меня и молчал. Тогда я отважилась на отчаянный шаг — схватила его за плечи и со всей силы тряхнула. Мужик устоял, а я треснулась головой о его гарцанную грудь. Со стороны так вообще странно это мазохистское действие выглядело. Злобно растерла лоб и глянула на него.

— Ну что вам стоит? Убудет от вас? Я хочу всего лишь поговорить!

— Не наговорились в прошлый раз?

Ого! Так мы живые и даже язвить изволим?

— Я действовала под приказом Зейды, идиот вы непонятливый!

Фет Шкаф приподнял бровь.

— Да. И сказать об этом не могла, тоже из-за приказа. Другого!

К первой брови присоединилась вторая.

— Я избавилась от приказов и теперь хочу объяснить все Харви.

Думала — рот откроет, но нет. На это фет Дорский скептически усмехнулся и ответил, как отрезал:

— Избавились от приказов фетессы.

— Аркха вам в задницу! Я — разжигающая искру! Я и не такое могу!

И правда могу, мне папа рассказал и показал! К тому же, в моей груди стало не тепло, нет, там горячо стало. Как если бы я залпом выпила кружку чая, забыв, что там кипяток. А потом и вовсе невероятное: немногочисленные присутствующие в холле изменились. Вместо них я увидела разноцветные очертания, от слабо желтых до ярко-красных. Снова схватила фета Дорского и закричала:

— Отведите меня к нему, немедленно!

А потом на ладони свои посмотрела — они снова искрились золотым светом, я сама вся сияла, а фет Дорский напротив — бледен был как Венера в хмурую погоду.

— Идемте, — сказал негромко и по сторонам обернулся.

Моим световым шоу уже заинтересовалась служба контроля, от которой он меня постарался прикрыть своей широкой спиной. Остальные рейгверды тоже взялись вдруг из ниоткуда и так, в плотном кольце, в самом охраняемом здании дистрикта, я дошла до лифта. Словно здесь мне могло что-то угрожать. Или это они лифт от меня защищают?

Мне всегда казалось, что лифт в Аклуа Плейз какой-то неправильный. Сама башня из черного матового стекла сразу как бы намекала — ничего хорошего внутри нее не происходит. А вот лифт светлый, прозрачный, словно сияет. Двигается плавно, нежно, но при этом очень быстро. Шутка ли — столько этажей при плотном трафике! Ни зубов у лифта, ни хищного оскала, ни опасного скрипения. Неправильный он какой-то.

Нас выплюнуло на последнем этаже. Последнем — это если не считать сферы. Они вообще как бы к зданию не относятся, и подступиться к ним снизу невозможно. Длинный коридор хранил мрачное молчание. Ни единой живой души на протяжении всего нашего долгого пути. Если был кто не живой — он тоже ничем своего присутствия не выдал. Только уже ставший привычным стук военных сапог рейгвердов и бесшумная поступь фета Дорского, который в последнее время все время рядом со мной. Остановились мы возле широких серебристых дверей. Меня усадили на диванчик стального цвета и пояснили:

— Сейчас фетрой в процедурной, как и тор-ан проходит проверку. Я не могу сказать, сколько это продлится. Битва состоится через полтора часа.

— Хорошо, я подожду.

Он смотрел на меня тяжело. Очень тяжело. А затем спросил:

— Почему вы сразу не воспротивились приказу фетессы?

— Потому что тогда я не умела. Но я не сделала бы этого, даже если бы и умела, потому что она наполнила зрительный зал зарином. Один из пузырьков был у Гэллы. Я не знаю, сколько и где… Служба контроля оцепила театр. Надеюсь, им удастся обезвредить помещение. Думаете, мне легко было? — смотрел он так, словно думал о матче по лоу-фаю или, не знаю, о том, что забыл чайник дома выключить. Я махнула рукой и отвернулась.

— Принести вам чаю? — он спросил неожиданно мягко. Я посмотрела на главу своей личной охраны как на живого аркха и ответить на такой элементарный вопрос смогла далеко не сразу.

- Нет. Благодарю. Почему вы все еще охраняете меня?

Мужчина не ответил, но взгляд его неосознанно опустился к моему кольцу. Кольцу с гербом Харви, что все еще было на мне. Погладила подушечкой большого пальца гладкую теплую сферу, прозрачную сейчас и внутренне немного успокоилась.

Я ждала, ждала и ждала, сидя на мягком диванчике, теребя его обшивку и, наверняка бы проколупала в ней дырку, если бы не нашла более интересное занятие — гипнотизировать взглядом дверь. То ли у меня новая искра открылась, то ли совпало так, но вскоре после этого бессмысленного, в общем-то, занятия, створки разъехались в сторону, и я увидела… Да рейгвердские рожи я увидела и все. Харви стиснули так, словно не по пустому коридору поведут, а с боем через вражеское войско.

И вся эта конструкция двинулась в мою сторону. Я живо вскочила, хотя ноги от длительного сидения онемели, и перегородила собой дорогу этой черной военной махине. Махина не дрогнула, в отличие от Харви, который стиснул зубы, явно надеясь, что я струшу и отойду в сторону. Не струсила. Не отошла.

— Нам нужно поговорить, — заявила смело, косясь на приближающихся рейгвердов.

— Отойди, Александрин, — сухо, так, словно мы незнакомцы.

— И не подумаю!

Ну, я-то могла и не подумать, а вот первый из кольца охраны попросту взял и ручкой своей повел, чтобы меня в сторону отодвинуть.

— Руки убрал! — скомандовал фет Дорский и черное рейгвердово колесо как-то застопорилось. Одно дело меня переехать, другое дело — фета Шкафа. — Ей нужно с вами поговорить, фетрой Хартман.

Харви поднял ладонь, и ему позволили выйти из дружелюбного кокона охраны. И тут я уже приготовилась сказать все, что думаю, даже побольше воздуха в легкие набрала, но сказала в итоге совсем не то, что планировала:

— Я люблю тебя!

Сказала, а сама замерла, слушая, как эхо разносит эту новость по длинному пустому коридору.

Тишина. Харви даже в лице не изменился, но, к счастью для моего не в меру драматического сердца, которое уже пародировало инфаркт, ответил:

— Тем не менее, поцеловала его на глазах тысяч людей.

— Я. Люблю. Тебя. Харви, чтоб тебе аркхи чего важного отгрызли!

— И это была не голова? — он приподнял бровь, обнажая намек на улыбку. Я сделала шаг ближе, но он остановил. — Отойди, Флер. Мне пора.

Флер… Значит, не все потеряно.

— Ты не пойдешь туда один. Я не пущу!

И встала так в звезду, демонстрируя это.

— Отойди. Приказ правящего!

И тут я поняла, как отец это делал. Я даже этот самый приказ правящего увидела, что полетел в меня сгустком льда. Острым, опасным, хищным. И искру Харви увидела. И как использовать ее — тоже. И могла я сейчас всех присутствующих рейгвердов во главе с фетом Дорским заставить раздеться до трусов и танец маленьких утят танцевать, вот какой силы у него искра. Но не заставила. Просто улыбнулась:

— А вот фиг вам, ваше фетройшество.

Сказать, что Харви удивился — ничего не сказать. Он просто оторопел. Рейгверды от такой моей наглости в мою сторону кинулись. Фет Дорский, за что ему плюсик к карме, был готов заслонить меня своей грудью, в отличие от других моих мужиков, толпившихся возле дивана, но этого не требовалось. Я просто произнесла, тихонечко так:

— Стоять. Приказ великородного!

Именно великородного. Сама я приказы отписывать не могу, а вот от имени Харви — запросто. У того брови поднялись да так и замерли на уровне роста волос. Я запросто подошла к нему, взяла под ручку и, уточнив, куда идти, повела вперед.

— Видишь ли какое дело. Ты породил монстра. Влюбил его в себя. Окольцевал вот даже.

Он резко остановился и на кольцо мое посмотрел. Так, словно и забыл о его существовании.

— Отдай мне кольцо, Флер.

— Да вот сейчас, с разбегу! — для наглядности я даже руку за спину убрала.

— Отдай, Флер! — угрожающе тихо потребовал он.

— А иначе что? Приказы твои, как видишь, мне до лампочки!

— Зато сил у меня побольше будет.

Он резко притянул меня к себе и схватил ладонь, ту, на которой кольцо. Неужели я настолько сильно его обидела?

— Я тебе сейчас прикажу, понятно? Только попробуй его снять, такое прикажу, что не обрадуешься!

Заметив страх и отчаяние на моем лице, полные слез глаза, он улыбнулся. Так нежно и трогательно, что сердце замерло.

— Глупенькая, — прошептал он, нежно погладив меня по лицу. — Когда тор-ан убьет меня, из-за этого кольца ты тоже погибнешь. Прошу. Сними его и скажи, что отрекаешься от ло-ану и разрываешь связь.

Помотала головой, а слезы все же скатились по щекам.

— Скажи это, Флер! — прорычал он, тряхнув меня так, что звездочки перед глазами поплыли. — Скажи!

— Нет! Нет, нет и нет! Один раз я уже сделала тебе больно под приказом, больше этого не будет! Никто не заставит, даже ты. Я люблю тебя! Слышишь? Люблю. И, если нам суждено погибнуть сегодня — так тому и быть. Потому что я не смогу жить в мире без тебя. Не смогу, неужели это так сложно понять? Зачем мне этот мир, если в нем тебя не будет?

Последние слова я уже говорила навзрыд, глотая слезы и совершенно не видя Харви из-за них. А потом меня поцеловали. Нежно-нежно и долго-долго. Так, словно на прощанье. Вот только прощаться я с ним не собиралась! Не знаю как, но мы надерем задницу этому злыдню с чрезмерно длинными загребущими ручищами!

— Ну почему ты такая упрямая? — прошептал он, покрывая поцелуями мое лицо. — Почему, Флер?

— А почему ты так легко простил меня?

— Потому что верил — у тебя была причина так поступить. Потому что знаю Зейду. Потому что был в третьем дистрикте. Тильда с даром рассеивателя. Она узнала Зейду, что явилась к ней с ядом под личиной. Фета Льюби женщина разумная и предпочла скрыться у родственников, не заезжая домой, когда услышала о смерти костюмерши.

— Значит, фетессу уже арестовали?

— Это не так просто, любимая. Она носит под сердцем ребенка. К тому же, как и ты, пользуется дипломатическим иммунитетом.

— Значит, ей можно ставить под угрозу жизнь трех тысяч человек, включая членов семьи правящих четырнадцатого дистрикта?

Харви приподнял бровь. Ну да, фет Дорский же не успел ему ничего рассказать. Сейчас он лишь кивнул фетрою, подтверждая информацию. Пока мы ждали, он с кем-то связывался, что-то выяснял. Выяснил, видимо.

— С ней разберутся. После того, как все случится.

— Не смей сдаваться, Харви! Слышишь меня? Не смей!

Он грустно улыбнулся, прекрасно понимая, что против тор-ана у него нет шанса. Ни у кого нет шанса против него. Я даже грешным делом подумала, а не воспользоваться ли своей искрой, не пристукнуть это чудовище узкоглазое в его комнатушке? А что, сила у меня есть теперь, ума, как говорится, не надо. Вот только что-то подсказывало, что он меня прежде как муху по стеклу размажет, даже пискнуть не успею.

— Фетрой, вас ждут, — произнес фет Дорский, услышав что-то по внутренней связи, но я не позволила Харви и шага ступить.

— Харви.

— Мы встретимся однажды. Мы обязательно встретимся, любимая, — и поцеловал меня, словно прощаясь. — Проводите Флер в ложу правящих. Глаз с нее не спускай.

Дорский кивнул, а рейгверды, вновь обступив фетроя со всех сторон, увели его в другую от меня сторону. Я смотрела им вслед и глотала слезы. Ну как так-то? Почему все так? Да чтоб этого Ой Ли аркхи сожрали, а кишками пустынные мертвоеды побрезговали! Я не дам ему забрать у меня Харви. Понадобится — я лично его поколочу. Видит Бог, если что-то пойдет не так, я возьму и вмешаюсь. И пусть они меня волоком оттуда оттаскивают, ведь приказа я не послушаю! Ничьего приказа! Спасибо отцу…

Глава моей личной охраны сопроводил меня до ложи правящих. Правящих девятого дистрикта. Всего ложей таких оказалось двадцать, и все они были уже заняты. Ждали, очевидно, только Харви.

Передо мной — высокий телепатический барьер, защищающий зрительный зал от возможного силового отката, вокруг — стенки из матового черного стекла, а рядом… Ну ничего себе пиончики на соседском балкончике, отелепатительная компания. Фетесса Лоуренс и фетрой Кайл. Сэймир, надо полагать, в шаре сейчас отсиживается.

— А эта что здесь делает? — возмутилась фетесса Лоуренс и даже вскочила с обитого черным бархатом кресла, но так меня расперло, так надоело терпеть, что я рыкнула:

— Сядь! И заткнись, приказ великородного!

На этот раз искру я у Кайла приворовала. Зейда села, глаза вытаращив. Великогадище рот было открыл, но тут не выдержал фет Дорский и расхохотался. Все трое уставились на сто двадцать или сколько там килограмм мышц, которые извергали просто душещипательный хохот.

— Знаете, фетрой. Мне всегда ваша рожа не нравилась, но вот лично на такую смотрел бы вечность.

Фетройский глаз дернулся, а губы были готовы высказать что-то очень и очень… ну, пусть будет неприличное. Вот только я его опередила.

— Молчите, фетрой Кайл. Могу ведь и вам чего нехорошего приказать.

Подмигнула и села под злобное пыхтение двух фетройских великородий.

Ага, молчание мне пожизненное и пожизненное же лишение свободы. А чего мне терять, если Харви убить собираются? Мне терять нечего. Без него, что в тюрьме жизнь, что в безмолвии — без разницы. Нет меня без него. Есть либо мы, либо ничего нет.

Вот теперь, в полной тишине, под красноречивыми ненавидящими взглядами, я с облегчением вздохнула, удобнее устроившись в мягком кресле.

— Да вы не смотрите на меня так, у вас же капилляры в глазах полопаются. А вы, фет Дорский, перестаньте стоять. Здесь места для всех хватит.

Похлопала ладошкой по сиденью соседнего кресла.

— Не положено по инструкции.

— Да положите вы на эту инструкцию. Хотя бы сегодня. Пожалуйста. Посидите рядом, мне будет спокойнее.

И, видимо, есть в фете Дорском что-то человеческое, потому как сел он рядом и даже произнес:

— Все будет хорошо.

Вот только хорошо не будет. Я окинула взглядом арену: большая, размером с площадку для волейбола, усыпанная песком, она приняла первого дуэлянта. Хи Ой Ли — высокий, широкоплечий, морда кирпича просит. Смотрел на присутствующих так, словно уже прижал всех к ногтю. На трибунах стало неожиданно тихо. Я видела выражение лиц фетроев из соседних дистриктов. Видела, как стиснул зубы фетрой Сайонелл, как побледнела какая-то фетесса в соседней с ним кабинке. Великородные и члены Конгресса, сидевшие на обычных открытых местах, молчали, а, когда взгляд раскосых глаз касался их, кажется, даже не дышали. И вот Ой Ли, закончив осмотр присутствующих, остановился на нас. Медленно, лениво, как обожравшийся пустынный мертвоед, он доковылял до нас. Сердце остановилось. Дыхание сперло. Меня разве что по креслу не размазало от его ауры.

— Если я ему в морду сейчас дам, телепатический барьер это пропустит? — шепотом спросила у фета Дорского.

— Пропустит. Но, как глава вашей личной охраны, я бы посоветовал этого не делать.

— Жаль, — я вздохнула и поежилась, когда по мне мазнули карим глазом. Словно в говне вывозили. Ничего не сказав, Ой Ли сплюнул на песок и отвернулся.

Мда. Хорош, ничего не скажешь.

А затем открылись двери в противоположном конце арены, и вышел Харви. В простых хлопковых штанах, как и тор-ан, только стального цвета, и с голым торсом. Он стоял спокойно и уверенно, от чего в зрительном зале стало легче дышать, а на лицах великородных мелькнула надежда. Представить сложно, каково ему сейчас. От одного человека зависят судьбы миллионов. От того, насколько он сейчас уверен, силен и спокоен. От движения его рук, головы, от его взгляда, его голоса, его жестов… Сейчас на него смотрит, не побоюсь этого слова — весь мир. Телепатокамеры всех дистриктов, жители всех дистриктов. От моего Харви зависит, есть ли у нас будущее.

Господи помоги!

Вот я говорила, что Кайл Великогадище? Нет, нет и еще раз нет. Официально нарекаю гадским Великогадищем вот эту мерзоту, что сейчас с противным акцентом произнесла:

— Когда я размажу тебя, эта женщина, — ткнул в меня пальцем, — станет моей наложницей и родит мне сына.

Ну, это он зря. В глазах Харви разлился сизый яд, но он смолчал, только кулаки сжал, из которых брызнул серебристый туман.

— А ты размажь сперва! — выкрикнула я, но тут же получила внушение от фета Дорского в виде стиснутой до боли ладони. Ой Ли медленно развернулся и сузил без того узкие глаза, которые сейчас в щелочку превратились. — Да я лучше себе вены перегрызу, чем под тебя лягу, понял!

— К порядку! — громыхнул магически усиленный голос распорядителя поединка — высокого худого мужика с рыжими волосами, ярко-зелеными глазами и уж очень серьезным выражением на лице. И вот тут меня накрыло осознание, что все по-настоящему. Что сейчас этот недочеловек, пользуясь значительным преимуществом, будет моего любимого убивать.

По залу прошелся рокот, а Харви и тор-ан подошли друг к другу и пожали руки. Не от великой дружбы — положено так.

— Я, фетрой седьмого дистрикта Ликард Догерти, распорядитель поединка между фетроем Харви Хартманом и тор-аном Хи Ой Ли, объявляю поединок за девятый дистрикт открытым! Прошу занять ваши места и приготовиться.

У меня по спине холодок прошел, а ладошки от волнения вспотели. Тор-ан, видимо желая вывести Харви из себя, нарочито встал перед нашей ложей. Так я могла видеть любимого, но не могла отделаться от желания стукнуть по черноволосой башке непрошеного завоевателя каблуком. Только фет Дорский, что вовремя меня одергивал, и спасал. А ведь я уже тянулась ногой…

— Напоминаю правила поединка, — произнес фетрой Догерти. — Первый раунд состоит из серии семи ударов и блоков. Первым, согласно жеребьевке, ударяет тор-ан. Если по результатам первого раунда все останутся живы, переходим ко второму раунду.

Телепатец. Просто телепатец! Если останутся живы…

Только сейчас пришло осознание. По коже морозец прошелся, и даже зубы застучали — так лихорадило от страха. С этим я никак совладать не могла.

— В ходе поединка разрешены любые силовые приемы с любым количеством силы. Запрещены лишь физические магические усилители.

Но таковых не было. Видимо для подтверждения этого участники и раздеты. Никаких подвесок, серег, татуировок, браслетов. Абсолютно ничего. Вот только за плечами тор-ана скушатая сила миллиарда великородных и искристых, а у Харви лишь я. Конечно, я разожгла его искру, но своим зрением разжигающей видела, что горит мой фетрой ярче всех присутствующих, но вполовину не так ярко, как Ой Ли.

— Правила ясны?

Ясно, что правил нет!

Мужчины кивнули.

— Фетрой Хартман, устанавливайте щит.

Едва блеснула серебром пленка щита, Харви кивнул, сообщив о своей готовности.

— Тор-ан, атакуйте, как будете готовы.

Вот только я, в отличие от Харви и Ой Ли, оказалась не готова. Ни к удару, ни к защите, ни к откату, который грохнул по телепатическому барьеру, отделявшему нас от арены с такой силой, что у меня зазвенело в ушах. Я вскочила, но сразу же пошатнулась и упала в руки фета Дорского. Когда грохот, прокатившийся по арене, затих, в ушах перестало звенеть, а в глазах посветлело, я увидела, что Харви упал на колени, тяжело мотнул головой.

Это кошмар. Это неправильно! Так не должно быть!

Закусила губу и, игнорируя протесты фета Дорского, подошла ближе к телепатическому барьеру, за которым, только протяни руку, стоял самый настоящий враг рода человеческого.

— Тор-ан Ой Ли, выставляйте защиту.

Гадское Великогадище кивнуло. Распорядитель, стиснув зубы — он прекрасно понимал, что если Харви проиграет, скоро и остальные дистрикты будут подмяты под сапог драконов — произнес:

— Фетрой Хартман. Ударяйте, как будете готовы.

Я старалась. Честно старалась передать ему силу. Свою, присутствующих великородных, которых сейчас чувствовала особым чутьем разжигающей, вместо которых видела сгустки искр: желтых, красных, почти бордовых. Все они сейчас ручейком стекались к Харви, который ударил так, что сам на несколько шагов отступил — явно не ожидал. Даже на меня посмотрел с улыбкой, вот только гадский Великогадище и усом не повел. Он не упал на колени, не дрогнул даже. Как стоял, так и остался стоять.

— И это все, на что вы способны? — усмехнулся он. — Это будет даже проще, чем я думал!

Следующие два удара показали, что тор-ан оказался прав. После второго Харви упал, но смог подняться. А после третьего — не смог. Он лежал на песке и хрипло дышал, тщетно пытаясь подняться. Но ослабшие руки дрожали от напряжения и не в силах были его поднять. Еще бы. Я сама хрипло дышала, растирая грудь, в которой едва билось ноющее сердце, да и другие великородные, те, что зрители, белее снега сидели. Телепатическая волна от каждого удара не хило так сказывалась на каждом из присутствующих.

— Фетрой Хартман, выставляйте барьер, — голос распорядителя дрогнул. Он понимал, что никакого барьера Харви выставить сейчас не сможет. Это значит, что следующий удар Ой Ли будет последним.

Из моих глаз брызнули слезы, щеки опалило огнем.

— Фетрой Хартман, — негромко повторил распорядитель.

Ой Ли повернулся ко мне и растянул на своей роже гадостную улыбочку:

— Готовься раздвинуть ноги, девочка.

14

Ну, это он зря.

Телепатический барьер дрогнул, пропуская меня, туфля как-то сама оказалась в руке, а Ой Ли явно не ожидал нападения, потому получил-таки каблуком по роже. Трижды.

По залу сначала прокатилась волна охов и вздохов, затем стало тихо-тихо, а после послышались аплодисменты. Марк Гай поднялся и принялся мне аплодировать! Отелепатеть!

Пока хищная дракономорда не сообразила, я кинулась к Харви. Толпа ликовала и поддерживала нас. А что, терять им уже нечего! Даже распорядитель не вмешивался.

— Харви, поднимайся, пожалуйста! — я обхватила голову любимого ладошками, но он лежал, теперь на спине и тяжело дышал.

— Прости, родная. Но этот бой мы проиграли… Уходи, Флер. Сними кольцо, отрекись от меня и уходи с Марком Гаем.

— Перестань!

— Через черный ход, — он продолжал шептать, не слушая меня. — У Дорского инструкции на этот счет, держись рядом с ним.

— Харви, хватит!

— Вас ждет волар…

— Замолчи я сказала!

А затем, понимая, что Харви больше не сможет защищаться или нападать, поднялась, готовая заменить его. А плевать. Понимаю, что правилами такое не предусмотрено, но, если гадский Великогадище планирует убить моего любимого, то только через мой труп! В прямом смысле!

Ой Ли вскинул брови и посмотрел на фетроя Догерти.

— Вы познаете мощь драконов за попирание международных соглашений! Это срыв поединка! — разнесся по арене мощный голос Ой Ли.

Ко мне кинулась толпа рейгвердов, готовая скрутить по рукам и ногам, но где им было тягаться со мной? В моем распоряжении сила искр всех присутствующих. Тем более фетроев!

— Стоять, приказ великородной!

А вон фетесса, что дрожала всеми жилами и поджилками ближе всего сидела. Но горела она ярко, что вполне могла приказать всем.

— Развернуться и прочь!

Толпа послушными марионетками развернулась и вышла с арены. Вот что интересно. Я довольно грубо поимела их кодекс по поединкам и ведь ни один фетрой ни одного дистрикта, ни один великородный и не подумали что-то по этому поводу сказать. Только Ой Ли недоволен остался.

— Я не срываю поединок. Я вызываю тебя, поганое отродие, на бой!

— Перестань, Флер, — Харви изо всех сил пытался подняться. Пришлось прервать свою вдохновенную речь.

— Сиди, милый, я обо всем позабочусь, — помогла ему сесть и прислониться спиной к невысокому ограждению, легко поцеловала и вернулась на свое место. — В общем, я бросаю тебе вызов, Хи Ой Ли!

— Я его не принимаю, — фыркнул он. — У меня поединок с сильнейшим фетроем девятого дистрикта за власть над этими землями!

— Тогда чего ты испугался? Какую-то девчонку?

— Отойди. И обещаю, что сохраню жизнь тебе и твоему ребенку!

В смысле, Тану с Альби? Они и без того жизнь сохранят, потому что я действительно планировала дать отпор этому паразиту недоделанному!

— Фетрой Догерти, командуйте.

— Я не могу. Это не по правилам, — растерялся мужчина, а в следующий миг произошло то, чего я совсем никак не ожидала. Поднялся фетрой Кайл и огорошил присутствующих.

— Правила не нарушены.

Толпа снова загудела, услышав властный голос своего правящего.

— На ней ло-ану. Принимаете ли вы силу рода Хартманов, Ландрин Флер Аллевойская?

Что за хрен?

— Нет, Флер, не смей, — прошипел Харви.

— Принимаю.

— Есть ли у вас благословение рода Сайонеллов?

— Есть, — это уже фетрой Сайонелл поднялся, который, судя по всему, в моем колечке лучше меня разбирается.

— Фетрой и фетесса — одно целое, — громыхнул голос Кайла. — Одна жизнь, одна плоть, одна душа. Это значит, что биться они могут как вместе, так и поодиночке. Продолжайте, фетрой Догерти.

Ой Ли не вдохновился. Фыркнул лишь и пожал плечами:

— Сдай дистрикт, девочка. Добровольно. И все закончится. Я даже сохраню жизнь этому слабаку.

— Легко кичиться силой, когда она не твоя? — я нагло улыбнулась, склонив голову на бок.

— Выставляйте щит, фетесса Хартман, — как-то неуверенно произнес распорядитель. Ну что это он так? щит меня папа выставлять научил. Дело это не хитрое. Куда сложнее — удар выстоять.

Поняв, что меня не переубедить, Харви, что так и не смог подняться, негромко произнес:

— Выстави ногу вперед, немного присядь. Когда почувствуешь удар — откинься назад, постарайся загасить его.

Я кивнула.

— Флер…

— Я люблю тебя, Харви. И, раз уж ты меня окольцевал, то, как там говорится… В печали и радости? В забавах и гадостях…

Я улыбнулась ему. Скорее всего, в последний раз. Но я не жалела сейчас ни о чем. Ни на миг.

— Тор-ан, ударяйте, как только будете готовы.

Он мешкать не стал. Загасить удар? Какой там! Меня отшвырнуло так, что я улетела за телепатический барьер, протаранила спиной несколько кресел, посшибав с них великородных, перекувыркнулась через голову и свалилась в проход, больно ударившись спиной.

Тор-ан злобно и противно расхохотался. Мда. Хреновенький какой-то получился щит…

Ко мне тут же бросились члены Конгресса, помогли подняться и прийти в себя. К огромному изумлению Ой Ли, я в полнейшей тишине двинулась в сторону арены, намереваясь продолжать. Пока шла, прихрамывая, по проходу, на меня глазели, как на спустившуюся с небес Мадонну, а все почему?

— Ты явился в мой дом без приглашения!

Я ловко перебралась через бордюр, отделяющий вторую секцию от первой, и продолжила путь, напрочь игнорируя боль в спине.

— Ты посмел оскорбить женщину!

Ой Ли хмыкнул.

— Ты на моего любимого руку поднял! Нечестно и подло используя силу своих подданных, — снова прошла сквозь телепатический барьер, как через водную пленку, игнорируя его. — Ты хоть понял, какую глупость совершил?

Остановилась и склонила голову на бок. Тор-ан улыбаться перестал. Зрители и вовсе не дышали, замерев в тех же позах, в которых увидели, как я вся покрылась золотым сиянием.

— Знаешь, что я тебе скажу? Готовься к свиданию с родственничками, Аркх Ли!

Тишина. Слышно даже, как спокойно и размеренно бьется в груди мое сердце. Я даже на Харви обернулась, ну, чтобы понять, не замерло ли время, а то никто ведь не шевелился. Любимый смотрел на меня и улыбался. Ну, жив и то хорошо!

— Так что, биться будем, нет? — обратилась к распорядителю. Тот тряхнул головой и повернулся к моему сопернику.

— Выставляйте щит, тор-ан Ой Ли.

Щит он выставил. Такой, что с виду бронебойной пушкой не вышибешь. И все бы ничего, вот только папа меня не учил нападать. Он объяснил, как выставить щит, а как заискрить кому-нибудь между глаз — нет.

— Фетесса Хартман, ударяйте, как будете готовы.

Эм… Заминочка. Я подняла вверх указательный палец, показывая, что мне нужна минутка и подошла к Харви.

— Милый, тут такое дело…

— Ты не умеешь атаковать, — понял он.

— Не умею…

— Флер, просто…

— Да ну тебя! Давай же, соберись! Никуда я не уйду, как мне засандалить этому говнецу?

— Ладонь — направляет силу. Сердце — ее источник. Разум — дает приказ. Остальное нужно познавать на практике.

— Направление, источник, приказ… Поняла. Попробуем!

Я поднялась, развернулась и, посмотрев в наглую и довольную рожу поняла, что смогу. Все сидящие в зале великородные напряглись, но я не видела их, лишь искры, сила которых сейчас стекалась ко мне жидкими золотыми реками. Пришел твой смертный час, тор-ан.

Я вдохнула, ощутила мощь переполняющей меня силы и выкинула вперед себя руки, закрыв глаза.

И ничего не почувствовала.

Тишина. Снова тишина. А затем глубокий, противный, едкий смех тор-ана, что даже не дрогнул. Все, что я смогла — лишить его щита. Щит распался, а Ой Ли как стоял, так и остался стоять. Практика, что б ее!

По залу прошелся рокот, кто-то особо чувствительный на задних сиденьях даже взвыл. На меня возлагали большие надежды, которые не оправдались. Сейчас гадский Великогадище ударит, и этот удар станет последним. Вот только почему-то фетрой Сайонелл улыбался. А баба, что до этого поджилками трясла, и вовсе от радости едва сознание не потеряла. Я обернулась на Харви — он сиял, как новенький волар. В общем, все фетрои, включая моего противника, были почему-то довольны, и лишь я с великородными как-то не вняла всеобщему веселью.

— Выставляйте щит, фетесса Хартман, — радостно возвестил фетрой Догерти.

Ну, я принялась трудиться над этим самым щитом, когда услышала тихое:

— Мы отказываемся от щита, — голос Харви звучал негромко, но распорядитель его услышал.

— Чего? Ты где был, когда он меня в полет кверху ногами отправил? — я возмутилась, но вопрос фетроя Догерти приковал мое внимание.

— Вы подтверждаете отказ от щита, фетесса?

Взгляд на Харви.

— Откажись, Флер. Верь мне.

Твою ж матушку, а я даже завещание не оставила.

— Отказываемся… — как-то тихо и неуверенно.

— Что?

— Мы отказываемся от щита!

Хохот Ой Ли стал совсем уж гомерическим. Да что б ты им подавился, падла ты лохматая!

— Тор-ан Ой Ли. Ваша очередь нанести удар. По международным правилам поединка, если Хартманы выстоят, вы считаетесь проигравшим. Если нет — дистрикт передается в ваше управление.

Я хлопала глазами, понимая, что что-то пошло не по плану. Какой-то неправильный бой. И без щита под удар становиться тоже не правильно. Я с щитом-то знатно полетела, а без него останутся от меня только хрустящие жареные косточки…

— Это будет куда легче, чем я думал, — усмехнулась гадкая ящерица, скрестив руки для удара. Я зажмурилась и закрыла собой Харви. Ну, вот и все…

Один, два, три…

По залу прокатился удивленный вздох, затем тишина, потом медленные, редкие аплодисменты, переходящие в бурные овации. Великородные вскочили с мест, завизжали и закричали.

— Уже можно открыть глаза, — прохрипел Харви.

Открыла и поняла, почему зал ликует. Это они восхищаются танцем тор-ана, который как-то странно дергался, пытаясь испепелить нас уже без команды распорядителя. Вот только у него ничего не получалось.

— Что это с ним?

— Ты… выжгла… его искру.

— Выжгла… выжгла искру?

— Точнее, ты ее… впитала…

— Отелепатеть…

И ведь не чувствую ничего! Ну, точнее, меня знатно распирало, словно я переела, но не более.

К нам со всех сторон ринулись великородные, бросились и рейгверды, чтобы от них защитить, но тем пробиться удавалось с трудом. Знать не знала, кто меня обнимает и поднимает на руки, но мы с Харви оказались над головами ликующей толпы. Нас подкидывали вверх, с криками «ура». Распорядитель тщетно пытался призвать к порядку, рейгверды — вернуть нас на землю. А потом пришел фет Дорский и закончил все это безобразие. Он на голову выше всех присутствующих, потому его широкую поступь, рассекающую пестрый океан ликующих великородных я заметила сразу. Он отобрал нас с Харви у толпы, дал проход рейгвердам и уже в плотном кольце, в недосягаемости для остальных, мы уходили с арены.

— Поединок объявляется завершенным! Победа за фетроем и фетессой Хартман! Драконы по международному соглашению теряют право на ближайшие триста лет посягать на власть и территориальную целостность девятого дистрикта, — голос фетроя Догерти было едва слышно, несмотря на магическое усиление. — Всех фетроев просьба собраться в переговорной для заверки протокола и подписания декларации. Тор-ану Ой Ли необходимо оказать медицинскую помощь…

Дальше я не слышала, потому что двери за нами закрылись. Фет Дорский поддерживал Харви, а, когда мы свернули за угол, взял его на руки и понес. Выглядел любимый очень плохо. Еще бы! Принять на себя такие удары и выстоять! Да меня даже с мощным щитом швырнуло так, что чуть кишечник через рот не выскользнул!

Вскоре мы оказались в небольшой комнате — той самой процедурной, где Харви уже ждала толпа медиков и лекарей. Фетроя немедленно уложили на кушетку, подключили какие-то датчики, принялись диагностировать.

— Физические повреждения незначительные, — тут же сообщил лекарь, прикладывая ладони к местам с теми самыми незначительными повреждениями.

— Критический уровень искры, немедленно необходимо восстановление уровня, — произнес второй лекарь и, видимо, приготовился этим делом заняться, но тут я отмерла и подошла ближе.

— Я сделаю.

На меня посмотрели сначала недовольно, а затем, видимо благодаря присутствию за моей спиной фета Дорского, тут же уступили место. Дело в том, что с тех пор, как я невольно съела искру тор-ана, меня словно распирает изнутри. Свечение вроде как ослабло, но никуда не исчезло. Мое тело до сих пор светилось — видимо выходила лишняя энергия. Так зачем ей пропадать?

— Покажите, как это сделать?

— У вас ло-ану, — заметил лекарь, взяв мою руку. — Просто сожмите ладонь фетроя, коснитесь его кольцом.

И правда. Стоило нашим ладоням соединиться, как сферы на наших перстнях вспыхнули золотом, а затем засияли красным светом. С каждой секундой мне становилось легче и спокойнее. Создавалось ощущение, что я сильно переборщила с едой, и меня попросту распирало, как воздушный шар, что вот-вот лопнет. А сейчас энергия медленно утекала, от чего становилось спокойнее и легче.

Команда врачей и лекарей продолжала суетиться еще некоторое время. Харви тщательно проверили, после проверили меня, вылечили мою спину, прямо в таком сидячем положении, потому что я отказалась убрать руку от любимого мужчины, что сейчас крепко спал. А затем нас оставили вдвоем, убедившись, что мы в целости и сохранности.

— Я буду за дверью, — сообщил фет Дорский. — Не переживайте, фетесса. Все будет хорошо.

— Откуда вы знали? — я улыбнулась и остановила мужчину. — Там, в ложе. Откуда вы знали, что все будет хорошо?

Рейгверд не похож на романтика или оптимиста. Говорит он крайне мало и всегда по делу.

— Влюбленная женщина способна на все. А вы влюблены. У тор-ана не было ни единого шанса.

Я улыбнулась еще шире и, шепнув одними губами «спасибо», обняла Харви, не заметив, как провалилась в сон практически сразу. Мягкое и спокойное биение его сердца умиротворяло и успокаивало. Теперь все будет хорошо. Мы справимся. Со всем.

Ну, мне так казалось в тот момент. И зря… Очень, очень зря!

Первое, что я увидела, когда проснулась — улыбка любимого мужчины. Пожалуй, за такое пробуждение можно многое отдать. Я чувствовала себя обессиленной, уставшей, разбитой, но счастливой! Мы справились! Мы отстояли дистрикт! И мы вместе!

— У тебя тревожный сон, — заметил Харви, поглаживая меня по лицу.

Смутно помню, как добралась до комнаты, но совсем не помню, как я оказалась в его постели, на его груди. Вроде как рядом сидела, но сейчас меня очень нежно сжимали в объятиях, гладили по волосам и смотрели так взволнованно, что внутри невольно все замирало.

— Что случилось, Харви?

— Прости меня.

Ничего себе пиончики на соседском балкончике! После всего того аркхова дерьма, что я незаслуженно вылила на голову правящего, он передо мной извиняется?

— За что? Господи, да это я должна молить о твоем прощении, и то не уверена, что заслужу его когда-нибудь!

— К этому вопросу мы возвращаться не станем. А вот на счет моих извинений… Когда я привел Зейду к тебе в гримерку, я знал, что она что-то задумала. Более того — надеялся на это. Ло-ану не позволила бы ей причинить тебе вред, но, — он замолчал, подбирая слова, а я даже не дышала, слушая его и прислушиваясь к собственному сердцу, понимая, что обиды в нем нет. — Когда знаешь кого-то всю жизнь, сложно поверить в его коварство. Зейда всегда была такой солнечной, жизнерадостной, с неуемным оптимизмом. Ей всегда и все удавалось: она легко сходилась с людьми, добивалась своего.

Он снова задумался, а меня кольнула ревность. Так и подмывало ответить что-нибудь в роде «ну и иди к своей замечательной Зейде», но аркха с два! Я вообще-то повышаю свою самооценку. Если бы он хотел быть с ней, он бы сейчас был с ней, а не здесь, со мной!

— Ты хотел жениться на ней?

— Думал. Родители настаивали. Я не видел иных вариантов. Но дело в другом. Она оказалась замешана не просто в интригах, а страшных преступлениях.

— С кровью разжигающих, — я понимающе кивнула и, встретив удивленный взгляд фетроя, пояснила. _ Таххир или кто-то по его просьбе выслал мне тмс с интересной схемой, где указаны участники этого преступного сообщества. Сейчас я тебе покажу…

Я хотела встать, чтобы взять планшет, но Харви не позволил, крепче обвив меня и прижав к себе:

— Потом. Побудь со мной. Это подождет…

Неужели кто-нибудь может устоять против такого? С блаженной улыбкой я уткнулась носом в грудь правящего, наслаждаясь теплом, спокойствием и тишиной. Нам было хорошо вместе. Вот даже просто так — лежать в объятиях, находиться рядом и молчать. И не нужно ничего: объяснений, заверений, оправданий. Любящим сердцам это без надобности, они просто верят и принимают, они чувствуют особым чутьем. И мы чувствовали друг друга как никогда.

— Ты знаешь о своем отце? — негромко спросил Харви.

— Знаю. И о том, что Зейда носит ребенка от него — тоже.

Объятия на миг стали крепче.

— Прости.

— За что ты постоянно извиняешься?

— За то, что не смог уберечь тебя от этого. Я ведь надеялся, что Зейда поможет отвести от тебя внимание прессы. Каким же я был невероятным идиотом! Лучше бы сразу заявил, что ты моя невеста.

— Еще скажи, что влюбился в меня там, на Льдистом утесе! — я усмехнулась, поднимая голову, чтобы насладиться самым любимым взглядом.

— Ты была неподражаема в своем гневе и отчаянии! Так мило злилась и брыкалась. Не узнала меня. А, когда пожелала, чтоб аркх откусил мое достоинство — решил пригласить на свидание.

— Так в час дня в Аклуа Плейз должно было состояться свидание? — я ехидно приподняла бровку.

— Скажем, я твою искру раскусил, когда попытался похмелье снять. Решил совместить приятное с полезным и… да. Виноват. Думал, что ты, как и другие, с радостью согласишься…

— Фетрой Хартман! — я делано возмутилась. — Так вы хотели залезть мне под юбку?

— Ты себя со стороны видела? Да я тебя боюсь отпускать даже с охраной! Они же тоже мужчины.

И такое искреннее возмущение и негодование на лице, что невольно залюбуешься. Я ласково поцеловала мягкие губы фетроя и прошептала:

— С недавних пор, я не вижу ни одного мужчины, кроме тебя!

— В общем, когда ты променяла меня на утки с чужой мочой… Это ударило по самолюбию, знаешь ли.

Я не удержалась и рассмеялась. Какой серьезный, какой возмущенный!

— Ну, а после того танца во Флай Скай, понял, что все — женюсь! Что больше никогда не смогу тебя отпустить.

— Что, неужели я так хороша… в утехах?

— И в них тоже, — хрипло прошептал Харви. Его ладонь во время жаркого поцелуя томительно медленно очертила изгибы моей спины и накрыла ягодицы. Кажется, кто-то готов отпраздновать нашу победу, и я вовсе не возражала…

Тот самый момент, когда ты готов убивать. Двери без стука открылись. Точнее, стук был, но постучали уже постфактум. На пороге толпились рейгверды, служба контроля, за ними маячили Зейда и Кайл Хартман. Чем-то дурным пахнет.

— Потрудитесь объяснить, что происходит? — Харви уверенно поднялся, хотя прошло всего несколько часов, он еще не мог оправиться от поединка, несмотря на влитую в него силу.

— Фетесса Хартман, вы арестованы!

Я так и осталась сидеть на кушетке: в помятом платье, босиком и с открытым ртом. Хартман усмехнулся:

— Неудачная шутка. Все на выход.

— Это не шутка, брат, — Кайл медленно прошел внутрь комнаты по коридору из расступившихся рейгвердов. Зейда с довольной рожей семенила следом, но молчала. Странно, обычно эта дохлогрызка любила потявкивать. Ой. Ой-е-еюшки… Неужели это из-за…

— Объяснись.

— Фетесса Хартман применила приказ великородного к фетессе Лоуренс не имея на это законных оснований. Она угрожала своему правящему. Кроме того, у нас есть основания считать, что она торговала своей кровью — в ее шкафчике на работе и дома нашли крупные суммы наличных, контакты клиентов и другую документацию. А еще — зарин. Она планировала отравить три тысячи человек в национальном театре оперы и балета и, если бы не проблема с пусковым механизмом на отравляющей бомбе, дистрикт на долгие месяцы погрузился бы в траур. В том числе и по правящему.

— Что?! — я вскочила с кровати, но Харви за руку потянул меня обратно и прижал к себе. — Харви, это не правда!!! Все не так было!

— Я знаю, — спокойно произнес он и от сердца отлегло. Он мне верит. Мне, а не им!

— Меня подставили! Я не торговала своей кровью, это же бред! И это не я планировала убить всех зрителей, это она планировала!

— Успокойся, любимая. Все будет хорошо, я во всем разберусь.

— Не знаю, брат, как ты собираешься с этим разобраться. Фетесса совершила серьезные преступления против правящей союзного дистрикта, за это ей грозит пожизненное лишение свободы и молчание. К слову об этом — снимите приказ с Зейды.

Харви стал мрачнее тучи и недобро на меня посмотрел. Виновата! Когда я приказывала ей, я же думала, что мы умирать собираемся. Не хотела, чтобы последним, что я услышу в этой жизни, стало причитание Зейды.

— Я… я не умею, — опустила взгляд на скрещенные пальцы, понимая, что натворила дел. И как теперь выпутываться? Пожизненное заключение! Это много! Это невероятно много. А молчание! Те несколько часов, что я молчала по наказанию Харви — ужас. Пытка пострашнее тростника у драконов!

— Не умеет, — едко усмехнулся Кайл и перевел взгляд на брата. — Накладывать умеет, а снимать — нет. Великолепное зрелище. А знаете ли вы, фетесса Хартман, что приказ женщине в положении может привести к выкидышу, безумию и проблемам со здоровьем? Знаете ли вы, что длящийся приказ, который не сняли, гарантированно приводит к повреждению рассудка?

Знала, но не подумала. Выходит, если бы я не сняла приказ Зейды, то сошла бы уже с ума?

— Почему-то она об этом не думала, когда мне в гримерке приказывала. Что у меня такие проблемы возникнуть могут!

— Приказом правящего я снимаю с вас приказ фетессы Хартман о молчании.

Получив возможность говорить, Зейда безмолвствовать не стала и сразу закричала, да так, что даже присутствующие рейгверды от неожиданности вздрогнули:

— Вранье! Я извиняться приходила! Она еще смеет врать, интриганка! Она мне угрожала! Велела держаться подальше от Харви, сказала, что в театре бомба и, если я не выполню ее требования, то все умрут!

Понимая, что мне нечего противопоставить, кроме собственных же слов, я замолчала, хотя сердце колотилось с такой скоростью, что едва из груди не выскакивало. Как несправедливо! Какая ложь, и она врет так самозабвенно, что невольно заслушаешься! Но бомба? Серьезно?

Если бы я до сих пор не сняла приказ Зейды, то могла бы что-то предъявить. Хотя, у меня есть доказательство! Фетрой Марк Гай видел, что я была скована приказом! Он сможет вступиться за меня! Хотя не припомню в Уложениях девятого дистрикта ничего о том, что можно приказать тому, кто приказал тебе, чтобы отомстить. А ведь именно из чувства мести я и приказала Зейде молчать. Как аукнется, так и откликнется. Говорила мне мама, не отвечай злом на зло, но нет… Гордыня повелела, а я и повиновалась. Дура! Идиотка! Еще и в присутствии Кайла!

— Я не говорила такого, — слабая попытка оправдаться, в которую никто не поверит.

— Ты готова поддержать свои обвинения при допросе под приказом правящего? — жестко спросил Харви, на что получил гаденькую такую улыбочку от своей бывшей.

— Очнись, брат. Зейда носит под сердцем наследника нашего рода. Ни о каком вмешательстве в ее сознание не может быть и речи. Тем более, она только что подверглась приказу, неизвестно, как это скажется на ее здоровье и здоровье плода.

— Посмотрим, что скажет на это трибунал. Флер, как фетессу и члена семьи правящих пятого дистрикта будет судить трибунал из одиннадцати фетроев.

Судить? Трибунал? У меня по спине холодный пот пробежал. Не заметила, что сжала ладонь Харви с такой силой, что наверняка следы останутся, но он лишь накрыл мою ладонь второй рукой.

— Если ты на этом настаиваешь, — Кайла, кажется, такой расклад вполне устраивал. — Я оповещу международную комиссию. До первого трибунала она арестована, как представляющая опасность для общества, и будет заперта в шаре.

15

— Нет.

— Харви, не усложняй. По своду Уложений…

— По своду Уложений девятого дистрикта запрещено задерживать женщин, находящихся в положении.

— Что? — три удивленных возгласа. Мой, впрочем, выглядел нелепее всего.

— Дорогая, у нас будет ребенок, — улыбнулся Харви. Искренне так и счастливо, что на миг я забыла и о толпе рейгвердов, и о Кайле, и о Зейде, что верещала попавшей в капкан дохлогрызкой. Удивительно, но того щемящего душу чувства, то ли паники, то ли тревоги, когда я звонила Лоби и спрашивала о контрацепции, сейчас не было.

— Ребенок? Ребенок… Невероятно! — я накрыла ладонью живот, но не ощущала в себе никаких изменений.

— Это ложь, — заявила фетесса Лоуренс. — Пока лекари не подтвердят, мы должны ее…

— У меня есть подтверждение, — Харви кивнул на одну из белоснежных тумбочек, усыпанных папками. — Верхняя.

Кайл, стиснув зубы, даже проверять не стал. Но Зейда гордостью не отличалась. Подбежала, вцепилась в зеленую папку и пошла красными пятнами, когда ознакомилась с ее содержимым.

— Этого не может быть! Это невозможно! Как? Когда?

Меня так и подмывало прочитать фетессе Лоуренс лекцию на этот счет, но вся радость вести о моей беременности перекрылась вот этим, ну, пусть будет фарсом.

— Что ж, — недовольно резюмировал Кайл. — Закон есть закон. Фетесса Хартман. Вам запрещено покидать территорию девятого дистрикта. Приказом правящего вы подвергаетесь домашнему аресту до первого заседания, на котором будет определена соответствующая тяжести совершенного мера пресечения. Рейгверды…

— Я сам доставлю фетессу до места, — поднялся Харви, не дав рейгвердам и близко ко мне подойти. — А ты, брат, готовься к поединку. Обещаю, так легко как тор-ан ты не отделаешься!

Может, поглотить искру Кайла? Хотя, это совсем уж запрещено и равняется экстремизму, а то и покушению на правящего. За такое меня прямо здесь и сейчас на месте могут убить. А ведь так привлекательно! Так заманчиво! Смысл вообще иметь сильные искры, если ими воспользоваться нельзя? В правящие, что ли пойти? Кстати, просто для справки. Подобные запреты не распространяются на поединки… А еще у меня промелькнула мыслишка, которую я озвучила, как только все присутствующие вышли и оставили нас с Харви вдвоем.

— Ло-ану, — я продемонстрировала правящему кольцо. — Мы, вроде как, одно целое. Вон меня даже целой фетессой Хартман называют!

— Нет, Флер.

— Я еще ничего не сказала.

— Я уже знаю, что ты хочешь сказать и мой ответ — нет.

Откуда он может знать, что я хотела поменяться с ним местами на поединке с Кайлом? Ведь, если с тор-аном было можно, с правящим нашего дистрикта — и подавно. Скушаю его искорку и будет всем счастье! Великогадище не при делах. Ну, а чтобы интриганка Зейда с носом осталась — мы и Сэймира устраним от власти. Он мне тоже не особо нравится. А уж если дети унаследуют искру разжигающих, а я очень постараюсь быть плодовитой, то у дистрикта будет такая территория, что… Впрочем, я возлагаю большие надежды на проект Лисмен Эколоджик и вполне возможно в скором времени, уже к нашей старости, в поддержании барьера и вовсе отпадет необходимость!

— Почему?

— Потому что ты женщина. Потому что ты моя женщина, — добавил он, а потом гарцанный аргумент: — и ты беременна.

— Когда ты узнал?

— Сразу, как тебе сделали операцию. Ребенок в порядке — первое, что сообщил Дорский. Первые несколько часов я улыбался как идиот, а потом, когда все осознал — едва не поседел. Знаешь, мама в детстве очень за меня боялась. За братьев тоже, но за меня почему-то всегда особенно. Ей было страшно отпускать меня от себя даже на секунду, а уж когда пришла пора учиться на полигоне — для нее это было сущим кошмаром. Просто потому что мир такой огромный, в нем множество опасностей и там она не может оградить меня от них. Там мне пришлось столкнуться с ними один на один.

— Но ты с ними справился.

— Я о другом, Флер. Мне было сложно понять ее. Но с момента нашего знакомства все изменилось. Теперь я каждый миг за тебя боюсь.

— Можешь не волноваться — вокруг меня все время рейгверды и даже фет Дорский ни на миг не отходит.

— Но рядом нет меня! Чтобы убедиться. Чтобы знать наверняка… Я получаю столько угроз в твой адрес, если бы ты только знала!

Никогда не думала, что можно любить так сильно. Я смотрела на Харви и понимала, что умру без него. Что не смогу прожить и мига, даже вдох сделать, если в моем мире его не станет! Обняла своего мужчину и подарила нежный, трепетный поцелуй благодарности.

— За что это? — промурлыкал он, отстранившись.

— Просто за то, что ты есть! Я тебя люблю и хочу, чтобы ты это знал. И, если когда-то я скажу обратное, значит это по принуждению!

— А я хочу, чтобы ты знала — судьбе вопреки я сделаю все, чтобы вы с нашим ребенком остались на свободе. Ты использовала приказ на Зейде. Увы, в таком случае разрешено тюремное заключение даже для беременных, даже для великородных, даже для фетесс… Но! — прочитав страх в моих глазах, Харви решил, что обрадует меня, хотя это как посмотреть. — Если тебя признают виновной — я приму наказание.

— Что? Нет, конечно! Я против!

— А кто тебя спросит, родная? Тебе рожать нашего сына. И он не должен родиться в тюрьме. Ему мать нужна, особенно первые годы, а в тюрьме младенцам не место.

— Мальчик? — накрыла свой живот ладонью поверх широкой ладони Харви и улыбнулась. Сын! У меня будет сын. Так необычно… К этой мысли еще предстоит привыкнуть. — Все равно. Мы должны придумать, как прижать эту дохлогрызку! Помнишь, я говорила тебе про схему, что выслал Таххир?

— Я к этому готовился. Хотя ты, конечно, существенно усложнила задачу, нарушив право Зейды на свободу сознания… — меня пожурили, но как-то не сильно искренне.

Складывалось ощущение, что Харви даже одобрял, хотя следовало сделать это в темном углу, без свидетелей, а потом снять приказ и отрицать до последнего. Вот как она со мной! Ну что ж. Умнее будем! Учтем, выводы сделаем. Добро не должно быть беззубым.

— Но сейчас первое, что мы сделаем — поедем домой и отдохнем. Уже поздно. А первое заседание, как правило, назначают в течение недели.

— Домой! Тан и Альби… Ну вот какая из меня мать, если я даже с братом и сестрой не управляюсь?

— Тебе не дают возможности обстоятельства. Но скоро все утрясется. Обещаю. Тан и Альби уже должны быть дома. Устраиваться и обживать свои комнаты.

— Что значит устраиваться? — обернулась, складывая свой планшет в сумочку, которая волшебным образом оказалась в комнате. А ведь она на сиденье арены оставалась. Ай да фет Дорский, ай да молодец! Какой полезный во всех смыслах мужчина.

— Родная. Мы полетим домой. К нам домой, — он выделил слово «нам», подчеркивая, что это будет какой-то другой дом, не тот, где мы с ребятам жили.

— То есть к тебе? Они у тебя?

— У нас, — спокойно повторил Харви, ожидая, пока я надену туфли. В эмоциональном запале совсем забыла об обуви, которая сиротливо лежала под кушеткой. — Идем…

Посмотрела на самого невероятного мужчину, который по-прежнему стоял в одних брюках с голым торсом и протягивал мне ладонь. Так бы и любовалась. А еще понимала, что никогда и никому его не отдам. Ни Зейдам, ни аркхам, ни братьям его мертвоедам пустынным. Никому! А тем, кто решит ему навредить, придется иметь дело со мной. Вряд ли после тор-ана найдутся желающие.

— Ты не оденешься?

— А стоит? — он приподнял бровь, наблюдая, как я медленно приближаюсь. И под таким взглядом становится очевидно, что на мне одежда тоже долго не задержится и нам лучше поторопиться. Там Тан и Альби, дел невпроворот и все такое… Вот «все такое» нужно отложить до спальни.

В общем, до спальни не получилось, а в просторном Саймане Х9 весьма предусмотрительно мы летели вдвоем. Охрана летела поодаль, а Хартман умелый пилот. К тому же, автопилоту прекрасно известна дорога до его дома. Нашего нового дома…

Наш дом, к слову, оказался впечатляющим. Он располагался на самом верху одного из элитных небоскребов, который в мягком сиянии Венеры искрился сиреневым светом и напоминал нечто вроде двухпалубного корабля. Длинный треугольный мыс плавно уходил вниз, пряча волары на нижнем этаже. Оттуда мы на лифте пробрались в дом, окруженный панорамными окнами со всех сторон. Я завороженно стояла посреди огромного холла и не дышала. За окном сияли огни дремлющего дистрикта, во все окно красовался лик Венеры, заливая серебряно-сиреневым туманом обстановку, а откуда-то сверху доносились восторженные крики ребят. Через пару минут они довольным вихрем спустились по стеклянной лестнице и бросились меня обнимать.

— Что? Что случилось? Что с вами?

Хартман включил свет, разгоняя романтический полумрак, и прошел на кухню. Точнее, в кухонную зону, потому что огромный первый этаж не имел стен. Столовая, гостиная, зона для отдыха у камина, столовая — все отделялось лишь зелеными изгородями, скульптурами и прозрачными декоративными панелями, по которым лениво скользили разноцветные водные струи изощренных фонтанов. Красиво и изящно.

Ребята начали наперебой сообщать мне новости:

— Я такое придумала для Лисмен Эколоджик — самой не верится, мы можем это обсудить?

— У меня завтра встреча с фетом Сайманом после школы!

— А ты видела мою комнату? Там выход на балкон и столько земли!!! Я уже семена ананасов посадила, что ты мне подарила.

Они болтали, болтали и болтали. Я улыбалась, глядя на Харви, который уже успел надеть и застегнуть рубашку и сейчас возле барной стойки разливал по бокалам сок и вино. Три бокала сока и в один вино. А потом я посмотрела на ребят, и подумала, что тоже хочу с ними поделиться. Тем, что их отец жив, тем, что скоро меня посадят в тюрьму на всю жизнь, тем, что у них будет племянник. Хотела рассказать, но не могла. На выручку пришел правящий:

— Предлагаю отпраздновать нашу сегодняшнюю победу!

Мы дружно переместились на кухню, где меня прижали к себе, поцеловали в макушку и предложили полакомиться персиковым соком, как и ребятам. Я жадно посмотрела на вино — после такого дня не помешало бы выпить — но Харви был жесток и неумолим. Снова поцеловал, на этот раз в губы, но вино не дал.

— Да, здорово ты его уделала, сестренка! Оба вы здорово, — похвалила Альби, забираясь на барный стул и доставая из вазочки печеньку. Пугало оказался тут как тут и перехватил ее на подлете ко рту, ловко подпрыгнул, вильнул задом и скрылся под диваном. — Эй! Это моя!

— Ты и Пугало разрешил привезти?

— Он же вам дорог. Конечно.

Ну не идеал ли мужчины, а?

Пока Альби воевала с енотом, пытаясь достать прожорливую скотинку из-под дивана, Тан спросил:

— По зорычу только о тебе и говорят. Все обсуждают, какая у тебя искра. Даже ставки ставят. И здесь возникает вопрос: чего еще мы не знаем о собственной сестре?

Хартмановское недовольство официально следует занести в справочник неизлечимых и крайне заразных заболеваний! Но вот незадача — я не знала, что ответить собственному брату. Что ему можно и безопасно рассказать? Подростки любят болтать и не всегда понимают, что распространять некоторую информацию бывает опасно. Я взяла паузу и поднесла бокал к губам. На выручку снова подоспел Харви.

— Первое, — торжественно начал он. — Мне нравятся изменения.

И довольный взгляд на подошедшую Альби, которая схватку с енотом проиграла и примостилась обратно на стул.

— Это розовый жасмин! — она обернулась на живую изгородь, покрытую нежными розовыми цветочками, что наполняли комнату очень мягким сладким ароматом. — Крайне редкий и очень прихотливый в выращивании. Он живет только у добрых людей, от плохой энергетики сразу гибнет.

— Не знал, что он цветет.

— Не цветет, — смутилась она. — Если правильно не попросить.

— Не стоит стесняться! Теперь это и ваш дом. Завтра приглашу дизайнера, чтобы вы могли обсудить перепланировку ваших комнат. Если есть особые пожелания по остальному дому — тоже можете вносить на обсуждение.

— Класс, — обрадовалась Альби, а вот Тан свой бокал отставил, серьезно посмотрел на Харви, на меня и выдал.

— Ты собираешься на ней жениться?

— Формально мы уже женаты.

Нет, ну нормально? О том, что беременна, я узнала от Харви. О том, что замужем уже — тоже узнала от него. Тишина стала какой-то весьма неловкой, потому фетрой улыбнулся и поцеловал мою ладонь. Ту самую, на которой коварный перстенек имелся.

— Официальной церемонии еще не было, но ло-ану — редкая и давно позабытая форма брака, которую прежде практиковали наши далекие предки. До того, как мужчины стали проходить школу рейгвердов и терять душу, а с ней возможность любить и ценить свою избранницу.

Теперь настала моя очередь заливаться краской.

— И как давно она беременна? — выдал брат. Я поперхнулась соком, который, видимо, и стал главной зацепкой.

— Это уже второе и третье, что мы хотели вам сообщить, — меня услужливо похлопали по спинке. — Ваша сестра беременна, но! Это ничего не меняет для вас. Я сам рос в многодетной семье и тоже знаю тот страх, который возникает при появлении нового ребенка. Что, если меня теперь перестанут любить или будут любить меньше? Не перестанут и не будут. Вы навсегда останетесь важной и значимой частью нашей семьи. Я люблю Флер и в нашем доме вам всегда будут рады. Даже, когда вы станете совершеннолетними и решите жить отдельно. Если решите, — поспешно добавил он. — В нашем доме места всем хватит. А, если не хватит, всегда можно построить более просторный.

Как у него все просто. Маленький дом? Построим новый, куда больше. Интересно, если я теперь жена правящего, фетесса Хартман, я могу… могу выкупить мамино кафе и заняться им?

Про мою искру и о поединке мы в этот вечер не вспоминали. Заказали еду из ресторана, поужинали и разбрелись сытые, усталые и довольные по своим комнатам. У меня, к слову, тоже оказалась своя. Но спальня правящего мне понравилась больше. Впрочем, к себе меня и не пустили. Так только — показали, подразнили и закрыли дверь. Оказалось, он готовил эту комнату для меня с того момента, как я предпочла выносить утки, чем встретиться с ним. А вкус у моего фетроя — отменный и менять в той комнате я точно ничего не стану.

Заседание по нашему делу действительно назначили через неделю. Вопреки моим ожиданиям, домашний арест оказался той еще пыткой, хоть и сидела я в привлекательной, комфортабельной и просторной клетке, куда все время захаживал фет Дорский и множество работников, желающих мне всячески угодить.

Брат покорил фета Саймана. Держался гордо и уверенно, как и учил фет Сайонелл, в костюме, сшитом на заказ, выглядел превосходно: очень взросло, авторитетно и серьезно. Часть предложений Тана было решено внедрить в готовящийся проект Сайман 10, часть отправлены на доработку, некоторые отвергнуты. Это неимоверно вдохновило брата, которому предложили стажироваться и оплатить учебу в самом престижном вузе дистрикта с последующим трудоустройством.

Я много работала по Лисмен Эколоджик, пытаясь вникнуть в особенности ведения дел. Со мной занимались аналитики, репетиторы и учителя. Материнское кафе, как только Харви о нем узнал, было тут же выкуплено и возвращено нам. Временный управляющий практически жил в нашем доме, потому что я планировала вернуть этому месту тот вид, который он имел при жизни мамы.

Через пять дней меня навестил Марк Гай, с которым мы долго разговаривали, преимущественно о семье, силе, отце и дедушке. Доктора, посовещавшись, решили попробовать процедуру, но… Было меньше пяти процентов на успех, и мы все это прекрасно понимали. На процедуру кремации меня отпустили в сопровождении рейгвердов и службы контроля. К счастью, каким-то невероятным образом прессы удалось избежать. И во время кремации, и во время развеивания праха. Я долго плакала и не могла прийти в себя, только поддержка Харви и растущий внутри плод нашей любви, знание, что жив отец и ждет часа, чтобы вернуться к нам, позволяли идти вперед.

Дедушкина любовь, забота, знания, что он дал мне в последние дни своей жизни, его вера в меня стали причиной серьезных и очень значимых изменений. Харви предложил мне открыть благотворительный фонд помощи больным болезнью Торкинсона и спонсировать исследования на основе выдвинутой мной теории, поскольку она была признана перспективной. Конечно, я согласилась. Согласились и родственники фета Барского, который без фета Сайонелла очень грустил, отказывался включать телепатовизор и постоянно шумел датчиками, привлекая к себе внимание. Я не смогла спасти дедушку, возможно, получится фета Барского? Его родственники оплачивают дорогостоящее содержание, и он вполне может дожить до изобретения лекарства. Если оно будет открыто — я смогу стать причастной к спасению тысячей жизней! И за этот невероятный шанс спасибо моему любимому мужчине, который каждую ночь делил со мной, а в шаре оставался лишь днем.

Граница дистрикта уменьшилась вполовину от той, что нам удалось расширить, но мне категорически запретили думать о вхождении в шар. Впрочем, я и не настаивала. Вот надерем задницу Кайлу, Зейде и Сэймиру, тогда и подумаем о границе. А пока об этом пусть Лисмен Эколоджик думает.

Если не считать смерти дедушки, то эта неделя стала одной из лучших за многие годы. Фету Ронхарскому пришлось признаться в предстоящем трибунале, а потому я не знала, смогу ли вообще когда-либо танцевать. Тем не менее, ежедневно тренировалась с частным преподавателем. Не Максом, разумеется. Харви вообще категорически возражал, мы даже несколько часов не разговаривали, но потом сдался. Тем более, врачи не запрещали заниматься балетом, запрещали лишь перетруждаться.

Все бы ничего, но ложкой дегтя стали ежедневные встречи с юристами и адвокатами. Меня готовили к многочисленным и самым коварным вопросам. Я наслушалась о себе таких предположений, что самой страшно стало. Впору мною детей пугать, а не аркхами и не фетом Дорским!

Поскольку мы с Зейдой обе в положении, а фетроев ждут свои дистрикты, было решено объединить наши дела. Разумеется, Харви инициировал рассмотрение обвинений против фетессы Лоуренс, потому мы находились в равном положении, как обвиняемых, так и обвинителей.

И вот, когда настал час икс, я сидела, не в силах пошевелиться, потому что доказательства, прямо скажем, были не в мою пользу.

— Давайте подведем итоги, — Зейда хитро улыбнулась и, заправив за уши идеально прямые прядки, подалась вперед и переплела пальцы. Я вздрогнула, приходя в себя. Харви накрыл мою ладонь своей, успокаивая. — У нас есть видеозаписи, как фетесса Хартман, — то ли сказала, то ли плюнула, — неоднократно посещает фета Вэльского. Четыре года сожительства не прошли даром. Она посадила его на свою кровь и, разумеется, после расставания продолжила поставки, ведь это прекрасный и прибыльный бизнес, что нашло подтверждение в ходе обысков у нее дома и на работе. На анниках отпечатки пальцев феты Аллевойской.

— Фетессы Хартман, — поправил Харви.

— Конечно, милый. Фетессы Хартман.

При слове «милый» из ее уст у меня дернулся глаз, и разгорелось желание скушать ее искру. Ту, что иллюзорная. А затем сотворить с сознанием этой дохлогрызки такое, что маму родную не вспомнит. Одним словом — гормоны. К тому же, эта пакость носит под сердцем моего сводного брата!

— Кроме видеозаписей у нас есть анализы крови фета Вэльского, в которых отчетливо видны следы вливания крови разжигающей. Кроме того, и куратор Вэльского в университете неоднократно отмечал периодическое возрастание его искры. За полчаса до смерти потерпевший звонил фете Ландрин… фетессе Хартман, с просьбой встретиться. Судя по заключению эксперта — у него начиналась ломка и срочно требовалась новая порция крови. Она ему отказала, он сбросился с балкона в порыве галлюциногенного бреда.

Крылья моего носа дрогнули. Хотелось взвиться ввысь аркхом и натворить кучу всего, за что потом мне будет… совсем не стыдно. Но я терпела. Молчала и терпела, просто слушая. Как и все присутствующие. А фетесса тем временем, поднялась и продолжила поганенько так улыбаться.

— Всем известно, присутствующая любит славу и пиар, сделает все, чтобы добиться своего. Уверена, убийство своего бывшего возлюбленного она не планировала, — о, благодарю покорно! Хотя, признаться, пару раз в пылу ссоры проскальзывало у меня нечто напоминающее «чтоб ты сдох, Вэльский». — Второе ее преступление куда более любопытно. Ради получения роли солистки в постановке «Взрослые тоже верят в сказки» она пошла на деяние, относимое к классу террористических. Яд зарин, который якобы фета Льюби передала почившей костюмерше, представляет собой вещество, способное даже в малых дозах унести жизни многих тысяч человек! Продавец вещества опознал фетессу Хартман как покупательницу этого яда, ее охранник подтверждает несанкционированные отлучки своей охраняемой, о которых она слезно просила не сообщать, третье — мои показания. В день выступления в гримерной фетесса высказывала в мой адрес угрозу убийством, если я не оставлю Харви. Четвертое, самое важное… Показания самой феты Льюби, которая передавала костюмерше не что иное, как мазь от растяжений.

— Что? — вспыхнула я и вскочила. — Какую, енот тебя дери, мазь для растяжений?

У нас же есть показания Льюби, они совсем другие!

— Порядок в зале, — звук ударившегося о стол молотка заставил вздрогнуть и шлепнуться обратно на лавку.

16

— Следовательно, она подвергла опасности жизни многих тысяч человек, находившихся в тот момент в театре. И ради чего? Ради получения роли. А теперь скажите, что за человек фетесса Ландрин Флер Хартман? Торгует своей кровью, не гнушается оболгать великородного и отдать несанкционированный приказ заведомо беременной правящей союзного дистрикта, убить бывшего возлюбленного, пусть и косвенно, сознательно поставить под угрозу жизни тысяч людей и опозорить правящего дистрикта. Ее слово против объективных доказательств. В гримерную я входила с одной целью — принести ей извинения за свое поведение и чрезмерную преданность фетрою Харви Хартману. Если бы, как мне приписывают, я или мои пособники устанавливали зарин в концертном зале, — она усмехнулась и закатила глаза, — сенсоры службы контроля обнаружили бы это. Кроме того, неужели вы думаете, я бы позволила умереть правящему или погибнуть самой? Нет. Но, почему-то, ни у кого, кроме самой фетессы Хартман в крови не обнаружен антидот к зарину. И у меня, уважаемая комиссия, возникают совершенно обоснованные вопросы. Можно ли судить меня за излишнюю преданность своему правящему в то время как настоящая преступница ходит на свободе?

Ну, знаете, вот сейчас я действительно настоящей преступницей стану, потому что зубов у одной не в меру разговорчивой фетессы явно станет меньше!

Мне уже показалось, что рейгверды гремят наручниками, что защелкнутся на моих запястьях, разделив жизнь на «до» и «после». Можно сказать, в уме я даже составляла список вещей, которые можно взять в тюрьму, дел, которые следует переделать до того, как меня посадят… Но Харви поднялся спокойно и уверенно, а говорил так, будто настоящее собрание не более, чем фарс.

— Давайте по порядку. Обвинение в доведении до самоубийства фета Вэльского. Первое — записи с видеокамер.

Одиннадцать фетроев сидели полукругом перед нами за столом, напоминающим по форме подкову. Перед ними в воздухе парила двухсторонняя панель телепатовизора, которая сейчас показывала, как я захожу в подъезд Таххира. Ведь точно я! Даже одежда моя! Отелепатеть! Гарцанный аргумент. Но, как оказалось — нет.

— Недопустимое доказательство.

— Протестую! — вскочил адвокат Зейды.

— Поясните причину, фетрой, — произнес председатель трибунала.

— Разумеется, ваша честь. Давайте посмотрим на время, когда сделана запись. В момент якобы встречи с фетом Вэльским фетесса находилась в салоне «Тверддини», что могут подтвердить четыре консультанта Тверддини и записи с видеокамер. Мало того, экспертиза видеозаписи, представленной фетессой Лоуренс, показывает использование искры.

— Протестую! — вскочила Зейда и пошла красными пятнами.

— Основание? — уточнил председательствующий.

— Недоверие эксперту.

— Но эксперт еще не был назван, — Харви приподнял бровь. — Это правящая четырнадцатого дистрикта. Фетесса Аргония Лоуренс.

Сестра, которую Зейда, как я успела узнать, ненавидит всем сердцем и которую планировала сместить с должности.

Члены трибунала переглянулись и председательствующий ответил:

— У нас нет оснований заявить о недоверии к эксперту. Фетрой, продолжайте.

— Так вот в ходе экспертизы истину видящая фетесса Лоуренс смогла определить, что имело место использование искры иллюзий.

— Она пытается меня оболгать, всем известно о нашем давнем конфликте с сестрой!

— Для чистоты экспертизы она была запрошена правителем пятого дистрикта без указания имен. Никто не говорит, что это вы приняли внешность фетессы Хартман, — Харви многозначительно улыбнулся, а мне в этот момент захотелось его поцеловать. Как он уделал эту интриганку! Она явно не ожидала, что будут копать так глубоко. — И третье. Показания рейгверда, который подтвердил, что фетесса отлучалась и просила умолчать эти факты. Допрос под приказом правящего, в присутствии члена трибунала, — один из фетроев комиссии кивнул, подтверждая свое присутствие, — показал, что к рейгверду Шариху Энтону был применен приказ. И отдала его лично Зейда Лоуренс.

Фетесса стиснула зубы.

— Умолчим о том факте, что на Шариха четырежды совершалось нападение, дважды его пытались отравить. Тем не менее, он здесь и готов дать показания. Пригласить его или вы сознаетесь в незаконном применении приказа? Это смягчит вашу ответственность, фетесса.

Она склонилась к адвокату, о чем-то с ним перешептывалась, затем выпрямилась и обратилась к трибуналу:

— Я подтверждаю, что отдала рейгверду Шариху Энтону приказ. Но я действовала из лучших побуждений: мною двигало желание защитить правящего от козней террористки.

— По поводу этого, — улыбнулся Харви, считая обвинение в доведении Таххира до самоубийства снятым. — Трибуналу представлены заключения пятнадцати независимых лекарей о том, что никаких медицинских и механических вмешательств, не связанных с проведением операции, в тело фетессы Хартман произведено не было, кроме одного укола в предплечье. Укола с противоядием к зарину. Это означает, что фетесса не могла торговать своей кровью, ведь из тела таковая не извлекалась. Второе. Обыск в квартире фетессы был произведен незаконно, в отсутствие хозяйки, без понятых и видеосъемки. Я настаиваю на допросе следователя, проводившего обыск, под приказом.

— Протестую, нет оснований, — возразил адвокат Зейды, но председатель заметил:

— Если обыск проводился без понятых и видеосъемки — это самостоятельное основание для признания его результатов недопустимым доказательством. Вы ходатайствуете о подобном, фетрой Хартман?

— Ходатайствую.

— Доказательство исключено.

— То же касается и обыска в больнице. Ходатайствую об исключении доказательства.

— Доказательство исключено.

Стало несколько легче. Если прежде мне грозил срок в пятьсот-шестьсот лет заключения, то сейчас он уменьшился примерно вполовину. Лет триста и все, живи не хочу. Хочешь — на кладбище, хочешь — в крематорий, если будет, что кремировать, хочешь — в пустыню, если кто решится твои кости обгладывать. Красота!

— Далее. Зарин. Фет Паульс, который указывается стороной обвинения в качестве продавца яда, найден мертвым. Как и фета Вэльситх — костюмерша. Ни подтвердить, ни опровергнуть заявление о том, что именно фетесса Хартман приобрела у него яд, невозможно. Показания Шариха уже признаны недостоверными и данными под приказом фетессы Лоуренс.

— Фетесса Лоуренс, у вас есть дополнительные доказательства, помимо вашего слова и слова рейгверда? — спросил председательствующий.

Она поджала губы и махнула адвокату.

— Нет, ваша честь. Дополнительных доказательств нет. Но это не значит, что фетесса Хартман не приобретала зарин.

— Неустранимые сомнения толкуются в пользу обвиняемого. Вы в силах устранить сомнения? — не унимался председательствующий. Ишь ты, какой пристрастный, словно хочет меня в тюрьму засадить далеко и надолго.

— Нет, ваша честь.

— Бомба, обнаруженная в зале национального театра оперы и балета, с которой сняты отпечатки фетессы Хартман, не могла быть выполнена ею. Три независимых технических экспертизы показали, что знаний фетессы недостаточно для производства такого сложного приспособления. Кроме того, некоторые детали, что были использованы, приобрести можно лишь в четырнадцатом дистрикте. Фетесса Хартман, вы были в четырнадцатом дистрикте?

— Нет, не была.

— Кто-нибудь из ваших знакомых или родственников ездил в четырнадцатый дистрикт?

— Нет, фетрой. Никого.

— Теперь показания феты Льюби. Когда они были взяты?

— За два дня до заседания, — голос адвоката даже не дрогнул, когда он самозабвенно врал.

— Присутствовал ли кто-нибудь из членов трибунала при допросе?

— Нет.

— Имеется ли видеозапись?

— Имеется, она приобщена к делу.

— Перефразирую. Если мы заявим ходатайство об экспертизе данной видеозаписи истину видящей, станете ли вы возражать?

— Разумеется! Для этого нет оснований.

— Мы уже доказали подделку с вашей стороны одной видеозаписи, что мешает вам подделать другую?

— Безосновательно.

— Хорошо. Где велся допрос?

— В переговорной Аклуа Плейз.

Харви довольно улыбнулся.

— Для информации. Фета Льюби все это время находилась и находится сейчас в третьем дистрикте под моей защитой. Но вы ведь об этом не знали, верно? Иначе и она была бы мертва?

— Протестую! — взвизгнул адвокат.

— Протест принят. Фетрой Хартман, если не собираетесь выдвигать обвинения в убийствах, воздержитесь от подобных заявлений.

— Собираюсь, — хищно сообщил мой драгоценный мужчина. — Поэтому сейчас прошу прессу и посторонних покинуть зал. Информация, которая будет передана членам трибунала носит конфиденциальный характер, касается правящих и национальной безопасности.

Камеры защелкали с утроенным энтузиазмом, но с таким же утроенным энтузиазмом заработали локти рейгвердов и служащих службы контроля. Когда посторонние были вытолканы за дверь, Хартман раздал фетроям черные папки. Последнюю положил на стол перед Зейдой и Кайлом, который все время заседания присутствовал в качестве представителя власти от девятого дистрикта. Как независимый наблюдатель. Якобы независимый.

Сначала в комнате царило напряженное молчание. Затем фыркнула Зейда, откинула папку и, обхватив себя руками, поднялась, чтобы отойти к окну. Кайл сжал кулаки и закрыл папку. Члены трибунала потрясенно переглянулись, председательствующий негромко произнес.

— Вы понимаете, фетрой, какое обвинение предъявляете?

— Более чем.

— У вас есть веские доказательства?

— Фетесса Лоуренс. Вы готовы к медицинскому обследованию, которое назовет имя отца вашего ребенка?

Зейда побелела, а на глазах правящей блеснули слезы. Она явно не ожидала такого разворота событий. Харви предупреждал, что нужно скрывать до последнего известные нам обстоятельства, чтобы она не успела избавиться от ребенка, который самая важная зацепка в этом деле. Самая важная после моего отца, который ждал своего часа в особо охраняемой комнате и прибыл на заседание под усиленной охраной в режиме особой секретности. Я о его появлении узнала через час после начала слушания.

— Фетесса Лоуренс? — повторил председательствующий.

— Это… это несправедливо!

— Несправедливо? — я усмехнулась и поднялась, потому что мое терпение лопнуло. Я слушала Харви и армию адвокатов, которые правдами и неправдами внушали мне, что необходимо молчать во время заседания и отвечать только на вопросы Харви — моего представителя — или с его разрешения. Но всему приходит конец. Вот и терпение мое лопнуло, как аппендицит совсем недавно. — Несправедливо — подсаживать на наркотик ни в чем неповинных людей, чтобы получать за это деньги. Несправедливо — использовать чужую кровь, чтобы увеличить свою силу. Несправедливо — обвинять другого человека в собственных преступлениях. Несправедливо — отбирать у детей отца и держать взаперти, истязая, забирая кровь и заставляя его делать детей. Несправедливо беременеть только для того, чтобы потом всю жизнь использовать ребенка в своих корыстных целях! Не смейте, фетесса Лоуренс, не доводите до греха!

— Вот видите, видите? — заверещала Зейда, а Харви резко потянул меня на себя.

— Тише, милая. Держи себя в руках.

— Фетесса Хартман — предупреждение! — стукнул молотком председательствующий. Я и сама понимала, что лишнее, но не могла больше молчать. Не могла! — Давайте по существу.

— Сделка! — негромко произнес Кайл, немедленно прекратив суматоху.

— Что? — Харви сузил глаза и сжал кулаки, понимая, к чему клонит брат.

— Ой, давай без этого фарса. Твоей женщине грозит не меньше пятнадцати лет за то, что она отдала приказ заведомо беременной фетессе союзного государства. Это нарушение основополагающих прав человека, поставление в опасность жизни и здоровья. Даже победа над тор-аном не дает оснований смягчить приговор. Я предлагаю сделку. Ты снимаешь свое обвинение, мы снимаем свое.

— Да вы…

— Молчи, Флер, — приказал Харви, ничем не выдавая возмущение.

Всего один приказ зарвавшейся сцакхе и целый преступный синдикат! Шутка что ли такая? Это не сопоставимо.

— Мы согласны, — после долгого молчания произнес Харви.

— Вы уверены, фетрой? — настаивал председательствующий. — Фетесса?

— Харви, прекрати. Ты не можешь согласиться на такую сделку! Лучше я сяду в тюрьму, чем…

— Нет!

— Харви…

— Ты мне веришь?

Смотрела на него и понимала, что верю, но… Но! Нельзя же так! Из-за моей ошибки вся эта шайка останется безнаказанной? Впрочем, я верила, что Харви на этот случай придумал какой-нибудь запасной вариант, иначе не согласился бы так просто. Возможно, все это он и затеял с целью эту самую сделку выбить, ведь нет ни одного другого варианта, как мне избежать тюрьмы. Ни единого.

— Мы согласны, — заявила председательствующему, который тут же прикрыл глаза, составляя текст сделки. Остальные члены трибунала смотрели на Харви с неодобрением. Преступный синдикат уйдет в подполье, начнет стремительно перестраиваться и заметать следы, начнутся внутренние разборки и погибнет множество людей. Конечно, все это плохие люди, но лучше бы они в тюрьмах сидели, а не умирали.

Слаженно пиликнули планшеты присутствующих. Следующий час мы занимались согласованием условий сделки и, четырежды переписав ряд пунктов, удовлетворились результатом, проставили подписи и, получив заверение от членов трибунала, были готовы разойтись. Но, получив подтверждение моей свободы, Харви поднялся.

— Прошу членов трибунала не расходиться.

Мужчины, что уже поднялись, так и застыли в разных позах, но затем вновь заняли свои места. Кайл опасно сжал кулаки, фетесса замерла в страхе, а я невольно сжала ладонь любимого.

— Как вы наверняка знаете, я бросил вызов своему брату — фетрою Кайлу Хартману. Требую проведение поединка сегодня вечером, в присутствии трибунала. Это поединок за власть над дистриктом.

И самая прелесть в том, что Кайл не может отказаться! Кто угодно может бросить ему вызов. Ноша правящего такова — что они обязаны бесконечно доказывать свою силу и сойтись в поединке с любым, кто бросит вызов. Кайл это знал и, вместо ответа, лишь кивнул и стремительно покинул зал, громко хлопнув дверью. Великогадищенское терпение треснуло, как задница. Пополам… Следом за ним выскочила Зейда и, нервно улыбаясь, засеменил ее адвокат. Из коридора донеслись крики, щелчки камер и фотоаппаратов.

— Завтра я сойдусь в поединке с фетроем Сэймиром Хартманом. С утра он уже получил от меня вызов, — для справки обозначил фетрой.

— Вы планируете единоличное управление? — осведомился председатель трибунала, но больше для справки. Присутствие иных фетроев, по сути, не требуется в таких случаях, однако, реши кто оспорить результат поединка, они не смогут, ведь результаты будут заверены на высшем уровне теми, кто обладает непререкаемым авторитетом.

— Нет. Я планирую править дистриктом со своей женой, благодаря которой нам удалось лишить красного и желтого дракона зубов.

— Надолго ли? Боюсь, это лишь раззадорит их.

Я улыбнулась, потому что неделю не ерундой маялась, а постоянно училась. Юристы меня не только к заседанию готовили — научить молчать дело не хитрое — меня учили праву, в том числе, международному, потому на это ответила я.

— Если тор-ан решит снова бросить вызов кому-либо из наших союзных дистриктов, мы встанем на вашу защиту.

Харви с гордостью на меня посмотрел, хотя мелькнуло в его глазах и недовольство. О, с моей беременностью он стал чересчур внимательным и обходительным и не позволял мне лишний раз даже по лестнице самой подняться, предпочитая носить меня на руках. Я-то была не против, но врачи велели больше двигаться. Вот и подвигаюсь, в случае чего, по арене…

— Это официальное заявление?

— Официальное, — подтвердил Харви, сжимая мою ладонь. — Поединки с братьями — формальность. Думаю, вы убедились, что по силе я и моя жена превосходим их многажды.

— А как же вы будете поддерживать барьер?

— С уровнем силы моей жены и моей искрой для поддержания барьера будет достаточно проводить в шаре ночь. А по поводу информации, что стала вам известна. Лидеры преступной группировки — мои братья, будут обезврежены мною же. Фетесса Лоуренс, ставлю комиссию в известность, получит предложение. Либо я бросаю ей вызов за власть над четырнадцатым дистриктом, либо она рожает ребенка, передает его нам и отправляется восвояси.

Если бы мы были одни, я бы сейчас зацеловала Харви до смерти. Несмотря ни на что, он все распланировал. Я не только получила свободу, но еще и брата не потеряю! Неважно, что его матерью станет Зейда, важно, что его отцом является мой папа! Значит, он Аллевойский. Крошечка не виноват, что занесло его не в то пузо…

— Не слишком ли благородно? — усмехнулся один из членов трибунала.

— Таково мое решение. В остальном же, поскольку в соглашении фетрой Гилмор предупредительно этого не указал, а сторона защиты не настаивала, мы заведем уголовные дела на всех, кто числится в этой схеме. Мировое соглашение касается только троих. На других оно не распространяется.

Фетрой Гилмор — председатель — довольно кивнул. Он явно оставил Харви лазейку для того, чтобы разрушить систему и рад, что мой мужчина эту лазейку нашел и решил ею воспользоваться.

— Благодарю вас за помощь. Апартаменты в Аклуа Плейз в вашем полном распоряжении на ближайшие дни. Если у вас есть особые пожелания — можете обращаться ко мне лично или к фету Аранхарскому — он будет курировать ваше нахождение в нашем дистрикте и решать все необходимые вопросы. Всего доброго, фетрои.

Харви кивнул, поднялся и, вызвав фета Дорского, повел меня на выход. К пираньям, поскольку другого выхода из зала не имелось. Впрочем, пираньи, завидев фета Дорского, предусмотрительно предпочли расступиться в стороны. Комментариев мы не давали, Харви учил, что следует тщательно взвешивать каждое слово, а на эмоциях сразу после судебного заседания это попросту невозможно. Поэтому он сообщил журналистам со спокойным лицом:

— Завтра утром будет дана пресс конференция. Потратьте это время на получение аккредитации.

И все. Мы спрятались в воларе, чтобы унестись прочь, оставив позади страх, сомнения и маячившее надо мной тюремное заключение.

Но мне лишь казалось, что все трудности в прошлом. Увы. Следующие несколько месяцев стали сущим кошмаром. Хартман показал себя сильным и непоколебимым правящим. Разумеется, он победил и Кайла, и Сэймира, несмотря на попытку побега последнего, невзирая на использование ими допинга.

Следующим пунктом стали члены Конгресса. Некоторые из них предпочли бежать еще тогда, когда Харви победил Кайла. Убежала и Аландри Деморти — бессменный кровососущий голос девятого дистрикта. Впрочем, ей быстро нашли замену, ведь свято место пусто не бывает.

Оставшиеся великородные были подвергнуты жестким проверкам и обыскам. Все, кто был уличен в связи с кровью разжигающих отправились под суд. Судебные процессы гремели ближайшие три месяца на весь мир. Молоток судьи отправлял на пожизненное заключение и членов правления конгресса, и министров, и генералов — всех, без исключения. Но в итоге это сказалось благотворно, поскольку освободившиеся места заняли молодые специалисты и хорошо зарекомендовавшие себя преданные Хартману служащие, которые при прежнем режиме не могли пробиться наверх из-за круговой поруки и коррупции.

Мы с Харви виделись лишь ночами. Мне он доверял как себе, а потому не стеснялся делегировать полномочия. Я занималась вопросами благоустройства и внешних связей. Наладила торговое и научное сотрудничество с пятым, третьим и вторым дистриктом, увеличила объемы взаимодействия с зеленым дистриктом, организовала международный фонд борьбы с болезнью Торкинсона и через три месяца мы достигли первых успехов — фет Барский начал оживать. У него появилась чувствительность в руках и ногах, он смог общаться с докторами при помощи планшета телепатически. Этого мало, но это серьезнейший прорыв! Болезнь впервые дрогнула под волей и натиском неугомонных исследователей. Кстати, я не стеснялась отводить большое количество мест для стажировки юных специалистов.

Альби активно сотрудничала с Лисмен Эколоджик и даже однажды участвовала в выходе за пределы купола для переработки песка в землю. Пока рано говорить о каких-то достижениях, но мы свято верили, что они будут. Зеленое кольцо было высажено, оставалось ждать, наблюдать и корректировать результаты. Программа реновации была остановлена по всему дистрикту, более того, мы разработали проекты небоскребов с большими земельными наделами, чтобы все желающие могли получить возможность работать с землей и выращивать для себя живую, а не сублимированную пищу.

Работы у нас был — непочатый край. Единственное, что я безвозвратно потеряла — это возможность заниматься балетом. Но я с удовольствием посещала постановки вместе с Харви, а Макс всегда выделял нам центральную ложу. Мне было радостно, что он мог танцевать, а вскоре мы узнали о их предстоящей свадьбе с Сандрой. Надеюсь, она изменилась и смогла оценить Ронхарского. Он хороший человек. Правда хороший…

Желающих бросить нам с Харви вызов не нашлось. Перемены во власти мало кому понравились, были протесты, случались диверсии, великородные даже нарочито пробивали защиту купола, чтобы пустить на территорию дистрикта аркхов и пустынных мертвоедов, но службы контроля и рейгвердов все это время находились на боевом дежурстве. Последствия быстро устраняли. Вмешательство Харви понадобилось лишь однажды, когда старые аркхи разнесли несколько домов в двадцатом районе. Нападению подвергался и сам Харви. Несколько раз пытались покушаться на мою жизнь, Тан и Альби находились под круглосуточной охраной, что очень нервировало как ребят, так и учителей и одноклассников. Но это было необходимо.

Лишь через полгода все начало устаканиваться, потому что появились первые результаты коренного слома старого строя. Улучшилось финансовое состояние дистрикта, повысился уровень жизни. Харви часто повторял, что подданные не оценят наших жертв, но я каждый раз горячо с ним спорила. Однажды, сидя в восстановленном мамином кафе со своим мужем, я стала свидетелем милой сцены. К нам подбежала девочка и протянула листок, на котором были нарисованы мы с Харви, побеждающие тор-ана. Маленькая подданная подарила его нам со словами благодарности. Уже в свои юные годы она понимала куда больше, чем должна была. Этот рисунок Харви повесил в своем рабочем кабинете в Аклуа Плейз и каждый раз, когда становилось сложно или казалось, что все накрывается задницей аркха, когда он задавался вопросом «зачем мы все это делаем», я указывала ему на этот рисунок.

Лоби родила девочку. Здоровую, крепкую, розовощекую. Она, наконец, открыла мой подарок, тот самый, что получила во время моего танцевального дебюта, и осталась довольна. Вскоре и мне предстояло рожать…

— Я долго думал, что подарить тебе на рождение нашего сына, — нежно поглаживая мой огромный живот, произнес Харви. Пузожитель пихнул ножкой папину ручку, вызвав его довольную улыбку. Они могли подолгу так забавляться: папа щекотал пяточки сыну, а сын дрыгал ножкой. — Думаю, опасности больше нет…

— Папа? — обрадовалась я.

— Я связался с Марком Гаем сегодня днем. Он считает так же. Если хочешь, уже завтра твой отец может вернуться. Можешь рассказать о нем Тану и Альби.

— Не стоит. Пусть лучше папа сам расскажет…

Через двадцать лет

— Жители девятого дистрикта. Напоминаю правила безопасности: выходя за пределы купола не покидайте безопасной зеленой зоны, не заходите за охранные ограждения, держите при себе кислородные маски и индивидуальные средства защиты. Дозволяется собирать ягоды и фрукты, овощи и орехи для индивидуального потребления или частной торговли. Нахождение за куполом свыше трех часов в день может привести к проблемам со здоровьем, поэтому не превышайте установленных лимитов.

— Неужели у нас получилось? — улыбнулась я, глядя на Альби. Такую взрослую и уже замужнюю женщину.

— Это только начало, Ланни. Ты не представляешь, какие невероятные проекты мы готовим!

Руководство Лисмен Эколоджик я делегировала ей. Ну какая из меня глава экологической компании? Этим нельзя заниматься, этим необходимо жить. А у Альби глаза блестели при одном лишь упоминании земли.

— Что бы вы делали без Танар Технолоджи? — поддел брат, подкидывая к потолку Ричарда.

— Тан, перестань! У меня сердце замирает, когда ты так делаешь!

Но младший сын радостно верещал. Он обожал летать под потолок.

— Перестань волноваться, любимая, тебе это вредно, — Харви поцеловал меня в висок и позвал всех к столу. Сегодня — двадцатая годовщина нашего правления, которую пышно празднует весь дистрикт. Небо всю ночь не утихало. Гремели салюты, сигналили волары, подданные пели громкие песни и кричали «слава Хартманам». А когда-то давно кто-то говорил, что подданные не умеют быть благодарными. Это не правда. Умеют. Еще как. Я с теплотой и восхищением смотрела на мужа. Все двадцать лет и вот сейчас все так же.

А еще двадцатая годовщина порадовала нас тем, что болезнь Торкинсона официально признана излечимой. Конечно, последствия для организма весьма существенны — треть пациентов, в зависимости от стадии и запущенности процессов, оставались инвалидами, и всю жизнь им приходилось проводить в телепатоколяске, но большая часть полностью излечивалась, а, в случае приема лекарств, удавалось избежать рецидивов. Фонд продолжал работу, но был расширен. Ведь кроме болезни Торкинсона существовали и другие… Кстати, лечебную часть возглавила Лоби. Григорий отказался, пояснив, что его удел — находиться в поле, ежедневно спасать жизни, но он активно сотрудничал с нами, часто проводя наиболее сложные операции.

— Как думаете, — негромко произнесла я, и за столом вмиг стало тихо. — Почему дедушка запретил поддерживать его жизнь? Ведь если бы он в нас поверил, то сегодня сидел бы сейчас за этим столом. Мы же простили его. Почему он не боролся?

Стало невообразимо грустно. И дня не проходило, чтобы я не вспоминала фета Сайонелла. Ведь только благодаря ему все так, как есть сегодня…

— Он верил в нас, Александрин, — уверенно заявил отец. — Но не смог простить сам себя…

Такова жизнь, как любит говорить Лоби. Кто-то рождается, кто-то умирает. И, наверное, это правильно. Мы больше не грустили. Ни в тот вечер, ни в следующий, ни в какой-нибудь другой.

Наши с Харви дети, а их народилось целых восемь, с удовольствием вливались в дело управления дистриктом. Они входили в шар, занимались благотворительностью, осваивали международные отношения. Мы пытались научить их самому главному: доверию. Ведь если бы Харви не поверил мне тогда, когда Зейда путем интриг пыталась нас развести, не было бы сейчас детей. И меня, наверное, уже не было. И Харви тоже. А где сейчас Зейда? Увы, она умерла в родах. Ее пытались спасти. Правда, пытались. Но… такова жизнь! Для всего дистрикта Питер — наш с Харви ребенок. И никто не осмеливается сказать, что это не так.

Верить тому, кого любишь, бороться за него, несмотря ни на что и уметь прощать — три столпа, на которых как на надежной опоре стоит род Аллевойских-Сайонелл-Хартманов. И пусть мы не чистокровные, и пусть мы уже чуточку не великородные, но это неважно. Ведь у нас есть самое главное: вера, любовь и прощение. А значит, мы непобедимы…!



Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • Teleserial Book