Читать онлайн Пока Париж спал бесплатно

Рут Дрюар
Пока Париж спал

Ruth Druart

WHILE PARIS SLEPT

First published in the English language by Headline Publishing Group Limited.

Печатается с разрешения издательства Headline Publishing Group Limited


Серия «Звезды зарубежной прозы»

Перевод с английского Софьи Кругликовой

Оформление обложки Василия Половцева


© 2021 Ruth Druart

© Кругликова С., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Иеремии, Иоакиму и Дмитрию – моим вдохновителям

И в память о моей бабушке Диане Уайт


Пожертвуем одним днем, чтобы выиграть, быть может, целую жизнь.

Виктор Гюго. «Отверженные»

Часть первая

Глава 1
Жан-Люк

Санта-Круз, 24 июня 1953 года


Жан-Люк подносит бритву к щеке, рассматривая свое отражение в зеркале ванной комнаты. Поначалу он не узнает себя. Остановившись с бритвой, застывшей в воздухе, он вглядывается в свои глаза, не понимая, в чем дело. Теперь в нем появилось что-то американское. Это заметно по его здоровому загару, белым зубам и чему-то еще – но он не может определить, чему именно. Может, дело в том, как уверенно он держит подбородок? Или в том, как улыбается? Так или иначе, ему это нравится. Американские черты – это хорошо.

Он возвращается обратно в спальню с обмотанным вокруг талии полотенцем. Какое-то темное пятно на улице привлекает его внимание. За окном он видит «Крайслер», который движется вверх по дороге и останавливается за дубом, прямо перед его домом. Странно. Кому надо приезжать сюда в семь утра? Погрузившись в свои мысли, он не сводит глаз с машины, но запах масла и теплых блинчиков, доносящийся снизу, зовет его завтракать.

Он входит на кухню и целует Шарлотту в щеку, треплет сына по волосам в знак приветствия. Бросает взгляд в окно и видит, что машина все еще там.

С водительского сиденья вылезает долговязый мужчина, вытянув шею, он оглядывается вокруг – прямо как пеликан, думает Жан-Люк.

С пассажирского сиденья выходит коренастый мужчина. Они направляются к дому.

Звонок в дверь нарушает утреннюю тишину. Шарлотта поднимает голову.

– Я открою.

Жан-Люк уже направляется к выходу. Снимает цепочку и открывает дверь.

– Мистер Боу-Чемпс? – спрашивает человек-пеликан без тени улыбки.

Жан-Люк рассматривает его: темно-синий костюм, белая рубашка и плоский галстук, высокомерный взгляд. Обычно он не обращает внимания, когда его фамилию произносят неправильно, но почему-то сегодня утром его это особенно задевает. Может потому, что на его пороге стоит какой-то мужчина.

– Бошам, – поправляет он. – Это французская фамилия.

– Мы знаем, что она французская. Но мы ведь в Америке.

Глаза человека-пеликана сужаются, когда он переступает порог в своих блестящих черных ботинках. Он заглядывает за плечо Жан-Люка, его шея хрустит, когда он поворачивается и наклоняет голову набок, чтобы посмотреть на навес, под которым припаркован их новенький «Нэш 600». Одна сторона его рта кривится.

– Я мистер Джексон, а это мистер Брэдли. Мистер Боу-Чемпс, мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

– О чем? – спрашивает он, стараясь подчеркнуть свое удивление, но его голос звучит фальшиво – на октаву выше, чем нужно.

До входной двери доносятся стук тарелок, которые ставят на стол, легкий смех сына. Знакомые звуки отдаются эхом, и Жан-Люку они кажутся давно забытым сном. Он закрывает глаза, цепляясь за исчезающие очертания. Крик чайки возвращает его в настоящее. Сердце гулко бьется под ребрами, как пойманная в клетку птица.

Коренастый мужчина, Брэдли, наклоняется вперед и понижает голос:

– Вы ведь попали в окружную больницу шесть недель назад после автомобильной аварии? – Он вытягивает шею, словно надеясь таким образом собрать информацию о том, что происходит в этом доме.

– Да. – Пульс Жан-Люка становится чаще. – Меня сбила машина, она слишком резко выехала из-за угла. – Он замолкает, переводя дыхание. – Я потерял сознание. – Жан-Люку приходит на ум имя доктора – Висман. Он засыпал Жан-Люка вопросами, когда тот только начал приходить в себя, когда его сознание еще было затуманено.

– Как давно вы живете в Америке? – спросил он. – Откуда этот шрам у вас на лице? Вы родились всего с двумя пальцами на левой руке?

Брэдли кашляет.

– Мистер Боу-Чэмпс, мы хотели бы, чтобы вы проехали с нами в здание городского муниципалитета.

– Но зачем? – Его голос хрипит.

Они стоят так, будто держат его в осаде, заложив руки за спину и выпятив грудь вперед.

– Нам кажется, будет лучше обсудить это там, а не здесь, у вас пороге, на глазах у соседей.

Скрытая в этих словах угроза заставляет все внутри Жан-Люка сжаться в комок.

– Но что я сделал?

Брэдли поджимает губы.

– Это всего-навсего предварительное расследование. Мы могли бы обратиться за помощью в полицию, но на раннем этапе мы бы хотели… Мы хотим напрямую прояснить факты. Я уверен, вы все понимаете.

«Нет, не понимаю! – хочется кричать Жан-Люку. – Я не знаю, о чем вы говорите».

Но вместо этого он соглашается и тихо бормочет:

– Дайте мне десять минут.

Захлопнув дверь прямо перед их лицами, он возвращается на кухню.

Шарлотта кладет блинчик на тарелку.

– Это был почтальон? – спрашивает она, не поднимая глаз.

– Нет.

Она поворачивается к нему, хмурится, на лбу у нее залегает тонкая морщинка, ее глаза сверлят его.

– Два следователя… Они хотят, чтобы я поехал с ними и ответил на несколько вопросов.

– Насчет аварии?

Он отрицательно качает головой.

– Не знаю. Я не знаю, чего они хотят. Они не говорят.

– Не говорят? Но они должны. Нельзя же просто так просить тебя поехать с ними, не объяснив зачем.

Она бледнеет.

– Шарлотта, не волнуйся. Думаю, мне лучше сделать так, как они говорят. Понять, в чем дело. Это всего лишь допрос.

Их сын перестает жевать и смотрит на них, слегка нахмурившись.

– Я уверен, что скоро вернусь.

Голос Жан-Люка звучит фальшиво, как будто кто-то другой произносит эти слова утешения.

– Не могла бы ты позвонить в контору и сказать им, что я задержусь?

Он поворачивается к сыну:

– Хорошего дня в школе.

Все замирает. Будто затишье перед бурей. Мужчина быстро поворачивается и выходит из кухни. Непринужденно. Он должен вести себя непринужденно. Это всего лишь формальность. Что им вообще может быть нужно от него?

Десять минут. Ему не хочется, чтобы они снова звонили в дверь, поэтому он бежит в спальню, открывает ящик шкафа и смотрит на свои галстуки, которые свернулись в нем, как змеи. Достает синий в крошечную серую крапинку. Внешний вид очень важен в такой ситуации. Жан-Люк берет куртку и спускается с лестницы.

Шарлотта ждет его у входа на кухню, прикрыв рот рукой. Он убирает ее руку, целует холодные губы, смотрит в глаза. Затем кричит:

– Пока, сынок!

– Папочка, пока. Скоро увидимся!

– До встречи, крокодил.

Его голос дрожит, и ему снова не удается попасть в нужную октаву.

Жан-Люк чувствует, как Шарлотта смотрит ему в спину, пока он открывает входную дверь и следует за мужчинами к их черному «Крайслеру». Он делает глубокий вдох, набирая воздуха. Вспоминает, что слышал, как посреди ночи началась гроза; чувствует, что земля стала мягкой от воды, которая уже начинает испаряться. Скоро станет жарко и влажно.

Никто не произносит ни слова, пока они проезжают мимо знакомых домов с большими открытыми лужайками до самого тротуара, мимо газетных киосков, булочной, лавки с мороженым. Мимо жизни, которую он успел полюбить.

Глава 2
Шарлотта

Санта-Круз, 24 июня 1953 года


Я все еще смотрю в окно, хотя черная машина уже давно скрылась из виду. Время как будто замерло. Не хочу, чтобы оно двигалось вперед.

– Мам, кажется, пахнет горелым.

– Merde! – Я хватаю сковородку с плиты и бросаю почерневший блинчик в раковину. Мои глаза слезятся из-за дыма.

– Я приготовлю тебе другой.

– Не надо, спасибо, мама, я наелся.

Сэм спрыгивает со стула и выбегает из кухни.

Я осматриваюсь: остатки прерванного завтрака на столе вгоняют меня в панику. Но мне необходимо взять себя в руки. Я медленно поднимаюсь по ступеням и направляюсь в ванную. Умываюсь холодной водой, потом надеваю вчерашнее платье и спускаюсь вниз.

Сэм бегает вокруг меня, пока мы идем в школу.

– Мам, как ты думаешь, о чем эти мужчины будут спрашивать папу?

– Не знаю, Сэм.

– Что бы это могло быть?

– Я не знаю.

– Может быть, это связано с ограблением.

– Что?

– Или убийством!

– Сэм, замолчи.

Он тут же перестает прыгать и плетется, еле волоча ноги. Мне становится стыдно, но сейчас есть заботы поважнее.

Когда мы подходим к школе, остальные матери уже возвращаются домой.

– Привет, Чарли! Ты сегодня припозднилась. Забежишь на кофе чуть позже? – доносится голос Мардж из толпы.

– Конечно. – Мне приходится соврать.

Я оставляю Сэма и задерживаюсь у ворот, чтобы дать остальным уйти вперед. Когда вижу, что они уже достаточно отошли, то медленно бреду домой, одиночество постепенно поглощает меня. Так и подмывает присоединиться к ним за чашечкой кофе, но я знаю, что могу не удержаться и ляпнуть что-нибудь лишнее. Есть шанс, что никто не видел, как сегодня утром за Жан-Люком приехала машина, но если кто-то видел, у меня должна быть готовая история. Они захотят услышать все подробности. Да, лучше избегать любого контакта.

Дома я хожу из комнаты в комнату, взбиваю подушки на диване, мою посуду, оставшуюся после завтрака, перебираю журналы на кофейном столике. Напоминаю себе, что волноваться не о чем, это никому не поможет. В конце концов, его просто увезли на допрос. Нужно чем-то заняться, чтобы отвлечь себя. Я могла бы подстричь газон, чтобы Жан-Люку не пришлось этого делать.

Обуваю свои садовые ботинки и достаю газонокосилку из гаража. Я видела, как Жан-Люк дергает веревку сбоку, чтобы она включилась, поэтому тоже тяну за нее. Ничего не происходит. Я снова тяну, на этот раз внутри что-то поворачивается, но тут же останавливается. Теперь я дергаю сильнее и резче. И вот она уже несется вперед и тянет меня за собой. Ужасно пахнет бензином, хотя мне и нравится этот запах.

Ритм газонокосилки успокаивает, и мне жаль, что работа быстро заканчивается. Я убираю косилку и возвращаюсь в дом.

Возможно, гостиной не помешает уборка. Я достаю пылесос из-под лестницы и вспоминаю, что уже пылесосила вчера. Обессиленно падаю на пол, все еще сжимая толстую трубу от пылесоса в руке.

Прошлое наваливается на меня. Жан-Люк никогда не разрешает мне говорить об этом. В свойственной ему прагматичной манере он велел мне оставить прошлое позади, там, где ему и место. Как будто все так просто. Я пыталась, правда пыталась, но невозможно контролировать свои сны. Мне снятся моя мама, мой папа. Дом. Еще долго после пробуждения эти сны заставляют меня тосковать по семье, и это все омрачает. Я пыталась связаться с ними: однажды я написала родным, когда мы только обосновались здесь и нашли себе жилье. Мама написала в ответ короткое, отрывистое письмо, в котором говорилось, что папа еще не готов меня увидеть. Он еще не до конца меня простил.

Я возвращаюсь на кухню и выглядываю в окно, мечтая, чтобы Жан-Люк поскорее вернулся. Чтобы его отпустили с допроса, не обнаружив ничего подозрительного. Но я вижу лишь пустую улицу.

От звука мотора мой пульс учащается. Я наклоняюсь вперед, так, что мой нос почти прижимается к окну, всматриваюсь изо всех сил. Господи, пожалуйста, пусть это будет он.

Мое сердце уходит в пятки, когда я замечаю знакомую синюю шляпку, выплывающую из-за угла: это Мардж идет к своему дому. Она возится с сумками, полными покупок, пока один из ее близнецов гоняется за другим около машины. Она смотрит в мою сторону. Я резко прячусь за кружевные занавески. Секреты и ложь. Что мы действительно знаем о жизни наших соседей?

Я совсем не хочу натолкнуться на кого-нибудь сегодня. Если хоть кто-то видел черную машину, то все матери уже в курсе. Так и вижу, как они выдвигают гипотезы, восторженно это обсуждают. Нет, мне надо скрыться, отдалиться. Я могла бы ездить за покупками в другой город, где точно никого не встречу; в какой-нибудь огромный многолюдный магазин, вроде одного из этих больших супермаркетов.

Я беру свою сумочку, снимаю ключи с крючка возле входной двери и забираюсь в машину быстрее, чем кто-либо может меня заметить. Я еду на север по прибрежной дороге с опущенными стеклами, и ветер развевает мои волосы. Мне нравится быстрая езда, это дает ощущение свободы и независимости. Можно притвориться кем угодно.

Через полчаса я замечаю вывеску магазина «Лаки». Съехав с шоссе налево, следую указателям и вижу парковку, забитую фургонами. Передо мной бургерная и карусель. Сэму бы здесь очень понравилось, может, надо привезти его сюда в какую-нибудь субботу и провести здесь день. Обычно я стараюсь избегать таких больших супермаркетов, предпочитаю маленькие магазины рядом с домом, где могу попросить продавца фруктов дать мне самые свежие яблоки, а мясника – самый нежирный кусок. Они всегда стараются и выбирают лучший товар в благодарность за то, что мне не все равно.

Мне неуютно в гигантском магазине с этими бесконечными полками, переполненными яркими упаковками. Домохозяйки в пышных юбках, на высоких каблуках и с накрученными волосами толкают огромные тележки, доверху забитые банками и консервами. Меня наполняет ностальгия, тоска по дому, по Парижу.

Курица, говорю я себе, вот что я приготовлю сегодня, курицу с лимоном. Это любимое блюдо Жан-Люка.

Две упаковки куриной грудки, пол-литра молока и четыре лимона выглядят потерянными и несчастными на дне продуктовой тележки, когда я подхожу к кассе. Мне неловко, но я так и не смогла сосредоточиться и понять, что еще нам понадобится на этой неделе.

Кассир странно на меня смотрит.

– Вам помочь упаковать, мэм?

Она что, издевается? Я отрицательно качаю головой.

– Нет, спасибо. Справлюсь.

Мой живот громко урчит, когда я убираю одинокий коричневый пакет в багажник. Забыла позавтракать. Может, мне стоит съесть бургер, но от одной этой мысли мне скручивает живот. Вместо этого еду домой и молюсь, чтобы Жан-Люк уже вернулся.

Я паркую машину на подъездной дорожке и бегу к входной двери. Она заперта. Значит, внутри его нет. И с чего я взяла, что он будет там? Все равно он бы сразу поехал на работу. Он наверняка волновался из-за того, что опоздал.

Уже три часа. Надо забирать Сэма через тридцать минут. Может, сегодня лучше прийти позже? Появись я рано, и мне придется обмениваться шутками с другими мамами. Сын мог бы дойти до дома сам – некоторые дети так и делают – но мне нравится забирать его, это моя любимая часть дня. Когда я была ребенком и жила в Париже, все мамы всегда приходили за своими детьми и приносили с собой багет с кусочками темного шоколада внутри. Ждать его в конце учебного дня – что-то вроде семейной традиции. Но сегодня, в первый раз, я опоздаю на пять минут. Это значит, что мне надо как-то убить еще четверть часа.

Я кладу курицу в холодильник и мою руки, чищу ногти старой зубной щеткой с подоконника. В голове звучит голос моего отца: «Чистые ногти говорят о том, что человек умеет следить за собой, – так он говорил, когда видел, что у меня грязные ногти. – То же самое с обувью, – часто добавлял он, – ты можешь судить о человеке по его ногтям и его обуви».

Только не в Америке, сказала бы я ему сейчас, если бы увидела, в Америке тебя судят по волосам и по зубам.

Я убираю зубную щетку на место, смотрю в окно, особо ни на что не рассчитывая. На улице никого. Мой живот снова урчит. Голова кружится. Мне надо съесть что-то сладкое. Достаю с верхней полки банку, заворачиваю в фольгу печенье для Сэма, а другое разламываю пополам для себя. Я откусываю кусочек, опасаясь, что желудок снова скрутит, но от печенья мне становится легче, и я съедаю и вторую половину.

Проходит двадцать минут. Я поднимаюсь наверх, в нашу спальню, и сажусь за туалетный столик. Достаю из верхнего ящика расческу с натуральной щетиной и до блеска расчесываю волосы. Зеркало говорит мне, что я все еще привлекательная: ни морщин, ни седых волос, никакой обвисшей кожи. Снаружи все в полном порядке. Только моему сердцу как будто уже лет сто.

Я поднимаюсь и разглаживаю покрывало, сшитое Амишами в Пенсильвании: сотни идеальных шестиугольников соединены друг с другом вручную. Наша первая совместная поездка. Сэм только научился ходить, но еще некрепко стоял на ногах и иногда падал. Помню, как бежала перед ним, чтобы в случае чего поймать.

Осталось десять минут. Я спускаюсь вниз и снова брожу по комнатам. Наконец открываю входную дверь. Яркий солнечный свет ослепляет, и я возвращаюсь за шляпкой. Пока я иду по садовой дорожке, чуть ли не впервые, задаюсь вопросом: почему американцы так любят оставлять двор открытым, не обносят его забором или кирпичной стеной? Кто угодно может подойти прямо к дому и заглянуть в окно. Это так сильно отличается от французских дворов, всегда окруженных высокой стеной или густыми кустами, которые как бы сообщают незваным гостям, что их здесь не ждут.

Жан-Люку нравится здешняя открытость. Он говорит, то, что произошло во Франции, здесь бы никогда не случилось, потому что здесь все честны друг с другом. Никто бы не сдал своего соседа и потом не побежал бы прятаться за закрытой дверью, пока того арестовывают. Мне не нравится, когда он так идеализирует свою новую родину. Не могу избавиться от ощущения, что это предательство по отношению к Франции. Годы голода, страха, лишений – эти вещи могут превратить хорошего человека в плохого.

– Чарли! – Мардж зовет меня со двора напротив, прерывая мои мысли. – Где ты была сегодня? Мы пили кофе у Дженни. Мы думали, ты придешь.

– Извините. – Мое сердце замирает, и я прикрываю рот тыльной стороной руки, чтобы скрыть ложь. – Мне нужно было съездить за покупками. Я ездила в «Лаки».

– Что? Ты поехала в такую даль? Мне казалось, ты ненавидишь эти гигантские супермаркеты. Надо было сказать. Я бы съездила с тобой.

– Извини, что пропустила кофе.

– Ничего. Мы собираемся у Джо в пятницу. Слушай, я хочу попросить у тебя кое о чем. Ты не могла бы забрать сегодня моего Джимми? Мне нужно отвезти Ноа к врачу. У него температура, и мне никак не удается ее сбить.

– Конечно.

Я пытаюсь улыбнуться, но чувствую себя так, будто предаю соседей, которых знаю много лет.

– Спасибо, Чарли!

Она широко улыбается.

Пока иду к школе, вспоминаю, как тепло к нам отнеслись соседи, когда мы только приехали в Санта-Круз девять лет назад. В течение первой недели нас пригласили в гости не только на аперитив, но и на барбекю. Меня до глубины души тронуло то, как местные собираются компаниями, их громкие, веселые голоса, уверяющие, что они так счастливы познакомиться с новой семьей. Жан-Люку дали огромную кружку пива, мне – бокал белого вина, как только мы вышли во двор. Они возились с Сэмом, нашли ему место в тени под деревом, постелили там его детское покрывало и разложили игрушки. Это не выглядело как формальность, дань приличиям, я этого не заметила. Все и всё было таким открытым, и как только первый кусок мяса был готов, гости окружили гриль. Мне было очень приятно, когда кто-то протянул мне тарелку, на которой уже была еда. Мы сидели там, где нам нравилось, двигая деревянные стулья от одной компании к другой.

В Париже все было иначе. В те редкие разы, когда мои родители принимали гостей, они заранее составляли план рассадки. Гости терпеливо и тихо ждали, пока хозяин распределит места. И напитки никогда не подавались, пока все без исключения гости не приедут. Мама всегда жаловалась на то, как неприлично опаздывать и заставлять всех ждать целый час, чтобы выпить. Как бы то ни было, война положила конец таким обедам.

Здесь же как будто не было никаких правил. Женщины свободно разговаривали со мной, не стеснялись смеяться. Мужчины подшучивали – говорили, что мой акцент звучит сексуально. Я была очарована, а Жан-Люк и подавно. Он влюбился в Америку с самого первого дня. Даже если он когда-то и скучал по дому, то никогда не говорил об этом. Ему все казалось чудесным и удивительным: изобилие еды, приветливость людей, легкость, с которой можно было купить все что угодно.

– Это американская мечта, – все время повторял он. – Мы должны научиться идеально говорить по-английски. Самюэлю будет легко, английский будет его первым языком, он сможет помочь нам.

Вскоре Самюэль стал Сэмом, Жан-Люк – Джоном, а меня стали называть Чарли. Мы стали американскими версиями себя. Жан-Люк говорил: это значит, что нас приняли и в знак благодарности за такой теплый прием мы должны прекратить говорить на французском. Он считал, иначе покажется, будто мы не хотим стать частью этого общества. Поэтому мы говорили только на английском, даже между собой. Конечно, я понимала его, хотя меня сильно огорчала невозможность петь Сэму колыбельные, которая моя мама пела мне. Это еще больше отдаляло меня от моей семьи, моей культуры, это поменяло наш способ общения, наш способ существования. Я все еще любила Жан-Люка всем сердцем, но все было иначе. Он больше не шептал мне mon coeur, mon ange, mon trésor. Теперь это было «дорогая», «милая» или и того хуже – «детка».


На пустой игровой площадке раздается звонок. Он прерывает мои мысли. Дети толпой выбегают на улицу, с шумом разыскивая своих матерей. Сэма очень легко узнать по его блестящим темным волосам, выделяющимся на фоне светлых голов. Его оливковая кожа и тонкие черты выдают в нем другие корни. Один сосед однажды сказал, что такие длинные ресницы потрачены впустую на мальчика. Как будто красоту вообще можно потратить впустую. Странная мысль.

Сэм смотрит по сторонам, улыбаясь, прямо как Жан-Люк. Он уже слишком большой – девять лет, чтобы мчаться мне навстречу, как раньше; сначала он заканчивает разговор с друзьями и только потом медленно подходит, изо всех сил изображая непринужденность.

Я целую его в обе щеки, прекрасно осознавая, насколько ему будет неловко, но не могу удержаться. И вообще – немного смущения время от времени только поможет сформировать его характер.

– Скажи Джимми, что он пойдет с нами, – говорю я.

– Здорово.

Он убегает, но неожиданно останавливается и возвращается назад.

– А папа уже дома?

– Еще нет.

Не сказав ни слова, он идет искать Джимми.

Когда ребята возвращаются, я достаю шоколадное печенье и делю его на две части. Джимми мигом проглатывает свою половинку.

– Дома есть еще, – говорю я.

– Ура!

Джимми бежит вперед.

– Ну же, Сэм!

Но Сэм идет рядом со мной.

Джимми убегает, исчезая за поворотом. Я кладу руку на плечо Сэма.

– Не беспокойся, скоро папа будет дома.

– Но чего хотели эти люди?

– Поговорим позже.

– Буу!

Джимми выпрыгивает на нас из-за угла.

Мое сердце уходит в пятки, я вскрикиваю.

Джимми истерично смеется.

– Простите, – выдавливает он между смешками.

Когда мое сердцебиение приходит в норму, я притворяюсь, что мне тоже смешно, чтобы снять возникшее напряжение.

Джимми берет Сэма за руку, и они убегают.

Дома я ставлю банку с печеньем на кухонный стол перед мальчиками.

– Ешьте столько, сколько хотите.

Джимми округляет глаза и улыбается до ушей.

– Ого, спасибо!

Наблюдая за тем, как они уплетают печенье, я успокаиваюсь.

– Мама, это самое вкусное печенье из всех.

В уголках рта у него крошки. Джимми согласно кивает, он положил в рот так много печенья, что не может говорить.

– Хочешь, приготовлю такое для всего класса? – предлагаю я.

– Ну уж нет, только для нас. – Сэм смотрит на меня жадным взглядом.

Мне хочется потянуться и прижать его к себе, сказать, что ему не о чем волноваться. Что моя любовь к нему глубже океана и что она будет длиться целую вечность. Вместо этого я начинаю готовить ужин: натираю цедру лимонов, выдавливаю из них сок, смешиваю сок с цедрой. Я нарезаю куриные грудки, потом вымачиваю их в маринаде. Я не следую какому-то определенному рецепту, просто мама всегда так готовила курицу для воскресного обеда еще до войны.

Глава 3
Жан-Люк

Санта-Круз, 24 июня 1953 года


Они останавливаются перед зданием муниципалитета. Джексон выключает двигатель и с минуту сидит неподвижно, рассматривая Жан-Люка в зеркале заднего вида. Затем двое мужчин выходят с передних мест и ждут, пока выйдет Жан-Люк. Но он совсем не торопится, даже испытывает искушение дождаться, пока один из них откроет ему дверь. Это бы позволило взглянуть на происходящее под другим углом. Детали имеют значение. Брэдли раздраженно стучит по стеклу костяшками пальцев. Резкий звук заставляет внутренности Жан-Люка сжиматься от страха. Почему он так боится? Это совершенно нелогично, он не сделал ничего плохого. Он наклоняется, дергает дверную ручку и выходит из машины в лучи утреннего солнца.

Они молча поднимаются по ступенькам, входят в здание через большие двойные двери.

Еще рано, и поэтому вокруг них нет ни души. Они ведут его вниз по лестнице по тускло освещенному коридору и заводят в комнату без окон. Брэдли щелкает выключателем, флуоресцентная лампа жужжит и мигает, прежде чем наполнить комнату ярким белым светом. Огнеупорный стол и три пластиковых стула на металлических ножках – единственные предметы в комнате.

– Это может занять какое-то время.

Брэдли достает из нагрудного кармана смятую пачку сигарет и стучит ей по столу.

– Присаживайтесь.

Он предлагает открытую пачку Джексону. Они закуривают и смотрят на Жан-Люка.

Жан-Люк садится, скрестив руки на груди, но, спохватившись, выпрямляет их и пытается улыбнуться. Он хочет дать им понять, что готов сотрудничать и готов рассказать все, что они хотят знать.

Мужчины стоят, их лица не выражают никаких эмоций. Жирная кожа Брэдли блестит в свете флуоресцентной лампы, лоснящиеся красные оспины теперь особенно видны. Он затягивается, наполняя легкие сигаретным дымом, а затем медленно выдыхает, и на секунду в комнате повисает густой туман.

– Мистер Боу-Чэмпс, откуда у вас этот шрам на лице? Довольно необычный.

Жан-Люк напоминает себе, что в таких ситуациях лучше не нарываться. Податливость – лучшая тактика, он не должен выглядеть так, будто защищается. Не спорь. Оставайся спокойным. Он чувствует, как струйка пота стекает по ребрам.

– Я получил его во время войны, – бормочет он.

Брэдли смотрит на Джексона, приподнимая бровь.

– Где? – спрашивает Джексон.

Жан-Люк колеблется, пытаясь понять, может ли он рассказать историю, которую использовал все это время, ту, где его ранило осколком во время бомбардировки Парижа. Но интуиция подсказывает ему, что ложь сейчас не поможет.

Брэдли наклоняется вперед и пристально смотрит ему в глаза.

– Что вы делали во время войны?

Жан-Люк смотрит прямо на него.

– Я работал в Бобиньи – на железной дороге.

Брэдли приподнимает густую бровь.

– Дранси?

Жан-Люк кивает.

– Концлагерь в Дранси?

Он снова кивает. Он чувствует себя загнанным в угол, будто его заставляют соглашаться с чем-то, что не отражает всю историю целиком.

– Откуда тысячи евреев были отправлены на смерть в Аушвиц?

– Я просто работал на железнодорожных путях.

Жан-Люк удерживает зрительный контакт, он не хочет быть первым, кто отведет взгляд.

– Чтобы поезда уходили по расписанию.

– Я просто выполнял свою работу.

Лицо Брэдли становится еще ярче и краснее.

– Просто выполняли свою работу? Это мы уже слышали. Но ведь вы были там, не так ли? Вы помогали им, пособничали?

– Нет!

– Дранси был транзитным лагерем, так ведь? И вы помогали им перевозить евреев в Аушвиц.

– Нет! Я хотел остановить их! Даже пытался вывести рельсы из строя. И попал в больницу из-за этого.

– Неужели? – произносит Брэдли с насмешкой.

– Это правда, клянусь.

Глава 4
Жан-Люк

Париж, 6 марта 1944 года


По прошествии четырех лет жизнь в оккупации стала для них привычной.

Кто-то адаптировался лучше, кто-то хуже, но Жан-Люк по-прежнему каждый день просыпался с неутихающим чувством тревоги. В то утро он с трудом выбрался из постели, чтобы отправиться на дежурство на станцию Сен-Лазар, но в этот раз начальник станции не выдал ему сумку с инструментами, как делал обычно. Вместо этого он многозначительно посмотрел на него.

– Сегодня ты должен отправиться в Бобиньи.

– Бобиньи? – повторил Жан-Люк.

– Да. – Начальник посмотрел ему в глаза. Они оба знали, что значило отправиться в Бобиньи.

– Я думал, эту станцию закрыли.

– Ее закрыли для пассажирских поездов, теперь она служит для других целей.

Начальник замолчал, давая Жан-Люку осмыслить услышанное.

– Это ведь рядом с транзитным лагерем Дранси? – Голос Жан-Люка задрожал, а сердце бешено застучало. Он пытался найти выход.

– Да, и рельсы нуждаются в ремонте. Нам приказали отправить туда шесть работников. – Он сделал паузу. – Не смей что-то выкинуть там. Теперь боши заправляют там всем. Постарайся не показывать им свою руку.

Жан-Люк работал на государственную железнодорожную компанию с тех пор, как ушел из школы шесть лет назад, когда ему было пятнадцать. Но, как и все остальное, теперь железная дорога принадлежала немцам. Он отвернулся и сунул свою изуродованную руку в карман. Он даже не задумывался об этом. То, что он родился только с большим и указательным пальцами на левой руке, никогда и ни в чем ему не мешало.

– Им такие штуки не по душе.

Взгляд его начальника смягчился.

– Ты работаешь так же хорошо, как и остальные, даже лучше, но бошам нравится, когда все… Ну, ты знаешь. Ты ведь не хочешь, чтобы они отправили тебя в один из трудовых лагерей.

Жан-Люк вытащил больную руку из кармана и сжал ее здоровой рукой, внезапно смутившись.

Его отец был хорошим другом начальника станции, и эта дружба помогла ему получить первую работу, несмотря на его дефект. Ему пришлось хорошенько потрудиться, чтобы доказать свою пригодность, но вскоре коллеги и начальство поняли, что это никак не влияет на его сноровку, он может крепко зажать что угодно между большим и указательным пальцами левой руки, а работать своей здоровой рукой.

– А мне… мне обязательно ехать?

Он спрятал руки обратно в карманы.

Начальник слегка приподнял бровь, затем отвернулся и ушел. Жан-Люку ничего не оставалось, как последовать за ним к армейскому грузовику. Они крепко пожали друг другу руки, и он залез в кузов. Там уже было пятеро мужчин, он кивнул им, но не произнес ни слова.

Пока они ехали по пустынным улицам, мужчины осматривали грузовик, пытаясь оценить друг друга, все с мрачными лицами. Жан-Люк подумал, что никто из них не испытывал особого желания работать так близко к печально известному лагерю. Туда отправили тысячи евреев, некоторых коммунистов и членов Сопротивления. Никто не знал, что случилось с ними потом, хотя были слухи. Ходило много слухов.

Они мчались по пустынным улицам Парижа, затем на северо-восток, в сторону Дранси; по пути им время от времени попадались другие военные машины. Жан-Люк наблюдал, как их водитель-француз здоровался с ними, когда они проезжали мимо. Коллаборационист! Он точно знал. Это была такая игра, в которую он играл сам с собой – угадать, кто сотрудничал с немцами, а кто нет. Хотя зачастую грань была размытой. У него были друзья, которые покупали вещи на черном рынке. Но кто владеет черным рынком? Обычно только у самих бошей и у тех, кто с ними сотрудничал, был доступ к определенным товарам. Это была серая зона, и он предпочитал брать предметы только тогда, когда точно знал, откуда они – будь то кролик или голубь, подстреленный другом, или овощи от знакомых с фермы.

Выбоина на дороге вернула его в настоящее. Жан-Люк посмотрел на остальных мужчин в грузовике, но встретил только пустые взгляды. Прошли времена открытой, непринужденной дружбы между коллегами. Прошли времена веселой болтовни молодых людей, только получивших новую работу. Мрачное молчание – вот все, что осталось.

Молчание. Это было что-то вроде оружия, единственное оружие в арсенале Жан-Люка. Он отказывался разговаривать с бошами, даже если они выглядели дружелюбно и вежливо спрашивали дорогу. Он просто игнорировал их. Еще он брал свой билет на метро и складывал его в форме буквы V, прежде чем бросить на землю в одном из туннелей. V означало Victoria – победа. Эти незначительные акты неповиновения – все, что ему оставалось, но они ничего не меняли. Он отчаянно хотел сделать что-то большее.

Когда боши захватили национальную железную дорогу, он был непреклонен.

– Я не буду работать на этих ублюдков. Я увольняюсь, – сказал он своим родителям всего через несколько недель после начала оккупации.

– Ты не можешь.

Его отец крепко сжал плечо сына, давая понять, что то, что он собирается сказать, не подлежит обсуждению.

– Они найдут способ наказать тебя. Они могут отправить тебя куда-то воевать. Сейчас ты хотя бы в Париже, и мы вместе. Давай подождем и посмотрим, что будет.

Папа. Каждый раз при мысли о нем Жан-Люк одновременно испытывал стыд и тоску. Он выполнил то, о чем просил его отец: работал на бошей, но это не устраивало его, и он обижался на отца за то, что тот заставил его стать приспособленцем. И действительно, все было так, как он себе представлял: поначалу боши были вежливыми и профессиональными, но со временем это сменилось на презрение и господство. А чего еще можно было ожидать? Его поражали невежество и наивность людей, предполагавших, что они могут оказаться не так уж плохи.

А потом, летом 1942 года, они сделали нечто, после чего ни у кого не осталось никаких сомнений. Они начали отправлять французских мужчин на принудительный труд в Германию. Папа был одним из первых. Однажды он получил бумаги, и уже на следующей неделе его увезли.

У Жан-Люка не было ни времени, ни слов, чтобы сказать ему, что он сожалеет обо всем, что любит и уважает его. Его не научили языку, на котором говорят о таких вещах.

Глядя в окно, он заметил два поразительно высоких здания высотой в пятнадцать этажей минимум. За ними было здание в форме буквы U.

– Voilà le camp!

Водитель посмотрел на них в зеркало заднего вида.

– Довольно непривлекательный, да? Он был построен для бедных, но стройку еще не успели закончить, когда пришли немцы, и они решили превратить его в это… Бедные люди.

Жан-Люк не понимал – иронизирует он или нет. Его тон был небрежным, даже насмешливым.

– Тысячи евреев ждут переселения, – продолжил он, поворачивая за угол и переключая передачу. – Лагерь ужасно переполнен.

Жан-Люк снова посмотрел на это здание в форме буквы U, высотой в четыре этажа и окруженного колючей проволокой. На двух смотровых вышках стояли часовые с винтовками.

– Куда их увозят? – рискнул спросить он.

– В Германию.

– В Германию? – Он попытался говорить небрежным тоном.

– Ага. У них там куча работы. Ну, ты знаешь, с перестройкой.

– Перестройкой?

Теперь он чувствовал себя попугаем. Но, кажется, водитель ничего не заметил.

– Да. Ну ты знаешь, разруха из-за войны. Англичане продолжают бомбить их.

– А что с женщинами и детьми? Их тоже увозят?

– Так точно. Им же нужен кто-то, чтобы готовить и заниматься хозяйством. Тем более это делает мужчин счастливее, как думаешь?

– А что со стариками?

Водитель пристально посмотрел на Жан-Люка в зеркало заднего вида.

– Ты задаешь слишком много вопросов.

Жан-Люк оглянулся на своих товарищей по работе, гадая, о чем они сейчас думают, но все они очень внимательно изучали свои ботинки. Еще несколько минут мужчины ехали в неловком молчании, а потом водитель продолжил:

– Боши не такие уж плохие. Они нормально к тебе относятся, пока ты трудишься и не выказываешь симпатии евреям. Они могут даже выпить с тобой. За дорогой есть приятное небольшое кафе, мы часто ходим туда выпить пива. Они обожают пиво!

Он остановился.

– Когда я начал работать здесь, два года назад, тут вообще не было немцев, но, думаю, они решили, что мы недостаточно усердно работаем, поэтому послали сюда Бруннера и его людей.

Он промолчал.

– Ну, вот мы и приехали. Вы будете жить здесь.

Водитель развернулся, сел прямо и поставил машину перед одной из высоток.

Мужчины в кузове переглянулись, на их лицах промелькнула тревога. Сколько им предстоит работать здесь? Жан-Люк знал, его мать подумает, что его арестовали или забрали в рабочий лагерь. Он должен связаться с ней, или она с ума сойдет от волнения. Их осталось только двое с тех пор, как отца отправили в Германию. Они стали ближе, и она полагалась на него во всем: от финансовой до моральной поддержки. Это воспитало в нем чувство ответственности и помогло стать настоящим мужчиной.

Охранник, вышедший навстречу, сунул им небольшие рюкзаки, когда они выпрыгнули из грузовика, а затем повел их к одному из блоков. Лифт отвез их к номерам на пятнадцатом этаже – самом верхнем в этом здании. Выглянув в окно, они обнаружили, что смотрят прямо на лагерь. Жан-Люк взглянул на серое небо, а затем вниз, на крошечные дороги внизу, на железнодорожные пути, извивающиеся по направлению в город и от него. Но никаких поездов видно не было.

Он как раз разбирал свой маленький рюкзак, в котором лежали пижама и зубная щетка, когда в комнату вошел бош.

– Добро пожаловать, – сказал он по-немецки. – Добро пожаловать в Дранси.

Жан-Люк кинул сумку на кровать и повернулся к нему.

Бледное лицо солдата выглядело нездоровым, а его тонкие губы казались совсем бесцветными. Он был молод, вероятно, ему не больше двадцати. Жан-Люк недоумевал: о чем они думают, когда посылают детей в Дранси? Но все равно не улыбнулся юнцу и не сказал ему ни слова. Просто последовал за ним из комнаты к лифту.

Тот же самый водитель ждал их снаружи в том же самом грузовике.

– Salut, les gars! – сказал он по-французски, так, будто они были старыми друзьями. Жан-Люк презирал его за это.

На этот раз, когда они проезжали мимо лагеря, Жан-Люк вытянул шею, гадая, что там внутри и вспоминая истории о допросах и депортациях, которые ему довелось слышать. Водитель остановился около небольшой станции, обернулся к ним и бросил синие комбинезоны.

– Вот, вы должны надеть это. Вы же не хотите, чтобы вас спутали с заключенными!

Пока они шли через станцию, Жан-Люк все удивлялся, почему вокруг так тихо и куда подевались поезда. Его взгляд блуждал по платформе. Какой-то коричневый предмет привлек его внимание. Он подошел ближе. Это был плюшевый мишка, сплющенный так, будто ребенок использовал его как подушку. Чуть дальше он увидел открытую книгу, ее страницы развевались на ветру.

– Schnell! Schnell!

Чья-то рука толкнула его в спину. Жан-Люк, споткнувшись, пошел вперед, к другим мужчинам, входившим в дом начальника станции. Внутри было тихо, только кнопки печатной машинки стучали вдали, там, где сидели женщины в форме с прямыми спинами, выстукивая слова.

– Имя? – рявкнул стоящий за стойкой бош.

– Жан-Люк Бошам.

Он записал имя в своем реестре, а затем задержал взгляд на Жан-Люке чуть дольше, чем следовало. Тот отвел взгляд, ощущая стыд за то, что стоит здесь, перед этим бошем, отчитывается о работе.

– Работать хорошо. Не разговаривать.

Бош все еще смотрел прямо на него.

Жан-Люк понимающе кивнул.

– Теперь иди проверять пути. Если они плохие – плохо работаете. Инструменты в будке на платформе.

Жан-Люк пожал плечами и отвернулся, не сказав ни слова.

Глава 5
Жан-Люк

Париж, 24 марта 1944 года


Дни превращались в недели, устанавливались рутинные обычаи и порядки. Их день начинался в восемь утра, был получасовой перерыв на обед в полдень, а заканчивали они в шесть, когда темнело. Жан-Люк должен был осматривать рельсы, проверять, чтобы шпалы не были слишком изношены, чтобы стыковые накладки, соединявшие рельсы друг с другом, были на месте, и чтобы все болты были плотно затянуты. Другой человек проверял его работу. Если он упускал что-то, то ему урезали и без того скудную зарплату и тогда приходилось работать лишний час при свете факела. Зато в воскресенье был выходной, и в субботу вечером он садился на поезд в Ле-Бурже, пассажирской станции Дранси, и ехал в Париж, чтобы навестить свою мать.

К вечеру он был измотан, он уставал так сильно, что даже если бы хотел, не пошел бы пить кофе в кафе напротив лагеря. Но он не хотел. Да и кто хотел бы общаться с бошами? Поэтому предпочитал держаться особняком, читать книгу в своей комнате при свете маленькой настольной лампы. Остальные мужчины тоже почти все время держались обособленно. Но иногда потребность в живом общении собирала их вместе, и они встречались в одной из комнат. Неизбежно разговор заходил о станции.

– Как это возможно, что мы не видели ни одного поезда? – Марсель затянулся сигаретным окурком.

– Они отправляются до рассвета. – Жан-Люк оглядел спальню. Вокруг были пустые серые стены, взгляды всех присутствующих были прикованы к бетонному полу. Он понимал их нежелание участвовать в разговоре. Любой из присутствующих мог быть коллаборационистом, засланным, чтобы шпионить за ними.

– Да, но почему? – Марсель наконец-то оставил в покое свою сигарету, давая крошечному окурку проскользнуть между пальцами и упасть на холодный пол.

– Потому что они не хотят, чтобы мы их увидели. – Жан-Люк достал из смятой упаковки сигарету «Житан» и протянул Марселю. Он почти сочувствовал его желанию понять, что происходит прямо у него под носом. – Они высылают заключенных, – продолжил он, – возможно, тысячи заключенных.

– Merci.

Марсель быстро взял сигарету, кивая в знак благодарности.

Жан-Люк чувствовал, как его сверлят глаза других мужчин. Никто не раздавал драгоценные сигареты вот так – ни за что. Жан-Люк сам не курил, но предпочитал всегда иметь при себе пачку как раз для таких случаев. Это снимало напряжение. Он предложил открытую пачку всем по очереди.

– Но почему они держат это в секрете? – продолжил Марсель, уставившись на свою сигарету так, будто не мог поверить своему счастью. – Мы все знаем, что они делают.

Жан-Люк обвел взглядом мужчин. Такие спокойные. Такие бесхитростные. Такие тихие. Вздохнув, он решил отбросить осторожность:

– Как ты думаешь, почему они не хотят, чтобы мы видели? А?

Тишина в комнате стала тяжелее, стала давить на него, заставляя чувствовать себя беспомощным, бессильным. Он шагнул к Марселю, положил ему руку на плечо, наклонился так, что его губы оказались рядом с ухом Марселя:

– Потому что мы можем начать задавать вопросы. Если бы мы действительно знали, что происходит, мы бы сошли с ума.

– Сошли с ума? – закричал Фредерик. – Putain! Да мы уже свихнулись! Они захватили нашу чертову страну. Свихнулись – это еще мягко сказано.

Его глаза как у дикого зверя метались по спальне. Но никто не хотел встречаться с ним взглядом. Все переминались с ноги на ногу. Кто-то кашлянул. Кто-то другой выдохнул сигаретный дым. Тишина становилась гнетущей.

– А так ли это? – Жан-Люк заговорил тихо и размеренно. – Действительно ли мы свихнулись? А что тогда мы сделали, чтобы показать это?

Он замолчал, прекрасно понимая, что разговор становится опасным, но он уже не мог сдержаться.

– Господи, да мы же теперь работаем на них!

Он снова замолчал, заметив, что Филипп стоит, прислонившись к стене, с пустым взглядом.

– Мы в этом не виноваты. У нас не было армии, чтобы дать им отпор, – спокойно заговорил Жак из угла комнаты. – Не было нормальной армии, а теперь вообще никакой нет.

– Ну, у нас есть де Голль в Лондоне, – едко добавил Фредерик.

– Это просто замечательно.

Жак шагнул вперед.

– Но куда они везут их? – Марсель обвел взглядом комнату.

Мужчины снова уставились в пол.

– Куда-то очень далеко, – голос Жан-Люка стал каким-то неестественным, как будто он рассказывал что-то выдуманное, – куда-то подальше от цивилизации.

– Точно! – Фредерик плюнул на пол. – Потом они меняют французского машиниста на боша на границе. Они не хотят, чтобы мы знали, куда они их везут. Они не хотят, чтобы мы знали, потому что… – Он замялся.

– Потому что? – Марсель уставился на него.

– Я не знаю. – Фредерик отвел взгляд.

– А ты что думаешь? – Взгляд Марселя обратился к Жан-Люку.

– Я устал, вот что я думаю. Я иду спать. – Жан-Люк хотел закончить этот разговор прежде, чем кто-то из них скажет вслух то, о чем они все думают. Сейчас за слова могут арестовать.

– Но, черт возьми, эти поезда – это же вагоны для скота! – продолжил Фредерик. – И все эти личные вещи, которые мы потом находим на платформе, когда поезд уезжает. Я уверен, что боши позволяют им думать, что они берут с собой какие-то вещи, чтобы устроиться на новом месте, а потом…

В комнате воцарилось гнетущее молчание, когда они представили дальнейшую судьбу заключенных.

– Putain! Они их убивают.

Фредерик ударил рукой по стене.

– Я знаю это.

Жан-Люк обернулся на Филиппа, но он стоял с таким же каменным лицом. Он снова посмотрел на Фредерика, понимая, что пора заканчивать этот разговор. Они все рисковали, вот так запросто обсуждая это.

– Мы этого не знаем. Мы ничего не знаем. Не знаем наверняка.

Глава 6
Жан-Люк

Париж, 25 марта 1944 года


По субботам он мог уезжать из лагеря. Как только рабочий день заканчивался, он садился в Ле-Бурже на поезд до Парижа. Ему нравилось выходить на станции метро Бланш, смотреть на Мулен Руж, прежде чем подняться вверх по улице Лепик, где он жил со своей матерью.

Но в тот вечер он был не готов мириться с отсутствием отца в квартире. Еще не готов. Поэтому он зашел выпить стаканчик пастиса в кафе на углу.

– Salut, Жан-Люк! – Тьерри налил ему крепкого анисового напитка, поставив рядом стакан с водой. Жан-Люк налил в напиток немного воды и стал наблюдать, как его пастис становится мутно-желтым. Положив локти на барную стойку, Тьерри начал разминать руками шею, будто она болела.

– Quoi de neuf?

– Чего новенького? – Жан-Люк сдвинул брови. – Насколько мне известно, ничего.

Тьерри наклонился ближе.

– Какие-нибудь новости от отца?

– Два месяца назад мы получили письмо, в котором он просил нас отправить ему теплые носки и еду. Он говорит, что в порядке, только похудел и постарел.

– Просто ужасно вот так забирать людей. Мне повезло, что я оказался слишком стар для них, а тебе… а тебе повезло, что им нужны были железнодорожные работники. Но как же нам продолжать нашу жизнь здесь? Здесь некому больше возделывать землю.

– Да-да, я знаю. – Этот разговор происходил уже в сотый раз.

– Принудительная трудовая служба… Да пошла она в задницу! Это принудительный труд для бошей.

– Конечно, но мы хотя бы знаем, что он в Германии. – Жан-Люк поставил стакан обратно.

Он делал все что мог, пытаясь заменить отца, но маленькая квартирка, которую они теперь делили с матерью, казалась почти пустой, как будто на месте отца осталась зияющая дыра в стене, через которую в комнаты задувал ледяной ветер. Каждое воскресенье они с матерью ходили на службу в Сакре-Кёр и ставили свечу за отца. Жан-Люку нравилось воображать, что маленький огонек придавал ему мужества, где бы он ни был. Жан-Люк часто думал о нем, но эти мысли делали его угрюмым и меланхоличным. Отец был таким сильным, независимым человеком, и одна мысль о том, что ему приходится подчиняться бошам и их жестокости, заставляло сердце Жан-Люка сжиматься от жалости. Он этого не заслужил.

Тьерри понизил голос:

– Не беспокойся. Он вернется. Ты слышал про американцев?

– Что?

Он наклонился еще ниже и понизил голос до шепота несмотря на то, что в кафе больше никого не было:

– Они собираются высадиться во Франции! Ага! Они собирают войска, а потом они на самом деле высадятся здесь и прогонят нацистов.

Жан-Люк уставился на него, гадая, где он мог такое услышать.

– Ну, будем надеяться, что это правда.

Он допил свой пастис одним глотком.

– Повторить? – Тьерри уже снимал крышку с бутылки. – И тогда все бедные семьи, которых они выслали, смогут вернуться, и твой отец тоже.

– Будем надеяться. – Жан-Люк покрутил пастис на дне стакана.

– Может, и Коэны скоро вернутся. Их сын, Александр, был маленьким непоседой, настоящим возмутителем спокойствия. Я бы хотел снова его увидеть.

В этот момент в кафе показались два боша, и Жан-Люк ушел, не допив напиток. Когда он покинул кафе, его охватило одиночество. Внезапно он почувствовал острую тоску по своей бывшей девушке. Они встречались почти год, и у него были серьезные намерения, он даже собирался сделать ей предложение. Ему нравилось, что она хотела наслаждаться жизнью в полной мере, несмотря на войну. Она любила танцевать и, кажется, всегда знала, когда будет следующий bal clandestin. Ему тоже нравились эти подпольные танцы, казалось, что они были чем-то вроде небольших побед над бошами. Она говорила, чтобы он не волновался, когда отца увезли, ведь это была всего лишь Германия, им нужны рабочие руки, поэтому они позаботятся о нем как следует. Жан-Люк внимал ее словам и позволял себе поверить им, но шло время, и он начал в них сомневаться. Начал сомневаться, что увидит отца вновь. А потом и вовсе впал в уныние и замкнулся в себе. Как он мог наслаждаться жизнью, зная, что его отец голодал и замерзал где-то в чужой стране. Он не мог.

Когда он начал отказываться ходить танцевать, его возлюбленная все равно шла, с друзьями. Он должен был знать, что это вопрос времени, как скоро она встретит кого-то другого, но успокаивал себя тем, что вокруг не было достойных мужчин. Он надеялся, что она нашла себе не вонючего коллаборациониста или, и того хуже, боша. Она не говорила, кто он, но, естественно, не могла бы поступить настолько глупо. Горизонтальное сотрудничество – так презрительно называли это люди, как будто они были морально выше этого. Мы все в той или иной мере виновны в коллаборационизме, он бы назвал это коллаборационизмом во имя жизни. Каждый обязан был выжить за тех, кто не смог.

Пастис пробудил в нем чувство голода, и он с нетерпением ждал обеда. Мама всегда откладывала свой недельный паек, чтобы приготовить ему настоящий обед с овощами и, если особенно везло, с голубем. По воскресеньям после службы они ели у кого-нибудь из соседей или у себя дома. Все приносили что могли: овощи с огорода, маринованные огурцы, заготовленные в прошлом году, а иногда кто-то приходил и с восторгом доставал мясо из бумажного пакета; добычу, которую поймал кто-то из друзей или они сами. Момент, когда мясо доставалось из упаковки, был священным, и все замолкали в предвкушении. Всегда казалось, что разделенного с другими обеда хватало на дольше.

Но теперь эти трапезы стали для него тяжелой ношей. Он чувствовал, что ему нечего сказать, а соседские сплетни отталкивали его своей мелочностью. Казалось, что их больше волнует, кто добыл масло на черном рынке или кто поймал кролика, чем кто был убит. Их болтовня не имела никакого смысла, а если они и поднимали тему обысков, то она никогда ни к чему не приводила. Он чувствовал, что теряется сам в себе, будто он не мог вспомнить, кем он был или кем должен быть.

В это воскресенье все обедали у Франклинов. Брат месье Франклина был на охоте за городом и вернулся с двумя кроликами. Рагу из кролика вышло отличным, и в кое-то веки они, набив животы мясом, вели более оживленные беседы.

Его мать начала разговор:

– Когда эта чертова война закончится, как вы думаете, останется ли хоть немного вина?

Месье Франклин тут же ответил:

– Мари-Клэр, ты же знаешь, что мы припрятали немного.

– Ничего такого я не знаю.

– Ха! Отлично. Тогда и я не знаю. Но когда эта чертова война закончится, мы спустимся и достанем его, да?

– Я пью за это. – Его мать подняла стакан с водой.

– Ну, Жан-Люк, как дела на новой работе? – Месье Франклин перевел взгляд с матери на сына.

Жан-Люк почувствовал, как участился его пульс, так бывало всякий раз, когда кто-то упоминал его работу.

– Слишком близко к бошам, на мой взгляд.

– Mais qui, ты в самом эпицентре, не так ли?

– Что там на самом деле творится? – вмешалась мадам Франклин.

Жан-Люк с минуту смотрел на нее, разглядывая ее тонкие губы и птичьи глаза. От нее ничто не ускользало, и он знал – что бы он ни сказал, она повторит это завтра в очереди за едой.

– Не знаю. – Он посмотрел в окно, избегая испытывающего взгляда матери.

– Да ладно тебе, приятель. Хоть что-то ты должен знать. Что они делают со всеми этими заключенными? Куда они их увозят? – Месье Франклин, прищурившись, уставился на Жан-Люка.

– Я ничего не видел. Я никогда не вижу поезда или заключенных…

– Я слышала, что это вагоны для скота, а не настоящие пассажирские поезда, – перебила мадам Франклин. – И что заключенным приходится лежать на соломе, как животным.

Она всегда знала больше, чем кто-либо другой.

– Я слышала что-то подобное, – добавила мадам Кавалье. – И еще что там нет туалетов. И им приходится писать в ведро.

– Это омерзительно! Откуда вы знаете это? – Его мать впервые подала голос. – Это наверняка преувеличено.

Мадам Кавалье пожала плечами.

– Ты видела, на что они способны. Давайте не будем забывать: они арестовали тысячи людей, разве нет?

– Следовательно, они должны и высылать их тысячами. – Месье Франклин повернулся к Жан-Люку: – может, ты мог бы выяснить, что они с ними делают?

– Что? – Жан-Люк уставился на него.

– Ну, ты ведь прямо там, в самой гуще событий. Ты что, не можешь разведать, что происходит?

– Я уже сказал, что никогда не вижу, как поезда отходят. Я начинаю работать уже после этого.

– А ты не можешь прийти туда пораньше?

– Нет! – Он замолчал, пытаясь успокоиться и говорить спокойным голосом. – Нас отвозит на станцию военный грузовик ровно в семь тридцать утра.

– Но ты ведь живешь рядом со станцией, разве нет? Ты ведь может прогуляться туда? Посмотреть?

Жан-Люк нахмурился.

– Не знаю. – Он сделал паузу. – Это было бы опасно. Они следят за нами все время.

Он поднял взгляд и увидел разочарование на их лицах. Это заставило его почувствовать себя трусом.

– Может… может, если бы я встал очень рано и смог улизнуть, я смог бы увидеть, как отходит один из поездов.

Его мать ахнула и прикрыла рот рукой.

– Вот и молодец! – месье Франклин заулыбался. – Ты мог бы сделать фото. У меня есть камера.

Фото? Для чего оно? Он должен был рисковать жизнью ради чертового снимка? Должен быть какой-то другой способ.

Когда они вернулись домой, мать заварила отвратительный напиток из цикория и желудей. Он взял кружку из ее рук и притворился, что пьет.

– Мама, я тут подумал.

– О нет, – засмеялась она, – только не это.

– Нет, правда. Я должен сделать нечто больше, чем просто фото.

– Что ты имеешь в виду, сынок?

– Я должен что-то сделать. – Он закатил глаза. – Что-то действительно важное.

Она наклонилась вперед и прошептала:

– А что с Сопротивлением?

– Я там никого не знаю.

– Да, я тоже. – Она положила руку на его лоб. – Наверное, мы вертимся не в тех кругах.

Он поднял бровь.

– Об этом ведь так просто не спросишь кого-то, верно? Извините, а вы в Сопротивлении? А то я бы тоже хотел присоединиться. Я думаю, надо ждать, пока они с тобой свяжутся.

– С тобой никто не пытался связаться?

– Нет, мама. А с тобой?

Она покачала головой.

– Но знаешь, если бы попытались, я бы ни на секунду не задумалась. С другой стороны, на что им старая женщина?

Она была права. Это не старые женщины должны были воевать, а молодые люди, такие как он. Он не хотел воевать, он хотел остановить поезда, которые увозили заключенных бог знает куда. Но было еще обещание, которое он дал отцу перед отъездом.

Папа отвел его в сторону, пока мать пошла получать хлеб.

– Сын, пообещай мне одну вещь.

– Конечно.

– Пообещай мне, что позаботишься о своей матери, пока меня не будет.

Взгляд Жан-Люка не дрогнул, когда он посмотрел на отца.

– Обещаю.

– Теперь я могу спокойно ехать, зная, что вы двое будете здесь в безопасности. Это поможет мне найти путь домой.

Они крепко обнялись на мгновение. Потом отец отпрянул, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Папа… Он ходил по своей комнате и разглядывал стены и книжные полки, которые его отец сам вырезал, отшлифовал и повесил. Книги были расставлены сначала по теме, потом от самой большой до самой маленькой, корешками вверх. Он мог упорядочить свою библиотеку, но не мог упорядочить свою жизнь.

Глава 7
Жан-Люк

Париж, 30 марта 1944 года


– Эй, ребята. Как дела сегодня? – Водитель посмотрел на мужчин в зеркало заднего вида.

Жак пожал плечами, Фредерик хмыкнул. Остальные промолчали, уставившись на свои ботинки, пока военный грузовик ехал по темным и пустынным улицам к станции Бобиньи.

– Не забывайте, нам повезло, – продолжил мужчина. – Все лучше, чем пахать в каком-нибудь трудовом лагере в Германии.

Жан-Люк посмотрел на него в зеркало. Почему он не может просто оставить их в покое? Чертов коллаборационист!

– Мы просто устали, – промычал Филипп, потирая глаза.

– Устали? Но ведь день еще не начался!

Он переключил длинную ручку коробки передач, раздался отвратительный скрежет. Жан-Люк вздрогнул, будто сопереживая коробке передач.

Водитель вздохнул.

– Сегодня вы можете устать еще больше.

Это замечание повисло в воздухе, словно ожидая, чтобы кто-то спросил почему.

Но никто не доставил ему такого удовольствия.

– Поезд сегодня отправился с опозданием.

Он поймал взгляд Жан-Люка.

– Да. Проблема с погрузкой пассажиров. Некоторые из них решили, что им лучше не садиться в поезд.

Он отвел взгляд от зеркала и снова переключил передачу, поворачивая за угол. В этот раз она переключилась мягко, и в грузовике воцарилась тишина. Им было интересно, что произошло, но никто не хотел участвовать в разговоре.

– Ну, – снова заговорил он, – платформа все еще вверх дном.

Он заехал на свое привычное место.

– Наконец-то, ребята. Давайте вылезайте.

Шестеро мужчин вылезли из грузовика, еле волоча ноги. Их плечи были опущены, как у побежденных солдат, которых уводят победители. Когда они ступили на платформу, порыв ветра пронес что-то светлое вдоль стенки платформы, а затем вверх, прямо Жан-Люку в лицо. Он услышал мальчишеский смех Марселя. Как он мог смеяться в такое время?

Но тут смех прекратился. Жан-Люк убрал этот предмет с лица и стал рассматривать его на расстоянии вытянутой руки. Это была ночная рубашка. Мягкая. Женская. Как она оказалась здесь? Парит по платформе как приведение. Он перевел взгляд с ночной рубашки на саму платформу. Он увидел красную туфлю-стилет с оторванным каблуком. Нарядную фиолетовую шляпку. Два черных котелка. Трость для ходьбы. Пару сломанных очков. Фарфоровую куклу со сломанной ногой. Плюшевую обезьяну с торчащей из шеи розовой набивкой.

Все внутри него сжалось в тугой комок, к горлу подступила желчь. Он посмотрел на остальных пятерых мужчин, пытаясь угадать их реакцию. Филипп вдохнул, прежде чем отправиться в дом начальника станции, чтобы отчитаться. Фредерик побледнел и закрыл глаза. Остальные уставились в землю и поплелись прочь. Жан-Люк хотел, чтобы они сказали что-нибудь – что угодно, что могло бы помочь ему осознать происходящее. Но во всем этом не было никакого смысла. Мир просто сошел с ума.

Он оглянулся на платформу и стал осматривать ее. Крупный предмет на краю привлек его внимание. Инстинктивно Жан-Люк понимал, что он – слишком большой для мягкой игрушки или куклы, но похож на куклу. Он сказал себе, что это невозможно. Наверняка это большой плюшевый мишка. Да, очень большой мишка. Его разум помутился, и он смотрел вокруг себя так, будто находился в фильме и пленка замерла. А потом действие возобновилось, и теперь у него не осталось никаких сомнений.

– А ну-ка быстро в дом! – закричал постовой.

Он буквально ввалился в дом начальника станции. Кто-то сунул ему кусок хлеба в одну руку и кружку эрзац-кофе в другую. Он выронил и то, и другое. Когда кружка ударилась о землю и горячая жидкость выплеснулась наружу, он посмотрел на ошарашенные лица окружавших его людей и с нетерпением стал ждать, что произойдет дальше.

Он почувствовал, как на его плечо опустилась дубинка, но не сделал ничего, чтобы защититься.

– Achtung! На выход! – заорал кто-то ему в ухо. – Живо, на выход! Очистить платформу.

Волочась по платформе, он начал поднимать разные предметы: две пары разбитых очков, туфлю-стилет, шляпку. Он уже подходил к концу платформы и чувствовал, что приближается к тому, что увидел ранее. Он поднял взгляд и осмотрелся. Но не увидел ничего. Может, ему просто почудилось? Да, наверное. Но тут он увидел, как группа мужчин тащит что-то по земле к мусорному контейнеру. Жан-Люк приблизился на несколько шагов, гадая, тащат ли они мешок с одеждой или мусор. Но в глубине души он понимал, что там ни то, ни другое. Он смотрел, как они поднимают мешок и кидают его в контейнер.


В тот субботний вечер он вернулся домой в оцепенении и отчаянии. Почти не замечая свою мать, он пошел прямиком к себе в спальню, в которой жил с самого рождения. Он сел на кровать и стал рассматривать книжные полки. «Три мушкетера» смотрели на него с издевкой. Будучи маленьким мальчиком, он представлял, что вырастет высоким и сильным и станет как один из мушкетеров – таким же лихим и отважным, чтобы его отец им гордился. Но не слабохарактерным мальчиком, каким он чувствовал себя сейчас.

Дверь скрипнула и приоткрылась, мама тихо зашла в комнату.

– Что случилось, сынок?

Жан-Люк посмотрел на нее, на небольшие морщинки вокруг ее рта, темные круги под глазами. Он знал, что не сможет сказать ей.

– Я так больше не могу. – Он замолчал. – Я не могу участвовать в этом.

– Знаю, что это трудно. Эта чертова война нам всем трудно дается.

– Ты не знаешь всего, мама. Ты просто не знаешь.

Она села на кровать рядом с ним и положила голову ему на плечо.

– Чего я не знаю? – Он потряс головой, будто мог вытряхнуть из нее эти знания. – Я хочу знать, что расстраивает тебя.

Он посмотрел ей в глаза, они беспокойно блестели.

– Нет, не хочешь. Правда.

– Дай мне самой решить. Я сильная женщина, ты же знаешь.

– Никто не может быть настолько сильным, мама.

– Ну же. – Она сжала ладонь его левой руки. – Ты всегда говорил со мной. Не прекращай сейчас. Мы нужны друг другу больше, чем когда-либо, и я вижу, что ты страдаешь.

– Они их убивают, – выпалил он. – Я видел, видел их на платформе. Тела. И ребенка. Мертвый ребенок лежал на платформе.

Он почувствовал, как сидящая рядом мать напряглась. Она убрала руку и сжала ею другую так, что костяшки пальцев побелели.

– Ребенок? Ты уверен? Мы знаем, что они расстреливают взрослых, людей из Сопротивления, евреев-иммигрантов, но…

– Я видел его, мама, лежащего на платформе, когда поезд уже уехал. А потом он исчез.

– Может, тебе просто показалось. Ты сейчас много нервничаешь, вся эта работа на бошей, не удивительно. Тебе нужно отдохнуть.

Она подняла руку, чтобы обнять его за плечи, но он наклонился вперед и спрятал лицо у себя в руках.

– Я знал, что никто мне не поверит.

– Дело не в этом. Я верю в то, что ты думаешь, что видел ребенка, но ты уверен, что он действительно там был? Зачем, ради всего святого, им убивать ребенка?

Он убрал руки от лица и посмотрел на нее.

– А ты как думаешь? Как ты думаешь, зачем это все? Арестовать всех до единого евреев, отправить их на «переселение». Как ты думаешь, что они на самом деле с ними делают?

– Они отправляют их в трудовые лагеря.

– Что? Старых женщин? Старых мужчин? Детей? – Он умолк. – Они забрали только отца в рабочий лагерь, разве нет? Они не забрали тебя. Они даже не забрали меня. Хотели, чтобы я работал на железной дороге здесь, а тебя не забрали, потому что ты недостаточно сильная. Тогда почему они забирают всех евреев? Даже старых и слабых. От них не будет никакой пользы. – Мать потрясла головой. – Подумай об этом, мама.

– Нет, сынок. Ты заходишь слишком далеко. Ты должен прекратить думать об этом. От этого не легче.

– Не легче? – он вскочил с кровати, отчаяние сдавило ему горло и заставило его задыхаться, – Почему ты не видишь, что происходит?

Жан-Люк начал доставать книги с полки и швырять их на пол, одну за другой.

Ему было все равно, что теперь с ним случится. Он просто знал, что нужно было что-то делать.

Глава 8
Жан-Люк

Париж, 3 апреля 1944 года


– Salut, ребята, – кивнул им водитель, когда они забирались в кузов грузовика.

Как обычно, мужчины проигнорировали его. В обычной жизни, встречая одного и того же человека каждый день, Жан-Люк бы спросил его имя. Но он не хотел знать о нем ничего. Просто уставился в окно. Был один из типичных для ранней весны дней. Поднималось солнце, сияя на безоблачном небе, – яркое, но еще слишком слабое, чтобы прогреть воздух. Он беспокойно подергивал ногами, то поднимая колени вверх, то опуская их вниз. Схватившись рукой за шею, он покрутил головой в жалкой попытке успокоиться. Жан-Люк должен был что-то сделать. Он пообещал себе, что сделает. И теперь в его голове зарождалась идея. Это была всего лишь мысль, и он не знал, сможет ли претворить ее в жизнь, но он стал представлять себе, что сможет.

Что, если ему удастся сделать так, чтобы поезд сошел с рельсов? Ему всего лишь надо будет ослабить болты на стыковых накладках, а потом сдвинуть рельсы с линии с помощью лома, и это заставит поезд сойти с рельсов. Может, это будет не так уж и трудно. Но он не смог бы сделать это в одиночку, ему нужно, чтобы Фредерик был его сообщником, чтобы он пропустил его работу во время проверки в конце дня. Он знал, что, если поставит Фредерика перед уже свершившимся фактом, тому не останется ничего иного, как согласиться. Он был не из тех, кто способен сдать друга. Не так ли?

Задаваясь этим вопросом, он взглянул на своего напарника. Было очевидно, что Фредерик не мог мириться с работой на бошей, как и сам Жан-Люк. Но совершить диверсию? Это требовало мужества. Если их поймают, они предстанут перед расстрельной командой, но перед этим их будут допрашивать и пытать. Пытать! Он закрыл глаза, пытаясь отогнать эту мысль прежде, чем она укоренилась у него в мозгу.

Внезапно Фредерик посмотрел на него, на мгновения их взгляды встретились, выражая общую мысль. Какого черта они здесь делают?

Мысли Жан-Люка вернулись к плану. Стоила ли игра свеч? Он смог бы только на время задержать поезд, но и это было важно. И боши бы точно разозлились. Жан-Люк представил себе, как поезд сходит с рельс и в какой хаос это приводит станцию. Его сердце забилось чаще. Должно быть, это его шанс совершить поступок. Размышляя об этом, он чувствовал, как беспомощная злоба в нем превращается в гнев. Он злился, что увезли отца, и из-за мертвого ребенка на платформе, который лежал там, как какой-то забытый чемодан. А потом он разозлился на себя и на всех, кто также молча терпел это, боясь за свою жизнь.

– Вот мы и приехали. Снова Бобиньи, – объявил водитель.

Как обычно, они пошли в дом начальника станции, чтобы сообщить о прибытии и взять свой скудный завтрак – чашку эрзац-кофе и кусок черствого хлеба. Он одним глотком проглотил коричневую жидкость, а хлеб выкинул на рельсы. Его желудок сжался в узел. Мог ли он на самом деле сделать это?

Он пошел к будке с инструментами, достал гаечный ключ и большой лом. Оглянувшись на остальных мужчин, которые дожевывали свой хлеб, Жан-Люк пошел вдоль линии, высматривая разрыв, в котором сходились рельсы. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти его. Он присел на корточки и осмотрел стык внимательнее. Болты были ржавыми. Если он действительно собирается сделать это, то сначала ему придется проверить, сколько времени потребуется, чтобы открутить один болт, а затем умножить его на четыре. Он прикинул, что в запасе у него есть как минимум пятнадцать минут. Охрана совершала обход каждые полчаса.

Опустившись на колени, он стал рассматривать ржавые болты, стараясь дышать ровно. Его прошиб пот, во рту внезапно пересохло. Он знал – если не сделает это прямо сейчас, то не сделает это никогда. И тогда ему придется жить со этой трусостью до конца своих дней.

Он глубоко вздохнул, чтобы успокоить свой учащенный пульс, взял гаечный ключ и зажал им первый болт. Закатал рукав и посмотрел на часы – ровно 7:41. Он повернул болт. Тот был туго затянут. Он нажал со всей силы, навалившись всем весом на гаечный ключ. Его дыхание участилось, но Жан-Люк смог заставить его повернуться, затем еще чуть-чуть. После этого болт стал поворачиваться быстрее. Когда он полностью открутил его, то посмотрел на часы – 7:43 и 40 секунд. Почти три минуты. Это означало всего девять минут на оставшиеся три болта. У него было время. Он мог сделать это.

– Жан-Люк!

Голос Фредерика пронзил его, как удар молнии.

– Что ты делаешь? Мы должны работать на другом конце пути сегодня.

Гаечный ключ выпал из рук и ударился о рельсы. Все еще стоя на коленях, он оглянулся, проверяя, кто находится в пределах слышимости. Но было еще рано, только пара охранников стояли поблизости, курили и разговаривали. Они посмотрели на него, поймав его взгляд. Он затаил дыхание. Но казалось, что те едва ли заметили его. Очевидно поглощенные своим разговором, они стояли наклонившись друг к другу… Жан-Люк медленно выдохнул и повернулся к Фредерику. Он постарался говорить тихо и спокойно:

– Эта накладка плохо прикручена.

– Тогда поторопись! – Фредерик ушел прочь.

Он поднял с земли гаечный ключ, закрепил его на втором болте и повернул, придерживая левой рукой правую, чтобы нажимать сильнее. Он продолжал раскручивать болт, уверенно и действенно. Через три минуты он открутил его полностью и перешел к третьему. Гаечный ключ выскальзывал из его потной руки, а комбинезон прилип к телу. Прошло еще три минуты и сорок секунд.

Он поместил гаечный ключ на четвертый, последний болт. У него перехватило дыхание. Этот болт был совсем ржавым и не поддавался. Он нажимал все сильнее и сильнее, кисть уже болела от усилий. Он посмотрел на часы. Прошло уже больше минуты, а болт так и не поддался. Нужно было открутить все четыре, или все напрасно. Жан-Люк остановился и глубоко вдохнул. Надо попробовать еще раз. На этот раз он попытался сбить ржавчину, прежде чем закрепить гаечный ключ вокруг болта, а затем со всей силы нажал на металлическую ручку. Болт начал откручиваться. Прошло еще три с половиной минуты.

Теперь у него оставалось всего две минуты на работу с ломом. Он поднял его с земли и со всей силы воткнул в землю под рельсом. Его сердце выпрыгивало из груди. Невозможно было дышать. Он широко открыл рот, пытаясь захватить воздух. Он услышал, как кто-то выкрикнул команду:

– Achtung! Vorwärts marsch!

Но не стал оборачиваться. Теперь он со всей силы надавил на лом. Рельс начал двигаться. Ему все же удалось сдвинуть его с линии.

Шум сзади заставил его подпрыгнуть. Тяжелые шаги. Он повернулся посмотреть, что там.

Это был начальник лагеря, он шел прямо к нему. Merde! Жан-Люк отвернулся обратно к рельсам. Господи, пожалуйста, молился он. Пожалуйста, пусть он уйдет.

Шаги становились все громче. Ближе. Рука Жан-Люка дрогнула, когда он вытащил лом и воткнул его теперь с другой стороны, будто пытаясь поправить рельс.

Он повернулся, чтобы посмотреть на Брюннера. Тот говорил с охранником. Раздался хриплый хохот. Затем они ушли прочь. Жан-Люк вернулся к рельсам, его руки все еще дрожали. Он должен был сделать это. Он переложил лом обратно на другую сторону и приготовился изо всех сил вытолкнуть рельс наружу.

Все произошло так быстро, что он даже не успел понять. Лом выскользнул у него из рук. Отскочил. Боль пронзила его щеку, будто ее порезал нож. Мужчина выронил из рук инструменты и схватился за раненную щеку. Кровь хлынула ему на руки. Он ничего не видел. Удар по ногам заставил его пошатнуться. Он вскрикнул.

Грубые руки оттащили его с путей и повели прочь. Затем двое мужчин подняли его и закинули в грузовик.

Глава 9
Шарлотта

Париж, 3 апреля 1944 года


– Опять ты опаздываешь.

Мама сунула мне кусок черствого хлеба, когда я выбегала из дома.

– Ты должна раньше вставать.

Она говорила одно и то же каждое утро, но, честно говоря, я считала, что подъем в 6:30 это достаточно рано. Дорога до госпиталя Божон в Клиши от нашего дома на улице Монторгейль неблизкая, но я не возражала – такой длинный путь заставлял меня почувствовать себя совсем взрослой в мои восемнадцать лет.

Это мама нашла мне работу. Она хотела, чтобы я не сидела дома и не «тратила свою жизнь на чтение», как она говорила. Еще она хотела получать дополнительные пайки. Папа сначала был против, чтобы я там работала – все-таки это немецкий госпиталь, но мама его уговорила. Она сказала, что я ведь не собираюсь раскрывать государственную тайну или сдавать соседей. Она добавила еще что-то о «спасении раненых» – это хорошее занятие для молодой женщины во время войны. Втайне я думала, что это работа больше подошла бы молодым мужчинам. Она бы заставила их подумать, прежде чем начинать войну. Как бы то ни было, не все пациенты в госпитале были немцами; там были и французские солдаты, видимо, те, что присоединились к немцам. В Париже было полно вербовочных пунктов.

Целыми днями я мыла полы, кормила с ложки раненых, которые ослепли или потеряли конечности, или просто сидела и слушала французских пациентов. Тяжелее всего было тем, кто потерял конечность, но все еще чувствовал ее и ту невыносимую боль, которую она причиняла. Один из докторов объяснил мне, что это называется «фантомно-болевой синдром». Ничто не могло облегчить их участь.

Меня потрясло, что все мужчины выглядят одинаково на больничной койке. Уязвимыми. Безобидными. Язык, на котором они говорили, был единственной возможностью понять, откуда они родом. Госпиталь работал по строгому распорядку, но попытки утешить пациентов поощрялись, и мне это нравилось, хоть я и хотела бы, чтобы это был не немецкий госпиталь. Вся ироничность моего положения была в том, что я помогала окрепнуть врагам, в то время как другие, более патриотичные французы, рисковали жизнью, чтобы добиться обратного.

Когда я наконец добралась до госпиталя в то утро, я подошла к шкафчику, достала свою форму, надела ее и посмотрелась в зеркало в полный рост, чтобы убедиться, что форма чистая и выглаженная. Я опаздывала, но не слишком, и я задержалась на минуту, разглядывая себя в зеркале. Лучше всего здесь подошло бы слово «плоская». Никаких выпуклостей или изгибов, которые могли бы указать на то, что я становлюсь женщиной. Четыре года оккупации оставили меня с глубоким чувством внутренней пустоты. Дело было не только в постоянном физическом голоде, но и в эмоциональном истощении. Я до смерти хотела жить полной жизнью. Я знала, что где-то там есть целый мир, где люди смеются, танцуют, выпивают, целуются, занимаются любовью, а я здесь все это пропускаю.

Я провела руками по груди, и в голове прозвучали мамины слова:

«Незачем тебе покупать лифчик».

Помню, как обрадовалась, когда у меня впервые началась менструация, и какое разочарование испытала, когда она прекратилась всего через три месяца, будто не понимая, зачем она вообще когда-то началась.

«Ты даже не представляешь, как тебе повезло, – говорила мама, – это просто проклятье».

Но я хотела, чтобы мое тело менялось, чтобы его касались в тех местах, которые я бы не осмелилась даже назвать.

Я повернулась и посмотрела на свое лицо. Попыталась улыбнуться. Да, так было намного лучше. Но мне не хотелось улыбаться, даже когда пациенты пытались заигрывать со мной.

Большинство из них были совсем не смешными, я только содрогалась, когда они отпускали свои глупые фразочки вроде «холодные руки, теплое сердце» или «мне нравится эта форма». Мне больше нравились те, что молчали, и мне было жаль тех, кто испытывал боль, но храбрился, сдерживая слезы, когда я помогала им сесть.

Я пригладила волосы. Как бы я хотела их вымыть. Они были сальными, но мыла было так мало, что мама выдавала мне его только раз в неделю. Краситься мне тоже не разрешалось, но на это мне было плевать. Мои ресницы были довольно длинными и темными, а когда я щипала себя за щеки, казалось, что я использую румяна.

– Allez! Allez! – Смотрительница ворвалась в раздевалку. Она посмотрела на мое отражение в зеркале, а я посмотрела на ее. Это создавало приятную дистанцию между нами.

– Некогда любоваться собой, – холодно произнесла она, – есть работа, которую надо делать.

– Простите, – пробормотала я, забирая швабру и ведро у нее из рук.

Глава 10
Жан-Люк

Париж, 3 апреля 1994 года


– Ruhig zu halten!

Жан-Люку в рот засунули кусок кожи. Он сжал его изо всех сил, чтобы подавить крик. О, господи, что они делали с ним? Казалось, они режут ему лицо.

Его сердце бешено застучало, когда он все вспомнил. Брюннер, орущий за его спиной. Лом. Блеск металла перед глазами за секунду до того, как он ударил его по лицу, потом удар по ноге. Кто-то бил его? Поняли ли они, что он делал? Как они могли догадаться? Они не могли понять, что он пытался повредить пути. Или могли? Боже, а что, если и правда?

Серебристый блеск какого-то металлического предмета привлек его взгляд, когда он посмотрел на люминесцентную лампу. Предмет приближался к его лицу. Он выплюнул кусок кожи и закричал.

– Ruhig zu halten! – снова крикнул кто-то. – Halte ihn fest!

У него закружилась голова. Появились расплывчатые лица, их сменил ослепляющий белый свет. Запах хлорки и дезинфицирующего средства стоял у него в горле, провоцируя рвотные позывы. Все немецкие слова исчезли из его пульсирующей от боли головы.

– Пожалуйста, – умолял он, – хватит, хватит. Я говорю вам…

– Es ist aus. Вот и все.

Все? Они закончили с ним. Он гадал, что успел им сказать. Он знал, что бормотал что-то, плакал, умолял. Его глаза были влажными, а во рту пересохло. Боль в одной стороне лица была острой, будто туда вонзался острый нож, а боль в ноге заставляла его дрожать. Внезапно ему стало очень холодно. Сильная дрожь охватила все тело. Вот бы кто-нибудь накрыл его одеялом.

Кто-то сжал его плечи и потянул вверх, будто пытаясь посадить. Он хотел поднять голову, но его били судороги, и он не мог контролировать свои движения. Он почувствовал руку на затылке. Стакан с водой, прижатый к губам. Жан-Люк сделал глоток и понял, что кто-то положил три таблетки ему в ладонь. Он смотрел, как они то появлялись, то исчезали в его дрожащей руке. Они были белые, но он понятия не имел, что это.

– Болеутоляющие, – произнес голос с немецким акцентом.

Он проглотил все три, запил водой и закрыл глаза, тяжело выдыхая от боли и молясь, чтобы таблетки скорее подействовали.

Нога! Что случилось с его ногой? Он попытался привстать, чтобы посмотреть на ногу.

– Nein! Нет! – Рука толкнула его обратно на кровать.

Он был на какой-то штуке на колесах. Чувствовал, как его куда-то везут. Он положил голову обратно на подушку и стал смотреть на белый потолок, пытаясь заглушить боль. Смесь из стонов, разговоров и криков, даже отдельных смешков. Иногда ему удавалось уловить целую фразу на французском, потом ее прерывал немецкий и он снова терялся. Где он, черт возьми, находился?

Пока его куда-то везли, он смотрел по сторонам своим затуманенным взглядом. Ему удалось различить ряды белых коек. Слава богу! Должно быть, он в госпитале!

Его не допрашивали. Его лечили.

Боль начала отступать. Голова закружилась. Он позволил себе провалиться в забытье.


Проснувшись, он почувствовал слабость, щека и нога все еще пульсировали от боли. Он поднес руку к лицу и почувствовал, что оно забинтовано. Боже, что он сотворил с собой?

Его живот громко заурчал. Он попытался вспомнить, когда ел в последний раз. Он поднялся в полулежачее положение и посмотрел вокруг. Медсестры в белой форме суетливо перемещались туда-сюда по центральному проходу с термометрами в руках.

– Wilkommen, – услышал он немецкую речь с кровати рядом с ним.

Он повернулся и посмотрел на говорящего,

– Bonjour.

– Ты француз. Как тебя зовут?

– Бошам.

– И что же с тобой стряслось?

– Несчастный случай на железной дороге.

– Ну, теперь ты сможешь показать своим детям чудесный шрам.

– У меня нет детей.

Бош засмеялся.

– Я имел в виду будущих детей. Кстати, я солдат Кляйнхарт. Рад знакомству. Получил пулю в ногу – стреляли два чокнутых террориста.

– Мне жаль. – Что еще я мог ответить?

– Ничего. Их уже поймали и с ними разобрались.

Жан-Люк закрыл глаза, пытаясь отогнать от себя образ двух мужчин, которых пытают. Он не мог выдержать еще больше боли.

Он открыл глаза. Кляйнхарт выжидающе на него смотрел. Он должен был что-то ответить. Неподходящий момент, чтобы строить из себя героя.

– Да, их следует проучить.

– Точно, – Кляйнхарт откинулся обратно на подушку, – страх всегда работает. Удивительно, как быстро люди учатся, если учить их с помощью страха.

Одно это слово заставило внутренности Жан-Люка сжаться. Он постарался не думать о том, что они могут с ним сделать, и просто не мог не посмотреть на свои ноги, чтобы убедиться, что они все еще на месте.

Пришла медсестра, в руке она встряхивала термометр.

– Guten Morgen, Krankenschwester, – улыбнулся ей бош.

– Доброе утро, месье.

Затем она повернулась к Жан-Люку и посмотрела на него своими теплыми глазами шоколадно-коричневого цвета.

– Месье, откройте, пожалуйста, рот.

Он послушно сделал то, о чем его попросили, рассматривая ее, пока она ставила ему градусник под язык. Он почувствовал, как растянулся порез на его щеке, будто он мог снова раскрыться. Жан-Люк сжал губы вокруг стеклянного корпуса градусника, пытаясь выровнять дыхание, и изучал медсестру. Она выглядела очень молодо, ее гладкая светлая кожа была безупречна и напомнила ему чистый холст.

– Где я?

Он попытался установить с ней зрительный контакт, но та внимательно смотрела на градусник.

Неожиданно девушка посмотрела прямо на него, сверкнув своими темными глазами.

– В госпитале Божон.

Она говорила тихо, почти шептала, как будто хотела, чтобы ее слышал только он.

– В госпитале Божон?

– Это немецкий госпиталь.

Его сердце забилось чаще, пульс гулом отдавался в ушах. Ну конечно! Вот почему они все говорили по-немецки. Но зачем его отправили в немецкий госпиталь? Он окинул взглядом палату, отмечая, как здорово подсуетились боши: все вокруг было такое накрахмаленное и белоснежное. Видимо, он был в надежных руках. Но почему ему не дали какое-нибудь обезболивающее, прежде чем зашивать его рану? Это потому, что он француз? Или потому, что они подозревали его в чем-то?

Наверняка, если бы они догадались, что он пытался устроить диверсию на железной дороге, они бы послали его в государственный госпиталь или прямиком на допрос. Значит, они не подозревали. Они не могли. Но что случилось с его ногой?

Медсестра заправляла края простыни под матрас. Он ждал, пока она закончит, и когда она повернулась снова к нему, спросил:

– А вы знаете, что… что случилось с моей ногой?

Она молча взяла историю болезни, которая, видимо, висела на изножье кровати. Она посмотрела в нее и нахмурилась.

– Мне жаль, но я не знаю. Тут все на немецком…

– Дай-ка мне взглянуть, – громко вмешался бош с соседней кровати.

Не поворачиваясь к нему, она передала ему историю болезни.

– Перелом бедра. – Бош замолчал. – Тебя что, поезд сбил?

– Нет. – У Жан-Люка снова закружилась голова. – Часть железнодорожных путей отошла, и я попал под нее.

– Ты работаешь на железной дороге?

– Да, сэр.

– Ну, будь осторожнее в следующий раз.

Жан-Люк кивнул и повернулся к медсестре. Он понял, что та собирается уходить, но ее присутствие успокаивало его. Она хотя бы была француженкой.

– Сколько я пробуду здесь, сестра? – Он попытался улыбнуться, но было слишком больно.

– Я не знаю. Вам нужно спросить это у доктора.

И она ушла, оставив его наедине с бошем.

Глава 11
Шарлотта

Париж, 4 апреля 1944 года


Как будто мне не хватало комендантского часа, установленного бошами, и мои родители установили свой. Я должна была возвращаться домой к восьми, хотя в свои восемнадцать лет я мечтала выходить вечерами в кафе или на танцы на один из секретных балов, о которых все взволнованно шептались. Я могла развлекаться только по пятничным вечерам, когда мне разрешали пригласить парочку друзей. Мама позволяла нам собираться в библиотеке, она была намного уютнее гостиной, в которой стояли жесткие кушетки эпохи Людовика Шестнадцатого. В библиотеке же была мебель, привезенная из нашего загородного дома, – из потертой мягкой кожи. Нам нравилось развалиться в ней и притворяться, что мы курим и что мы такие декаденты, когда на самом деле мы всего лишь жевали твердые лакричные палочки и пили чай, который мама заказала из Англии еще до войны.

– Ты знаешь, что Марк уехал? – Агнес облизывала свою лакричную палочку, искоса поглядывая на меня.

– Но он ведь католик! – Мое сердце забилось чаще. Они не могли его забрать.

– Нет, глупенькая. Он присоединился к Маки.

– Нет!

– Он что, не приходил попрощаться с тобой?

Мне нравился Марк, и Агнес знала это. Я покачала головой. Они обе смотрели на меня с жалостью.

– Не переживай, – сказала Матильда, – он ни с кем не попрощался. Мы узнали это только благодаря тому, что его мама встретила мою маму в очереди за пайком. Она очень расстроена, конечно. Боши убьют его, если найдут.

Я не понимала, как она может говорить о таких вещах таким будничным тоном.

– Ну, он хотя бы что-то делает. – Я замолчала, собираясь с мыслями. – Разве вам не хочется что-нибудь сделать?

Я переводила взгляд с одной на другую, но они смотрели на меня с каменными лицами

– Это слишком опасно, – наконец выдавила Агнес. – Я не стану бежать в горы, чтобы присоединиться к Маки. Они живут как дикари, спят на улице. Можете себе представить?

– Но они хотя бы пытаются, не так ли? Они делают все что могут. – Мне хотелось защитить их.

– Думаю, они очень храбрые, – добавила Матильда. – Я бы так не смогла. От меня не было бы никакой пользы – я бы сдала все их секреты за секунду, если бы меня арестовали.

Она поежилась.

– Боши творят с ними ужасные вещи, если им удается их поймать.

– Представь, что тебе пришлось бы нести секретное послание. Я бы с ума сошла от нервов, – тихо произнесла Агнес.

Я выдохнула.

– Я тоже. Но если хотите знать, я бы попробовала.

– От Жака никаких новостей? – вдруг спросила Агнес, меняя тему разговора.

Жак исчез однажды ночью в прошлом месяце. До этого его исключили из Сорбонны за еврейские корни, и Матильда передавала ему записки от других студентов, но в последний раз, когда они должны были встретиться, он не пришел. Потом мы узнали, что его поймали и отправили в Дранси.

– Жаль, что я не позвала его пожить у нас. – Голос Матильды звучал подавленно.

– Это было бы слишком опасно. – Агнес наклонилась к Матильде и тронула ее за локоть. – Если бы они нашли его у тебя дома, они бы забрали тебя и твою семью.

– Я надеюсь, что мы сможем быть друзьями, когда он вернется. – Голос Матильды сорвался, и я почувствовала ее боль.

Сколько раз мы стояли и смотрели, как наших соседей увозят черт знает куда. Мы все ощущали себя в какой-то мере соучастниками, хотя мы никогда не говорили об этом вслух. В конце концов, что мы могли сделать?

– Вы слышали историю про мужчину, который пристрелил нациста в универмаге «Принтемс»? – Агнес снова сменила тему разговора.

Казалось, что ей всегда удается узнать обо всем раньше других. Помогал тот факт, что она работала в булочной; люди всегда разговаривали, пока по два часа стояли в очереди за хлебом. Мы смотрели на нее, ожидая продолжения.

– Ага, средь бела дня, на нижнем этаже, где они продают сумки.

Она помолчала, чтобы мы успели переварить сказанное.

– Он знал, что его арестуют и казнят, но все равно сделал это, – она сделала паузу, – разве это не храбро?

– Но нацисты в отместку расстреляли французских заключенных, – сказала Матильда. – Думаешь, это того стоило?

Она поднялась с кресла.

– Что-то я не уверена в этом.

Я на мгновение задумалась.

– Мне кажется, бошей это только злит, и они начинают обходиться с нами еще хуже.

– Согласна. – Матильда посмотрела на меня. – Мы не выиграем войну, убивая бошей время от времени.

Она снова плюхнулась в кресло.

– Я слышала, что де Голль пытается собрать армию в Англии, – прошептала Агнес. – Однажды они придут и помогут нам победить бошей.

– Мы должны быть готовы к этому, когда они придут! – Как бы я хотела сделать хоть что-нибудь.

– Готовы? – засмеялась Агнес. – Ладно, я буду готова. Более чем! Если они придут сюда, я их всех перецелую!

– И я! – согласилась Матильда. – Я бы не отказалась от красивого англичанина.

Они захихикали.

– Я бы хотела себе сумочку в форме противогаза. – Агнес снова сменила тему.

Матильда улыбнулась:

– Да, они выглядят здорово, но они очень дорогие.

– И я хотела бы повязать себе тюрбан.

Агнес потрогала свои непослушные кудрявые волосы.

– Они выглядят так изысканно, но моя мама никогда мне не разрешит. Считает, что это выглядит по-деревенски.

– Просто надо правильно это сделать и добавить пару нарядных сережек. – Матильде нравился этот разговор, но я спрашивала себя, как мы можем говорить о прическах и моде в такое время. Это казалось таким поверхностным, таким бессмысленным. Неужели мы, девушки, были такими недалекими? Эта мысль меня огорчала.

– А вы знали, что мадам Клермон из аптеки встречается с нацистом? – И снова Агнес сменила тему. Я кивнула. До меня доходили слухи. – Он из СС, – добавила она заговорщицким тоном.

– Это отвратительно. – Матильда буквально выплюнула эти слова, ее глаза яростно засверкали. – Эта женщина заслуживает смерти.

Агнес встала, подошла к фортепиано, открыла крышку и со всей силы ударила по клавишам. Она начала играть «Мой легионер». Матильда присоединилась к ней, облокотившись на пианино, но я была не в настроении петь в тот вечер.

Вдруг Агнес перестала играть.

– Шарлотта, – она повернулась ко мне, – надеюсь, ты не против, если я спрошу, зачем ты работаешь в госпитале бошей?

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули.

– К твоему сведению, там не все боши, некоторые из них вообще-то французы.

– Да, но они коллаборационисты, а это то же самое.

– Я думаю, это даже хуже, – вмешалась Матильда. – Они не должны были присоединяться, не так ли? Это их выбор.

– Мама нашла мне работу. Она хотела, чтобы я работала, – сказала я, проигнорировав последнюю реплику. Матильда всегда делила мир на черное и белое.

– Твоя мать? Я думала, она ненавидит бошей.

– Конечно, ненавидит. Но она сказала, что заботиться о раненых – хорошее занятие для молодой девушки во время войны.

Я попыталась изобразить ее командирский голос, и они засмеялись.

– Но ты не должна!

Матильда холодно посмотрела на меня.

– Ты уже взрослая. Ты не должна делать все, что она тебе говорит.

Я посмотрела на нее, думая, что она права. Пора начать самостоятельно принимать решения.

– Я думала, ты поедешь в Сорбонну, когда сдашь экзамены. Думала, ты хочешь изучать литературу. Ты так хорошо окончила колледж. – Агнес с глухим стуком закрыла крышку фортепиано. Это заставило меня вздрогнуть. Мама учила меня опускать ее аккуратно и беззвучно.

– Да, я очень скучаю по учебе.

– Ну, ты могла бы читать сама. Тебе ведь для этого не нужен университет, правда?

– Это не то же самое. Книга – это нечто большее, чем просто слова на странице.

Агнес пожала плечами.

– В любом случае, сейчас в этом нет особого смысла.

– Я знаю, о чем ты, – согласилась Матильда. – Кажется, что бесполезно учиться, пока людей арестовывают и убивают.

Она замолчала.

– Возможно, твоя мама права.

– Да, она не видит смысла продолжать обучение, когда будущее такое неопределенное, и как ни крути, лишний талон намного нужнее. Образование – роскошь, которую мы больше не можем себе позволить.

– Это твоя мать так сказала? – нахмурилась Матильда.

– Нет, это я так сказала.

– Забавно это, не так ли? Когда вы так богаты.

– Я имею в виду с моральной точки зрения.

Матильда нахмурилась еще сильнее.

– Моральной?

– Ну, сейчас есть вещи поважнее, разве нет? – Я надеялась, что не обидела ее.

– Да, но что мы можем?

Агнес встала и вздохнула так, будто ей наскучил наш разговор.

– Не знаю, как вы, но я всегда хочу есть.

Она погладила свой плоский живот.

– Зато мы остаемся стройными, а?

– Слишком стройными.

Мой живот заурчал в знак согласия.

– Мы ели ягненка в прошлое воскресенье! – Агнес понизила голос. – Мама заложила свое жемчужное ожерелье и купила его на черном рынке – на папин день рождения.

Я почувствовала, как на лбу у меня появилась морщинка.

– Моя мама не любит покупать что-то на черном рынке.

– Но она не против того, что ты работаешь в госпитале бошей? Мои родители никогда бы мне этого не позволили.

Агнес прищурила глаза:

– Постарайся держаться подальше от неприятностей.

Я уставилась на нее, не понимая, о чем она говорит.

– Ну, ты знаешь этих солдат. Они на все готовы ради…

– Ради чего? – спросила Матильда.

– Ну, вы знаете.

Агнес дотронулась до своего носа и посмотрела на меня многозначительным взглядом. Тут вошла мама со свежезаваренным чаем.

– Bonsoir, les filles.

Мы сразу перестали сутулиться, сосредоточились и выпрямили спины.

– Bonsoir, Madame de la Ville, – хором произнесли Агнес и Матильда.

Она разлила всем чай через ситечко в фарфоровые чашки.

– Merci, Madame de la Ville.

Я вздохнула и стала ждать, пока она выйдет из комнаты, чтобы мы могли продолжить разговор. Но она не собиралась уходить – она стояла в своем пошитом у портного приталенном костюме. Я бы хотела, чтобы у меня был такой костюм, а не бесформенные платья, которые она шила мне. Думаю, она все еще считала меня ребенком.

– Как поживает твоя мама? – спросила она Агнес. На ее ровном лбу появилась озабоченная морщинка.

– Все хорошо, спасибо. – Я почувствовала, что Агнес напряглась. Ее мама дружила с моей, но потом что-то случилось. Что-то связанное с войной и черным рынком.

– Я все еще помогаю в булочной, когда там есть немного хлеба.

– Да, кажется, что очереди становятся все длиннее, не так ли?

Она отвернулась от Агнес.

– А как твоя учеба, Матильда?

– Хорошо, спасибо. То есть, я имею в виду, что все не всегда гладко, некоторые курсы отменили.

Мама кивнула.

– У тебя есть учебники, но это не то же самое, не так ли?

– Нет, конечно, нет, особенно с наукой.

– Конечно.

Казалось, что мама не помнила, что именно изучает Матильда.

– Bien. Тогда я оставлю вас, девочки. Я вернусь в восемь часов, так что у вас будет достаточно времени, чтобы вернуться домой.

– Но мама, это всего через час. Они живут недалеко.

– Нет смысла лишний раз рисковать.

Она развернулась на каблуках и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Не переживай, Шарлотта, – сказала Матильда сочувственно. – Моя мама предпочитает, чтобы я возвращалась домой до комендантского часа.

– Шарлотта, – Агнес посмотрела на меня с беспокойством, – ты правда должна быть осторожнее, раз ты работаешь в этом госпитале для бошей. Я удивлена, что родители позволяют тебе. Люди могут не то подумать.

– О чем это ты? – Я почувствовала, как участился мой пульс.

– Ну, ты знаешь. Они могут подумать, что ты коллаборационистка.

– Нет!

– Ты знаешь людей. Они такие.

– Хватит, Агнес! Все знают, что Шарлотта не такая.

Матильда зло посмотрела на Агнес.

– Конечно, нет! Мы заступимся за тебя. – Агнес поднялась, расправила платье и посмотрела на картину на стене.

– Это Пикассо?

– Да, мама получила его на прошлой неделе.

Она подошла ближе к картине.

– Очень прогрессивно. Теперь ему нельзя выставляться, знаете. Нацисты считают, что это убогое искусство.

– Убогое? – Матильда рассмеялась. – Кто тут еще убогий?

– Должно быть, она стоила целое состояние. – Агнес продолжала рассматривать картинку.

– Это подарок.

– Подарок? – Она вскинула бровь. – Должно быть, твоя мама знает интересных людей.

Я уставилась на нее, гадая, что она думает на самом деле.

Глава 12
Жан-Люк

Париж, 5 апреля 1944 года


Два дня спустя Жан-Люк завтракал тостами с маслом – у них было масло! – когда перед ним вдруг возник начальник станции.

– Bien, bien. Что же ты с собой натворил?

Его рука машинально потянулась к повязке на лице.

Начальник станции смущенно стоял и разглядывал пустую постель Кляйнхарта, который только что отошел. Наверное, в уборную.

Жан-Люк отодвинул свой тост, от аппетита внезапно не осталось и следа.

– Нет-нет, доедай. Я только пришел посмотреть, как ты тут, и задать пару вопросов… Ты не против?

Начальник станции указал на кровать, как бы спрашивая, может ли он присесть.

– Конечно. Садитесь, пожалуйста. Тут хватит места.

Merde! Он должен был быть к этому готов. Как он будет выкручиваться?

Шаг первый: не показывать, что ты нервничаешь.

Жан-Люк снова положил тост перед собой и заставил себя откусить кусочек, но теперь он был холодным и сухим и застревал в зубах.

– Кажется, они хорошо о тебе заботятся.

– Да.

– Как твоя нога?

– Перелом бедра. Должно быстро зарасти.

– Рад слышать. Это очень… досадно.

Жан-Люк нахмурился. Ему показалось, что он намеренно преуменьшает.

– Я плохо помню, как это случилось.

– Да. Все произошло уже после того, как ты ранил лицо. Один из бошей… То есть один из немецких солдат… один из них подумал, что ему надо было указать тебе на ошибку.

– Указать на ошибку? – Сердце бешено застучало.

– Он подумал, что ты ошибся. – Начальник станции сделал паузу. – Ну, в каком-то смысле он ведь был прав? Эта часть путей была в полном порядке. Я сам проверял ее днем ранее. Что ты делал там с этим ломом?

Жан-Люк пытался найти правильные слова. Шаг второй: иметь в запасе подготовленные ответы.

– Ну… Пути были не совсем в порядке. Мне пришлось вернуть один рельс на место.

– На место? Но ты толкал лом в обратную сторону.

В этот момент появилась медсестра.

– Посетитель? Как замечательно.

Девушка улыбнулась.

– Мне только нужно измерить вашу температуру, а потом я уйду и не буду вам мешать.

Но Жан-Люк не хотел, чтобы она оставляла его наедине с начальником станции. Он открыл рот и слегка приподнял язык, чтобы сестра поставила градусник. И с облегчением осознал, что не сможет продолжать разговор, пока во рту у него стеклянная трубка.

Он откинулся на подушку и смотрел, как медсестра разговаривает с начальником станции. Краем уха он слышал, что они разговаривают о карточной системе, и удивлялся, почему они вышли на эту тему.

Жан-Люк попытался сосредоточится и придумать ответ на вопрос про лом.

Шаг три: будь внимателен и последователен в своих ответах.

Она вытащила термометр из-под его языка.

– Тридцать семь с половиной, – с гордостью сообщила она, как будто температура стала меньше благодаря ее усилиям. – Я вернусь за вашим подносом для завтрака через несколько минут.

– Красивая, – подмигнул ему начальник станции, как только она ушла. – Тут уж получше, чем в Дранси.

Он замолчал.

– Ну, стоило это того?

– Что?

Кусок засохшего тоста встал Жан-Люку поперек горла. Он закашлялся, и начальнику станции пришлось похлопать его по спине.

– О чем это вы? – спросил он, когда отдышался.

– О чем я? – повторил начальник станции. – Давай посмотрим.

Он наклонился ближе, чтобы только Жан-Люк мог его слышать.

– Ты о чем думал вообще?

Жан-Люк уставился на него округлившимися от страха глазами.

Начальник станции приблизился еще сильнее, так близко, что Жан-Люк почувствовал запах кофе, который тот, видимо, выпил с утра.

– Слушай сюда. Скоро тебя навестит немецкий следователь. Он задаст тот же самый вопрос: что ты делал с этим чертовым ломом? Что ты собираешься ему ответить?

Он давал ему шанс! Он был на его стороне и помогал ему найти выход из этой ситуации. Жан-Люк почувствовал облегчение во всем теле. Начальник станции был своим.

– Послушай, скажи ему то, что сказал мне – что необходимо было поправить пути, что необходимо было выровнять рельс в одну линию со стыковочным. Но не показывай, что нервничаешь или сомневаешься. К счастью для тебя, в тот день шел дождь, и яму, которую ты вырыл, размыло. К моменту, когда он ее осматривал, на следующий день было уже невозможно понять, где ты начал. Это может сработать. У тебя чистое досье.

Начальник станции замолчал.

– Что бы он ни сказал, придерживайся своей версии.

Как раз в этот момент Кляйнхарт вернулся на свою кровать. Он посмотрел на них.

– Что тут у нас – последний обряд?

– Нет, просто проверяю самочувствие своего работника. Но он должен жить, чтобы рассказать эту историю другим.

– Будем надеяться. Ему нужно еще раз увидеть эту медсестру, – засмеялся немец.

Как же Жан-Люк завидовал привилегированности его положения. Никто бы не стал приходить и задавать трудные вопросы.


После визита начальника станции Жан-Люк чувствовал постоянную тревогу, комок страха, который рос внутри него. Но шли дни, а следователь все не появлялся. Кляйнхарт время от времени пытался завязать разговор, негласным правилом было, что разговоры ведутся на его условиях, и то только тогда, когда он был в настроении.

– Мне нравится Франция, – заявил он в одно утро, когда перед ним положили хлеб и ветчину.

Жан-Люк научился ждать, когда ему зададут вопрос, прежде чем открывать рот, так что на этот раз он просто кивнул.

– Знаешь почему?

Он подумал, что это был риторический вопрос, и продолжил ждать.

– Дело в том, насколько тут все чертовски хорошо. Вкусные вина, невероятные женщины, изысканные произведения искусства. У нас в Германии нет этого всего. Только работа, работа, работа. Всегда так тяжело. У нас никогда нет времени, чтобы вот так посидеть, насладиться жизнью, как это умеете вы. Создавать, мечтать. Я всегда любил Францию. – Его голубые глаза сверлили Жан-Люка, как будто в надежде разгадать какую-то тайну.

Он постарался придать своему лицу отсутствующее выражение.

– У тебя есть девушка?

– Нет.

– А почему? Там целая куча девушек, у которых нет мужчин. Такой красавчик, как ты, не должен испытывать трудности с женщинами.

– Ну, я ведь всю неделю работаю в Дранси.

– Хм, не лучшее место, чтобы найти девушку, не так ли? А здесь что? Некоторые медсестры очень даже красивые.

Жан-Люк почувствовал, как у него загорелись щеки.

– Я так и знал! Она тебе нравится, не так ли? Я пытался, но со мной она не хочет разговаривать, хоть я и говорю по-французски.

– Нет – Он должен был защитить ее. – Со мной она тоже не говорит.

– Брехня! Я видел, как она на тебя смотрит.

* * *

Через четыре дня его перевели в другую палату. На этот раз рядом с его кроватью стоял стул. Он с благодарностью плюхнулся на него. Ковылять из одной палаты в другую было делом утомительным, хотя медсестра все это время держала его под руку – может, проблема в этом. Их физическая близость и то, как ее тело соприкоснулось с его, заставило сердце биться так сильно, словно он только что пробежал марафон.

Она взглянула на него.

– Сейчас я сниму повязку с вашего лица.

Он посмотрел на ее тонкие руки и представил, как они дотрагиваются до его кожи.

– Как вас зовут?

– Шарлотта.

– Шарлотта. – Он не смог удержаться и повторил за ней. – Я Жан-Люк.

– Знаю.

Она улыбнулась, и у нее на щеках появились маленькие ямочки.

Жан-Люк улыбнулся в ответ, хотя это растягивало его рану. Они так и смотрели друг на друга, широко улыбаясь.

– Я постараюсь аккуратно.

– Merci, Шарлотта.

Он хотел добавить, что не представляет, что она может как-то иначе, но понимал, что это будет слишком.

Девушка наклонилась над ним и протянула руку. У нее были чистые и короткие ногти, она не носила украшений. Из-под ее небольшой белой шапочки выглядывали волосы. Они были темными и гладкими, постриженными под боб, и закручивались на концах. Он закрыл глаза и почувствовал, как ее ногти поддевают край повязки и начинают снимать ее. Жан-Люк глубоко вдохнул и почувствовал легкий лимонный аромат. Он сделал еще один вдох, наслаждаясь ее запахом.

– Теперь я ее обработаю. Может жечь.

Он даже не заметил, что девушка уже убрала повязку. Просто наблюдал, как Шарлотта берет пузырек и выливает содержимое на ватный тампон. Он невольно отпрянул, когда рука с тампоном приблизилась к лицу.

Она тихо усмехнулась.

– Будет больно всего секунду.

Но боль пронзила его так, будто ему нанесли новую рану, и он машинально потянулся к щеке. Но медсестра его опередила и схватила за запястье до того, как он успел дотронуться до кожи.

– Вы не должны ее трогать! Вы можете занести инфекцию!

Она не сразу отпустила его запястье, и он, не раздумывая, взял ее руку в свою.

Глава 13
Жан-Люк

Париж, 12 апреля 1944 года


В Шарлотте было что-то такое, что притягивало Жан-Люка. Пока он лежал на больничной койке и смотрел, как она моет пол в центральном коридоре, он гадал, что же именно ему в ней нравится. Возможно, дело в ее теплоте, нежности; она была такой естественной, такой простой и не имела ни малейшего представления о том, насколько привлекательна. В ней не было ни высокомерия, ни грации, ей было не свойственно кокетливо хлопать ресницами или фальшиво улыбаться.

Вдруг девушка оторвала взгляд от швабры и посмотрела на него. Он поймал ее взгляд, и она улыбнулась – широкой, искренней улыбкой. Он улыбнулся в ответ и слегка наклонил голову, как бы приглашая ее подойти и поговорить с ним.

Шарлотта осмотрелась, проверяя, нет ли где смотрительницы. Поблизости никого не оказалось, только сосед Жан-Люка лежал под одеялом, отвернувшись в другую сторону. Его тело поднималось и опускалось в такт тяжелому, но ровному дыханию. Он крепко спал.

– Все в порядке? – поинтересовалась Шарлотта с улыбкой, все еще играющей у нее на губах.

– Да, благодарю вас. Мне просто нужна компания.

– Я могу узнать, может ли кто-то поиграть с вами в карты.

– Нет. Ваша компания.

Он заметил, как она покраснела, и понял, что ее, должно быть, очень опекали в детстве.

– Вы всегда были медсестрой? – Он попытался вывести разговор на комфортную для нее тему.

– Я не медсестра, – ответила она.

– Неужели? А выглядите как медсестра.

– Это только из-за войны. Я должна была поступить в университет и изучать литературу.

– Что заставило вас передумать?

Она пожала плечами.

– Мои родители хотели, чтобы я работала.

Жан-Люк вскинул бровь.

– Идет война. – Она помолчала пару секунд. – Непонятно, что ждет нас в будущем, а сейчас мы голодаем. А благодаря тому, что я работаю здесь, мы получаем дополнительные пайки.

– Да, могу понять. Так значит вам нравится читать?

– Я обожаю читать.

– Какая ваша любимая книга?

– «Граф Монте-Кристо».

Он улыбнулся.

– Александр Дюма?

Она кивнула.

– Вы читали ее?

– Да, в детстве. Отец читал мне ее. Он любил… любит истории. Папа собирал для меня библиотеку. На каждый день рождения и на каждое Рождество он дарил мне книгу.

Жан-Люк замолчал, погрузившись в воспоминания об отце, его любви к чтению. Затем продолжил:

– Это отличная история, не так ли? Граф никогда не сдается.

Он почувствовал, как пропасть между ним и героями его детства становится все шире.

– Это правда. – Она сделала паузу. – Но разве это реалистично? То, как он возвращается снова и снова, после каждого несчастья, которое с ним происходит?

– Я не знаю. Но это ведь заставляет нас мечтать, разве нет?

– Мечтать о том, чтобы быть лучше, чем мы есть?

Он пристально посмотрел ей в глаза и прочитал в них, как в открытой книге, ее желание быть лучше, смелее.

– Да, он выстоял, несмотря на все тяготы, которые на него свалились. Я полюбил «Трех мушкетеров» еще мальчишкой и мечтал стать д’Артаньяном, когда вырасту.

Он усмехнулся:

– И вот я в немецком госпитале.

– А вы всегда работали на железной дороге?

– Да, я был сыт школой по горло к моменту, когда мне исполнилось пятнадцать. И был счастлив уйти и обучиться ремеслу.

– А ваши родители? Они не возражали?

Он улыбнулся.

– Нет, мой отец всю жизнь работал на путях, а моя мать… ну, она заботилась о нас. Они были рады, что я нашел работу в «Национальной компании французских железных дорог».

– Но теперь ею владеют немцы.

– Да. – Жан-Люк заметил, что Шарлотта оглянулась, и понял, она переживала, что смотрительница скоро вернется. Но он не хотел, чтобы девушка уходила.

– Да, боши теперь главные, – прошептал он. – Мне не следовало там оставаться.

– Мне тоже не следовало бы работать здесь.

Он совсем не хотел расстраивать ее.

– Я думаю, что это смело.

– Что?

– Нужно иметь храбрость, чтобы приходить сюда каждый день и видеть всю эту боль и страдания. Только взгляните вокруг.

Он остановился.

– Большинство из них молодые люди, прямо как я. Они не настоящие враги. Настоящие враги – это люди у власти, те, кто отдает приказы. Можно поспорить, что они уж точно не окажутся в госпитале.

Она повернулась к нему.

– Но ведь остальные следуют этим приказам, так ведь?

– Вы знаете, сколько смелости нужно, чтобы противостоять системе?

Жан-Люк сам ответил на свой вопрос:

– Больше, чем есть у многих, включая меня.

– И меня. Стоит перестать здесь работать.

– Нет, не делайте этого… ну, хотя бы пока меня не отпустят. Вы единственное светлое, что здесь есть. Вы сияете как…

– Тсс.

Она перебила его. Прямо в этот момент спящий сосед перевернулся на другой бок и закашлял.

Шарлотта сделала шаг назад и, кинув взгляд на Жан-Люка, быстро зашагала прочь.

Глава 14
Шарлотта

Париж, 14 апреля 1944 года


– Шарлотта!

Я через стол посмотрела на Матильду, попытавшись сосредоточиться на том, что она сейчас сказала, но ее слова вылетели у меня из головы. Вместо того, чтобы слушать ее, я думала о Жан-Люке.

– Ну, что ты думаешь? Поговорить мне с ним?

Я снова переключила внимание на Матильду. С кем? Я хотела переспросить, но не осмелилась.

– Ты не слышала ни слова, да?

Я окинула взглядом неприглядное кафе: старые плакаты с Эдит Пиаф и Ивом Монтаном на потрескавшихся стенах.

– Извини, я витала в облаках.

– Заметно! Что происходит? О ком ты грезишь?

Я почувствовала, как краснею.

– Ни о ком.

– И кто этот «ни о ком»?

Она улыбнулась.

Не сдержавшись, я улыбнулась в ответ.

– Кое-кто, кого я встретила в госпитале.

– Что? В госпитале Божон? Это доктор?

– Нет.

– Только не говори мне, что ты влюбилась в боша. – Она понизила голос.

– Нет, конечно! Он француз!

– Значит, коллаборационист?

– Нет!

Я глотнула воды. Я была уверена, что он не коллаборационист; это не его вина, что он работал на железной дороге, которую теперь контролировали боши.

– Почему тогда он в немецком госпитале?

– Ты могла бы спросить то же самое у меня.

Я уставилась на пятна от кофе и вина на старом деревянном столе.

– Могла бы, но я знаю тебя. А его нет.

В ее глазах промелькнуло беспокойство.

– Он работает на железной дороге. С ним произошел нечастый случай, его по лицу ударила рельса.

– Он работает на железной дороге? – Ее тон выдал разочарование.

– Да. – Я помолчала. – Но не уверена, что действительно нравлюсь ему.

– Шарлотта, я бы на твоем месте не беспокоилась об этом. Не вижу никакого совместного будущего для тебя и работника железной дороги.

– Не будь таким снобом! – Я пнула ее под столом.

– Ладно, ладно. Как он выглядит?

– Ты такая поверхностная! – Я улыбнулась. – У него густые черные волосы, пробор на левую сторону.

– На левую? Смотрю, ты любишь подробности.

– И еще у него карие глаза… ну, не чисто карие, как у меня. У него в глазах есть маленькие желтые точки и зеленые полоски, но издалека они кажутся карими.

– Должно быть, ты хорошо его рассмотрела!

– Ну, мне ведь надо было каждый день мерить ему температуру.

– Она поднимается, когда ты рядом с ним? – захихикала Матильда.

– Не говори глупости. Я бы очень хотела знать, нравлюсь ли я ему. Может быть, просто скучно лежать там целыми днями. Поэтому он и разговаривает со мной.

– Но Шарлотта, как ты можешь ему не нравиться? Ты красивая, умная…

– Нет, я тощая и плоская.

– О мой бог, Шарлотта. Все, что тебе нужно – это немного макияжа, ну и волосы можно было бы помыть.

– Знаю. Они прилизанные и мерзкие. Мама разрешает мне мыть голову только в воскресенье вечером. Нам не хватает мыла.

– Не понимаю твою мать. У вас в квартире есть Пикассо, но нет мыла!

– Пикассо не выдают по талонам, а мыло – да.

– Твоя мать не покупает на черном рынке, но зато у нее на стене висит картина запрещенного художника. – Она наклонилась ко мне. – В чем смысл?

– Понимаю. Но у нее есть свои принципы.

Я сделала паузу.

– Солидарность, например. Она думает, что мы должны держаться вместе, и если существуют пайки, то они должны быть одинаковыми и для богатых, и для бедных.

Мы обе помолчали некоторое время. Моя мама могла быть суровой, но она была строга ко мне так же, как и к себе.

– Я могу достать тебе немного мыла. Если ты хочешь.

– Нет, не беспокойся об этом.

– Как бы там ни было. – Она вытянула ноги под столом. – Я не уверена, что он того стоит. Мне кажется, он не тот, кто тебе нужен.

– Он очень интересный и задает мне кучу вопросов.

– Ему просто хочется тебе льстить. А с другими медсестрами он разговаривает?

– Да.

Моя радость мигом улетучилась. И правда – он ведь разговаривал с другими медсестрами тоже. Я сама видела.

Матильда подняла бровь:

– Ну вот.

– Да, ты, наверное, права. Не стоит зацикливаться на этом.

– Это все из-за того, что вокруг мало мужчин, Шарлотта. Так не должно быть, и теперь, когда кто-то оказывает тебе внимание, ты сразу поддаешься.

– Да, ты права. Не буду о нем думать.

– Хорошо.

Она облокотилась на стол и прошептала:

– Совсем скоро война закончится. Я это чувствую. И ты встретишь кого-то получше.

– Еще эрзаца, девушки? – официантка остановилась около нашего стола.

– Non, merci, только воды, пожалуйста.

Матильда посмотрела на плакат сбоку от меня.

– Эдит Пиаф выступает в эти выходные. Мы обещали, что пойдем.

– Знаю, но я еще не спросила у родителей. Мама всю неделю в таком ужасном настроении.

– Мы ведь можем пойти на дневное шоу. Не спрашивай, просто скажи им, что ты идешь.

– Ладно, ладно. Скажу.

– И забудь о нем, договорились?

Она не понимала, что я не хотела забывать о нем или встречать кого-то другого. Я не могла объяснить ей, как легко было разговаривать с ним, что он был таким, какой есть, и я чувствовала, что рядом с ним я тоже могу быть самой собой. Дело было даже не в том, что он говорил, а в том, что он позволял говорить мне. И он так внимательно смотрел на меня, когда я говорила, будто хотел узнать обо мне все до самой мельчайшей подробности. Мне нравились его вопросы, они заставляли меня чувствовать, что я узнаю его и в то же время узнаю себя. Никто до этого особо не пытался узнать, что я думала о разных вещах, и мои мысли были сырыми, несформулированными до конца, но он терпеливо вел меня, впитывая каждое мое слово. Мне было неважно, что он работал на железной дороге и не сдавал никаких глупых экзаменов. Готова поспорить, он сдал бы их, если бы захотел, но он решил заниматься чем-то более практичным, более полезным.

Он относился к профессии так же, как я. Тоже не хотел работать на бошей. Мы оба были заложниками системы, и мы должны были найти выход из нее. Мне до смерти хотелось сделать что-то большее для своей страны, и я знала, что он хочет того же. Я пыталась придумать что-то, что могла бы делать по-своему, небольшие акты сопротивления. Я могла бы наращивать их интенсивность постепенно пока не осмелюсь на что-то более смелое, более опасное. Можно начать с того, чтобы складывать билеты в метро в форме буквы V, а потом кидать их на землю, как делали некоторые. До сих пор я не рискнула сделать даже это, особенно после того, как увидела женщину, которую за это ударили по голове. Они заставили ее встать на четвереньки, поднять билет и распрямить его. Тогда я сжалась от стыда за нее, но сейчас я жалею, что не сказала о том, что считаю ее очень смелой.

Глава 15
Шарлотта

Париж, 14 апреля 1944 года


Все выступление Эдит Пиаф я думала о Жан-Люке, особенно когда она пела «Танцуя под мою песню». Он заставлял все внутри меня танцевать, и одна мысль о нем придавала сил на все выходные.

Когда в понедельник я приехала в госпиталь, то сразу взяла швабру и ведро и начала мыть пол в его палате, как делала каждое утро. Оглянувшись по сторонам, я подошла к его кровати в надежде, что смотрительница меня не заметит. Его соседи должны были уйти на физиотерапию, и я гадала, удастся ли нам сегодня немного побыть наедине. Я скользила шваброй по полу туда-сюда, но увидела, как группа физиотерапевтов идет в мою сторону. Я затаила дыхание, когда они проходили мимо. Да! Они забирали своих пациентов, и Жан-Люка среди них не было. Я опять сосредоточилась на швабре в своих руках, заставляя себя не смотреть на него. Когда вокруг не осталось ни души, я закончила мыть центральный проход и подошла к его кровати.

Он сидел на стуле и читал какую-то брошюру. Когда он поднял взгляд и увидел меня, его глаза загорелись.

– Можешь присесть на минутку? Пожалуйста?

– Нет, не могу. Мне нужно застелить твою постель.

Я положила швабру и направилась к изножью кровати и стала сосредоточенно убирать все складки на простыне, разглаживая их рукой – туда-сюда.

– Шарлот-та. – То, как он произнес мое имя – медленно, нарочно цепляясь за последнее – та, будто пробуя его на вкус, – заставило мое сердце биться чаще.

– Да? – я изо всех сил старалась говорить беззаботно.

– Хочу тебе кое-что сказать.

Я перестала разглаживать простыню и обернулась. Его пристальный взгляд прожигал меня.

– Пожалуйста, присядь, Шарлотта. Всего на минутку. Вокруг никого нет.

Я присела на край его кровати, готовая вскочить в любой момент, когда кто-то посмотрит на нас.

– Не хотел тебя расстраивать, – мягко произнес он. – Пару дней назад, когда ты сказала, что не должна быть здесь.

Он еще сильнее понизил голос, и мне пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать.

– В немецком госпитале. Ты не сделала ничего плохого. Ты делаешь то, что должна.

– Но это правда. Я не должна быть здесь.

Его глаза потемнели, огонек в них погас.

– Я не хотел работать на них. И если уж я в ком-то разочарован, так это в себе.

Я кивнула, быстро оглянувшись по сторонам, чтобы удостовериться, что поблизости никого нет. Все чисто, смотрительница и другие сестры помогали на физиотерапии.

– Я пообещал отцу, – продолжил он, смотря сквозь меня, будто фокусируясь на какой-то отдаленной точке, – когда его забирали в трудовой лагерь…

– В Германию?

Его взгляд снова встретился с моим, и он монотонно произнес:

– Да, его забрали около двух лет назад. Когда он уезжал, он заставил меня пообещать, что я позабочусь о матери.

Я кивнула.

– Я бы мог не послушать его, но чувствовал себя так плохо.

– Почему?

– Мы поссорились прямо перед его отъездом.

Он замолчал.

– Это было ужасно.

Я ждала, когда он продолжит.

– Я сказал ему, что мы не должны стелиться перед бошами и терпеть их. – Он остановился и вытер пот со лба. – Прости, я не должен тебя этим грузить.

– Нет, продолжай.

Я снова обвела взглядом палату, вокруг по-прежнему было тихо.

– Он просто защищал свою семью. Это было его главной целью.

– Важно хранить обещания. Твой отец бы гордился тобой.

Я дотронулась до его плеча.

– Ты делал то, считал правильным.

Он потряс головой.

– Но ведь понятие о том, что правильно, поменялось, не так ли? Мой отец не понимал, насколько плохо пойдут дела. Думаю, сейчас он бы предпочел, чтобы я сделал что-то решительное. Хочу, чтобы он гордился мной, когда вернется.

– Понимаю. Я тоже разочаровалась в самой себе.

– Никто из нас не должен быть здесь.

Он встал со стула, опираясь на здоровую ногу.

Я тоже встала. Наши лица были так близко, что я чувствовала его дыхание на своей коже. У меня побежали мурашки.

– Шарлотта, – прошептал он. – Мы лучше этого. Я точно это знаю.

Мое сердце замерло. Его присутствие было чем-то вроде физической силы, которая притягивала меня, я наклонилась к нему, на секунду закрыв глаза. Я почувствовала, как его губы коснулись моего лба. Любой, кто увидел бы на нас со стороны, подумал бы, что это отеческий поцелуй. Только я знала, что это нечто большее. Это был поцелуй возлюбленного.

Глава 16
Шарлотта

Париж, 18 апреля 1944 года


– Чему это ты так радуешься? – Мама уставилась на меня.

Я поняла, что напеваю себе под нос, и тут же прекратила.

– Тебе лучше поспешить, Шарлотта. Опоздаешь на работу. Уже шесть тридцать.

Теперь у меня появилась причина просыпаться по утрам. Я выскользнула из дома, торопясь скорее добраться до госпиталя. Мне больше не хотелось есть. Если честно, я совсем потеряла аппетит, как будто мое бешено стучащее сердце наполняло мой пустой желудок. Конечно, я заставляла себя успокоится, пыталась не показывать свою радость, предупреждала себя, что он, скорее всего, говорит так со всеми девушками, которых встречает. Но все это было бесполезно. С ним я чувствовала себя так, будто я покидала свое тело и меняла его на тело более зрелой, более красивой женщины. Той женщины, которой я хотела бы быть. Но кроме всего этого он заставлял меня чувствовать себя смелее, чем когда-либо. Мое сердце становилось сильнее, оно билось чаще. С ним я верила, что смогу бороться за то, что правильно, и смотреть в лицо опасностям, с которыми даже не мечтала встретиться в одиночку. Мне хотелось быть отважной ради него. Я хотела быть лучше для него.

Пока вагон метро мчался по туннелям к госпиталю, я ощущала растущее внутри предвкушение, я смотрела на уставшие, ничего не выражавшие лица пассажиров и думала: у меня есть секрет, который они никогда не узнают. Хотя, наверное, все читалось в моих глазах. Я была без ума от любви.

Сегодня он должен был покинуть госпиталь. Меня охватила радость. Я не могла дождаться момента, когда увижу его в реальной жизни, за стенами госпиталя. Мы сможем вместе гулять по Парижу, возможно, по саду Тюильри, держась за руки. Эта мысль приводила меня в восторг.

Когда я зашла попрощаться, он сидел на кровати, все еще одетый в пижаму. Он еще не успел меня заметить, но я уже поняла, что что-то произошло. Его лицо было смертельно бледным. На стуле рядом с его кроватью сидел бош. О чем они могли разговаривать? Жан-Люк слушал, а бош говорил. Я напрягла слух, чтобы уловить слова:

– …саботаж… допрос…

Merde! Что происходит? Бош выглядел очень серьезным.

Вдруг он обернулся и посмотрел прямо на меня.

– Вы что-то хотели, сестра?

– Мне нужно измерить температуру у пациента. – Трясущейся рукой я достала градусник из верхнего кармана и протянула его, как бы подтверждая свои слова.

Жан-Люк посмотрел на меня, его глаза округлились от удивления. Он не пожелал мне доброго утра, как обычно, а просто открыл рот. Мне бы очень хотелось удивить его поцелуем, но вместо этого я подошла ближе и положила градусник ему под язык. Бош посмотрел на нас и вздохнул так, словно ему наскучила вся эта больничная рутина.

– Я думал, ваш пациент сегодня выписывается, – он обратился ко мне.

– Так и есть.

– Тогда зачем вы измеряете у него температуру?

Я ненавидела бошей, говоривших на французском, еще больше тех, что на нем не говорили.

– Так положено, – соврала я, пытаясь сделать свой голос твердым и равнодушным. – Я просто проверяю, что нет никакой инфекции, прежде чем отпустить его.

Я шепнула Жан-Люку:

– Вы выглядите усталым. Уверены, что готовы выписаться сегодня?

Бош посмотрел на меня.

– Он будет в порядке. Ему только надо вернуться к своей функции.

К своей функции? Иногда мне хотелось смеяться над тем, как они говорят. Я отвернулась и посмотрела на Жан-Люка, но его взгляд метался по комнате, не останавливаясь ни на чем определенном. Я опять заговорила, пытаясь вести себя храбрее, чем было на самом деле:

– Ваша нога только начинает восстанавливаться. Вам надо быть осторожнее.

На этот раз он посмотрел на меня и кивнул, но я почувствовала, что он просто хотел выбраться из этого места, не важно, лучше ему или нет.

Бош наклонился вперед и уставился на Жан-Люка.

– Это точно. Будь осторожен. Мы не можем допустить еще один такой несчастный случай. Мы просили хороших работников, а не людей, которые не могут даже нормально держать лом. Возможно, проблема в твоей инвалидности. Твоя травмированная рука недостаточно сильная, чтобы управляться с такими тяжелыми инструментами. Может, нам следует послать тебя в один из трудовых лагерей в Германии, где работа не требует особых навыков.

Жан-Люк закашлял и вытащил градусник. Я забрала его, встряхнула и снова положила ему под язык. Когда я убирала руку, то позволила своим пальцам коснуться шершавой, неровной кожи, которая превратится в шрам.

Бош снова обратил на меня внимание и сощурил глаза:

– А вы всегда так хорошо заботитесь о своих пациентах, сестра?

Я ничего не могла поделать – мои щеки вспыхнули.

Он засмеялся.

– Ха, кажется, я смутил бедную девочку.

Я достала градусник изо рта Жан-Люка, не смотря ему в глаза. Мои руки дрожали, пока я проверяла температуру.

– Ну?

Бош снова развалился на стуле.

– Может он выписываться?

– Тридцать семь градусов. – Я пыталась звучать убедительно. – Небольшая лихорадка, но он в порядке.

– Небольшая лихорадка? – Бош громко засмеялся. – Уверен, вы можете с ней справиться, сестра.

Как же ему было смешно, чертовому бошу. Я должна была взять ситуацию в свои руки. Я повернулась к Жан-Люку, на этот раз посмотрела ему прямо в глаза и сказала четко и спокойно:

– Когда вы оденетесь, я принесу вам бумаги на подпись.

Потом взглянула на боша:

– До свидания, месье.

– О, не спешите из-за меня. Я все равно ухожу.

Он повернулся к Жан-Люку.

– Еще один такой проступок, и мы можем засомневаться в твоих способностях.

Он сделал паузу.

– Ты бы этого очень не хотел.

Он резко встал и отсалютовал. Нам пришлось ответить ему, все-таки мы были в немецком госпитале. Он зашагал прочь. Стук его подкованных сапог эхом отдавался в коридоре.

Как только он скрылся из виду, Жан-Люк откинулся на подушку.

– Спасибо, Господи, за это. Он хотел расспросить меня по поводу несчастного случая.

Он замолчал и посмотрел на меня так, будто хочет сказать что-то еще.

– Мне кажется, ты только что спасла меня, Шарлотта.

Глава 17
Шарлотта

Париж, 22 апреля 1944 года


Мы договорились встретиться в шесть вечера в следующую субботу. Я не могла уснуть всю ночь, меня переполняли радость и волнение, и я ворочалась несколько часов. В субботу от нетерпения у меня крутило живот, и я почти ничего не съела. Папа объяснил отсутствие аппетита женскими проблемами, хотя у меня их и нет, и охотно доел мою еду.

Я не знала, что мне надеть. Мне нужна была одежда, которая не заставляла бы меня выглядеть как девочка-переросток, поэтому, когда в субботу утром мама ушла за пайком, я отправилась на охоту в ее гардеробную. Там я нашла твидовую юбку и пару старых черных кожаных туфель, подошвы которых были теперь тоньше бумаги, а каблуки полностью стерлись с одной стороны. Я запихала внутрь кусочки картона, надеясь, что не буду чувствовать сквозь них каждый камешек. Затем с помощью булавок набила картон в стертые каблуки и покрасила их черным цветом. Не сказать, чтобы результат меня полностью удовлетворял, но снаружи они выглядели неплохо.

Днем я сосредоточилась на себе. Взяла кусочек мыла, который припрятала ранее, и помыла волосы, добавив чайную ложку уксуса в ведро с холодной водой перед тем, как ополоснуть их – для дополнительного блеска. Потом взяла красную краску из моего школьного набора, чтобы накрасить губы, закрепив ее капелькой утиного жира, который нашла на кухне. Без десяти шесть я была готова к выходу. К счастью, папы не было дома. Дома была только мама, она натирала что-то на газете на кухонном столе.

– Мама, я ухожу в гости к Матильде.

Она обернулась. Я почувствовала, что краснею. Знала, она заметит, как я постаралась над своей внешностью.

– Ты знаешь, не люблю, когда ты ходишь по улице в темноте. Я думаю, что могу тебя проводить.

– Нет. – Я сделала глубокий вдох. – Мама, мне уже восемнадцать лет, она живет всего в двух улицах отсюда. Я могу сама туда дойти.

– Это разве не моя юбка?

Мои щеки загорелись еще сильнее.

– Но мама, мои юбки теперь мне слишком коротки, они все выше колена. Мне стыдно ходить в них перед всеми этими солдатами на улице.

– Хм, я как раз собиралась переделать ее. В ней слишком много ткани. И выглядит она вычурно, к тому же она вышла из моды.

Она фыркнула, а я задумалась, что хуже – выйти из моды или выглядеть вычурно.

– Что это у тебя на губах? Ты их накрасила! Что подумают об этом солдаты? Пойди и смой это.

Мои щеки стали пунцово-красными, но я не могла не защититься:

– Мне просто хочется хоть раз выглядеть хорошо.

– Ты уверена, что идешь к Матильде? Кто еще там будет?

– Никто, только Матильда и Агнес.

Я выбежала из кухни, чтобы взять свое пальто прежде, чем она задаст еще какой-нибудь вопрос. Не стоило мне тратить столько времени на приготовления. Теперь я только привлеку к себе ненужное внимание.

Я будто проваливаюсь в нору, как Алиса в Стране чудес, слишком любопытная и восторженная, чтобы остановиться. Все мои мысли были заняты им. Все остальное блекло на его фоне; лишения, солдаты повсюду, все это больше ничего не значило. Пока у меня есть Жан-Люк, остальное не важно. С ним я готова победить свои страхи и тревоги. Я пойду против воли родителей и скажу им, что не могу больше работать в госпитале бошей. Вместе мы найдем силу друг в друге. Я не могла дождаться, чтобы снова его увидеть. Каждое слово, которое он произнес в госпитале, отпечаталось в моей памяти, будто он оставлял следы в моем сознании. Следы, которые невозможно стереть.

Я шла по улице Монторгей и с грустью вспоминала, как она выглядела до того, как пришли боши. Когда-то здесь стояли цветные палатки с едой, запахи горячего хлеба и жареной курицы наполняли воздух, а мужчины в беретах сидели на верандах кафе, курили сигары и обсуждали политику, пока их жены сражались за лучшие куски мяса и самые свежие фрукты и овощи.

Теперь вместо запаха хлеба по булыжной мостовой разносился спертый кислый запах пота – так пахнет страх. Звуки тоже изменились. Стук подкованных сапог отмечал прошедшее время, а когда гулкий топот утихал, улицу наполняла мертвая тишина.

Мне нравилось стоять около кондитерской «Шторер» и притворяться что я вернулась во времена, когда витрины были заставлены свежеиспеченными булочками с шоколадом, улитками с карамелью и воздушными круассанами. Я притворялась, что вдыхаю запах теплого шоколада и выпечки. Моя мама называла это разглядыванием витрин. Но если ты разглядываешь витрины, чтобы притвориться, будто ходишь за покупками, то что значит притворяться, что ты разглядываешь витрины?

Притворяться, что притворяешься. Вот чем мы все теперь занимались. Никто не знал, кому на самом деле можно доверять. Я вглядывалась в витрину кондитерской и старалась дышать ровнее и спокойнее. Мой живот громко урчал, но я не чувствовала голода, только радость, что снова его увижу.

И вот появился он и произнес мое имя:

– Шарлотта.

Он был таким красивым в своем длинном шерстяном пальто и отполированных туфлях.

– Bonjour! – Мои слова прозвучали сухо и строго, и я поняла, что не могу произнести вслух его имя.

Он поцеловал меня в одну щеку, затем в другую. Это был не один из тех поцелуев в воздухе, которыми люди обмениваются из вежливости. Я почувствовала его губы на своей коже, и сквозь меня пробежал электрический разряд.

– Прогуляемся? – Он улыбнулся.

Я почувствовала, как и мои губы сами по себе расплываются в широкой улыбке. Слова застряли у меня в горле, и мне оставалось только утвердительно кивнуть в ответ.

Он шел с тростью, а я шла рядом с ним. У него неплохо получалось для человека, который сломал ногу всего три недели назад. Он взял меня за руку. На фоне его маленькой изувеченной руки моя казалась огромной и нелепой, но я обхватила пальцами его пальцы, восхищаясь тем, что он держится так, будто у него самая обычная рука.

Он не чувствовал себя неполноценным, и это делало его сильным.

– Может, прогуляемся до Пон-Нёф?

Я кивнула:

– Oui.

– Как твои дела?

– Я скучала по тебе, – вырвалось у меня.

– Я тоже по тебе скучал. Не мог перестать о тебе думать.

Мое сердце забилось чаще, и я сжала его руку.

Вдруг несколько солдат с другой стороны улицы перешли дорогу и направились к нам. Я напряглась.

– Документы! – рявкнул тот, что повыше.

Жан-Люк оперся на трость одной рукой, расстегнул свое длинное пальто другой и достал документы из внутреннего кармана. Солдат вырвал бумаги у него из рук.

– Жан-Люк Бошам, Французские национальные железные дороги. – В его тоне сквозила ирония. Он протянул руку за моими документами.

Я достала их заранее и отдала, не смотря ему в глаза.

– Шарлотта де ла Вилль. Восемнадцать лет. Твои родители знают, что ты гуляешь?

– Да, – соврала я.

– Гуляешь с месье Бошамом здесь?

Я кивнула, не поднимая взгляд.

– Как романтично, встречаться вот так, в тайне.

Солдаты переглянулись и рассмеялись. Он вернул нам документы.

– Приятного вечера.

Мы продолжили идти к улице Монторгей, никто из нас не произнес ни слова, пока мы не дошли до церкви Сент-Эсташ в конце улицы. Жан-Люк нарушил молчание:

– Знаешь, меня однажды остановил бош прямо здесь и спросил, Нотр-Дам ли это?

– Не может быть! И что ты ответил?

– Я сказал: да, конечно же. – Он засмеялся.

Я тоже засмеялась и почувствовала, что на сердце снова стало легко.

– Давай зайдем.

– Ладно.

Мне не очень хотелось заходить в церковь, но я не могла ему отказать.

Внутри мы прошлись вдоль стен, рассматривая альковы и крошечные горящие свечи. Жан-Люк положил монетку в коробку, достал свечку и протянул ее мне.

– Давай помолимся, чтобы война быстрее закончилась.

Я перекрестилась и произнесла молитву про себя.

Когда мы покинули церковь, то направились через площадь к улице Риволи, затем перешли дорогу перед большим магазином «Ла Самаритэн». На Пон-Нёф почти не было людей, и мы сели на одну из круглых каменных скамеек, возвышающихся над Сеной. Я всматривалась в темную воду и вспоминала, как раньше по ней ходил речной транспорт. Теперь там не ничего не осталось, только темные изгибы волн, разбивающихся друг о друга.

– Хочешь выпить?

Он выудил из кармана брюк серебряную фляжку.

– Что это?

– Попробуй.

Я сделала небольшой глоток. Вкус был насыщенным, он напомнил мне семейные обеды из прошлого.

– Вино! Такое вкусное. Где ты достал?

– Не думай об этом. Просто наслаждайся.

Я сделала еще один глоток, и почувствовала, что начинаю нервничать. Все будет хорошо. Он смотрел на меня краем глаза. Я сделала еще один глоток – на этот раз большой – и отдала фляжку ему.

– Я принес кое-что поесть.

Он вытащил бумажный сверток и протянул мне. Я поднесла его к носу, вдыхая аромат.

– Сыр.

– Да, это «конте».

Он так здорово пах, а мой живот внезапно стал таким пустым. Я быстро развернула бумагу и провела пальцами по идеально ровному краю сырной головки.

– Ну же, ешь. – Он улыбнулся и положил руку на мое плечо.

Я откусила кусочек, и почувствовала себя так, будто впервые в жизни пробую сыр. Такой сливочный, такой насыщенный вкус. Я откусила еще и передала ему.

Он покачал головой.

– Что такое?

– Ничего. Просто мне нравится смотреть, как ты ешь.

Он погладил меня по щеке.

– Что же нам теперь делать, а?

– Когда? Сейчас? Мне нравится просто сидеть здесь с тобой. – Я положила голову ему на плечо.

– Давай потанцуем!

Он вскочил и потянул меня за собой.

Я уронила сыр на скамейку.

– Что? – Я засмеялась. – Прямо здесь?

– Да, прямо здесь.

Он положил одну руку мне на талию, а другой взял мою ладонь и поцеловал.

– Не потанцуете ли вы со мной, мадемуазель?

– С большим удовольствием, месье.

Я широко улыбнулась.

Он кружил меня, стоя на своей здоровой ноге и напевая мелодию, которую я не знала. Постепенно мы двигались все медленнее и медленнее, и я прижалась лицом к его груди.

– Шарлотта, – прошептал он мне так, что у меня по шее пробежали мурашки.

– Ммм, – протянула я.

– Эти моменты для меня очень важны.

Я погладила его спину и прижалась к нему еще сильнее.

– Когда мне грустно и я спрашиваю себя, когда закончится эта чертова война, я думаю о тебе и тут же чувствую… Это дарит мне надежду, поднимает мне настроение.

Он поцеловал меня в макушку. Затем обхватил рукой мою шею и притянул к себе. Его губы нашли мои, его язык скользнул по ним, раздвигая их. Я почувствовала, как учащается его дыхание, когда наши тела прижались друг к другу.

Кто-то похлопал меня по плечу, и я подпрыгнула от испуга. Я обернулась.

– Документы! – на меня уставился жандарм.

Пока я копалась у себя в сумке, другой жандарм оттолкнул Жан-Люка в сторону.

– Живее!

Он постукивал дубинкой по ладони. Я протянула свои документы дрожащими руками.

Он выхватил их и стал читать. Затем он посмотрел на меня, его глаза блеснули в темноте.

– Тебе не следовало бы шататься по улицам и вести себя как шлюха.

Я не знала, что ответить.

– Я мог бы отправить тебя на допрос. Хочешь переубедить меня?

Я не знала, что сказать в свою защиту. Просто беспомощно посмотрела на Жан-Люка. Он о чем-то оживлённо разговаривал с другим жандармом.

– Ну, переубеди меня!

– Еще… еще не наступил комендантский час.

– Ха, – он засмеялся, – еще нет. Так что поторопись-ка домой, Золушка. Беги домой.

Он отдал мне документы.

Я повернулась к Жан-Люку, но не могла поймать его взгляд в темноте, а он все еще говорил с жандармом. Я замешкалась.

– Иди домой, Золушка, не жди своего принца.

Злобная улыбка жандарма меня пугала.

– Ну! Пошла домой! Живо!

Я пошла прочь, чувствуя, как кровь пульсирует у меня в жилах. Я не посмела обернуться. Что они сделают с Жан-Люком? Я повторяла себе, что это просто жандармы. Они же не работают на гестапо. Что они могут сделать, если он ничего не нарушил? Конечно, они не могут арестовать его за поцелуи. Я пыталась убедить себя, что все будет в порядке. Что он вернется за мной. Но в те дни ни в чем нельзя было быть уверенным.

По пути домой я снова зашла в церковь и зажгла свечу, молясь о том, чтобы его отпустили и мы вновь могли увидеться.

Глава 18
Жан-Люк

Париж, 22 апреля 1944 года


Дай слабому человеку немного власти, и он обязательно начнет ею злоупотреблять. Жандармы были лучшим тому примером. Жан-Люк обрадовался, когда увидел, что Шарлотта уходит, но теперь ему предстояло разбираться с ними. И хотя у них не было никаких оснований, чтобы арестовать его, он знал, что они направят против него те немногие полномочия, что у них имелись.

– Недостойное поведение!

Жандарм, который задержал его, засмеялся.

– Если бы мы дали им еще пять минут, то могли бы их арестовать за это!

Жан-Люк достал пачку сигарет «Житан» из кармана брюк и предложил говорящему.

– О, если бы мне повезло, возможно, вы бы могли задержать меня за это. Но это ведь Франция! Наш долг – чтить женщин.

Атмосфера тут же поменялась. Жандарм засмеялся и достал сигарету. Жан-Люк предложил пачку второму, а затем прикурил им обоим своей серебряной зажигалкой, которая досталась ему от отца. Затем, чтобы скрепить негласный братский договор, он вытащил сигарету и для себя.

– Вы же не можете арестовать мужчину только за то, что он немного повеселился? Я только что вышел из госпиталя. Получил травму ноги и лица.

Он потрогал свой шрам.

– Она была моей медсестрой.

– Неплохо! – Жандарм выпустил клубы дыма в сторону Жан-Люка – Готов поспорить, она хорошо позаботилась о тебе.

– Еще бы.

Жан-Люк засмеялся. Они присоединились, а после, поговорив еще немного о женщинах, отпустили его домой. Жан-Люк посмотрел на часы – оставалось всего тридцать минут до комендантского часа. Как раз хватит, чтобы дойти до дома. Сегодня ему не хотелось ехать на метро, надо было подумать. Если честно, ему хотелось думать о Шарлотте. Шарлот-та. Шарлот-та. Он с нежностью произносил про себя ее имя, гадая, что в ней так сильно его привлекает. Возможно, это были противоречия, которые он находил в ней: уверенность, смешанная с нерешительностью, наивность, сменяемая дерзостью. Он чувствовал, что в ней есть храбрость, о которой она еще не догадывается. Он думал, что ее подавляло строгое воспитание родителей, при котором у нее почти не было возможности выражать свои мысли. Она походила на бабочку, которая еще не до конца высвободилась из своего кокона, чьи красивые крылья еще не успели расправиться. В ней было то, что он, как ему казалось, давно утратил. Надежда. Жажда жизни. Это чувствовалось в ее голосе, когда она говорила. И в ней была готовность поделиться этим, вложить это в его недостойные руки, ожидая, что он примет этот дар и воспользуется им.

А еще было что-то в ее манере держаться, что-то трогательное в том, как она задирала подбородок, будто пытаясь казаться более уверенной, чем есть на самом деле. Ему нравилось смотреть на нее в профиль. На ее идеальный профиль: умный лоб, не слишком маленький и не слишком большой, длинные шелковистые ресницы, порхающие над темно-коричневыми глазами, их радужка была лишь на тон светлее ее больших зрачков. У нее был прямой нос, возможно, чуть длиннее идеального, но это делало ее даже более совершенной в его глазах.

Жан-Люк повернул налево и пошел вдоль набережной, разглядывая закрытые кафе и бары. Сейчас, за двадцать минут до комендантского часа, улицы пустовали, времени у него оставалось в обрез. Искушал ли он судьбу? Хотел ли, чтобы его арестовали? Все что угодно, лишь бы не работать в Бобиньи. Теперь у него было еще меньше шансов выбраться оттуда. Он вызвал подозрения, поэтому ему еще долго не удастся сделать что-нибудь. Теперь надо смириться и продолжать работать. Но как это возможно? Может, ему просто исчезнуть; даже это лучше, чем работать на бошей. Он мог бы сбежать в деревню, попытаться отыскать Маки, прятаться в холмах. С его знанием железной дороги он мог бы помогать им пускать под откос поезда. Но кто тогда позаботиться о его матери? Кто будет приносить ей хотя бы немного денег?

Он подошел к Нотр-Даму на острове Сите. Собор светился в темноте, он существовал вне времени и был абсолютно безразличен к войне. Жан-Люк подумал о том, чтобы зайти и зажечь свечу, но близился комендантский час; да и ему не нравились эти нависающие горгульи, наблюдающие за тем, как ты проходишь внутрь. Их предосудительный взгляд. Так что он пошел дальше. В эту ночь ему хотелось быть одному в темноте, в этом городе, который когда-то принадлежал ему.

Глава 19
Шарлотта

Париж, 28 апреля 1944 года


Я вздохнула, глядя как наша горничная Клотильда нарезает большой кусок брюквы.

– Не вздыхай так, Шарлотта.

Мама наклонилась, заглянула под кухонную раковину и вытащила оттуда сверток.

– Сегодня на ужин голубь. Пьер убил двух сегодня днем, и я выменяла одного на последнюю горсть сахара. – Она замолчала и посмотрела на меня. – Голубь – это то, что тебе нужно. Только взгляни на себя. Ты еще бледнее, чем обычно.

Я взяла у нее газетный сверток и заглянула. И действительно, мертвый голубь лежал внутри, с головой и лапками. Я завернула его и положила на кухонный стол перед Клотильдой. От вида мертвой птицы меня затошнило. Должно быть, я снова вздохнула.

– В чем дело, Шарлотта? – Мама хмуро посмотрела на меня.

– Ни в чем.

– Нет, что-то точно происходит. Ты всю неделю витаешь в облаках.

– Это все война. Я сыта ею по горло.

– А ты думаешь, что мы все нет? Но она ведь не может длиться вечно.

– Но что будет с теми, кто исчез? Они вернутся? Все эти евреи, которых арестовали?

Клотильда оторвала глаза от решетки и сурово посмотрела на меня. Мама нахмурилась еще сильнее.

– Я надеюсь.

– Надеешься? Не похоже, что ты веришь в то, что они вернутся.

– Мы ничего не можем с этим поделать, Шарлотта.

– В каком смысле?

– Это не в наших руках. Лучше не думать об этом.

– Очень сложно не думать об этом!

– Когда ты станешь старше, Шарлотта, ты поймешь, что некоторые вещи ты не можешь изменить, поэтому лучше просто смириться с ними и принять.

– Но что, если они неправильные?

– Это не важно, если ты не можешь их изменить.

– Скажи тогда, а ты знаешь? Знаешь, что они делают с этими евреями?

– Нет, я не знаю! Просто радуйся, что ты не еврейка.

– А что ты скажешь про семью Леви, которую мы знали? Ты не хочешь узнать, что произошло с ними? Увидим ли мы их еще? Мадам Леви была твоей подругой.

– Да, она была моей подругой, и мне грустно осознавать, что они теперь, возможно, где-то очень далеко отсюда.

– Но где, мама? Куда они делись?

– Шарлотта! Прекрати! Я не знаю, куда они делись!

Клотильда продолжила сверлить меня взглядом. У меня было ощущение, что она хочет что-то сказать, но просто не уверена, насколько это уместно.

В тот вечер мы ели наш суп из голубя в тишине. В маленькой комнате было слышно только, как мы жуем и проглатываем ужин. Мои родители вычистили свои тарелки пальцами – хлеба не осталось. Я посмотрела в свою тарелку с серым бульоном – на поверхности плавали крошечные косточки и отодвинула ее.

Папа удивленно взглянул на меня, придвинул к себе мою тарелку, поднес ее к губам и отхлебнул.

Прежде чем пойти спать, я нашла слово «коллаборация» в старом школьном словаре. Словарь гласил: «сотрудничество с вражескими захватчиками, или совместная работа над общим проектом». Получается, что французская полиция сотрудничала с немцами, но это я и так знала. Но где же конец этому? Насколько можно было судить, все сотрудничали с врагом – возможно, не по своей воле, но все-таки делали это: подавали бошам блюда в ресторанах, пока сами голодали, помогали им найти нужный адрес, отходили с дороги, чтобы дать им пройти.

Иногда люди были только рады сотрудничать, например, те, что приветливо улыбались перед тем, как донести на тебя. Хотя большинство доносов делали в письменном виде. Письма были безопаснее. Всегда ходило много слухов о том, кто кого сдал и что они получили за это.

Однажды днем мы гуляли с другом и увидели, как соседу, которого мы едва знали, выстрелили прямо в спину, когда он убегал от патруля, проверяющего документы. Все вокруг спрятались за приподнятыми воротниками и поспешили по домам. Разве это не было коллаборационизмом? Притворяться, что ничего не случилось?

Еще были эти женщины – я уверена, что они не выдавали никаких государственных тайн и не строчили доносов. Они, наверное, просто хотели получить дополнительные пайки для своих семей; может, кто-то из них и в самом деле влюблялся. Я бы не осмелилась сказать это кому-то вслух, даже своим друзьям, но некоторые солдаты были вполне обычными и симпатичными.

Один из них однажды улыбнулся мне, и мое сердце забилось быстрее, я поспешила прочь. Не уверена, был ли причиной тому страх или восторг от мысли, что красивый мужчина мне улыбнулся.

В любом случае, наше правительство приказало нам сотрудничать. Они приказали нам вступить в сговор с Германией, чтобы вместе мы смогли построить более сильную, единую Европу.

Когда немецкие войска маршем шли по Елисейским Полям, папа повел меня посмотреть.

– Это исторический момент, – сказал он. – И мы должны увидеть его своими глазами.

Некоторые люди махали флагами, приветствуя высоких солдат, одетых в нарядную форму темного цвета. Другие молча стояли вокруг, прикусив губы. У папы не было флага, его лицо оставалось мрачным.

– Нам придется быть очень осторожными, – прошептал он мне на ухо.

А я не могла оторвать глаз от танков, грузовиков и солдат, не понимая, что я должна сейчас чувствовать и с чем именно мне надо быть осторожной. Но с того момента прошло уже четыре года, мне тогда было всего четырнадцать. С тех пор много всего произошло.

Глава 20
Жан-Люк

Париж, 29 апреля 1944 года


Жан-Люку не терпелось увидеть Шарлотту в следующую субботу. Он выиграл немного времени, проработав еще одну неделю в Бобиньи. Он знал, что девушка беспокоится о нем, и знал, что она будет ждать его около пекарни «Шторер» в шесть вечера в субботу. В этот раз он расскажет ей о своем намерении присоединиться к Маки. Может, захочет пойти с ним. Он верил, что ей хочется уйти из немецкого госпиталя, она хочет сделать что-то большее. Жан-Люк был уверен, что она отважная и смелая, просто еще не понимает, насколько. Это казалось возможным. Все было возможно – стоило только поверить. И Шарлотта помогла ему поверить. Она заставила его вспомнить времена, когда он был полон жизни и радости, когда мог позволить себе надежду.

В тот вечер Жан-Люк сидел в поезде до Парижа, прислонившись лбом к твердому холодному стеклу, и вглядывался в ночные пейзажи.

Пустые непаханые поля, оставленные на растерзание птиц, смотрели на него из темноты. От скота не осталось и следа – все съели боши, они любили есть бифштексы средней прожарки. Почему мы не постарались защитить свою страну? Теперь Франция разобщена и разделена, брат против брата. Когда эта война закончится, он знал, что придет время разбираться с этим, пострадают семьи.

Шарлотта стояла там именно так, как он себе представлял, разглядывая пустые витрины пекарни. Он замер, надвинул шляпу на лоб и стал наблюдать за девушкой. Руки были спрятаны в карманы пальто, от этого оно растягивалось по бокам и обтягивало фигуру, подчеркивая ее тонкую талию. Ноги голые. Ему было жаль девушек, у которых не осталось колготок. Мужчины хотя бы могли носить брюки. Шарлотта заправила непослушную прядь волос за ухо. Как ему хотелось сделать это за нее. А второй рукой схватилась за живот. Он догадывался, что она все время хотела есть, и его переполнила жалость. Если бы он только мог отвести ее в ресторан и смотреть, как она наслаждается полноценным обедом. Жан-Люк и сам был голоден, но на этот раз ему не удалось ничего припасти. Он сделал шаг назад, вытащил кошелек и пересчитал тонкие, потрепанные банкноты. Если бы ему не пришлось давать матери деньги в это воскресенье, тогда он мог бы оплатить ужин на двоих в кафе. Эта мысль обрадовала его. Один разочек, подумал он. Жандармы не будут беспокоить их в кафе, и они смогут как следует все обсудить.

Жан-Люк убрал кошелек в карман и пошел к ней навстречу. Она обернулась и посмотрела прямо на него. Он обнял ее и поцеловал в губы. Она, кажется, удивилась; ему передалось ее напряжение, и он отпрянул.

– Шарлотта, сегодня я веду тебя на ужин.

– Что?

Он убрал ее волосы и прошептал на ухо:

– Да, я тебя приглашаю.

Жан-Люк взял ее за руку и потянул за собой.

– Что произошло тогда с жандармами?

– Ничего, угостил их сигаретами, и они меня отпустили.

– Слава богу. Я так переживала.

Она поцеловала его в щеку.

Продолжая идти по мощенной булыжником улице Монторгей, они высматривали кафе. И вскоре притормозили у небольшого ресторанчика на углу.

– Что насчет этого? Он нравится мадемуазель?

– Я… Я не уверена. – Она наклонилась к его уху. – Кажется, папа говорил, что здесь едят коллаборационисты.

– Коллаборационисты? Может, так даже лучше.

– О чем ты?

– Иногда лучше оказаться прямо в логове врага.

– Но что, если кто-то увидит нас здесь?

Он осмотрелся.

– Вокруг никого нет. Скорее.

Жан-Люк прошел в кафе и придержал дверь для Шарлотты.

Когда они оказались внутри, двое пожилых мужчин в плоских кепках, склонившихся над своими бокалами с красным вином у стойки бара, обернулись и посмотрели на них. Тот, что пониже, поднял свой бокал и подмигнул им.

– Доброго вечера, месье. – Жан-Люк выдавил фальшивую улыбку и почувствовал, как напряглась Шарлотта.

Прошла минута, но никто не подошел, чтобы посадить их за стол, и он начал думать, не было ли слишком безрассудным выбрать именно этот ресторанчик. Его взгляд приковало декоративное позолоченное зеркало, висящее над стойкой, они оба отражались на его грязной поверхности. Шарлотта, стоящая рядом с ним, выглядела маленькой и испуганной. Он обнял ее и, когда их глаза встретились в зеркале, подмигнул. От него не скрылось, как тревога в ее глазах исчезла, и девушка улыбнулась ему в ответ.

Мимо проплыла официантка с кувшином вина и несколькими стаканами.

– Присаживайтесь. Я сейчас подойду.

Он осмотрел узкое помещение ресторанчика. Большая барная стойка занимала почти все пространство, перед ней стояла только пара столов. Еще несколько маленьких круглых столиков стояло в дальнем конце зала, там царили полумрак и уединение. Жан-Люк взял Шарлотту за руку и прошел к одному из них, как можно дальше от пары, которая тоже сидела в зале. Он пододвинул ей стул, забрал у нее пальто, потом снял свое, и они сели.

– Чего бы тебе хотелось съесть, Шарлотта?

– Я не знаю. Я так давно не была в ресторане. А что тут есть?

Он улыбнулся.

– Это обычное кафе. Хочешь мяса?

– Да, можно.

– Mademoiselle, s’il vous plaît, – он подозвал официантку. Звучал он гораздо увереннее, чем чувствовал себя.

– Месье?

– Два стейка и небольшой кувшин красного домашнего.

– Сегодня нет стейка.

– А что есть?

– Крок-месье, киш, салат из цикория.

– Шарлотта, что ты хочешь?

– Крок-месье, пожалуйста.

– Два крок-месье, мадемуазель, и полкувшина красного домашнего.

Официантка ушла, никак не показав, что услышала его. Он надеялся, что она не станет плевать им в еду. Сам бы, наверное, он так и поступил, если бы думал, что обслуживает коллаборационистов.

Спустя несколько минут она вернулась и поставила на стол небольшой графин и два бокала. Официантка не стала разливать вино, но оставила им блюдце с оливками. Жан-Люк предложил их Шарлотте и стал наблюдать, как она аккуратно кладет их между зубов, впивается в блестящую кожуру, затем достает косточку и кладет ее на край блюдца рядом с другой, которую только что он вынул из своего рта. Он внимательно наблюдал за ней и гадал, думает ли она о том же, о чем и он.

– Я не ела оливки с тех пор, как… Должно быть, мне было четырнадцать или пятнадцать, мы тогда все еще ездили в Прованс в августе.

– Как здорово. Я никогда по-настоящему не уезжал из Парижа. Как тебе Прованс? – Он налил им по бокалу вина.

– …Купается в солнечном свете, и если поехать туда в июне, можно увидеть бескрайние поля фиолетовой лаванды. Там выращивают все: подсолнухи, которые тянутся к восходящему солнцу, и поля оливковых деревьев с серебряными листьями.

– Свозишь меня туда когда-нибудь?

Он поднес бокал с вином к свету, прежде чем вдохнуть его аромат; их глаза встретились.

– За нас в Провансе, – прошептал Жан-Люк.

Шарлотта покрутила бокал, будто сомневаясь в том, стоит ли ей пить.

– Попробуй. – Жан-Люк сделал глоток. – Оно не плохое – для домашнего вина.

Она поднесла стакан к губам и осторожно сделала глоток.

– Приятное.

Шарлотта облизнула губы.

Снова вернулась официантка и, не сказав ни слова, поставила перед ними тарелки. У Жан-Люка заурчало в животе при виде сочного сыра на поджаренном хлебе.

Глаза Шарлотты расширились.

– Выглядит вкусно.

– Bon appétit.

Жан-Люк смотрел, как она взяла нож и вилку и отрезала небольшой кусочек. Затем, прямо перед тем, как положить кусочек в рот, она остановилась и посмотрела на него.

– Спасибо, Жан-Люк.

– Не за что. Я бы хотел сделать для тебя еще больше. Когда закончится война, я отведу тебя в особенное место.

– Это место особенное.

Она взяла еще кусочек.

– Как же здорово есть нормальную еду.

Жан-Люк с радостью наблюдал за ней. Девушка сделала еще один глоток вина и украдкой посмотрела на него.

– А ты разве не голоден?

Он улыбнулся и посмотрел на свою нетронутую еду.

– Прямо сейчас мои мысли заняты другим. – Он наклонился к ней. – Я скучал по тебе, Шарлотта.

Она слегка улыбнулась, ее глаза засияли.

– Как сильно?

– Вот так.

Жан-Люк дотронулся до ее щеки.

– Как твои дела?

– Я скучаю по времени, когда могла видеть твою улыбку каждый день.

– А я скучаю по твоей. Больше, чем ты можешь себе представить.

– Давай поедим, – добавил он после паузы.

Они ели в мирном молчании, наслаждаясь вкусом настоящей пищи.

– Как дела в госпитале?

Жан-Люк не собирался заводить разговор об этом, но слова сами слетели с языка.

Улыбка исчезла с ее лица.

– Мне надо уйти оттуда. Неправильно там находиться. Мне просто нужно собрать всю смелость и сказать об этом родителям.

Она с тревогой осмотрелась по сторонам, словно кто-то мог ее услышать.

– Не переживай, никто не слышит. Но не расстраивайся так из-за этого. Мы все в той или иной мере стали их сообщниками.

– Что ты имеешь в виду?

Она нахмурила брови.

– Ну, мы позволяем им брать нашу еду, наше вино, наши земли, наши дома. Трудно – даже невозможно – обычным гражданам вроде нас идти против военного присутствия немцев здесь; не так уж много можно сделать в одиночку.

Он подлил ей вина, хотя она выпила всего пару глотков.

– Да, но мы ведь должны хотя бы попытаться сделать что-то, разве нет?

Жан-Люк кивнул.

– Ты ведь знаешь, где я работаю?

– Не совсем… Не думаю, что ты мне говорил.

Он потер глаза и оглядел кафе. Пока они сидели здесь, никто больше не заходил, а те двое мужчин уже ушли, осталась только одна пара в нескольких столах от них. Но они были больше заинтересованы друг другом, чем происходящим вокруг. Он наклонился ближе к Шарлотте и понизил голос:

– Я работаю в Бобиньи, это станция в Дранси – лагере, откуда увозят всех евреев.

Он сделал большой глоток вина. Протерев губы тыльной стороной ладони, он продолжил:

– Шарлотта, они их увозят тысячами, и мы не знаем, куда их везут.

– Разве их отвозят не в трудовые лагеря в Германии?

Он покачал головой.

– Мне кажется, их отвозят куда-то очень далеко и потом… потом избавляются от них.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Прости, Шарлотта. Я не хотел об этом говорить.

Он обхватил голову руками.

Шарлотта потянулась к нему и дотронулась до его руки.

– Скажи мне, что ты имеешь в виду.

Жан-Люк не знал, стоит ли ему продолжать. Возможно, лучше говорить на отвлеченные темы. Он мог бы разговаривать о ней, делать ей комплименты, как в госпитале. Это было весело, но его ум сейчас занимали более серьезные вещи. Время неслось так быстро, что было не до фривольностей. Он посмотрел прямо в ее темно-карие глаза, желая, чтобы их разговор был совсем иным.

– Они запихивают их в вагоны для скота – столько, сколько могут вместить. А потом их увозят. Без воды, без еды. Кто-то рассказал мне, что слышал, как один из бошей хвастался, что им удалось запихнуть больше тысячи людей на последний поезд.

Шарлотта побледнела.

– Я так больше не могу.

Она потрясла головой, будто пытаясь вытряхнуть из нее услышанное.

– Но этого не может быть. Зачем им это делать?

– Тсс.

Мимо прошла официантка.

– Tout va bien?

– Да, спасибо. Не могли бы вы только принести нам графин воды, пожалуйста?

– Конечно. – Она развернулась на каблуках и ушла.

– Не беспокойся, она ничего не слышала. – Жан-Люк сделал паузу, понизил голос и наклонился еще ближе к Шарлотте.

– Зачем? – повторил он, рассмеявшись. – Потому что это война, а еврейские иммигранты их враги.

– Но ведь теперь забирают и евреев, рожденных во Франции, не так ли? – Она подперла голову руками, ее глаза потемнели. – Как бы я хотела сделать что-нибудь.

Вернулась официантка с графином воды. Она многозначительно посмотрела на их недоеденные блюда.

– Merci, madame. Можно нам еще немного вина, пожалуйста?

Жан-Люк протянул ей пустой графин.

Она забрала его.

– Bien sûr.

Он проследил, как девушка скрылась за барной стойкой, и повернулся обратно к Шарлотте.

– Нам нужно доесть ужин.

– Я потеряла аппетит.

– Мы же не хотим привлечь к себе внимание.

На этот раз официантка подкралась к ним и молча поставила графин с вином на стол. Жан-Люк налил себе немного. Бокал Шарлотты все еще был полным. Внезапно она схватила его и выпила залпом, будто это была вода, а потом поставила пустой стакан обратно на стол и принялась за остывший крок-месье: она резала его на маленькие кусочки, крепко сжимая вилку и нож. Он увидел, как костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

– Шарлотта, – прошептал он.

Она не ответила, а только продолжила резать свой хлеб на все более мелкие кусочки. Он дотронулся до ее бледной руки. Та одернула руку, будто от огня. Он услышал тихий звук и увидел, как ее плечи подались вперед. Шарлотта взяла салфетку со стола, и спрятала в ней лицо.

Он встал и обнял ее.

– Давай уйдем отсюда.

Глава 21
Шарлотта

Париж, 29 апреля 1944 года


Как только мы вышли из ресторана для коллаборационистов, мне стало лучше. Должно быть, это вино сделало меня чересчур эмоциональной. Мне надо было успокоиться, но голова кружилась, а мысли были спутанными. Жан-Люк крепко обнимал меня одной рукой, а другой опирался на трость. С ним я чувствовала себя в безопасности. Но никто не был в безопасности. Никто. Какое-то время мы брели в тишине, мои всхлипывания постепенно затихли. Вскоре мы оказались на улице Сен-Дени.

– Пойдем сюда. – Он взял мою руку и потянул в бар. Мне не хотелось пить что-то еще, мои эмоции вышли из-под контроля. Смесь из чувства потери, вины и тоски кружилась в моей голове. Я не знала, что еще могу выкинуть.

Но он заказал нам вина.

И я его выпила.

Мы сидели на высоких стульях у стойки – здесь выпивать дешевле, но за тремя столами позади нас сидели боши со своими женщинами. Какое-то время я рассматривала их: смотрела на темную униформу мужчин и на голые ноги женщин; они провели тонкие линии на задней поверхности голеней, чтобы выглядело, будто они в колготках. Но если говорить начистоту, кого они пытались обмануть? И зачем было вообще пытаться? Наверное, они думали, что это выглядят шикарно. Шикарно! Готова поспорить, боши тоже думали, что выглядят шикарно в своей униформе. Все это было таким лживым. Мне стало жаль этих женщин, притворяющихся ради бошей. Я надеялась, что им удастся получить что-то взамен за одни только натянутые улыбки и фальшивые смешки.

Я повернулась к Жан-Люку, голова у меня шла кругом. Я посмотрела в его теплые карие глаза, которые были не совсем карими, и почувствовала, как что-то внутри меня зашевелилось, будто магическая сила притягивала меня к нему. В нем не было ничего лживого. Он был хорошим. Я начала падать в сторону Жан-Люка, и мои руки оказались на его коленях. Я выпрямилась, убрала руки и снова посмотрела ему в глаза. Но так я почувствовала себя еще менее устойчиво.

– Шарлотта.

Я закрыла глаза, вслушиваясь в то, как он произносит мое имя.

– Мне кажется, ты слишком много выпила. Это моя вина. Прости меня. Надо отвести тебя домой.

– Нет!

Я засмеялась, удивившись внезапной решимости в собственном голосе.

– Мне здесь нравится. Давай выпьем еще вина.

В этот раз я упала со своего стула прямо к нему в руки. Подняв лицо, я увидела его кривую улыбку. Вот что я сделала. Заставила его улыбнуться. Я поднялась и положила руки ему на плечи. И поцеловала его. Это был не мягкий поцелуй, как раньше. Это был страстный поцелуй. Отчаянный поцелуй. Я хотела, чтобы этот поцелуй унес меня. Куда-то далеко.

Свист и смех прервали нас. Жан-Люк отстранился. Боши хлопали. Один из них сказал:

– Вот что значит – настоящий французский поцелуй.

Жан-Люк бросил несколько монет на барную стойку и взял меня за руку.

– Пошли.

Он злился, я знала это. Я его опозорила.

Как только мы вышли из бара, он потянул меня за угол. Там он отпустил мою руку, и я услышала, как его трость упала на землю. Он обвил меня руками и крепко прижал к себе. Его губы нашли мои, я чувствовала, как учащается его дыхание. На вкус он был соленый, как море. Как свобода. Не знаю, сколько мы стояли так, вдыхая воздух друг в друга, словно боясь задохнуться, наши сердца колотились. Когда его губы наконец отпустили мои, я хотела просто раствориться в нем и забыть обо всем.

– Шарлотта, – прошептал он мне в ухо, – Давай сбежим вместе.

Это было все, что я хотела услышать в тот момент.

Глава 22
Шарлотта

Париж, 30 апреля 1944 года


– Я бы хотела, чтобы вы познакомились.

Я знала, что это было безумием, но если я собираюсь сбежать с ним, то хотела бы, чтобы они знали, что я сбегаю с хорошим человеком.

Мама пристально посмотрела на меня.

– Сейчас не время, Шарлотта.

– Но я не могу менять время! Я не начинала эту войну!

– Шарлотта, достаточно. Мы не можем пригласить его на обед. Ты знаешь, нам едва хватает еды на нас троих, не говоря уже о ком-то еще.

– Мама, все в порядке. Он может прийти к нам на кофе, мы можем притвориться, что у нас полдник.

– Может, он что-нибудь принесет. – Папа развернулся в своем стуле. – Готов поспорить, у него есть связи. Такой молодой человек, работает в Дранси. Он должен знать, как добывать всякое.

Он не произнес слово «коллаборационист», но оно повисло в воздухе, невысказанное.

Я знала, что они не хотят приглашать его на обед, и благоразумно посоветовала Жан-Люку прийти к четырем. Никто никогда ничего не делал в четыре часа дня в воскресенье, и Клотильда не работала по воскресеньям. Мое приглашение удивило его, а когда он его принял, это удивило и меня. Это был внезапный порыв, и должна признать, я начала сомневаться в том, что сделала. Пыталась ли я доказать что-то моим родителям? Показать им, что я больше не их маленькая девочка? Или я просто хотела разозлить их, пригласив в дом работника железной дороги, прекрасно зная, как важны для них образование и класс.

– Это просто было бы вежливо – что-то принести, – продолжил папа, прерывая мои мысли. – Наверняка он захочет произвести на нас впечатление.

Все их мысли теперь сводились к еде. Еда. Еда. Еда. Разве не было на повестке более важных вещей? Я отвернулась от них, подошла к кухонной раковине и посмотрела в окно на задний двор.

– Почему его отправили в немецкий госпиталь? – сказала мама мне в спину.

– Не знаю.

Я обернулась.

– Возможно, потому что он работает в Дранси.

Папа поджал губы.

– А я работаю в немецком госпитале, разве нет? В чем разница?

– Смени тон, Шарлотта. – Мама смотрела на меня, прищурив глаза.

Жан-Люк пришел ровно в четыре часа, звук дверного звонка заставил мое сердце бешено забиться, а желудок сжаться. Папа открыл дверь и церемонно пожал ему руку. Мама стояла позади.

Он протянул ей руку, я затаила дыхание. Она медленно ответила. Затем он повернулся ко мне, и я протянула ему руку прежде, чем он поцеловал меня в щеку. Это было до смешного официально, но мне не хотелось, чтобы он целовал меня при родителях. Я уловила его улыбку и почувствовала, как краснеют мои щеки, когда улыбнулась в ответ.

Несколько секунд мы стояли так, будто не понимая, что делать дальше. Затем Жан-Люк открыл свою сумку.

– Я кое-что принес.

Он порылся в ней и наконец вытащил сверток.

– Saucisson.

Атмосфера тут же разрядилась. Этот saucisson на мой взгляд выглядел не очень аппетитно – розовато-серый и сморщенный, но глаза мамы загорелись, когда она забрала у него сверток и отложила его на потом.

– Хотите кофе? – спросила она.

Папа громко рассмеялся.

– Кофе! Это молотый желудь, как и у всех остальных.

Он повернулся к Жан-Люку.

– Пойдемте, сядем в гостиной. Неси настоящий кофе, Беатрис.

Я пошла за ними в гостиную, а мама осталась готовить напиток. Папа сел в свое кресло, а мы с Жан-Люком сели на диван. Я подавила желание взять его за руку и вместо этого посмотрела на папу, чтобы проверить, как он собирается начать разговор. Но он откинулся в кресле, будто бы дистанцируясь.

– Шарлотта прекрасно заботилась обо мне в госпитале, – сказал Жан-Люк.

Папа помедлил с ответом.

– Да, она сказала мне, что с вами произошел несчастный случай. – Он помолчал. – В Дранси.

– Кофе.

Мама вошла в комнату, в руках у нее был поднос с тремя чашками и каким-то печеньем, о наличии которого я даже не подозревала. Я не догадывалась, почему она хотела произвести на него впечатление, но приняла это за добрый знак.

– Merci, madame.

Жан-Люк взял чашку и блюдце с тонким печеньем.

– Да, – продолжил он. – Я работаю в Дранси уже… уже два месяца.

Он посмотрел на свои ступни, чашка балансировала у него на ноге. Он медленно отхлебнул, глядя на меня поверх чашки.

– Вы работник железной дороги, – слова папы прозвучали скорее как обвинение, чем как вопрос.

– Да, а я помощница медсестры.

Я выпалила это не подумав, но мне была противна сама мысль о том, что они заставляют его чувствовать себя человеком второго сорта.

– Мы в курсе, Шарлотта.

Голос мамы был мягким и тихим, будто она разговаривала с ребенком, – каждый должен делать то, что может, во время войны.

Она повернулась к Жан-Люку.

– Как произошел этот несчастный случай?

– Я работал на одной из линий, и вдруг лом взметнулся в воздух и ударил меня по лицу. Я упал и сломал ногу.

Он сделал паузу.

– Глупая ситуация.

Папа вскинул бровь, будто соглашаясь с этим утверждением.

– Да, – мама посмотрела на него, – теперь у вас огромный шрам.

Его рука взметнулась к шраму и потрогала его шершавые края. Я представила эту шероховатость на кончиках пальцев.

– Как давно вы работаете на Французские национальные железные дороги? – Папа поднес кружку к губам. Я надеялась, что он будет дружелюбным.

– С пятнадцати лет.

– Значит, вы ушли из школы в пятнадцать лет?

– Oui, monsieur.

– То есть вы не получили аттестат зрелости?

– Нет, не получил.

Жан-Люк отвел взгляд.

Мне было стыдно за папины намеки – уйти из школы, не получив аттестат зрелости, означало обречь себя на пожизненный физический труд и черную работу. В комнате повисло неловкое молчание.

– Ну, – отец поставил чашку обратно на блюдце, – чем же вы занимаетесь в Дранси?

Я съежилась и взглянула на Жан-Люка.

– Помогаю поддерживать порядок на железной дороге.

Папа закашлялся, а мама уставилась в свой кофе. Молчание стало еще невыносимее. Я пыталась придумать, как его нарушить.

– Жан-Люк говорит, что из Дранси уходит очень много поездов.

Я посмотрела на папу. Он вскинул бровь.

– Они высылают заключенных оттуда, – продолжила я.

Папа многозначительно посмотрел на меня. Мама замерла, ее чашка повисла в воздухе, а Жан-Люк придвинулся ближе ко мне. Обстановка накалилась.

– Шарлотта права. – Жан-Люк нарушил молчание. – Много поездов теперь уезжает со станции. Иногда с тысячью заключенных на борту.

– Тысячью? – Папа помолчал. – На одном поезде?

– Oui, monsieur.

– Как можно уместить тысячу человек в одном поезде?

Жан-Люк пожал плечами.

– Им приходится буквально запихивать людей внутрь.

Мама продолжала смотреть в чашку. Я прекрасно знала, как сильно она ненавидела подобные разговоры.

– Куда они увозят их?

– Думаю, куда-то на Восток.

Папа моргнул.

– Ну, они арестовывают тысячи людей, им надо куда-то их высылать. Восток имеет смысл. Думаю, они отвозят их в Польшу.

– Да, скорее всего.

Жан-Люк взглянул на меня.

– Но что они делают с ними?

– Что они делают с ними? – Папа нахмурился.

– Да. Я знаю, что их запихивают в вагоны для скота, все места стоячие.

Голос Жан-Люка стал более уверенным, и я почувствовала тревогу из-за того, что разговор так быстро менялся.

– И я видел… Я видел, как выглядит платформа после отправления поезда. Там… там просто хаос.

– В каком смысле?

– Повсюду разбросаны вещи… вещи, которые принадлежали им; книги, шляпы, чемоданы, детские игрушки. Мне кажется, им приходится силой заталкивать их в поезда…

– Детские игрушки?

Мама бросила на него хмурый взгляд.

– Ты знаешь, что они забирают и детей тоже. – Она остановилась и посмотрела на меня, – Помнишь, как почти два года назад во время облавы «Вель д’Ив» они массово арестовывали целые семьи?

Папа поставил свою чашку обратно на поднос и снова откинулся в кресле. Я посмотрела на Жан-Люка в надежде поймать его взгляд, но он смотрел в пол.

– Bien, – начала мама. – Надеюсь, эта зима скоро закончится.

Жан-Люк поднял глаза, его чашка была на полпути к губам.

– Это ужасная работа. – Он поставил чашку обратно на блюдце. – Не знаю, смогу ли продолжать там работать.

Мое сердце бешено застучало под ребрами. Я не хотела, чтобы он был таким честным, таким прямым с ними.

Папа нахмурил брови:

– Что вы имеете в виду?

– Ну, я ведь, по сути, помогаю бошам с их работой, не так ли? Помогаю им высылать людей черт знает куда только потому, что они евреи.

– Почему? Почему они считают это преступлением? – выпалила я, чтобы снять напряжение.

Папа посмотрел на меня так, будто видел меня впервые.

– Они отнимают работу у французских горожан. И пытаются взять под контроль нашу экономику, как они сделали это в Германии.

– Но это неправда! – Жан-Люк со стуком поставил чашку на стол, коричневая жидкость расплескалась вокруг нее. – Это все пропаганда.

– Откуда нам знать? Разве вы политик? Разве вы разбираетесь в экономике? – Папа сделал паузу и холодно посмотрел на Жан-Люка: – Вы просто рабочий.

– Я могу распознать, что правильно, а что – нет, – ответил Жан-Люк.

– Неужели? И что вы собираетесь с этим делать в таком случае, молодой человек?

– У меня есть несколько идей.

Папа выпрямился в кресле.

– Послушай, парень, – он говорил твердо, – тебе нужно просто подчиниться и продолжать свою работу. У тебя нет выбора. Ни у кого из нас его нет.

Мама потянулась к папе и дотронулась до его локтя, как бы намекая ему, что он должен успокоиться.

– Разве? – Жан-Люк посмотрел на меня. – Я думаю, выбор есть всегда. Просто иногда очень сложно решиться.

– Избавь меня от этого. Прямо сейчас выбора нет. Мы в ловушке. Но война не будет идти вечно. Дела у Германии идут не очень хорошо. Просто продолжай делать то, что тебе говорят.

– Вот как? – Жан-Люк встал. – Вы думаете, что мне нужно смириться с тем, что они высылают и, скорее всего, убивают тысячи наших соотечественников? – Его голос стал громче. – Думаете, это то, что я должен делать?

Папа тоже встал, его лицо покраснело.

– Довольно! Мне не нравится твой тон.

Мое сердце замерло. Он полностью оттолкнул их от себя.

– А мне не нравится то, что творится вокруг. И мне не нравится просто сидеть и ничего не делать и благодарить судьбу за то, что я не еврей.

Он заговорил тише:

– Мне жаль, что вы не согласны с тем, что я говорю.

Папа повернулся к нему, расправив плечи.

– Я думаю, тебе лучше уйти.

Мое сердце билось так сильно, будто это был единственный орган в моем теле. Напуганная мыслью, что это конец и я никогда больше его не увижу, я тоже встала, моя колени дрожали. Я обвила руками его шею, боясь, что если отпущу его, то упаду.

– Шарлотта! – закричала мама.

Я быстро прошептала ему на ухо:

– Никуда не уходи без меня.

Папа положил руку мне на плечо и оттянул от него.

Я молча смотрела, как Жан-Люк уходит. Он ничего мне не ответил.

Глава 23
Шарлотта

Париж, 30 апреля 1944 года


– Ты больше никогда, никогда его не увидишь! Ты меня слышишь?

Уставившись в паркет, я пропускала папины слова мимо ушей, но чувствовала, как мама сверлит меня взглядом, как она ждет, что я извинюсь и снова буду хорошей дочерью. Но я все еще не могла вымолвить ни слова.

– Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой.

Отец приблизился ко мне, его дыхание пахло гнилыми желудями, мне было противно. Должно быть, я отстранилась, потому что он приблизился еще на шаг.

– Ты глупая маленькая девочка! – Он сверлил меня взглядом. – Он не может ходить и говорить такие вещи направо и налево! Кем он себя возомнил?

Папа остановился и вскинул руки:

– Да еще и в нашем доме!

Он повернулся к маме.

– Я говорил тебе, что мы с ней недостаточно строги. – Он снова повернулся ко мне. – Она не понимает, к чему это все может привести.

– Но это правда. – Мое сердце бешено колотилось. – Жан-Люк не придумывает. Это правда, что он сказал.

– Плевать мне, правда это или нет.

Папин голос гремел в гостиной. Я еле сдержалась, чтобы не прикрыть уши руками.

– Это не важно. Ты не можешь ходить и говорить такие вещи.

Он дотронулся до моего плеча.

– Ты поняла меня?

Я оттолкнула его руку, выбежала из комнаты в свою спальню, захлопнув за собой дверь.

Я буду видеться с Жан-Люком. Буду. И никто меня не остановит.

До меня донеслось, как папа хлопнул дверью. Слава богу, он ушел. Но было уже слишком поздно пытаться догнать Жан-Люка. Меня охватила паника, когда я представила, как он сбегает и присоединяется к Маки без меня. Как же я тогда его найду?

Боже, как же я ненавидела папу. Почему он просто не может выслушать Жан-Люка и поговорить с ним на равных? Почему он должен всегда считать себя выше других? Назвал его «простым рабочим». Жан-Люк знал о войне больше, чем папа. Все-таки он работал прямо в Дранси, в самом эпицентре, как сам любил говорить. Он был в более выгодном положении и понимал, что на самом деле происходило, но никто не хотел его слушать. Мама всегда была на папиной стороне, что бы он ни говорил. Я не знала ее собственного мнения по поводу вещей.

Я плюхнулась на кровать и достала своего старого плюшевого медведя. Его сделала для меня бабушка, когда я была маленькой, и всегда, если я чувствовала себя одинокой или непонятой, он утешал меня. За эти годы он впитал много слез, но теперь набивка начала вылезать у него из шеи. Мне нравилось ковырять ее и размышлять, где бабушка нашла все эти кусочки яркой ткани, которые я вытягивала из дырки. Так много всего случилось за последние месяцы. Все менялось – я менялась. Пришло время принимать собственные решения, оставить детство позади. Я решительно смяла мишку и запихала под кровать.

Открылась дверь, и мама появилась в дверном проеме, бледная и измученная. Мне почти стало ее жаль.

– Шарлотта, теперь, надеюсь, ты успокоилась?

Я повернулась к ней лицом.

– Что?

Я сделала паузу, разглядывая беспокойные морщинки, выступившие вокруг ее губ.

– Это не мне следует успокоиться.

– Шарлотта! Как ты смеешь так говорить!

– Но это ведь правда! Это папа вышел из себя, а не я.

Я отвернулась. Какой вообще был в этом всем смысл?

Она склонилась надо мной, и я знала, что она подыскивает слова, чтобы оправдать папу, хотя я была уверена, что она понимает, что я не хочу их слышать. Она села на кровать рядом со мной.

– Почему в этой семье невозможно говорить начистоту?

– О чем ты говоришь?

– Никто не хочет обсуждать, что происходит. – Я понизила голос. – Ты просто не хочешь этого знать, правда?

– Шарлотта! Это неправда!

– Нет, правда! Ты предпочитаешь прятать голову в песок.

Я снова повернулась к ней. Она сглотнула и закусила губу, но я все равно продолжила:

– Мы должны быть более деятельными, должны оказывать больше сопротивления тому, что происходит прямо у нас под носом.

Она пристально на меня посмотрела, ее зрачки были как две черные бездны. Впервые в жизни я спорила с ней.

– Шарлотта, ты не понимаешь.

Мама занесла руку, будто хотела дотронуться до меня, но я дернулась, и она тут же отпрянула.

– Ты так молода. Ты просто не способна по-настоящему оценить ситуацию.

Я громко выдохнула. Вот они мы – снова ходим вокруг да около.

– Шарлотта, пожалуйста. Ты должна пойти на некоторые уступки ради своего отца, ради меня. Ему пришлось пережить больше, чем ты думаешь. Может, нам стоило больше тебе рассказывать, но… он не хотел.

Она замолчала.

– Ему было всего восемнадцать лет, когда его отправили в Верден во время прошлой войны. Он видел вещи, которые никто никогда не должен видеть. Я знаю это только из-за его ночных кошмаров.

Она дотронулась до моей руки.

– Ты знаешь, почему он не может заходить в мясную лавку? Ты когда-нибудь задумывалась об этом?

Я покачала головой, пытаясь угадать ответ.

– Запах крови.

Она убрала руку и потерла ладонью лоб.

– Как и многие из нас, он верил, что Петен был героем войны, что с его стороны было мудро вести мирные переговоры с Гитлером.

Она замолчала.

– Петен знал, что такое война. И он сделал то, что должен был, чтобы спасти нас от еще одной.

– Но мама, у него не вышло! Он не спас нас от еще одной войны. Мы находимся прямо в ее центре.

Она нахмурилась еще сильнее, и я поняла, что, по ее мнению, мы не были в центре войны. На этот раз мы оказались в стороне.

– Для твоего отца это было очень непросто, – продолжила она. – Мы и представить себе не могли, что дойдет до такого. Мы оба думали, что лучше объединиться с немцами, чем воевать с ними.

– Объединиться?

– У нас не было армии, чтобы дать им отпор.

– Но… Разве это не делает нас коллаборационистами?

– Нет, Шарлотта, нет!

Она снова взяла мою руку, на этот раз она сильно ее сжала.

– Мы простые мирные жители. И мы делаем все, что в наших силах, чтобы выжить, – растим семьи, продолжаем жить, потому что… потому что у нас нет выбора. Это все, что мы можем. Мы не солдаты.

В этот момент мне даже захотелось обхватить ее руками, но жестокие слова папы все еще звучали у меня в голове. Теперь я не знала, как себя вести, что думать о своих родителях. У меня было ощущение, что меня уносит от них течением в другую стороны.

Я хотела только Жан-Люка.

Часть вторая

Глава 24
Жан-Люк

Санта-Круз, 24 июня 1953 года


– Дранси. Ну, расскажите нам, чем вы там занимались.

Джексон выдвигает стул и падает на него, вытягивая свои длинные ноги вперед. Жан-Люк изучает его. Его выпирающий лоб и узкий нос делают его похожим на хищника. И теперь, похоже, он нацелился на свою жертву.

– Я был работником железной дороги. Я работал на Французские национальные железные дороги с пятнадцати лет.

– Французские национальные железные дороги?

– Да.

– Которые захватили нацисты.

– Да.

– Значит, вы работали на нацистов в Дранси.

– Не совсем так.

Он делает паузу и чешет затылок. Так вот чего они хотят от него – признания, что он еще одна нацистская шлюха?

– У меня не было выбора. Меня послали туда. Никто из нас не хотел там быть.

– Еще бы!

Джексон наклоняется вперед и смотрит ему в глаза.

– Готов поспорить, евреи особенно не хотели быть там. Вы знали, что они увозили их в лагеря смерти?

– Нет.

Брэдли делает вдох.

– Вы слышали выражение «лагерь смерти» раньше?

– Нет! Никогда!

Жан-Люк делает вдох и дает себе минуту, чтобы подготовить ответ.

– Хотя мне было понятно, что многие из заключенных умрут в поезде или когда прибудут в пункт назначения.

– Но вы говорите, что не знали, что заключенных отправляют в лагеря смерти.

Он не моргнул и не двинул ни единым мускулом. Он пытался сформулировать, в чем различие между знать и понимать. Он потирает пальцами переносицу, пытаясь заглушить пульсирующую боль в голове.

– Вы знали, что Аушвиц был лагерем смерти?

Джексон продолжает давить, его голос становится громче.

– Нет! Я не знал!

Они холодно на него посмотрели. Он был уверен, что они ему не верят. Они ненавидят его, даже не зная его.

Вдруг Джексон встает на ноги.

– Мистер Боу-Чемпс, может, вы хотите рассказать нам что-нибудь еще?

Пульс Жан-Люка учащается. Что им известно?

Джексон не сводит с него свои глаза-бусинки, но Жан-Люк изо всех сил пытается сохранить невозмутимое выражение лица.

– Значит, нечего сказать.

Джексон отворачивается и кивает Брэдли.

– Наше расследование продолжается. Мы просим вас оставаться в пределах штата Калифорния на случай, если нам потребуется вызвать вас на допрос. Теперь вы можете идти.

Сердце Жан-Люка бешено колотится, пока они ведут его по коридору, спускаются с ним по ступеням и выводят через главный вход. Когда они отпускают его наружу, он делает глубокий вдох, наслаждаясь свободой. Все будет в порядке.

Он жалеет, что не попросил позвонить Шарлотте, чтобы она его забрала, но он был не в том состоянии, чтобы думать о таких мелочах. Может, скоро приедет автобус. Его переполняет нетерпение, как будто намекая ему, что он уже достаточно ждал. Жан-Люк решает забыть о деньгах и берет такси, чтобы отправиться прямиком на работу. Он и так пропустил половину рабочего дня.


Он звонит Шарлотте с работы уже ближе к вечеру. Жена тут же берет трубку, ее быстрая речь выдает тревогу.

– Слава богу, это ты. Что случилось? Что им надо?

– Не беспокойся, я уже на работе, но мне надо будет остаться допоздна, чтобы наверстать рабочие часы. Поговорим дома.

– Когда ты вернешься?

– Не раньше восьми.

– Ладно. Я оставлю тебе теплый ужин.

Когда такси оставляет его около дома в 8:30, он подавляет в себе желание побежать до входной двери. Кто-то может следить за ним. Как только входная дверь защелкивается за его спиной, он с облегчением выдыхает. Он стоит так около минуты, вдыхая запах лимона и розмарина. Дом.

Шарлотта выходит из гостиной.

– Что произошло? Чего они хотели?

Слова срываются у нее с языка. Она даже не здоровается с ним.

– Я не знаю.

– Ты не знаешь!

Он смотрит на нее, глаза болят от усталости.

– Но что они сказали? – продолжает она.

– Ничего, если честно. Просто задали несколько вопросов по поводу того, чем я занимался в Бобиньи.

– Ничего про?..

– Нет, ничего.

– Но что будет, если они узнают?

– Они не узнают. Это практически невозможно.

– Практически!

Запустив руки в волосы, она сжимает их в кулаки и закрывает глаза. Потом тут же открывает их, ее зрачки расширены и похожи на две черные бездны.

– Практически значит, что это возможно. Возможно!

Ее приглушенный крик становится громче.

Жан-Люк делает шаг к ней, дотрагивается до нее, хочет успокоить.

– Шарлотта, тише. Сэм уже спит?

Она смотрит на ступеньки и кивает.

– Пойдем в гостиную.

Он протягивает ей руку.

Шарлотта ее игнорирует, но идет за ним в гостиную.

Он замечает высокий стакан на буфете.

– Ты выпила?

Его фраза звучит как обвинение. Он жалеет, что произнес ее, и пытается разрядить обстановку.

– Я бы тоже выпил стаканчик. Тебе налить еще?

– Нет!

Он подходит к буфету и достает ликер «Саузен Комфорт». Он откручивает крышку, Шарлотта стоит позади его.

– Нужно было обо всем им рассказать. Нужно было рассказать, как только мы приехали сюда. Это моя вина.

– Шарлотта, прошу тебя.

– Но это ведь правда! Нам пришлось жить в лжи. И теперь кто-то узнает правду. Я чувствую это.

– Конечно не узнает. Кому это может быть интересно спустя столько времени? Прошло девять лет.

Последнее, что ему сейчас нужно, это ссора, его нервы до сих пор натянуты как струна. Он вздыхает и делает большой глоток.

Когда он поднимает глаза, то видит Сэма в дверном проеме. Мальчик выглядит таким маленьким, таким уязвимым в своей пижаме.

– Сэм. – Он берет сына за руку.

– Что случилось? Где ты был? – Сэм потирает глаза.

– Все в порядке. Мне нужно было только помочь с расследованием. Иди сюда.

Жан-Люк раскрыл объятия.

Но Сэм остался там, где стоял.

Жан-Люк подошел к нему, присел на корточки и заговорил мягким, спокойным голосом:

– Все в порядке, Сэм. Мужчины, которые приходили с утра, просто хотели задать мне пару вопросов. И все.

– Но о чем?

– О событиях, которые произошли много лет назад.

– Каких событиях?

Было не похоже, что Сэм готов был сменить тему.

– О тех, что произошли еще до твоего рождения, во время войны.

Сэм нахмурился.

– Что произошло?

Ну вот. Этот вопрос. Из уст его собственного ребенка.

– Сэм, тебе не обязательно это знать. – Жан-Люк делает паузу. – On ne voit bien qu’avec le coeur.

– Что, папочка?

– Зорко одно лишь сердце. Это из Le Petit Prince – из «Маленького принца». Помнишь, мы подарили тебе эту книгу в прошлом году, на твой восьмой день рождения.

– Можешь мне ее почитать? Ты не читал мне сегодня.

Жан-Люк кивает и моргает, чтобы смахнуть слезы.

Глава 25
Жан-Люк

Санта-Круз, 3 июля 1953 года


Жан-Люк смотрит, как Сэм бегает по песку, его оливковая кожа загорела под калифорнийским солнцем.

– Как насчет тренировки по бегу на сто метров?

– На сто ярдов, папа!

Сэм вскакивает, подпрыгивая от нетерпения, а его отец чертит линию на песке.

Жан-Люк поднимает руку.

– На старт, внимание – марш!

Он резким движением опускает руку.

Сэм летит вперед, изо всех сил помогая себе руками и решительно наморщив лоб. Его новые желтые плавки болтаются на тощих ногах, ноги вытягиваются в последний раз и пересекают финишную прямую. Он тяжело дышит и наклоняется вперед, опустив голову между коленей, и хватает ртом воздух. Настоящий атлет в миниатюре.

– Двадцать пять секунд. Отличный результат, сынок.

– Вау! Да! Быстро я, скажи, папа?

– Очень быстро. Ты можешь поставить рекорд!

Жан-Люк не выдерживает и со всей силы обнимает сына, впитывая его тепло. Но Сэм вырывается и бежит к океану. Он останавливается на полпути, поворачивается, склоняет голову набок и кладет руки на бедра, давая понять, что ждет, чтобы папа его поймал.

Жан-Люк бежит к нему так быстро, как позволяет ему его здоровая нога. Зайдя в воду, он наслаждается смешанным запахом соли и сладкой ваты, который доносится с набережной. Он смотрит на безграничную лазурь, которая простирается до самого горизонта. Миллионы крошечных бриллиантов мерцают в ответ. Все такое яркое и красивое, все линии такие чистые. Это Америка, ее цвета чисты и прозрачны – небо синее и золотое. А когда он вспоминает Париж, то, напротив, видит сливающиеся друг с другом тусклые цвета, полосы черного и серого, которые никогда не смешиваются, эти едва заметные и неестественные линии. Жан-Люк влюблен в свою приемную страну.

И в своего сына. Каждая минута, которую он проводит с Сэмом, стирает минуту из его прежней жизни. Он открывает рот и упивается вкусом счастья. Затем задерживает дыхание и ныряет в океан, раскачивается на волнах.

Сэм ныряет за ним, но волна выталкивает его назад. Жан-Люк прекращает грести и протягивает руку сыну. Их пальцы встречаются, и он вытаскивает Сэма туда, где поглубже. Положив одну руку под живот сына, отец держит его на плаву, чтобы тот мог попрактиковаться грести руками.

– Папочка, а давай поиграем в акул.

– Что это?

– Ты закрываешь глаза и считаешь до пятидесяти, а я должен уплыть подальше, а потом ты должен меня догонять и пытаться поймать.

Следуя инструкциям своего сына, он закрывает глаза и начинает считать, в это время Сэм выскальзывает из его рук. На пятьдесят он открывает глаза. Merde! Сэм слишком далеко, там, где для него уже слишком глубоко. Он машет руками. Жан-Люк тут же бросается вперед через волны к сыну. Когда он доплывает, то крепко прижимает сына к груди и держится на воде.

– Папочка, я очень испугался. Тут очень глубоко!

– Ты слишком далеко заплыл. Давай возвращаться.

– Но теперь ты поймал меня и должен меня съесть.

– Я не ем маленьких мальчиков. Давай лучше вернемся и хорошенько поедим.

– Я не голоден. Можем еще поиграть? Пожалуйста.

– Нет, время обеда.

– Ну пожалуйста.

– Сэм, не упрашивай.

Когда они возвращаются на пляж, Шарлотта держит в руках полотенце для Сэма, она кладет его сыну на плечи, сажает его к себе на колени и целует его в макушку.

– Не замерз?

– Нет, вода очень теплая. Ты зайдешь в нее?

Сэм поворачивается к ней.

– После обеда.

Шарлотта вытаскивает бутылку и разливает по чашкам домашний лимонад, на его поверхности плавает мякоть. Она передает Жан-Люку его любимый сэндвич с ветчиной и помидором, а Сэму – его любимый: с арахисовой пастой и вареньем.

– А можем мы на следующие выходные пойти в поход? – Лицо Сэма сияет в предвкушении.

– Хорошая идея. Куда бы ты хотел?

– Во Францию.

Жан-Люк практически захлебывается лимонадом.

– Во Францию? Но это на другом конце планеты.

– Почему тебе вдруг пришла в голову такая идея? – спрашивает Шарлотта.

– Миссис Армстронг сказала, что мы должны поговорить со своими бабушками и дедушками и спросить, какой была их жизнь, когда они были маленькими, а потом написать об этом. Мои бабушка и дедушка во Франции, верно?

Жан-Люк откусывает свой сэндвич и смотрит на море.

– Да, – отвечает Шарлотта. – Но это очень далеко отсюда. Я могу рассказать тебе, какой была жизнь твоих бабушек и дедушек во Франции.

Она кладет руку на колено Сэма. Жан-Люк знает, что она пытается его отвлечь.

– Могу я написать им и спросить?

– Нет, Сэм. Они слишком старые.

Она убирает руку и чешет правое плечо.

Жан-Люк знает это движение. Шарлотта так делает, когда чувствует себя некомфортно или пытается выиграть время.

– Слишком старые, чтобы писать?

– Да. – Она отворачивается и роется в холодильной камере.

– Но почему они никогда не приезжают к нам в гости? У всех моих друзей есть бабушки и дедушки, а у меня как будто их нет.

– Сэм, – говорит Жан-Люк. – Помнишь, мы рассказывали тебе, что во Франции война далась людям тяжело. Мы смогли сбежать вместе с тобой, но те, кто остался, например, твои бабушки и дедушки, они не любят вспоминать прошлое. Они хотят обо всем забыть.

– Забыть о чем? О нас?

Жан-Люк и Шарлотта обмениваются взглядами.

– Нет, не о нас. Но они очень расстроились, когда мы уезжали.

Он делает паузу.

– Может, однажды мы снова их увидим. Летать на самолетах очень дорого, ты ведь знаешь.

– Ладно.

Сэм откусывает корочку от хлеба.

Жан-Люк смотрит на Шарлотту. Она склонилась над холодильной камерой, ее темные шелковистые волосы туго завязаны фиолетовым шелковым шарфом. Он переживает, что этот разговор ее расстраивает.

– Что еще у тебя там есть, милая? – спрашивает он.

Жена достает коричневый бумажный пакет и передает ему, но не смотрит ему в глаза. Между ними висит напряжение – слишком много всего недосказанного.

Сэм нарушает тишину.

– Там печенье?

Жан-Люк открывает пакет.

– Да, твое любимое. С шоколадной крошкой.

– Здорово!

Сэм протягивает руку, чтобы взять одно.

«Боже, храни печенье с шоколадной крошкой», – думает Жан-Люк.

Позже, когда Сэм уходит рыть ямки в песке, они растягиваются на пледе. Жан-Люк ложится на бок, кладет руку под голову и рассматривает Шарлотту.

Они молчат, и он гадает, поднимет ли она первая эту тему. Он видит, как из ее туго затянутой прически выпадает прядь. Ему нравится, что она все время носит шарфы, повязывает их вокруг шеи или завязывает ими волосы, иногда обматывает шарф вокруг запястья. Она умеет быть стильной. Необычной. Это то, что привлекло его с самого начала. Шарлотта никогда не сливалась с толпой, как бы ни старалась.

– Жан-Люк.

– Да? – Он знал, что сейчас начнется.

– Сэм снова задает вопросы. У всех его друзей есть семья – бабушки и дедушки, дяди, тети, все родственники. А у него нет никого.

– У него есть мы.

Жан-Люк проводит пальцем по щеке, нащупывая неровность.

– Мы просто должны постараться, чтобы нас ему было достаточно.

Он снова жалеет, что они не родили Сэму брата или сестру. Большая счастливая семья помогла бы Шарлотте справиться с ее тоской по дому, помогла бы ей лучше освоиться, но этого не случилось. Они даже ходили к доктору, но тот сказал, что всему виной постоянное недоедание, которое Шарлотте пришлось пережить во время оккупации, это привело к остановке месячных, но доктор не знал, почему они так и не начались снова. Он хотел сделать несколько анализов, но Шарлотта отказалась, сказав, что они должны по максимуму наслаждаться тем, что у них уже есть. Жан-Люк не хотел настаивать, эта тема казалось ему слишком деликатной и чреватой серьезной ссорой, и он решил ее больше не затрагивать.


Когда они уже не могут больше находиться на солнце и слишком устали, чтобы плавать, они собирают вещи и уходят с пляжа. Проходят мимо дворника в синем комбинезоне, опирающегося на большую метлу – на ее щетине красуется коллекция всевозможных подарков этого дня: обертки от мороженного, бычки сигарет и сломанные коробки от карт. Он не особо торопится закончить свою работу.

– Погода скоро изменится, – он указывает на пушистые облака, плывущие по небу. – Возможно, будет буря.

Глазами они следят за движением его пальца, смотрят, как скучиваются облака, и торопливо идут к машине. Выдающийся капот и гладкие изгибы темно-синего «Нэш 600» всегда вызывают у Жан-Люка чувство гордости. Он никогда и мечтать не мог о том, чтобы иметь такую красивую машину, но здесь в Америке все возможно. Он вставляет ключ в зажигание, тут же начинает звучать музыка. «How much is that doggie in the window?» Когда машина трогается, они начинают подпевать.


В этот вечер их ласкает теплый воздух. Листья перестали трепетать на ветру, кошка лежит, вытянувшись под тенью плакучей ивы. Жан-Люк и Сэм на крыльце у входа лениво раскачиваются на скамейке, пытаясь создать ощущение легкого ветерка. Шарлотта выносит холодный лимонад в высоких стаканах, в них звенят кубики льда. Жан-Люк достает один кубик и прижимает его к задней поверхности шеи. Лед быстро тает, превращаясь в воду и стекая по его спине, лишь на секунду давая передышку от калифорнийского летнего зноя.

Звуки Шоу Эда Салливана доносятся из открытого окна соседнего дома.

Жан-Люк смотрит на небо.

– Быстрее бы началась эта буря.

Глава 26
Шарлотта

Санта-Круз, 4 июля 1953 года


Сегодня я проснулась слишком рано – и меня терзает тревога. В уме я перебираю все планы на день. Сегодня Кэли устраивают барбекю, чтобы отпраздновать День независимости Америки. Мне никогда не нравилось 4 Июля. В этот день я вспоминаю, что история Америки – это не моя история. Наверное, я просто тоскую по дому. Бывают у меня такие дни. Иногда я думаю, что была оторвана от дома слишком рано, когда я еще недостаточно выросла, чтобы осознать, что это на самом деле значит. Я не говорю, что я здесь несчастна. Как я могу быть несчастна? Люди здесь дружелюбные, ты можешь купить все, что тебе нужно, и качество жизни хорошее. Просто иногда мое сердце тоскует по моему дому, по моей семье, по моей стране.

Еще меня беспокоит, что закон предписывает тебе праздновать наравне со всеми. Возможно, дело в том, что на тебя буквально давит необходимость быть чертовски счастливым в этот день. Повсюду широкие белоснежные улыбки, бургеры, мороженое, кока-кола и пиво в изобилии с утра до самого вечера. Это утомляет, но никто не имеет права пойти домой, не дождавшись грандиозного финала с фейерверками. Так поступать не патриотично.

Наверное, это напоминает мне День взятия Бастилии 14 июня. Это заставляет меня осознать, как далеко от дома я нахожусь. Постоянно гадаю, как мама и папа будут праздновать этот день. Может, они пойдут на Марсово поле и будут смотреть, как фейерверки взрываются и освещают Эйфелеву башню, а может, они будут бродить вдоль набережной Сены. Я бы очень хотела вернуться и навестить их, но Жан-Люк не в восторге от этой идеи.

– Теперь наш дом здесь, Шарлотта. Наша жизнь теперь здесь, – говорит он. – У нас есть все. Забудь о прошлом.

Иногда мне хочется сказать, что мое «все» это не то же самое, что его «все», но я знаю, что это все выльется в бессмысленную ссору, а я ненавижу ругаться. Прошлое невозможно вот так просто забыть; ты можешь только запрятать его подальше и притворяться, что его там нет. Но оно всегда там, в тени, куда бы я ни шла, напоминает мне о том, что мы сделали.

Я смотрю на пустое место на кровати рядом с собой. Сегодня он проснулся еще раньше, чем я. Когда захожу на кухню, он сидит за столом, читает газету, а в руке у него большая чашка с кофе. Я знаю, что кофе с молоком, детская версия настоящего кофе, – больше и мягче. Почему-то это меня злит. Неужели нельзя пить нормальный черный кофе, как настоящий взрослый?

– Жан-Люк, я не хочу идти к Кэли сегодня.

Он поднимает взгляд, его глаза округляются от удивления:

– Что случилось?

– У меня нет настроения.

– Но мы всегда ходим к ним. Сэм это обожает.

– Тогда сходите с ним вдвоем. Я не пойду. Я даже не уверена, что они мне нравятся.

– О чем это ты? – Его голос становится резким. – Они всегда были к нам очень добры.

– Джош меня пугает.

– Что?

– Ничего.

– Шарлотта, прекрати. Мы должны пойти.

Я смотрю в окно.

– Я слишком устала.

Он громко вздыхает.

– Тогда мы с Сэмом пойдем. Что мне им сказать?

– Что я ненавижу 4 Июля, всю эту еду и питье. Почему мы никогда не празднуем День взятия Бастилии?

– С чего бы? Мы не во Франции.

– Вот именно!

– Вот именно что, Шарлотта?

Возможно, мне надо выпить кофе. Я беру кофейник, затем ставлю его на место. Кофе сделает мне только хуже. Если честно, я сама не знаю, чего хочу. Может, стакан воды немного меня охладит. Открываю кран, но не выключаю его, даже когда стакан уже наполнился, позволяя воде стекать по моей ладони. Я смотрю на нее, будто под гипнозом, будто погружаюсь в ее прохладу.

Жан-Люк подошел ко мне. Он тянется к крану и закрывает его, затем забирает стакан воды из моей руки.

– Шарлотта, прошу тебя, в чем дело?

– Кажется, я просто скучаю по дому.

Воздух вырывается у него из легких, и я жалею, что вообще что-то сказала. Он никогда не поймет. Я разворачиваюсь и ухожу на крыльцо. Там я сажусь на качели. Конечно же, я должна быть более конструктивной. Есть брошюры с различными курсами перевода, которые я все собиралась пройти. Если бы я прошла обучение и нашла работу, может быть, чувствовала себя более уверенно, как Жан-Люк со своей работой на станции. Ему было легко приспособиться к американским обычаям: пить пиво с парнями, играть в бейсбол с детьми, есть бургеры с кетчупом, и все это с таким чертовым наслаждением. Я была бы не против продолжить обучение в одном из университетов. Знаю, что у них есть курсы французской литературы, но университеты здесь дорогие, и я действительно могу читать и сама.

Теперь он вышел на крыльцо. Как бы я хотела, чтобы он просто оставил меня в покое.

– Шарлотта, – начинает он.

Мое сердце уходит в пятки. Не хочу, чтобы сейчас он был весь из себя рассудительный, я не хочу слышать его мнение. Я и так его знаю.

– Ты знаешь, мне бы тоже хотелось вернуться, – продолжает он. – Однажды, когда мы накопим достаточно денег и эта война останется далеко в прошлом, мы сможем туда поехать. Навестить твоих родителей. И моих.

Мои пальцы теребят край подушки. Я не хочу продолжать разговор – он всегда повторяется по кругу. Неожиданно мне становится очень стыдно. Он ничего не может поделать. Он просто рассуждает практично – разумно и практично, как он умеет.

– Но разве это не беспокоит тебя?

Я замолкаю. Почему я не могу перестать препираться с ним этим утром? Наверное, я плохо спала.

– Разве тебя не беспокоит, что Сэм воспитывается в другой культуре?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, мы французы, а он ни разу не видел Францию. Он не говорит на французском. Разве тебя хотя бы иногда не беспокоит, что его дом – здесь?

– Нет, не беспокоит. Его дом рядом с нами, вот что имеет значение.

Я пытаюсь ему поверить, но не могу избавиться от ощущения, что мы что-то упускаем. Упускаем что-то очень важное.

– Мне жаль, что мы не разговаривали с ним на французском, когда приехали сюда. Так я могла бы однажды отвезти его туда, и он бы чувствовал себя как дома. Я хотела читать ему французских классиков на французском!

– Шарлотта, мы уже обсуждали это. Нам было необходимо интегрироваться, нам самим пришлось учить английский язык. Если бы мы продолжили говорить на французском, мы бы отделились от остальных, стали той самой маленькой французской семьей, которая сбежала от войны. Мы должны были оставить это в прошлом, начать с чистого листа. Ты знаешь людей. Они бы подумали, что мы высокомерные снобы.

– Знаю, знаю, просто кажется, что мы заплатили слишком большую цену. Потерять собственную культуру. Иногда это заставляет меня чувствовать… Я даже не знаю, просто тоску по дому.

Жан-Люк дергает себя за мочку уха.

– Возможно, мне было легче. Не думаю, что я был так уж привязан к Франции. Если честно, я был счастлив избавиться от своей культуры, своей национальности. Как будто освободился.

– Но как же твоя семья? Твои родители?

– Они счастливы за меня.

Он замолкает.

– Теперь ты моя семья.

Он наклоняется вперед и обнимает меня за шею.

– Ты – все, что мне нужно. Ты и Сэм.

Глава 27
Жан-Люк

Санта-Круз, 10 июля 1953 года


Кричат чайки, и палящее калифорнийское солнце пробивается сквозь занавески. Жан-Люк чувствует, как реальный мир зовет его, пока он только пытается продраться сквозь сон. Зависнув в состоянии между сновидением и явью, он хочет провалиться обратно в забытье. Это все тот же самый сон, который преследует его последнее время и который оставляет его по утру с чувством пустоты: будто он живет в неправильном месте, проживает чужую жизнь и хочет узнать, как она закончится. Во сне плачет младенец, а женщина простирает к нему руки, ожидая чего-то. Вдруг он понимает, что это его мать, ее темные волосы, спадающие на плечи, ее теплая улыбка. Женщина очень красива. Она поворачивается, чтобы заговорить с ним, и в этот момент Жан-Люк просыпается. Как бы ему хотелось остаться во сне, чтобы услышать, что она хочет сказать.

Ранее утреннее солнце бросает косые лучи через всю комнату. Он предпочел бы иметь ставни на окнах. Он уверен, что яркое солнце совсем не способствует его сну. Он всегда просыпается слишком рано и никак не может побороть свою усталость. В любом случае, нет никакого смысла в том, чтобы лежать и тревожиться. Можно уже вставать.

На часах всего шесть часов, но Жан-Люк заваривает кофе и начинает мыть посуду, оставшуюся со вчерашнего ужина. Он открывает кран и слышит, как по их улице едет автомобиль.

Мужчина подается вперед, прижимаясь лбом к стеклу, и следит глазами за машиной. Она подъезжает ближе и замедляется. Теперь он отчетливо ее видит. Сине-белая. Он глубоко вздыхает, отходит от окна, пытается выровнять дыхание. Полицейская машина? В шесть часов утра? Мурашки бегут у него по шее, затем по затылку. До него доносится визг тормозов, и что-то подсказывает ему, что машина остановилась под дубом. Он встает сбоку от окна, выглядывая наружу и ожидая, кто из нее выйдет.

Из передних дверей выходят два офицера. Он узнает коренастую фигуру Брэдли, который вылезает с заднего сиденья.

Шарлотта и Сэм все еще спят. Жан-Люк бы очень не хотел, чтобы их вот так разбудили, поэтому он выходит из кухни в коридор, отпирает замок входной двери, слегка приоткрывает ее. Ждет.

Офицеры смотрят на часы. Один из них пожимает плечами, затем они расходятся, давая Брэдли место в середине, пока сами приближаются по садовой дорожке к дому.

Пульс стучит у него в висках, он открывает дверь и показывает им, что стоит на пороге, прежде чем они успевают позвонить в дверь.

Все трое мужчин, похоже, удивлены.

– Доброе утро, мистер Боу-Чемпс.

Брэдли смотрит на него из-под своих густых бровей.

– Здравствуйте.

Жан-Люк задерживает дыхание.

– Мы хотим, чтобы вы проехали с нами в участок для дальнейшего допроса.

Жан-Люк прислоняется к двери в поисках поддержки. Он выдыхает, в его ушах раздается глухой стук.

– Зачем?

Внезапно они оказываются внутри. Офицер пониже закрывает за собой входную дверь. Жан-Люк делает шаг назад. Теперь они в его доме. Как он позволил этому случиться?

– Мистер Боу-Чемпс, тут неподходящее место для разговора. Вы должны проехать с нами в участок.

Жан-Люк отворачивается от них и смотрит на лестницу, мысленно представляя спящих Шарлотту и Сэма. Он снова поворачивается к посетителям.

– Вы не могли бы подождать снаружи? Я не хочу тревожить свою семью.

Высокий офицер открывает входную дверь, и они выходят.

– Десять минут.

Жан-Люк повернулся к лестнице, схватился за перила и стал подниматься, подтягиваясь на одну ступеньку за раз. Что им известно? Его сердце начинает биться чаще, когда он представляет себе, что они могли откопать.

Когда он входит в спальню, то видит, что Шарлотта все еще крепко спит, тихо посапывая. Ему не хочется ее будить. Еще есть шанс, что он может все уладить. Он думает оставить ей записку, но не знает, что написать. Жан-Люк достает из шкафа вчерашние брюки, накидывает на плечи вчерашнюю рубашку, но галстук решает не надевать.

Ни произнеся ни слова, он следует за полицейскими в машину. Он замечает, как шевелятся занавески на кухне Мардж. Соседка что, следит за ним?

Через пятнадцать минут они останавливаются перед полицейским участком. Затем поднимаются по ступенькам, идут по длинному коридору мимо пустых камер, и заходят в пустую комнату, в которой стоят серый стол и четыре пластиковых стула.

– Садитесь.

Низкий офицер вытаскивает пачку сигарет из нагрудного кармана, достает одну и передает ее напарнику. Они закуривают. Высокий офицер садится и стряхивает пепел в алюминиевую пепельницу. Низкий офицер стряхивает пепел на пол.

– Джек, ну ты что, подумай об уборщице.

– Я просто снабжаю ее работой, дружище.

Жан-Люк смотрит, как мужчины выдыхают клубы дыма. Они не торопятся, будто наслаждаются моментом.

– Зачем я здесь?

Он изо всех сил старается подчиниться, оставаться спокойным, но он должен знать.

Наконец Брэдли тоже садится, кладет руки на колени и наклоняется к нему.

– Вы в курсе, что кое-кто искал вас последние девять лет?

Жан-Люк трясет головой. Его горло сжимается. Он не может произнести ни слова. Он не может даже сглотнуть.

– Ее имя Сара Лаффитт. Она мама Сэма.

Часть третья

Глава 28
Сара

Париж, 2 мая 1944 года


Скрючившись, прижавшись спиной к кровати, Сара шепчет про себя:

– Дыши.

Но вместо спокойного дыхания у нее вырывается отчаянный стон. Ей хочется выть, но не хватает для этого сил. Ручейки пота стекают в глаза, от этого их начинает жечь. Она потирает их и быстро возвращает руку на свой твердый живот, представляя, что так она может облегчить боль.

Давид кладет руку на ее влажные волосы.

– Сара, ты должна лечь. Прошу тебя!

– Я… Я не могу пошевелиться.

– Ты должна лечь на кровать.

Он кладет ладони под ее руки и тянет ее к себе. Она изо всех сил закусывает нижнюю губу, сдерживая крик, который подступает к горлу. Когда она оказывается на кровати, то поворачивается на бок, притягивает колени к груди, стонет.

– Повитуха уже в пути? – с трудом выдавливает она.

– Никто не придет.

– Нет, Давид! Пожалуйста, пусть кто-нибудь придет.

– Сара, все будет хорошо. Мы и сами справимся. Я знаю, что нужно делать. Я все приготовил.

Три коротких резких стука в дверь, затем пауза, затем четвертый удар заставляют ее проглотить свой протест. Она видит вспышку страха в глазах Давида. Только один человек так стучит – их верный друг Жак. Не сказав ни слова, Давид выходит из спальни.

Она с трудом переворачивается на спину и смотрит на потолок, пытаясь дышать, чтобы облегчить боль.

– Только не сейчас, – мысленно умоляет она. – Пожалуйста, только не сейчас.

Слышно, как открывается входная дверь, затем раздается тихий обеспокоенный голос Жака:

– Вы должны уйти сегодня ночью.

– Сегодня ночью? Мы не можем! Сара рожает!

Паника в голосе Давида вызывает у нее следующую схватку. Боль такая сильная, что поднимает ее с кровати, будто чудовищная энергия, которая пытается вырваться наружу.

– Ваши имена в списке. Они придут за вами. Сегодня.

Сара слышит отчаянный стон Давида. Боль все еще с ней, но она отходит на второй план по сравнению с происходящим.

Он возвращается в спальню, закрывает за собой дверь и прислоняется к ней.

– Ты слышала?

Она кивает, не способная вымолвить ни слова из-за следующий схватки, которая своей силой заставляет ее молчать. Слезы, смешавшись с потом, стекают по ее лицу. Давид садится рядом с ней на кровати, и она чувствует прохладу мокрого полотенца, которое он кладет на ее лоб. Она тянется за его рукой, готовая со всей силы сжать ее в ожидании следующей волны.

– Сара, все будет в порядке. Я тебе обещаю. Я позабочусь о тебе.

Он морщит лицо, когда со всей силы сжимает его руку.

Схватки становятся все более частыми, и она смотрит в потолок и молится:

– Господи, пожалуйста, пусть это будет быстро.

Сара отпускает руку Давида, чтобы он посмотрел, что происходит. Теперь она дышит отрывисто, она слышит свое тяжелое дыхание.

– Я вижу голову! Тужься!

Сжав зубы, она тужится изо всех сил. Снова и снова. Она измождена, но чувствует, что скоро все закончится. Она сильно тужится в последний раз.

– Все в порядке? Давид?

Ей страшно, что кошмары про то, что она рожает изувеченного ребенка, которые ей снились все это время, стали явью.

– Он само совершенство.

Она слышит, как надрывается его голос, и чувствует облегчение.

– Спасибо, Господи, – шепчет Сара.

Она слышит щелчок ножниц и понимает, что Давид отрезал пуповину. Сара поворачивается к нему и видит в его руках крошечного нового человека. Ее боль тут же исчезает.

– Возьми его, я должен проверить плаценту.

Давид наклоняется вперед и кладет все еще влажного ребенка ей на грудь. Она дотрагивается до его головы, поглаживает редкие волосики, а потом смотрит на его сморщенное личико. Темные глаза мечутся по комнате, взгляд еще не фокусируется ни на чем, но уже изучает. Его глаза встречают глаза матери на короткий миг, и она чувствует, как сжимается ее лоно, как образуется невидимая связь. Кончиками пальцев она гладит маленькое тельце, восхищаясь его мягкостью, его безупречностью. Больше всего на свете Сара хочет, чтобы этот ребенок выжил. Она прижимает его к груди и молится.

Глава 29
Сара

Париж, 2 мая 1944 года


Давид протягивает Саре стакан воды и садится на кровать рядом с ней. Они смотрят на ребенка, который шмыгает и причмокивает в поисках соска. Она чувствует, как малыш на секунду сжимает его, а потом снова теряет. Она знает, что нужно пару дней, чтобы молоко появилось, и старается не беспокоиться об этом.

Давид придвигается ближе к ней.

– Это мгновение бесценно. Мы втроем, все вместе в нашем доме. Что бы ни случилось, мы должны запомнить этот момент.

Он закрывает глаза, опирается головой на стену сзади и делает глубокий вдох. Понятно, что роды, должно быть, утомили и его тоже. Вся эта ответственность легла на его плечи, а он знал об этом только из учебников. Прижавшись к нему, она тихо вдыхает его запах – мускуса и немного пота.

Муж целует ее.

– Мы должны уходить, когда стемнеет. Около шести.

– Сколько сейчас времени?

Она потеряла всякое чувство времени и не представляет, утро ли сейчас или уже полдень.

– Около двенадцати. Жак сказал, что вернется около четырех.

– Четыре часа. Мне надо поспать перед тем, как мы уйдем. Я так устала.

– Конечно. Я приготовлю что-нибудь поесть и соберу вещи.

Глаза ребенка теперь закрыты, а рот слегка приоткрыт. Давид поднимает его с груди Сары, прижимает к своей, придерживая большой ладонью его крошечную спину. Она знает, что ему хочется держать ребенка рядом с собой. Прежде чем заснуть, она обводит взглядом спальню, понимая, что видит ее, возможно, в последний раз. Несмотря на опасность, которая им грозит, она чувствует умиротворение, глядя на большой дубовый комод, принадлежавший когда-то ее родителям; на картину над ним с изображением Утеса Этрета и пляжа, выступающую над морем остроконечную скалу. Они были там во время медового месяца, и Давид купил это полотно у местного художника. Это был идеальный день: они плавали в море, потом забирались на утес к церкви, возле которой они сидели в траве, прижавшись друг к другу.

– Я хочу достать тебе что-то такое, что напоминало бы тебе об этом дне, – прошептал он ей на ухо.

И потом, когда они шли обратно к крохотной деревеньке, они наткнулись на мастерскую местного художника. Картина стоила больше, чем они могли себе позволить, но им удалось договориться на обмен. В конце концов, они были молодоженами

Она дает своим глазам закрыться, засыпая в счастливых воспоминаниях. Все будет хорошо. Бог присмотрит за ними.

Кажется, что проходит всего мгновение, и Дэвид уже гладит ее по щеке.

– Держи, я приготовил тебе поесть.

Одетый в чистую белую рубашку, в одной руке он держит спящего ребенка, а другой протягивает ей тарелку жареного картофеля, пюре из моркови и целую ножку конфи де Канар.

Ее глаза округляются в изумлении:

– Но где ты все это достал?

Муж улыбается и дотрагивается до носа.

– Не думай об этом. Я приберег еду для этого дня. Ты должна восстановить силы.

Она быстро целует его в щеку, а затем берет тарелку в руки. Сара вдыхает запах еды и вдруг понимает, как сильно она голодна, и буквально набрасывается на утку с ножом и вилкой.

Внезапно она откладывает приборы в сторону.

– А где твоя порция?

Как она могла не заметить, что он не ест?

– Я поел раньше, на кухне.

Она знает, что он врет, и, съев еще несколько кусочков, она откладывает вилку.

– Я наелась, – врет она. – Не привыкла есть так много. Поможешь мне?

Сара поднимает вилку с кусочком утки и кормит его. Они вместе едят, пока ребенок крепко спит на руках у Давида. Когда они доедают, Давид забирает тарелку и наклоняется, чтобы поставить ее на пол. Она снова целует его.

– Спасибо, было очень вкусно.

– Да, теперь у твоего молока будет вкус утки.

– Все лучше, чем вкус брюквы, пыли и желудей.

Ребенок шевелится во сне, он растягивает ручки в стороны, как морская звезда. Сара берет его руку и рассматривает крошечные пальчики, идеальной формы ногти.

– Может, назовем его в честь моего отца?

– Самюэль? Конечно.

Давид наклоняется вперед и целует ребенка в голову.

– У него длинные пальцы. Может, он вырастет скрипачом, как его мама.

Он почесывает бороду, будто размышляя о чем-то.

– Я помню, как впервые увидел тебя. Ты играла на скрипке в том оркестре. Выглядела такой сосредоточенной и полностью поглощенной процессом. Я хотел, чтобы ты посмотрела так на меня. – Он улыбается. – И однажды так и произошло. Хотя на это ушло немало времени.

– Да. – Она тоже улыбается. – Все эти воскресные концерты, которые тебе пришлось посетить!

– Я их обожал.

– А я обожала видеть тебя в зрительном зале, знать, что ты там.

Он смеется.

– Помнишь, как ты в конце концов пригласила меня к себе домой, а твой папа начал расспрашивать меня о скрипичных концертах?

– Да. А ты понятия не имел, о чем он.

– Помнишь, что он сказал тогда? «Кажется, вас больше интересует скрипачка, чем сам инструмент».

– У него было такое чувство юмора.

В ее глазах появились слезы.

– Я знаю, как сильно ты скучаешь по нему.

Она смотрит на своего сына и моргает, чтобы стряхнуть слезы.

– Думаешь, Самюэль похож на него?

– На твоего отца?

Давид гладит ребенка по голове.

– Да, у него такой же высокий лоб, но мне кажется, что у него форма глаз, как у тебя и у твоей матери.

Он делает паузу.

– Зато подбородок ему достался от моего отца, смотри, как он выступает. Мальчик будет упрямым.

– Разве они не хотели бы увидеть его сейчас? Они бы так гордились. – Она замолкает на мгновение, но потом продолжает: – Как ты думаешь, увидят ли они его когда-нибудь? Найдем ли мы всех, кого потеряли?

Она проводит пальцем по лбу Самюэля.

– Где они теперь?

– Не знаю, Сара. Но мы должны сохранять надежду. Продолжай молиться.

– Что, если нас теперь поймают? Они заберут у нас Самюэля. Я знаю, так и будет. Они отправят нас в трудовой лагерь, а его отдадут в приют.

Ее глаза наполняются слезами.

– Сара, нас не поймают. Мы уцелевшие.

Она смотрит на него и недоумевает, почему ему кажется, что у него больше шансов, чем у любого другого еврея.

Громкий стук шагов по лестнице заставляют ее подпрыгнуть. Она хватает Давида за руку.

– Что, если это они пришли за нами?

Он сжимает ее руку.

– Жак присматривает за нами. Никто не придет сейчас. Ты знаешь, они всегда приходят по ночам или рано утром.

– Не всегда.

Они никогда не чувствуют себя в безопасности. К чему ей точно никогда не привыкнуть, так это постоянное чувство страха. Чувство тревоги, сжимающее ее внутренности в узелок, теперь всегда с ней, но из-за него она хотя бы не хочет есть.

– Ты помнишь наш первый обед?

Давид снова сжимает ее руку.

Она понимает, что муж пытается отвлечь ее, и правильно делает. Ее тревога никому не поможет.

Сара закрывает глаза и мысленно возвращается в прошлое, изо всех сил стараясь избавиться от мыслей о настоящем.

– Я потратила целый день на приготовления.

– Неужели?

– Да.

Она открывает глаза и смотрит на него.

– Но потом, прямо перед нашей встречей, я сняла высокие каблуки, которые мне одолжила мама, стерла румяна со щек и помаду.

– Почему?

Давид выглядит искренне удивленным.

– Просто не чувствовала себя собой.

Он берет ее руку и подносит к своим губам.

– Мне нравится, как ты одеваешься. Ты всегда выглядишь так уютно. Я имею в виду…

Она усмехается.

– Уютно? Что-то это звучит не очень-то…

– Сексуально? – заканчивает он.

Ее щеки краснеют. Он обычно не использует такие слова.

– Нет ничего более привлекательного, чем человек, который bien dans leur peau – счастлив быть самим собой. Я всегда себя чувствую так рядом с тобой.

Она берет его руку, целует его пальцы.

– Никогда не чувствовала, что должна тебе что-то доказывать. Ты никогда меня не осуждал или не спрашивал, почему я поступила так или иначе, а не по-другому. Будто ты принимал меня такой, какая я есть.

– Я бы не хотел, чтобы ты была другой.

Ребенок ерзает в руках Давида, морщит свой носик. Сара протягивает руку и гладит его по щеке, лицо малыша снова становится гладким и спокойным.

– Он просто проверяет, что ты все еще здесь. – Давид улыбается.

– Я всегда буду рядом с ним. Я никогда его не оставлю.

Слезы снова выступают на ее глазах, когда она понимает, что, возможно, не сможет сдержать это обещание. Не сейчас.

Давид будто читает ее мысли. Он гладит ее по голове и шепчет ей на ухо:

– Мы позаботимся о нем.

Она кивает, а по ее щекам стекают тихие слезы.


Жак приходит ровно в четыре. Сара слышит, как он начинает говорить, как только за его спиной закрывается дверь.

– Мы нашли место, где вы можете остаться, это всего на пару ночей, потом мы найдем вам место получше. Это в квартале Марэ, на Храмовой улице.

– Спасибо, Жак. Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь отблагодарить тебя. У тебя есть время зайти посмотреть на нашего сына?

Сара слышит гордость в голосе Давида, это заставляет ее улыбнуться. Он будет таким прекрасным отцом.

– Конечно! Как дела у нашей мамы?

Давид заводит Жака в спальню. Сначала он наклоняется, чтобы поцеловать Сару в щеку, затем поднимает маленькое шерстяное одеяло.

Сара замечает, как меняется взгляд Жака. Он смотрит на нее и делает шаг назад.

– Не беспокойтесь. Я не позволю этим ублюдкам добраться до него.

Сара улыбается грустной улыбкой.

– Я знаю, Жак.

– Мне жаль, что я не могу остаться подольше.

– Конечно. Тебе нужно идти.

Давид провожает его из квартиры.


Для Сары идти до Марэ пешком слишком далеко, поэтому они решают сесть на метро на станции Пасси, планируя сделать пересадку на станции Этуаль. Давид настоял, чтобы она взяла свою скрипку Амати.

– Некоторые вещи слишком ценны, чтобы оставлять их. Это была скрипка твоего отца, а до этого – его отца. Это не просто скрипка. Это твоя история.

Так что теперь она несет на руках Самюэля, а он несет чемодан и инструмент, будто они просто собираются устроить музыкальный вечер у друга в гостях. А не бегут, спасая свои жизни.

Последнее время они почти не выходили на улицу, поэтому сейчас они чувствуют себя странно. На улицах никого нет, только несколько солдат расхаживают взад и вперед, выставив вверх винтовки. Давид и Сара прижимаются к зданиям, стараются держаться в тени и сворачивают с дороги, как только видят солдат впереди. Но Сара измождена. Ее легким больно от каждого хриплого вдоха, ей будто не хватает воздуха. Живот болезненно сжимается с каждым шагом.

Когда они наконец доходят до станции метро, то с облегчением замечают, что у ворот нет солдат. Они заходят в последний вагон, предназначенный для евреев. Он почти пустой, если не считать одного старика, раввина. Когда они садятся, он медленно поднимает голову, будто черепаха выглядывает из своего панциря.

– Bonsoir, madame, bonsoir, monsieur. – Он улыбается своей беззубой улыбкой.

– Bonsoir, monsieur.

Он наклоняется к ним.

– Будьте осторожны. Они все собрались на станции Этуаль сегодня, как стая саранчи.

– Спасибо, – кивает Давид.

– Это что, ребенок?

Мужчина вытягивает голову вперед, ближе к Саре.

– Да, наш ребенок, – улыбается Давид.

Мужчина серьезно кивает.

– Он совсем крошечный. Сколько ему?

– Около шести часов.

Мужчина кашляет, его глаза наполняются слезами.

– Шесть часов! Вам, должно быть, пришлось уехать.

Он встает на своих трясущихся ногах, кладет изборожденную морщинами руку на голову ребенку, другой руку он поднимает, чтобы закрыть ей глаза. Он бормочет молитву на иврите. Затем он снова садится и закрывает глаза. Когда он открывает их, они ярко блестят под складками кожи.

– Бог позаботится о вашем ребенке. Не переживайте. Но не выходите на станции Этуаль. Она кишит бошами.

Они делают так, как говорит старик, пересаживаются на следующей остановке, Трокадеро, затем снова на Марбеф, а затем выходят из метро у Городской ратуши. У Сары кружится голова, когда они выходят, слишком страшно, что их остановят. Ее дыхание учащается, а между ног становится влажно. Она боится, что у нее все еще идет кровь, но ничего не говорит.

Наконец они находят адрес, который им дал Жак, это высокое здание рядом с бывшей пекарней. Давид наваливается на тяжелую деревянную дверь, толкает ее вперед и придерживает для Сары. Как только они заходят во внутренний дворик, становится ясно, что здесь побывали боши. Ставни распахнуты настежь, а вырванные с корнем растения разбросаны по всей земле. Предметы одежды развеваются на легком вечернем ветру – одинокий бежевый чулок, детская распашонка и порванная рубашка. Порыв ветра подхватывает чулок и сдувает его на лежащее на земле растение. Сара наклоняется, убирает его и ставит растение обратно в горшок. Над этим местом будто надругались.

– Давид, мы не можем здесь остаться!

– У нас нет выбора. Они уже были здесь и все обыскали. Для них тут нет больше ничего интересного. Мы будем в безопасности.

Он осматривается, она следит за его взглядом, гадая, не следит ли кто-то за ними. Вокруг до жути тихо.

– Пойдем. – Он направляется к двери слева от дворика. – Нам на третий этаж.

Сара хочет поскорее лечь. Понимаясь по лестнице, она чувствует, как что-то стекает по внутренней стороне ее бедер. Ее голова кружится все сильнее с каждым шагом. Ухватившись за массивные деревянные перила, она подтягивается, но острая боль пронзает ее живот и заставляет ее согнуться пополам.

Давид ставит скрипку на землю, используя свободную руку, чтобы поднять ее, но у нее нет сил, чтобы пошевелиться.

– Сара, я отнесу Самюэля в квартиру. Я вернусь за тобой.

– Нет! Мы не должны оставлять его одного!

Она смотрит по сторонам, ей кажется, что за ней кто-то следит. Зачем кому-то понадобилось эвакуировать целый квартал? Вряд ли здесь жили одни евреи. Тусклые стены молча смотрят на нее. Вдруг она замечает следы от пуль. Должно быть, здесь была перестрелка. Может, в ней участвовали борцы Сопротивления, может, поэтому им пришлось эвакуировать целое здание. Она содрогается при мысли, где они могут быть сейчас.

Давид забирает Самюэля у Сары и помогает ей встать, оставив скрипку и чемодан на ступенях. Муж ведет ее еще два этажа вверх к квартире.

– Можно мне немного воды?

Она оглядывается в поисках кухни, но шкафы разломаны на части, дверца духовки болтается на одной петле, ящики перевернуты, их содержимое разбросано по полу, кровь разбрызгана по стенам. Сара отворачивается, сглатывая подступившую к горлу желчь.

– Не важно, – говорит она.

Давид ведет ее в маленькую спальню. Затем достает ключ из кармана и вставляет его в крошечную замочную скважину в стене, которую Сара даже не заметила. Он толкает потайную дверь и открывает ее, освещая помещение внутри маленьким фонариком. Она задерживает дыхание, почти ожидания увидеть спрятавшихся внутри людей, но там пусто. Они заходят внутрь при свете фонарика. Это скорее шкаф – едва хватит места, чтобы лечь. Но здесь хотя бы пусто и ничем не пахнет, только пылью.

– Я принесу матрас. – Он отдает Самюэля обратно Саре. – Жди здесь.

Женщина падает на пол с ребенком в руках, слишком изнуренная, чтобы ответить.

Глава 30
Сара

Париж, 3 мая 1944 года


Самюэль тихо плачет во сне. Сара бы с удовольствием перевернулась на другой бок и снова погрузилась в глубокий сон. Целебная сила сна, кажется, успокоила боль в ее животе. Но она знает, что ребенок, должно быть, проголодался, и она хочет покормить его до того, как плач станет громче. Очень важно, чтобы они издавали как можно меньше шума, но дело не только в этом. Невозможно вынести мысль о том, что он плачет. Страдает. Вот что пугает ее больше всего. Она старается не думать об этом. Но она видела, как это происходит. Дети, которых отрывают от матерей.

В кромешной тьме комнаты она садится и берет его на руки. Тут так тепло, что она спала голышом. Сара проводит пальцем по его губам, помогая ему нащупать сосок. Он не сразу хватается за него, начинает и снова останавливается, как будто чем-то недовольный. Сара все еще беспокоится, что у нее недостаточно молока.

Как же ей повезло, что роды прошли без осложнений. Только эта боль ее потрясла. Но сколько еще им будет так везти? Они должны были быть в безопасности в своей квартире в богатом 16-м округе. Да ради всего святого, никто даже не знал, что они евреи, пока им не пришлось носить эту чертову желтую звезду, как кровоточащую рану или мишень. Оглядываясь назад, она жалеет, что подчинилась, жалеет, что носила ее, но в каком-то извращенном смысле не носить эту звезду было бы трусостью. Она ведь не стыдиться быть еврейкой. Это ее наследие – то, откуда она родом. Никто никогда не заставит ее стыдиться этого. Так что она пришила эту звезду, как было приказано, и вышла, высоко подняв голову. Как же она была наивна! Это сразу все изменило. Люди теперь видели звезду, а не ее.

Когда она впервые спустилась в метро после того, как носить звезду стало обязательным, контролер грубо сказал ей:

– Последний вагон, мадмуазель.

Ей пришлось выйти на следующей остановке и пойти в последний вагон, проглотив комок жалости к себе, застрявший в горле.

Спустя неделю ее отца арестовали за то, что он приколол свою звезду вместо того, чтобы пришить ее. Он подумал, что так будет проще переносить звезду на другую одежду. Это заметил один солдат, и его отправили прямиком в Дранси – без суда и следствия, без шанса на апелляцию. Они получали письма следующие шесть месяцев, а сами с любовью отправляли посылки с едой и записки со словами поддержки. А потом ничего, и не было никакой информации о нем, как будто он никогда не существовал. Сара моргает, чтобы стряхнуть слезы, которые наворачиваются на глаза всякий раз, когда она думает о нем.

Давид лежит рядом с ней и даже не шевелится. Должно быть, он очень устал. Но она тоже голодна и хочет пить. Может, поэтому ее молоко не выходит наружу.

– Давид, – шепчет она. – Давид, ты спишь?

– А что?

– Ты не мог бы принести мне немного воды?

– Как Самюэль? – бормочет он.

– Он хочет есть, но мне кажется, что у меня недостаточно молока.

– Не беспокойся. Оно появится.

Она чувствует, как Давид привстает.

– Я принесу воды.

– Спасибо. Я ужасно хочу пить.

Он берет фонарик и выходит из комнаты.

Саре хочется плакать, потому что ребенок извивается и хнычет, то цепляясь за грудь, то отпуская ее. Что, если она не сможет его как следует кормить?

Давид возвращается несколько минут спустя и протягивает ей большой стакан воды, освещенный светом фонарика.

– Сейчас три часа утра. Наш малыш спал целых пять часов. Это очень неплохо для новорожденного. Другая хорошая новость – они не разбили все стаканы. Пей из этого, а я пойду наведу там порядок.

Она с благодарностью пьет воду. Ей так сильно хотелось пить. Наверное, в этом была проблема. Теперь уж наверняка у нее появится молоко.

Пока Давида нет, она изо всех сил пытается расслабиться, говорит себе, что здесь они будут в безопасности, что все это сумасшествие скоро закончится, что однажды жизнь снова станет нормальной. Им просто нужно продержаться еще немного.

Давид возвращается, и она слышит радость в его голосе.

– Угадай, что я нашел?

– Что?

– Они спрятали еду в бачке унитаза.

– А ее можно есть?

– Да. Это консервы. Джем из черной смородины, тунец, оливки, маринованный перец.

Он замолкает и как фокусник достает поднос, полный еды.

Вместе они делят эту странную трапезу.

– Мне нравится тунец с джемом из черной смородины.

Сара сжимает его руку.

– Спасибо. Ума не приложу, почему мы раньше так не ели.

Пока она с аппетитом ест и держит ребенка у груди, она больше не беспокоится о том, сможет ли она его кормить. Через какое-то время Сара понимает, что малыш перестал хныкать и, кажется, начал глотать молоко. Он пьет. Она прислоняется спиной к стене и наслаждается новым ощущением, чувствуя, как молоко выходит из ее груди. Все будет хорошо.

Позже она засыпает, полностью удовлетворенная и в кое-то веки не на голодный желудок.

Должно быть, она крепко спит, потому что ей снится, как кто-то стучит в окно и просит, чтобы его впустили. Она только собирается открыть окно, но просыпается.

Действительно раздается стук. Но он исходит не от окна. Ее пульс учащается. Кто-то стучит в стенку шкафа.

– Давид! – испуганно шепчет она, пытаясь его разбудить.

– В чем дело?

– Тихо. Слушай. Там кто-то есть.

Он замолкает. Сара почти видит, как он напрягает слух.

Она сильно сжимает его руку. Вот опять. Легкий стук. Три коротких удара, затем один длинный.

– Это Жак.

Давид идет открывать дверь, пока Сара облегченно выдыхает.

– Все в порядке, – шепчет Жак. – Все чисто. Вы можете выходить.

Жак принес им припасы. В основном это еда, пара детских вещей и несколько подгузников.

– Моя жена хотела, чтобы я принес еще больше, но я не мог нести в руках больше вещей, на случай если меня остановят.

Он делает паузу.

– Завтра вам снова придется уйти.

– Почему? – Давид хмурится. – Саре бы не помешало отдохнуть пару дней.

– Я знаю, но это слишком рискованно. Боюсь, что среди нас есть предатель. Боши слишком быстро находят наши убежища, слишком легко. Не могу избавиться от мысли, что кто-то дает им наводки. Только я и еще два доверенных человека знают, что вы здесь, так что все должно быть в порядке. Но безопаснее перемещаться.

Он улыбается.

– На этот раз я нашел для вас дом за городом. Он находится в Сен-Жермен-ан-Ле. Не слишком далеко, но вам придется ехать на машине. Я все организую. Вам просто надо быть готовыми завтра в полдень.

Давид кладет руку на плечо Жака.

– Спасибо, Жак. Мы никогда не забудем, что ты для нас сделал.

Жак не произносит ни слова, только кладет свою руку на руку Давида.

Глава 31
Сара

Париж, 4 мая 1944 года


Сара просыпается. В шкафу темно, но она знает, что сейчас раннее утро. Ее первая мысль – о ребенке. Ей как будто подарили подарок – самый лучший, самый невероятный подарок в жизни, и как только она просыпается, она хочет его увидеть, потрогать, проверить, что он существует – что он ей не просто приснился.

Она не видит его в темноте шкафа, но чувствует, что он лежит рядом с ней, слышит его легкое, размеренное дыхание. Она инстинктивно чувствует, что он крепко спит. Вдруг скрип заставляет ее подпрыгнуть. Похоже, кто-то стоит на лестнице.

– Давид, – шепчет она. – Ты что-нибудь слышал?

– Нет.

Он переворачивается во сне и протягивает ей руку. Сара берет ее, переплетает свои пальцы с его пальцами и говорит себе, что, должно быть, ей почудилось, что ей следует еще поспать, пока спит малыш. Она должна сохранить силы для того, что ждет их впереди. Возможно, им придется переезжать каждый день. Но она не может успокоиться, зная, что они где-то там ищут их.

Глухой удар сотрясает стену. Она отпускает руку Давида и садится на постели, пот ручьем стекает по ее лбу. Она берет ребенка на руки и крепко прижимает к груди.

Давид тоже садится. Она его не видит, но чувствует, как напряжено его тело, как будто рядом с ней сидит статуя, они оба мечтают превратиться в камень.

Слышно, как открываются и захлопываются двери, как тяжелые ботинки поднимаются по лестнице, слышно, как кто-то выкрикивает приказы на немецком: «Schnell!», «Bewege dich schneller!».

Она хочет прошептать что-то Давиду, что-то про потайную дверь, про ключ, которой он ее открыл. Запер ли он ее изнутри? Заперты ли они? Найдут ли их? Но она едва осмеливается дышать, не говоря уже о шепоте. Как жаль, что она его не видит. Если бы она его видела, то чувствовала бы себя спокойнее.

Громко хлопает дверь – намного громче, чем предыдущие. Кажется, что это входная дверь квартиры. Она слышит, как Давид резко втягивает воздух. Сара молится про себя: Господи, прошу тебя, защити нашего сына. Я никогда больше ни о чем не попрошу.

Раздаются громкие голоса, выкрикивающие немецкие слова, прямо за дверью шкафа. Давид находит ее в темноте и обнимает. Он прижимает ее к себе, а она прижимает к себе ребенка, пока они сидят там и дрожат от страха.

– Hier drin! – кричит кто-то по-немецки.

Сара не понимает, что это значит, но она знает, что голос теперь прямо за дверью шкафа. Она сжимает Самюэля и снова произносит про себя молитву: Господи, пожалуйста, защити его!

Малыш снова уснул, и она гадает, почему он до сих пор не проснулся от всей этой суматохи. Вдруг он тихо стонет. Она замирает, каждый ее мускул напряжен до предела. Сара кладет пальцы на его губы и отчаянно пытается передать ему, что он должен молчать. Она в отчаянии прижимает его к груди, но он отворачивается и снова засыпает.

Она слышит, как с другой стороны тоненькой стены шкафа продолжается громкий разговор на немецком. Как же она теперь жалеет, что не говорит на этом языке. Пальцы Давида больно впиваются в ее плечо, но она не вздрагивает. Она даже почти рада этой боли – отвлекает от страха, переполняющего ее.

Самюэль ерзает в ее руках, тихо всхлипывая. Возможно, она слишком сильно его прижимает, так же как Давид прижимает ее. Она ослабляет объятие и сознательно выпускает воздух, который она держала внутри. Ребенок не должен чувствовать ее напряжения. Это может заставить его заплакать.

Его всхлипы становятся громче. Ее сердце замирает. Она прижимает его к груди, пытаясь заставить замолчать. Но он отстраняется и издает крик. Громкий и пронзительный.

На дверь обрушивается мощный удар. Затем еще один и еще. Большие черные ботинки пробивают дыру в дверце шкафа.

Глава 32
Сара

Париж, 29 мая 1944 года


Мыши снуют туда-сюда днем и ночью, хотя одному богу известно, что им удается найти себе в пищу. Может, это зловоние человеческих испражнений привлекает их и удерживает здесь. Сара почувствовала этот запах в ту же секунду, как зашла в женский блок. Он напомнил ей конюшни, где она бывала в детстве, – застоявшийся запах пота и гнили.

Она не отпускает Самюэля даже на минуту, слишком боится, что он станет легкой добычей для этих падальщиков. Близость к нему успокаивает ее, и она вспоминает слова раввина в метро:

– Бог позаботится о вашем ребенке.

Она цепляется за эту тоненькую нить надежды, уверяя себя, что это было пророчество. Так ее страх уменьшается.

Сорок женщин теснятся в маленькой прямоугольной комнате, они лежат на жестких койках, смягченных одной соломой, но они добры к ней, потому что видят ее крошечного ребенка. Они всегда проверяют, достаточно ли ей воды, а некоторые из них делятся остатками еды. Ей нечего дать им взамен, поэтому она лишь улыбается в ответ. Она понимает, что не может говорить. Разговоры ее утомляют, но нужно сохранять силы, чтобы кормить Самюэля. Это единственное, что имеет значение теперь. Сохранить ему жизнь.

В Дранси есть всего два туалета на тысячи заключенных – один для женщин, другой для мужчин, и они могут пользоваться ими только в определенные часы. Всякий раз, когда Сара идет в туалет, она внимательно рассматривает лица в длинной очереди, надеясь увидеть Давида, но никогда его не встречает. Каждый день она просматривает список людей на очередную транспортировку, боясь, что однажды она найдет там их имена. Если бы они только смогли продержаться, думает она. Эта война не будет длиться вечно.

Но 29 мая их имена появляются в списке на депортацию утром следующего дня: Давид Лаффитт, Сара Лаффитт и их ребенок. Они даже не спросили его имя. Будто они и не думали, что оно ему понадобится.

Глава 33
Жан-Люк

Париж, 30 мая 1944 года


Жан-Люк крепко спит, когда сквозь сон до него доносятся крики:

– Raus! Raus! Время вставать!

Сперва он думает, что это ему снится, но продравшись сквозь сон, понимает, что голоса раздаются за дверью его комнаты.

– Филипп! Филипп, проснись! – говорит он.

Жан-Люк водит рукой по стене в поисках выключателя.

Вдруг их дверь открывается и в комнату врывается свет.

– Achtung! Вставайте.

Он сбрасывает с себя пижаму и влезает в комбинезон. Филипп делает то же самое. Рядом стоит надзиратель, ждет, пока они оденутся, а затем заталкивает их в лифт. В лифте еще четверо мужчин.

– Проблема в поезде, – заявляет надзиратель, залезая в лифт. – Застрял.

Они выходят наружу, там еще темно и холодно, нет даже намека на приближающийся рассвет. Шестеро работников молча едут в грузовике по темным улицам. Наконец-то они смогут увидеть поезд. Теперь он узнает, действительно ли это вагоны для скота. Он гадает, успели ли они запустить внутрь пассажиров до того, как поняли, что он застрял, может, в этот раз он увидит заключенных своими глазами.

Его живот громко урчит, Фредерик поворачивается на него:

– Как ты думаешь, нам дадут позавтракать?

– Сомневаюсь. – Ксавье отрицательно качает головой – Они хотят, чтобы поезд уехал как можно скорее.

– Да, до рассвета.

Фредерик смотрит на часы.

– Сейчас только пять утра.

– Merde! – Марсель смотрит на них. – Вот почему я так не выспался.

Грузовик резко тормозит.

– Achtung! – Надзиратель выпрыгивает наружу, они спешат за ним.

Добравшись до платформы, они замирают как вкопанные, Фредерик врезается в спину Жан-Люка.

– О мой бог!

– Что за чертовщина?

Марсель кладет руку на плечо Жан-Люка, как будто силится не потерять равновесие.

Они слышат крики, стоны и плач, раздающиеся из поезда для перевозки скота, застрявшего на рельсах. Двери вагонов закрыты.

– Вперед! Вперед! – Надзиратель позади толкает их вперед своей палкой. Жан-Люк чувствует, как она больно бьет его по спине. Он справляется с желанием обернуться, вырвать палку у него из рук и швырнуть ее ему в лицо. Но вместо этого он идет вперед, наступая на одежду, разбросанную по платформе: пальто, шляпы, сумки. Он смотрит на поезд и видит длинную худую руку, высунувшуюся из узкой щели на крыше вагона, потом еще одну и еще, все они сжимают клочки бумаги. Они разжимают ладони и выпускают бумажки, которые уносит ветер. Он останавливается, чтобы подобрать одну из них, но в полумраке не может разобрать написанное. Единственный источник света на платформе – огромный луч прожектора, направленного на поезд. Он засовывает клочок бумаги себе в карман, предполагая, что это письмо кому-то – кому-то близкому. Теперь у него не остается никаких сомнений. Эти люди отправляются на смерть.

Чья-то рука толкает его вперед.

– Aussehen! Смотреть!

За ним стоит надзиратель и освещает фонарем пути. Жан-Люк смотрит на освещенный участок. Он тут же замечает неполадку: колесо упало в щель между двумя рельсами. Стыковая накладка, которая обычно соединяет их, отвинчена. Он не понимает, как они смогут поднять колесо и вернуть его на пути. Он оборачивается. Лицо Фредерика сияет в полумраке, и Жан-Люк замечает легкую улыбку на его губах. Неужели это сделал Фредерик? Он надеется, что угадал. Но что им теперь делать? Жан-Люк оглядывается на солдат и охранников на платформе, их очень много, возможно, около сорока. И все они вооружены. У них есть собаки, рычащие и в любой момент готовые сорваться с поводков. Ситуация безнадежная. Жан-Люка снова толкают.

– Видеть проблему?

Но Жан-Люк буквально прирос к своему месту.

– Смотреть!

Он оборачивается на разъяренного надзирателя.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Чинить его. Поставить поезд обратно.

– Я не могу. Стыковая накладка сломалась. Надо будет освободить поезд, убрать его с путей и снова соединить рельсы.

– Что? – Надзиратель еще сильнее хмурится.

К ним подходит другой надзиратель, он говорит на немецком. Кажется, он переводит слова Жан-Люка. Первый надзиратель трясет головой.

– Нет убрать поезд с рельс. Нет освободить.

– Невозможно! Сейчас он слишком тяжелый!

Жан-Люк поднимает руки в воздух, чтобы показать безнадежность этой затеи.

– Ладно, ладно.

Первый надзиратель уходит, возвращается через минуту с группой людей болезненного вида – одни кожа да гости, а сами они бледные, как призраки.

– Нет!

Жан-Люк смотрит на кучку обессиленных мужчин. Это просто не сработает, даже дураку ясно. К ним подходит группа людей побольше, и шесть работников отходят в сторону, давая им возможность громко спорить на немецком.

– Ja, освободить поезд! – раздается чей-то приказ. В ту же секунду засовы открываются, двери скользят на полозьях, и дрожащие заключенные вываливаются на платформу. Они плачут и выкрикивают имена, тянут руки друг другу.

Вдруг раздается выстрел.

– Тишина!

Шум утихает, крики и громкий плач превращаются в стоны и всхлипывания. Но дети заключенных не подчиняются приказам немцев, а их матери не могут их успокоить, и стенания продолжаются.

Раздается еще один выстрел. Раздается собачий лай.

– Я сказал тишина!

Какая-то фигура падает на землю. Раздаются новые крики. Еще один выстрел. А потом становится тихо, слышно только собак. Солдаты снуют туда-сюда по платформе, покачивая своими автоматами и выкрикивая приказы на немецком, пока все больше и больше людей выходят из вагона.

– Боже мой, да сколько их там? – Фредерик дотрагивается до локтя Жан-Люка.

– Должно быть, только в этом вагоне их около сотни!

Солдаты и надзиратели подталкивают заключенных к задней части платформы.

Жан-Люк все еще не может пошевелиться. Толпа заключенных протискивается мимо него, пытаясь избежать тяжелых ударов солдатских палок. Кто-то засовывает клочок бумаги ему в руку. Потом еще и еще. Он все еще не двигается. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным. Он хочет крикнуть: «Стойте!» Хочет направить оружие солдат на них самих. Но его будто парализовало, он просто не верит своим глазам. Солдаты открывают второй вагон. Еще сотни людей покачиваясь выходят наружу. Когда они прижимаются друг другу, снова становится шумно, люди кричат и плачут.

Вдруг он чувствует, как кто-то тянет его рукой за воротник комбинезона. Он оборачивается и видит молодую женщину с ярко-зелеными глазами. Она отчаянно притягивает его голову к своим губам.

– Кто вы? Вы не заключенный!

Он берет ее за талию, чтобы поток людей не унес ее вперед, и шепчет ей на ухо:

– Я работник железной дороги. Вы хотите, чтобы я передал кому-то сообщение?

– Нет.

Она плачет, слезы стекают по ее щекам. Он хочет обнять ее и никуда не отпускать. Он разворачивается, чтобы оградить ее от нарастающей толпы. Шум вокруг становится громче, когда все больше и больше людей выходят из поезда. Жан-Люк ждет, когда раздастся еще один выстрел.

Она обнимает его за шею и тянется к его уху. Он хочет вытереть ее слезы, но понимает, что она пытается что-то ему сказать.

– Прошу вас, – говорит она.

Он чувствует, как что-то упирается в его грудь. Что-то мягкое и теплое.

Он смотрит вниз.

Маленький вздернутый носик выглядывает из слоев одежды, и вдруг открываются глаза темного цвета и смотрят прямо на него. Шум на заднем фоне как будто исчезает, когда младенец, не отрываясь, смотрит на него.

– Пожалуйста, заберите ребенка.

Глава 34

Париж, 30 мая 1944 года


– Его зовут Самюэль.

Слезы продолжают стекать по ее лицу.

– Заберите его!

Жан-Люк пытается сделать шаг назад, но толпа за его спиной слишком плотная.

– Нет! – Он трясет головой. – Я не могу!

Но она продолжает прижимать сверток к его груди, ее подбородок упрямо выдвинут вперед. В них врезается крупный мужчина и отталкивает ее вперед. Жан-Люк чувствует, как быстро растет расстояние между ними. Она отходит. Если он не возьмет ребенка в руки, он упадет на землю и его затопчут. Жан-Люк протягивает руку и берет сверток, а другой рукой пытается дотянутся до девушки, но толпа уже поглотила ее. Он ищет ее ясные зеленые глаза в этой человеческой толчее. Но не находит.

Люди снуют повсюду, а он стоит там один, будто прирос к земле. Толпа становится реже, а солдаты приближаются к поезду. Он должен спрятать ребенка. Левой рукой придерживая сверток, правой он расстегивает пуговицы комбинезона. Прячет ребенка внутрь, а затем снова застегивается. Ребенок не издал ни единого звука, но он чувствует его тепло, согревающее грудную клетку. Нерешительность терзает его, паника поднимается вверх по телу. И что он должен теперь делать?

Он оглядывается. Толпа заключенных практически вся вышла из поезда. Вскоре он будет у всех на виду. Он идет за заключенными, пробирается внутрь толпы, пытается затеряться среди них.

Дом начальника станции! Нужно бежать туда. Ему приходится толкнуть старика, когда он пытается расчистить себе путь. На его пути две женщины тянутся друг к другу. Он обходит их, быстро передвигаясь вдоль платформы.

Раздается еще один выстрел, и кажется, что все замирает на мгновение. Но потом снова начинает движение вперед. Пригнувшись, Жан-Люк продолжает идти. Он толкает дверь дома начальника станции. Внутри пусто. Что теперь? Думай! Время теперь решает все. Он поднимается по лестнице настолько быстро, насколько позволяет его раненая нога. Неизвестно, что ему делать, куда бежать.

Туалет находится на втором этаже. Он заходит в него и бесшумно закрывает за собой дверь. Можно было бы бы спрятаться здесь, пока он не придумает, как отсюда выбраться. Во внутренней части дома есть задняя дверь, выходящая на станцию. Обычно ее охраняют, но в таком хаосе охраны там может и не оказаться. Жан-Люк выглядывает из окна. Оно выходит на задний двор, но все что он видит – темнота.

Он как раз собирается выходить, когда слышит стук шагов на лестнице. Он смотрит на кабинку, раздумывая, не спрятаться ли в одну их них, но уже слишком поздно. Дверь открывается, и на пороге появляется солдат.

– Verdammt noch mal was machst du da? – Бош хмуро смотрит на него. – Что ты здесь забыть? Это туалет только для немцев! Raus!

Ребенок издает крик.

– Это еще что? – Лицо боша становится еще мрачнее.

Жан-Люк действует быстро. Он убирает правую руку от свертка, бросается вперед и выхватывает пистолет из открытой кобуры солдата. Это оказывается проще, чем он мог себе представить. Он шевелит рукой, чтобы крепче ухватить оружие. Он впервые держит в руках пистолет, и ему приходится потратить несколько секунд, чтобы найти курок. Когда он находит его, то кладет на него палец, стараясь случайно не спустить его. Еще рано. Он наводит пистолет на немца, прижимая левой рукой ребенка к груди.

Бош бледнеет.

– Dafür konntest du erschossen werden! Тебя за это расстреляют!

Жан-Люк не двигается.

– Снимай одежду.

– Что?

Он приставляет пистолет ко лбу солдата.

– Снимай свою одежду! Schnell!

Пока солдат снимает с себя униформу, плач ребенка становится все громче. Жан-Люк не должен отвлекаться на него. Следующие несколько минут решающие. Направив пистолет на своего пленника, он приближается к раковинам. Он достает ребенка и кладет его в раковину. Плач ребенка становится исступленным, когда он теряет человеческий контакт.

Жан-Люку приходится игнорировать плач, пока он обеими руками хватается за пистолет. Время принимать решение. Снаружи доносятся новые выстрелы. Должно быть, они уже ищут его. Надо действовать быстро. Палец на курке дрожит, а сердце бешено колотится в ожидании неизбежного. Лучше всего не оставлять свидетелей. Но сперва ему нужна его униформа, и он не хочет испачкать ее кровью.

Вскоре униформа лежит у ног солдата, а сам бош дрожит, стоя в одном нижнем белье.

– Не убивай меня. Я дам тебе время убегать.

Жан-Люк пристально смотрит на него, рассматривает его щуплое бледное тело и тощие руки. Он не старше его самого, а может и младше. Еще совсем мальчишка. Снова раздаются выстрелы. Плач ребенка режет ему слух. Нервы Жан-Люка на пределе. Он не может принять решение в такой обстановке.

– Ребенок хочет есть, – шепчет солдат. – Я могу принести тебе молоко.

– Заткнись! Как мне выбраться отсюда? – Жан-Люк снова приставляет оружие к его лбу.

– Дверь, задняя часть станции. Нет охраны сейчас. Показать мои документы.

Все еще держа своего пленника на прицеле, Жан-Люк снимает с себя комбинезон. Будет непросто одеваться и при этом целиться в него пистолетом. Он может пристрелить его прямо сейчас и освободить обе руки. Так будет проще. Но опять же – кто-то может услышать выстрел.

Не обращая внимания на крики ребенка, он надевает брюки левой рукой, затем куртку и фуражку. Затем он засовывает ноги в ботинки. Он почти готов, придется застегнуться позже. Сначала надо разобраться с бошем. Он направляет пистолет ему в голову.

Вдруг солдат падает на колени и начинает умолять его:

– Не стреляй! Прошу! У меня есть семья.

– Мне плевать. Думаешь, у этих людей нет семей?

– Мне жаль! Мне жаль! Я не хотел!

– Ferme ta gueule! Заткнись, иначе я пристрелю тебя прямо сейчас!

Солдат замолкает. Но ребенок все еще кричит.

Что-то в его плаче мешает ему выстрелить. Он достает ребенка из раковины левой рукой, другой рукой он целится в боша.

– Нет! Прошу! – солдат плачет. – Я буду сидеть здесь! Никуда не пойти!

Жан-Люк считает до трех и спускает курок.

Глава 35
Шарлотта

Париж, 30 мая 1944 года


– Кто это так трезвонит? – Мама смотрит на меня.

– Я открою.

Отвернувшись от раковины, я вытираю руки полотенцем. Снова раздается звонок, и я спешу к входной двери. До моих ушей доносится плач ребенка. Я замираю на мгновение, прежде чем открыть дверь.

На пороге стоит Жан-Люк. На нем форма бошей. В его руках ребенок. Моя ладонь соскальзывает с ручки двери. Кровь отхлынула с моего лица, внутренности сжимаются от разочарования. Ребенок! Должно быть, это его.

Он проходит внутрь мимо меня и закрывает за собой дверь.

– Шарлотта, ты должна мне помочь!

Я стою в полном оцепенении. Я не знаю, как задать ему все вопросы, которые вертятся у меня в голове. Чей это ребенок?

– Его надо покормить!

Глаза Жан-Люка бегают по комнате.

Кажется, мой язык разбух во рту. Я хочу им пошевелить, но не могу вымолвить ни слова. Вдруг я чувствую, как сзади ко мне приближается мама.

– Что происходит?

Она удивленно смотрит на Жан-Люка.

– Что вы здесь делаете?

Он делает еще один шаг в квартиру, ребенок плачет еще громче.

– Женщина в Дранси заставила меня забрать ее ребенка. Я не знаю, что с ним делать.

– Вам не стоило приходить сюда, – громко говорит мама.

– Прошу вас! Его надо покормить. Мне некуда больше идти.

Мама поворачивается ко мне, ее слова звучат резко и уверенно:

– Шарлотта, беги к мадам Дешам на шестой этаж. Она недавно родила ребенка. Спроси ее, сможет ли она покормить этого.

Она берет меня за руку прежде, чем я успеваю пошевелиться.

– Не говори ей о Дранси. Скажи, что мы нашли ребенка на крыльце старой пекарни.

Когда я выхожу из квартиры, то вижу, как она забирает ребенка из рук Жан-Люка.

– Спрячься в спальне. Она не должна тебя увидеть.

Я выбегаю из двери, мои мысли путаются. Он взял ребенка!

Запыхавшись, звоню в дверь мадам Дешам. Ее маленький сын открывает дверь.

– Твоя мама дома?

Он поворачивается и кричит:

– Мама!

– Oui, – слышу я из гостиной. – Кто это?

Он смотрит на меня и нахмуривает брови.

– Скажи ей, что это Шарлотта с четвертого этажа.

Я не жду, пока мальчик передаст ей мои слова, и захожу прямиком в гостиную.

– Мадам…

– Здравствуй, Шарлотта! – Она улыбается мне, сидя в своем кресле, ребенок спит у ее груди. – Давно я тебя не видела, должно быть с тех пор, как ты начала работать в госпитале. Как поживаешь?

– Я… Я… Нам нужна ваша помощь. Там ребенок… Он умирает с голоду. Вы могли бы его покормить? Пожалуйста?

– Что? Какой ребенок?

– Его оставили. У двери старой пекарни.

– Не знаю. Мне едва ли хватает молока, чтобы прокормить своего собственного.

– Мы отдадим вам наши пайки! – отчаянно выпаливаю я. – Прошу вас!

– Ладно, ладно, дай мне пять минут.

Я наблюдаю, как она аккуратно отстраняет своего спящего ребенка от груди и кладет его на софу.

– Лорен, – говорит она младшему сыну. – Присмотри за сестрой, ладно?

Мальчик кивает с серьезным лицом и садится рядом с младенцем.

Я жду, пока мадам Дешам застегнет свою блузку. Когда я бегу вниз по лестнице, то слышу плач малыша.

– Кажется, он очень голоден. Надеюсь, мне хватит молока.

Она трогает свою грудь, будто проверяя содержимое. Грудь не кажется мне очень большой, и я гадаю, как ей удастся его накормить.

Мама выходит из гостиной, у нее в руках плачущий младенец.

– Мишлен. Merci. Ты сможешь помочь?

– Не уверена. Я не знаю, хватит ли мне молока. Только что покормила своего, а я сама еще не ела сегодня.

– Шарлотта, принеси немного хлеба и ту сардельку. И еще немного воды.

Когда я возвращаюсь с припасами, мадам Дешам сидит в папином кресле и расстегивает пуговицы. Мама передает ей ребенка. Я смотрю, как мадам Дешам пододвигает его голову к полурасстегнутой блузке. Плач не прекращается, ребенок извивается и вырывается из рук. Она вытягивает руки и смотрит на его сморщенное от злости блестящее красное личико. Затем она поднимает одну грудь и засовывает сосок ему рот. Но ребенок отстраняется и кричит еще громче. Мадам Дешам вздыхает и смотрит на маму, вскинув бровь.

– Да у вас тут настоящий упрямец, – говорит она.

– Прошу вас, попытайтесь еще раз.

Голос мамы дрожит от беспокойства.

Я тоже напугана. Что, если мы не сможем его накормить? Он умрет?

Мадам Дешам качает ребенка из стороны в сторону, и мне кажется, что она скоро сдастся. Затем, тихонько напевая, она пытается еще раз. Постепенно плач умолкает, его сменяет тихое причмокивание. Я чувствую облегчение и оборачиваюсь, чтобы улыбнуться маме, но та сосредоточенно смотрит на ребенка, прикусив губу. Уверена, она пытается решить, что делать дальше.

– Мама, – шепотом говорю я. – Я пообещала ей наши пайки.

Мама вздыхает, подходит к столу и достает конверт, который мы храним в верхнем ящике. Она достает талончики и передает их мадам Дешам.

– Бедняжка. Наверное, его родителей арестовали. – Мадам Дешам смотрит на маму.

– Не знаю. Мы нашли его на улице, на ступеньках старой пекарни.

Она цокает языком:

– На что только не приходится идти людям в наше время. Это просто ужасно.

Мама кивает, не сводя глаз с мадам Дешам.

– Вы могли бы взять его… ее? Я даже не знаю, какого он пола. Вы можете взять ребенка?

– Нет! – резко отвечает она. – Я не могу так рисковать, у меня самой дома четверо детей.

Затем она произносит уже мягче:

– Что, если они его ищут?

– Ребенка? – Мама хмуро смотрит на нее. – Зачем им искать его?

Мадам Дешам говорит тише:

– А что, если он еврей?

Она трогает попу ребенка.

– Кажется, ему давно не меняли пеленки. Насквозь мокрый. И бедняжка уже перестал есть. Он заснул, но я не думаю, что он насытился.

Мама поворачивается на меня.

– Шарлотта, принеси кухонное полотенце. Я поменяю ему подгузник.

– Кухонное полотенце?

– Да, оно должно подойти.

Когда я возвращаюсь с кухонным полотенцем, мама сидит на диване, наклонившись вперед, и о чем-то шепчется с мадам Дешам. Я наблюдаю, как она аккуратно забирает у нее ребенка и кладет его на пол. Она раскрывает шерстяное покрывало, в которое он завернут. Под ним серая распашонка. Мама расстегивает пуговицы и снимает его. Кожа под ним кажется почти прозрачной – сквозь нее видно линии ребер.

– Боже, как грязный. Нам надо его помыть.

Она замолкает, вытирая липкую желтую субстанцию с его интимных мест.

– Ему не делали обрезание.

Она поворачивается к мадам Дешам.

– Может, все-таки возьмете его? Пожалуйста. Мы могли бы вам помогать.

– Нет, я же сказала. Не могу.

Она делает паузу.

– Почему бы вам его не взять? Шарлотта может вам помочь.

– Мы не можем! – резко выпаливает мама.

– Но мама, мы можем!

– Нет, Шарлотта. Это не обсуждается.

– Я могла бы сцеживать немного молока. – Голос Мадам Дешам звучит виновато.

– А как насчет приюта?

Я спотыкаюсь, когда вижу, как мама и мадам Дешам обмениваются взглядами.

– Может, стоит его оставить его у дверей приюта?

– Он погибнет через неделю, – буднично произносит мадам Дешам.

Мама кивает.

– Приюты сейчас – опасное место. Он уже истощен и очень слаб.

Она снова поворачивается ко мне:

– Сходи наполни теплой водой тазик для мытья на кухне.

Я делаю, как мне велено. Тазик заполнен только на половину, когда мама входит в кухню с ребенком.

– Я отправила Мишлен домой. Она нацедит немного молока. Это будет проще, чем пытаться достать коровье молоко, и, наверное, лучше для малыша.

– Прошу тебя,! – Я стараюсь, чтобы мой голос не звучал умоляюще. – Разве мы не можем оставить его? Я тебе помогу. Ты покажешь мне, что делать.

– Шарлотта, мы не можем.

Ее глаза блестят, и я слышу нотку сожаления в ее голосе.

– Разве ты не понимаешь, что как только они проведут связь между тобой и Жан-Люком, они придут прямиком сюда. Они могут отправить сюда гестапо.

– Гестапо? Нет!

– Да. Они будут опрашивать соседей. Я надеюсь, Мишлен нас не выдаст, но кто знает, на что способны люди под давлением.

Она вздыхает.

– Мы больше не в безопасности. Благодаря Жан-Люку.

У меня по спине пробегают мурашки. Он подверг мою семью опасности.

– Прости, мама.

Что, если они пришлют сюда гестапо? Что, если нас арестуют?

– Скажи ему, пусть выходит. Он должен научиться ухаживать за ребенком. Может начать с купания.

– Жан-Люк, – шепчу я, приоткрыв дверь спальни. – Можешь выходить.

Он выходит, еле передвигая ногами, потупив глаза.

– Боже, Шарлотта, мне так жаль. Я не знал, куда еще мне идти.

Я пытаюсь улыбнуться, но внутри меня все сжато в узел. Мысли о гестапо не покидают меня.

– Его зовут Самюэль, – говорит Жан-Люк, смотря на меня.

– Да, мы уже поняли, что это мальчик.

Когда мы заходим на кухню, мама оборачивается к Жан-Люку.

– Его надо искупать, – холодно произносит она. – Я вам покажу, как это делается.

Она помогает нам искупать Самюэля, затем говорит Жан-Люку смазать холодной мазью красные пятна раздраженной кожи на его ножках. Смотрю, как он наносит мазь, прикасаясь к нему с опаской. Я знаю, зачем мама это делает – она хочет, чтобы он чувствовал ответственность за этого ребенка. Она наблюдает за ним, и я понимаю, что она злится на него, хоть и пытается сохранять спокойствие. Мужчины не умеют обращаться с детьми. Что тут поделать?

Когда они заканчивают мыть ребенка и укладывают его в кресло, она обращается к Жан-Люку:

– Почему на вас форма бошей?

– Это был единственный способ выбраться со станции.

– Как вы ее достали? – строго спрашивает мама.

– Я отнял пистолет у боша и заставил его отдать мне форму. У меня не было другого выбора.

– Вы его пристрелили?

– Ранил.

– Вам стоило его убить. Теперь вы оставили свидетеля. Они будут искать вас.

Мама меряет шагами комнату, глядя на него сверху вниз.

– Мой муж вернется сегодня днем. Он не должен узнать об этом.

Жан-Люк кивает.

– Если они ищут меня, они в первую очередь пойдут ко мне домой. Они не узнают, что я здесь.

– Откуда вы знаете, что за вам не следили?

Мама хмурит брови.

– Я проверил. Рядом со мной никого не было.

– Но им известно, что вы познакомились в госпитале с Шарлоттой. Им не понадобится много времени, чтобы установить между вами связь. Они могут прийти сюда совсем скоро.

Мама делает паузу.

– Вы должны уйти. И забрать ребенка с собой. Они уже наверняка знают, что вы забрали его, и будут искать вас. Мы не можем так рисковать. Мы уже и так втянули в это Мишлен.

Она продолжает ходить взад-вперед по гостиной.

– Она единственное звено, которое может нас выдать. Мне придется придумать что-то, но вы знаете, каковы люди. Она все расскажет.

Мама вздыхает.

– Не надо было ее просить. Я плохо соображала.

– Но мама, мы должны были его покормить. Он плакал. Ты ни в чем не виновата.

– Шарлотта, разве ты не видишь, как мы подставились?

– Простите. Мне не стоило сюда приходить. – Жан-Люк запускает руку в волосы.

Мама пожимает плечами в ответ на его извинения.

– Не знаю, как теперь замести следы.

Она наклоняется над креслом и смотрит на ребенка.

– Что вы собираетесь делать? – Она оборачивается на Жан-Люка. – У вас наверняка есть план.

Я знаю, что она хочет сказать, что прекрасно понимает – никакого плана нет.

– Мама, прошу тебя, мы должны ему помочь. Придумай что-нибудь.

Она хмурит брови. Я смотрю на ребенка, который по-прежнему спит так сладко и безмятежно, будто мы находимся в каком-то мирном месте.

– Ладно, – решительно произносит мама, смотря на Жан-Люка. – Я могу помочь. Но вы никогда не должны повторять то, что я вам сейчас скажу.

Глава 36
Шарлотта

Париж, 30 мая 1944 года


– Я не должна вам это рассказывать. – Она смотрит на Жан-Люка, сидя на диване рядом со мной. – Если кто-то об этом узнает, многие жизни подвергнутся опасности.

– Понимаю.

Жан-Люк сглатывает.

Мама смотрит на него, прищурив глаза.

– Да, но сможете ли вы быть достаточно сильным, чтобы ничего не рассказать, если вас вдруг поймают?

– Я лучше умру, чем подвергну кого-то другого опасности.

Он наклоняется вперед и кладет руки на колени.

– Хорошо. Слова храброго человека.

Мама делает паузу.

– Но никто не знает, как он себя поведет, пока это не случится.

Она повернулась ко мне.

– Мне придется взять на себя этот риск. Другого способа я не вижу.

Жан-Люк кивает.

– У меня есть дядя, его зовут Альберт. Он живет в Сибуре, это деревня рядом с Сен-Жан-де-Люз.

Она на минуту замолкает, потирая шею.

– Он там ведет активную деятельность. Уже помог нескольким людям сбежать через Пиренеи. Британским летчикам, которые возвращались так обратно в Англию, евреям.

Мама помогала другим людям бежать? Я смотрю на нее, не понимая, кем она является на самом деле. Мои глаза наполняются слезами стыда. Пытаюсь их сморгнуть и смотрю на нее по-новому.

– Возможно, он сможет вам помочь, – продолжает она. – Я дам вам его адрес, вам придется запомнить его наизусть. Никогда нигде его не записывайте.

Она сверлит Жан-Люка глазами.

– Вы готовы?

Он кивает.

Мама поднимает ребенка с кресла, колеблется несколько секунд, как будто не зная, что я с ним делать. Затем, тяжело вздохнув, она садится и кладет его на колени.

– 24, авеню де Л’Осеан.

– Мама, – перебиваю я. – Ты уже помогала людям раньше? Ты уже давала им этот адрес?

Она молча смотрит на меня несколько секунд, прежде чем ответить.

– Да, давала.

– Но… но почему ты мне не говорила?

– Шарлотта! – Ее голос становится строгим. – Ты должна понимать, что такие вещи не обсуждаются!

Я снова глупый ребенок, которому ничего не рассказывают. Часть меня злится на нее, а другая часть завистливо восхищается. Жаль, что я не знала раньше. Это бы все изменило.

– А папа… папа знает?

– Сейчас не время обсуждать это, Шарлотта. Нам нужно действовать быстро.

Теперь я эгоистичный ребенок, который настолько зациклен на себе, что не видит ничего вокруг.

Она снова обращается к Жан-Люку:

– Это будет опасный путь. Очень опасный. Я так понимаю, немецким вы не владеете?

– Нет.

– Значит, вам придется избавиться от этой формы. Могу сделать вам поддельное удостоверение личности. Мы можем подстричь вас и ваши брови, чтобы вы больше походили на фото. Я уже это делала. И я могу дать вам денег.

Она делает паузу.

– Вам придется взять ребенка с собой. Никто больше его не возьмет, а прятаться с ним было бы слишком опасно.

Она смотрит вниз на младенца, который мирно спит у нее на коленях.

– Не уверена, что он сможет это пережить.

Я знаю, о чем она думает, но не произношу ни слова.

– Вы должны будете сесть на поезд до Байонны, – продолжает она. – А оттуда пешком до Сибура. Это около сорока километров. На поезде будет труднее всего, но если вы не будете ни с кем говорить…

– Но разве людям не покажется странным, что мужчина в одиночку едет куда-то с ребенком? – снова вмешиваюсь я. – Это вызовет вопросы, и откуда он будет брать молоко?

Мне приходит в голову страшная мысль, что она просто хочет избавиться от него. Я больше ее не знаю, не знаю, на что она способна.

– Мы можем дать ему достаточно сцеженного молока для двух дней, а через два дня он уже будет в убежище.

Она снова смотрит на Жан-Люка.

– Вам надо будет как можно меньше контактировать с другими людьми.

– Но мама, – я пристально смотрю на нее, – это сумасшествие! Кто-нибудь остановит его. Я уверена.

– Шарлотта, – мягко произносит Жан-Люк, дотрагиваясь до моей руки. – Все будет в порядке. У меня будет фальшивое удостоверение личности.

– Нет! – Я встаю, когда мне в голову приходит решение.

Я делаю шаг навстречу маме, наклоняюсь, поднимаю ребенка с ее колен и прижимаю к себе. Он такой крошечный, такой легкий. Я поднимаю глаза над его головой, смотрю на маму и говорю спокойно и тихо, чтобы его не разбудить:

– Пара, которая едет с ребенком, вызовет куда меньше подозрений, чем одинокий мужчина с ребенком.

Глаза мамы на секунду озаряются блеском, она понимает – я права.

– Нет, Шарлотта! Нет! – Блеск превращается в яростный огонь.

Жан-Люк тоже встает.

– Ты очень храбрая, – шепчет он мне на ухо и кладет руку на мое плечо. Затем он поворачивается к маме.

– Я сделаю все, чтобы защитить ее.

– Защитить? – шипит мама. – Вы с ума сошли? Вы даже себя не можете защитить!

Он аккуратно забирает у меня ребенка и обращается к маме. Его голос звучит ровно и спокойно, будто он пытается задобрить дикое животное:

– Я знаю, вы не хотите потерять свою дочь. И да, это очень опасно. Но клянусь, я защищу ее и ребенка ценой собственной жизни.

– Она никуда не пойдет! – Взгляд мамы мечется от него ко мне и обратно.

Я делаю шаг к ней.

– Мама, пожалуйста. Подумай об этом. Мы можем притвориться тайными любовниками, которые сбежали, чтобы пожениться, потому что у них незаконнорожденный ребенок…

– Нет! – Она протягивает руку и сжимает мое плечо. – Может случиться что угодно. Мы можем никогда больше тебя не увидеть! – Она сглатывает. – Ты не можешь уйти!

Я смотрю на нее и понимаю, что она меня очень любит. Ну конечно же любит! Мое сердце наполняется чувством стыда и сожаления. Почему я раньше этого не видела?

Но я не могу остаться. Желание действовать, сделать что-то прожигает меня изнутри.

– Ты должна позволить мне сделать это. Мама, прошу.

– Ты не осознаешь всей опасности. Даже представить себе не можешь…

Ее голос дрожит, а затем затихает, будто она поняла, что уже меня потеряла.

– Я осознаю, насколько это опасно. Но все равно хочу это сделать. Я должна это сделать.

Глава 37
Шарлотта

Париж, 30 мая 1944 года


На вокзале Монпарнас царит хаос. Солдаты и жандармы повсюду, они останавливают людей, проверяют документы и выкрикивают приказы. Взрослые тревожно смотрят на платформы, с которых уходят поезда, а бледные, уставшие дети, которым впору начать плакать, молча стоят рядом. И каждую секунду кого-то разворачивают прямо у поезда.

– Полиция повсюду, Шарлотта!

Прекрасно осознавая этот факт, я крепче прижимаю к себе ребенка и смотрю по сторонам.

– Не оглядывайся. Просто веди себя естественно.

Жан-Люк так нервничает, что это меня пугает. Если он не успокоится, то привлечет к нам ненужное внимание. Я на мгновение останавливаюсь и смотрю в его испуганные глаза. Сердце бешено стучит в груди, а ладони потеют, но я напоминаю себе, кем мы притворяемся – любовниками, сбежавшими со своим незаконнорожденным ребенком. Как бы вели себя любовники?

Я встаю на цыпочки, обнимаю Жан-Люка за шею, ребенок оказывается между нами. Я притягиваю его к себе и поднимаю лицо, навстречу ему.

– Поцелуй меня, – шепчу я ему на ухо.

Сначала его губы напряженные и холодные, но, когда я их целую, то чувствую, как они становятся мягче – он отвечает на поцелуй. Шум вокруг нас отходит на второй план. Слышно, как вдали раздается свист, плачут дети и кричат люди, а мы стоим здесь лицом к лицу. На душе становится легче. Все будет хорошо. Я просто это знаю.

Жан-Люк отстраняется от меня.

– Пойдем. Нам нужна платформа пятнадцать.

Он берет меня за руку и тянет за собой. Вместе мы направляемся к военному, который проверяет билеты и документы, прежде чем пустить людей на платформу. Внимательно просмотрев документы Жан-Люка, он наклоняется к его ноге.

– Как вы получили ранение? – спрашивает он с немецким акцентом.

– Несчастный случай на работе, – говорит Жан-Люк, его лицо не выражает никаких эмоций, голос остается ровным.

Сзади нас скапливается народ, но солдат никуда не торопится. Он смотрит на удостоверение личности Жан-Люка, затем снова на него, затем снова на удостоверение. Неужели он видит какой-то подвох? Маме, конечно, пришлось стричь его в спешке, чтобы он походил на мужчину на фото.

– Мишель Севанн?

– Да, – Жан-Люку удается говорить твердо.

– Дата рождения?

– Пятое июля 1922 года.

Солдат поворачивается ко мне.

– В каких отношениях вы состоите с этим мужчиной?

– Я… Мы… Мы друзья.

– Друзья? Ваши документы, мадмуазель.

Я передаю ему документы.

– Это что, ребенок?

Он даже не открывает документы, но пристально смотрит на ребенка в моих руках.

– Да.

Он протягивает руку и поднимает покрывало своими длинными тонкими пальцами.

– А свидетельство о рождении у вас есть?

– Я… Мы… мы еще не успели его получить.

– Каждый ребенок должен быть зарегистрирован в течение трех дней от рождения.

Мои нервы напряжены настолько, что кажется, что они вот-вот лопнут. Я не знаю, что ответить.

Вдруг появляется полицейский и шепчет что-то на ухо солдату. Они начинают тревожно о чем-то переговариваться шепотом. Жан-Люк смотрит на меня. Я знаю, о чем он думает. Это наш шанс.

Он берет меня за руку, и мы бежим по платформе, не оглядываясь. Мы запрыгиваем в поезд через ближайшую дверь и оказываемся в пустом купе на восемь человек. Жан-Люк закрывает за нами дверь.

– Садись. Веди себя непринужденно.

Я сажусь около окна и кладу ребенка на колени. Жан-Люк садится рядом. Мое дыхание учащается, но моим легким все равно не хватает воздуха. У меня начинает кружиться голова.

Вдруг распахивается дверь. Внутрь заходит солдат.

– Сюда! – кричит он кому-то позади себя.

Я хватаю Жан-Люка за руку. Невозможно дышать. Я с ужасом наблюдаю за солдатом, который держит дверь.

В нее втискивается мужчина с огромной сумкой, за ним заходят женщина и три маленьких мальчика. Жан-Люк убирает свою руку от моей, я выдыхаю. Приподняв шляпу в знак приветствия, мужчина садится напротив нас, его жена – рядом с ним. Их дети дерутся за оставшиеся места возле родителей, в итоге самый маленький из них остается без места и растерянно смотрит на нас.

– Не глупи, Генри. Садись, – укоризненно говорит ему отец.

Мальчик молча садится напротив остальных членов семьи, рядом с Жан-Люком. Надув губы, он начинает ковырять царапину на своей коленке.

Все молчат. У всех есть свои тайны. Когда поезд начинает движение, двое старших мальчиков начинают кривляться, толкаться и тыкать друг в друга.

– Тсс, сидите тихо. Попробуйте поспать.

Их мать строго на них смотрит, но мальчики продолжают бить друг друга по коленям.

– Жорж, скажи им.

– Мальчики, сидите тихо. Постарайтесь отдохнуть, – произносит отец, почти не глядя на них.

– Папа, я хочу есть. Мы не позавтракали.

– А ну-ка тихо!

Мальчик отворачивается к окну. Я слежу за его взглядом, он направлен за серые здания, прямо на голубое небо. Господи, пожалуйста, молюсь я про себя. Господи, пожалуйста, помоги нам добраться до Байонны.

Неожиданно дверь в вагон открывается, и внутрь заходит усталого вида жандарм.

– Документы, – произносит он, глядя сначала на семью, потом на нас.

Мой пульс снова учащается.

Засунув руку во внутренний карман, Жан-Люк достает свои документы. Его руки не дрожат, а лицо сохраняет спокойный, дружелюбный вид. Я достаю свои документы дрожащими пальцами, ерзаю в своем кресле, но зато улыбаюсь своей самой милой улыбкой.

– Месье Севанн и Мадмуазель де ла Виль, путешествуют с ребенком. – Жандарм вскидывает бровь.

– Мы едем в Биарриц, чтобы пожениться! – выпаливает Жан-Люк.

Моя фальшивая улыбка становится еще шире.

Жандарм переводит взгляд с меня на Жан-Люка и обратно, его лицо хмурится еще сильнее.

– Вы что, не в курсе, что идет война?

– Это ради ребенка, – говорю я. – Мой отец убил бы меня, если бы я осталась. И ребенка.

Я чувствую, как из глаз у меня катятся слезы. Я знаю, что вся семья смотрит на меня в изумлении. Это добавило новых красок их путешествию.

В вагоне повисает тишина.

– Так ты сбежала! – Жандарм издает громкий грязный смешок. – Думаю, вам лучше пройти со мной, месье. Нам надо поговорить.

Жан-Люк хлопает меня по руке и тянется за сумкой.

– Конечно, месье.

Я смотрю, как он выходит из купе, а затем перевожу взгляд на отца семейства, который сидит напротив. Он отворачивается и смотрит в окно.

Господи, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я закусываю нижнюю губу, секунды превращаются в минуты.

Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем Жан-Люк возвращается и садится на место. Облегчение накрывает меня с ног до головы. Я снова могу дышать. Он наклоняется ко мне и шепчет мне на ухо:

– Он хотел денег. Решил, что знает нашу тайну, и хотел денег за молчание. Один секрет, чтобы сохранить другой.

Он дотрагивается до моего колена и смотрит мне в глаза.

– Ложь, которая наполовину правда, лучшая ложь.

Глава 38
Шарлотта

Юг, 30 мая 1944 года


Поезд наконец-то останавливается в Байонне, и мы молча выходим в темноту. Напротив станции высятся многоквартирные дома, но ставни на окнах закрыты, будто жильцы покинули свои квартиры, хотя они, скорее всего, просто спрятались внутри.

– Давай пойдем к реке. Центр города должен быть за мостом.

Жан-Люк берет меня за руку. Когда мы сворачиваем за угол, то видим пару жандармов, идущих к нам навстречу. Я резко останавливаюсь.

– Просто продолжай идти.

Он толкает меня локтем.

Мы поднимаемся по извилистой улице к собору, город становится оживленнее, несколько человек, сидящих на веранде кафе, оборачиваются на нас, но их лица остаются безучастными. Мы проходим собор, приближаясь к небольшому отелю прямо за первым поворотом.

– Давай попробуем этот.

Жан-Люк толкает дверь, она открывается с громким скрипом, пробуждая задремавшую пожилую женщину за стойкой. Она смотрит на нас слезящимися глазами.

– Мы бы хотели снять номер на одну ночь, пожалуйста.

Его голос звучит слишком высоко, и он откашливается.

– Документы, – требует она, вытянув костлявые пальцы.

Я достаю свои документы. Она вырывает их у меня из рук, как голодная кошка, затем достает крошечные очки из верхнего кармана блузки и внимательно изучает. Она возвращает их, не сказав ни слова, и тянется за документами Жан-Люка. Она морщит нос, пока их изучает, затем резко вскидывает голову, на ее губах играет хитрая улыбка.

– Не женаты! – заключает она визгливым голосом.

– Мы как раз собираемся пожениться.

Жан-Люк улыбается своей самой очаровательной улыбкой.

– Значит, вы желаете раздельные комнаты, верно?

– Как скажете. – Жан-Люк громко вздыхает, а я смущенно отвожу взгляд.

– Так и скажу. Сколько ночей?

– Только одну.

– Значит, две комнаты, одна ночь – это будет стоить пять с половиной франков, включая завтрак и ужин.

Жан-Люк лезет в карман и достает несколько монет. Ее глаза блестят, когда она их пересчитывает.

– Можем ли мы купить немного молока? – спрашиваю я.

– Молока? – На лбу женщины появляются глубокие морщины.

– Для ребенка.

– Ребенка?

Я похлопываю по свертку в моих руках. Она и правда самая настоящая старая слепая летучая мышь.

– Ребенок! Не женаты. И ребенок!

Я ожидаю, что она еще раз поднимет цену, но вместо этого она спрашивает:

– Что же вы сама его не кормите? Вы ведь знаете, как трудно достать молоко.

– Я болела. Не могу его кормить.

– Болела?

Я чувствую, как краснею.

– Да, довольно сильно. У меня была какая-то мерзкая инфекция.

Она отстраняется.

– Но не туберкулез?

– Нет, ничего такого.

Повисает неловкое молчание.

– Молоко стоит очень дорого. – Ее хриплый голос нарушает тишину.

– Мы знаем. – Жан-Люк снова ей улыбается. – Но это для ребенка, и мы готовы заплатить.

– Попробую достать вам немного. Дайте мне еще один франк, и я спрошу у племянника. Он фермер.

– Спасибо. Мы очень благодарны вам за помощь.

Жан-Люк достает монетку.

– Как зовут ребенка? – Она снимает очки и убирает их обратно в карман.

– С…, – начинаю я, но Жан-Люк быстро прерывает меня.

– Серж, – говорит он.

Я тут же замолкаю, оставляя имя Самюэль при себе. Я должна научиться соображать быстрее. Естественно, еврейское имя моментально бы нас выдало.

– Серж, – медленно повторяет женщина, будто пробуя имя на язык. – Хорошее имя.

Она выходит из-за стойки, медленно волоча ноги, и мы идем за ней вверх по лестнице. В конце темного коридора на втором этаже она останавливается и достает ключ, висящий на цепочке на ее запястье.

– Pour monsieur, – объявляет она, открывая дверь, за которой мы видим маленькую кровать, прижатую к окну.

– Merci, madame. – Жан-Люк заходит в комнату.

Она тут же следует за нами, поворачивается и смотрит на меня, прежде чем продолжить путь вдоль коридора до следующей двери.

– Et pour madame.

Она произносит слово madame с издевкой, но я высоко держу голову, когда осматриваюсь вокруг. Всю комнату занимает односпальная кровать.

– Для вас и для ребенка.

Я вхожу в комнату, по моей спине пробегают мурашки. Не сказав больше ни слова, она закрывает за мной дверь. Внезапно я чувствую себя очень одиноко. Бросаю взгляд на кровать, укрытую потрепанным темно-коричневым покрывалом, и ложусь на нее с ребенком в руках. Скрип старых металлических пружин заставляет меня подскочить, и я быстро встаю. Мягкий стук в дверь заставляет меня снова подпрыгнуть.

Это Жан-Люк.

– Он проснулся?

– Нет. – Я отстраняю сверток с ребенком от груди и смотрю на темные пряди гладких волос, закрывающих его лоб. – Как долго дети обычно спят?

– Я не уверен, но прошло уже двенадцать часов.

Жан-Люк протягивает руки, и я передаю ему малыша. Что же такого мама дала ему, что он так долго спит? Надеюсь, она знала, что делает. Я наблюдаю, как Жан-Люк кладет ребенка на кровать и разворачивает одеяло, оставляя его в одной серой шерстяной распашонке. Я смотрю на его коротенькие ножки, похожие на мрамор – сеть тонких вен просвечивает сквозь его практически прозрачную кожу. Его крошечные ступни обуты в вязаные ботиночки, его руки подняты к голове, он выглядит брошенным. Я игриво щекочу его пятку. Он такой теплый, но совсем неподвижный. Я наклоняюсь и мягко дую на его ресницы.

Ребенок даже не моргает.

– Он ведь в порядке, правда?

– Он дышит. Нужно, чтобы он проснулся. Прошло уже достаточно времени.

Жан-Люк берет крошечное тельце, прикладывает его к груди и похлопывает ребенка по спине. Он ходит туда-сюда по комнате, продолжая гладить малыша по спине, вверх-вниз.

– Самюэль, réveille-toi. Просыпайся, пожалуйста.

Я жду, затаив дыхание.

Он аккуратно отнимает его от груди и вытягивает его на руке.

– Принеси мокрое полотенце.

Я достаю одно из полотенец, которые для нас собрала мама, и бегу в туалет. Пока я мочу его в холодной воде, молюсь про себя: Пожалуйста, Господи, я никогда больше ни о чем не попрошу, только пусть он проснется. Пожалуйста, Господи.

Когда я возвращаюсь в комнату, Жан-Люк сидит на кровати мертвецки-бледный, ребенок лежит на его коленях. Он вытирает лицо Самюэля и задерживается на его веках. Все, что я слышу – тяжелое глубокое дыхание Жан-Люка.

У ребенка дергается носик. Затем движение становится более заметным – он морщит нос, его маленький лобик нахмуривается. Внезапно тишину нарушает пронзительный вопль.

Жан-Люк улыбается, чувствуя облегчение.

– Наверное, у него плохое настроение после долгого сна. Давай его покормим.

Я облегченно выдыхаю. Спасибо, Господи. Спасибо.

Готовлю бутылочку с остатками молока, которое мы взяли с собой, и передаю ее Жан-Люку, наблюдаю, как он садится на кровать и кладет соску в открытый рот ребенка.

– Тише, малыш. Вот он твой обед, тише.

Плач сменяется повторяющимися чмокающими звуками. Я тут же успокаиваюсь и сажусь на кровать. Почему я передала бутылочку Жан-Люку, если могла покормить Самюэля сама? Наверное, я еще не до конца освоилась.

Когда бутылочка пустеет, Жан-Люк откидывается на кровать, его голова упирается в изголовье, а ребенок лежит на нем, прижавшись щекой к груди. Руки неуклюже тянутся вперед, когда Самюэль пытается засунуть руки себе в рот.

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть.

– У меня есть детская кроватка, – раздается визжащий голос за дверью.

Я отвожу взгляд от ребенка и встаю, чтобы впустить старуху.

Но она открывает ее прежде, чем я успеваю дойти, в руках у нее маленькая деревянная кроватка.

– И ужин готов.

– Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны.

Я забираю у нее кроватку и закрываю дверь, пока она не успела войти в комнату и увидеть, что Жан-Люк сидит здесь.

– Она просто нас проверяет.

Он встает с кровати.

– Мы оставим его здесь и пойдем поесть. Все будет в порядке. Мы быстро.

– Оставим? Разве мы не можем взять его с собой? Я беспокоюсь.

– Мы же не хотим привлекать к себе внимание.

– Можно мне его подержать?

– Позже. Сначала мы должны поесть.

Жан-Люк кладет его в кроватку, но ребенок не выглядит ни капельки уставшим, он все еще увлечен попыткой запихнуть пальцы себе в рот.

– Кажется, он не наелся, – говорю я Жан-Люку. – Мне кажется неправильным оставлять его здесь одного. Пожалуйста, давай возьмем его с собой.

– Я не думаю, что это хорошая мысль, Шарлотта. Люди запомнят нас, если увидят ребенка.

– Самюэль… Серж, – шепчу я, наклоняясь над койкой, примеряя имена.

Он на секунду замирает, его движения замедляются, когда он смотрит на меня. Я нежно глажу его животик. Малыш тянется к моей руке, не отводя от меня глаз.

– Дай мне взять его на ручки.

– Позже. Нам надо идти, а то мы не успеем ничего съесть. Эта старая кошелка будет только рада убрать наш ужин. Пойдем. Мы быстро вернемся.


В качестве закуски на ужин им подают паштет из непонятного мяса. Собака? Кошка? Если повезет, он окажется кроличьим. Затем приносят большую порцию восхитительного горячего овощного рагу. Выращивать овощи здесь очевидно проще, чем в Париже. Три старухи сидят за круглым столом в углу, а две пожилые пары сгорбились над своими тарелками в самом центре комнаты. Я ем быстро, проглатывая еду большими кусками, потому что хочу быстрее вернуться к Самюэлю. Иногда дети умирают во сне, эта мысль приводит меня в ужас.

– Шарлотта, хватит беспокоиться. Я поднимусь наверх и проверю его.

Но прежде чем Жан-Люк успевает встать, заходит бош.

– Bonsoir, mesdames, messieurs.

В ответ раздается тихое мычание, и я краем глаза вижу, как он садится, повесив салфетку за ворот. Остальные постояльцы продолжают есть еще тише, чем до этого.

Старуха-администратор, которая, оказывается, еще выполняет функции официантки, заходит, еле волоча ноги. Увидев боша, она делает шаг назад, ее лицо бледнеет.

Я наблюдаю, как она пытается прийти в себя.

– Bonsoir, господин Шмидт. – Она приближается к нему, вытянув руку, на ее губах играет фальшивая улыбка, искажающая ее морщинистое лицо.

– Bonsoir, madame. А где же сегодня ваша чудесная дочь?

– Ей нездоровится. Боюсь, у нее обострился гастрит.

Я изо всех сил пытаюсь не смотреть в их сторону, все внутри меня сжимается.

– Очень жаль.

Даже не поворачиваясь, я чувствую, что бош откидывается на своем стуле и кладет свои ладони, похожие на лапы животного, на стол.

– Передавайте ей мои пожелания скорейшего выздоровления и скажите ей, что я надеюсь увидеть ее перед уходом.

Последние слова он произносит с нажимом, давая понять, что это приказ, а не просьба.

– Ей правда нездоровится. Вы ведь не хотели бы случайно заразиться.

– Я рискну. Скорее заражусь чем-нибудь от тухлого паштета, который вы здесь подаете.

– Давай уйдем, – шепчу я через стол Жан-Люку.

– А как же молоко? Оно нам скоро понадобится. Возвращайся в свою комнату. Я спрошу на кухне.

Бош громко прочищает горло, затем откусывает тост с громким хрустом. Не оборачиваясь, я выхожу из столовой и бегом поднимаюсь по лестнице, радуясь, что возвращаюсь в нашу тихую маленькую комнату.

Ребенок бормочет что-то в своей кроватке. Я беру его на руки, мягко укачиваю и напеваю песню, которую в детстве мне пела мама.


Dodo, l’enfant do L’enfant dormira bien vite Dodo,

l’enfant do L’enfant dormira bientôt.


Внезапно на меня волной накатывает тоска по дому. Я уже скучаю по маме: по тому, как она беспокоилась, где мы возьмем еду к следующему обеду, по ее постоянно хмурому лицу, по ее сдержанной, но сильной любви к семье.

Через несколько минут в комнату входит Жан-Люк.

– Я взял молоко, все в порядке.

– А что бош? Он говорил с тобой?

– Нет. Ему не до нас. Он приходит сюда из-за девчонки.

– Бедная девочка.

Я не могу представить себе, какого это – быть с кем-то, кого ты ненавидишь, прикасаться к нему, целовать его. Я вздрагиваю от этой мысли, но меня беспокоит другое.

– Кажется, малыш снова голоден.

– Не может быть. Он ел только час назад. Попробуй положить свой палец ему в рот.

Я осторожно кладу мизинец ему в рот и удивляюсь силе, с которой ребенок начинает его сосать. Я меняю положение на кровати: сажусь и кладу его себе на колени. У меня внутри все сжимается – так я хочу защитить этого ребенка.

– Жан-Люк, все ведь будет в порядке, правда?

– Правда. Это лучшее, что я когда-либо делал в жизни.

Он наклоняется над ребенком и целует его в макушку. Затем он смотрит на меня.

– Шарлотта, спасибо тебе за все.

Он нежно целует меня в губы.

– Но что с его родителями? Как ты думаешь, что будет с ними?

Мне становится стыдно за то, что я так счастлива, пока настоящих родителей Самюэля высылают черт знает куда.

– Им будет очень плохо, но им хотя бы не придется наблюдать, как их ребенок проходит через все те ужасы, которые ожидают их. Теперь это наша задача – позаботиться о нем.

Жан-Люк аккуратно забирает у меня малыша, кладет в кроватку, затем возвращается на кровать и усаживается рядом со мной, прислонившись спиной к изголовью. Поворачивается ко мне лицом, улыбаясь, как обычно, лишь одной стороной рта. Я улыбаюсь ему в ответ, меня наполняют тепло и спокойствие. Кажется, будто мы семья. Конечно, я знаю, что мы не настоящая семья, а Самюэль не наш ребенок, но все же позволяю себе отдаться этой фантазии, потому что на душе так хорошо. Мне хочется позаботиться о них обоих, защитить их, окутать теплом и любовью. Я бросаю взгляд на кроватку в углу комнаты, из которой доносится лепетание младенца.

– Шарлотта, я серьезно.

Жан-Люк наматывает прядь моих волос на палец.

– Это лучшее, что я сделал в жизни. Я бы не справился без тебя. Ну, может, и справился бы, но все было бы по-другому.

Он целует меня в щеку.

– Я знал, что внутри ты такая. Дикая.

Не уверена, что я дикая, и на мгновение я начинаю переживать, что он считает меня более смелой, чем я есть на самом деле. Что же будет теперь, думаю я. Меня наполняют радость и трепет, пульс громко стучит у меня в ушах. Я хочу сказать что-то, но слова застревают у меня в горле.

– Думаю, нам стоит поспать.

Он целует меня в лоб.

– Завтра нас ждет длинный день. Я возьму ребенка к себе, ночью он может захотеть поесть.

Он кладет бутылочку себе в карман, поднимая ребенка одной рукой, а кроватку – другой.

Глава 39
Шарлотта

Юг, 31 мая 1944 года


На следующее утро мы завтракаем в столовой; перед нами корзинка черствого хлеба и миска с коричневой жидкостью. Видимо, джем и кофе здесь в дефиците, как и в Париже. Мы быстро едим, а затем отправляемся в Сен-Жан-де-Люз. Сперва мы должны добраться до Биаррица, он всего в восьми километрах отсюда. Оттуда мы могли бы выйти на прибрежную дорогу, но немцы перекрыли ее, возведя там «Атлантическую стену». Теперь нам придется пробираться по полям и фермерским угодьям, которые простираются за побережьем.

Когда мы пересекаем открытую местность, то старательно высматриваем нацистские отряды, но по пути встречаем лишь старуху, которая собирает дрова. Крупные капли росы свисают с длинных листьев травы, и наша обувь намокает, пока мы идем по полям, брошенным на произвол судьбы. Мы идем молча, слышны только звуки наших шагов, наше дыхание и отрывистое пение птиц. Жан-Люк несет Самюэля в перевязке, которую он соорудил из длинной наволочки, обмотанной вокруг его груди.

Спустя всего несколько часов мы доходим до Биаррица. Я смотрю на океан, простирающийся до самого горизонта, затем слева замечаю горную цепь.

– Смотри, – Жан-Люк указывает на самую высокую гору. – Это Испания.

– Ого, уже Испания! Кажется, что это недалеко.

Трудно оценить реальную высоту этих гор, над вершинами нависли облака, солнце пронизывает их яркими лучами, освещая зеленые пятна, окрашивая их в цвет лайма.

Я слышу, как к нам на большой скорости приближается машина.

– Ложись! – Жан-Люк приседает в высокой траве.

Мое сердце бешено стучит, пока я ничком лежу на земле.

– Все в порядке. Она уехала.

Звук мотора затихает.

– Впереди деревья, будет безопаснее укрыться там.

Я поднимаюсь, в ушах у меня стучит. До наступления темноты нам предстоит пройти еще пятнадцать километров, но мои туфли больно натирают пятки. Я проклинаю себя за то, что взяла с собой не разношенную обувь. Туфли на плоской подошве, и выглядели они надежно, а вся моя остальная обувь была слишком ветхой и неподходящей для походов на большие расстояния. Хочу остановиться и снять их, но боюсь. Я чувствую, что мои пятки стали влажными.

Жан-Люк идет впереди, пока мы не заходим туда, откуда нас не видно с дороги. Тут он берет меня за руку. Я пытаюсь улыбнуться, но вместо этого только морщусь. Пытаюсь идти дальше, но спустя полчаса боль становится невыносимой. Больше нет сил терпеть, и я останавливаюсь.

– Можем остановиться на минутку?

Он оборачивается и хмурится.

– У нас впереди еще долгий путь. Ты не можешь потерпеть еще часик?

Я борюсь с растущим чувством жалости к себе.

– Нет, – шепчу я. – Кажется, я натерла мозоль.

– Ладно, давай сделаем небольшой перерыв. Я снова покормлю Самюэля, пока он не спит.

Он снимает свой рюкзак, развязывает наволочку и садится, прислонившись к дереву, удерживая ребенка на коленях.

– Это ребенок или просто запахи деревни?

Я морщусь.

Жан-Люк наклоняется над ним и принюхивается, в этот момент младенец хватает его за волосы. Я наблюдаю, как Жан-Люк пытается выбраться. Затем он расстегивает хлопковый подгузник, вытирает им размазанные какашки и бросает в сторону. Потом он достает чистый подгузник из рюкзака. В это время я с замиранием сердца развязываю шнурки. Как только я снимаю первую туфлю, то замечаю багровое кровавое пятно на ее задней части.

Жан-Люк смотрит на мои ноги.

– Шарлотта, твои ступни! У тебя есть другая пара обуви?

Я качаю головой, мои глаза наполняются слезами. Какая же я идиотка!

– Вот, – он протягивает мне носовой платок. – Обвяжи его вокруг щиколотки. Дай мне свои туфли.

Я аккуратно снимаю первый носок и рассматриваю свою пятку. Кожа стерта, на ее месте огромное кровавое пятно. Теперь, когда я сняла орудие пытки, то уже не чувствую боли и думаю, не лучше ли будет пойти босиком.

Жан-Люк разминает кожу указательным и большим пальцами, ребенок лежит у него на коленях.

– Мы сделаем подушечку из носового платка. Надо было сказать, мы могли бы остановиться раньше.

Он возвращает мне туфли. Я решаю не обувать их, пока мы не решим вставать. Я знаю, что будет больно, даже если положить туда платок.

– Я покормлю Самюэля.

Он ищет в рюкзаке фляжку с молоком, чтобы перелить его в бутылочку.

– Можно я покормлю его в этот раз?

– Конечно. Извини. Я не хотел брать все на себя. Просто чувствую себя в ответе за него.

Он отдает мне ребенка и бутылочку.

Я переворачиваю ее, несколько капель падает на щеку малыша. Он начинает ерзать из стороны в сторону, и сложно заставить его взять в рот соску. Еще несколько капель падает ему на лицо.

– Это ведь коровье молоко?

– Да, другого нет.

– Мама сказала, что, будет сложно заставить его пить коровье молоко. Может, лучше подождать до следующей остановки?

– Не знаю. Хотя ждать, пока он проголодается, не лучшая идея. И прошло уже три часа. Попробуй держать его повыше, может, так ему будет легче глотать.

Последовав его совету, меняю положение и аккуратно засовываю соску в рот Самюэля. Он делает несколько глотков, но потом отворачивается так, будто молоко пришлось ему не по вкусу.

– Мне кажется, когда он проголодается, ему понравится.

Я глажу ребенка по щеке и даю ему свой палец. Маленький рот Самюэля крепко его сжимает.

– Мы могли бы сделать еще одну остановку через какое-то время.

– Да. Еще одну, тогда мы все сможем перекусить.

Жан-Люк снова кладет ребенка в перевязку. На этот раз Самюэль не такой сговорчивый: он извивается и стонет, пока Жан-Люк завязывает узел вокруг него.

– Ну же, малыш, – уговаривает Жан-Люк. – Впереди у нас длинный путь.

Я пытаюсь засунуть ноги обратно в жесткие кожаные туфли, пока Жан-Люк прячет грязный подгузник под камень.

Пока мы пробираемся дальше, стоны Самюэля превращаются в плач. Я и сама хочу заплакать – каждый шаг заставляет меня морщиться от боли. На меня накатывает паника, когда я пытаюсь осмыслить масштабы совершенного мной поступка. «Импульсивная» – слово, которым папа всегда характеризовал мой характер и был прав. Такая и есть. Но еще я храбрая. Глубоко внутри я знаю, что мы делаем правильную вещь. Вместе с Жан-Люком мы спасем этого ребенка, и это самое главное.

Как я жалею, что надела эти чертовы туфли.

– Жан-Люк, давай остановимся и приведем все в порядок.

Его глаза округляются от удивления.

– Мы в пути только несколько минут, Самюэль успокоится, когда мы продолжим идти.

Кивнув, я проглатываю подступающие к горлу слезы и наклоняюсь, чтобы снять туфли.

– Шарлотта, что ты делаешь?

Он останавливается, ребенок плачет еще сильнее.

– Буду идти в носках. Продолжай идти.

Земля на ощупь мягкая и пружинистая, я чувствую облегчение, когда туфли перестают впиваться мне в кожу. Только какой-нибудь камешек или палка время от времени впиваются в мои мягкие ступни. Плач ребенка постепенно стихает, он засыпает. Какое-то время мы идем в мирной тишине, и мое настроение начинает улучшаться. Все будет в порядке, думаю я, хотя есть пару вещей, в которых я не уверена.

– Жан-Люк, мы должны называть его Самюэль или Серж?

– Что?

– Самюэль действительно звучит по-еврейски.

Даже просто произносить вслух слово «еврейский» кажется преступлением, и я виновато смотрю на него. Он медлит с ответом и смотрит на меня.

– Но это имя дала ему его мать. Мы не можем использовать его сейчас, но как только мы выберемся из Франции, сможем.

– Оно мне нравится.

– И мне. Хорошее, основательное имя. Как твои ноги?

– Без туфель им намного лучше.

– Мы найдем тебе какую-нибудь обувь, когда перейдем через Пиренеи.

Он берет меня за руку, подносит ее к губам и мягко целует.

– Я так рад, что ты со мной, Шарлотта. Никогда не забуду эти дни с тобой. Ты такая храбрая, ты даже не осознаешь этого.

– Ну, это ведь не совсем храбрость, да? Я просто не очень хорошо умею оценивать риски.

Я улыбаюсь, показывая, что говорю это в шутку, хотя глубоко внутри задумываюсь: а не правда ли это?

– Да, ты немного взвинчена. Я замечаю это каждый раз, когда хрустит какая-нибудь ветка под ногами. Ты подпрыгиваешь.

– Неправда!

– Правда! – смеётся он. – Но это доказывает, что ты храбрая. Тебе страшно, но ты продолжаешь идти вперед.

Я улыбаюсь и с радостью позволяю ему остаться при своем мнении.

Спустя пару часов мы находим укромное местечко под большим дубом. Самюэль начинает стонать, он явно голоден. Я беру его на руки и наклоняю бутылочку, поднося ее ко рту. Он начинает пить, но затем отталкивает ее и громко плачет, хотя его рот заполнен молоком.

– Оно ему не нравится.

– Дай мне попробовать.

Жан-Люк вытягивает руки, и я неохотно передаю ему малыша. Плач становится громче, но, прежде чем дать ему бутылочку, он качает Самюэля на руках, целует его. Кажется, это его успокаивает. Я завороженно смотрю, как Жан-Люк выдавливает капельки молока на палец, прежде чем дать ему бутылочку, и аккуратно вводит соску в его открытый рот. Откуда он знает, как это делать?

– У тебя есть братья или сестры? Кажется, ты умеешь кормить детей.

– Нет, – улыбается он. – Наверное, это инстинкты.

Я чувствую укол ревности и тревоги внутри себя. Мне никогда прежде не приходилось держать ребенка в руках. И дело не в том, что мне это было не интересно, просто я не знала людей с маленькими детьми. Была только Мишлен Дешам с верхних этажей, но я всегда видела ее детей только издалека.

Когда Самюэль допивает все содержимое бутылочки, Жан-Люк кладет его на плечо и поглаживает его спину. Вдруг громкая отрыжка заставляет меня подпрыгнуть на месте. Мы оба смеемся.

– Тогда откуда ты знаешь, как это все делается? – спрашиваю я. – Я сама ни за что бы не додумалась.

– Моя мама присматривала за соседским ребенком, и я помню, как она терпеливо ждала отрыжки после того, как кормила ее. Обычно ждать приходилось дольше.

Он кладет Самюэля на траву, малыш дергает ножками. Затем Жан-Люк достает хлеб, купленный поутру, и сухую сосиску, которую мы везли всю дорогу из Парижа, и нарезает ее складным ножом. Она жесткая и резиновая на вкус, но я с аппетитом ем ее, закусывая большим куском сливочного сыра.

Я чувствую, как меня клонит в сон, и растягиваюсь на траве, прикрыв глаза. Жан-Люк аккуратно кладет голову мне на живот.

– Идеально, – шепчет он. – Спрятались от времени. Мы бежим, чтобы спасти свои жизнь, но лежим здесь на траве, как будто у нас пикник.

Я понимаю, о чем он говорит. Я чувствую себя в безопасности рядом с ним и Самюэлем, будто мир со своими проблемами решил оставить нас в покое. Это ложное чувство безопасности, говорю я себе, и мы не должны задерживаться надолго, еще только на несколько минут. Глажу пальцами его волосы и задаюсь вопросом, как это на меня свалилось столько счастья. Я рада и удивлена тому, как можно получить все, о чем мечтал. Нужно просто хотеть этого больше всего на свете – и быть готовым пожертвовать всем. И я понимаю, что так и сделала. Оставила свою семью и друзей. Мой папа, наверное, никогда со мной не заговорит снова, а моя мама – трудно сказать. Она знала, что не может остановить меня, поэтому помогла, но я видела, как она злится из-за того, что я поставила ее перед таким трудным выбором. Не было никаких душещипательных прощаний, только практические вопросы, хотя с ней так было всегда.

– Шарлотта, – Жан-Люк мягко произносит мое имя, прерывая поток мыслей в моей голове, и поворачивается ко мне. – Ведь нет никаких правил, правда?

Моя рука медленно чертит линию вдоль его носа.

– О чем ты?

– Я говорю, что мы сами придумываем правила. Мы не следуем по пути, который был уготован нам. Мы сами выбрали свое будущее.

– Сами придумываем правила? Да, но я думаю, нам все равно нужны принципы, которым мы могли бы следовать.

– Принципы? Это какие, например? Мой единственный принцип – не позволять принципам мешать мне жить.

Мои пальцы задерживаются у него на лбу. Я не уверена, что до конца понимаю, к чему он ведет.

– Но нам все-равно нужно что-то, что-то сильнее нас. Ценности, которые передаются из поколения в поколение, разве нет?

Он берет мой палец, подносит к своим губам и целует его.

– Ты говоришь о религии?

– Неужели ты действительно веришь в Бога? После… после всего?

– Теперь верю. – У меня вырывается легкий смешок. – Да, верю.

Я убираю палец с его губ.

– Я молилась однажды кое о чем, и Бог услышал.

– Он ответил на твою мольбу?

– Да.

– О чем ты просила?

– Я не могу тебе сказать. Это касается только меня и Бога.

– Ты заставляешь меня ревновать.

– Не говори так. Звучит как богохульство.

– Прости. Но мне интересно, о чем ты просила. Ты просила, чтобы красивый мужчина украл тебя?

Я слегка хлопаю его по щеке.

– Ну, тогда бы я все еще ждала его, разве нет?

Он смеется легким, заливистым смехом, который заставляет мое сердце биться чаще.

– Вот бы этот момент никогда не заканчивался.

Я целую его.

Глава 40
Жан-Люк

Юг, 31 мая 1944 года


Когда мы наконец доходим до Сен-Жан-де-Люз, солнце уже прячется за низкими облаками, утопая в розовом сиянии; волны разбиваются о берег, их шум ритмичен, как музыка. Высокие богато украшенные дома стоят вдоль улицы напротив пляжа, небольшие мостики тянутся через дорогу, соединяя парадные двери с набережной. Все это выглядит так живописно, что мысли Жан-Люка начинают путаться, он представляет себе пляжный отдых: играть на песке, греться на солнце в тишине и безопасности. Он трясет головой, крепко зажмуривает глаза и спрашивает себя, станет ли когда-то такая мечта частью его жизни.

Им нужно отправиться к небольшой деревушке прямо за рекой – Сибур. Они сразу находят мост, но сам Сибур представляет собой лабиринт из узких, запутанных улочек. Им приходится долго блуждать, ходить кругами. Но на пути им не попадается ни одного солдата, а на улицах стоит зловещая тишина, и Жан-Люку начинает казаться, что за ними кто-то следит через щели в стенах.

– Скоро начнется комендантский час. – Голос Шарлотты звучит неестественно высоко. Она надевает туфли, и Жан-Люк видит, сколько боли приносит ей каждый шаг, но она не произносит ни звука.

Завернув за ближайший угол, он тут же узнает название улицы – авеню де Л’Осеан. Самюэль хнычет и ерзает у него на груди. Он тихо стучит в дверь дома номер 24, но в доме тихо. На этот раз он с силой стучит костяшками по дереву и наклоняется вперед, чтобы расслышать хоть какое-то движение.

– Oui? – Дверь приоткрывается, но остается запертой на цепочку.

Жан-Люк делает шаг назад и дает Шарлотте подойти к двери.

– Мы пришли по поводу куриц. Одна из них заболела, – шепчет она. Это секретный код, которым поделилась с ней мама.

Жан-Люк с замиранием сердца слушает, как скользит дверная цепочка, дверь открывается. Они быстро заходят внутрь, пока женщина осматривает улицу, прежде чем войти вслед за ними.

Запах вареного кабачка наполняет длинный темный коридор. Самюэль прижимается к груди Жан-Люка и тихонько всхлипывает.

Женщина пристально осматривает их, затем отходит, пожимает плечами и пропускает их внутрь.

– Что у нас здесь? – Мужчина внимательно разглядывает их своими темно-синими глазами, посаженным на квадратном, усеянном морщинами лице.

– Я Шарлотта де ла Виль, вы, наверное, мой двоюродный дедушка Альберт.

Она наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку, но он отстраняется.

– Quoi? – Он собирается произнести что-то еще, но его слова тонут в приступе кашля. Женщина хлопает ему по спине.

– Ничего, ничего! – Он отталкивает ее руку.

Когда кашель проходит, он переводит взгляд с Шарлотты на Жан-Люка и обратно, но не говорит ни слова, атмосфера в комнате остается напряженной.

– Alors? – наконец произносит он.

– Моя бабушка – ваша сестра. Моя мама сказала нам прийти сюда.

Вдруг он хватает Шарлотту за подбородок, начинает вертеть его из стороны в сторону, придерживая большим пальцем. Жан-Люк видит, как она напрягается, и начинает беспокоиться, что они пришли не к тому человеку, не по тому адресу.

Так же внезапно он отпускает ее.

– Да, я эти глаза узнаю из тысячи. Ты очень на нее похожа. У тебя есть ее личные вещи?

– Чьи?

– Твоей бабушки. Моей сестры.

– Нет.

Шарлотта хмурится.

Какое-то время они стоят и ждут, запах кабачка становится все сильнее. Затем Шарлотта откашливается.

– Она подарила мне брошь… На мой восемнадцатый день рождения.

– Покажи мне.

Альберт почесывает бороду и щурит глаза, изучая ее.

Трясущимися руками она расстегивает пуговицы на пальто и снимает брошь, приколотую к блузке.

Он берет ее в свои грубые мозолистые руки и ощупывает пальцами гладкую поверхность зеленого камня.

– Я помню ее. Кто ей подарил эту брошь?

– Ее отец, когда ей исполнился двадцать один год.

Какое-то время они стоят молча, пока он вертит в руках брошь. Затем он кладет ее в раскрытую ладонь Шарлотты и аккуратно сжимает ее пальцы вокруг броши.

– Смотри не потеряй.

Альберт замолкает, на его губах вдруг появляется легкая улыбка. Он внезапно хватает Шарлотту за плечи, прижимает к себе и громко целует – дважды в каждую щеку. Когда он отпускает ее, то поворачивается к Жан-Люку:

– А это у нас кто?

Жан-Люк протягивает руку.

– Жан-Люк Бошам, очень рад знакомству с вами, месье.

Альберта снова прищуривается, осматривая Жан-Люка с ног до головы.

– Я предпочитаю сначала познакомиться с человеком, а потом уже жать ему руку, – заявляет он хриплым голосом.

Жан-Люк опускает руку. Будто почувствовав, что их отвергли. Самюэль начинает не просто всхлипывать, а громко плакать. Наклонившись вперед, Жан-Люк развязывает ткань, достает Самюэля и поднимает его.

– А это Самюэль.

– Твой сын?

– Нет, – быстро отвечает Шарлотта.

Альберт меняется в лице, его глаза смотрят более дружелюбно.

– Пойдемте-ка присядем.

Они медленно плетутся по темному коридору на кухню. Альберт садится в конце длинного обеденного стола, как король, наблюдающий за своими придворными. Жан-Люк замечает на поверхности стола следы от горячей посуды и затушенных сигарет. Он передает ребенка Шарлотте и залезает в рюкзак за фляжкой. Когда он ее встряхивает, звук капель молока, которые разлетаются вокруг, будто бы эхом раздается по комнате.

– У вас есть молоко?

– Мы можем достать немного. – Альберт поворачивается к женщине. – Мари, сходи и спроси у Пьерра.

Она молча выходит из кухни.

Жан-Люк наполняет бутылочку остатками молока и передает ее Шарлотте. Той приходится повозиться с ней какое-то время, прежде чем Самюэль ее берет. Жан-Люк замирает, ожидая, пока ребенок начнет пить.

– Сколько ему? – хмуро спрашивает Альберт – Он выглядит совсем крошечным.

Жан-Люк пожимает плечами.

– Мы не до конца уверены. Должно быть, всего пара недель.

– Вы проделали весь путь из Парижа с младенцем на руках, и это даже не ваш ребенок?

Никто не отвечает, затем Шарлотта прерывает молчание:

– Он очень хороший. И нам повезло, что нас не задержали.

Жан-Люк слышит гордость в ее голосе.

– Итак? – Альберт вскидывает одну бровь. – Зачем вы пришли сюда? Чего вы хотите от меня?

– Мы надеемся на вашу помощь. – Шарлотта смотрит ему в глаза. – Мама сказала, что вы помогали людям сбежать в Испанию.

Альберт чешет бороду и смотрит то на Шарлотту, то на Жан-Люка.

– Но зачем вам сбегать? Что вы натворили? Жан-Люк что, еврей?

– Нет, – говорит Шарлотта.

Жан-Люк продолжает за нее:

– Я работник железной дороги. Работал в Бобиньи – на станции Дранси.

– Вот оно что. – Густые брови Альберта хмурятся, на его лбу выступают глубокие морщины.

– Я знал, что надо выбираться оттуда. Просто ждал подходящего момента. Сначала я попытался вывезти из строя рельсы, но из-за этого попал в больницу. А потом однажды утром, когда один из поездов должен был уехать, женщина попросила меня забрать ее ребенка… и спасти его.

– Этого ребенка?

– Да.

– Значит, это правда. Они увозят евреев через Дранси.

– Да, тысячами.

– Я слышал. Но куда они их везут?

– Не знаю наверняка, но думаю, что куда-то далеко на Восток. Они меняют машинистов на границе. Только боши знают, куда они действительно направляются.

Морщины на лбу Альберта становятся еще глубже.

– Только боши. Ублюдки!

Шарлотта встает. Жан-Люк видит, что она пытается успокоить Самюэля, который громко плачет. Они оборачиваются на Марию, когда та возвращается на кухню с металлическим молочником.

– Это стоило мне двух пачек сигарет «Житан».

– У нас есть сигареты.

Жан-Люк засовывает руку в нагрудный карман и достает оттуда пару смятых пачек. Он толкает их по столу вперед.

– Итак, – Альберт закуривает, – эта женщина попросила вас взять ее ребенка?

Он протягивает открытую пачку Жан-Люку.

– Да. – Жан-Люк трясет головой, отказываясь от предложенной сигареты, – Она умоляла меня. Она знала, что случится, если она возьмет его с собой в поезд.

– Но почему вы не отдали его кому-то другому?

– У нас никого не было. И… мы торопились уехать из Парижа. Мне нужна была форма бошей, чтобы выбраться со станции, вы же понимаете.

Альберт кивает, легкая улыбка играет у него на губах.

– Мне пришлось подстрелить боша, чтобы получить ее. Я знал, что они будут меня искать, а мне негде было оставить ребенка, чтобы он был в безопасности.

Он замолкает на мгновение.

– Я пошел домой к Шарлотте. Я не знал, куда еще мне идти, и мама Шарлотты помогла нам. Рассказала про вас и дала нам денег.

– Она знала? – Альберт кашляет, и его тяжелый кашель выдает в нем курильщика со стажем, чья мокрота скапливалась в легких годами.

Мари встает и хлопает его по спине.

– Я же говорю тебе, что пора прекращать курить.

– Ты бы лишила меня всех удовольствий, если бы могла, да, женщина?

Она громко цокает, но продолжает гладить его по спине.

– Я удивлен, что твоя мать позволила своей единственной дочери вот так уйти. Она знает, что это очень опасно.

– Она не могла меня остановить, – Шарлотта говорит это, высоко подняв подбородок.

– Слава богу, у меня нет дочерей. – Он смеется гортанным смехом. – Я всегда говорил, что от дочерей одни неприятности. Вы уже думали, куда отправитесь, когда доберетесь до Испании?

– В Америку. – Жан-Люк смотрит на Шарлотту. – Страну свободы.

– Неплохая идея. Во Франции будет сущий ад еще несколько лет. Когда эта чертова война закончится, нас всех ждет расплата. Могу только представлять, как это будет омерзительно.

Альберт рассматривает молодую пару, будто бы просчитывая их шансы. Наконец он произносит:

– Будет трудно сделать это с ребенком. Les passeurs не любят детей.

Шарлотта смотрит в глаза Жан-Люку.

– Дети непредсказуемы. Они плачут. Это может стоить жизней.

Альберт стряхивает пепел в большую металлическую пепельницу.

– Это рискованно. Если он закричит, вас могут раскрыть. А проводникам не хочется убивать детей. Но иногда это единственный выход. Пожертвовать одной жизнью, чтобы спасти все остальные.

Он смотрит на Шарлотту слезящимися глазами.

– Никто не хочет убивать ребенка.

– Кроме нацистов, – вставляет Мари, в ее голосе слышится презрение.

– Но… но мы не можем просто оставить его.

Шарлотта сглатывает, ее взгляд мечется от Мари к Альберту.

– Должен быть какой-то выход, – говорит Жан-Люк. – Мы могли бы дать ему что-то, чтобы он спал. Это сработало с поездом.

– Возможно. – Альберт снова почесывает бороду. – Возможно. Но у вас больше шансов перейти через Пиренеи без него. Мы могли бы найти семью, которая взяла бы его…

– Он обрезан?

– Нет, – быстро отвечает Жан-Люк.

– Так даже проще, – говорит Альберт.

– Мы не оставим его. – Голос Шарлотты звучит громко и ясно.

Жан-Люк удивлен ее твердостью, но он ждет, взвешивает все варианты.

– Что ж, – Альберт делает длинную затяжку, медленно выдыхает, наслаждаясь сигаретой, – я вас предупредил. Будет трудно найти passeur. Возможно, только Флорентино согласится сделать это.

– Он чудесный малыш. Он почти не плачет. И все время спит, – поспешно произносит Шарлотта.

Жан-Люк смотрит на Альберта.

– Вы знаете кого-то, с кем мы можем его оставить?

– Не сейчас. Посмотрим. Но могу сказать вам одно. Эти ублюдки боши чертовски упертые. Я уже видел, как они забирают детей, детей без родителей, плачущих и кричащих. Они охотятся за всеми без исключения евреями во Франции, независимо от их возраста.

– Нет!

Все оборачиваются на Шарлотту.

– Я сказала нет, – повторяет она. – Мы не оставим его здесь.

Альберт хмурится еще сильнее.

– Переходить через Пиренеи и так очень тяжело. Не всем это удается. Особенно с ребенком.

– Мы не оставим его! – Шарлотта повышает голос.

Жан-Люк видит, как на ее глазах выступают слезы и как она проглатывает комок в горле. Он понимает, что она чувствует, он заметил, как девушка с каждым днем все больше сближается с ребенком, но он практичнее ее… Он тщательно взвесит все риски, прежде чем принять решение. Но получится ли это? Он берет ребенка на руки, еще не успев найти разумное решение. Какое-то время он спрашивает себя – разве лучшие решения принимаются не сердцем? Сердцем он чувствует любовь к Самюэлю, потребность защитить его, довести дело до конца, наплевав на риски.

– Мы берем его с собой. Мы справимся. Я знаю, что мы сможем.

Его сердце бешено бьется в груди, он смотрит на Шарлотту.

Глава 41
Шарлотта

Юг, 31 мая 1944 года


– Я постелила вам здесь, – произносит Мари, когда мы следуем за ней вверх по лестнице, Самюэль все еще спит на моих руках. Оглядываю комнату, рассматриваю двуспальную кровать, размышляя, приготовлена ли она для меня и Самюэля, или для меня и Жан-Люка, или для нас троих.

– У нас есть только эта комната, – она будто читает мои мысли. – Поэтому вам троим придется как-нибудь разместиться здесь.

– Все в порядке. Спасибо вам. Самюэль может спать с нами.

Жан-Люк улыбается ей.

Мари только хмыкает в ответ.

– Как вам будет угодно.

– Ну, тогда, – продолжает она, – оставлю вас, чтобы вы могли устроиться. Доброй ночи.

– Доброй ночи. Спасибо за все. Вы очень добры.

Не произнеся ни слова, она удаляется, оставляя нас в комнате одних.

Мои руки начинают ныть под весом Самюэля, и я кладу его на кровать. Он тут же засыпает, не издав ни звука.

Жан-Люк берет подушку и бросает на пол.

– Может быть лучше, чтобы он спал здесь. Не хочу раздавить его во сне.

Он поднимает Самюэля и аккуратно кладет на подушку, потом укрывает своим пальто. Я наблюдаю, как Жан-Люк нежно целует его в лобик. Повернувшись ко мне, он шепчет:

– Мы должны попытаться немного поспать. Он скорее всего проснется через пару часов.

Я киваю и сажусь на кровать, думая о том, что будет дальше. Мое сердце беспокойно стучит, и я не могу точно сказать – от восторга или от тревоги.

Повернувшись спиной ко мне, он расстегивает ремень и позволяет штанам упасть на пол, затем наклоняется и снимает их вместе с носками. Он остается в одной рубашке, и я наблюдаю за тем, как он расстегивает ее и снимает. У него широкие квадратные плечи, а спина образует правильный треугольник. Я подавляю в себе желание встать и провести рукой вдоль его спины.

Вдруг он оборачивается.

– Хочешь, чтобы я выключил свет?

– Если хочешь.

Он щелкает выключателем на стене, и все погружается в темноту. Залезает в кровать, я тоже раздеваюсь и остаюсь, как и он, в одном нижнем белье. Все это время я не дышала, поэтому теперь пытаюсь бесшумно выдохнуть, но в тихой комнате выдох получается громким.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да, в порядке.

Надеюсь, он не заметил дрожь в моем голосе.

Он поворачивается ко мне и целует в лоб. Сначала мне кажется, что это оттого, что он ничего толком не видит в темноте и на самом деле собирался поцеловать меня в губы, но затем он говорит:

– Спокойной ночи, Шарлотта. Завтрашний день может оказаться очень долгим.

Завтрашний день! Сколько еще таких дней нам осталось? Что, если нас поймают? Нас отправят в один из тех лагерей, откуда люди уже не возвращаются. Закрываю глаза, пытаясь избавиться от этих мыслей и успокоиться, но мой мозг продолжает думать. Я растеряна. Почему он не поцеловал меня как следует?

– Жан-Люк, – бормочу я в темноте.

Но мой шепот остается без ответа. Он уснул? Уже? Я переворачиваюсь на бок лицом к нему. Осторожно протягиваю к нему руку, нащупывая небольшой бугорок у него на плече. Он лежит спиной ко мне. Я слегка касаюсь его пальцами, исследуя позвоночник, останавливаясь на каждом позвонке по пути вниз. Когда я добираюсь до поясницы, то оставляю руку на ней и чувствую ритм его дыхания, тепло, исходящее от его кожи. Затем продолжаю движение вниз, гадая, какого это будет – дотронуться до него. Я аккуратно просовываю руку под резинку его трусов. В мою голову приходит мысль, что я не хочу умереть, не узнав его полностью.

Он стонет. Моя рука замирает.

– Шарлотта, – шепчет он, переворачиваясь и дотрагиваясь рукой до моего лица. – Я хочу, чтобы этот момент был безупречным. Я хочу, чтобы мы поженились в церкви, чтобы Бог был нашим свидетелем. А потом хочу принести тебе шампанское, пока ты будешь лежать на кровати, усыпанной лепестками роз…

Я улыбаюсь в темноте.

– Это не обязательно должно быть именно так. Я имею в виду, что, конечно, не против пожениться в церкви. Но вообще мне все равно на свадьбу.

– Но я думал…

– Мне не кажется, что Бог живет только в церкви, и думаю, он и так благословит нас.

Он гладит меня по лицу.

– Ты так уверенно это говоришь.

– Да. Я много думала об этом.

– Рад это слышать.

Он мягко целует меня в губы, затем продолжает целовать меня в шею до самого уха.

– А что делать с лепестками роз и шампанским?

– Ммм, – мычу я в ответ. – В другой раз. Сейчас я хочу только тебя.

Глава 42
Шарлотта

Юг, 1 июня 1944 года


На следующий вечер, когда мы садимся ужинать, кто-то трижды стучит в дверь. Удары короткие и громкие, как выстрелы пистолета. Я прижимаю Самюэля ближе к себе. Жан-Люк вскакивает.

– Спокойно. – Альберт выходит из комнаты. – Это наш сигнал.

Вскоре он возвращается вместе с крупным коренастым мужчиной.

– Наш passeur, Флорентино.

Я наблюдаю, как этот мужчина, похожий на медведя, снимает плоский берет с головы. Когда я встаю, чтобы поприветствовать его, то не могу отвезти взгляд от глубоких морщин на его лице. Глаза же, напротив, ясные, как у молодого мужчины. Прижимая Самюэля одной рукой к своей груди, я протягиваю ему другую. Он крепко ее сжимает, его гигантская ладонь обхватывает мою целиком. Это заставляет меня чувствовать себя маленькой и хрупкой, практически незаметной.

Я убираю руку, и Мари протягивает ему бокал красного вина. Он кивает в знак благодарности, а затем опрокидывает его, словно это стакан воды, и поворачивается к Альберту:

– Никаких детей.

Я сильнее прижимаю Самюэля.

– Знаю, знаю, – Альберт качает головой. – Но это необходимо. Они могут заплатить больше.

– Никаких детей.

Флорентино протягивает обратно свой стакан за добавкой.

Я смотрю на Жан-Люка. Что же нам теперь делать? Он ловит мой взгляд и достает пачку заготовленных банкнот из заднего кармана. Пересчитывая их, он смотрит на проводника.

– Сколько еще?

– Нет! Никаких детей!

Флорентино со стуком ставит свой стакан на стол.

Альберт ударяет его по плечу и наклоняется, чтобы прошептать ему что-то на ухо.

Я вижу, как хмурится Флорентино. Затем он вдруг оборачивается ко мне и вытягивает руки.

– Ребенка.

– Что?

Я машинально убираю Самюэля подальше от него.

– Шарлотта, он хочет на него посмотреть.

Жан-Люк трогает меня за локоть.

Дрожа от волнения, отдаю спящего младенца в гигантские мужские руки. Он смотрит на Самюэля, затем поднимает его на одной руке и кладет себе на плечо.

Пожалуйста, не просыпайся сейчас.

Внезапным и быстрым движением он перекладывает его на другое плечо. Самюэль ворочается во сне, но не кричит. Я не могу избавиться от чувства гордости. Затем Флорентино рычит, сверля Альберта своими ярко-голубыми глазами.

– Ты знаешь, что будет, если ребенок закричит.

Альберт кивает и смотрит на меня. Я отворачиваюсь от его пристального взгляда. Этого не произойдет. Этого не может произойти.

Жан-Люк откашливается.

– Мы не позволим ему кричать.

Он делает шаг ко мне и обнимает меня рукой за плечи.

– Мы знаем, как сделать так, чтобы он молчал.

Флорентино не сводит с него глаз, слегка приподняв свою густую бровь, будто бы пытаясь понять, как именно мы собираемся это сделать. Вдруг он резко отдает Самюэля Жан-Люку и тянется своей большой рукой к столу, чтобы взять свой стакан.

Сделав пару глотков, он выкрикивает несколько инструкций.

– Завтра, десять часов вечера, ферма, Уррюнь. Тяжелая работа. Тысяча пятьсот песет сейчас, тысяча пятьсот в следующий раз.

Жан-Люк пересчитывает банкноты, которые дала ему мама.

– Спасибо.

Флорентино хмыкает и снова поворачивается к Альберту:

– Дайте ребенку коньяк.

Альберт кивает, у меня в животе все сжимается, но я держу язык за зубами. Нам просто нужно вывезти Самюэля из Франции.

Флорентино садится, Мари приносит ему тарелку с паштетом и маринованными овощами. Я смотрю, как он запихивает в рот кусочки красного перца. Мы доверяем наши жизни этому человеку, но кажется, мы даже не нравимся ему. Опасность перехода через Пиренеи теперь слишком близко. Закрываю глаза, пытаясь отогнать страх. Сохраняй уверенность, говорю я себе. Все будет хорошо.

Глава 43
Шарлотта

Юг, 2 июня 1944 года


Следующим вечером под покровом ночи мы отправляемся в путь.

Мари подарила нам обоим эспадрильи на шнуровке, видимо, они лучше всего подходят для подъема на Пиренеи. Я радуюсь, что это не большие жесткие кожаные ботинки и что я могу безболезненно натянуть их на пятки – кожа на них все еще чувствительная.

Жан-Люк несет небольшую сумку, в которой лежат сменная одежда, молоко, коньяк и вода, а я несу Самюэля в длинной наволочке, обмотанной вокруг пояса, и крепко прижимаю его к груди.

Мы молча следуем по маршруту, который нам дали, но разгорячившись от быстрой ходьбы, я покрываюсь липким потом. Я отодвигаю Самюэля от себя, давая коже немного проветриться, но это его будит, и он начинает вытягивать руки и цепляться за мое легкое пальто.

– Тсс, – шепчу я, снова прижимая его к себе и накрывая его голову своей рукой. Он снова прислоняется ко мне, и я решаю, что могу и потерпеть дополнительный жар, исходящий от его маленького тельца. Через несколько дней, если все пройдет хорошо, мы будем в безопасности, готовые начать новую жизнь. Я дотрагиваюсь до руки Жан-Люка и останавливаюсь.

– Все в порядке, Шарлотта. У нас получится.

– Знаю.

Я сжимаю его руку, но больше ничего не говорю, слышны только стук наших шагов по твердой земле и уханье сов вдали.

Мы идем совсем недолго, как вдруг из темноты бесшумно появляется Флорентино. Мы молча следуем за ним в небольшой сосновый лес. Бесконечные ряды деревьев и земля, покрытая маленькими мягкими ветками, поглощают звуки наших шагов. Рядом с Флорентино я чувствую себя в большей безопасности, чем на тропе, но он идет так быстро, пробираясь сквозь тонкие высокие деревья. Я начинаю задыхаться, и на лбу выступают капли пота. Быстро вытираю их, обмахивая свое разгоряченное лицо. Я беспокоюсь о Жан-Люке с его тростью, но он не отстает.

Спустя несколько часов мы доходим до фермы. Флорентино с силой толкает тяжелую деревянную дверь и впускает нас в дом. Внутри темно, если не считать тусклого света пары свечей. Я облегченно выдыхаю и жду, когда уже можно будет сесть и развернуть Самюэля. Шею ломит от тяжести, я чувствую, как ручеек пота стекает по моей груди. Навстречу нам выходит пожилая женщина. Она помогает мне снять пальто и развязать наволочку, обвязанную вокруг моей спины. Я достаю Самюэля и наблюдаю за тем, как он щурит глаза, вероятно, чувствуя, что вокруг что-то изменилось. Его лицо покраснело, ему, должно быть, было также жарко, как и мне. Он подносит крошечный кулачок к своим губам и издает крик.

Жан-Люк оказывается рядом со мной с бутылочкой наготове. Он забирает у меня ребенка и шепчет ему что-то успокаивающее, покачивая его на руках. Я поворачиваюсь к обшарпанному дивану и с благодарностью плюхаюсь на него, наблюдая за тем, как Флорентино перешептывается о чем-то с пожилой женщиной, пока та подогревает еду на плите. Пахнет мускатным орехом и чесноком, и мой живот громко урчит, отзываясь на эти ароматы.

Женщина оборачивается и передает мне миску с бульоном. Он вкусный, и я жадно пью его, наблюдая краем глаза, как Жан-Люк шепчет что-то младенцу, пока кормит его. Я знаю, что Самюэль наверняка смотрит на него своими невинными карими глазами. Жан-Люк влюбляется в этого ребенка, а я влюбляюсь в Жан-Люка. Никогда раньше не видела в мужчине такую нежность; но что удивляет меня больше всего, так это его непринужденность и полное отсутствие застенчивости. Похоже, ему наплевать, что думают о нем другие. Это так приятно и необычно.

Я закрываю глаза, чувствуя себя счастливой, но изможденной.

Мне кажется, что проходит всего секунда, но вот Флорентино уже будит меня и протягивает мне миску с горячим молоком и кусок багета. Кто-то, видимо, снял с меня эспадрильи и накрыл меня одеялом. Я сажусь, отпиваю молока и замечаю, что Жан-Люк взял свое молоко, чтобы приготовить бутылочку для Самюэля. Флорентино стоит у плиты, его раздражение выдает глубокое ровное дыхание, будто он считает каждый вздох и выжидает. Как только ребенок накормлен, он выдает нам старую синюю одежду для рабочих, такую же, как на нем. Мы быстро переодеваемся, затем Жан-Люк помогает мне повязать наволочку вокруг спины, чтобы я могла нести Самюэля.

Когда мы выходим из хижины, Флорентино протягивает мне толстую ветку, чтобы я использовала ее как трость. Затем он смотрит на трость Жан-Люка.

– Хорошо, что она у тебя есть, но если ты будешь отставать…

– Я могу даже бегать с тростью. – Жан-Люк нервно смеется.

Флорентино пропускает его слова мимо ушей, показывает пальцем вперед и начинает идти большими бесшумными шагами.

Я поддерживаю Самюэля рукой, снимая напряжение с шеи и спины. Впереди я различаю только темные очертания Флорентино. Земля пахнет свежей древесиной, пробуждая во мне воспоминания о Рождестве из прошлого. Каким теперь будет Рождество? Получится ли из нас троих счастливая семья? Будут ли у нас когда-нибудь собственные дети? Эти мысли о будущем кажутся нереальными, почти фантастическими. Самое важное сейчас – доставить Самюэля в безопасное место. Остальное придет позже.

Кажется, будто весь мир спит, кроме птиц, которые щебечут друг с другом. Внезапный треск заставляет меня подпрыгнуть на месте. Я замираю, мое левое колено застывает в воздухе. Теперь я едва различаю Флорентино, удаляющегося от нас.

– Ну же, пойдем, – шепчет Жан-Люк.

Мы бежим, чтобы догнать его. Флорентино оборачивается на нас, когда мы оказываемся позади него.

– Ветка сломалась, – ворчит он. – Я скажу вам, когда начинать бояться.

Его голос звучит сухо.

Нам некогда насладиться рождением нового дня, мы должны постоянно следить за тем, что происходит у нас под ногами, высматривать кривые корни, камни и илистые участки. Вскоре местность становится более крутой, и я тяжело дышу, пытаясь не отставать. Затем мягкая почва начинает уступать место крутой скалистой дороге. Я поскальзываюсь. Машинально одной рукой я хватаю Самюэля, а другой пытаюсь смягчить падение. Он кричит. Я наклоняюсь и тихо шепчу ему на ухо:

– Все хорошо. Все будет хорошо.

Я больше говорю это себе, чем ему, но, похоже, мои слова успокаивают его и он снова замолкает.

Флорентино смотрит на меня, и в полумраке я улавливаю блеск в его глазах. Он и в самом деле не верит, что мы сможем преодолеть этот путь, я почти уверена, что он со спокойной душой оставит нас, если посчитает нужным. Я ему еще покажу, говорю себе.

Вдруг он останавливается и указывает рукой на густые заросли. Но прежде чем мы понимаем, куда он направляется, он исчезает из виду. Сердце бешено стучит у меня в груди, я следую за Жан-Люком в лес, гадая, в какую сторону пошел Флорентино. К счастью, вскоре показывается его крупная фигура, пробирающаяся через долговязые сосны к поляне, и мы внезапно сталкиваемся лицом к лицу с крутым утесом. Расщелина размером с рослого человека проходит вертикально вниз от вершины. Флорентино стоит внизу, расставив ноги по краям этой щели и выставив руки по бокам. Нет времени раздумывать. Нет времени бояться. Жан-Люк толкает меня перед собой.

– Иди.

Я быстрым движениям натягиваю эспадрильи на пятки, иначе я точно из них выскользну. Напрягаясь изо всех сил, я забираюсь в эту щель, выставляя вперед руку и цепляясь за первый каменный выступ. Другой рукой я все еще сжимаю Самюэля.

– Тебе придется использовать и вторую руку! – кричит мне Жан-Люк. Он подталкивает меня сзади, чтобы поторопить. Но я слишком боюсь отпускать Самюэля. Что, если наволочка недостаточно прочная, чтобы удержать его? Что, если он выпадет? Я осторожно убираю руку от ребенка и вытягиваю ее к следующему выступу. Но тут же возвращаю ее обратно. Я не могу отпустить малыша. Мне придется ухватиться за выступ другой рукой. Но он слишком далеко. Я застряла. Застыв в нерешительности, я совершаю роковую ошибку, поднимая глаза. Я никогда не смогу это сделать.

Передо мной возникает красное лицо Флорентино. Я чувствую, как он зол. Это заставляет меня еще больше вжаться в скалу. Его большие ступни начинают спускаться вниз по утесу. Вскоре он оказывается прямо надо мной.

– Отдай мне ребенка, – шипит он, вытягивая руку. Но я не могу пошевелиться. Он спускается ко мне и тянется вперед, просовывая руку под наволочку и доставая Самюэля из нее.

Затем, как большой и проворный медведь, он карабкается по скале.

Не смотри вверх и вниз, говорю я себе. Сосредоточившись на следующем выступе надо мной, я медленно карабкаюсь по расщелине, с каждым шагом обретая уверенность. Слышно тяжелое дыхание Жан-Люка, он забирается следом за мной. В какой-то момент я задумываюсь, как ему удается держаться со своей изувеченной ногой, но я отпускаю эту мысль. Главное, что он держится.

– Allez, – взволнованно шепчет Флорентино сверху.

Я поднимаю глаза и вижу, что он лежит, свесившись с края утеса, его рука тянется ко мне. Вдруг я понимаю, как далеко мы забрались. С какой высоты могу упасть.

– Allez, – шепчет он, на этот раз громче.

Я закрываю глаза и тянусь к нему. Он обхватывает своей ручищей мою хрупкую руку и тянет. Оттолкнувшись ногами, я подтягиваюсь к нему. Перекатившись на бок, приземляюсь рядом с ним. Спасибо, Господи. Я стараюсь не смотреть вниз, пока он помогает Жан-Люку.

Он бесцеремонно сует мне в руки Самюэля, так, что я чувствую себя плохой матерью. Но я не его мать! Почему же тогда страх за него буквально парализовал меня?

Я надеюсь на небольшую передышку после утомительного подъема, но нет, Флорентино уже на ногах. А Самюэль беспокойно ерзает, стонет и ворочается у меня в руках. Возможно, он чувствует мой страх и мою усталость. Но в тот момент, когда я думаю о том, что не могу идти дальше, Флорентино делает знак, чтобы мы остановились. Мы падаем на землю около большого дерева, мои ноги подкашиваются еще до того, как я сажусь на землю. Самюэль хнычет.

– Тсс, – шепчу я, поглаживая его по голове.

– Я покормлю его, – шепчет Жан-Люк мне на ухо.

Не знаю, плеснет ли он коньяк в молоко, как нам было велено? Он не добавляет алкоголь, и Флорентино, видимо, не замечает. Вместо этого он закрывает глаза и прислоняется к дереву. Мои мышцы болят, поэтому я следую его примеру. Когда веки закрываются, я смутно осознаю, что Жан-Люк достает чистую ткань из сумки и делает из нее новый подгузник. Как только я начинаю засыпать, Флорентино пихает меня рукой,

– Allez.

– Non! Пожалуйста, можно отдохнуть?

– Отдохнешь в гробу.

Он протягивает руку, чтобы помочь мне встать.

Я справлюсь. Я смогу, повторяю себе, вставая на свои ватные ноги.

– Ты сможешь взять Самюэля?

Жан-Люк смотрит на меня с тревогой.

Я киваю.

Мы бредем дальше, но уже не в тени деревьев; подъем становится все круче и круче, мы поскальзываемся на гладкой поверхности камней. Я вытягиваю руку и хватаюсь за пучки жесткой, колючей травы, пытаясь удержать равновесие.

Мы карабкаемся так, кажется, на протяжении долгих часов, как вдруг Флорентино останавливается и ныряет за скалу. Он быстро возвращается, чихая и доставая бутылку с прозрачной жидкостью. Он делает большой глоток и передает ее Жан-Люку.

Жан-Люк нюхает жидкость.

– Eau de vie, бренди.

Жан-Люк делает глоток, на его глазах выступают слезы. Он откашливается, прежде чем сделать еще один глоток, а затем передает бутылку мне.

Напиток обжигает мне горло, но успокаивает мои расстроенные нервы. Я смотрю на Флорентино и вижу, как он ухмыляется над моей попыткой подавить кашель. Мужчина вытягивает руки и притворяется, что они трясутся от волнения.

– Вот так, да?

– Да, – признаю я.

Конечно, я напугана. Но мы живы, и алкоголь немного заглушил мой страх.

Он роется в карманах и достает оттуда небольшой бумажный сверток, который передает мне. Сушеные абрикосы. Я с благодарностью кладу несколько штук в рот и передаю пакет Жан-Люку.

Флорентино стучит по запястью и показывает пять пальцев. Пять минут.

– Allez! Allez! – поторапливает он.

Наверное, сейчас уже время обеда. Я все еще хочу есть и очень хочу пить. Мы идем уже много часов, и мне нужны силы, чтобы продолжать идти. Мои запасы энергии иссякли. Я снова думаю о маме и как она пыталась сделать все, чтобы остановить меня. Теперь я понимаю, что могу умереть здесь, в горах, но тогда я не сомневалась ни секунды. Было ли это храбростью или глупостью?

Из-за Самюэля мне жарко, наволочка оттягивает вниз и без того ноющую шею. Флорентино наблюдает, как я ее поправляю и пытаюсь повязать ее так, чтобы было удобнее. Он протягивает свою громадную ладонь, но я качаю головой. Частично из-за собственной гордыни, частично из-за того, что мне нравится чувствовать тепло малыша прямо под сердцем.


Мы идем целый день, делая лишь короткие передышки, уже смеркается. Флорентино находит для нас укромное местечко за большой скалой, и мы падаем на землю. Мы с Жан-Люком прижимаемся друг к другу, чтобы согреться; о том, чтобы зажечь костер и прогреть наши окаменевшие замерзшие конечности, речи даже не идет. Флорентино дает нам немного сухой ветчины и горсть изюма. Затем чудесным образом он достает откуда-то кусок камамбера, который разламывает на три части, давая вытечь наружу его густой сливочной начинке. Он быстро раздает их нам, пока часть не вытекла ему на пальцы. Я сразу же откусываю половину своего куска, наслаждаясь его насыщенным вкусом. Меня наполняет давно забытое наслаждение. Флорентино громко чавкает, слизывая липкий сыр с пальцев, слишком громко для человека, который требует от других полной тишины. Он снова передает бутылку с бренди по кругу, и мы опрокидываем ее, как закоренелые пьяницы.

Мы устали, и нам нельзя разговаривать, чтобы не нарушать тишину, поэтому быстро засыпаем. Когда я внезапно просыпаюсь, то почти ничего не вижу перед собой, но чувствую, что что-то идет не так. Наклонившись, дотрагиваюсь до щеки Самюэля. Она неожиданно теплая. Я наклоняюсь над Жан-Люком, он тяжело дышит, его рот слегка приоткрыт. Затем я оборачиваюсь туда, где лежал Флорентино. Мое сердце уходит в пятки. Его место опустело.

Внезапный хруст веток нарушает тишину. Я сдерживаю крик. Раздается выстрел. Выстрелы. Много выстрелов.

Жан-Люк подпрыгивает и хватает Самюэля. Мы вместе прячемся за скалой. Самюэль издает приглушенный стон. Жан-Люк наклоняется над ним, чтобы заглушить его.

Затем мы видим, что навстречу нам бежит Флорентино, он тяжело дышит.

– Allez! Allez! Сейчас же!

Мы хватаем сумки и бежим, спотыкаясь и поскальзываясь на камнях. Как хорошо, что Флорентино сказал нам не снимать обувь, даже когда мы спим. Я чувствую, что Жан-Люк бежит рядом, он тяжело дышит. У меня кружится голова, земля уходит из-под ног. Я бросаю все свои силы на то, чтобы продолжать бежать.

– Стоп, – еле слышно шепчет Флорентино, указывая на толстое дерево. Наклонившись, он показывает на спину. Он хочет, чтобы мы с его помощью залезли на дерево.

Я забираю Самюэля у Жан-Люка.

– Иди первый. Я передам его тебе.

Не думай, говорю я себе. Просто сделай это.

Жан-Люк залезает на широкую спину Флорентино и хватается за нижнюю ветку. Я делаю то же самое, Флорентино приподнимается, и я могу передать ребенка Жан-Люку. Затем хватаюсь за ту же ветку и взбираюсь на дерево. Через мгновение Флорентино присоединяется к нам. Не могу понять, как ему удалось это сделать с его весом.

Самюэль всхлипывает, и Жан-Люк тут же кладет ему палец в рот. К счастью, он сразу замолкает. Я ни на секунду не сомневаюсь, что Флорентино сделает то, что должен, если придется.

До нас доносится звук шагов, под ними что-то хрустит. Я задерживаю дыхание и прижимаюсь к дереву, делая вид, что я его часть.

Шаги затихают. Они уходят?

Мы ждем еще тридцать минут, мои мышцы затекают и немеют, но я не позволю себе пошевелиться, пока Флорентино не прикажет.

– Вниз! Allez! – шепчет он сквозь ветви. – Они пошли за другим отрядом.

Я сползаю по стволу дерева. Моя лодыжка цепляется за сук, и я падаю назад. У меня перехватывает дыхание, когда я ударяюсь о твердую землю. Я переворачиваюсь на бок, меня рвет. Земля кружится у меня перед глазами. Лежа лицом в грязи, я мечтаю забыться.

Жан-Люк берет меня за плечи и тянет вверх, но мои ноги как желе. Я соскальзываю и прижимаюсь к нему.

– Шарлотта.

Он шепчет мое имя, но его голос звучит как будто издалека.

– Шарлотта, ты должна встать.

– Иди, – слышу я свой ответ, и у меня подкашиваются ноги. – Возьми Самюэля. Оставь меня здесь.

Но его руки крепко меня прижимают.

– Я не собираюсь тебя оставлять.

Он зарывается лицом в мои волосы.

– Никуда без тебя не пойду.

Из-за его слов мне хочется плакать. Мое изможденное тело хочет сдаться, но я должна идти дальше. Я обязана. Я не имею права сдаться. Мои ноги дрожат, но я заставляю себя выпрямиться, Жан-Люк обнимает меня, и мы, покачиваясь и оступаясь, идем в темноту. Вскоре я понимаю, что ни один из нас не несет Самюэля. Его несет Флорентино, который идет на пять шагов впереди нас. Наш passeur принадлежит этим горам. Они такие же суровые, неумолимые и выносливые, как он. Но горы не знают нас. Для них мы незваные гости.

Наконец мы подходим к горному ручью, у которого останавливаемся на несколько минут, чтобы попить. Солнце всходит за кронами деревьев. Самюэль, видимо чувствуя начало нового дня, издает крик. Да, пришло время завтрака.

– Можно мы его покормим? – спрашиваю я Флорентино.

Он кивает.

– Не забудьте про коньяк.

Я смотрю, как Жан-Люк добавляет несколько капель коньяка в молоко, прежде чем забрать Самюэля у Флорентино. Я и сама не прочь немного выпить. Я все еще напряжена.

Когда мы идем дальше, Флорентино снова несет Самюэля, я слышу шум реки раньше, чем вижу ее. Сквозь кроны деревьев я замечаю синий поток воды. Течение реки так стремительно. Я пытаюсь справиться с нарастающим внутри меня страхом. Может быть, мы сможем перейти ее по мосту, хотя нам сказали, что обычно он охраняется и использовать его стоит только в крайнем случае, когда уровень воды очень высокий.

Мы карабкаемся по берегу в поисках подходящего места, чтобы перейти реку, мои ноги поскальзываются и съезжают по сырой земле, но я стараюсь не отставать.

Проходит около двадцати минут, и Флорентино останавливается.

– Нет, – шепчет он.

Мы в растерянности смотрим на него.

– Это слишком опасно. Сегодня никаких переправ.

– Что? – Слова срываются у меня с языка, они звучат как обвинение.

– Слишком опасно, – повторяет он.

Что же нам теперь делать? Идти назад? Мы наняли его, потому что он может справляться с трудностями, а теперь он напуган! Мы должны идти дальше. Мысль о том, чтобы вернуться обратно, пугает меня больше, чем сама река.

– Прошу! – Я кладу ладонь ему на руку, умоляя его взглядом.

– Не сегодня. – Он делает паузу. – В темноте. Сегодня ночью. Мы дождемся ночи.

Глава 44
Шарлотта

Юг, 3 июня 1944 года


Возможно, Флорентино все-таки прав и лучше подождать и не переходить пока через реку. Это самая опасная часть пути, и у нас есть время, чтобы восстановиться, прежде чем двигаться дальше.

Мы идем еще около часа, затем он указывает на большой валун чуть дальше от берега, и мы устраиваемся за ним. Я облегченно выдыхаю, радуясь возможности немного отдохнуть, хотя одному из нас придется все время быть начеку, держать вахту. Я боюсь, что засну, когда очередь дежурить дойдет до меня, я так устала, что почти валюсь на землю, когда мы идем. Поэтому, когда приходит мой черед, я решаю, что пора покормить Самюэля. Теперь я легко с этим справляюсь, и мне нравится смотреть, как он пьет из бутылочки, его глаза становятся сонными, а маленькие пальчики открываются и закрываются в поисках чего-то, за что можно ухватиться. Я даю ему указательный палец, и он тут же сжимает его, цепляясь за меня, будто боится, что я исчезну. То, как он во мне нуждается, заставляет мое сердце растаять, и мне хочется никогда его не отпускать.

– Не бойся, – шепчу я. – Я тебя не брошу.

Его ноги дергаются вверх-вниз, пока он пьет. Я ловлю одну ступню и целую ее.

Во второй половине дня мы идем вниз по реке, внимательно высматривая солдат, патрулирующих эту местность. Я стараюсь не смотреть на воду, которая проносится мимо, заставляя меня сжиматься от страха. Мой пульс то учащается, то замедляется, а затем учащается вновь. Мы теперь даже не можем перешептываться – шум воды заглушает любой звук.

После легкого ужина, состоявшего из орехов и сыра, мы дожидаемся заката. Сняв с ног эспадрильи, мы прячем их в рюкзак Жан-Люка. Я беру Самюэля на руки, он проснулся и смотрит по сторонам своим близоруким взглядом, будто предчувствуя опасность.

– Старайся крепко ставить ноги. Течение очень сильное, – говорит мне Флорентино.

Я хочу закатить глаза, но останавливаю себя и обращаюсь к Жан-Люку:

– Можешь проверить, завязана ли наволочка как следует?

В третий раз Жан-Люк проверяет, что наволочка крепко завязана вокруг моей талии и что Самюэль плотно прижат к моей груди.

– Да, он не может упасть.

Флорентино наклоняется, чтобы подвернуть штаны, а затем вступает в воду. Когда он находит точку опоры, он протягивает мне руку, но я едва могу разглядеть ее в угасающем свете дня. Делаю глубокий вдох, наступаю ногой в воду, прижимая Самюэля к груди одной рукой, и тянусь к Флорентино другой. Ледяная вода заставляет меня ахнуть, а течение со всей силы пытается сбить меня с ног. Я крепко прижимаю Самюэля к себе, мой живот сжимается от страха, я боюсь, что наволочка развяжется. Длины моей руки не хватает. Я не могу дотянуться до Флорентино.

– Allez!

Поместив одну ногу на небольшой камень, я опускаю вторую ногу в воду, мои ноги трясутся от напряжения. Я протягиваю руку еще дальше, но он все еще далеко.

– Отдай мне Самюэля. – Внезапно Жан-Люк оказывается рядом со мной и кладет руку мне на плечо. Но мы договорились, что Самюэля буду нести я, потому что у Жан-Люка больная нога. И я не собираюсь рисковать и передавать его, стоя в реке с таким быстрым течением.

– Я справлюсь! – Снова тянусь к Флорентино, но он слишком далеко. Это безнадежно. Я застряла. Если подниму ногу, чтобы шагнуть ближе к нему, сила течения собьет меня с ног. Но у меня нет выбора.

Я поднимаю ногу. Внезапно я начинаю падать вперед, теряя равновесие. Хватаюсь за ближайший камень. Самюэль громко кричит

– Вставай! – слышу я крик Флорентино.

Одной рукой крепко сжимая Самюэля и не обращая внимания на его плач, я поднимаюсь, упираясь ступнями в речное дно, мои ноги сильно дрожат. Я снова тянусь к Флорентино. На этот раз мне удается дотронуться до его пальцев. Он тут же хватает своей большой ладонью мое запястье и тянет меня к себе.

– Заставь ребенка замолчать! Бери Жан-Люка за руку.

Самюэль кричит все громче и громче, но река уносит его крик. Осознание того, что я должна сейчас сделать, почти сбивает меня с ног – я должна отнять руку от Самюэля, чтобы притянуть Жан-Люка к себе. Я знаю, что наволочка завязана накрепко, но что, если узел ослабился из-за одного этого шага? Зачем Флорентино поставил меня с ребенком посередине? Надо было ему самому нести Самюэля. Меня охватывает ненависть к нашему проводнику. Я закрываю глаза.

– Сейчас! Давай же! – рычит Флорентино, пытаясь перекричать шум реки.

– Шарлотта! – кричит Жан-Люк. – Самюэль в безопасности. Дай мне руку.

Но я не могу отнять руку от ребенка.

Жан-Люк упирается тростью в дно реки и толкается вперед. Я бессильно смотрю, как от напряжения дрожат его руки и ноги. Он делает большой шаг, протягивая мне руку. На секунду моя рука отпускает Самюэля, и я вытягиваю ее, чтобы крепко схватить Жан-Люка.

Внезапно Флорентино со всей силы дергает меня за другую руку. Оступаясь на скользком камне, я снова падаю вперед. Самюэля подбрасывает вверх. Я издаю вопль.

– Отдай мне ребенка! – кричит Флорентино. – Сейчас же!

Я не могу. Его ярость меня пугает. Звучит так, будто он хочет бросить Самюэля в реку. Но его огромная рука уже тянется за ним.

– Сейчас же!

Пока я вожусь с наволочкой, он выхватывает у меня ребенка, потянув его за руку, будто тянет кролика за уши.

Я кричу. Затем, проглотив слезы, продолжаю передвигаться через реку, Флорентино тянет меня за одну руку, а я тяну Жан-Люка другой. Когда мы наконец оказываемся на другом берегу, я падаю на землю, содрогаясь всем телом.

Флорентино пихает плачущего ребенка мне в руки.

– Нам очень повезло. Я сказал – никаких детей.

Я прижимаюсь лицом к Самюэлю, пытаясь успокоить его плач. Он насквозь мокрый и плачет от страха. Я крепко его держу, раскачивая в разные стороны у себя на коленях. Конечно, мы все умрем у этой проклятой реки! Но тут я чувствую руку у себя на плече.

– Мы в Испании, Шарлотта!

Я слышу, как срывается голос Жан-Люка, он начинает плакать.

– Мы в Испании!

Он падает рядом со мной, его рука поднимается, пытаясь нащупать нас с Самюэлем и обнять. Сжавшись в комочек, мы плачем. А потом смеемся – истерическим смехом сумасшедших.

Флорентино толкает меня и тянет вверх. Он забирает Самюэля у меня, не так резко, как раньше, но аккуратно придерживая. Я наблюдаю за ним и смутно понимаю, что Жан-Люк роется в рюкзаке в поисках сухой одежды. Флорентино уже снимает мокрые пеленки с ребенка, затем снимает свою куртку, и в свете луны я вижу его широкую волосатую грудь. Он прикладывает к ней Самюэля и снова застегивает куртку. Теперь плач Самюэля приглушен, но я слышу, как он затихает.

– Приготовь бутылочку!

Я поворачиваюсь к Жан-Люку, который уже добавляет коньяк в молоко.

Флорентино забирает у него бутылочку и просовывает ее в куртку, чтобы дать Самюэлю. Мы встаем и снова бежим через деревья. Флорентино, который все еще держит Самюэля, держит меня за руку в темноте, а я держу Жан-Люка.

Я теряю счет времени, пока мы вслепую пробираемся в ночи. Каждый хруст ветки или пробегающий мимо зверь заставляет мое сердце подпрыгивать. Потом мы идем вниз по склону, это намного легче. Наконец Флорентино останавливается.

– Вон там. Видите свет?

Я вглядываюсь в темноту, но ничего не вижу. Затем замечаю проблеск света. Кажется, чем дольше я смотрю на него, тем ярче он становится.

Я смеюсь. Не могу сдержаться.

– Шарлотта, тише. – Жан-Люк сжимает мою руку, но я продолжаю смеяться, пока мы неуклюже бежим к дому.

Я падаю в руки женщины, которая открывает дверь фермерского дома. Потом все как в тумане. Я смутно осознаю, что меня укрывают одеялом. А потом ничего. Блаженная пустота.

Часть четвертая

Глава 45
Жан-Люк

Санта-Круз, 10 июля 1953 года


– Мистер Боу-Чемпс, у нас есть основания полагать, что Самюэль – не ваш сын.

Жан-Люк не может двигаться, не может дышать.

– Она жива? – шепчет он скорее себе, чем кому-либо еще. Это не может быть правдой. Никто не выжил.

Они внимательно на него смотрят. Брэдли кивает, но никто не произносит ни слова.

– Как она… Как это возможно? Вы уверены, что это она?

– Значит, вы признаете: Самюэль не ваш родной сын?

– Что? Да. Нет.

– Вы арестованы за похищение. Все, что вы…

Видимо он ослышался. Его голова начинает кружиться.

– Похищение?

– Да. – Высокий полицейский смотрит на него безучастным взглядом. – Вы имеете право хранить молчание, все, что вы скажете, может быть использовано в суде.

– Похищение?

Он хватается за подлокотники.

Никто не отвечает. Они продолжают смотреть на него.

– Но я его не похищал! Вы все неправильно поняли. Он бы погиб, если бы я его не забрал.

Похищение? Это слово вертится у него в голове. Он должен объяснить им, что все было иначе.

– Я требую адвоката, – выпаливает он.

– Неужели? – хмыкает полицейский. – Что еще вы скрывали от нас, мистер Боу-Чемпс?

– Ничего.

Он понимает, что на этот раз говорит правду. Ему больше нечего скрывать. На какое-то мгновение он даже испытывает облегчение.

– Мне нечего скрывать.

Он выпрямляется на стуле.

– Я просто пытался защитить Сэма.

– Да что вы говорите?

Офицер снова смотрит на него с издевкой. Клубы сигаретного дыма медленно поднимаются вверх.

– Защитить ребенка от его родной матери? Все, что она знала – что у вас был шрам на лице и изувеченная рука. Но она не сдавалась. Она искала его последние девять лет.

Как это возможно? Когда он увидел ужасающие фотографии из лагерей, он тут же потерял всякую надежду на то, что она выжила. Из десятков тысяч отправленных туда только две с половиной тысячи смогли вернуться. Нет, это невозможно. Аушвиц был лагерем уничтожения, никто не выживал там больше пары месяцев. Если их не убили тут же по прибытии, они работали до потери сознания. Эта хрупкая женщина, сунувшая ему в руки ребенка, разве могла она выжить?

– Вы искали мать Самюэля после войны? – Брэдли выпускает облако дыма.

Жан-Люк едва заметно качает головой. Он уставился на серые стены, гул от флуоресцентных ламп звенит у него в ушах.

– Я так и думал. Можно узнать, почему же?

– Я не мог даже представить, что она выжила.

Его голос звучит сдавленно. Ему не хватает воздуха.

– Но вы ведь могли попытаться найти ее. После всего, что ей пришлось пережить, вы должны были.

Жан-Люк отворачивается, все еще не понимая, как она смогла выжить.

Будто читая его мысли, Брэдли продолжает:

– Их увезли на одном из последних поездов до Аушвица, в мае, всего за неделю до высадки в Нормандии.

На мгновение повисает молчание. Жан-Люк понимает: все, что он сейчас скажет, будет звучать поверхностно.

– Они пережили, оба его родителя, целых семь месяцев ада в Аушвице. Затем им пришлось восемнадцать дней идти по льду и снегу, пока они не оказались на полпути к безопасному месту. Восемнадцать дней они ели один снег. Естественно, многие тогда погибли, но не мистер и миссис Лаффитт. Знаете, что помогало им жить?

Жан-Люк смотрит на него в упор. Он знает.

– Да, мысль о том, что они воссоединятся со своим сыном.

Брэдли тушит сигарету и бросает ее в алюминиевую пепельницу.

– Вы говорили с ними?

– Да, говорил.

Ему хочется спросить, на каком языке. Как они могут быть уверены в том, что это действительно они?

И снова читая его мысли, Брэдли говорит:

– Я разговаривал с миссис Лаффитт по телефону, по-французски.

Жан-Люк хмурит лоб.

– Вы не единственный, кто говорит на французском, мистер Боу-Чемпс. Я еврей французского происхождения, по матери. Мы уехали в 39-м году, начали новую жизнь.

Полицейские, стоящие за спиной Брэдли, переглядываются.

– Как они? – спрашивает Жан-Люк. Это звучит банально, но он спрашивает искренне. Он хочет знать.

– Родители Самюэля? Сейчас намного лучше.

Брэдли стучит ручкой по столу. Затем, достав еще одну сигарету из нагрудного кармана, закуривает. К удивлению Жан-Люка, он протягивает ему пачку.

Жан-Люк качает головой, недоумевая, почему он предлагает ему сигарету именно сейчас. Это его нервирует.

– Да, – продолжает Брэдли. – Миссис Лаффитт заплакала от радости, когда я сообщил ей хорошие новости. Она сказала, что всегда знала, что ее ребенок жив, она чувствовала это всей своей кровью.

Жан-Люк жалеет, что не взял сигарету. Он не курит, но она хотя бы заняла его руки. Он начинает тяжело дышать, на лбу выступает пот. Он знает, что будет дальше. Чувствует это.

– Она сказала, что всегда знала, что однажды воссоединится со своим ребенком. Я думаю, миссис Лаффитт просто не думала, что это займет столько времени.

Брэдли выдыхает сигаретный дым и смотрит, как он поднимается к потолку.

Пожалуйста, нет! Нарастающее чувство страха сжимает внутренности Жан-Люка.

– Они хотят вернуть своего сына.

Он сглатывает подступающую к горлу желчь. Нужно держать себя в руках. Он не позволит им сделать это.

– Но… Сэм теперь живет здесь. Здесь его дом.

– Вы незаконно въехали в Америку с ребенком, которого забрали у его родителей во Франции.

– Но все было не так. Я не украл у нее ребенка. Она сама мне его отдала.

– Отдала? – Брэдли вскидывает бровь. – Или доверила вам позаботиться о нем до конца войны?

– Что будет с Сэмом?

Это все, что имеет значение.

– Французы хотят, чтобы мы вас экстрадировали. Они будут решать, как поступить с вами и с мальчиком. Вопреки нашему совету миссис Лаффитт попросила, чтобы Сэм оставался с вашей женой, пока исход дела не будет решен. Она не хочет, чтобы он страдал больше, чем это необходимо. Она консультируется с каким-то психологом или психиатром. Ей действительно хочется сделать так, как будет лучше для мальчика.

Глава 46
Шарлотта

Санта-Круз, 10 июля 1953 года


Дверной звонок нарушает мой сон, вонзается в него как нож, образы моих родителей испаряются, когда я вспоминаю, что я в Америке. Забавно, что мои сны возвращают меня в прошлое, в них я снова становлюсь ребенком. Когда просыпаюсь, я чувствую себя потерянно, и мне нужно время, чтобы заново приспособиться к реальности. Я ощупываю кровать рядом с собой. Жан-Люка нет на месте. Должно быть, он снова рано проснулся.

– Мама! – кричит Сэм. – В дверь звонят.

– Можешь открыть? Я еще не одета.

Возможно, уже больше времени, чем я думала. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на часы, но они показывают 7.30. Может быть, это почтальон.

Голос Мардж раздается эхом по всему дому:

– Привет, Сэм. Твоя мама дома?

Чего она хочет в такую рань? Я стягиваю одеяло, надеваю халат и спускаюсь вниз.

– Привет, Мардж, – говорю я ей, остановившись на нижней ступеньке.

Она красная, как после бега. На ней ярко-оранжевый сарафан, он диссонирует с ее красными щеками. Я вижу, что она ждет, пока Сэм уйдет наверх.

– Чарли, – ее голос звучит обеспокоенно, – все в порядке? Мы видели полицейскую машину.

– Что?

Мое сердце замирает.

– Полицейскую машину, сегодня утром.

Я хватаюсь за перила. Кажется, будто я лечу вниз с огромной высоты. Я крепко затягиваю пояс от халата, заставляя себя держаться на ногах.

– Чарли, все в порядке? – Она делает шаг мне навстречу.

– Я просто резко встала. Я в порядке.

Выставляю руку вперед. Не подходи ближе. У меня такое чувство, что мои ноги превращаются в вату. Я падаю на ступеньку.

Передо мной лицо Мардж крупным планом. Она сидит рядом, но ступенька узкая, и я чувствую ее ногу через ткань халата. Ее приторный парфюм бьет мне в ноздри. Меня тошнит.

– Что происходит, Чарли?

Не могу произнести ни слова. В моей голове плотина, которую вот-вот прорвет.

– Я… Я не знаю, что здесь делала полицейская машина, Мардж. Я не знаю. Мне надо одеться.

Но Мардж не двигается.

– Ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной. Мы друзья.

– Я в порядке, – процеживаю я сквозь зубы. – Я тебе позвоню позже.

Она кладет руку мне на плечо.

– Чарли, ты так отдалилась за последние недели. Я вижу, что тебя что-то тревожит.

Я качаю головой, пытаясь говорить непринужденно:

– Все в порядке.

– Ну же, я же вижу, что это не так. Знаешь, поделиться проблемой – это наполовину ее решить.

Мне просто нужно, чтобы она ушла. Мне надо подумать. Я встаю, подхожу к входной двери и открываю ее.

Она не верит своим глазам и удивленно смотрит на меня.

– Что же, если что, ты знаешь, где меня найти.

Она в последний раз многозначительно смотрит на меня, прежде чем уйти.

Сквозь дымчатое стекло я вижу, как ее размытая фигура удаляется от дома. Я поворачиваюсь к лестнице и прислоняюсь к перилам. Полиция забрала его. Они обо всем знают.

Телефонный звонок оглушает меня. Господи, пожалуйста, пусть это будет Жан-Люк, пусть он скажет мне, что едет домой, что это какая-то ошибка.

– Алло.

– Шарлотта.

– Жан-Люк. Где ты? – Я слышу, как он пытается подобрать слова, бормочет что-то. – Жан-Люк?

– Родители Сэма живы.

– Что? Что ты говоришь?

Я прижимаю телефон к уху, пытаясь осознать услышанное.

– Шарлотта, они оба выжили.

– Что? Но… как? Этого не может быть.

Я роняю трубку. Мои руки дрожат, все мое тело охватывает крупная дрожь. Я слышу голос на другом конце телефона, но не могу взять его в руки.

Глава 47
Сара

Париж, 30 мая 1944 года


– Нет, пожалуйста, пожалуйста!

Сара зажала уши руками и зажмурила глаза, выкрикивая эти слова. Что она сделала? Этого не может быть. Какая мать способна на такое? Она что, потеряла рассудок? Она даже толком не обдумала свое решение. Она увидела мужчину, который с ужасом смотрел на них, и поняла, что он не имеет отношения к их высылке, но он и не заключенный. Он был железнодорожным рабочим. Порядочный человек, сразу видно. Нет, она никогда бы не отдала сына кому попало. Сара посмотрела ему в глаза и поняла, что он хороший человек. Давид поймет ее. У нее не было выбора. Теперь ей надо было отыскать мужа. Их разделили в Дранси, и она не смогла найти его ни в переполненном автобусе, ни на станции. Она должна сказать ему. Он будет рад, что его сын не оказался в вагоне для скота.

Поезд тронулся. Кто-то ударил ее локтем по ребрам. Она закричала еще громче.

– Fermez vos gueules! Заткнись! – сказал кто-то. – Уже слишком поздно!

Слишком поздно. Она сделала это. Отдала своего ребенка. Ее руки пусты, теперь у нее нет ничего, кроме своего тщедушного тела. Окаменеть. Ей надо окаменеть. Это защитит ее. Ее физическая оболочка находится в этом вагоне для скота, но ее сердце и душа всегда будут с Самюэлем. И она найдет его, так она себе пообещала.

– Сара, это ты?

Кто-то дернул ее за рукав.

Она неохотно обернулась и увидела знакомое лицо, которое никак не могла вспомнить.

– Это я, Мадлен. Из школы.

– Мадлен Голдман.

Произнеся это имя, Сара будто вырвалась из оцепенения и вернулась в настоящее.

Мадлен сжала ее руку, на ее глазах выступили слезы.

– Куда они везут нас?

– Я не знаю.

– Они уже забрали моего мужа. – Мадлен потянулась за второй рукой Сары и крепко ее сжала. – Надеюсь, они везут нас туда же.

Она посмотрела Саре прямо в глаза.

– Слава богу, у нас нет детей.

Сердце Сары перестало биться, невысказанные слова комом застряли в горле. Как она может такое говорить? Откуда она знает?

Она вырвала свою руку из руки Мадлен, ее сердце сжалось в тугой комок. Невозможно было дышать. У нее перехватило дух. Но потом дыхание внезапно вернулось. Она всхлипнула, затем еще раз, плач с болью вырывался из ее груди. Мадлен обхватила ее руками и прижала к себе.

Так они стояли несколько часов, прижавшись друг к другу, пока поезд ехал вперед. Мадлен все говорила и говорила, о войне, об исчезновении членов семьи и друзей, о том, куда их могли везти. Но все, о чем могла думать Сара, был Самюэль. Где он теперь? Накормлен ли он? Плакал ли он в поисках матери? Ее собственный страх, голод и неутолимая жажда были для нее пустым звуком. Она может терпеть, и она будет терпеть. Но Самюэль. Он такой маленький, такой невинный. Мысль о его страданиях ранила ее прямо в сердце.

Женщина рядом с ними тихо стонала, а ее сын цеплялся руками за подол ее юбки. Какой-то мужчина молился, кто-то плакал, некоторые просто молчали. Люди начали справлять нужду в ведро, стоявшее в углу вагона, и оно уже переполнилось, солома едва ли успевала впитывать содержимое. Застарелый запах пота, мочи и дерьма стоял у Сары в горле. Она уткнулась головой в плечо Мадлен. Ей и самой ужасно хотелось в туалет, но она не смогла бы сходить перед всеми этими людьми.

– Когда они выпустят нас? – прошептала Мадлен ей на ухо.

В вагоне могло и сидеть только несколько человек, для остальных не хватало места. После долгих часов на ногах голова Сары начала кружиться, а колени – подкашиваться. Вдруг кто-то толкнул ее локтем.

– Ваша очередь сидеть.

Она поняла, что была очередь, только десять человек могли одновременно сидеть. Сара медленно опустилась на пол, аккуратно распрямляя затекшие конечности. Ее грудь была твердой, дотрагиваться до нее было больно, и она воспользовалась возможностью помассировать ее, давая молоку выйти наружу. Молоко для Самюэля. Она изо всех сил зажмурилась, не давая слезам выход, и молча стала молить Господа о том, чтобы кто-то другой сейчас кормил ее сына.

Когда она вновь открыла глаза, то заметила, что Мадлен смотрит на влажные пятна на ее льняной блузке. Их можно было разглядеть в тусклом свете вагона без окон.

– Мне так жаль. – Голос Мадлен дрожал. – У тебя есть ребенок?

Сара была благодарна за то, что она употребила настоящее время. Это вселяло в нее надежду. Она заговорила медленно, неохотно, каждое слово причиняло ей боль:

– Самюэль. Ему всего один месяц. – Мадлен сжала ее руку. – Я отдала его. Чтобы его спасли.

– Ты поступила правильно. Можешь представить себе, как бы ты кормила ребенка здесь? Мы сами обезвожены.

– Нужно связаться с моим мужем, Давидом. Он где-то в поезде.

– Мы напишем ему записку, и я попрошу кого-нибудь из мужчин ее передать. – Мадлен помолчала с секунду. – Они ведь не позволят мужчинам и женщинам находиться вместе, правда?

Сара покачала головой, зная, что их разделят.

– Они дают мужчинам другую работу, – продолжила Мадлен. – Их работа труднее. Мы, наверное, отправимся на кухню. Скорее всего, это будет огромный трудовой лагерь, возможно, шахта.

Сара кивнула.

Мадлен достала из нагрудного кармана блокнот и ручку.

– Пиши мелко, чтобы бумажку легко можно было спрятать. Никогда не знаешь, что может произойти.

Но они знали. Знали, что их везут в какое-то страшное место, где с ними будут жестоко обращаться, где они могут умереть. Они знали, но все равно цеплялись за надежду.

Сара написала маленькими, аккуратными буквами: Наш сын в безопасности. Я отдала его рабочему железной дороги, французу. Я знаю, он позаботится о нем. Постарайся выжить, чтобы мы смогли его отыскать. Твоя любящая жена. Никаких имен. Так было безопаснее. Она свернула записку и положила в карман брюк до тех пор, пока не найдет мужчину, которому можно довериться.

В вагоне стало тихо, стоны, плач и бессмысленные вопросы утихли. С пересохшими ртами и пустыми животами заключенные начали засыпать. Мадлен и Сара прижались друг к другу. К ним, стуча зубами, приблизилась молодая девушка. Ничего не спрашивая, Мадлен вытянула руку и притянула ее к ним.

– Как тебя зовут?

– Сесиль, – прошептала девочка.

– Где твоя мама?

– Ее забрали в прошлом году.

Сердце Сары сжалось при виде осиротевшего ребенка. Она сжала руку Сесиль.

– Мы позаботимся о тебе.

Каждый раз, когда поезд останавливался, они кричали и просили воду, но это было бесполезно. Наконец на второй день им дали теплой воды, и они услышали голоса, говорили на польском. Когда поезд снова тронулся, они стали смотреть сквозь дыры в досках на плоский, унылый пейзаж.

На третью ночь поезд остановился. Зажглись ослепившие их прожекторы. Собаки рычали, обнажая свои острые зубы и натягивая поводки, пытаясь добраться до заключенных. Эсэсовцы держали в руках дубинки и кнуты, среди них даже были женщины, в длинных черных плащах с капюшонами и высоких черных кожаных сапогах.

– Мужчины налево! Женщины направо!

Сара крепко зажала в ладони свою записку, выискивая, кому ее передать. Она выбрала ближайшего к ней мужчину и засунула ее в его кулак.

– Прошу, передайте это Давиду Лаффитту.

– Шеренги по пять человек! Живо!

Дубинка опустилась на голову женщины, стоявшей рядом с Сарой. Сара машинально потянулась к ней и успела поймать, прежде чем та упала на землю.

Изможденные, парализованные страхом и окоченевшие после трех дней в тесном вагоне, они двинулись вперед шеренгами по пять человек, один за другим. Сара оглядела группу мужчин в поисках Давида, но не увидела его.

– Schnell! Schnell!

Раздался выстрел, и звук упавшего на землю тела эхом отозвался в ушах Сары. Она не могла смотреть. Просто прижалась к Мадлен и Сесиль, их троих теперь объединяло это безумие.

– Эй, а тебе сколько лет?

Мужчина, указывающий палкой на Сесиль, был заключенным, одетым в полосатые брюки и куртку.

– Тринадцать, – ответила она.

– Неправда! Тебе восемнадцать!

– Но мне тринадцать!

– Ты умрешь, если тебе тринадцать. – Понизив голос, он добавил: – Просто скажи, что тебе восемнадцать.

Он пошел дальше вдоль шеренги.

На его место пришел другой заключенный, который крикнул им:

– Вы что, не знали? В 1944 году вы не знали! Зачем вы приехали сюда? Лучше было убить себя, чем приезжать сюда.

Он указал на клубы черного дыма, вздымающиеся к небу, которое само было всего на тон светлее.

– Вот где вы закончите жизнь. В крематории.

Мадлен отвернулась, ее рвало. Вдруг до Сары дошло, что это был за отвратительный запах. Теперь у нее не осталось сомнений. Она поступила правильно, когда отдала сына.

Они приехали в самый настоящий ад.

Глава 48
Сара

Аушвиц, ноябрь 1944 года


Только надежда на то, что однажды она найдет своего сына, помогала Саре выжить в Аушвице, хотя без надежных друзей это было бы невозможно.

На третьей неделе, когда они стояли в очереди за водянистым супом на обед, на Сару натолкнулась незнакомая женщина.

– Возьмите это, – прошептала она, засовывая черствый кусок хлеба в руку Саре, – внутри кое-что есть.

Испугавшись, что ее поймают, Сара выскользнула из очереди и стала оглядываться по сторонам, проверяя, смотрит ли кто-то на нее. Только Мадлен, стоявшая позади нее, заметила все, и Сара чувствовала, как взгляд подруги прожигал ей спину, когда она ускользнула. Секреты лучше всего было держать при себе. Они умели выуживать информацию из людей. Жуткие крики часто раздавались в тишине ночи.

По спине Сары пробежали мурашки, когда она наклонилась над кусочком хлеба и увидела торчащий из него клочок бумаги. Не желая терять драгоценную еду, она стала аккуратно посасывать хлеб, пока не смогла достать из него бумагу. Она прищурилась, читая надпись: Любовь всей моей жизни, ты все сделала правильно. Ты храбрая и честная. Выживи. И тогда мы отыщем нашего сына.

Слезы упали на бумагу, размыв буквы. Она могла только догадываться, чем ему пришлось отплатить за такое одолжение. Засунув бумажку обратно в хлеб, она медленно его съела. Теперь Давид был с ней. Она будет нести его внутри себя, и это будет питать ее лучше, чем какая-то еда. Я выживу. Я преодолею это, шептала она себе.

Вдруг Мадлен оказалась рядом с ней.

– Что ты делаешь? – хмуро спросила она. – Разве ты не хочешь супа?

Она подняла ложку и вылила бледную водянистую жидкость обратно в миску.

– Снова капустный крем.

Она улыбнулась, но взгляд ее остался пустым.

– Ты ведь не потеряла свою ложку?

– Нет. – Сара приподняла крышку миски, демонстрируя свою ложку, которая была привязана к ней куском старой веревки. Ей пришлось два дня откладывать хлеб с обеда, чтобы достать этот металлический инструмент, но оно того стоило. Невозможно есть суп без ложки.

– Тебе нездоровится?

Мадлен поднесла руку ко лбу Сары и потрогала его.

– Нет, пойду возьму себе немного.

Сара ушла, прежде чем Мадлен стала расспрашивать ее про записку. Не то чтобы она не доверяла своей подруге. Она доверяла. Но она понимала, нацисты могут делать с ними такие вещи, которые заставят их предать даже самых близких людей.

В эти длинные летние дни солнце было ярким и сильно пекло, будто бы издеваясь над заключенными. Их жажда была невыносимой. Челюсти Сары были плотно сжаты, а зубы будто приклеились к щекам. Жажда могла свести с ума, она превращалась в наваждение. Сара мечтала о воде, она желала ее днем и ночью и была готова заплатить за нее любую цену. В один особенно жаркий день она смогла обменять хлеб, который ей удалось припасти, на ведро воды. Она выпила его целиком. После этого ей стало лучше, жажда была утолена.

Невозможно выжить в одиночку, когда даже такая мелочь, как потеря обуви, могла привести к тому, что тебя отправляют в газовую камеру. В конце концов, было легче заменить женщину, чем пару обуви. У Сары появились близкие друзья – Мадлен, Симон – девушка, которая жила по соседству с Мадлен в Париже, и молодая девочка из поезда – Сесиль. Они поддерживали друг друга, женщины присматривали за Сесиль, особенно во время бесконечных перекличек. Их часто будили в три часа ночи и выводили наружу, но не пересчитывали, пока не выходило солнце. Когда одна из них ослабевала и не могла больше стоять, другие женщины сдвигались вплотную и поддерживали ее. Когда их наконец уводили, на земле всегда оставались тела. Их пристреливали, если они не еще не успели умереть. Сара зажмуривала глаза, когда слышала выстрелы, и никогда не оглядывалась на покойников.

После переклички их два часа вели по заболоченной местности, затем выдавали лопаты, мотыги и тачки без колес, которые надо было нагружать и отвозить к канаве. Весь день, прерываясь лишь на то, чтобы пообедать водянистым супом, они копали, нагружали телегу и возили ее. Работа была каторжной, но если кто-то останавливался хотя бы на мгновение, то надзиратели либо спускали собак, которые лаяли на них и кусали за пятки, либо подходили сами и били. Во время работы им приходилось слушать крики боли, в то время как надзиратели стояли и спокойно болтали в группках, иногда даже смеялись. К концу дня заключенных лихорадило, некоторые из них падали и больше уже не поднимались. Но Сара и ее подруги всегда старались отыскать друг друга и поддерживать во время долгого пути обратно в лагерь. Та, у которой было больше сил, запевала «Марсельезу», а остальные подхватывали, если могли. Иногда они не пели вовсе.

Однажды вечером, когда они возвращались обратно, перед ними прошли заключенные мужчины. Сара отчаянно высматривала среди них Давида. Но его там не было. Ее сковал глубокий страх. Что, если он погиб? Как тогда она сможет выжить?

Когда один из заключенных проходил мимо, он уронил что-то у ее ног. Пара шерстяных носков. Она подняла их и запихала под свое полосатое платье. Уже в бараке Сара достала носки, из них выпал клочок бумаги. На нем было написано только три слова: «Только не сдавайся». Было похоже на почерк Давида, но она не могла сказать наверняка. Господи, прошу тебя, молилась она, сохрани ему жизнь.

С самого начала было ясно, что многие женщины умрут. Жизнь в лагере была слишком унизительной, слишком невыносимой для многих из них. Даже сходить в уборную было риском для жизни, потому что проходилось пробираться через экскременты и вставать, согнувшись над длинной открытой канализационной трубой, пытаясь не провалиться в нее. У некоторых не было ни сил, ни желания приспосабливаться к этому аду, но у Сары было и то, и другое. И хотя ее тело иссыхало, будто съедало само себя, а грудь совсем исчезла, ее намерение отыскать Самюэля давало ей сил жить дальше, когда другие сдавались.

Пока они изо дня в день трудились и боролись за свою жизнь, наступила зима. Теперь, если они падали во время перекличек, это означало неминуемую смерть, даже если после их поднимали. Не было ни малейшего шанса сменить промокшую, грязную одежду, которая замерзала прямо на них. Теперь судьба каждого из них зависела от тех, кто был рядом, и последние остатки индивидуализма исчезли без следа. Это помогало им жить. Находясь на грани выживания, они смогли возвыситься и делать такие вещи, которые сами от себя никогда не ожидали. И дело было не в дружбе. Теперь выжить можно было лишь благодаря солидарности.

Сара становилась все слабее. В открытые язвы на ее спине попала инфекция. Симон была дантистом у надзирателей и могла достать дополнительную одежду и даже кое-какие лекарства в месте, которое они назвали «Канада». Оно так называлось, потому что все представляли себе Канаду страной невообразимого изобилия. Симон промывала язвы Сары антисептиком, когда ей удавалось достать его, но язвы никак не заживали. Затем однажды она вернулась с хорошими новостями. Она смогла найти Саре работу в лазарете – отгонять крыс от живых людей и выносить наружу мертвых. Крысы жили в Аушвице припеваючи, некоторые из них вырастали размером с кошку. Они даже осмеливались скалить зубы на Сару, когда та поднимала лопату, чтобы прогнать их. Сперва она даже смотреть на них не могла, и просто бешено махала лопатой, пытаясь их разогнать, но вскоре она осмелела и через две недели даже прикончила одну из них ударом по голове, когда та встала на задние лапки и вызывающе на нее посмотрела. Это заставило Сару гордиться собой, почувствовать себя могущественной в этом мире, где ее жизнь была ничуть не важнее жизни крысы. Либо крыса, либо она, и на этот раз она победила.

Когда она выносила тела умерших наружу, приходилось задерживать дыхание и закрывать глаза, но ее все равно рвало. Вот если бы она могла накрыть их простыней или чем-нибудь еще, ей было бы легче, но их заморенные голодом тела были обнажены, когда она относила их к скипу. Как она могла заниматься этим? Разве не должна была она отказаться? Позволить отправить себя в газовую камеру, чтобы не относиться к мертвым с таким неуважением? Если бы не мысль о Самюэле, возможно, она бы отказалась, но теперь ее долгом было выжить.

Эта работа спасла Сару от работы на улице во время суровых зимних месяцев, а также дала ей возможность красть лекарства. Если бы ее поймали, это означало бы мгновенную смерть, но когда заболела Сесиль, у нее не осталось другого выбора. Высокая температура сжигала бедняжку изнутри, и она больше не могла стоять на ногах во время переклички. Им приходилось окружать ее со всех сторон и поддерживать ее. Скорее всего, это был брюшной тиф, и только антибиотики могли ей помочь. Сара знала, что их хранят в стеклянном шкафу в операционной. Обычно комната пустовала во время обеда, ей нужно было только пробраться туда и взять несколько таблеток. Но в тот день, когда она собиралась это сделать, надзиратели не ушли из комнаты. Весь день кто-то был внутри.

Когда Сара вернулась в барак тем вечером, Сесиль была в бреду от лихорадки, ей казалось, что она снова дома со своей семьей. Она прижималась к Симон.

– Мама! – кричала она. – Я думала, ты оставила меня!

– Ты должна достать их завтра. – Симон посмотрела на Сару поверх головы Сесиль.

Сара кивнула, решив найти выход во что бы то ни стало.

Но пришел следующий день, и он прошел, но комната так и не осталась пустой ни на минуту. Сара не могла достать лекарства. Что ей было делать?

Убитая горем, вечером она вернулась в корпус. Симон увидела ее и протянула к ней руки.

– Слишком поздно, – прошептала она, – ее больше нет.

Смерть Сесиль глубоко потрясла их всех. Они не смогли защитить ребенка. Вина за то, что они пережили ее, съедала их изнутри. Они перестали петь, и вместо того, чтобы рассказывать друг другу истории, как они делали раньше по вечерам, они слонялись около других групп, но всегда оставались в стороне.

Так больше продолжаться не могло. Сара понимала, что они не должны поддаваться апатии, они не могли позволить себе уподобиться мусульманам – этим несчастным существам с пустыми глазами, которые скорее напоминали мертвецов, чем живых людей.

Все это было частью нацистского плана – искоренить в них человечность. Она гадала, было ли им легче от того, что они не воспринимали заключенных как людей. Как еще они могли обращаться с ними так, как обращались? И где был предел? Бить их, пытать их, убивать их. Как это стало возможным? Эти вопросы постоянно вертелись у нее в голове. Никто в нормальном мире не мог бы себе представить, как низко может пасть человек. Она сомневалась, что люди поверят им, если они чудом останутся в живых.

Глава 49
Сара

Аушвиц, январь 1945 года


Сара была в Аушвице семь с половиной месяцев. Но за это время постарела, будто на семьдесят лет. Она уже не была прежней. Она ходила, как давняя заключенная, склонив голову и плечи вперед, волоча вес собственного съежившегося тела; ее ноги стали бесформенными и опухшими, губы красными из-за кровоточащих десен. В лагере, конечно, не было зеркал, но она знала, что выглядит именно так, потому что они все выглядели одинаково.

Снег падал не переставая уже несколько недель, может, месяцев. Казалось, он идет уже вечность. Она боялась, что Давид заболеет пневмонией и что его отправят в газовую камеру, но, кажется, у него были хорошие друзья. Муж передавал ей записки каждые несколько недель, и она отвечала ему тем же, когда ей удавалось достать что-нибудь в «Канаде», чтобы заплатить посыльному.

Всю зиму в лагере ходили слухи – союзники уже близко, Красный Крест ведет переговоры об их освобождении, русские скоро будут здесь – но эти слухи так ни к чему и не привели. Но однажды ночью они услышали выстрелы где-то вдалеке. Сара и ее подруги сидели на своих койках, прижавшись друг к другу. Могли ли они позволить себе надеяться?

Они так и не уснули в ту ночь, радость наполняла их изможденные тела.

На следующий день Сара как обычно отправилась в лазарет. Когда она пришла, доктор разговаривал с пациентами.

– Завтра лагерь будет эвакуирован. Больные останутся здесь.

Ее сердце упало. Их отправят куда-то еще до того, как придут освободители. Она видела, как некоторые пациенты пытались вылезти из постели, отчаянно желая, чтобы их не оставляли на растерзание нацистов. Остальные, слишком больные или беспомощные, чтобы беспокоиться об этом, не двигались и не говорили. Сара собрала столько одеял, сколько смогла унести, и побежала обратно в корпус, чтобы предупредить остальных женщин.

– Они расстреляют всех, кто останется здесь.

Мадлен обняла Сару за плечи.

– Они не захотят, чтобы остались свидетели. И куда они нас денут? Ты знаешь?

– Нет, но я принесла одеяла. Нам нужна одежда, или мы умрем от холода. И обувь! Нам нужна обувь!

Надзиратели весь день сжигали документы, а после заставили заключенных убирать корпуса.

– Мы не хотим, чтобы они думали, что вы жили как свиньи! – кричали они.

На следующий день ранним утром, задолго до рассвета, они вывели тысячи заключенных за ворота. Похожие на скелеты, они надевали на себя одежду, укутывались в одеяла, сгибаясь под их весом, как измученные старые ослы. Включили прожекторы. Сотни эсэсовцев и их псов окружили их со всех сторон. Снег так и не переставал идти.

– Schnell! Быстро! Быстро! Разделились на шеренги!

Ворота лагеря открыли.

Корпус за корпусом, они покидали Аушвиц. Группе, в которой была Сара, пришлось пропустить около сорока корпусов, прежде чем они тоже смогли двинуться с места. Она нащупала хлеб у себя в кармане. Нет. Позже, сказала она себе. Он понадобится тебе позже. Она знала, что еды и воды для заключенных не будет. Какая надзирателям разница, если они умрут в сугробах? Им это будет только на руку – не придется убивать их самим.

– Быстрее! Быстрее! Вы, грязные вшивые собаки!

Все заключенные начали бежать. У Сары участился пульс, гоняя по венам кровь, согревая ее, наполняя энергией истощенный организм. Сердце бешено стучало в груди. Она была жива! Они покидали Аушвиц, и она выжила!

Как роботы, люди шли и шли вперед. Они должны были держать темп, иначе их убьют. Во время этого долгого перехода раздалось много выстрелов. Каждого, кто пытался сбежать в лес, тут же убивали, как и тех, кто отставал, или тех, кто падал, хотя обычно их просто забивали в давке. Переставлять ноги, одну ногу за другой – вот и все, что ей надо было делать. Продолжать идти. Но ей так хотелось пить и есть, она так устала. Девушка, стоявшая рядом с ней, зачерпнула пригоршню снега прямо с воротника идущей впереди женщины и отправила его себе рот, не замедляя шага. Сара повторила за ней. Она держала снег во рту, чтобы тот растаял. Она снова потрогала хлеб в кармане, он пригодится ей позже, может даже завтра. Заключенные не знали, сколько еще им предстоит идти без еды.

Все больше и больше людей падали в снег, сдаваясь в руки спасительной смерти. Остальные продолжали идти по ним или в обход них. Выбора не оставалось – это был вопрос выживания. Сара думала, каким человеком она будет, если выживет. «Не думай. Просто продолжай идти, – шептала она в темноте, – Ты должна выжить». Но мысль о смерти захватывала. Больше не существовать. Прекратить быть. Больше никакой боли. Никакого холода. Никакого истощения. Ничего. Сара почти сдалась, но она знала, что где-то идет Давид. Ей мерешился его голос, он говорил с ней: Сара, Сара. Любовь всей моей жизни. Найди меня. Найди меня.

Не задумываясь, она нарушила строй, чтобы побежать вперед. Нужно найти его.

Удар по голове заставил ее пошатнуться. Женщина закрыла глаза и упала в сугроб. Мягкий белый снег был похож на одеяло, готовое укутать ее. Наконец она может поспать. Она зарылась лицом в мягком снегу, зная, что найдет Давида в своих снах.

Вдруг чьи-то руки потянули ее вверх.

– Сара! Вставай!

Перед ее глазами возникло лицо Симон.

– Дай мне поспать. – Ее голова была слишком тяжелой для тела. Она просто хотела забыться. Но где же Давид? Она нашла его?

– Давид. Где Давид?

– Он где-то здесь. Поднимайся! Ты должна найти его.

Сара почувствовала, как еще одна пара рук подхватила ее и потянула вверх. Раздался выстрел, затем еще один. Он эхом отозвался в ее дрожащем теле. Она не умерла. Она должна остаться в этом мире. Несмотря ни на что, она должна продолжать идти – должна забыть о своем слабом теле и позволить душе вести ее. Господи, проведи меня через это, молилась она. С помощью двух женщин Сара собрала все свои силы, не обращая внимания на пульсирующую боль в голове, и поднялась с земли. Она поцеловала подруг в холодные губы и пробормотала:

– Вы будете жить. Пообещайте мне, что будете жить.

Женщины потащили ее вперед, это и был их ответ. Вместе они пытались бежать вперед. Наконец вышло солнце, но оно совсем не грело. Ледяной ветер продувал насквозь, будто проникал под кожу в их слабые и уставшие тела. Все больше женщин падало в снег.

– Вы прошли двадцать километров! – крикнул командир.

Они добрались до заброшенной деревни, в которой не осталось ни души. Наступило время отдыха.

Люди забились в большое здание с обвалившейся крышей. Внутри лежали сугробы, зато теперь они были защищены от безжалостного ветра. Заключенные падали на землю. Но Сара старалась держаться. Она должна найти Давида. Если она уснет, то погибнет. Поэтому женщина покинула свою группу и, перелезая через тела и карабкаясь по сломанным стенам, стала искать.

– Давид! Давид! – звала Сара. Если она сейчас его не найдет, то не сможет идти дальше. У нее не осталось сил.

– Давид!

Ее голос становился все слабее и слабее, пока она пыталась отыскать его в море лиц.

– Сара!

Это был он! Ее сердце снова забилось. Она нашла его! Голос раздавался из кучи тел, жавшихся у стены. Сара побежала к ним.

Она сразу же узнала его глаза. Его темно-карие глаза, сверкающие в снегу. Сара бросилась к Давиду, навалившись на него всем телом, она трогала его лицо. А потом сжала его в своих костлявых пальцах, заглянув в глаза.

– Это ты? Это действительно ты?

– Сара, ты нашла меня.

Глава 50
Жан-Люк

Санта-Круз, 10 июля 1953 года


После того, как они разрешили ему позвонить Шарлотте, Брэдли и двое офицеров вышли из комнаты для допроса и заперли за собой дверь. Жан-Люку кажется, что он просидел там уже несколько часов, но когда он смотрит на часы, оказывается, что прошло всего пятнадцать минут. Ему не терпится отправиться домой к Шарлотте. Ему не стоило сообщать ей обо всем вот так, по телефону. О чем он только думал? Все потому, что был в шоке. Жан-Люк почувствовал себя виноватым.

Офицер, которого он еще не видел до этого, входит в комнату.

– Вы улетаете завтра утром. Вы можете поехать домой, собрать сумку, а затем вы должны вернуться сюда.

– Но я еще не встречался с адвокатом. Я хочу поговорить с адвокатом.

– Он вам не поможет. Вас экстрадируют. Вам предоставят адвоката во Франции.

– Но… как же мои права?

Лицо офицера расплывается в улыбке.

– Мистер Боу-Чемпс, я думаю, вы не осознаете всю тяжесть своего преступления. Похищение приравнивается к убийству. И у нас нет ни повода, ни желания отказывать Франции в сотрудничестве. Теперь они будут решать, было ли это похищение или… что-то еще. Больше не наша проблема. Мы отвезем вас домой, у вас будет десять минут на сборы.

– Десять минут! Но мне надо поговорить с Шарлоттой и Сэмом. Я не могу уехать вот так.

– Я сказал – десять минут. А теперь прекращайте ныть, или я сокращу их до пяти.

– Прошу вас…

Скрестив руки на груди, офицер смотрит на свои наручные часы. Не говоря ни слова, Жан-Люк встает и следует за ним в ожидающую их машину. Слава богу, на него не надели наручники. Жан-Люк садится позади офицера. Они едут к его дому.

– Мы будем ждать здесь, – говорит офицер, когда машина останавливается.

Жан-Люк вылезает из автомобиля краем глаза замечая, что занавески на кухне Мардж шевелятся. Он подходит к входной двери и открывает ее, гадая, где сейчас Шарлотта и Сэм. Но в доме стоит жуткая тишина.

Жан-Люк слышит шаркающие звуки, доносящиеся с кухни. Он направляется туда, его сердце бешено стучит.

Шарлотта с маленькой сумкой в руках стоит в центре комнаты. Она открывает рот от удивления, а когда видит его, ее лицо бледнеет.

Жан-Люк знает, что она делает. Его сердце сжимается от невыносимой боли.

– Шарлотта.

Жан-Люк тянет руки к ней.

– Мы должны бежать! Сейчас! – кричит она ему.

Жан-Люк аккуратно притягивает ее к себе. Он чувствует, как ее злость рассеивается. Шарлотта падает к нему в объятия.

– Тсс, тихо… mon ange.

Она сползает на пол, будто рассыпается у него в руках. Жан-Люк опускается на корточки вместе с ней, гладит ее и повторяет:

– Шарлотта, Шарлотта.

Кто-то кашляет. Жан-Люк поднимает глаза и видит, что Сэм стоит в дверном проеме, его маленькое личико побледнело. Одной рукой обхватив Шарлотту, он отводит вторую. Без слов Сэм присоединяется к родителям. Он обвивает своими маленькими руками шею Жан-Люка и шепчет ему на ухо:

– Папочка, пожалуйста, не уходи опять. Мне страшно.

Глава 51
Шарлотта

Санта-Круз, 13 июля 1953 года


– Почему мы не можем поехать во Францию вместе с папой?

Сэм врывается в спальню и запрыгивает на кровать рядом со мной. Я хочу обнять его и не выпускать из объятий до скончания веков. Кажется, будто мир во всей своей неприглядности снова врывается в нашу жизнь, и на этот раз я не смогу защитить сына от него.

– Сэм, твой папа должен поехать и помочь полиции с расследованием. – Я глажу его шелковистые волосы. – Это не какое-то веселое путешествие.

Он выпячивает нижнюю губу.

– Но я ведь хотел поехать в кэмпинг во Францию.

– Знаю. Когда-нибудь мы поедем.

Сэм встает, открывает шторы и смотрит из окна.

– Мама, почему там полицейский?

– Он охраняет нас.

– Зачем?

Сэм поворачивается ко мне и морщит лоб.

– Зачем нас охранять?

У меня по телу бегут мурашки. Что я могу ответить?

– На всякий случай.

– На какой всякий?

– На случай, если придет бугимен. Ладно, хватит, пора ложиться спать.

– Но кто такой бугимен?

– Он не существует. Я просто так сказала.

– Зачем тогда ты это сказала?

– Хватит, Сэм. Время спать. С бугименом или нет.

Он смотрит на меня обеспокоенными глазами.

– Не могу спать.

Я наклоняюсь к нему и целую его в лоб.

– Конечно, можешь.

– Не могу. Мне страшно. Можно мне поспать с тобой? Пока папы нет.

Мне нравится мысль, что он будет рядом. Мне тоже страшно.

– Ладно, но только в этот раз.

Я укладываю его в нашей кровати, а сама спускаюсь на кухню, раздвигаю занавески и смотрю на полицейскую машину. Они думают, что я могу попытаться сбежать вместе с Сэмом; конечно, прямо они этого не говорят, но я могу прочитать это в их глазах – подозрение, смешанное с чем-то похожим на жалость. Не знаю, куда себя деть. Время утекает сквозь пальцы, пока другие люди решают, что будет с нашими жизнями. Мардж больше не звонила. Честно говоря, никто не позвонил ни разу. Я думаю, новости распространились быстро. Теперь им будет что обсудить за кофе по утрам.

Не отдавая себе отчет, я бреду в гостиную и наливаю себе бокал ликера «Саузен Комфорт». Залпом выпиваю, чувствуя, как напиток снимает напряжение. Я устала и потерянна. Может, мне стоит лечь пораньше, утром что-то может проясниться. Я бреду обратно наверх, радуясь, что Сэм спит в моей кровати. Он нужен мне рядом. Не включая свет, я раздеваюсь и натягиваю ночную рубашку. Когда я залезаю под одеяло, то слышу дыхание Сэма – легкое, но ровное. Должно быть, он уже уснул. Я лежу на спине, стараясь дышать низом живота в попытке расслабиться.

Сэм делает долгий тяжелый выдох. Он поворачивается лицом ко мне. Я лежу неподвижно, как металлическая статуя. Он пододвигается ко мне, его гладкие волосы щекочут меня. Я переворачиваюсь на бок и глажу его по голове.

– Мама, – шепчет он. – С каким расследованием папа помогает полиции?

– Все непросто, Сэм.

Возможно, в темноте объяснить ему все будет легче. Я слишком долго откладывала этот момент, понимая, что все изменится, когда он узнает.

– Сэм…

– Да.

– Я должна кое-что тебе сказать.

– Что, мама?

– Кое-что про тебя. Твою историю.

– Какую историю?

В темноте я целую его в макушку.

– Помнишь, мы рассказывали тебе о войне, когда ты родился в Париже, и как мы сбежали через горы и океан сюда, в Америку?

– Да.

– Нам пришлось убежать. Там было так много борьбы, на города падали бомбы. Мы боялись, что нацисты взорвут Париж.

– Да, я знаю.

– Когда ты родился, все было по-другому. Это трудно представить. Людей каждый день арестовывали и убивали.

Я продолжаю гладить его по голове.

– То, что я собираюсь тебе рассказать, трудно понять, поэтому слушай внимательно и дай мне закончить, ладно?

Я дотрагиваюсь до его руки.

– Ладно, мама.

– Ты родился во время войны, и, хотя ты был крошечным младенцем, тебя арестовали и забрали в ужасную тюрьму.

– Зачем им забирать ребенка в тюрьму?

– Ты родился не в том месте, Сэм. Они арестовывали всех евреев в Париже и забирали их в страшное место. Многие из них погибли. Но кое-кто спас тебя.

– Что такое еврей?

Я пытаюсь понять, как объяснить ему. Я и сама не уверена, национальность это или религия.

– Это тот… тот, чьи родители евреи. Это передается из поколения в поколение.

– Что? Как дальтонизм? Он тоже передается, и цвет глаз, да?

– Да, но это, это совсем другое. Это больше связано с твоей историей – откуда ты, какой ты религии.

– Мы евреи?

– Нет.

Мы никогда особо не обсуждали религию, хотя Сэм знает много библейских сказаний. Мы поженились в католической церкви, когда приехали в Америку, но наше религиозное воспитание и попытка следовать церковным доктринам нам только мешали. Возможно, потому что мы много раз этим пренебрегали.

– Так почему мы были в тюрьме?

Я не знаю, как продолжить. Как сказать ему, что он не наш сын? Я не уверена, что смогу.

Делаю глубокий вдох, обнимаю его. Вдыхаю его запах – лимонный шампунь и легкий мускатный аромат. Ком в моем горле становится еще больше. Я целую его в макушку и глажу по щеке. Затем слегка щипаю за нос, как делала, когда он был маленьким.

Сэм лежит рядом, такой теплый и мягкий, я чувствую, как он утопает в моей любви. Мы лежим так некоторое время. В безопасности. Вместе.

Потом он начинает ерзать. Я больше не могу оттягивать. Нужно ему сказать.

– Сэм, ты был в тюрьме, потому что ты еврей.

– Но ты сказала, что мы не евреи.

– Мы нет, но ты – да.

Я беру его щеки в руки.

– Слушай внимательно и до самого конца, ладно? Человеком, который спас тебя из тюрьмы, был твой отец.

– Папа?

– Да. Он вывез тебя тайком, пока никто не видел. Ты был совсем крошкой – тебе было около месяца.

– А ты где была?

– Меня там не было. Просто слушай, Сэм. Твой папа работал на железной дороге в тюрьме.

– Да?

– Когда он забрал тебя, ему нужно было тебя спрятать, но ты был такой маленький, что это было несложно. Он спрятал тебя под пальто.

Я замолкаю, собираясь с мыслями, осознавая разрушительные последствия, которые ждут нас, когда я все расскажу.

– Сэм, он не мог взять твою маму и твоего папу с собой. Он не мог спрятать их так, как спрятал тебя.

– Что… я не понимаю. Ты имеешь в виду тебя?

– Нет. Твои настоящие родители – евреи. Они тоже были заключенными, но папа не мог их спасти. Он мог спасти только тебя.

– Но я не понимаю. Это вы мои родители!

Он садится на кровати и вытягивает руку, чтобы нажать на выключатель. Свет наполняет комнату.

Я жмурюсь. Но я хочу увидеть лицо Сэма, поэтому открываю глаза, несмотря на слепящий свет.

– Почему ты говоришь это?

Он закрывает уши руками, будто пытаясь оградиться от правды.

Я тянусь к нему, кладу ладони на его руки.

– Сэм, mon coeur. Мне так жаль. Мы не твои настоящие родители. Твоих настоящих родителей забрали во время войны.

– Нет! – Он вскакивает с кровати, – Нет!

– Сэм, прошу тебя, выслушай.

– Нет!

Он выбегает из комнаты.

Я слышу, как хлопает дверь его спальни. Я должна пойти к нему. Нельзя оставлять его одного разбираться с этим кошмаром. Я натягиваю халат, давая ему несколько минут, чтобы успокоиться. Когда я открываю дверь в его комнату, он лежит на кровати, его лицо зарыто в подушки.

– Сэм, – шепчу я.

Он притворяется, что не слышит. Я прохожу в комнату и сажусь на кровать.

– Сэм, мы так тебя любим.

– Тогда почему ты все это говоришь?

Его голос приглушен, потому что он утыкается лицом в подушку. Он переворачивается и сверлит меня своим разгневанным взглядом. Сэм хочет, чтобы мы были его настоящими родителями так же сильно, как и мы.

– Сэм, я знаю, что тебе тяжело.

Я достаю его руку из укрытия – рукава пижамы – и крепко ее сжимаю.

– Вы не хотите меня, да? Я вам больше не нравлюсь.

– Нет, что ты! Это не так!

Как он может думать такое?

– Мы так сильно любим тебя. Мы привезли тебя сюда, потому что хотели, чтобы ты был с нами, и мы никогда не перестанем тебя любить.

Он должен понять, что моя любовь к нему чистая и безусловная, что никто не будет любить его больше, чем я.

На его глазах выступают слезы, они скатываются по щекам, а он высовывает язык, чтобы их поймать. Я представляю их соленый вкус – успокаивающий, как море.

Он смотрит в потолок, его большие карие глаза все еще мокрые.

– Там паучья сеть, – вдруг заявляет он.

Пораженная сменой темы, я слежу за его взглядом.

– Ненавижу пауков! – Он утирает лицо рукавом. – Они залезают тебе в нос и вылезают изо рта, пока ты спишь. Не многие это знают. Я прочитал об этом и так узнал, и было слишком поздно, я уже не могу снова не знать этого. Ненавижу – все эти вещи, которые происходят с тобой, пока ты даже не догадываешься о них.

– Сэм, мне очень жаль. Мы не хотели, чтобы нам пришлось рассказывать тебе об этом вот так. Ты еще такой маленький. Мальчику очень трудно…

Он вскакивает с кровати, его дикий взгляд мечется по комнате и останавливается на форте, который Жан-Люк собрал для него. Я знаю, что он хочет сделать. Я чувствую это так ясно, будто нахожусь у него в голове. Сэм берет в руки форт и поднимает его над собой. Затем он бросает его на пол. Форт распадается на части. Сэм сгибает колено, а потом со всей силы обрушивает свою ступню, разрушая постройку до основания.

Я охаю, вспоминая, как Жан-Люк стоил этот форт из странных кусочков дерева и старых палочек от мороженого, склеивая части в нужных местах. Все потраченное время и вся любовь, вложенная в него, – все исчезло.

Сэм падает на пол рядом со сломанным фортом, прижимает колени к груди, плач сотрясает его тело.

Я ложусь рядом с ним, но не прикасаюсь к нему. Слишком хрупкий момент.

– Сэм, мы так тебя любим. Мы хотели тебя спасти. В наших сердцах мы твои настоящие мама и папа. И всегда будем.

Глава 52
Шарлотта

Санта-Круз, 15 июля 1953 года


Полицейские постоянно следят за мной. Они называют это наблюдением, но это больше похоже на домашний арест. И следят за мной не только они. Иногда я вижу, как шевелятся занавески на кухонных окнах Мардж. Молодой офицер сидит у дома в своей бело-голубой машине на виду у всей улицы. Не удивительно, что мне больше никто не звонит. Офицер всего на пару лет младше меня, недавно женился и стал отцом – это объясняет темные круги у него под глазами. Вежливый и скромный, он почтительно держит дистанцию между нами, как будто ему стыдно постоянно меня проверять. Но он просто выполняет свою работу.

Я решаю предложить ему выпить кофе. Я хочу, чтобы он знал – я обычная мать, а не какое-то незнакомое лицо. А еще я могу выведать у него что-то о процессе. Я подхожу к полицейской машине, выпрямив спину и высоко подняв подбородок.

Офицер выходит наружу, когда я приближаюсь, разглаживая свои помятые штаны и поправляя фуражку.

– Доброе утро, мэм.

– Доброе утро…

– Джон, – заканчивает он за меня.

– Доброе утро, Джон. Я хотела спросить, не хотите ли вы зайти и выпить кофе?

– Не уверен, что это будет уместно.

– Понимаю. – Я смотрю на него и замечаю, что его руки слегка трясутся, когда он снова поправляет фуражку. – Что вы думаете я собираюсь сделать? Запереть вас в своем доме и сбежать?

Джон смеется. Его смешок выходит высоким и нервным, и он пытается замаскировать его кашлем. Он сжимает руку в кулак и подносит к его губам, чтобы скрыть кашель. Пытается казаться мужественным.

– А еще у меня есть немного домашнего печенья, – говорю я, направляясь в сторону дома.

Как я и предполагала, Джон не хочет показаться грубым, поэтому идет за мной. Когда он входит в дом, он снимает фуражку и нервно водит по ней рукой, покручивая ее между пальцев, снова и снова.

– Проходите на кухню.

Он наблюдает, как я насыпаю кофейные зерна в кофемолку и поворачиваю ручку.

– Ух ты, – улыбается он. – Настоящий кофе.

– Да, мы любим хороший кофе.

На минуту повисает молчание, затем Джон снова откашливается.

– Не переживайте, что вам приходится вот так следить за мной. – Я хочу его успокоить. – Вы просто делаете свою работу.

– Да, это не самая интересная ее часть. Я предпочитаю работать на выезде.

Офицер хлопает себя рукой по животу, словно уже набрал несколько килограммов за те три дня, что сидит в машине.

– Есть ли какие-то новости о процессе? – Я стараюсь говорить непринужденно.

– Нет, но не беспокойтесь. Он быстро закончится, потому что речь идет о маленьком человеке.

– Маленьком? – Я хмурю лоб. Сэм самая большая фигура в этом процессе.

– Да, поскольку дело касается благополучия ребенка, его будут разбирать в первую очередь.

– Но как только они поймут, что Жан-Люк не похищал, а спас Сэма, они прекратят процесс, так ведь? Они ведь не могут в самом деле осудить его за похищение, верно?

– Миссис Бошам, я не могу ничего вам рассказывать. Да я ничего и не знаю.

Я поставила его в неудобное положение. Он потягивает кофе, хотя оно еще слишком горячее. Готова поспорить, он мечтает быстрее вернуться в машину.

– Простите меня, конечно, вы не знаете.

Я делаю глубокий вдох.

– Как ваш малыш? – спрашиваю я.

– Замечательно. Чудесный малый. Только, кажется, ему не очень нравится спать.

– О боже. У нас с Сэмом никогда не было таких проблем. Он всегда хорошо спал.

– Видимо, вам повезло.

– Ага, – продолжаю я. – Он любил поспать и поесть. Мы называем это bon vivant по-французски. Он был таким простым, счастливым ребенком. Нам правда очень повезло.

– Спасибо за кофе, миссис Бошам.

Джон решительным движением ставит чашку на стол и встает.

Когда я провожаю его до машины, я вижу удаляющегося почтальона. Про себя я молча молю Бога, чтобы в почтовом ящике было письмо от Жан-Люка. Ожидание меня убивает. Я не могу спать, не могу есть. Я еле заставляю себя что-то делать. Я оглядываюсь на дом Мардж. Я думала о том, чтобы сходить к ней и рассказать правду, но почему-то мне кажется, что она еще не готова выслушать ее. Забавно, как быстро все эти дружелюбные соседи буквально растворились в воздухе. Я надеялась, что хотя бы один из моих так называемых друзей придет ко мне, чтобы выслушать мою сторону. Возможность все объяснить, даже если они не поймут, могла бы помочь мне. Но шторы на кухонных окнах задернуты, и последнее время никто не выходит во двор.

Когда я открываю задвижку в задней части почтового ящика, то вижу один-единственный тоненький конверт. Я тут же достаю его и проверяю почтовую марку. Франция. Я вскрываю его.

Мой дорогой Сэм, моя дорогая Шарлотта, вы двое – все для меня, мой дом, моя любовь, моя жизнь. Каждый день я благодарю звезды на небе за то, что вы появились в моей жизни. Я не мог даже надеяться на то, что со мной случатся последние девять лет, и они принесли мне больше счастья, чем я заслужил. Сэм, благодаря тебе я увидел мир в его самых ярких и самых красивых проявлениях. Ты научил меня стольким вещам: что мы рождаемся добрыми, что жизнь стоит того, чтобы ее жить, чтобы за нее бороться.

Что у нас всегда есть выбор. Мой самый лучший выбор в жизни – это ты.

Взять тебя было лучшим решением моей жизни. Мама, наверное, уже рассказала тебе твою историю. Это особенная история особенного мальчика. Ты смелый и отважный, и хотя впереди тебя ждут непростые времена, я верю в тебя. Ты сильнее, чем думаешь. Когда мы сбежали в Америку, мы с мамой так тебя полюбили, что не стали искать твоих настоящих родителей. Пожалуйста, прости нас за это. Шарлотта, ты подарила мне веру в себя, я стал лучшим человеком благодаря тебе.

Теперь тебе должно быть понятно, что это все случилось из-за меня, что это моя вина. Ты ни в чем не виновата. Вспомни, как я просил тебя ничего не рассказывать, как не позволял тебе говорить о прошлом. Я говорил, что все осталось позади, что я построю для нас новую жизнь здесь, в Америке. Ты хотела рассказать правду о нашей истории, но я тебе не разрешал.

Помни об этом, ты невиновна.

Береги себя ради Сэма.

С любовью,
навсегда твой
Жан-Люк

Вот идиот! Он хочет взять на себя всю вину, хотя это я виновата. Это я отказалась пойти в полицию. Это я так полюбила Сэма, что боялась, что одна из еврейских организаций заберет его у нас, чтобы вернуть «на родину». Это у меня были страшные видения о том, как его усыновит еврейская семья и увезет в Израиль. Я знала, что происходит с детьми, которых спрятали во время войны и чьи родители погибли. Я убедила Жан-Люка, что мы не можем так рисковать – Сэму будет лучше с нами, я верила, что он должен был остаться с нами, потому что я не смогла бы жить без него.

Глава 53
Сэм

Санта-Круз, 16 июля 1953 года


Я скучаю по своим друзьям. Вокруг стало до жути тихо. Никто больше не звонит, и я не видел, чтобы Джимми выходил к себе во двор. Теперь я понимаю все – мою историю. Я просто хочу, чтобы папочка вернулся домой и все опять стало как раньше. Мама сказала мне сидеть дома и затаиться на какое-то время. Но мне так скучно. До смерти скучно. Я думаю, я мог бы пойти к Джимми, мама не узнает, если я сделаю все быстро, ну, и если коп ей не скажет, но могу проскользнуть мимо его машины. Я сто раз видел, как он спит.

Я вскакиваю, выбегаю через входную дверь, через двор, пробегаю за полицейской машиной и бегу через дорогу. Я зажимаю звонок в дом Джимми.

Никто не отвечает. Я звоню снова, на этот раз держу кнопку еще дольше. На кухонном окне шевелятся занавески, и я вижу, что Мардж смотрит на меня. Я машу ей и чувствую себя глупо, когда она не машет в ответ. У меня внутри появляется неприятное чувство. Она отходит от окна, а я от двери, в ожидании, что она мне откроет.

Дверь медленно приоткрывается.

– О, Сэм, привет.

– Привет, – говорю я, – Можно мне поиграть с Джимми?

Она не успевает ответить, и я слышу стук сбегающих по лестнице шагов, Джимми появляется в дверном проеме. Мне тут же становится лучше.

– Привет, Джимми.

– Ты просто должен услышать все, что о тебе говорят.

– Тихо, Джимми, – говорит Мардж.

– Можно Сэм зайдет, мам?

Джимми раньше никогда не спрашивал разрешения.

– Заходи, Сэм. – Он хотя бы не дожидается ее ответа и сразу бежит наверх.

Не взглянув на Мардж, я бегу за ним.

– Скоро тебе накрывать на стол, Джимми! – кричит Мардж нам вслед. – Сэм не может остаться надолго.

Мы пропускаем ее слова мимо ушей и расчищаем себе место от конструктора Meccano на полу его спальни.

– Что собираешь? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня.

– Да ничего особенного.

Повисает молчание, мне от него не по себе.

– Все говорят, что твой папа нацист. – Он смотрит на меня, прищурив глаза.

– Что?

– Да. И что он похитил тебя. Потому что ты был еще ребенком.

– Что такое нацист?

Я вспоминаю папино письмо и стараюсь быть храбрым.

– Ну, это что-то очень плохое. Были такие немцы, которые пытали и убивали людей, во время войны. Они все носили длинные черные плащи и высокие черные сапоги, и они шли по городам и всех убивали, – он переводит дыхание, – твой папа и в самом деле был нацистом?

– Нет! – Я ничего не могу поделать. Слезы катятся у меня из глаз. Я вытираю их тыльной стороной руки, проглатывая ком в горле. Затем я долго и пристально смотрю на Джимми.

– Он никогда не был нацистом. Он боролся с ними, втайне. Он спас меня от них. Они собирались меня убить, а он меня забрал. Он никогда меня не похищал. Он сбежал сюда, в Америку, с моей мамой.

– Ух ты! Это очень плохо.

Джимми смотрит на меня, и я уверен, что он пытается понять, верить ли мне.

– А твоя мама – это твоя настоящая мама?

Я качаю головой, вспоминая, как раньше мы могли так сильно смеяться, что у нас начинали болеть бока, а когда мы прекращали, то уже не могли вспомнить, что заставило нас смеяться в самом начале, и от этого начинали смеяться вновь. Джимми всегда был моим лучшим другом.

– Но почему они хотели убить тебя?

– Потому что я родился не в том месте, а во время войны они делали страшные вещи с детьми, даже с младенцами.

– Да. – Джимми опускает взгляд, и я вижу, что он пытается все осмыслить. Затем он снова смотрит на меня, его взгляд становится теплее.

– Кто же тогда твои настоящие родители?

– Не знаю. Они тоже были заключенными и почти погибли. Но не погибли.

– Ты встретишься с ними?

– Может быть, я не знаю.

– Почему около твоего дома целыми днями сидит коп? Где твой папа?

– Он во Франции, помогает им с расследованием. А копы приглядывают за нами, пока его нет.

– Здорово. – Джимми хмурится. Я понимаю, что он не до конца верит во всю эту историю. Да и я тоже. Я не понимаю, зачем нужен коп. У некоторых детей нет отцов, но у них нет и копов, которые приглядывают за ними.

Он пихает меня в бок.

– Хочешь помочь мне собрать машинку?

Глава 54
Шарлотта

Санта-Круз, 16 июля 1953 года


Телевизор выключен, и в доме очень тихо.

– Сэм! – зову я.

Наверное, он в своей комнате. Я собираюсь пойти проведать его, когда звенит дверной звонок. Это молодой офицер, Джон. Он снимает фуражку и вытирает ноги о коврик, когда входит внутрь.

– Миссис Бошам, у меня есть новости.

Он замолкает, уставившись себе под ноги.

То, как он произносит это, еле слышно, еле выдавливая последние слова, пугает меня. Это плохие новости. Я просто знаю.

– Проходите. – Я отхожу в сторону.

– Спасибо, мэм.

Джон прижимает фуражку к паху.

– Могу предложить вам что-нибудь выпить?

Я говорю голосом вежливой хозяйки, выполняю все условности, откладывая момент истины.

– Спасибо, пожалуйста. Благодарю вас.

Пожалуйста и спасибо в одной фразе. Видимо, ему очень неловко.

– Кофе? Сок?

Он идет за мной в кухню.

– Сок будет очень кстати. Спасибо.

Он наблюдает, как я наливаю апельсиновый сок в стакан.

– Сэм знает о своих родителях и всей этой истории? – вдруг спрашивает он.

– Да.

– Как он?

– Это сложно для него. Он ужасно скучает по папе. Мы оба скучаем.

Джон кивает, показывая, что понимает, о чем речь, и мы садимся за кухонный стол. Я смотрю, как он пьет сок. У него открытое лицо и ярко-голубые глаза. У него русые волосы, зачесанные на один бок, и маленький нос – аккуратный и ровный, а подбородок круглый. Он выглядит таким молодым. Изучая его, я делаю глоток воды. Задумавшись, проливаю воду мимо рта, и она растекается по столу. Я не успеваю взять салфетку, но Джон уже подскакивает и хватает кухонное полотенце с металлической ручки на дверце плиты. Я позволяю ему вытереть воду.

– Вы сами его сшили? – Он держит в руках кухонное полотенце и смотрит на вышитый на нем Пон-Нёф. – Очень красиво.

– Это моя бабушка.

Какого черта он говорит о кухонном полотенце?

– Вы взяли его с собой, когда бежали из Франции? И до сих пор сберегли?

– Да, у меня три таких. Мы пеленали в них Сэма.

Все эти годы проносятся у меня перед глазами, будто время пошло вспять. Я чувствую себя так, будто вернулась в прошлое и соскальзываю, качусь вниз, отчаянно желая сбежать.

– Вы поддерживаете связь со своей семьей во Франции с тех пор, как приехали сюда?

– Не особо. Им оказалось непросто простить меня за все, что им пришлось пережить по моей вине.

Я замолкаю и думаю о том, каким эгоистичным было мое решение.

– Я просто сбежала, даже не подумав о них.

Джон кивает, пытаясь осмыслить сказанное.

– Я была очень молода.

– Да, мы все совершаем ошибки в юности.

– Ошибки? Вы думаете, это было ошибкой? Глупой ошибкой?

Он краснеет. Бедный парень. Он ни в чем не виноват.

– Какие новости вы хотели мне передать? – спрашиваю я. Теперь я готова их услышать. – Они о процессе?

– Да, он был очень коротким. Они обсуждали его в участке как раз перед тем, как я поехал сюда на смену. Скоро они пришлют кого-то, чтобы официально сообщить вам все.

Я смотрю на него. Дело плохо.

– Но вы ведь уже здесь, Джон. Просто скажите мне.

Я вытрясу из него информацию, если мне придется.

Джон сглатывает. Уверена, он жалеет, что не остался снаружи.

– Присяжные приняли единогласное решение, миссис Бошам.

– Единогласное?

– Да. Мне очень жаль. Не знаю, как сказать вам.

Мое сердце замирает. Я забираю у него кухонное полотенце, чтобы утереть глаза, и молюсь: Господи, пожалуйста, пусть все будет не так плохо.

– Просто скажите мне, прошу.

– Вашего мужа признали виновным в похищении, но, ввиду смягчающих обстоятельств он получил всего два года. Это действительно чисто символический приговор.

– Но он не похититель! Не похититель!

Я вскакиваю, опрокинув стакан. Все плывет у меня перед глазами.

– Миссис Бошам, они обязаны назначить ему какое-то наказание, иначе поднялась бы шумиха.

– Шумиха? Какая шумиха? Жан-Люк не похититель. Он спас Сэма!

– Присядьте, миссис Бошам, прошу вас. Это еще не все.

Острая боль пронзает меня. Я охаю, но не могу произнести ни слова. Комната начинает кружиться перед глазами. Мне не хватает воздуха. В глазах темнеет.

Джон придерживает мою голову, положив ее на свое согнутое колено. Мое лицо мокрое, как и блузка, прилипшая к телу.

– Мне жаль, – говорит он. – Я вылил немного воды на ваше лицо. Вы не приходили в сознание.

Он кладет ладонь мне под руку в попытке поднять меня, но я не могу сгруппироваться. Я падаю обратно на пол. Джон встает и смотрит на меня.

– Мне жаль, что вы промокли. Хотите немного воды?

Я смотрю на него и начинаю смеяться. Еще воды? Отвратительный истерический смех вырывается из моей груди. Я не могу остановиться. Пытаюсь выдавить слова, но меня снова охватывает смех.

– Прошу, миссис Бошам. Разрешите помочь вам.

Он пытается поднять меня еще раз. Я сдерживаю смех, и на этот раз мне удается встать. Я позволяю ему посадить себя на стул.

– Возможно, вам стоит съесть что-то сладкое. Вы очень бледная.

Он приносит банку с печеньем и протягивает мне. От запаха меня начинает тошнить. Я качаю головой.

Джон закрывает банку и смотрит, его голубые глаза внимательно меня изучают.

– Знаете, мой отец погиб во Франции.

Не хочу ничего знать. Просто хочу, чтобы он ушел. Два года! Как это возможно?

– Он служил во флоте. Он был там в День «Д». Офицер. Мы поехали на службу в Нормандию после войны. Там, где их хоронили, на кладбище, вы знаете, – теперь территория Америки.

Я пытаюсь понять, зачем он говорит мне это. Мне плевать.

– Два года? Вы уверены?

– Да. Обычно за похищение дают куда больше.

– Но как они могут обвинять его в похищении? Он ведь этого не делал?

Джон замолкает.

– Простите, миссис Бошам, это не мне решать.

– Но они ведь все неправильно поняли!

– Я не могу ответить. Это было бы непрофессионально с моей стороны.

– Непрофессионально?

– Да. Все равно не мне решать.

– Но как вы думаете?

– Вам следовало вернуть мальчика после войны.

Он выдерживает мой взгляд. Его глаза полны сочувствия, но вместе с ним и упорства.

– Что еще? Вы сказали, что это не все… Где Сэм?

Меня начинает трясти.

– Он пошел в гости к другу.

– Что? Он не отпрашивался.

– Не волнуйтесь, он все еще там.

Он дотрагивается до моего плеча.

– Миссис Бошам, как бы то ни было, думаю, вы были отличной матерью Сэму. Я вижу, что он счастлив и что его любят. Понимаю, что вы хотели оставить его и забыть о войне, но, знаете, в конце концов, он не ваш ребенок. У вас есть время, чтобы поговорить с ним, объяснить ему все.

Я смотрю на него, с ужасом ожидая, что последует дальше.

– Они приняли решение. Насчет Сэма.

Я крепко зажмуриваю глаза, как будто могу отгородиться. Я не хочу знать.

– Сэм должен вернуться к своим настоящим родителям, во Францию.

– Нет! Нет!

Комната снова начинает кружиться. Я чувствую его руки у себя на плечах. И падаю в его объятия, беззвучные рыдания сотрясают мое тело.

– Миссис Бошам, прошу вас. Вы должны держать себя в руках. Ради Сэма.

Успокоиться… я должна успокоиться. Должна держать все под контролем. Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, задерживаю воздух, чтобы он наполнил каждую клеточку моего тела. Он прав. Только Сэм теперь имеет значение. Надо быть сильной, чтобы спасти его.

Я открываю глаза, отстраняюсь от него и встаю.

– Спасибо, что сказали мне, Джон. Я вам очень благодарна.

Я вытираю лицо и смотрю на него. Нужно хорошенько все обдумать.

– Я схожу в ванную. Подождете здесь? Пожалуйста. Не хочу оставаться одна.

Он озабоченно морщит лоб.

– Конечно. Я буду здесь.

Я тихо поднимаюсь наверх в комнату Сэма. Беру его рюкзак, который валяется по середине комнаты, и переворачиваю его, вытряхивая учебники на кровать. Кладу в него пижаму, свитер, пару брюк, чистое нижнее белье, зубную щетку и плюшевого пингвина. Я веду себя рационально, даже спокойно. Все мои силы сосредоточены на спасении Сэма. Только это сейчас важно.

Я крадусь обратно в прихожую и проскальзываю в туалет. Смываю воду. Затем оставляю кран включенным и иду в свою комнату, чтобы положить несколько вещей в дорожную сумку. Затем предусмотрительно возвращаюсь обратно в ванну, чтобы выключить кран, и спускаюсь вниз, спрятав наши небольшие сумки около вешалки.

– Джон, – говорю я, войдя в кухню. – Спасибо за то, что вы здесь.

– Не за что, правда. Как вы себя чувствуете сейчас?

– Стараюсь держаться, ради Сэма.

Он кивает. Его лицо все еще обеспокоенно, я понимаю это по морщине у него на лбу. Мне надо, чтобы он вышел. Из кухонного окна видно дом напротив.

– Джон, вы не возражаете, если мы переместимся в гостиную, всего на несколько минут, пока я соображу, что сказать Сэму. Не знаю, что ему говорить.

Он смотрит на часы.

– Конечно, – говорит он. – Моя смена заканчивается через пару часов.

Я удивленно смотрю на него.

– Это значит, что сюда приедет кто-то другой?

– Да.

– Что они сделают? О мой бог, они хотят забрать его.

– Я не знаю, простите. Мне неизвестно, заберут ли они его сразу или подождут.

Они могут забрать его через два часа! Я должна увезти его. Сейчас же. Я должна быть очень далеко через два часа. Меня охватывает паника. Тошнота. Но вместо этого я иду к раковине и наполняю стакан водой, заставляя себя дышать. Я должна держаться. Ради Сэма.

Я смотрю на дом Мардж. Мальчиков не видно. Наверное, они играют внутри. Наша машина стоит на парковке. Слава богу, я не поставила ее в гараж утром, когда вернулась из магазина.

Я поворачиваюсь к Джону и произношу своим фальшивым голосом гостеприимной хозяйки:

– Пойдемте в гостиную?

Он следует за мной. Я сажусь на диван, подогнув под себя ноги, он садится в кресло. Я начинаю плакать.

– Простите, Джон, – выдавливаю я между всхлипами. – Я ставлю вас в неловкое положение.

– Все в порядке.

Он покашливает в кулак, как настоящий мужчина.

– Пойду умою лицо, – произношу я, будто пытаюсь оставаться сильной. – Дайте мне десять минут, чтобы привести себя в порядок. Как вы думаете, вы могли бы помочь мне придумать, что сказать Сэму?

– Да, конечно.

Он польщен, что я прошу его о помощи. Это заметно по тому, как он прикусывает губу, будто уже раздумывая на эту тему.

– Спасибо, Джон. Я так рада, что они попросили именно вас присмотреть за нами.

Он не может сдержать улыбку. Это заставляет меня чувствовать себя манипулятором. Но я сделаю все ради Сэма. Все, чтобы защитить его.

Я выхожу из комнаты. Быстро хватаю сумки рядом вешалкой, бесшумно открываю входную дверь и выбегаю из дома.

Глава 55
Сэм

Санта-Круз, 16 июля 1953 года


– Сэм! Сэм! – Я слышу, что мама выкрикивает мое имя.

Джимми смотрит на меня:

– Кажется, твоя мама ищет тебя.

– Ага. – Я делаю вид, что ничего страшного в этом нет, но сам гадаю, будут ли меня ругать. Может, папа вернулся домой? Было бы здорово. Перепрыгивая сразу через две ступеньки, бегу вниз.

Мама стоит рядом с входной дверью.

– Ты не можешь войти, – слышу я голос Мардж. – Ничего, если Сэм будет приходить, но ты не входи.

Мама ей не отвечает, только берет меня за руку и тянет за собой.

– Я пошел в гости к Джимми, мама. Прости, что не сказал тебе.

Она останавливается и смотрит мне в глаза. Я жду нотации, но вместо этого она говорит:

– Сэм, мы должны уехать. Нет времени собирать вещи. Залезай в машину.

– Что? Но куда мы поедем?

– Расскажу по пути. Просто залезай в машину.

Я делаю так, как мне велено. По тону ее голоса я понимаю, что это важно.

Мы выезжаем на дорогу, скрипят тормоза. Я оборачиваюсь и вижу, как Мардж смотрит на нас с широко открытым ртом. Мама ведет машину так, будто мы участвуем в погоне. Это меня пугает. Она ведет себя словно сумасшедшая.

– Мама, где полицейский? Что происходит? Куда мы едем?

Она не поворачивается на меня.

– Дай мне сосредоточиться на дороге, Сэм.

Я хочу плакать и утираю глаза рукавом, пытаясь быть смелым. Я выглядываю в окно.

Когда мы выезжаем на шоссе, она кладет руку мне на колено.

– Все будет в порядке, Сэм.

– Но куда мы едем, мама?

– Мы должны убежать.

– Что?

– Помнишь, я сказала тебе о твоих биологических родителях? О мистере и миссис Лаффитт?

– Да.

– Кое-что произошло.

– Папа возвращается обратно, да?

– Сейчас речь не о твоем папе. А о тебе, Сэм. Мистер и миссис Лаффитт хотят вернуть тебя. Они хотят, чтобы ты приехал к ним во Францию.

– Но я не могу.

– Я знаю, что не можешь. Но они все равно хотят, чтобы ты поехал к ним. Они хотят, чтобы ты выучил французский и был их сыном.

– Не переживай, мама. Я не поеду. Я не хочу уезжать.

– Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал, но они могут тебя заставить.

– Они не могут. Я просто не поеду.

– Боюсь, что могут. Поэтому нам надо сбежать. Чтобы они нас не нашли.

– Просто скажи им, что я не хочу ехать.

– Они не послушают меня, Сэм. Они все еще сердятся, что мы не связались с ними после войны. Они искали тебя.

– Но я хочу остаться здесь. Я хочу, чтобы папа вернулся.

Внезапно она ныряет на другую полосу, подрезав сразу три машины. Один из водителей ей сигналит.

– Заткнись! – кричит она.

Я подпрыгиваю на месте, мое сердце бешено бьется. Не могу понять, она кричит это водителю, который сигналит, или мне. Я смотрю на спидометр. Мы едем так быстро, что стрелка перевалила за последнюю цифру.

– Мама, – говорю я. – Ты превышаешь скорость.

– Да, я знаю.

Она смеется, но каким-то безумным, высоким смехом, и мне он не нравится.

– А что с папой? – Вот бы он был здесь.

– Он присоединится к нам позже, когда мы устроимся.

Я откидываюсь в своем кресле, пытаясь не расплакаться. Я не хочу убегать.

– Но куда мы едем? Где мы будем жить?

– В Мексику, Сэм. Мы едем в Мексику.

– Мексику? Но это даже не Америка!

– Не беспокойся, это не так далеко. Почему бы тебе не поставить какую-нибудь музыку?

Я включаю радио и тут же узнаю мелодию.

Oh, my pa-pa, to me he was so wonderful…

– Это Эдди Фишер, – говорит мама.

От слов этой песни мне хочется плакать. Папа знал бы, что теперь делать. Он бы смог сказать им, что я не могу поехать жить во Францию. Мне так хочется, чтобы он был сейчас здесь.

– Когда приедет папа?

– Пока не знаю. Посмотрим. Но я знаю, что он думает о тебе каждую минуту.

Это немного поднимает мне настроение. Я закрываю воспаленные от слез глаза. Веки тяжелеют. Моя голова падает набок, и я прислоняюсь к окну.

Когда просыпаюсь, на улице уже темно, а мы все еще едем. Ужасно хочется в туалет.

– Мама, можем остановиться? Я хочу в туалет.

– Хорошо, только быстро.

Мы подъезжаем к заправке, и она дает мне четвертак, чтобы купить что-то перекусить, пока она наполняет бак. Указатель ведет в туалет позади магазина, но там нет лампочки и внутри темно. Пытаясь быть храбрым, я иду вдоль стены на ощупь, пытаясь найти дверь. Кричит какая-то птица, я подпрыгиваю от испуга.

– Мама! – кричу я.

Ответа нет.

– Мама! – кричу я еще громче. – Мама!

– Включи-ка свет, – слышу я в темноте приближающийся женский голос.

Вдруг меня ослепляет яркий свет. Я зажмуриваю глаза.

– Думаю, твоя мама заправляет машину.

– Хорошо, – говорю я, открывая дверь туалета, которая оказывается прямо передо мной. Я запираюсь в кабинке, чувствуя себя идиотом. Звук моей мочи, падающей в воду внутри унитаза, громко раздается в пустой комнате. Интересно, слышит ли это женщина снаружи?

Когда я выхожу, женщины снаружи нет. Мама заходит в магазин, и я иду за ней, будто ничего не произошло. Эта женщина говорит ей:

– Он сам себя напугал, там, на заднем дворе. Там довольно темно, если не включить свет.

Она смеется.

– Сэм, – говорит мама. – Возьми себе что-то поесть, только давай быстрее.

Я хватаю плитку шоколада «Hershey» с ближайшей полки и протягиваю женщине четвертак.

– Довольно поздно для путешествий.

Она берет деньги и улыбается мне своими добрыми глазами. Я улыбаюсь в ответ.

– Мы едем в Мексику, – говорю я.

Мама бросает на меня сердитый взгляд. Я жалею, что не промолчал.

– В Мексику? – повторяет женщина. – А что там в Мексике?

– Семья, – отвечает мама.

Я знаю, что она снова лжет.

Женщина пробивает плитку шоколада на кассе, затем отсчитывает сдачу и кладет ее мне наладонь.

– Пять центов, пятнадцать центов, двадцать центов, двадцать пять центов.

Я смотрю на нее, а не на деньги. Она хмурит брови.

– Все так, милый?

Киваю и бегу к выходу, мама придерживает мне дверь.

Усевшись в машину, мы на всей скорости уезжаем с заправки. Я открываю свою шоколадку и жалею, что не выбрал что-нибудь посерьезнее. Внезапно я чувствую себя очень голодным.

Глава 56
Шарлотта

Калифорния, 16 июля 1953 года


Мы подъезжаем к границе ближе к полуночи. Сэм проспал большую часть пути, его голова повисла под каким-то неестественным углом. Я хочу поправить ее и слышу, как он бормочет что-то во сне. Мальчик выглядит таким красивым, и я впитываю все до мельчайшей подробности: его шелковые черные ресницы, закручивающиеся на концах, прямые темные волосы, гладкая оливковая кожа. Его глаза такой же миндалевидной формы, как мои.

Люди часто говорят, что он очень похож на меня. Кажется, будто он и вправду начал походить на меня внешне, будто его растущее тело смотрело на мое и повторяло его форму. Он не очень похож на Жан-Люка, но он точно так же смеется и улыбается только одной половиной лица.

Его было так легко полюбить. Пока мы шли через Пиренеи, я так полюбила его, будто он был моим родным сыном. Теплый малыш, прижатый к моему телу, время от времени поднимающий глазки, чтобы посмотреть на меня и принять. Иногда я нарочно наклонялась вперед, делая вид, что падаю, чтобы он вытягивал свои пальчики и посильнее хватался за меня. Он нуждался во мне, и я отвечала на эту нужду так естественно и просто.

Почему они не могут оставить нас в покое? Как они собираются построить мирное будущее, если они постоянно копаются в прошлом? Мысль о том, что Сэму придется страдать, сдавливает мне горло. Насколько же больнее видеть, как страдает твой ребенок, чем страдать самому. Я сделаю все, чтобы его защитить. Все.

На шоссе пробка. Когда мы приближаемся, я вижу таможенников, которые проверяют паспорта. Я подавляю в себе желание развернуться и уехать в другую сторону. Господи, прошу, шепчу я про себя. Пусть все будет хорошо.

Грубый стук в окно пугает меня. Рядом с машиной стоит офицер. Я открываю окно, моя рука дрожит.

– Ваши паспорта, мэм.

Он смотрит на Сэма, который только что открыл глаза.

Я протягиваю документы.

– Ждите здесь, мэм.

Я чувствую, как бешено стучит мое сердце. Господи, прошу тебя, прошу.

Он возвращается с другим офицером.

– Выходите из машины, мэм.

Нет! Они не могут! Но они открывают мою дверь и тащат меня за локоть.

– Развернитесь.

Офицер толкает меня в спину. Я стою лицом к машине, он обыскивает меня. Прикусываю нижнюю губу, пытаясь сохранять спокойствие. Ради Сэма.

Затем я чувствую холодное прикосновение наручников на своих запястьях. Замок защелкивается. Я проглатываю крик и смотрю на Сэма. Офицер держит его за руку и что-то шепчет ему на ухо. Сэм начинает вертеть головой в поисках меня.

– Прости меня, – говорю я почти беззвучно. Закусив губу еще сильнее, я сдерживаю животный крик, который так и норовит вырваться у меня из груди.

Глава 57
Шарлотта

Калифорния, 17 июля 1953 года


Боль внутри меня растет, как воздушный шарик, который наполняют воздухом до предела, пока он не лопнет. Я пытаюсь удерживать ее внутри, но она сжимает мои внутренности и перехватывает дыхание, упирается в сердце. Когда полицейская машина останавливается около участка и они выпускают меня наружу, я едва могу пошевелиться от боли. Согнувшись пополам, скованная наручниками, я поднимаюсь по лестнице. Иду по длинному коридору, свет флуоресцентных ламп ослепляет. Мы останавливаемся перед камерой. Несмотря на невыносимую боль, я поднимаю глаза и вижу, что за решеткой уже кто-то есть, женщина с потекшей тушью, размазанной по лицу, ее длинные голые ноги торчат из-под короткой джинсовой юбки.

Офицер расстегивает наручники, освобождая мои онемевшие руки. Я тут же обхватываю себя, надеясь унять боль. Скрип ключа в замке оглушает меня. Я захожу в камеру и падаю на бетонную скамью. Моей боли некуда деться. Шарик лопается. Меня бьет дрожь, я больше не могу сдерживать рыдания.

– Заткнись, нахер, поняла? – кричит мне женщина.

Но теперь эту разрушительную силу уже не остановить, мой плач становится все громче. Надеюсь, эта женщина ударит меня. Физическая боль все лучше, чем это. Я чувствую ее рядом с собой. Она подносит свое лицо вплотную к моему; мне в ноздри ударяет запах виски. Жду, что ее кулак коснется моего лица.

– Они упекут тебя в долбаную психушку, если будешь продолжать в том же духе, – шепчет она мне на ухо. – А оттуда ты уже точно не выберешься.

Лучше бы она меня ударила. Ее слова пугают меня. Я делаю глубокий вдох, стараясь набрать больше воздуха в легкие. Задерживаю дыхание и заставляю себя успокоиться.

Она возвращается на другой конец камеры. Я подтягиваю ноги на скамейку, прижимаю их к себе и лежу так, в позе эмбриона, стараясь отчистить свои мысли. Начну думать – снова заплачу.

– Что же такого плохого случилось? Что ты натворила? Убила мужа?

Она хихикает, будто сказала что-то забавное.

Я не могу найти слов, чтобы объяснить ей, что сделала.

– Хочешь знать, почему я здесь?

Я еще сильнее сжимаюсь, не издавая ни звука.

– Потому что я продавала кое-что, что по праву мое. Как это, нахрен, тебе нравится? Готова поспорить, ты сотворила что похуже. Бог не особо расщедрился мне на мозги, но он подарил мне сиськи, ноги и отличную задницу. Надо пользоваться тем, что имеешь, а? Ну некому за мной присмотреть, и что мне делать теперь? Лечь и сдохнуть?

Она встает, ее шаги все ближе. Затем я чувствую руку на своей голове.

– Что-то тебе совсем плохо, а?

Мне кажется, будто меня накрыли свинцовым одеялом. Все такое тяжелое. Я закрываю глаза и позволяю себе провалиться в забытье.

Следующее, что я помню, это как кто-то поворачивает ключ в замке. Внутрь заходят офицер и женщина в белом медицинском халате.

– Вставайте, миссис Боу-Чемпс.

Голос офицера звучит строго.

Я смотрю на женщину и снова на него. Их лица выглядят безучастно. Меня охватывает ужас. Они собираются посадить меня в тюрьму?

Я знаю, что должна сохранять спокойствие, должна казаться compos mentis. Медленно спускаю ноги со скамейки. Я покачиваюсь, когда пытаюсь встать, поэтому медленно поднимаюсь со скамейки. Замечаю, что проститутка заснула сидя, и ее голова свисает под неестественным углом. Я бы хотела подвинуть ее, чтобы ей было удобнее, но я не осмеливаюсь дотронуться до нее. Вместо этого я выхожу из камеры вслед за полицейским и женщиной.

Мы идем по коридору и останавливаемся перед небольшим кабинетом почти в самом его конце, с левой стороны.

– Где Сэм? – Я обещала себе, что подожду с этим вопросом; что я сделаю все, чтобы казаться спокойной и собранной, но я должна знать.

– Мы объясним вам все в комнате для допросов, миссис Боу-Чемпс.

Когда мы заходим внутрь, они садятся с одной стороны стола и жестом указывают мне сесть с противоположной. Я бросаю взгляд на пластиковый стул и вдруг чувствую необходимость сходить в туалет. Я не позволяю себе произнести ни слова, осознавая, что мое отчаяние только сделает их еще более жестокими.

– Миссис Боу-Чемпс, – начинает полицейский.

Я смотрю на него. Жду.

– То, что вы сделали, было безответственным и глупым…

– Где Сэм? Он в порядке?

Офицер кивает.

– Он в порядке. Вскоре он сядет на самолет до Парижа.

– Что? – Мой голос звучит как скрип, потому что мне перехватывает горло.

– Да, сегодня.

Мой живот скручивает от боли. Я обнимаю себя руками, пытаясь сдержать спазмы.

– Прошу вас, прошу, не увозите его вот так. Прошу, разрешите мне увидеть сына.

Женщина передает мне пластиковый стаканчик с водой. Я хочу оттолкнуть ее руку, но вместо этого делаю крошечный глоток.

– Как я уже сказал, – продолжает офицер, игнорируя мои мольбы, – ваши вчерашние действия могли бы принести вам немало проблем.

Смотрю ему в глаза.

– Простите. Это все отчаяние. Я плохо соображала.

Слова проститутки про психушку отпечатались у меня в голове.

– Это правда.

Он достает пачку сигарет и предлагает ее женщине в халате. Она качает головой.

– Я позволю вам продолжить допрос.

Он откидывается в своем стуле, курит и смотрит на нас, как будто мы телевизор, по которому показывают чертово телешоу.

– Миссис Боу-Чемпс. – Женщина поднимает брови. – Почему вы пытались пересечь границу вместе с Самюэлем? Вам было сказано не покидать дом, не предупредив приставленного к вам полицейского.

– Простите. Когда я услышала, что родители Сэма хотят забрать его, то запаниковала. Я не хочу его потерять.

Мое горло больно сжимается. Я стараюсь не думать о Сэме, делаю глубокий вдох. Вдох, выдох, говорю я себе.

– Мы обеспокоены вашим психическим состоянием, миссис Боу-Чемпс. Мы знаем, что ваш муж подверг вас огромному давлению, запрещая вам пойти в полицию и рассказать о Самюэле, когда необходимо было сделать это. Жизнь в таком напряжении в течение долгого времени может привести к серьезным нарушениям психического здоровья. Мы хотим убедиться, что вы достаточно эмоционально стабильны, чтобы вернуться домой.

– Домой? – Внезапно я совсем теряюсь. – Вы имеете в виду Париж?

Мысль о Париже, о том, чтобы быть рядом с Сэмом и Жан-Люком, заставляет мое сердце биться чаще.

– Нет – Она покашливает и смотрит на полицейского. – Я имею в виду не Париж, миссис Боу-Чемпс. Я говорю о вашем доме здесь.

Внутри меня все обрывается.

Офицер тушит сигарету о боковую стенку пепельницы, наблюдая за мной из-под густых бровей.

– Вы должны оставаться в штате Калифорния и дать согласие на еженедельные встречи с психиатром.

– Хотите сказать, что я не могу покинуть эту страну…

– Эту страна, – перебивает он, наклонившись вперед и сверля меня взглядом, – приняла вас и была вашим домом последние девять лет. Нет.

– Возможно, однажды вы сможете вернуться во Францию, – говорит женщина уже более дружелюбным тоном. – Это не постоянный запрет на выезд. Он будет действовать до тех пор, пока мы не сможем убедиться, что вы смирились, что Сэм не ваш сын.

Глава 58
Сэм

Калифорния, 17 июля 1953 года


Крупная женщина с волосатыми руками уговаривает меня, раздражая своей назойливостью:

– Самюэль, тебе надо что-нибудь съесть. Ты можешь пойти вместе с нами в столовую и выбрать все, что захочешь.

Мне хочется ударить ее по желеобразным щекам.

– Когда я смогу увидеть свою маму? – снова спрашиваю я.

Она тяжело вздыхает.

– Мы уже сказали тебе. Лучше тебе не встречаться с ней перед отъездом.

Я сжимаю и разжимаю кулаки под столом, пытаясь не расплакаться.

– Я никуда не поеду. Я хочу увидеть свою маму!

– Самюэль, пожалуйста, веди себя разумно.

Ну все. Нет сил это терпеть. Я вскакиваю со стула, мой кулак взметается в воздух и бьет прямо по ее расплывшемуся рту. Я дышу так часто, будто только что пробежал марафон. Я ударил инспектора. Теперь я тоже попаду в тюрьму?

Жду.

Вперед выходит мужчина, он берет меня за руку. Я слишком напуган, чтобы одернуть ее. Он ведет меня по коридору. Мое сердце бешено стучит. Что они сделают со мной?

Мужчина заводит меня в маленькую комнатку. В ней стоят белый стол и два серых стула.

– Побудь здесь, пока не успокоишься.

Он отпускает мою руку и уходит, заперев за собой дверь. Я игнорирую стулья и сажусь прямо на пол, прижав колени к подбородку. Я не буду плакать. Не буду. Больше не буду. Я плакал и кричал, когда они увезли маму. Помню, как кричал им: «Но она ведь ничего не сделала!» Они сказали, что я пойму все позже, но я никогда не пойму.

Мой живот крутит, он урчит. Последнее, что я съел, это была плитка «Hershey» вчера вечером. Я не хотел есть хлопья, которые мне дали с утра, но мне очень хотелось пить, поэтому я выпил стакан молока. Жаль, что мы не добрались до Мексики. Я так устал, у меня кружится голова. Я закрываю глаза, положив голову на колени, и чувствую, как ресницы щекочут мои щеки. Мне нравится это чувство, и я снова и снова закрываю и открываю глаза.

Какой-то шум будит меня. Это звук ключа, поворачивающегося в замке. Заходят инспекторы. Мужчина все еще выглядит сердитым, женщина кажется грустной.

– Самюэль, мы понимаем, как ты, должно быть, злишься.

Ее голос звучит до тошноты приторно.

– Я прощаю тебя за то, что ты ударил меня. Знаю, что это просто твой гнев и твоя растерянность нашли выход…

– Но все равно, – перебивает ее мужчина, – если ты еще что-то такое выкинешь, будут последствия.

– Давайте пообедаем.

Женщина говорит фальшиво-радостным голосом.

– Давай же, парень, – добавляет мужчина, когда я не двигаюсь с места.

– Когда я смогу увидеть свою маму? – снова спрашиваю я.

Инспекторы переглядываются, мужчина поднимает бровь. Затем наклоняется и тянет меня за локоть.

Они ведут меня в столовую, где люди стоят в очереди и выбирают еду.

– Выбирай все, что захочешь, – говорит женщина.

Когда я подхожу к кассе, мой поднос все еще пустой. Я не собираюсь есть, хотя мой живот пустой, как черная дыра. Они находят свободный стол, и мы садимся. Люди пялятся на нас, но когда стоит мне оглянуться, как все отворачиваются.

– Нянчимся тут, – шепчет мужчина на ухо женщине. – А я вообще-то над делом работаю. У меня нет времени на это дерьмо.

Готов поспорить, он хочет, чтобы я это услышал. Он ненавидит меня, я это чувствую.

Женщина ставит передо мной тарелку с жареным картофелем, открывает банку «Кока-Колы», вставляет в нее трубочку и передает мне. Я беру одну картофелину. Женщина начинает улыбаться, и я кладу ее обратно. К «Коле» тоже не притрагиваюсь. Она берет свой хот-дог и откусывает, кетчуп разлетается во все стороны.

– Самюэль, давай начнем все сначала.

Она проглатывает огромный кусок хот-дога и смотрит на меня.

– Мы неправильно начали. Понимаю, что тебе тяжело. Мы можем позвонить психологу, который общался с тобой ранее, и спросить ее, сможет ли она снова с тобой встретиться. Что думаешь?

Она смотрит на меня так, будто подарила мне подарок.

Как можно быть такой тупой.

Но она не затыкается.

– Твоя мама, знаешь ли, и конечно же твой папа, они сделали правильно, что привезли тебя в Америку. Но им стоило обратиться к социальным работникам и полиции, когда они приехали. Найти твоих настоящих родителей и и избавить всех от этих страданий.

– Мне плевать! Рад, что они так не сделали. Я хочу к маме. – Я запускаю руки в волосы, боясь, что могу снова ее ударить. – Я хочу поехать домой.

– Самюэль, ты должен понять, дом не там, где ты думал.

Я затыкаю уши, чтобы не слышать.

Но это невозможно. Мужчина говорит громко:

– Самюэль, твои настоящие родители имеют право увидеть тебя. Ты их сын, и твоя мать отдала тебя только потому, что ей пришлось это сделать. Разве ты не хочешь узнать ее?

– Нет! Она не моя мама! Я ее ненавижу.

Я поднимаю глаза и смотрю на него.

– Сэ-мюэл. – Глаза женщины округляются. – Ты не должен так говорить. Она столько пережила.

– Отлично. Ненавижу ее. Лучше бы она сдохла.

Я чувствую, что люди поворачиваются, чтобы посмотреть на нас.

– Ты не знаешь, что ты говоришь.

Щеки женщины становятся пунцово-красными.

– Ты просто расстроен.

Я не могу сдержаться. Слезы стекают по щекам, а в груди болит. Мне не хватает воздуха.

– Надо идти. – Мужчина встает и кладет руку мне на плечо. Я чувствую, что оказался в ловушке. Я не могу убежать и только жадно глотаю воздух, будто вот-вот задохнусь.

Глава 59
Сара

Париж, 17 июля 1953 года


В глубине души она всегда знала, что ее ребенок жив. Мать всегда чувствует такие вещи.

Тот момент, когда она отдала малыша в руки работника железной дороги, отпечатался в ее сознании. Она снова и снова воспроизводила его в своем воображении, сохраняя в памяти точную форму шрама на его щеке. И когда он обнял Самюэля руками, Сара заметила, что на его левой руке было только два пальца – большой и указательный. Она знала, что этот человек позаботится о ее сыне, прямо как сказал раввин в метро – Бог позаботится о вашем ребенке. Знала, что отыщет работника железной дороги. Только не понимала, как много времени это займет.

Сара переворачивается, пытаясь удобно устроиться на подушке, но она слишком взволнована, чтобы уснуть. Завтра день, в наступление которого она даже не смела верить. Чистая радость наполняет ее изнутри, чувство, которое едва ли ей знакомо. Она осознает, в каком оцепенении была все это время, что просто существовала в течение этих девяти лет. Впервые с того дня, как она отдала Самюэля, Сара чувствует себя живой. Благодарной за жизнь.

– Спасибо, Господи, – шепчет она в подушку.

Конечно, он больше не ребенок. Ему уже девять лет, и он очень красивый мальчик, судя по фото, которые ей показывали. Сара внимательно рассмотрела все снимки, вглядывалась в него и узнавала в них всю свою семью. Сходство с ее отцом обнаруживалось в темных, умных глазах Самюэля, светящихся от любопытства, и у него был тонкий нос его матери. Черты Давида узнавались в манере Самюэля держаться, горделиво выставив подбородок. Единственное сходство, которое она не могла отыскать, это сходство с ней.

Сара знает, что будет непросто. Самюэль не говорит по-французски, и им придется найти способ общаться, но их родственная близость важнее языка. Сара в очередной раз думает о связи семьи Бошам с ее сыном. Ей не нравится думать об этом, потому что она начинает беспокоиться из-за отношений между ее сыном и людьми, которых он считал родителями. Хуже всего была мысль о том, что Самюэль полюбил другую женщину как свою мать. Сила этой связи пугает ее.

Саре нравится представлять, что он больше привязан к мужчине, а не к женщине. Ей это кажется вполне реальным, ведь это он забрал у нее Самюэля. Может, эта женщина даже не хотела принимать чужого ребенка. Это могло бы объяснить, почему она никогда не говорила с Самюэлем на французском, на ее родном языке. Как могла она не петь ему песни, которые слышала сама, засыпая в руках своей матери?

Хватит. Ей надо перестать копаться в прошлом. Все это позади. Она должна придумать, что делать дальше. Психолог сказал им, что Самюэль будет свободно говорить на французском уже через шесть месяцев, если они будут следовать методу погружения, то есть прямого контакта с французским языком, без каких-либо вмешательств или переводов на его родной язык. То есть им будет нельзя говорить на английском – они бы и так не смогли, даже если бы хотели, а ему нельзя будет общаться с родителями, которые его воспитали, даже с помощью писем.

Она суетится весь день, готовит его спальню, покупает еду, которая, как ей кажется, может понравиться девятилетке. Сперва она сама испекла халу, добавив в нее изюм для особого случая. Затем она купила большой пакет картошки, потому что подруга ей сказала, что люди в Америке постоянно едят картошку, все время, даже на завтрак. Только представьте себе! Она могла бы приготовить картофельные латкес на закуску, а затем гратен дофинуа, чтобы подать его с кибеххом из ягненка. Или это будет слишком? На десерт она приготовит яблочный пирог с медом. Она обычно бережет этот рецепт для Нового года, но она хочет приготовить его сегодня, чтобы отметить новое начало. Она не может дождаться момента, когда мама, папа и их сын вместе сядут ужинать, вместе преломят хлеб. Это все, чего она хочет, и мысль об этом заставляет ее сердце быстро биться в нетерпении.

Давид отворачивается от нее во сне. Она обнимает его и утыкается ему в шею.

– Ты спишь? – шепчет она.

– Да, – бормочет он в ответ.

Она лежит и не может найти себе места. Давид поворачивается обратно к ней и дотрагивается до нее рукой под одеялом.

– Все ведь будет хорошо, да, Давид?

– Наш сын возвращается домой, Сара. Мы снова сможем жить.

– Как жаль… как жаль, что Бошам получил два года тюрьмы. Приговор кажется мне слишком суровым. Все-таки он спас Самюэлю жизнь.

– Знаю. Но решение принимали не мы. И мы не должны забывать, что он скрывал его от нас все эти годы.

Она сжимает его руку.

– Да, знаю. Помнишь, как он родился?

– Как я могу забыть?

– Ты был таким храбрым, сам принял роды.

– Думаю, что это ты была храброй.

Она улыбается в темноте.

– Я доверяла тебе, и знала, что ты знаешь, что делаешь.

– Да, быть биологом-исследователем полезно, не так ли?

– Я рада, что родила его дома, но было очень трудно уезжать сразу после родов.

Она прижимается к нему, вспоминая, как им пришлось прятаться в убежище.

Тут они замолкают. Ни один из них не может обсуждать последовавшую за этим ночь, хотя они оба думают о ней. Сара знает, что Давид винит себя в том, что произошло. Он не смог защитить ее и их сына, как обещал. Он держал ее, а она держала ребенка, пока военный грузовик, в который их затолкали, на всей скорости мчался по темным и пустым улицам Парижа.

– Прости, Сара. Мне так жаль.

Он укрыл ее своей курткой, и она знала, что он хотел бы отдать ей все на свете. Он бы снял с себя рубашку и сидел там голый, если бы знал, что это ей поможет.

Когда они приехали в Дранси, и мужчин разделили с женщинами, он зацепился за нее, принимая удары надзирателей. В конце концов, ей пришлось отпустить его.

– Живи, – сказала она ему. – Останься жив ради меня и Сэма.

И она знала, что так и будет.

Глава 60
Сэм

Калифорния, 17 июля 1953 года


– Я не могу поехать во Францию. Я американец и не говорю по-французски, – снова повторяю я женщине, когда мы возвращаемся в маленькую комнату после обеда.

– Такой умный мальчик, как ты, быстро его выучит. У них хотя бы такой же алфавит.

Я сверлю ее взглядом.

– Китайский был бы намного труднее, – добавляет она. – Садись, я найду для тебя комикс.

Я делаю, как мне велят, потому что мужчина следит за мной. Мне страшно оставаться с ним наедине в одной комнате, и поэтому я опускаю глаза, когда женщина выходит, чтобы не встречаться с ним взглядом. Но я слышу, как он подходит ко мне. Прячу лицо в ладонях, надеясь, что женщина вернется.

– Послушай, парень, – он кладет руку мне на плечо, – тебе надо собраться. Никаких больше слез. Нам надо делать свою работу, а ты все усложняешь.

Он сильно сжимает мое плечо. Мне больно. Я задерживаю дыхание, чтобы не закричать.

Дверь щелкает и открывается. Выдыхаю и поднимаю глаза. Какое же облегчение снова видеть женщину-инспектора, сияющую от счастья, с пачкой комиксов в руках. Она выкладывает передо мной коллекцию «Капитана Америки» и «Бэтмена и Робина». Я хочу поблагодарить ее, но не могу произнести ни слова.

– Я побуду с ним, – обращается она к мужчине. – Ты можешь вернуться к своей работе.

Я притворяюсь, что читаю «Капитана Америку», ожидая, когда он уйдет.

– Помни, что я сказал тебе, парень, – говорит он, закрывая дверь.

Женщина садится рядом со мной и достает несколько газет.

– Что он тебе сказал? – спрашивает она, не отрывая взгляд от газеты.

– Не знаю. – Я снова притворяюсь, что читаю комикс.

– Самюэль, я не психолог, но ты можешь поговорить со мной. Это может помочь.

Я трясу головой, крупная слеза падает на страницу комикса и размывает картинку.

– Я просто хочу увидеть мою маму.

– Самюэль, – она шумно выдыхает, – ты будешь в порядке. У тебя теперь есть твои настоящие мама и папа. Ты должен радоваться, что скоро с ними встретишься.

– Я не хочу встречаться с ними. Хочу увидеть свою маму. Она скоро вернется?

– Прошу, Самюэль, перестань говорить так.

– Мое имя не Самюэль! Меня зовут Сэм!

– Сэмом тебя зовут здесь, в Америке, но я полагаю, что во Франции тебя будут называть Самюэль.

Я удивленно смотрю на нее. О чем это она?

– Самюэль – это твое настоящее имя, и во Франции люди не сокращают имена. Это мне сказал психолог. Она узнавала. Кажется, грядут перемены, к которым тебе придется привыкнуть.

– Но я никуда не поеду! Я же сказал, что не поеду.

– Ладно, ладно.

Неужели до нее наконец-то дошло, думаю я. Но после она добавляет:

– Во Франции есть отличные школы, ты заведешь новых друзей.

– Мне не нужны новые друзья. Хочу обратно к старым.

Она кладет руку мне на плечо.

– Самюэль, сегодня ты останешься здесь, а завтра мистер Джексон полетит вместе с тобой во Францию.

– Нет! Прошу вас, только не это! Я буду хорошо себя вести. Обещаю. – Я вскакиваю на ноги. – Прошу, не увозите меня. Пожалуйста.

– Тише, тише.

Она встает и обхватывает меня руками.

Я не могу больше сдерживаться. Я падаю на ее большую мягкую грудь и прячу в ней лицо. На галаза сразу же наворачиваются слезы. На этот раз я не пытаюсь их остановить. Мне слишком больно. Я чувствую, как мои сопли и слюни вытекают ей на одежду

– Тише, милый, – шепчет она, положив руку мне на голову. – Выпусти это наружу. Лучше поплакать, чем держать все в себе.

Дверь снова открывается, и кто-то входит в комнату. Этот человек дотрагивается до моей руки, а потом сжимает ее крепче.

– Больно не будет. Просто небольшой укольчик.

Глава 61
Сэм

Париж, 18 июля 1953 года


Я пропустил взлет. Но посадку тоже не могу вспомнить. Доктор сделал мне укол. Может, два. Один в той комнате, а второй – перед тем, как я зашел на борт самолета. Не могу вспомнить, как провел ночь, но знаю, что она точно миновала, потому что наступило новое утро.

Моя голова лежит на мягкой подушке, и я понимаю, что оказался в синей комнате и сижу на большом белом стуле. Я чувствую легкое головокружение. Смотрю по сторонам и вижу темноволосого мужчину в розовой рубашке. Он смотрит на меня. Мне хочется снова провалиться в параллельный мир. И я позволяю глазам закрыться.

Я слышу его голос будто во сне. У него странный акцент. Это немного напоминает мне мамину манеру говорить. Иногда слова уходят вверх, когда должны идти вниз.

– Мы знаем, что тебе очень непросто, Самюэль. Самюэль. – Я открываю глаза, и он дает мне стакан апельсинового сока: – Выпей.

Я делаю глоток. Так хочу пить, что выпиваю его залпом. Он дает мне булочку. Я вгрызаюсь в нее зубами. Она сливочная и очень вкусная, и я понимаю, как же был голоден.

– Хочешь еще одну? – спрашивает он.

Я киваю, и он достает еще одну булочку из бумажного пакета у него в руках.

Снова съедаю ее молниеносно. Как приятно, что в животе теперь что-то есть. Не хочу думать о том, что теперь со мной произойдет. Меня опять тошнит. Я смотрю на мужчину и гадаю, зачем он надел розовую рубашку. Это девчачий цвет.

Он снова начинает говорить:

– Твои настоящие родители прошли через столько горя, и теперь они так рады, что вновь увидят тебя.

У него не только розовая рубашка, но еще и фиолетовый галстук.

– Я в Париже?

– Mais oui. Ты проделал долгий путь, но мы рады, что теперь ты здесь.

Он улыбается мне.

– Когда я смогу увидеть мою маму?

– Самюэль…

– Меня зовут Сэм.

– Прости, Сэм.

Он ставит стул рядом со мной.

– Мы сделаем все возможное, чтобы помочь тебе. Позволь, я тебе кое-что расскажу?


Он начинает историю о тигре, который теряется в джунглях, и его усыновляет семья горилл, но когда он доходит до части про то, как гориллам приходится носить тигра по деревьям, я начинаю терять интерес. У него мягкий и спокойный голос, и мне понятно, что он пытается сделать. Это выглядит жалко. Вот подходящее слово. Жалко. Он жалкий. Инспекторы были тупыми. А этот мужчина в розовой рубашке просто жалкий.

– Сэм, – он трогает меня за плечо.

– Я хочу спать.

Я отворачиваюсь к подушке и закрываю глаза.

– Сэм, твои родители пришли, они хотят тебя увидеть.

– Мама? Папа? Они здесь?

– Я имею в виду твоих французских родителей, твоих настоящих родителей.

– Они не мои настоящие родители! Я же сказал!

Я вскакиваю со стула, но мои ноги меня не слушаются. Моя голова раскалывается. Я стучу по ней, стараясь прекратить пульсирующую боль.

Он кладет руки мне на плечи. Пытаюсь оттолкнуть их, но не могу. Я чувствую себя беспомощным.

– Сэм, прошу. Ты должен успокоиться.

– Оставьте меня в покое.

– Мы все должны постараться, чтобы все получилось. Включая тебя, Сэм. Пожалуйста, перестань.

– Вы отвезете меня домой?

– Мы…

Стук дверь прерывает нас.

В комнату входят двое.

Глава 62
Сара

Париж, 18 июля 1953 года


– Самюэль… Самюэль.

Ее глаза наполняются слезами, когда она видит его. От нее не укрылось то, что он плакал, но мальчик очень красивый, такой, каким она представляла его: темные шелковистые волосы, гладкая оливковая кожа, прямой нос и темно-карие глаза. Она хочет насладиться им, как потерявшийся путник в пустыне, который был без воды много дней.

Сара чувствует, как Давид сжимает ее руку, слишком сильно.

– Это ведь Самюэль? Это правда он.

Его голос срывается, она отводит взгляд от своего сына и видит слезу, которая катится по щеке ее мужа.

– Да, Давид, это Самюэль.

Она опять поворачивается к сыну. Она не может поверить, что это действительно он.

– Самюэль, – мягко говорит она. – Мы нашли тебя.

Давид раскрывает объятия и делает шаг ему навстречу. Сара видит, что Самюэль сжимается и отступает к стене.

Она рукой останавливает мужа.

– Подожди.

Психолог, который зашел в комнату вслед за ними, кашляет.

– Ему понадобится время, чтобы адаптироваться. Позвольте мне представить переводчика. Это мадам Демур.

На мгновение они переводят взгляд с Самюэля на хрупкую женщину в светло-голубой рубашке, стоящую рядом с психологом. Они пожимают ей руку.

– Я буду переводить вам на французский, а вашему сыну на английский.

Вашему сыну. Да. Это правда, у них теперь есть сын. Но он стоит от них настолько далеко, насколько позволяет ему эта маленькая комната. Прижавшись к стене, в глазах испуг, он похож на загнанное в угол животное.

– Доброе утро. – Мужчина в розовой рубашке и темно-сером костюме протягивает руку. – Мистер и миссис Лаффитт, очень рад знакомству.

Сара понимает, что это, должно быть, заместитель мэра.

– Прошу вас, присаживайтесь.

Он выдвигает стулья. Они послушно садятся. Мужчина указывает на стул, стоящий рядом с ним.

– Сэм, садись с нами.

Он говорит мягким дружелюбным голосом, но Самюэль смотрит на него с испугом и не двигается с места.

Давид хватается за бороду, будто та его может удержать. У Сары в горле начинает першить из-за всего, что она хочет сказать, но не может.

Самюэль говорит что-то по-английски. Они ждут переводчицу.

– Он говорит, что плохо себя чувствует.

– Скажите ему, что мы можем поехать домой прямо сейчас.

Давид дергает себя за бороду. Сара знает, что он просто хочет поскорее выйти из этой комнаты и забрать своего сына домой.

Переводчица поворачивается к Самюэлю и переводит ему их слова.

Он энергично мотает головой туда-сюда, его шелковистые волосы разлетаются по сторонам.

Сара понимает, что должна его как-то отвлечь. Она открывает сумку и роется в ней дрожащими руками в поисках фото, которые принесла с собой.

– Самюэль, хочешь посмотреть фотографии твоей семьи?

Переводчица переводит Самюэлю ее слова, но он снова качает головой.

– Я хочу домой. Меня тошнит.

Ей не нужен перевод, чтобы понять, что он сказал, она улавливает суть, но переводчица все равно переводит.

– Скажите ему, что его дом теперь здесь.

Давид убирает руку с бороды.

Когда женщина переводит его слова, Сара замечает, что лицо ее сына становится еще бледнее. Она резко протягивает ему фото.

– Посмотри, Самюэль.

Она встает и делает шаг к нему. И с облегчением видит, как мальчик смотрит на фотографию ее родителей.

– Это твои бабушка и дедушка. Твой дедушка был очень красивым, прямо как ты.

Трясущимся пальцем она указывает на изображение своего отца. Ее голос срывается, когда она вспоминает последнюю встречу с родителями.

Самюэль отворачивается.

Давид начинает говорить, его длинные пальцы не отпускают бороду ни на минуту.

– Скажите Самюэлю, что ему теперь нужно поехать в его новый дом.

Он ждет, пока женщина в голубом переведет его слова.

– Мы знаем, что ему будет нелегко. Самюэль всего лишь ребенок, но мы не должны из-за этого относиться к нему с жалостью. Это наша задача, как взрослых людей и его родителей, помочь ему сформироваться, помочь ему понять, кто он и где его место.

Он снова делает паузу, ожидая перевода.

– Мы признаем то, что сделал Жан-Люк Бошам во имя спасения нашего сына от верной смерти в Аушвице, мы также понимаем, почему он был уверен, что мы там погибли. Но теперь надо сосредоточиться на Самюэле и сделать его переезд легким и безболезненным, насколько это возможно.

Сара не уверена, к кому обращена его речь. Она думает, что Давид хочет поделиться с Сэмом своими мыслями. Конечно, она знала, что первая встреча будет сложной, что Самюэль скорее всего их отвергнет. Лаффиты готовились к этому, согласились, что будут терпеливыми, что дадут ему время.

Вдруг Самюэль издает странный звук, хватается за живот и сгибается пополам.

Сара и Давид подбегают к нему. Заместитель мэра, который держит Самюэля за руку, пытается вывести его из комнаты. К сожалению, они не успевают выйти, и Самюэль блюет, клочки оранжевого цвета вылетают из его рта на темно-синий ковер. Затем он падает в руки мужчины в розовой рубашке.

Глава 63
Сара

Париж, 18 июля 1953 года


Врач сказал, что Самюэль упал в обморок из-за трансатлантического перелета и смены часового пояса и придет в себя только через двадцать четыре часа, когда его внутренние часы перестроятся. Сара не верит ни одному слову из всей этой чепухи. Она знает, что все дело в травме, он потерял людей, которых считал своими родителями, людей, которых он любит. Сара не могла спокойно смотреть, как врач бьет его по щекам, чтобы мальчик наконец пришел в сознание. Она наклонилась к нему и протянула пару таблеток и стакан воды, вовремя успев подхватить его вновь падающую голову. От радости, которая наполняла ее сегодня утром, не осталось и следа, осталось только чувство вины.

Давид переносит его в машину и кладет на заднее сиденье. Сара залезает с другой стороны, она кладет голову Самюэля себе на колени. Гладит его волосы, поражаясь их легкости и шелковистости. Любовь к нему наполняет ее израненное сердце, и ей просто необходимо впитать каждую мелочь, связанную с ним, обнять его и никогда не отпускать.

Пока водитель ведет машину по узким улочкам к их дому в квартале Марэ, Давид разворачивается и смотрит на нее. Сара не знает, что ему сказать. Не так они должны везти своего сына домой – напичканного таблетками и без сознания.

– Давид, он будет в порядке, правда?

Давид продолжает смотреть на нее, его глаза как две темные бездны, наполненные горем, лицо белое, как лунный свет.

– Может, нам стоило поехать в Америку и сперва познакомиться с ним? Это все слишком болезненно для него.

Давид резко отвечает:

– Сара, мы знали, что будет непросто. Нам придется быть очень сильными. Помнишь, что сказала психолог – дети хорошо приспосабливаются. Ему нужно время. И мы снова будем семьей.

Семьей. Что вообще это значит? Она пропустила самые важные годы жизни Самюэля: его первую улыбку, первые шаги, первый день в школе, то, как он научился читать, завел первых друзей. Ее не было рядом, чтобы ответить на его вопросы, когда он пытался понять этот мир. Именно такие вещи делают тебя родителем. Она чужая для него, а он для нее. Не просто чужая, но еще и иностранка.

Сара не может избавиться от гнетущего чувства, что они совершили ужасную ошибку, привезя его в Париж вот так. Никто даже не задумался, правильно ли они поступают. Для них все казалось таким очевидным. Ребенок возвращается к своим биологическим родителям. И вот снова это слово. Родители. Она даже не уверена, что чувствует себя родителем. В ее сердце зарождается ужасное чувство, оно говорит ей, что она абсолютно не знает этого мальчика.

Давид несет Самюэля на руках по ступеням до самого пятого этажа, где они живут, в спальню. Он кладет мальчика на кровать, снимает с него ботинки и куртку и накрывает сына одеялом. Сара наблюдает за ним, стоя в двери. Давид присаживается на пол рядом с кроватью, наклоняется над Самюэлем, убирает волосы со лба и целует. Затем он достает из кармана маленькую деревянную коробочку. Сара проходит в комнату, останавливается у него спиной, наблюдая, как он целует коробочку и кладет ее на подушку рядом с головой Самюэля. Она знает, что на глазах у него слезы, и будто чувствует эти слезы на своих щеках. Сара видит, как они бесшумно стекают по его щекам.

Давид, который был ее опорой все эти годы. Давид, который понимает ее боль, но не дает ей утонуть в этой боли. Давид, который всегда поддерживал ее, держал на плаву, когда все, чего ей хотелось больше всего, это пойти ко дну. Она только однажды видела, как он плачет, когда нашла его после эвакуации из Аушвица. Он упал в снег, держась за нее, повторял ее имя снова и снова как молитву, а по щекам у него катились слезы.

Давид очень стойкий мужчина, его вера крепка как скала. Но она не уверена, что стойкость – это то, что им нужно сейчас. Стойкость слишком шершавая, слишком жесткая. Вместо того, чтобы держаться за свои принципы, возможно, им нужно быть более открытыми. Проблема в том, что она не знает, что им нужно. Она потерянна, и все совсем не так, как они мечтали.

Глава 64
Сэм

Париж, 25 июля 1953 года


На прошлой неделе, в мой первый день в Париже, я проснулся в незнакомой кровати и увидел маленькую деревянную коробочку на подушке. Она выглядела как миниатюрный сундук с сокровищами – резная с кованым замочком. Я открыл ее… Изнутри коробочка была обшита красным бархатом, и она действительно была наполнена маленькими сокровищами. Там оказалось несколько монет, шоколадка, завернутая в золотую бумагу, блестящие разноцветные камни и кусочек бумажки, свернутый в трубочку и запечатанный настоящим красным воском, как свиток. Я открыл его и прочитал послание. Оно было на английском: Самюэль, наш сын, ты сокровище, которое мы никогда не прекращали искать. Я смял его и бросил обратно в коробочку.

Прошла уже целая неделя. Отвратительная неделя. Я почти все время спал и иногда, если повезет, видел хорошие сны про дом.

Но сегодня утром шум из кухни прерывает мой сон. Пытаюсь не обращать на него внимания и снова уснуть. Во сне сияло солнце, и я как раз собирался откусить кусочек шоколадного мороженого. Мне не часто снятся хорошие сны, поэтому я хочу остаться в этом подольше. Мне почти удается вернуться в него, но я слышу свое имя. Готов поспорить, они говорят обо мне, о том, как ужасно я себя веду.

Здесь все совсем по-другому. Все просто ужасно. Все вокруг такое старое. Это не место для ребенка. Даже запахи все старые – полированная мебель или дым от сигар или вонючий сыр. Я скучаю по запахам дома: он пах теплыми пончиками, сахарной ватой, маслом от каруселей «Фанленд».

Люди здесь тоже совсем другие. Их черты лица более тонкие, даже острые. Они целуют тебя в щеку, но это не настоящий поцелуй. Они просто чмокают воздух. Я всегда в такие моменты стою неподвижно и притворяюсь, что я где-то в другом месте. Я скучаю по американским объятиям – теплым и мягким. А еще люди здесь не улыбаются, когда встречают тебя. Они говорят bonjour с безучастным лицом, не то что дома, где люди улыбаются всегда. В Америке вообще все больше и лучше.

Единственное, что мне здесь хоть немного нравится, – это goûter, перекус, еще теплый baguette из boulangerie, внутрь которого положили кусочки темного шоколада. Вся остальная еда немного странная, и во время обеда они подают все отдельно. Сначала приносят овощи, например, тертую морковь, затем кусок мяса или рыбы, а потом, после всего этого, иногда подают салат. Обычно есть еще десерт, но чаще всего это просто тарелка с нарезанными фруктами. И тебе никогда нельзя взять что-то самому из буфета или холодильника. Все должно быть подано должным образом. Они даже не знают, что такое хот-дог! У них нет газировки, только какой-то лилово-красный сироп, который они смешивают с водой, он называется гренадин. На вкус никакой.

Но самое странное здесь – это туалеты. Сам по себе туалет – это дырка в полу, и тебе приходится вставать на приступки по краям и присаживаться над дыркой, чтобы пописать или покакать. Я всегда забрызгиваю себе ноги. И находится он не в квартире, а в коридоре.

Но я хотя бы перестал плакать. Днем. Ночью я могу проснуться в слезах, когда снова вижу повторяющийся ночной кошмар. В нем я бегу в темноте по лесу, перепрыгиваю через широкие ручьи, падаю в спрятанные под листьями ямы, все бегу и бегу, пока мои ноги не отказывают. Тогда я сдаюсь и ложусь на землю, в ужасе ожидая, когда монстр придет, чтобы съесть меня. И когда он уже собирается укусить меня за ногу, я кричу. И просыпаюсь от крика. В моем кошмаре я кричу очень громко, но когда просыпаюсь, настоящий крик оказывается тихим. Мне хочется включить свет, но я боюсь, что монстр прячется где-то в комнате и только и ждет, чтобы откусить мою руку. Мне хочется позвать кого-нибудь, но я слишком боюсь собственного голоса. Да и все равно нет никого, кто мог бы помочь мне. И тогда я лежу и стараюсь отыскать в памяти счастливые воспоминания. Я представляю себе пляж, океан, школьный двор, где играют и кричат дети. Иногда это помогает снова уснуть.

Внутри меня пустота. Каждое утро, когда я просыпаюсь, она со мной. Она никогда не отступает. Мысль о том, что маму забрали полицейские, делает эту пустоту еще больше, поэтому я стараюсь не вспоминать об этом. Она снова и снова выкрикивала мое имя, и, мне кажется, я даже ударил офицера. Или это был не я? Мои воспоминания путаются.

Все постоянно повторяют: «Это не твоя вина». Я не понимаю, о чем они говорят. Почему это должно быть моей виной? Все дело в том, что я родился в неправильном месте. Но я не выбирал, где мне родиться. Если бы я мог, то ни за что бы не выбрал Францию, это уж точно. Ненавижу эту страну.

У меня болит живот и снова ужасно чешутся ноги.

– Sam-uel, le petit déjeuner est prêt[1], – слышу я голос Бородача через дверь.

Я отворачиваюсь лицом к стене.

– Уходи, уходи. Меня зовут Сэм, – бормочу я в подушку.

Вдруг он оказывается в моей комнате, открывает окна и тянет вверх металлические ставни. Комнату наполняет свет.

– Qu’est-ce qu’il fait beau![2] – его голос нарочито веселый. Он наклоняется и теребит мои волосы. – As-tu bien dormi?[3]

Я вылезаю из постели, обуваю тапочки, надеваю халат и сажусь на край кровати. Мне некуда торопится. Я осматриваю комнату, разглядываю деревянный самолет, подвешенный к потолку с помощью проволоки, он парит над столом. Фотографию на стене с изображением каких-то людей, одетых в черное – или это просто фото черно-белое? Может, все они одеты в ярко-фиолетовое или зеленое. Но никто из них не улыбается. На той же стене стоит глиняный бюст моряка с ярко-желтыми волосами и в тельняшке. Он меня пугает.

– Allez, Samuel. – Бородач направляется к двери.

Мне приходится идти за ним.

Завтрак состоит из нарезанного baguette и миски с горячим шоколадом. Он разложен на желтой скатерти. Эти люди совсем не используют тарелки, вместо этого они руками собирают крошки после еды и выбрасывают их из окна. Они окунают свой хлеб в миски с кофе, но я не опускаю свой в горячий шоколад. Я намазываю масло и абрикосовый джем на свой кусок. Как же мерзко, когда в твоем напитке плавают хлебные крошки! И кто вообще пьет из мисок? У них в доме нет настоящих чашек, только маленькие кофейные чашечки, как в чайных наборах для девочек.

Они разговаривают, но я не понимаю ни слова. Я только научился говорить oui, да, и non, нет.

После завтрака иду в свою комнату и одеваюсь. Моя одежда сложена в блестящем деревянном шкафу, который пахнет так, будто ему уже сто лет. В его дверце торчит металлический ключ, я попробовал повернуть – он действительно работает. Можно на самом деле запереть в нем кого-то. Почти вся моя одежда – вещи, которые я привез из дома. Они непонятным образом оказались здесь, прямо как я.

Достаю с полки пару джинсов и желтую футболку. Пока одеваюсь, пытаюсь представить, куда они поведут меня сегодня. Я уже поднимался на Эйфелеву башню. Смотрел на Париж сверху вниз, будто из окна самолета.

Бородач открывает дверь и входит в комнату.

– Allez, Samuel. Nous allons sortir, toi et moi[4].

Я догадываюсь, что мы куда-то идем. Не спрашивайте, откуда я знаю это, просто знаю. Поднимаюсь и выхожу из комнаты вслед за ним, мы из квартиры спускаемся по лестнице и оказываемся на улице.

Тротуар настолько узкий, что мы не можем идти рядом. Это хорошо, потому что у меня есть ощущение, что он взял бы меня за руку, если бы мог. Но он идет позади, положив руку мне на плечо и направляя меня. Иногда он сжимает мое плечо, чтобы я притормозил, а затем показывает что-то и болтает на французском.

В Париже нет коттеджей, и двориков тоже. Кругом одни многоквартирные дома и смешные магазинчики. Тут есть кондитерские, в которых просто продают выпечку, только вот дома выпечка совсем другая. Там есть блестящая булочка в форме косички и печенье в форме полумесяца, покрытое сахарной пудрой. Но я бы лучше съел пончик с джемом.

Пока мы идем, я рассматриваю окошки на крышах. Пытаюсь представить себе, как нацисты забегали по узким лестницам, кричали и стреляли во все стороны.

Бородач ведет меня в магазин. Когда мы заходим внутрь, звенит колокольчик, и другой бородатый мужчина выходит из-за занавески. Он пожимает руку Бородача, затем целует его в щеку. Я следующий. Я готовлюсь почувствовать колючую бороду, но мужчина крепко пожимает мне руку и смотрит на меня своими темно-карими глазами. Я отвожу взгляд. Я замечаю часы и золотые цепи, сверкающие на полках стеклянных шкафов. Мужчина идет за прилавок и достает поднос с золотыми кольцами, выложенными на красной ткани.

Бородач изучает их. Затем выбирает одно, и мужчина достает его и вертит в своих длинных пальцах. Он возвращает поднос в витрину и достает несколько металлических колец, соединенных друг с другом проволокой.

Бородач берет мою руку и кладет ее на витрину. Я пытаюсь вырваться, но он держит ее крепко.

– Allez, Samuel. C’est un cadeau pour toi[5].

Я думаю, cadeau означает подарок. Я расслабляю руку.

Мужчина надевает металлические кольца на мой средний палец, пока одно из них не подходит по размеру.

– Bien, très bien. Je fais ça toute de suite[6].

– Merci, mettez “S. L. 1944” à l’intérieur, s’il vous plaît[7].

Затем мы идем к киоску с газетами. Я смотрю на листы бумаги, сваленные в кучу на полках, и поражаюсь тому, сколько там разных цветов – у каждого листа есть подходящий по цвету конверт. Я представляю, как пишу маме письмо на фиолетовой бумаге, потому что это ее любимый цвет. Дома у нее всегда лежит фиолетовое мыло, лавандовое.

– Только для меня, – сказала она однажды, когда я взял его. – Мальчики ведь не хотят пахнуть лавандой.

Это неожиданное воспоминание больно отзывается во мне.

Бородач занят разговором с мужчиной за прилавком. Я вижу, как он достает стеклянный футляр с ручками.

– Voilà, les stylos plumes[8], – говорит он гордым голосом.

– Viens, Samuel, – бородач протягивает руку.

Я делаю маленький шаг к нему, нарочно игнорируя его руку.

– C’est pour l’école. Tous les enfants doivent utiliser un stylo plume à partir de six ans. Tu peux en choisir un[9].

Бородач смотрит на меня. Наверное, он говорит, что я могу выбрать ручку. И хотя я понимаю, я стою там, будто не понял ни слова.

– Samuel, s’il te plaît.

Он машет рукой в сторону ручек, давая понять, что я могу выбрать одну из них.

Я смотрю на них. Больше всего мне нравится светло-голубая. Я беру ручку с подноса. Когда я снимаю колпачок, то вижу заостренное перо. Я надавливаю на него пальцем, проверяя остроту.

– Faîtes attention![10] – кричит мужчина за прилавком.

Я подпрыгиваю от испуга и роняю ручку.

Бородач поднимает ее и отдает обратно мужчине.

– Oui, celui-ci. Merci.

Мужчина кивает, но я понимаю, что он злится, по тому, как он надувает губы, когда кладет ручку в деревянную коробочку. Он медленно передает ее мне.

– Merci, monsieur, – шепчет Бородач мне на ухо.

Я не произношу ни слова. Не умею говорить по-французски. Слова просто не выходят у меня изо рта. Но я хочу лавандовую бумагу и конверт тоже. Я пытаюсь придумать, что сказать, а затем, как младенец, просто тыкаю пальцем в бумагу.

– Mais oui, bien sûr, du papier aussi[11]. – Бородач улыбается. – De quelle couleur?[12]

Этот вопрос легко понять.

– Лавандовый, – говорю я.

– Lavande?

– Oui, лавандовый.

Слегка нахмурившись, Бородач достает лист фиолетовой бумаги. Тогда я показываю пальцем на конверты. Он удивлен и не понимает, зачем мальчику может понадобиться фиолетовая бумага. Возможно, он догадался, зачем она мне, и теперь не станет ее покупать. Но Бородач тянется за бумагой и конвертом.

Расплатившись, мы выходим из магазина, и он снова кладет руку мне на плечо, направляя вперед. Мы возвращаемся к ювелиру, и тот достает небольшую коробку. Я смотрю в другую сторону, но уголком глаза вижу, как он вытаскивает из нее золотое кольцо. Бородач поворачивается ко мне, чтобы показать его, и указывает на гравировку на внутренней стороне: S. L. 1944. Бородач протягивает кольцо, и я понимаю, что он просит протянуть руку, чтобы надеть его мне на палец.

Но я не хочу кольцо. Кольца носят только девчонки. Вместо того чтобы дать ему руку, я чешу ею свои лодыжки.

Бородач наклоняется, убирает мою руку от лодыжки и говорит:

– S’il te plaît, Samuel.

Я стараюсь не двигаться, когда он надевает кольцо мне на палец. Чувствую себя собакой, который подарили новый блестящий ошейник. Бородач целует меня, обнимает за плечи и смотрит прямо в глаза.

– Je t’aime, mon fils[13].

Очень хочется поскорее оказаться дома, чтобы вдоволь почесать свои лодыжки. Они просто горят.

Когда мы возвращаемся в квартиру, Ненастоящей мамы там нет. Я иду в свою комнату, сажусь на кровать и задираю штанину. Красные пятна на коже стали еще больше. Я чешу их, впиваясь в кожу ногтями. Как хорошо. Но теперь ноги онемели и горят. Чуть позже они точно начнут болеть.

Я сажусь за стол, рассматривая свою руку, пальцы, кольцо. Интересно, сколько оно стоит? Готов поспорить, это настоящее золото.

Бородач заходит в комнату и улыбается мне, как будто все хорошо. Отвожу взгляд и сижу с ничего не выражающим лицом. Он кладет руку мне на плечо и тянется за книгой, которая стоит на полке над столом.

– Est-ce que tu connais Tintin?

Я знаю, что он спрашивает что-то про книгу, но не понимаю, что именно, поэтому просто смотрю в стену, игнорируя его вопрос.

– Samuel, Tintin est un garçon qui vie des grandes aventures. Je vais te lire une histoire[14].

Что-то там про приключения. Наверное. Я продолжаю молча таращиться в стену.

Бородач начинает читать, его голос меняется. Не могу удержаться и смотрю на него, когда он начинает говорить грозным голосом злодея, а потом лает, как маленькая собачка. Он поворачивается ко мне и показывает на картинки. Я вижу белую собаку и злодея с волосатым лицом.

– Milou, – произносит он, указывая на собаку.

Я показываю пальцем в бороду на картинке, а потом на его бороду.

Он смеется:

– Oui, oui, barbe. J’ai une barbe aussi[15].

Ха, значит борода это barbe. Теперь можно называть его Barbедач.

Он показывает на собаку.

– Chien.

Но мне не хочется учить другие слова. Я отворачиваюсь от книги.

Бородач продолжает читать, шагая туда-сюда по комнате, изображая смешные голоса и пытаясь показать мне картинки. Но я снова смотрю в стену. Быстрее бы он ушел, чтобы я мог написать маме письмо.

Наконец он закрывает книгу и кладет ее обратно на полку. В комнате внезапно становится очень тихо, и я чувствую на себе его взгляд. Я притворяюсь статуей и сижу не двигаясь. Если стану невидимкой, он может сдаться и уйти.

Вместо этого Бородач произносит несколько слов на французском. Я прячу лицо в ладонях, но чувствую, как он кладет руку мне на затылок. Когда же он уйдет?! В конце концов он выходит из комнаты. Теперь я могу написать маме.

Мне не разрешают писать ей, поэтому нужно сделать это тайно, и потом надо будет как-то отправить его. Я подношу ручку к бумаге и нажимаю, выводя букву М, но чернила не выходят. Я нажимаю еще сильнее. Теперь на бумаге красуется клякса. Да что не так с этой тупой ручкой? Поднимаю ее над бумагой и сжимаю кончик пальцами. Чернила разлетаются во все стороны. Глупая ручка! Бросаю ее на стол. Я не буду плакать. Не буду.

Кто-то заходит в комнату, но я не оглядываюсь. Чувствую лишь, как чья-то рука гладит меня по спине, слышу, как кто-то поднимает ручку и вздыхает. Цветочный аромат подсказывает мне, что это Ненастоящая мама. Обернувшись, я вижу, как она встряхивает ручку, а затем подносит ее к листу белой бумаги. Краем глаза я замечаю, как она аккуратно выводит буквы на бумаге. Я слегка приподнимаю голову, чтобы увидеть, что там написано.

Дорогой Сэм


Мы тебя любим – nous t’aimons

Пожалуйста – s’il te plaît

Дай – donnes

Нам – nous

Шанс – une chance

Ненастоящая мама кладет ручку на стол передо мной.

Я рисую круг, чтобы проверить, пишет ли она. Все получается.

Пишу: «Я хочу поехать домой». Но ручка снова перестает писать, чернила вытекают, оставляя кляксы. Комок в горле становится больше. Но я не заплачу. Вместо этого тычу острым кончиком в бумагу, снова и снова.

Ненастоящая мама берет мою руку и крепко сжимает. Теперь я не могу ею пошевелить. Она садится на колени возле меня и берет вторую руку. Пытается притянуть меня к себе.

Я замираю, мое тело каменеет. Ненастоящая мама прижимает меня сильнее. Я отстраняюсь. Это похоже на борьбу. Я чувствую, как начинаю задыхаться.

Вдруг я вижу Бородача в дверном проеме.

– Сара! – кричит он, его лицо покраснело. – Что ты делаешь?

Глава 65
Сара

Париж, 20 августа 1953 года


Сара не знает, как быть мамой Самюэлю. У нее не было времени, чтобы научиться этому. Очень трудно, когда в твоей жизни внезапно появляется ребенок с уже сформировавшимся характером. Ее не покидает гнетущее чувство, что уже слишком поздно. Она потеряла сына навсегда, и этот незнакомый ребенок вдруг занял его место. Они с Давидом пытаются вести обычную жизнь, но ничего обычного в ней нет. И несмотря на истощение – физическое и моральное, Сара совсем не может заснуть в последнее время.

– Сара, прошу тебя, перестать ворочаться, ты будишь меня.

– Я не понимаю, как ты можешь спать!

– Мы должны спать! Нам нужны силы, чтобы справиться с Самюэлем.

– Разве ты не слышишь, как он плачет?

– Он скоро перестанет. Ему просто нужно время, чтобы привыкнуть к новой жизни. Я понимаю, что ему тяжело, но мальчик справится и станет сильнее.

– Сильнее? Но какой ценой?

– Сара, чего ты хочешь от меня?

Она улавливает в уставшем голосе мужа раздражение.

– Просто не понимаю, как ты можешь ложиться и засыпать, когда он там плачет. Я вот не могу.

– Поэтому дети нуждаются в отцах так же сильно, как в матерях. Естественно, ты мягче меня, но мы должны оставаться твердыми и не поддаваться жалости. Это не поможет ему повзрослеть и понять, кем он является на самом деле.

– И кем же? Он девятилетний ребенок в чужой стране, его только что оторвали от единственной семьи, которую он знал.

– Сара, прошу тебя. Поговорим об этом утром. Сейчас надо поспать.

Сара отворачивается от Давида, по ее щекам текут слезы, но она не издает ни звука. Давид, конечно же, прав: надо собрать в кулак все свои силы, чтобы справиться с озлобленным мальчиком, которого привезли во Францию и отдали им. Давид всегда был сильнее ее, но Сара знает – он тоже страдает. Просто отказывается признаться себе, что сомневается. Он притворяется, будто никаких сомнений нет, что все будет хорошо, как только Самюэль привыкнет к своей новой жизни, что если они будут последовательными и терпеливыми, то он вернется к ним. Сара тихо вздыхает, отодвигает одеяло и садится на кровати.

– Пойду попью воды, – шепчет она хриплым голосом.

– Не ходи к нему, – отвечает ей Давид. – Ты только сделаешь хуже.

Хуже? думает она. Куда хуже?

Она на ощупь обходит кровать и открывает дверь в коридор. По пути на кухню надо миновать спальню Самюэля, и она прижимается ухом к его двери.

Внутри становится тихо. Неужели он услышал ее шаги? Наверное, Самюэль не хочет, чтобы Сара заходила к нему. Он ненавидит ее. Сара чувствует его ненависть, она окружает его, как энергетическое поле.

Но ей необходимо увидеть мальчика, прикоснуться к нему, знать, что он настоящий. Ей до сих пор не верится, что ее сын вернулся. Она аккуратно поворачивает ручку и бесшумно открывает дверь. На носочках подходит к его кровати и прислушивается к его дыханию, но ничего не слышит. Ей приходится наклониться, чтобы проверить, что он в кровати. Сара кладет руку на одеяло и проводит по нему, пока не нащупывает сына. Она знает, что он не спит, а просто лежит, задержав дыхание, и хочет, чтобы она поскорее ушла.

– Сэм, – шепчет она. – Je t’aime de tout mon coeur[16].

В ответ ничего. Вдруг он резко выдыхает. Сара чувствует, как сын вздрагивает. Она гладит его через одеяло, тихонько напевая:

Dodo, l’enfant do

L’enfant dormira bientôt.

Самюэль поворачивается к Саре, и она чувствует его теплое дыхание.

– Можешь уйти? – Он отворачивается к стене. – Оставь меня в покое.

Глава 66
Сара

Париж, 2 сентября 1953 года


Сегодня во Франции важный день для всех детей – la rentrée. Жизнь наконец-то возвращается в привычное русло после двух месяцев летних каникул. Обычно все, кто может себе это позволить, а зачастую и те, кто не может, уезжают из Парижа в августе. Те же, кто остается в городе, наслаждаются пустынными улицами. Сара и Давид обожают Париж в августе и поэтому никогда не уезжают. Они предпочитают воспользоваться моментом, когда в городе почти нет машин, чтобы покататься на велосипедах, проехать по Люксембургскому саду, вдоль Сены к каналу Сен-Мартен, где они обычно оставляют велосипеды и выпивают по бокалу вина в одном из кафе на берегу канала.

Сара помнит с детства смешанное чувство радости и страха перед la rentrée. Списки классов вывешиваются на стене игровой площадки, родители и дети толпятся вокруг него, в нетерпении поскорее узнать, кто будет их учителем и одноклассниками в этом году. Сара счастлива, что теперь она наконец-то разделит этот момент со своим ребенком. Давид собирается пойти вместе с ними, и Сара знает, что он тоже с нетерпением ждет этого момента. Это поможет привести их жизнь в порядок. Ежедневные ритуалы – вот что им сейчас необходимо. Было сложно придумывать каждый день, чем развлечь Сэма. Ему все было неинтересно, даже Эйфелева башня. Он безучастно смотрел вниз, отказываясь чем-либо восхищаться.

– Хочешь, я разбужу Самюэля? – Давид заходит на кухню, где Сара накрывает стол к завтраку.

Она поворачивается к мужу.

– Я не уверена, что он понял, что сегодня за день.

– Знаю. Я говорил с ним вчера и прочитал ему историю про ребенка, который идет в школу. Показывал на картинки и на него, но я не могу разобрать, о чем он думает.

– Это правда. Самюэль пока ничем не делится с нами.

– Дай ему время. Я уверен, что он уже выучил некоторые французские слова, против своей воли, конечно же.

Давид поглаживает бороду.

– Школа, несомненно, пойдет ему на пользу. У него не останется выбора. Ему придется учить язык, чтобы выжить там.

– Надеюсь, это будет не слишком трудно. Знаешь, дети могут быть очень жестокими к чужакам. Он ведь не похож на них.

– Не переживай. Я говорил с директором, и он пообещал присмотреть за Самюэлем.

Давид кладет руку на плечо Сары.

– Как только Самюэль привыкнет к новому распорядку и подружится со своими ровесниками, все постепенно встанет на свои места. Однажды он поймет, что мы делаем все это потому, что любим его.

Сара кивает.

– Да. Пойдем разбудим его. Завтрак уже готов.

Давид стучит в дверь детской и тут же ее открывает.

– Самюэль, c’est l’heure.

Очертания Сэма в кровати остаются неподвижными. Сара наблюдает в дверях, как Давид подходит к кровати и кладет руку на одеяло.

– Самюэль, C’est l’heure aujourd’hui. Школа.

– Что?

Сэм поворачивается к нему, и Сара видит по его испуганному лицу, что он понял.

Она входит в комнату и открывает платяной шкаф. Достает из него отглаженные темные брюки и серую рубашку и кладет их на кровати рядом с Самюэлем.

Мальчик садится на кровати и трясет головой.

– Нет! Никакой школы. Я не хочу туда идти! Я не говорю по-французски.

Сара смотрит на него, она понимает, что он сказал, но не знает, что ответить. Она показывает на одежду и выходит из комнаты. Давид следует за ней.

Они пьют кофе на кухне и ждут своего сына. Проходит десять минут, пятнадцать. Самюэль не собирается выходить.

– Я схожу за ним. – Сара выходит, а Давид остается за столом и намазывает масло на хлеб.

Когда Сара входит в комнату, ее сердце замирает. Она закрывает глаза, жалея, что ей пришлось увидеть это. Самюэль залез под кровать, и ей в ноздри бьет сильный запах мочи. Не сказав ни слова, Сара подходит к кровати и трогает рукой идеально выглаженную школьную форму. Она насквозь сырая.

Саре хочется накричать на него, назвать отвратительным мальчишкой. Но вместо этого делает глубокий вдох, проглатывая свой гнев, наклоняется под кровать и вытаскивает Самюэля за локоть наружу.

На нем нет пижамных штанов. Она в ужасе смотрит на ноги сына. Они все покрыты красными волдырями. Самюэль смотрит на ноги, будто совсем забыл про сыпь, а затем испуганно смотрит на Сару. Он очень не хотел, чтобы кто-то это увидел.

Сара протягивает руку, чтобы потрогать воспаленную кожу. На ощупь она влажная и шершавая.

– О нет, Сэм.

Надо позвонить доктору. Их сын просто не может пойти в школу в таком состоянии.

Когда Сара возвращается на кухню, Давид все еще сидит за столом и терпеливо ждет, когда семья присоединится к нему.

– Давид, у нас проблема.

Сара ждет, когда он посмотрит на нее.

– Ноги Самюэля покрыты ужасной сыпью. Я должна позвонить врачу.

– Что? Подожди. Давай сначала я сам посмотрю.

Сара следует за ним в детскую. Теперь Сэм сидит на кровати, обернув одеяло вокруг ног. Давид морщит нос и обращается к Саре:

– Что это за ужасный запах?

– Не думай об этом сейчас. Просто посмотри на ноги.

Давид протягивает руку, собираясь убрать одеяло, но Сэм удерживает его руками. Давид выпрямляется и нахмуривает лицо.

– Он что, описался? Что произошло с его ногами?

– У него сыпь. Ты должен посмотреть.

Давид поворачивается обратно к Сэму и садится перед ним на колени.

– Дай мне посмотреть.

Он осторожно отодвигает одеяло в сторону.

Сердце Сары обливается кровью, когда она видит, как бедный ребенок сидит на кровати совершенно голый.

Внезапно Сэм вскакивает и выбегает из комнаты. Слышно, как хлопает входная дверь. Должно быть, он заперся в туалете.

Теперь Давид сидит на полу, его лицо побелело, а глаза безучастно смотрят вперед.

– Что же нам делать, Сара? Что нам делать?

– Я не знаю. Позвоню врачу. Нам нужна помощь.

– Позвони тому поляку. Он говорит по-английски. Самюэлю необходимо с кем-нибудь поговорить. Пойду проверю, в туалете ли он, и подожду, пока выйдет.

Но Сэм не выходит. Час спустя приезжает доктор. Сара и Давид рассказывают ему, что произошло, и оставляют поговорить с Сэмом через дверь.

Спустя пятнадцать долгих минут мальчик выходит. Сара и Давид оставляют его наедине с доктором, понимая, что их присутствие сделает только хуже. Они ждут на кухне. Горячий шоколад Сэма уже остыл, и Сару охватывает чувство пустоты.

Давид выглядит так же потерянно, как и она.

– Я так его люблю, – говорит он. – Что бы он ни сделал, я никогда не перестану его любить.

Сара смотрит на него, на морщины вокруг его глаз, на опущенные вниз губы.

– Знаю. Так и должны чувствовать родители.

– Разве? Почему же тогда так больно?

– Очень больно.

– Не знаю, что еще мы должны сделать для него. Правда, не знаю.

– Я знаю. Он просто хочет вернуться домой. – Слезы стекают по щекам Сары.

Давид обнимает ее рукой.

– Его дом здесь. Мы его родители.

– Но он так не думает, правда?

– Пока нет. Но однажды он примет правду. Мы должны показать, что не собираемся сдаваться.

Он замолкает и хмурится.

– Мы переживали худшие времена и справились. Когда я терял веру, ты была сильной. А теперь я буду сильным ради тебя.

Он берет жену за руку.

Сара не знает, что он может сделать, чтобы помочь ей.

– Экзема, – говорит им доктор, когда выходит из комнаты. – Скорее всего, вызванная стрессом.

Он выписывает им рецепт на разные таблетки и мази. Когда они провожают его, он говорит:

– Очень тяжелый случай. Вам придется быть чрезвычайно терпеливыми и мягкими.

Глава 67
Сара

Париж, 3 сентября 1953 года


На следующий день Сара решает заниматься уроками с Сэмом дома. Школа может подождать. Психолог сказал, что при полном погружении мальчик выучит французский за шесть месяцев, и это произойдет естественно, как у ребенка, который только учится разговаривать. Но Сара чувствует его сопротивление, как он отгораживается от нового языка. У детей нет такого сопротивления, которое блокирует освоение языка. Это совсем не то же самое.

Сара решает быть более активной, больше вовлекать Сэма в разные дела вместо того, чтобы оставлять его хандрить.

Она купила одну игру, развивающую память, перед его приездом. Можно сыграть в нее вместе, на французском. В ней надо составить пары из животных и их детенышей. Так Сара сможет научить его названиям животных.

Она берет Самюэля за руку и ведет его в гостиную. Он позволяет вести себя. Сара сажает его в мягкое зеленое кресло, которое когда-то принадлежало ее бабушке. Затем подходит к серванту из темного дерева, где хранятся фотографии, открытки, полученные от близких, и новые настольные игры. Раскладывает карты на стеклянном кофейном столике, переворачивает их рубашкой вверх и перемешивает. После этого она переворачивает первую карту. На ней изображен детеныш кенгуру.

– Kangourou.

Она тянется за следующей, на ней детеныш льва.

– Lion.

Сэм смотрит на нее как на сумасшедшую, но она лишь улыбается в ответ.

– Твоя очередь.

Несколько мгновений Самюэль просто сидит, уставившись в пустоту. Затем он медленно берет одну карту и переворачивает ее. На ней котенок. Он переворачивает еще одну. Кошка.

– Ты победил!

Сара радостно наблюдает за тем, как Самюэль берет следующую карту. Он играет вместе с ней! Не стоит слишком радоваться, это только начало, но впервые замелькал крошечный огонек света в конце длинного, темного туннеля. Затем, не сказав ни слова, Сэм уходит в свою комнату.

На обед они едят крок-месье. Единственное блюдо, которое нравится Сэму. После обеда Сара решает отвести его в Люксембургский сад. Путь до него неблизкий, и они спускаются в метро. Сара знает, что Самюэлю нравятся поезда. Его маленькое личико озаряется каждый раз, когда он видит в туннеле приближающийся состав.

В саду она позволяет ему самому все рассмотреть, лишь изредка указывая на что-то и медленно называя это на французском. Сын смотрит на нее, но слова не повторяет. А она не настаивает. Шаг за шагом. Они проходят мимо озера и останавливаются посмотреть на миниатюрные деревянные парусные лодочки, плавающие на воде. Сэм отворачивается. Вокруг толпятся дети, в руках у них длинные деревянные палки, чтобы толкать лодочки обратно в воду, если те прибьет слишком близко к берегу.

Сара указывает на лодки.

– Хочешь попробовать?

Сэм качает головой, и Сара знает, что он понял ее.

К озеру подъезжает фургон с мороженым. Сара решает не спрашивать Сэма и просовывает голову в окошко.

– Ванильное, пожалуйста.

Она поворачивается на Сэма.

– А молодому человеку? – спрашивает продавец мороженого, следуя за ее взглядом.

– Шоколадное? Клубничное?

Сара внимательно следит за Сэмом, на минуту засомневавшись в том, что он ответит.

– Шоколадное, – наконец произносит он.

Продавец расплывается в улыбке.

– Англичанин или американец? – спрашивает он.

– Американец, – гордо отвечает Сэм.

– Oh là là, хот-дог!

– У вас есть хот-доги? – Впервые с момента приезда голос Сэма звучит радостно.

– Mais non! Нет! Это же Франция. Никогда хот-дог.

Мужчина смеется, а затем отворачивается, чтобы достать мороженое из лотка. Он протягивает Сэму идеальной формы шарик шоколадного мороженого на вафельном рожке, он блестит в лучах летнего солнца.

Сэм подходит ближе и забирает его.

– Спасибо.

– Merci. – Продавец подмигивает ему.

Сэм игнорирует его, а Сара чувствует, как ее щеки краснеют от стыда.

Поедая мороженое, они доходят до детской площадки. На ней полно маленьких детей, которые валяются в песке и съезжают с горок. Их мамы сидят рядом и болтают друг с другом. Сара жалеет, что пропустила все эти годы с Сэмом. Он стоит рядом с ней, но такой неподвижный, что она физически ощущает исходящую от него тоску. Сара прекрасно понимает, как он тоскует по дому. Это слишком трудно для маленького мальчика. Она чувствует себя жестокой в своем стремлении вернуть сына.

В тот вечер Давид возвращается домой с большой прямоугольной коробкой, обернутой в коричневую бумагу. Сара тут же понимает, что внутри. Она удивленно смотрит на мужа. Она ведь сказала ему, что никогда не заиграет вновь, но вот он, стоит перед ней со скрипкой в руках.

– Нет, Давид.

Ей хочется заплакать, закричать, убежать от него. Как он может? Он ведь знает, что она чувствует.

– Сара, прошу. – Давид, не моргая смотрит ей в глаза. – Разве они уже не достаточно забрали у нас?

Он проходит мимо нее в гостиную.

Сара ждет снаружи, прижавшись к двери, и слышит, как Давид снимает бумагу и открывает футляр. Затем он дергает за струну. Ее сердце замирает, дыхание перехватывает. Воспоминания накрывают волной: настройка инструмента перед концертом, восторг от игры перед зрителем, чистая красота музыки. Ей казалось, что это все принадлежит другому миру – тому, что остался в прошлом. Она заходит в гостиную и видит, как Давид склонился над скрипкой и мягко перебирает струны. Затем она видит, как слезы капают из его глаз на полированное дерево.

Сара садится рядом с мужем и забирает инструмент у него из рук. Теперь она сама перебирает струны, закрывая глаза и поворачивая колышки, чтобы поймать нужную ноту. Давид буквально прожигает ее взглядом. Он хочет, чтобы его жена вернулась. Она это чувствует. Это желание вернуть женщину, которую он когда-то знал, осязаемо.

Когда Сара заканчивает настраивать инструмент, то встаёт и размещает скрипку под подбородком. Другой рукой берет смычок и отводит его назад, будто собирается выстрелить из лука. Так она себя и чувствует – будто собирается на войну. Пришло время бороться за жизнь, которая у них была когда-то. Собирав всю смелость, она начинает играть первые ноты «Маленькой ночной серенады» Моцарта, любимого произведения Давида.

Сара наблюдает за ним, пока играет. Это для тебя, говорит она мысленно. Для тебя.

Они так увлечены друг другом, что не замечают, что маленький мальчик стоит в дверном проеме, смотрит на них и слушает с удивленным лицом. Когда Сара наконец чувствует присутствие Самюэля и поворачивается на него, он не отводит взгляд, как делает это обычно, но смотрит ей прямо в глаза. Сара переносится в прошлое, к ребенку, который не отрываясь смотрел на нее, пока она его кормила. Наконец-то она хотя бы мельком увидела в нем своего сына, которого когда-то оставила. Продолжая смотреть ему в глаза, она играет дальше, не пропуская ни единой ноты, и ее сердце наполняется музыкой.

Глава 68
Сэм

Париж, 14 сентября 1953 года


Они отправляют меня в школу. Но как бы я ни злился, плакать не буду. Я вспоминаю письмо Папочки. Я храбрее, чем думаю. Мы с Ненастоящей мамой практически идем рядом, только она одной ногой на тротуаре, а другой на дороге, потому что тротуар слишком узкий. Мое сердце бешено стучит в груди, будто я пробежал сто ярдов, только вот это не так. Я ведь просто иду.

Когда мы приходим к школе, я вижу, как толпа детей проходит через ворота. Останавливаюсь и смотрю на вывеску: «L’École des Hospitalières-Saint-Gervais». Больше похоже на название больницы. Может быть, это школа для больных детей. Мне кажется, сейчас я вполне бы сошел за больного.

Все остальные дети заходят в здание самостоятельно, но она идет внутрь вместе со мной, и мы идем по коридору, покрытому серым ковром, который все заглушает и делает все вокруг очень тихим. Я понимаю, что мы идем в кабинет директора. Наверное, он хочет сперва встретиться со мной, потому что я новенький и наверняка «особый случай». Люди говорят так о детях, которые плохо себя ведут.

Мы останавливаемся перед дверью, на которой написано: Monsieur Leplane. Ненастоящая мама смотрит на меня, кажется, что она напугана почти так же сильно, как и я. Я делаю вид, будто мне плевать, но на самом деле от страха болит живот, а ноги ужасно чешутся.

Она стучит, и низкий мужчина с кудрявыми черными волосами открывает нам дверь.

– Entrez, entrez, – говорит он так, будто куда-то спешит.

Когда мы заходим внутрь, он стоит перед своим столом, со всех сторон торчат книги так, будто они вот-вот упадут на пол. Он опускает очки и смотрит на меня.

– Bonjour, Samuel.

Я знаю, он ждет моего ответа, чтобы проверить, говорю ли я на французском, но я все еще не могу произносить французские слова. Даже когда хочу. Например, сейчас

– Здравствуйте, – бормочу я.

Он хмурится, затем смотрит на Ненастоящую маму и говорит что-то по-французски.

Она наклоняется так, что ее лицо становится на одном уровне с моим, и тихо шепчет:

– Au revoir, Sam.

Я игнорирую ее. Но когда она выходит, вдруг совсем не хочу стоять там в одиночестве.

Месье Леплан обходит свой заваленный до верху стол и садится.

– Samuel, assis-toi.

Он указывает рукой на стул. Я делаю, как мне велят, и сажусь на руки. Если мои руки будут свободны, я точно начну чесаться. На стене за его столом висят фотографии, с которых на меня смотрят бесконечные ряды школьников с серьезными лицами.

– Твой отец рассказал мне твою историю.

Директор говорит по-английски!

Он снимает очки, чтобы лучше меня рассмотреть.

– Самюэль, мы знаем, что тебе тяжело, но твое место здесь. Это твой настоящий дом.

Он надевает очки обратно.

– И мы сделаем все возможное, чтобы помочь тебе привыкнуть к новой жизни. Будет непросто, вначале уж точно, но когда ты познакомишься с другими детьми, все встанет… на свои места.

Не могу удержаться и чешу ногу через брюки. Директор кажется добрым, и он очень хорошо говорит по-английски, но я вижу, что он на их стороне. Не на моей. Меня никто не поддерживает. От этой мысли перехватывает горло. Я моргаю, чтобы убрать слезы с глаз. Я не буду плакать. Не буду.

– Позволь мне рассказать тебе кое-что об истории этой школы, – тихо произносит он, – это связно с твоей историей, но у твоей истории счастливый конец.

Это глупая история! Я хочу кричать. Но не кричу. Просто продолжаю чесать ноги.

– Утром 16-го июля 1942 года, всего за два года до твоего рождения, почти всех учеников этой школы арестовали. Осталось только четыре ребенка. Ты можешь представить себе такое? Арестовать детей? Знаешь, в чем они были виноваты?

Кажется, я знаю ответ, но ничего не говорю.

Он смотрит на меня, ожидая ответа.

– Они родились не в том месте? – мямлю я.

– Да, можно и так сказать. Они были евреями тогда, когда быть евреем приравнивалось к преступлению.

До сих пор не до конца уверен, что значит еврей – это что-то связанное с религией. Я знаю, что Гитлер ненавидел евреев. Он хотел убить их всех, даже младенцев.

– Нацисты считали, что быть евреем – преступление.

– Мой папа не был нацистом! Вы даже его не знаете!

– Я знаю, что не был, Самюэль. Я этого не говорил.

Директор обходит стол с мой стороны и кладет руку мне на плечо.

– Твой отец Жан-Люк совершил очень храбрый поступок. Он спас тебя от нацистов. Я не его имел в виду. Это французские жандармы арестовали детей и передали их нацистам. Я думаю, многим пришлось делать то, чего им не хотелось. Война делает это с людьми.

– Я люблю своего папу, он самый лучший папа во всем мире.

Пытаюсь проглотить комок в горле.

– Ты и должен любить его, Самюэль. Никто не просит тебя перестать его любить. Но ты знаешь, что твоя мама здесь сделала тоже кое-что очень храброе, что некоторые матери были не в силах сделать. Несмотря на то, что тебе был всего месяц, она отдала тебя, потому что знала – это твой единственный шанс выжить. Она лишилась всех этих лет с тобой и теперь хочет, чтобы ты вернулся. Ты можешь это понять?

Я пожимаю плечами. Не хочу думать о ней.

Месье Леплан пристально смотрит на меня и ждет, пока я отвечу что-нибудь.

– Я не принадлежу ей, – тихо говорю я.

– Конечно нет. Никто никому не принадлежит, но дети должны быть со своими родителями.

– Мои родители в Америке.

– Ты так думал все это время. Но теперь мы знаем, что они во Франции.

– Нет! Мои настоящие мама с папой в Америке.

– И однажды ты вырастешь и сможешь поехать туда сам и навестить их, но сейчас ты должен дать шанс новой жизни. Это такая чудесная возможность: ты можешь выучить французский язык, узнать свою историю, открыть для себя другую культуру…

– Но я не хочу. Мне здесь не нравится.

Директор чешет голову и смотрит на меня так, будто пытается придумать что-то. Может, думает о том, как мне тяжело. Мне кажется, он может понять больше, чем инспекторы или психолог, с которым я говорил. Никто из них в действительности так и не понял, что я американец, а не француз.

– Ну, хватит историй на сегодня, – он смотрит на часы, – давай лучше подумаем о будущем. Для лучшего будущего мы должны дать молодым образование, не так ли? Давай-ка займемся этим.

Он такой же, как все. Он не поможет мне. Я вытираю лицо и говорю себе, что однажды я вернусь домой, в Америку. Клянусь.

– Пойдем, я познакомлю тебя с классом, – говорит директор.

Когда мы заходим в аудиторию, дети сидят за отдельными деревянными столами. Они встают.

– Bonjour, Monsieur Leplane, – хором говорят они и садятся обратно.

Учительница – это женщина с длинными темными кудрявыми волосами и смуглой кожей. Она улыбается мне своими темными глазами, которые напоминают мне маму. Затем кладет руку мне на плечо и ставит перед классом. Я не знаю точно, что она говорит, когда представляет меня, но слышу «Les États-Unis», а это значит Америка. Дети смотрят на меня оценивающе. Они не улыбаются, поэтому я тоже не улыбаюсь.

Меня сажают рядом с парнем, которого зовут Зак. К моему облегчению он улыбается мне, когда я сажусь рядом. Кажется, он неплохой, со своей широкой улыбкой и щелью между передними зубами.

– Я наполовину американец, – шепчет он, – держись меня.

Наконец-то мне будет с кем поговорить.

Учитель находит у меня в пенале stylo plume и кладет в мою руку. Зак позволяет списать у него, но писать приходится много, и рука начинает болеть. Я чувствую, что на среднем пальце появляется мозоль.

Когда звенит звонок на перемену, я иду за Заком на игровую площадку.

– Мой отец американец, – говорит он, когда мы выходим на улицу. – Он встретил мою маму, когда американские солдаты пришли освобождать Париж. Спрыгнул с грузовика, когда увидел ее в толпе, и поцеловал, все американские солдаты целовали французских девушек. – Он засмеялся, – Мама сказала, что они были так рады освободиться от нацистов, что целовали их в ответ.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто улыбаюсь.

– Это было в 1944-м, а я родился в 1945-м, – гордо произносит он.

Значит, он на целый год младше меня. Думаю, меня отправили в класс на год младше из-за моего французского.

Мне сильно хочется в туалет, а ноги снова чешутся.

– Мне надо в туалет.

Зак смотрит на меня несколько секунд, прежде чем ответить.

– Он вон там, – указывает на небольшое бетонное здание.

Я бегу туда. Внутри стоит группа мальчишек. Они точно устроят мне проверку. Я задираю голову и избегаю их презрительные взгляды, когда прохожу мимо. Двери в кабинки открыты, и можно увидеть, что вместо унитазов там дырки в полу. Ничего, говорю я себе. Мне очень надо сходить, я терпел все утро. И еще хочется почесать ноги. Я захожу в одну из кабинок, но на дверях нет замков, а внутри пахнет какашками. Меня начинает тошнить, и внезапно в туалет уже не хочется. Я просто хочу выбраться наружу, но мне приходится снова идти мимо мальчишек. Я совершаю роковую ошибку и смотрю на них.

Они начинают свистеть себе под нос. Я не знаю, что делать.

Один из них со всей силы толкает меня в кабинку. Мои ноги скользят, и я начинаю падать, но выставляю руки вперед и упираюсь в стену. На ощупь она склизкая. К горлу опять подступает тошнота, и я слышу, как они смеются у меня за спиной.

Затем звенит звонок, и они убегают. Я пытаюсь подавить тошноту. Резким движением сдергиваю штаны как раз тот момент, когда моча начинает стекать вниз по ногам.

Когда я возвращаюсь в класс, все молча пишут что-то. Учительница улыбается мне и указывает на место.

– Ты что потерялся? – шепчет Зак, когда я сажусь.

Я киваю. Не буду плакать. Не буду.

Мне еще много предстоит переписать у Зака, и я предаюсь этому скучному занятию. Спустя какое-то время звонок звенит снова.

– Увидимся после обеда, – говорит Зак, когда мы выходим из класса.

– Что?

– После обеда, – повторяет он.

Мы что, ходим обедать домой?

Ненастоящая мама стоит с настоящими матерями у ворот. Она высматривает меня в толпе. На ее длинной шее выступают вены. Я опускаю голову и теряюсь среди детей. Можно пригнуться и убежать! Решив оставить это интересное наблюдение на потом, я позволяю ей забрать меня, как забирают всех остальных детей.

По пути домой мы заходим в пекарню, чтобы взять багет. Взяв его из рук у продавщицы, по пути домой я отрываю от кусочки и кладу их себе в рот.

Я жду, когда Ненастоящая мама рассердится на меня, но она только дотрагивается до моего плеча и спрашивает:

– Tu as faim après l’école, n’est-ce pas?[17]

Она думает, что я проголодался, но это не так. Я просто хочу ее разозлить. Дома я сразу бегу в туалет в коридоре и скручиваюсь над дыркой в полу. После этого мою руки, поворачивая квадратное мыло в ладонях снова и снова, пока в них не образуется облако пены. Я чувствую, что мыло становится все меньше и меньше.

– Сэм, – зовет меня Ненастоящая мама. – Ça va?

Я соединяю ладони, и мыло выскальзывает на пол. Я ставлю на него ботинок и давлю его, а затем вожу по всему полу, чтобы он стал скользким. Выхожу из туалета с мылом, прилипшим к подошве ботинка. Размазываю его по полу, пока иду на кухню. Эти гадости помогают мне чувствовать себя немного лучше, поэтому я их делаю. Раньше я никогда не делал ничего подобного, даже не думал об этом.

Ненастоящая мама смотрит на пол, и я знаю, что она заметила грязь, которую я развел. Надеюсь, она накричит на меня. Не знаю, почему, но мне очень хочется ее разозлить.

– Enlève tes chaussures, Sam[18]. – Она нагибается и развязывает мне шнурки. Я пялюсь ей в затылок и думаю, сколько мне, по ее мнению, лет. Четыре?

Я позволяю ей снять ботинки с моих ног. Ненастоящая мама притворяется, что не замечает в них мыла. Когда она поднимает глаза, я вижу слезы в ее зеленых глазах. Она моргает и пытается выдавить улыбку, но я знаю, что на самом деле ей хочется плакать. Из-за этого мне становится плохо. Очень плохо. Без лишних слов я следую за ней на кухню. Она нарезает остатки багета и кладет их в корзину для хлеба. Затем она достает миску с тертой морковкой и кладет ее тоже на стол.

– Assis-toi.

Я делаю, как велено, и сажусь за стол. Она садится рядом, и мы вместе едим хлеб и морковку. Я собираю остатки еды хлебом, прямо как она. Больше мне не хочется вести себя мерзко. Затем она кладет на пустые тарелки мясо с картошкой. На десерт сегодня яблочный пирог, кусочки яблока на верхушке нарезаны очень ровно и тонко.

– Viens, – говорит она после обеда.

Я иду за ней в гостиную, самую ужасную комнату в этой квартире, с этим золотым двухместным диваном посреди комнаты и огромными деревянными стульями по бокам от него. В ней нет телевизора, только книги в стеклянном шкафу.

Ненастоящая мама достает одну из них и садится на диван, похлопывая рядом с собой.

Я сажусь возле нее, но только потому, что мне ее жаль. Но все-таки не слишком жаль – она могла бы отправить меня обратно в Америку, если бы захотела. Она открывает книгу и начинает читать вслух. Я не понимаю ни слова, и начинаю придумывать, как я даю Заку письмо, чтобы он отправил его Маме.

Глава 69
Сара

Париж, 14 сентября 1953 года


Где это видано, чтобы девятилетний ребенок засыпал в час дня? Сара наблюдает, как постепенно закрываются глаза Сэма, пока она читает ему. Ей приходится разбудить его, чтобы снова отвести в школу.

Все потому, что он плохо спит по ночам. Сара слышит, как он плачет и иногда даже кричит во сне. Выкрикивает резкие и злые фразы на английском, которые она не понимает. Днем он постоянно клюет носом; Сара находит его свернувшегося калачиком на кровати посреди дня. Иногда он затихает, чтобы придумать какую-нибудь пакость, чтобы разозлить их. Еще его ноги. Все, что он держит внутри себя, проявляется на его раздраженной коже, покрытой язвами.

Сколько еще она будет все это терпеть? Давид говорит ей быть сильной, держаться, но, кажется, они скорее жестокие, чем сильные.

По пути обратно в школу Сэм идет на несколько шагов обгоняя ее, и она проклинает Шарлотту Бошам у себя в голове. Как она могла не разговаривать на французском с бедным ребенком? Сара никак не может понять этого. Единственное возможное объяснение – Шарлотта, должно быть, женщина без принципов, которая только и рада была сбежать из Франции и забыть свою историю, даже свою семью.

– Привет, Сэм! – к ним подбегает мальчишка с копной кудрявых волос, он широко улыбается.

– Привет, Зак!

Сара поворачивается на сына, удивленная тем, как прозвучал его голос. Он кажется счастливым, нормальным, как голос любого другого ребенка.

Зак останавливается и целует Сару в обе щеки в знак приветствия. Сара ему улыбается. Как чудесный вежливый мальчик.

– J’aide Sam en français[19], – гордо произносит он. – Mon père est Américain[20].

Вот тебе и метод погружения! И, честно сказать, ей абсолютно наплевать. Она просто рада, что у Сэма появился друг.

Мальчики тут же убегают в класс, даже не оглянувшись. Сара отмечает, что с ее сыном впервые происходит что-то нормальное. В ней зарождается чувство надежды. Она даже домой идет более легкой походкой, размышляя над тем, как важны друзья в таком возрасте и как благодаря помощи Зака Сэм скоро почувствует себя как дома.

Сара возвращается домой и открывает дверь ключом, но, к своему удивлению, она слышит голоса, доносящиеся из гостиной. Задаваясь вопросом, что Давид может делать дома посреди рабочего дня, она идет в гостиную.

– Добрый день, – обращается она к незнакомцу, пьющему чай из их лучшего фарфора.

– Сара, это Жакоб Леви. Я встретил его в синагоге. – Давид встает с дивана.

– Приятно познакомиться. – Их гость тоже поднимается и делает шаг навстречу Саре, чтобы поцеловать ее в щеку, – Давид столько мне рассказывал про вас и вашу невероятную историю.

Невероятная – это явно не то слово, которое она бы здесь употребила. Трагичную, может быть, шокирующую, ужасную, невообразимую, но точно не невероятную. Ей нечего ответить, поэтому она подходит к дивану и садится. Мужчины следуют ее примеру. В комнате повисает неловкое молчание, и Сара гадает, о чем они могли говорит до ее прихода.

Давид откашливается.

– Если хочешь, там осталось немного кофе, Сара.

– Нет, спасибо.

– Мы как раз говорили о Париже во времена войны, как это было страшно.

Жакоб смотрит на нее своими серьезными темными глазами.

– Я уехал в 1939 году, до того, как стало… совсем невыносимо. У нас была семья в Нью-Йорке. Они нас приняли.

Сара спрашивает себя, почему их гость считает, что должен оправдываться.

– Если бы мы знали, мы бы тоже уехали. – Давид смотрит в свою чашку.

– Естественно. Но тогда никто и представить не мог, что произойдет дальше. – Жакоб замолкает.

– Это точно. Одно дело высылать эмигрантов, но граждан Франции? Этого никто не ожидал. Когда мы наконец поняли, что надо бежать, было слишком поздно.

– Да уж. – Жакоб ставит чашку, которую сжимает в руке, на блюдце. Он выглядит задумчивым, и Сара гадает, что же могло привести его в их дом. – Но я уже видел такое. Все начинается обычно с каких-то незначительных мер, ну, знаете, с которыми можно как-то смириться, например, вам запрещают иметь велосипед или радио. Вы начинаете чувствовать себя неловко – какими-то отчуждёнными, но жизнь продолжается. Последующие ограничения ухудшают ситуацию: они ограничивают список мест, куда вам можно ходить, где можно делать покупки. Теперь вам нельзя ходить в одни и те же места вместе с не-евреями.

Он снова берет чашку.

– И вот наконец они забирают у вас возможность зарабатывать. Становится все сложнее и сложнее содержать семью, ваши дети голодают, и вы начинаете понимать: «Они пытаются убить нас». Но уже поздно. У вас уже нет связей и денег, чтобы выбраться. Теперь вы легкая добыча.

Сара уже слышала это раньше, и каждый раз ей стыдно за то, какими наивными они были во время оккупации Парижа, когда думали, что они в безопасности только потому, что являются гражданами Франции с французской фамилией, которая насчитывает три поколения и живет в роскошном доме 16-го округа. Они были свидетелями массовых арестов в 42 году, но даже и не думали убегать. Не хотели убегать. Было ли это гордостью, мужеством или просто отрицанием?

Сара знает, что Давид попытается отстоять их бездействие:

– Легкая добыча? Да. Сначала нам пришлось носить желтую звезду, затем нам разрешили ездить только в последнем вагоне в метро. Но в первых вагонах ездили боши, поэтому нас это устраивало. Затем нам запретили ходить на Елисейские Поля, входить в театры и рестораны. А потом они прекратили продавать нам еду в определенных местах. – Он кашляет и дергает себя за бороду. – Но жизнь продолжалась. Концерты и спектакли продолжали идти, люди наряжались, выходили в свет, влюблялись. – Он делает паузу. – Мы с Сарой встретились летом 1940 года. У нас была тихая свадьба несколько месяцев спустя, а затем мы переехали в квартиру моих родителей в 16-м округе.

– Ты работал?

– Да, я был один из немногих евреев, у кого еще была работа, и мне удалось сохранить ее до 43 года.

– Молодец, Давид.

– Исследование рака, которое я тогда проводил, было действительно важным; я был нужен им. Я думал, мы в безопасности. Но мы не осознавали до конца, в какой опасности находились, пока не оказались с ней лицом к лицу.

– Действительно. Никто не мог себе даже представить такое. Никто. Но вы, должно быть, были действительно умными, раз смогли так долго продержаться в Париже.

– Продержаться – отличное слово. – Давид отпускает бороду. – Как только я потерял работу, мы поняли, что надеяться можно только на то, чтобы продержаться до конца войны.

– Видимо, вас поддерживали добрые друзья.

– Да, это так, но мы не скрывались в убежище, а просто старались не выходить из квартиры. Друзья приносили нам еду, когда им это удавалось, а когда Саре приходилось выходить на улицу, она не пришивала желтую звезду к своему пальто.

Он делает паузу.

– Это была вечная дилемма: надевать звезду или нет. Если надеть, тебя могли арестовать без причины, но если не надеть, то могли поймать при проверке документов. Нельзя было сегодня надеть ее, а завтра нет. Люди должны были знать, кто еврей, а кто не еврей. И всегда были те, кто готов был в любой момент на тебя донести.

– Вот что мне понять сложнее всего – это доносы.

– А ты знаешь, что до войны почти никто не знал, что мы евреи? Наше имя этого не выдавало – мой отец не был евреем. Еврейкой была моя мать. – Он замолкает и снова начинает дергать бороду. – Их забрали на год раньше нас. Они не захотели спрятаться в убежище в ту ночь, когда получили предупреждение.

– Мне жаль. – Жакоб склоняет голову.

Комнату наполняет тишина. Спустя несколько минут Давид снова начинает разговор:

– Формально в Саре больше еврейской крови, чем во мне, потому что оба ее родителя были евреями.

Мужчины смотрят на Сару. Но она не хочет думать о своих родителях. Она сглатывает комок в горле и заставляет себя заговорить:

– Безопаснее было, чтобы я выходила на улицу. Было больше шансов, что они остановят Давида, чем меня. К тому моменту они уже забрали почти всех мужчин из Парижа, поэтому мужчины выделялись. Но тощая женщина вроде меня едва ли привлекала внимание. Нас таких было очень много в многочасовых очередях за едой. Они чаще всего игнорировали нас.

– Когда вы вернулись после войны… – Жакоб колеблется. – Почему вы не вернулись в свой дом в шестнадцатом округе?

– Слишком много воспоминаний, – быстро отвечает Сара.

– Мы хотели быть со своими людьми, – соглашается Давид, – мы не могли вернуться к прежней жизни. Кроме того, кто-то другой уже жил в нашей квартире.

Жакоб качает головой.

– Случалось и такое. Многие до сих пор пытаются отвоевать свои квартиры.

Гость кашляет и ставит чашку на блюдце.

– Это просто чудо, что вы выжили в Аушвице.

Он поворачивается к Саре.

– Вы оба.

– Сто девяносто дней, – шепчет Сара.

– Мы были молоды, – говорит Давид, – И были сильнее большинства заключенных, которые провели там больше времени. Нас ведь увезли на одном из последних поездов. Когда он уезжал, Сара?

Эта дата отпечаталась в ее памяти: 30 мая 1944 года. День, когда она отдала своего сына. Сара знает, что Давид и сам помнит эту дату. Он просто хочет вовлечь ее в разговор.

– За неделю до высадки в Нормандии, – отвечает она, – ровно за неделю.

Она никогда не может произнести эту дату вслух.

– Мы знали, что война скоро закончится, – продолжает Давид. – Мы должны были продержаться. Мысль о том, что Самюэль жив, помогала нам не сдаваться. Он был нашей тайной силой, нашей путеводной звездой.

– Давиду удавалось передавать мне послания, – тихо произносит Сара, ее голос становится мечтательным, когда она погружается в воспоминания. – Мы были молоды, и наши сердца были сильными. – Давид приподнимается и придвигается ближе к Саре. Он кладет руку ей на плечо. – Нам было ради чего бороться. И мы боролись.

В комнате повисает тишина, они думают о тех, кто никогда не вернулся. Сара предпочла бы, чтобы Жакоб ушел, а она могла пойти лечь. На душе у нее тяжело, и вся энергия будто испарилась из ее тела, оставив внутри только чувство апатии.

Жакоб будто читает ее мысли и поднимается.

– Что же, я украл у вас слишком много драгоценного времени. Надеюсь, вскоре я познакомлюсь с Самюэлем, но не будем торопиться. Господь готов принять его в свои ряды, как только вы почувствуете, что пришло время.

Сара кивает и позволяет Давиду проводить его. Затем, не сказав ни слова, она идет в спальню и ложится на кровать в темноте – ставни так и остались закрытыми с прошлой ночи.

Глава 70
Сэм

Париж, 17 сентября 1953 года


– Хочешь поиграть в марблс? – спрашивает меня Зак во время перерыва. Мы присоединяемся к группе мальчиков, сидящих на коленях на игровой площадке, и Зак достает небольшой зеленый мешочек. – Сегодня ты можешь поиграть моими.

Он протягивает мне три шарика. Они прозрачные, но в самом центре есть разноцветные пятна. Я внимательно рассматриваю голубой шарик, он не однотонный, а состоит из двух оттенков, прямо как мой любимый шарик, который остался в Америке. Я крепко сжимаю его в ладони, и внутри меня все сжимается от тоски по дому.

Я наблюдаю, как остальные ребята чертят треугольники пальцами, присматриваясь перед тем, как толкнуть свои шарики. Я сижу на земле рядом с ними. Запах горячего асфальта напоминает мне набережную в Санта-Круз, на которой можно было обжечь ступни в жаркие летние дни. Это воспоминание больно отзывается в груди, и мои глаза наполняются слезами. Но я смахиваю их и стараюсь сосредоточиться на игре. У меня всегда хорошо получалось играть в марблс. Покажу им, на что способен. Я ложусь на землю и какое-то время трачу на то, чтобы найти нужную траекторию. Крепко зажмурив один глаз, я щелкаю по шарику с нужной силой. Если щелкнуть слишком сильно, он пролетит мимо цели. Слишком слабо – и он не достанет до нее.

Да!

– Pas mal, – говорит один из ребят. Он имеет в виду «неплохо», что на самом деле значит очень хорошо. Чувствую себя так, будто меня похвалил учитель, даже лучше.

Я отвечаю ему:

– Merci.

Он кивает мне. Такой кивок – это знак уважения.

Другой мальчик отталкивает меня.

– Mais dépêche-toi. La cloche va sonner.

Я понимаю, что он говорит – скоро прозвенит звонок. Французские слова проникают в мой мозг, как привидения, которые проходят сквозь стены. Не то чтобы я был против, но я точно ни за что не начну говорить на этом языке.

После перерыва начинается урок музыки. Зак говорит мне, что они называют учителя Тонтон Мариус, потому что он с юга. Видимо, я выгляжу потерянным, и он добавляет:

– Ну, из Марселя Паньоля.

– Кто это?

– Mon Dieu! Ты и в самом деле ничего не знаешь?! Он известный писатель, и главного персонажа его книг зовут Мариус, он с юга. Неужели ты не видел фильм «Манон с источника»? Он вышел в прошлом году.

Я отрицательно качаю головой и краснею. Я не привык быть тем, кто ничего не понимает.

– Я был в Америке один раз, – тихо произносит Зак, – но совсем не помню эту поездку, мне был всего год. Папа сказал, что свозит меня туда еще раз, когда я стану постарше. А правда, что там у всех есть телевизор?

– Наверное. – У всех, кого я знаю, он точно есть, но это же не значит, что он есть у каждого человека в Америке.

– Вау! Значит, все богатые?

– Я не думаю.

Я вспоминаю уборщика улицы. Он не показался мне богатым. Но я ни разу об этом хорошенько не думал.

После урока музыки с Тонтоном Мариусом начинается урок математики. Я всегда хорошо понимал математику, и на ней не нужны слова, только бесконечные строчки с цифрами. Я хорошо с ними лажу.

Учительница ходит взад-вперед между рядами и время от времени тыкает линейкой в тетради, указывая на ошибки. Она подходит ко мне и задерживается над моей партой.

– Bien, Samuel, ça se voit que tu as déjà fait des mathématiques[21].

У нее мягкий голос, он звучит как колыбельная. Я поднимаю голову и улыбаюсь ей. Я думаю, что она сказала, что я хорошо справляюсь.

– Maintenant, il faut travailler ton français[22].

После урока Зак спрашивает:

– Хочешь пойти ко мне после уроков?

– Еще бы!

Все лучше, чем возвращаться в унылую квартиру.

– А может твоя мама спросить у Сары?

– Кто такая Сара?

– Женщина, которая меня забирает.

– Что? Я думал, что это твоя мама.

– Нет, моя мама сейчас в Америке.

– Но месье Леплан сказал, что ты приехал в Париж к своим родителям. Он сказал, что тебя перевезли в Америку из-за войны.

– Неужели? Значит, он не знает всю историю. Это секрет.

– Секрет? О чем это ты?

– Мне нельзя говорить об этом.

– Но я очень хорошо умею хранить секреты. Клянусь жизнью. – Он кладет руку на сердце и делает такое серьезное лицо, что я начинаю смеяться.

– Зак, я расскажу тебе, как только смогу, обещаю. Просто не сейчас.

– Ладно. – Зак пожимает мне руку. Это заставляет меня почувствовать себя взрослым.

– Но я уверен, что Сара разрешит.

Так что после школы, как мы и задумали, Зак просит свою маму узнать у Ненастоящей мамы, можно ли мне пойти поиграть к ним в гости. Саре, кажется, нравится эта идея, и она улыбается мне так, будто только что услышала очень хорошую новость.

– Ну же, она разрешила. – Зак тянет меня за собой. Я оглядываюсь и вижу, что Ненастоящая мама идет за нами и болтает с мамой Зака.

– Она что, тоже идет? – спрашиваю я.

Зак оглядывается на них.

– Ну да, а что?

– Ничего, просто спрашиваю.

Черт! Она наверняка прямо сейчас рассказывает маме Зака всю историю. Теперь Зак обо всем узнает. И тогда он узнает, что я ему соврал, и это положит конец нашей дружбе. Что мне теперь делать?

– Зак, – говорю я, – Я должен рассказать тебе секрет. Когда мы останемся вдвоем.

Глава 71
Сара

Париж, 17 сентября 1953 года


У Сэма появился друг. Это тот самый лучик надежды, о котором она молилась. Она провела отличный день, разговаривая с мамой Зака, в своей новой знакомой Сара нашла хорошего собеседника, готового выслушать и помочь, если потребуется. Она заряжается положительными эмоциями, когда представляет себе будущее, в котором Сэм играет со своим новым другом, пока они с Давидом разговаривают с родителями; как они вместе выезжают на выходные, устраивают пикники летом, ездят в зоопарк, в парки, музеи.

– Еще чаю? – предлагает мама Зака.

– Спасибо, но я откажусь. Должно быть, уже поздно. Нам стоит собираться домой. Я замечательно провела время.

Она смотрит на часы: 6:30! Давид вот-вот должен вернуться с работы. Он будет переживать, когда увидит, что их нет.

– Мне так жаль. – Сара поднимается со стула. – Я даже подумать не могла, что уже так поздно. Спасибо за ваше гостеприимство.

Сэм еле волочит ноги, когда они возвращаются домой. Он делает это нарочно, потому что видит, что Сара торопится. Когда он останавливается перед витриной магазина, она берет его за руку и тянет вперед:

– Allez, Сэм. Уже поздно.

Сила, с которой мальчик вырывает свою тоненькую ручку, заставляет ее ахнуть. Она отпускает ее. Нет никакого смысла спорить с ним, будет только хуже, поэтому она притворяется, что тоже смотрит на витрину. Она знает, что вскоре Сэму наскучит и он пойдет дальше.

Через две минуты Сэм начинает идти вперед, и на этот раз Сара делает вид, что она совершенно не торопится.

Когда они входят в квартиру, Давид встречает их у двери:

– Где вы были?

Сара чувствует, как Сэм замирает от страха.

– Самюэль нашел друга в школе. Я познакомилась с его мамой, и мы попили чай вместе.

Она видит, как Давид облегченно выдыхает.

– Я беспокоился.

Сара сжимает его руку.

– Прости, я не заметила, как пролетело время.

– Нет, я рад, что вы хорошо провели время. Что вы делали?

– Мы просто пили чай и болтали.

Сэм проскальзывает мимо них в свою комнату.

– Пойду поздороваюсь с ним как следует, – говорит Давид.

Сара идет за ним в комнату Сэма. Когда они стучат и заходят внутрь, Сэм поднимает глаза и быстро запихивает лист фиолетовой бумаги в ящик стола.

– Bonsoir, Samuel. – Кажется, Давид делает вид, что ничего не заметил, но Саре очень интересно, что было на том листе бумаги.

– Alors, c’était comment, l’école?[23] – Давид проходит дальше в комнату.

Сэм смотрит то на Давида, то на Сару.

– Нормально, – наконец произносит он.

– Bien, bien. – Давид улыбается. – C’est une bonne nouvelle. Je suis content[24].

Сара уходит готовить ужин. Давид приходит на кухню через несколько минут.

– Ну вот, началась школа, и он кажется более счастливым. Я знал, что общение со сверстниками поможет ему.

Он достает два винных бокала, наливает в каждый по капельке кассиса, а затем добавляет белого вина.

– Расскажи мне про этого друга.

– Про Зака? Он чудесный, очень вежливый и хорошо воспитанный. Его мама тоже очаровательная.

– Как мальчики общаются между собой?

– Ну ты же знаешь детей. Они всегда поймут друг друга.

Она кашляет, чтобы скрыть недосказанное. Она не хочет видеть разочарование на лице мужа, когда он узнает, что новый друг Сэма говорит по-английски.

– Да, это точно. – Давид замолкает. – Все будет хорошо, правда, Сара?

Она берет в руки свой бокал и ждет, когда он сделает то же самое. Они чокаются, смотря друг другу в глаза, но Сара не может ответить на его вопрос. Она до сих пор не уверена, что все будет в порядке.

Сара отпивает своего кира.

– До него трудно достучаться. Очень трудно. Кажется, будто мы собираемся взобраться на высокую гору, но мы даже не уверены, каким будет вид с вершины.

– Что ты имеешь в виду?

– Допустим, он привыкнет. У него не будет другого выбора. Но я не знаю, сможет ли он когда-нибудь нас полюбить.

Глава 72
Сэм

Париж, 17 сентября 1953 года


Я еле успел запихать письмо в ящик стола, когда они зашли в мою комнату. Они, конечно, не поймут, что там написано, но увидят, что письмо на английском, и догадаются, кому я пишу.

Я снова вытаскиваю его. Но на этот раз кладу рядом с листком книгу, на случай если мне придется его резко спрятать. Я перечитываю его про себя.

Дорогая Мама,

Я тебя люблю. Я так по тебе скучаю, что у меня внутри все болит. Ты лутшая мама на свете, а Папа – лутший папа. Мне все равно что говорят другие. Они не понимают. Ненастоящие Мама и Папа суперстраные. Я называю мужчину Бородач потому что у него очень уродливая кривая борода. Ты и Папа это мои настоящие родители и я найду способ приехать домой. Так что не переживай. Как бы я хател чтобы мы доехали до Мексики. Мне здесь ненравится. Я тебя люблю.

Я очень стараюсь, когда пишу это письмо, и пытаюсь почти не отрывать ручку от бумаги, только когда делаю пробелы между словами. Не знаю, что еще сказать. У меня пока нет никакого плана, но я хочу, чтобы Мама знала: я обязательно что-то сделаю.

Щелкает дверная ручка. Мое сердце уходит в пятки. Быстро прячу письмо под книгу и открываю ее, притворяясь, что читаю.

Бородач подходит прямо к столу.

– Ça va, Samuel?

Он заглядывает мне за плечо.

– Qu’est-ce que tu lis?[25]

Наверняка он хочет узнать, что я читаю.

– Tintin.

– Laisse-moi le lire pour toi[26].

Он протягивает руку, чтобы взять книгу, но я опережаю его, и кладу локти на нее, чтобы сберечь письмо.

Я показываю пальцем на полку.

– Вот эту, – говорю я.

Он достает книгу.

– Les Trois Mousquetaires, bien, très bien!

Это «Три мушкетера»! Папина любимая книга.

Бородач открывает ее и начинает читать.

Я оставляю «Приключения Тинтина» лежать на столе, письмо спрятано под ней, и притворяюсь, что слушаю. Но на самом деле просто думаю о том, что еще могу написать в письме, и представляю мамино лицо, когда появлюсь на пороге дома.

Тут я понимаю, что Бородач перестал читать и смотрит на меня. Он хмурится, будто пытается что-то понять. Затем он говорит:

– Samuel, je sais que c’est difficile pour toi, même très difficile. Mais on t’aime et on va faire tout pour que ça marche[27].

Бородач говорит, что мне тяжело, но что мы должны идти вперед. Уверен, что он сказал что-то в этом духе.

О нет! Он снова идет к столу. Я уверен, он собирается взять «Приключения Тинтина», но тогда он увидит и письмо! Быстрым движением я достаю листок из-под книги и смахиваю на пол. Затем наступаю на него ногой.

– Essayons Tintin maintenant. C’est plus amusant[28].

Я знал! Слава богу, я избавился от письма.

Бородач берет книгу и снова начинает читать, изображая странные голоса разных персонажей. Он говорит громко и по-мальчишески за Тинтина, хитро и злобно за плохих героев. Но лучше всего у него получается собака. У него почти получается рассмешить меня. Его голос гремит, он расхаживает по комнате, выбрасывая руки, разыгрывая какие-то сцены. Я внимательно слежу за ним. У него очень хорошо получается пародировать голоса. Знаю, что он делает это, чтобы развеселить меня, и у него почти выходит. Он пытается быть добрым и веселым, но это ничего не меняет. Не хочу, чтобы он был моим папой. И никогда не захочу.

Глава 73
Сара

Париж, 18 сентября 1953 года


Вчера вечером Сара заглянула в комнату Сэма и увидела картину, от которой у нее сжалось сердце. Давид читал ему, и казалось, что Сэм на самом деле слушает, его глаза внимательно следили за отцом, а не упирались в пустоту, как обычно. Она тихонько вернулась в кухню и помолилась Богу в знак благодарности.

Сегодня пятница, Шаббат начинается на закате. Когда Сара отводит Сэма в школу, она возвращается домой, чтобы приготовить халу, сладкий хлеб, который они преломляют, прежде чем приступить к ужину. Ей не позволено работать с сегодняшнего заката до субботней ночи, поэтому она должна убедиться, что все готово. Это значит, что надо сходить за покупками и приготовить еду и на завтра тоже. Она любит приготовления к Шаббату даже больше, чем сам Шаббат. Есть что-то успокаивающее в этом ритуале. Она считает свечи и расставляет их в канделябре.

Сара решает убраться дома, прежде чем идти за покупками. Сперва она убирает кухню, затем перемещается в гостиную и затем в спальни. Когда она застилает их с Давидом кровать, то вспоминает все бессонные ночи, которые провела здесь, молясь, чтобы найти Сэма, пытаясь отыскать следы железнодорожного работника из Дранси с длинным шрамом на щеке, практически до самого глаза. Нацисты держали свои документы в порядке, поэтому было несложно узнать его имя. К делу подключили международную службу розыска, но им сказали, что на поиски могут уйти годы. Так и случилось.

Ожидание и ложные надежды – все это было невыносимо трудным, и спустя пять долгих лет Давид сказал ей, что они должны прекратить поиски и смириться со своей утратой. Сара никак не могла пережить это. Иногда она закрывала глаза и могла почувствовать, как прикасается губами к мягкой головке своего ребенка, ощущает его молочный запах. Она не чувствовала, что может полноценно жить, пока не отыщет его, и в глубине души всегда знала, что Самюэль жив. Она чувствовала это так же отчетливо, как его сердцебиение, когда он был у нее в животе.

Давид считал, что стоит попытаться завести другого ребенка, но Сара не знала, как объяснить ему, что собственное тело казалось чужим и было ей отвратительно. Когда она впервые после Аушвица увидела себя в зеркало, то подумала, что смотрит на призрак Сары, которая там погибла. Она не узнавала себя. Кости выпирали под странным углом, на голове появились пряди седых волос, а глаза выглядели, как черные дыры в черепе. Такой образ надолго отпечатался у нее в голове, и прошло не меньше года, прежде чем она снова смогла посмотреть на себя. Ей пришлось заново себя узнавать. И Давида. Они изменились.

Но время шло. Неумолимо и равнодушно к их беде. Дни сменяли недели, недели месяцы, а месяцы годы. Годы, в течение которых ее ребенок полюбил кого-то другого как мать, кого-то другого как отца. Она продала бы душу, чтобы вернуть последние девять лет жизни Самюэля обратно.

Она старается не поддаваться чувству утраты, которое терзает ее изнутри, пытается помнить, что им по сравнению с другими очень повезло. Они живы, и их ребенок тоже жив. Это намного больше, чем они могли ожидать после того, как их забрали в Дранси тем темным утром, спустя всего два дня после родов.

Сара заходит в комнату Сэма, расставляет книги на столе, складывает его одежду, разбросанную по полу, и кладет ее в ящики и шкафы. Она поднимает его подушку, чтобы взбить ее, но вместо этого вдыхает ее запах – сладкий запах мальчишеского пота.

Сара тут же кладет подушку обратно и говорит себе перестать тратить время в пустую. Впереди у нее еще много дел, но она так устала. Она отдохнет пять минуточек, так у нее появится силы для других дел. Она ложится кровать сына, закрывает глаза и вдыхает его запах. Ее наполняет чувство умиротворения, и, лежа в кровати Сэма, она чувствует себя ближе к нему, чем за все эти месяцы.

Сара открывает глаза. Она готова дальше заниматься делами. Встает и встряхивает простыни и одеяла, ровно их заправляя. Ее взгляд падает на кусочек фиолетовой бумаги. Сара, не думая, поднимает его с пола и рассматривает. Это письмо.

Она тут же роняет его, будто бумага обжигает. И хотя она не понимает всего, что там написано, этого достаточно. Она сгибается на полу и хватается за живот, ее тело бьют судороги. Она чувствует себя так, будто у нее отошли воды, как во время родов.

Глава 74
Сэм

Париж, 18 сентября 1953 года


Сегодня пятница, но я очень хотел бы, чтобы был понедельник. Я не смог достать письмо из-под кровати перед школой. Теперь мне придется ждать все выходные. Быть в школе намного лучше, чем торчать с Ненастоящей мамой и Бородачом. Надеюсь, что мы еще раз пойдем на чай к Заку. Может, я мог бы попросить, чтобы мне разрешили увидеться с ним на выходных.

Я очень расстраиваюсь, когда после школы все сразу расходятся по домам. Никаких игр. И когда захожу в свою комнату, вижу нарядную одежду, разложенную на моей кровати, – черные брюки и белую рубашку, то же, что и в прошлую пятницу.

Хлопает входная дверь, и вскоре Бородач уже появляется в моей комнате:

– C’est Shabbat, Samuel.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.

Внезапно меня пронзает острая боль, я вспоминаю, как Папа приходил с работы и прижимал меня к своей груди, он пах лимонным мылом.

– Как сегодня дела у моего малыша? – спрашивал он.

Пустота внутри меня снова вырывается наружу.

– Уходи, уходи, – шепчу я. Но я чувствую, что Бородач стоит в дверях, слышу его дыхание и то, как он чешет бороду. Затем слышу, звук его удаляющихся шагов, и снова хлопает дверь. Он ушел. Теперь я могу вернуться к письму и закончить его.

Я ложус