Читать онлайн Тайна двух реликвий бесплатно

Дмитрий Владимирович Миропольский
Тайна двух реликвий

Рано или поздно всё станет понятно, всё станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем всё было нужно, потому что всё будет правильно.

Льюис Кэрролл, 1860-е

Нетрудно понять, почему легенда заслужила большее уважение, чем история. Легенду творит вся деревня – книгу пишет одинокий сумасшедший.

Гилберт Честертон, 1900-е

Четырнадцатый том озаглавлен так: «Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?»

Прочесть Четырнадцатый том недолго. Он состоит всего из одного слова и точки: «Нет».

Курт Воннегут, 1960-е

Легче изобрести будущее, чем предсказать его.

Алан Кэй, 2000-е

© Миропольский Д.В., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

1. Про всё сначала

В день приближённого числа «пи» майор Одинцов не собирался никого убивать.

Говоря строго, в звании его восстановили совсем недавно, дата вызывала раздражение, а убийство случилось без участия Одинцова…

…но зато в его квартире. Об этом с нервным смехом сообщила по телефону Ева – и разрыдалась. Через считаные минуты после её звонка Одинцов уже мчал на своём внедорожнике из Старой Ладоги в Петербург.

Про день приближённого числа «пи» он услыхал в утренних теленовостях. Под конец выпуска барышня с экрана обмолвилась, что нынешнюю дату – двадцать второе июля – можно записать в виде дроби 22/7, которая даёт в результате примерно 3,14.

– Вот людям делать нечего, – проворчал Одинцов.

Школярская шуточка напомнила, как четырнадцатого марта он так же случайно вычитал в газете, что это – день числа «пи», а ещё через пару дней потерял единственного друга, и кругом полегло ещё человек двадцать, и сам Одинцов уцелел только чудом. Правда, судьба тогда свела его со вчерашним студентом, несуразным историком Муниным, и темнокожей американской красавицей Евой: втроём они сумели отыскать библейский Ковчег Завета и круто повернули не только жизнь всего человечества, но и свою собственную.

Ковчегом теперь занималась особая комиссия ООН. Древний золотой сундук со скрижалями поместили в Михайловском замке, который выстроил в центре Петербурга император Павел. Замок из музея пришлось превратить в крепость, окружённую запретной зоной. Местную службу безопасности, где начальствовал Одинцов, сменил специально созданный международный корпус охраны. Майор пережил изумительный взлёт карьеры на шестом десятке: его зачислили в штат корпуса на полковничью должность – и тут же предоставили оплачиваемый отпуск на всё лето. О чём ещё можно мечтать?

Мунин с молодым задором набросился на диссертацию про многовековое путешествие Ковчега в Россию. Он был уверен, что кандидатскую зачтут сразу как докторскую, и рассчитывал вскоре прибавить к фамилии звучный титул «доктор исторических наук». Разгаданная тайна трёх государей – Ивана Грозного, Петра Первого и Павла – обрастала новыми подробностями. Мунин постоянно мелькал на телеэкранах и упивался славой, но переживал, что публичная жизнь отвлекает от работы: слишком много времени уходило на всевозможные выступления. Несколько дней назад он улетел в Англию для доклада в Лондонском Королевском обществе.

Еву пригласили в группу исследователей Ковчега. Комиссия ООН собрала туда лучших специалистов по истории, лингвистике, археологии, семиотике, культурологии, этнографии, религиозным культам… Гуманитариев было пруд пруди, физиков и химиков тоже хватало, но все они работали на главную задачу, которую предстояло решить Еве с командой математиков и криптографов. От учёных ждали расшифровки надписей на скрижалях Завета. Больше трёх тысяч лет эти надписи читали как десять заповедей, лежащих в основе иудаизма, христианства и ислама; теперь их надо было прочесть как универсальные формулы законов мироздания. Ева погрузилась в работу, хотя и не так глубоко, как обычно…

…потому что уже второй месяц жила с Одинцовым.

В начале апреля, когда их троица передала Ковчег международному сообществу, Одинцов и Мунин оказались в госпитале. Там до конца весны их врачевали от последствий отравления, полученного в схватке за Ковчег. Еве при химической атаке досталось не меньше, но она предпочла швейцарскую клинику.

– Мне тридцать восемь лет, и я привыкла заботиться о своём здоровье, – объявила Ева, улетая из России.

В Швейцарии она пыталась выбросить Одинцова из головы, а после клиники приняла приглашение комиссии ООН и в первых числах июня опять была в Петербурге. Ева без предупреждения отправилась домой к Одинцову, сказав себе, что должна поблагодарить его за спасение – и вообще за всё; на пороге крепко обняла…

…и осталась. Они провели в постели остаток дня и позже со смехом вспоминали вытаращенные глаза Мунина, который появился к ночи. Дверь ему открыла счастливая Ева. Из одежды на ней была только просторная клетчатая мужская рубашка, надетая на голое тело. Мунин смерил красавицу взглядом – от смоляной копны кудрей, рассыпанных по плечам, до умопомрачительных шоколадных ног и обратно, – поправил очки на носу и, когда Ева весело чмокнула его в лоб, сказал только:

– Ну вы даёте…

Мунин квартировал у Одинцова с тех пор, как начались поиски Ковчега. Из госпиталя они вернулись домой вместе. Теперь подоспела Ева, и троица снова была в сборе. Они чудесно отпраздновали встречу, успели обсудить почти всё на свете, а под утро Мунин сложил в сумку вещи и поплёлся в прихожую. Одинцов по обыкновению изогнул полуседую бровь.

– Ты куда это?

– На волю, – сказал Мунин. – У вас тут медовый месяц, а я… В общем, третий лишний. Не пропаду, не беспокойтесь.

– Ещё чего! – с непередаваемой интонацией и милым акцентом объявила с кухни Ева, уперев руки в бока.

– Вот именно, – поддержал её Одинцов. – Давай-ка не блажú. Сейчас на боковую, а завтра всё решим.

Мунин не стал дожидаться привычных слов «это не просьба, это приказ», отнёс сумку обратно в свою комнату и послушно отправился в ванную чистить зубы перед сном.

На следующий день действительно всё решили. Мунин оказал вялое сопротивление и был оставлен жить в квартире, а влюблённая парочка укатила в Старую Ладогу, за сто тридцать километров от Петербурга. Для работы Еве достаточно было появляться в городе раз-другой в неделю, а Одинцов наслаждался отпуском.

Варакса, старый друг, перед смертью привёл дела в порядок и оставил почти всё своё добро Одинцову. Завещание вступало в силу только через два месяца, но родственников у покойного не нашлось, больше никто на имущество не претендовал, и Одинцов с Евой привольно зажили в усадьбе Вараксы на берегу Волхова.

Лето выдалось – из ряда вон. Природа явно перевыполняла норму в семьдесят солнечных дней, отпущенных Петербургу с окрестностями на весь год. Одинцов хлопотал по хозяйству и загорал под несмолкающий стрекот кузнечиков, Ева привыкала к белым ночам и училась ловить рыбу. Пару раз в Старую Ладогу выбирался Мунин, сетуя, что так и не успел съездить на рыбалку с Вараксой.

Одинцов тоже что ни день поминал погибшего друга и не расставался с чётками, которые Варакса сделал собственноручно. Теперь уже некого было спросить, зачем на толстую нить нанизаны резные нефритовые бусины из Китая, колючие косточки индийской рудракши, серебряные кубики с буквами иврита на гранях… Вечерами Ева задумчиво перебирала в тонких пальцах этот странный набор, уткнувшись в экран компьютера: за летними радостями и любовными утехами она не забывала о работе.

Ева… Одинцов стукнул ребром ладони по рулю. Почему она не предупредила, что прилетит днём, а не ночью?! Когда Еве надо было попасть в город, Одинцов отвозил её и занимался своими делами, чаще всего тоже связанными с Евой. Поселившись у Одинцова, она попеняла ему на то, что ни в квартире, ни в загородном доме нет ни одного приличного зеркала – такого, чтобы женщина могла хорошенько рассмотреть себя во весь рост.

– Так некому здесь было себя рассматривать, – оправдывался Одинцов, – а зеркало в ванной висит. Ты же и так мисс Вселенная, зачем тебе вообще зеркало?

Выглядела Ева в самом деле сногсшибательно, тем более летом и без лишней одежды. Но слово было сказано, и зеркала появились в обоих жилищах Одинцова. Мунин не упустил случая блеснуть эрудицией.

– Дурное это дело, – сказал он, глядя, как Одинцов пристраивает в прихожей высокое трюмо. – На Руси с семнадцатого века священникам запрещали зеркалами пользоваться.

– Это почему же? – поинтересовался Одинцов.

– Потому что дьявольское изобретение. Оттуда и суеверия. Кто зеркало разобьёт, тому семь лет удачи не будет, так что все осколки надо собрать и похоронить. А если в доме кто-то умер, надо зеркало завесить, чтобы через него дьявол душу покойника не утащил. И так далее.

– Знаешь что? Найди себе бабу, – в сердцах бросил через плечо Одинцов, – и я посмотрю, как ты ей всю эту ерунду рассказывать будешь. Подай лучше отвёртку.

Мунин обиделся: девушки у него до сих пор не было. А Одинцов за полтора месяца расставался с Евой только на время, которое она проводила с коллегами – исследователями Ковчега. Привозил, куда надо, забирал, и дальше они или сразу отправлялись за город, или проводили остаток дня среди красот Петербурга, но потом всё равно уезжали. А позавчера Ева улетела в Амстердам на заседание Русской комиссии розенкрейцеров: сотрудничество с орденом продолжалось. Нынче к ночи Одинцову предстояло встретить её с самолёта в аэропорту. Но Ева почему-то оказалась в Петербурге уже днём и позвонила из квартиры, повторяя сквозь рыдания:

– Его убили! Слышишь? Убили! Он мёртвый… здесь лежит… Убили его… Я боюсь, миленький… Что мне делать?

Вот это был сюрприз так сюрприз. Как в анекдоте: «…и снова здравствуйте». От Одинцова только недавно отстали следователи, которые занимались весенними событиями. Госпиталь оказался настоящим спасением – тамошние медики сдерживали энергичных детективов. Очень кстати уголовные дела о гибели двух десятков человек, причастных к тайне Ковчега Завета, объединили в одно дело и передали его международной следственной группе.

За работой группы следили на правительственном уровне, материалы расследования были строго засекречены. Одинцов числился только свидетелем – наравне с Муниным и Евой. Его ни в чём не обвиняли; наоборот, удивительным образом восстановили в майорском звании, которое отняли давным-давно. Вроде можно уже было считать, что всё осталось в прошлом. Но тут вдруг в его квартире появился труп, и не просто труп…

Самураи учили принимать любое решение за семь вздохов. Когда Одинцов ещё носил погоны, японская мудрость в переводе на русский военный язык звучала так: офицер не думает, офицер быстро соображает. Решение Одинцов действительно принял молниеносно. Утешать Еву и выяснять детали было некогда.

– Вещи в руки и бегом из квартиры, – скомандовал он. – Дверь захлопни. Больше никому не звони, на звонки отвечай только мне. Старайся не плакать. Когда накатывает – смотри вверх, глазами хлопай, поглубже дыши и музыку в наушниках включай, некоторым помогает. Спросят, чего ревёшь, – скажи, с козлом своим поругалась. Наши поймут.

Одинцов быстро соображал. Ева только с самолёта, значит, вещи у неё не разобраны, все документы при себе и выглядит она по-дорожному. Это хорошо. Для такой экзотической красотки оставаться незаметной – задача трудновыполнимая. Но сейчас Еве надо было привлекать к себе как можно меньше внимания и как можно скорее оказаться как можно дальше от России. Чем дальше, тем безопаснее: ни с убийцами, ни с полицией лишний раз встречаться ни к чему.

Одинцов отправил Еву на Финляндский вокзал – она как раз успевала к международному поезду «Аллегро». На вокзале пограничный контроль проще, чем в аэропорту, и такой толпы народу нет. Зато в вагон садишься, считай, в центре Петербурга – и через три с половиной часа выходишь в центре Хельсинки: оттуда можно уже спокойно двигать дальше хоть на пароме, хоть на самолёте.

Решение, принятое за семь вздохов, касалось и самого Одинцова. Ева уезжала на скоростном поезде в Финляндию, а он спешил домой, чтобы сориентироваться на месте и за следующие семь вздохов принять следующее решение, и следующее, и следующее…

…потому что уже было понятно: хотя Ковчег Завета найден, охотники за его тайнами не остановились, и труп одного из них лежал сейчас в квартире Одинцова.

2. Про вопросы без ответов

– Зачем вы трогали тело? – спросил следователь, и Одинцов ответил:

– Я сперва думал, человеку плохо стало, хотел помочь. Смотрю, а он мёртвый, уже коченеть начал. И я сразу позвонил в полицию.

Следователь глянул в удостоверение офицера Интерпола, найденное в кармане убитого.

– Вы были знакомы с этим… Салтахановым?

– Да, только не виделись давно. Месяца два, наверное.

– У вас была назначена встреча?

– Нет. Я за городом отдыхал несколько дней, возвращаюсь, а он здесь… лежит.

– Хорошо, допустим. А когда вы приехали, дверь была открыта?

– Закрыта.

– И вас не удивило, что в вашей квартире находится посторонний человек? Или у него были ключи? Как он сюда попал?

Одинцов пожал плечами:

– Понятия не имею.

– Вы живёте один?

– Вообще-то здесь живёт мой приятель, а я только заезжаю иногда. Он учёный, три дня назад укатил за границу на симпозиум какой-то.

У Мунина было железное алиби. Одинцов звонил ему, пока ехал из загорода. Про убийство не сказал, но убедился, что историк по-прежнему в Лондоне и пробудет там ещё несколько дней. Следователь записал данные Мунина и спросил:

– Как вы думаете, зачем Салтаханов проник в вашу квартиру?

– Понятия не имею, – снова пожал плечами Одинцов.

Автомобильным навигатором он обычно не пользовался, но сегодня включил, выезжая из Старой Ладоги. Когда гаджет голосом школьной учительницы предупреждал о контроле скорости, Одинцов притапливал педаль газа, чтобы полицейские камеры сделали снимок с отметкой времени.

Добравшись до своего дома, он припарковал во дворе машину, задал пустяшный вопрос азиатскому дворнику и повеселил его байкой про милую даму, которая пришла в автосалон. Менеджер её приветствует:

– Здравствуйте. Какой машинкой интересуетесь?

– Мне нужно что-нибудь помоднее и подороже, – отвечает дама. – Правда, у меня денег нет…

– До свидания.

– У меня денег нет, – повторяет дама, – зато у моего мужа…

– И снова здравствуйте!

Старый анекдот крутился в голове Одинцова после разговора с Евой. Смуглый дворник с хохотом повторил финальную фразу несколько раз. Если надо, он сможет подтвердить: Одинцов приехал, когда Салтаханова уже убили, и держался совершенно спокойно, даже байки травил. Это была обычная страховка, поскольку предварительное заключение в планы Одинцова не входило. А если бы следователь надумал его задержать или арестовать, пришлось бы добиваться связи с офицером ФСБ из международной следственной группы.

Конечно, федералы всё равно узнают об убийстве и переключат расследование на себя. Конечно, Одинцова в любом случае спросят, почему он сразу не сказал полицейскому, что погибший Салтаханов тоже проходил по делу о Ковчеге Завета. И конечно, на голубом глазу Одинцов ответит, что дело секретное, а он человек военный – его учили не выбалтывать секреты первому встречному.

В действительности причина была другой. Офицеру известно про Еву и её отношения с Одинцовым; он сразу начнёт копать, куда не надо. Поэтому Одинцов предпочёл дождаться, пока любимая женщина окажется в безопасности, и выиграть хотя бы сутки. Вот он и позвонил на общих основаниях в полицию: мол, приезжаю домой, а там труп.

Из квартиры Одинцову пришлось ехать в полицейское управление. Вышел он оттуда только в сумерках: вечерами во второй половине июля в Петербурге уже заметно темнеет – белые ночи заканчиваются в начале месяца. Звать ФСБ на подмогу не пришлось, про задержание следователь не заикался, но взял с Одинцова подписку о невыезде.

– Я за городом живу, – на всякий случай напомнил Одинцов.

За город он, само собой, не поехал. Квартиру опечатали, да и делать там тоже было нечего: Одинцов успел осмотреть её до приезда полиции. Не мешало бы поесть, но в разгар туристского сезона рестораны забиты битком, а Одинцов собирался поговорить с Евой обстоятельно и без лишних ушей.

Внедорожник ждал его на стоянке возле угрюмого серого здания полицейского управления, на углу Суворовского проспекта с Кавалергардской улицей. В ближайшей лавке Одинцов купил бутылку кваса с пакетом кукурузных мексиканских чипсов нáчос, уселся в машину и позвонил Еве.

С начала поисков Ковчега за ним с Евой и Муниным шла настоящая охота, их телефоны прослушивали, и троица взяла за правило звонить друг другу только через надёжный мессенджер. Слушать их продолжали и после обнаружения Ковчега, поэтому привычка сохранилась. А сейчас, когда Ева была за границей, мессенджер позволял вдобавок здорово экономить на международном роуминге.

– Привет, моя хорошая, – сказал Одинцов, когда Ева ответила на звонок. – Добралась, всё в порядке?

– Я в ресторане у вокзала. От нервов голодная, как животное.

Одинцов не удержался от улыбки и поправил:

– Как зверь.

– А ты? Тебя не арестовали?

– Да вроде не за что пока. – Одинцов продолжал улыбаться. – Всё расскажу. Поешь не спеша, найди какое-нибудь место поспокойнее и перезвони, я буду ждать. Можешь до моря дойти, там недалеко. Имей в виду, в Хельсинки туча народу понимают или по-русски, или по-английски, а многие и так, и эдак. Сядь, чтобы рядом никого не было, и чтобы видеть, кто вокруг шныряет. Приятного аппетита.

Одинцов тоже сменил дислокацию; это заняло совсем немного времени. Он проехал метров триста по Кавалергардской, свернул направо в Тверскую, припарковал машину «ёлочкой» возле тротуара и, прихватив скромный ужин, прогулялся пару минут до парка перед Смольным.

Подсвеченное в сумерках монументальное классическое здание с белыми колоннами желтело в глубине парка. К центральному портику вела прямая широкая аллея, по обеим сторонам которой стелились подстриженные газоны и стояли рядами деревья – лиственницы, липы, дубы, клёны, ясени; по весне здесь даже сакура цвела. В кольцах гигантских гранитных бассейнов шумели фонтаны.

Добрую сотню лет в Смольном гнездились воспитанницы института благородных девиц, потом большевики устроили здесь свой штаб; при советской власти здание заняло правительство, а в постсоветское время Смольный отвели под офис губернатора.

Народу в Петербурге не меньше, чем во всей Финляндии, и статус отдельного субъекта Российской Федерации тоже ко многому обязывает. Администрация города всегда жила в некотором напряжении, но после того, как Одинцов, Ева и Мунин отыскали Ковчег Завета, в Смольном началась уж совсем сумасшедшая жизнь.

Петербург много лет принято было именовать культурной столицей страны, а теперь – с Ковчегом в Михайловском замке – он стал, можно сказать, духовной столицей мира. Это порождало неисчислимые проблемы, разбираться с которыми приходилось день и ночь. Даже в это позднее время окна протяжённого фасада Смольного были освещены, а по аллее взад-вперёд сновали машины с красными дипломатическими номерами и особыми чиновничьими.

– Задали мы вам работу, – хмыкнул Одинцов, сворачивая с аллеи на прогулочную дорожку. Под подошвами туфель заскрипел гравий.

Сумерки сгущались. Парк выглядел особенно тихим и безлюдным по контрасту с муравейником Смольного. Даже днём народу здесь было немного: мамы из окрестных домов бродили с колясками, ошалевшие от лета дети гоняли на велосипедах и время от времени среди деревьев прокатывалась очередная волна китайских туристов. Сейчас редкие бегуны сосредоточенно наматывали круги по парку, да пяток старушек пасли на газонах таких же старых несуразных собак с горящими лампочками на ошейниках.

Одинцов миновал фонтан, который шелестел в полумраке, и горку с клумбой уснувших пионов; расположился на длинной белой скамье под густыми кустами сирени, отхлебнул из бутылки квасу и захрустел мексиканскими чипсами.

Он думал о том, что Салтаханов не сам попал в квартиру, – его впустила Ева. Зачем? Одинцова это интересовало не меньше, чем следователя, но вопросов у него было гораздо больше. Впустила – или привела? Или она специально прилетела из Амстердама на полдня раньше, чтобы встретиться с Салтахановым с глазу на глаз? И ведь не она же убила Салтаханова. Может, с нею был ещё кто-то? Или это Салтаханов явился не один и погиб от руки своего спутника? В любом случае, убийцы Еву не тронули. Почему? Вряд ли её хотели подставить. Но если не её, то кого? Мунина? Он в отъезде. Одинцова? Опять-таки, зачем? Сквозь рыдания Ева успела сказать про флешку, которую принёс Салтаханов, но рядом с телом Одинцов ничего не нашёл. Выходит, она забрала флешку с собой? А куда подевался старый ноутбук? Вопросы множились, и только Ева могла помочь найти на них ответы.

Одинцов доел нáчос, допил квас, прикурил сигарету и глянул в небо. Лёгкий ветерок разогнал ночные облака; из тёмной глубины россыпью посверкивали звёзды. Под этим же небом и этими же звёздами всего в трёх сотнях километров к западу отсюда Ева сейчас искала подходящее место, чтобы поговорить без помех. Ева… Несравненная красавица и невероятная умница, которая перевернула жизнь Одинцова – сперва во время поисков Ковчега, и ещё раз – после…

Смартфон завибрировал и разразился трелью вызова; дисплей в темноте полоснул Одинцова по глазам яркой вспышкой и заставил прищуриться. На дисплее возник игривый снимок тех времён, когда Ева ещё не бросила карьеру манекенщицы и фотомодели, – Одинцов сам выбрал эту аватарку. Он нажал кнопку гарнитуры, вставленной в ухо, и услышал родной голос:

– Это я. Ты поел?

3. Про то, как всё было

Ева специально вернулась из Амстердама днём, а не вечером.

Для этого ей пришлось уладить свои дела с розенкрейцерами в одни сутки. Ночь прошла почти без сна; последнюю встречу Ева провела за необычно ранним завтраком прямо в аэропорту «Схипхол» и девятичасовым рейсом уже летела обратно в Петербург.

Оценить по достоинству причину такой спешки могла только женщина. После того как Одинцов установил зеркала, дом Вараксы в Старой Ладоге устраивал Еву всем, кроме одного: там не было ванны. Старому вояке хватало душевых кабин и шикарной бани. А Ева привыкла не реже раза в неделю принимать ванну с ароматическими бомбочками и эфирными маслами – жертвовать этим ритуалом она не собиралась даже из любви к Одинцову. И кроме того, Еве хотелось устроить романтическое свидание, как в кино: с благоухающей ванной, множеством свечей, лепестками роз на воде и прочими милыми глупостями, которые удивительным образом делают счастливой любую женщину.

В душевой с такими фантазиями не развернуться, но не нанимать же для свидания номер в спа-салоне! Очень кстати Мунин улетел в Англию, квартира Одинцова была свободна, и тамошняя ванная комната вполне годилась. Ева купила в Амстердаме всё необходимое, чтобы к вечеру хорошенько подготовиться и сделать Одинцову сюрприз…

…но едва успела переступить порог квартиры, как ей позвонил Салтаханов. Этот офицер Интерпола во время поисков Ковчега Завета охотился за Евой, Одинцовым и Муниным, держал их в подземном бункере и чуть не угробил, но в последний момент спас жизни всей троице и вообще здорово помог. Когда Ковчег был передан международному сообществу, они с Салтахановым расстались по-доброму, и с тех пор Ева его не видела.

– Надо срочно встретиться, – сказал Салтаханов после приветствия. – Дело есть.

– Давай послезавтра, – в ответ предложила Ева, но он повторил:

– Дело правда срочное. Прости, что я тебя беспокою; это ненадолго. Я пытался дозвониться Мунину, он трубку не берёт.

Салтаханов не упомянул Одинцова. «Видно, всё ещё побаивается», – с некоторым злорадством и гордостью за своего мужчину подумала Ева и смилостивилась.

– О’кей, давай ненадолго. Я сейчас прилетела, только пришла в дом, у меня очень много дел.

Появился Салтаханов быстро и без цветов. Это слегка покоробило Еву, которая привыкла к знакам внимания. Она без лишних церемоний указала гостю кресло в гостиной и потребовала сразу перейти к делу.

Салтаханов начал с упоминания главного преследователя троицы, генерала Псурцева:

– Первый раз он меня вызвал для инструктажа. Это уже потом выяснилось, что мне придётся ловить Одинцова с Муниным… ну, и тебя заодно. А для начала он много рассказал всякой всячины, и я запомнил имя – Борис Зубакин…

Сто лет назад этот Зубакин руководил петербургскими розенкрейцерами, изучал древние науки и литературу, вёл какие-то заумные исследования, после 1917 года остался в России, несколько раз попадал в тюрьму НКВД и в пору репрессий под конец тридцатых годов был расстрелян. Человек во многих отношениях интересный, но такая биография в те поры – не редкость. По-настоящему Зубакин заинтересовал Салтаханова, когда выяснилось, что троица ищет Ковчег Завета: тут уже мистика и древние науки были вполне к месту. Салтаханов использовал момент, когда Псурцев начал отдавать через него приказы подчинённым, и от имени генерала велел собрать на флешку всю информацию по Зубакину. Флешку Салтаханову доставили, но дальше он едва не погиб и уж точно не занимался интеллектуальными упражнениями.

Когда Ковчег был найден и передан международному сообществу, началось расследование. Салтаханов помогал генералу неофициально, поэтому в бюро Интерпола его отстранили от дел, а начинка служебного кабинета была изъята, и вернули всё только несколько дней назад. Понятно, что Салтаханов уже не интересовался Зубакиным, а про флешку и думать забыл. Но когда увидел её сегодня утром – из любопытства подключил к компьютеру.

Содержимое флешки выглядело странно. Во-первых, там оказались не просто файлы с документами: база данных была загружена в специальную программную оболочку. Во-вторых, многие документы имели гриф «Совершенно секретно» и прочие реквизиты, обозначавшие исключительную важность и уникальность. В-третьих, информация о Зубакине разительно отличалась от того, что рассказывал Псурцев.

– Я хотел переслать всё это Мунину, – сказал Салтаханов и положил на журнальный столик матово блеснувшую металлическую флешку, – но он не отвечает на звонки, а главное, программная оболочка блокирует отправку файлов. И копировать тоже не даёт. Может, ты разберёшься?

Ева дёрнула плечом.

– Я не специалист. Давай посмотрим.

Она не стала вытаскивать свой компьютер из дорожного чехла и взяла в комнате Мунина старый ноутбук, который настраивал ещё Варакса. Ева собралась вставить флешку в порт, но Салтаханов сказал:

– Погоди. Главное, когда я залез в базу и стал листать документы, там включился обратный отсчёт.

– В каком смысле? – не поняла Ева.

– Чёрт его знает. Таймер в углу экрана. Столько-то дней, столько-то часов… И с каждой секундой всё меньше. – Салтаханов хмыкнул. – Конечно, не бомба, но всё равно неприятно. И документы по-любому читаются только на самой флешке.

Ева включила ноутбук. Программная оболочка с флешки запустилась без проблем. На экране появились каталоги с документами. Таймер в углу экрана отсчитывал секунды в обратном порядке; Ева прикинула, что показатели обнулятся двенадцатого августа. Если данные и пропадут, это произойдёт ещё через три недели – зря Салтаханов так спешил. Она попыталась скопировать и отправить какой-нибудь файл по электронной почте на собственный адрес. Программа не реагировала.

У Евы не было ни желания возиться с флешкой, ни времени на возню, да ещё с таким деликатным делом. Но Ева решила помочь Салтаханову и махнула рукой со словами:

– О’кей, попрошу знакомого, – имея в виду своего бывшего мужа.

После давнего развода они общались трижды в год: бывший методично поздравлял её с днём рождения, днём Благодарения и Рождеством. За всё это время они виделись только раз, когда их обоих пригласили поработать в одном исследовательском проекте; таких штучных профессионалов на свете немного. Ева была знаменита как математический аналитик с феноменальным чутьём. Бывший муж – она звала его Бóрис, делая ударение на первом слоге, – славился как потрясающий программист и занимался искусственным интеллектом.

Борис был русским, уехал в Штаты накануне краха Советского Союза и поселился в Калифорнии, где процветал по сию пору. Несмотря на глухую ночь, он ответил на звонок в мессенджере и, судя по голосу, обрадовался Еве. С ним она тоже сразу перешла к делу. Борис попросил дать ему удалённый доступ к ноутбуку с флешкой. Несколько минут Салтаханов и Ева смотрели на экран, по которому сновал курсор; там возникали и пропадали меню, открывались чёрные окна, мелькали строчки программных кодов…

– Чёрт его знает, – вслед за Салтахановым сказал, наконец, Борис. Он велел включить видеосвязь, появился в окошке на мониторе и спросил Еву: – Где ты вообще это взяла? Оболочка мощная и сама себя копировать не даёт… Ну, это мы ещё посмотрим. Я её сейчас немного раскурочу, загружу к себе и поковыряю. Придётся вам подождать.

По экрану снова заметался курсор, а Ева вспомнила о гостеприимстве.

– Чай будешь пить? – спросила она Салтаханова. – Мы здесь не живём, Мунин живёт, я не знаю, что у него есть.

Холодильник был арктически пуст, в кухонном шкафу нашлась только пустая картонная упаковка от чая, макароны не в счёт. Ева открыла дверцу под раковиной, чтобы выбросить упаковку, – и в нос ей ударила едкая вонь. Разгильдяй Мунин перед отъездом не вынес мусорное ведро. Ева мысленно обругала историка последними словами, оставила Салтаханова перед компьютером, а сама увязала мусор в пластиковый пакет и отправилась во двор искать помойку.

Выполнив миссию, Ева подумала, что Салтаханова всё же надо напоить чаем и самой не мешало бы что-нибудь съесть. Она заглянула в магазин по соседству, а когда вернулась домой с покупками – обнаружила своего гостя мёртвым.

Салтаханов лежал навзничь посреди гостиной возле журнального столика. Глаза его были вытаращены, руки свела последняя судорога. Ни крови, ни следов борьбы Ева не заметила. Ноутбук с флешкой пропал.

В ужасе Ева хотела бежать из квартиры, но побоялась наткнуться на убийцу. И тут же у неё мелькнула мысль: а вдруг убийца всё ещё в квартире и готовится напасть? Ева бросилась на кухню, схватила самый большой разделочный нож и, забившись в угол, стала звонить Одинцову.

– Когда ты выходила и возвращалась, на лестнице или во дворе никого подозрительного не видела? – задал Одинцов дежурный вопрос после того, как Ева рассказала свою историю.

Особого смысла спрашивать не было, ведь она никого в доме не знала, да и думала совсем про другое. А он теперь думал о том, что Еве здорово повезло. Убийца или убийцы явно шли за флешкой; скорее всего, у них были инструкции насчёт Салтаханова, но, попадись им Ева… Таких свидетелей в живых не оставляют. А Одинцов тем временем продолжал бы спокойно рыбачить на Волхове, жмуриться от летнего солнышка и слушать, как тихонько гудит удилище, о которое стукаются стрекозы.

Он поёжился, сидя на скамейке в парке у Смольного, и представил себе одинокую перепуганную Еву, которая ждала от него помощи на берегу моря в другой стране. Дорого дал бы Одинцов за то, чтобы оказаться рядом, обнять её крепко-крепко и уже больше никуда не отпускать!

– Миленький, – раздался в гарнитуре жалобный голос Евы, – всё ведь уже закончилось. Мы нашли Ковчег, отдали. Но почему тогда?..

Она всхлипнула и, похоже, опять была готова расплакаться.

– А с чего ты взяла, что это как-то связано с Ковчегом? – поспешил спросить Одинцов. – Никак не связано. У Салтаханова наверняка проблем было выше крыши, он же из Интерпола. Наступил кому-то на хвост, какой-нибудь банде международной, а его вычислили и отомстили. Конечно, жалко мужика, но ты тут вообще ни при чём. Просто случайно подвернулась.

Одинцов говорил глупости и догадывался, как ответит Ева, но её надо было отвлечь. Пусть лучше анализирует ситуацию, в этом ей нет равных. Трюк удался: Ева всхлипнула ещё раз и заговорила уже спокойнее по-английски.

– Даже если всё случайно, – сказала она, – теперь меня будут подозревать в убийстве. Меня будут искать. Флешку кто-то забрал. Когда эти люди поймут, что я знаю про базу данных на флешке, они тоже будут меня искать. И полиция тоже. Я слишком близко к России. Мне лучше быть в Штатах. По крайней мере, оттуда не выдадут, и что-то всегда можно будет сделать.

– Умница ты моя, – сказал Одинцов. – Как же я тебя люблю… Чем скорее ты доберёшься до Штатов, тем лучше. Тяжело, конечно, но ты спи в самолёте, не надо гостиниц. Бери ближайший рейс и лети куда угодно, лишь бы в ту сторону.

Ева продолжала, словно не слыша:

– Только всё это не случайно. Ты сам знаешь, с Ковчегом ничего не бывает случайно. И флешка такая странная не случайно. И про Зубакина информация там не случайно… Мы что-то не сделали. Что-то не закончили. От нас хотят ещё чего-то.

Одинцов чуть было не спросил – кто хочет? – но вовремя прикусил язык и поинтересовался:

– Как думаешь, твой бывший успел скачать флешку?

– Не знаю. Ты же сказал никому не звонить.

– Правильно. Зря пугать не надо. – Одинцов тоже заговорил спокойным и деловым тоном. – И вообще суетиться не надо. Но надо поспешать. Флешку забрали вместе с ноутбуком. Наверняка удастся проследить, кто пытался её скачивать. Если на ней действительно что-то важное, этот твой… Бóрис тоже в опасности.

– Ты ревнуешь? – неожиданно обрадовалась Ева. – Миленький, я так тебя ждала… так мечтала провести с тобой эту ночь… Ну почему у нас всё не как у людей?!

Одинцов шутливо повысил голос:

– Но-но, я бы попросил! У нас всё лучше всех. Это у людей всё не так, как у нас. Пусть завидуют. А ты мне поводов не давай, и я не буду ревновать. Езжай в аэропорт – сама говорила, часики тикают. Сообщи, куда и каким рейсом полетишь. Вообще звони. Всё время звони, слышишь? Всё время! Целую тебя, моя хорошая. Всё будет хорошо. Езжай.

На его последних словах смартфон пиликнул: долгий день приближённого числа «пи» закончился.

4. Про непорядок в Калифорнии

Борис остолбенел.

В его домашнем кабинете было три монитора, и от зрелища на крайнем левом Бориса бросило в холодный пот. По спине скользнули противные липкие капли. Он с усилием проглотил ком, вставший в горле, и пересохшими губами шепнул:

– Гос-споди боже мой…

Прошлой ночью Бориса обрадовала неожиданная просьба Евы о помощи с какой-то безделицей. К тому же бывшая жена не поскупилась на лесть.

– Когда нужен компьютерный гений, – мурлыкала она, – о ком ещё я могу подумать?

В ответ Борис позволил себе неуклюже пошутить – мол, проведём ночь вместе, как в старые добрые времена… Ева тут же поставила его на место:

– И не надейся. У нас одиннадцать часов разницы. Это у тебя в Калифорнии ночь, а я в России, тут уже середина дня.

Радости снова поубавилось, когда Борис не смог быстро вытащить базу данных с флешки: задача оказалась не пустяковой. Он получил удалённый доступ к ноутбуку, в который была вставлена флешка, попросил включить видеосвязь, чтобы разговаривать не вслепую, – и совсем сник, увидав рядом с Евой симпатичного крепкого мужчину. Более того, бессердечная Ева оставила их общаться друг с другом, а сама куда-то ушла.

Мужчина маячил в окошке программы видеосвязи на левом мониторе. Он попытался из вежливости завязать беседу; Борис эту попытку пресёк, пробурчав какие-то извинения; приглушил звук, отвернулся к правому монитору и демонстративно сосредоточился на базе данных…

…которая заставила его похрустеть мозгами. Где только Ева такую взяла?! Объём информации был довольно скромным. На кой чёрт понадобилось убирать с него многослойную защиту? Останься Ева у компьютера, Борис непременно пошутил бы насчёт того, что она, похоже, стала работать с разведкой.

Уровень защиты в самом деле производил сильное впечатление. Таймер отсчитывал время до самоликвидации всех документов. Документы были закодированы, а декодер, без которого их не прочтёшь, встроен в саму базу. Кто-то не хотел, чтобы файлы копировали или пересылали, поэтому надёжно заблокировал такую возможность. Вдобавок выяснилось, что программа-шпион идентифицирует компьютеры, которые получали доступ к базе, и отслеживает, куда с них пытались отправить файлы. Это было уже чересчур.

– Могу я узнать… – раздражённым тоном начал Борис, снова поворачиваясь к монитору с коллегой Евы…

…но окошко видеоканала сделалось чёрным. Через мгновение сигнал пропал: удалённый компьютер отключился. Борис попробовал восстановить связь – ничего не вышло. В раздражении он не стал звонить Еве – в конце концов, кому нужна эта база, ему или ей?! На часах под утро… Борис бросил работу и отправился спать.

Встал он по обыкновению рано, всего через несколько часов. Еве не звонил из принципа, она тоже не перезванивала. Над Пало-Альто сияло солнце. Со стаканом свежевыжатого сока Борис уселся перед компьютером. Его ждала кое-какая работа, но сперва на центральном мониторе появилось ёрническое поздравление от коллеги с двадцать вторым июля – днём приближённого значения числа «пи», – а потом взгляд упал на правый монитор с базой данных; руки сами потянулись к клавиатуре…

…и Борис не заметил, как погрузился в борьбу, которую не закончил ночью. Он работал без перерыва на ланч; защитные программы сдавались одна за другой – до тех пор, пока неприступная, как Форт Нокс, база не превратилась в каталог раскодированных файлов. Теперь их можно было просматривать при помощи обычных программ, копировать, пересылать – словом, делать с ними что угодно.

Из любопытства Борис открыл один файл, другой… Там оказались отсканированные документы, в основном тексты, напечатанные на пишущей машинке, с прибавлением рисунков и таблиц. К удивлению Бориса, документы были датированы серединой 1930-х годов, большинство на бланках ОГПУ НКВД с грифом «Совершенно секретно», а некоторые – даже с примечанием «Отпечатано в одном экземпляре».

Борис эмигрировал незадолго до краха Советского Союза и бóльшую часть жизни провёл в Штатах. Но какой эмигрант не знает, что ГПУ – это старое название КГБ? А что КГБ не сулит ничего хорошего, знают во всём мире. И всё же по-настоящему настроение Борису испортили резолюции в углах документов, сделанные то синим, то красным карандашом. Он не поверил своим глазам, когда под одной резолюцией увидел размашистую синюю подпись «И. Сталин» и встретил эту же подпись ещё несколько раз, наугад открывая файл за файлом.

– Ева, ты куда влезла? – вслух сказал Борис. – И во что меня втравила?

Похоже, вчерашняя шутка насчёт разведки переставала быть шуткой. Борис пятернёй взъерошил волосы на макушке. Вот же чёрт… Он попробовал связаться с Евой через мессенджер, но Ева не отвечала. Ну да, конечно, если сейчас в Калифорнии день, – значит, у неё в России ночь…

Тут у Бориса мелькнула мысль: пока он с удовольствием разглядывал Еву на мониторе и млел от её лести, не обмолвилась ли она об источнике этой базы данных? Не упоминала ли, зачем ей нужны старые советские файлы, да ещё с таким автографом?

По работе Борис регулярно использовал видеоконференцию, и программа автоматически записывала его переговоры с коллегами для последующей расшифровки. Вчерашний сеанс связи с Евой тоже был записан целиком – вплоть до момента, когда её ноутбук отключился и перестал реагировать на вызовы. Борис запустил файл записи в режиме обратной перемотки…

…и теперь остолбенело таращился на крайний левый монитор. Потому что вслед за чёрным полем в конце записи он увидел незнакомого человека, который рукой в перчатке поднял крышку ноутбука, а когда человек попятился – перед веб-камерой откуда-то из-под стола появился коллега Евы с перекошенным лицом и сел на место; лицо его приняло спокойное выражение, он начал оборачиваться к человеку в перчатках, который отступал, пропуская вперёд ещё одного – с пистолетом в руке, а коллега Евы снова спокойно посмотрел в монитор, в то время как двое незнакомцев продолжили пятиться один за другим и вышли из кадра.

– Гос-споди боже мой…

Борис чувствовал, как сердце частыми тяжёлыми ударами разрывает грудь и мешает дышать, а по спине струится липкий холодный пот. Он дрожащими пальцами остановил запись – и включил снова уже в обычном режиме, по-прежнему не сводя с монитора глаз, расширенных ужасом.

Коллега Евы, кавказского имени которого Борис не запомнил, бросал редкие взгляды на монитор и временами покусывал ноготь большого пальца: заметно было, как он скучает. Потом в кадре за его спиной появился человек с поднятым пистолетом. Видимо, кавказец услышал шаги, начал оборачиваться – и тут раздался едва слышный хлопок выстрела. Коллега Евы переменился в лице, схватился скрюченными пальцами за грудь и за горло и упал, а из-за спины человека с пистолетом к ноутбуку подошёл второй, в перчатках, и захлопнул крышку. Экран стал чёрным; через мгновение связь оборвалась.

До сих пор Борис видел убийства только в боевиках, а тут… Он застонал:

– Ч-чё-орт! – Его затрясло, по щекам текли слёзы. – Чёрт!

С треском разрывая воротник, Борис потащил через голову влажную от внезапного пота футболку; вытер ею мокрое лицо и подмышки и, шатаясь, побрёл на кухню. Там он достал из холодильника початую бутылку водки, щедро налил в первую попавшуюся кружку и залпом выпил. Его сразу стошнило в раковину.

Способность размышлять вернулась, когда Борис умылся, почистил зубы и немного пришёл в себя. Он только что взломал базу данных, которая имела отношение к КГБ… или как там теперь называется в России эта спецслужба? Человека, связанного с базой, убили у него на глазах. Может, и Ева не отвечает на звонки не из-за позднего времени, а потому, что её уже нет в живых.

– Чёрт!

Теперь надо срочно что-то делать, потому что следующей жертвой станет он: база данных отслеживала каждого пользователя, а Борис не был хакером и манипулировал с информацией, не таясь. Попался, как мальчишка… Но кто сможет его защитить? К кому обратиться, куда звонить? В службу 911? В полицию? В ФБР? В ЦРУ? Или всем сразу? И что он им скажет?

Борис рухнул на диван в гостиной, вцепился всеми пальцами в волосы и застонал. Идиот! Ну какой же он идиот! Зачем было помогать Еве?! Чтобы покрасоваться в роли компьютерного гения, которого она по глупости потеряла много лет назад? Да любой из его ассистентов расправился бы с этой базой в два счёта!.. Чтобы показать своё благородство? Кому – себе или ей? Но себя не обманешь, а Ева после развода ни разу ему не позвонила и безразличным тоном отвечала на звонки по праздникам три раза в год…

Почему, ну почему его не насторожил ночной звонок?! Ведь Еве достаточно моргнуть, чтобы к ней выстроилась вереница компьютерщиков, готовых к услугам. И неважно, происходит это в России, в Штатах или на Южном полюсе: мужики млеют от неё где угодно. Только Ева позвонила именно ему – в расчёте на то, что бывший муж-дурачок не станет задавать лишних вопросов: ни какие у неё дела с русскими, ни откуда, чёрт возьми, всё-таки взялась эта база данных…

Стоп! Борис перестал скулить, отпустил волосы и сел на диване. Ведь Ева ему что-то говорила! Ну да, он по обыкновению звонил с поздравлениями к Рождеству, и она тогда сказала… да-да-да… Прошло семь месяцев – Борис уже не помнил мелких подробностей, но Ева совершенно точно говорила, что весной у неё начинается новый длинный контракт, что работать она едет в Россию и что её снова нанял Хельмут Вейнтрауб. Получается, ниточки от злополучной базы данных тянутся к старому миллиардеру!

Давным-давно Вейнтрауб финансировал тот исследовательский проект, на котором Борис познакомился с Евой. Ни для кого не было тайной, что старик патронирует красавицу, в которую безнадёжно влюблён. Когда Ева закрутила роман с Борисом, карьера молодого русского эмигранта оказалась под угрозой. Миллиардеру стоило шевельнуть пальцем, и от соперника даже мокрого места не осталось бы. Но Вейнтрауб не стал мстить. Более того, он что-то подарил им на свадьбу, а потом спокойно ждал, когда бушующая страсть колоритной парочки сойдёт на нет. Ждать пришлось недолго; Ева вскоре развелась с Борисом и с тех пор опять принадлежала старику – насколько это вообще было возможно.

Борис вернулся к компьютеру и, унимая дрожь в пальцах, перенёс видеофайл с записью убийства и документы из базы на собственную флешку. Дополнительная копия отправилась в удалённое облачное хранилище, куда он складывал самую важную и секретную информацию. Все следы работы Борис тщательно подчистил, а тем временем окрепла его уверенность в том, что Вейнтрауб наверняка ещё не знает про трагические события в России. Но даже если и знает – ему неизвестно, что Борис взломал базу. При этом Ева миллиардеру далеко не безразлична, файлы с флешки без сомнения важны – и не менее важно сохранить в секрете свою причастность к преступлению. Значит, именно Вейнтрауб лучше кого бы то ни было поймёт ситуацию, в которой оказался Борис, и обеспечит его защиту!

Дело было за немногим: связаться со стариком. Не тот случай, когда мобильный номер или адрес электронной почты легко найти в Интернете, но Борис привык бережно обращаться с информацией и хранил номер Вейнтрауба ещё со свадебных времён. Только ни по телефону, ни тем более в почтовой переписке ничего рассказывать он не собирался. Тут нужна личная встреча! Старый миллиардер вспомнит его… или не вспомнит, но имя Евы заставит выслушать Бориса. Остальное сделают секретные файлы и видеозапись гибели коллеги Евы. А дальше уже Борису придётся послушать, что предложит Вейнтрауб.

Жил старик во Флориде. Это Борис легко проверил и не сомневался, что в почти столетнем возрасте Вейнтрауб вряд ли колесит по свету: скорее, старый паук плетёт свою паутину, не выходя из особняка. Значит, ловить его Борису не придётся. Достаточно перелететь страну поперёк, с Западного побережья США на Восточное, и добиться аудиенции.

Пока Борис бронировал авиабилет на ближайший рейс до Майами, из немыслимых глубин памяти выплыла песенка, которую он ещё пионером пел в школьном хоре:

Были сборы недолги.
От Кубани и Волги
мы коней поднимали в поход…
Пам-парам!

Других слов Борис не помнил и мычал себе под нос куцый обрывок на разные лады, складывая вещи в дорожную сумку.

От Вейнтрауба его сейчас отделяли четыре с лишним тысячи километров. «Старт в одиннадцать вечера, – думал Борис, – шесть часов лёту и три часа разницы между западом и востоком. Пока выберусь из аэропорта, пока сниму отель, будет около девяти утра. Скорее всего, старик в такое время ещё спит. Это даже хорошо. Как раз успею привести себя в порядок – и в бой!» Он снова затянул школьную песенку.

На смену недавнему ужасу пришло воодушевление. Разве мог Борис ещё вчера мечтать о встрече с самим Вейнтраубом?! И тем не менее уже завтра эта встреча неизбежно состоится и приведёт к столь же неизбежному альянсу.

Не было бы счастья, да несчастье помогло… Борис прогонял назойливую мысль о том, что за его приближение к миллиардеру Ева заплатила жизнью. Теперь уже ничего не поделаешь! К тому же в гибели бывшей жены он не виноват, а если совсем по-честному, то наоборот – это Ева его подставила, с умыслом или без.

В такси Борис попросил водителя включить музыку погромче. От Пало-Альто до аэропорта в Сан-Хосе было минут двадцать езды, но ещё раньше мощный призыв «Не плачь!» от группы Guns’n’Roses напрочь вышиб из головы бравурный мотивчик про Кубань и Волгу…

…а когда самолёт взмыл в ночное небо и взял курс на восток, Борис уже окончательно успокоился и задремал перед непростым завтрашним днём.

5. Про тягу к путешествиям

Главное решение Одинцов принял в парке у Смольного даже быстрее, чем за семь вздохов. Он ещё продолжал говорить с Евой, но в голове уже сложился план ближайших действий. Первая задача потребовала некоторой возни со смартфоном; следующим пунктом программы был звонок Сергеичу.

– Мои на даче, – ответил тот, имея в виду жену с внуками, – а я всё там же. Щи в котле, каравай на столе, водка в морозилке… Жду.

Одинцов собрался ночевать у Сергеича не только потому, что снять номер в приличной гостинице было проблемой. Старый друг Варакса, похохатывая, часто повторял еврейскую мудрость: если проблему можно решить деньгами, это не проблема – это расходы.

По работе в музее Михайловского замка Одинцов знал, что Петербург принимает за лето миллионов шесть туристов. Но так было раньше, а с нынешней весны, когда мир узнал о найденном Ковчеге Завета, в город повалили совсем уже немыслимые толпы со всего света.

Ковчег никому не показывали; замок охраняли надёжнее, чем Кремль, и новых достопримечательностей на берегах Невы не появилось, но место силы неудержимо влекло людей само по себе. Номера в гостиницах от люксовых пяти звёзд до скромных двух, продавленные койки в хостелах и общежитиях, комнаты даже в спальных районах Петербурга и тесные каюты на десятках теплоходов, ошвартованных вдоль набережных, были забронированы подчистую…

…и всё же Одинцов нашёл бы, где переночевать. Но поехал он именно к Сергеичу.

Седоусый отставной подполковник управлял сетью автомастерских под лаконичным названием «47», которая принадлежала погибшему Вараксе. Бизнес был давний, хорошо налаженный, а первыми сотрудниками Вараксы когда-то стали демобилизованные подчинённые и близкие коллеги. Многие из них, как Варакса с Одинцовым, прошли подготовку в КУОС. Аббревиатура обозначала Курсы усовершенствования офицерского состава, а за невзрачной расшифровкой скрывалась школа, где тренировали диверсантов. Собирали со всей страны лучших – и делали лучшими из лучших.

В сверхжёсткую программу подготовки входили боевые единоборства, владение всеми видами оружия и вождение всех видов транспорта; разведка и партизанская война, альпинизм и дайвинг, выживание в экстремальных ситуациях, психология, криминалистика и многое-многое другое. У каждого выпускника в послужном списке числился не один десяток изощрённых спецопераций по всему миру.

Клиенты мастерских считали название «47» намёком на сорок седьмой регион России: так на автомобильных номерах обозначается Ленинградская область. Но Варакса имел в виду старинную японскую легенду про сорок семь ронинов – самураев без господина, которые сумели объединиться и защитить свою честь.

Такими же брошенными на произвол судьбы оказались и офицеры элитного спецназа, когда рухнул Советский Союз. Кто-то подался в наёмники, кто-то в бандиты… Многие из тех, для кого честь и присяга были не пустым звуком, пришли к Вараксе – в его первую мастерскую «47». Заработка вполне хватало на поддержание штанов и на прокорм семьям. Боевых навыков авторемонтники не растеряли, поэтому лихие люди быстро научились обходить их стороной. Вскоре Варакса открыл вторую мастерскую, за ней появилась третья, и со временем по городу и области выросла целая сеть, которая процветала по сию пору.

На службе Сергеич был заместителем Вараксы. Ту же позицию он сохранял в бизнесе. Теперь, после гибели Вараксы, сеть «47» по его завещанию должна была перейти частью к Одинцову и частью – к Сергеичу с командой из самой первой мастерской. Разногласий не возникло. Гнилой народ рядом с Вараксой не приживался: братство, много раз проверенное огнём и кровью, благополучно прошло проверку деньгами.

Правда, услышав от Евы про смерть Салтаханова, Одинцов поймал себя на грешной мысли, что с беднягой поквитался Сергеич или кто-то из ронинов. Как-никак Салтаханов был косвенным виновником смерти Вараксы. Но мстителям не имело смысла ждать несколько месяцев, а потом убивать его именно в квартире Одинцова. Версия выглядела хлипкой и рассыпалась окончательно, когда Одинцов осмотрел труп.

Учёба в КУОС осталась далеко в прошлом, но и тогдашней подготовки хватило, чтобы понять: Салтаханов убит не случайно, а намеренно. В него стреляли ядовитым дротиком-шприцем, и яд был быстродействующим. Одинцов припомнил сакситоксин, популярный в ЦРУ. Когда-то пилотам американских самолётов-шпионов U-2 выдавали капсулу, спрятанную в серебряном долларе. Летальная доза – доли микрограмма. Действует почти мгновенно, экспертизой не определяется. Впрочем, наука не стоит на месте: это мог быть и фторацетат, и что-нибудь более хитрое. Есть яды, которые парализуют дыхание, и человек при полном сознании умирает от удушья в считаные секунды. Похоже, именно так погиб Салтаханов: выпученные глаза, перекошенный рот, скрюченные пальцы…

…а для Одинцова это значило, что Сергеич и ронины к убийству непричастны. Слишком уж экзотический способ. Они бы казнили виновника смерти своего командира гораздо проще.

Сергеич встретил Одинцова холостяцким столом, из морозилки появилась обещанная бутылка. Первую стопку выпили со свиданьицем; после небольшого перерывчика махнули вторую за здоровье и третью – не чокаясь – за тех, кого уже нет на свете. После ритуала Сергеич сказал:

– Ну, не томи. Чего тебя ночами носит? Я думал, ты с красоткой своей у Вараксы загораешь…

– Есть проблемы кое-какие.

– Проблемы? – Сергеич тут же вспомнил присказку погибшего командира, и Одинцов повторил:

– Проблемы, проблемы. Деньгами не решить. Хотя деньги тоже понадобятся. Расходы будут.

– Не вопрос, – откликнулся Сергеич, наливая по четвёртой. – Какие вводные?

Одинцов закурил и взглядом указал на стопку:

– Тормози, завтра день тяжёлый. Это последняя.

Они с Сергеичем были не из доморощенных грамотеев, которые вместо «последняя» говорят «крайняя». Российские боевые офицеры знают: есть крайняя необходимость и крайняя плоть, есть крайний случай и Крайний Север, но стопка, после которой ты остановишься, – именно последняя. Точка.

– Мне нужна сумка-сосиска, – сказал Одинцов. – У тебя была, я помню. Безымянная карта Visa нужна. Корпоративная сгодится. За счётом надо будет следить и подбрасывать денег, если что. Наличными долларов семьсот в мелких купюрах. Это всё чем раньше, тем лучше. И по готовности меня до Москвы машиной добросить.

– Машина твоя или?..

– Или. Мою отогнать в Ладогу. И мобильник туда отвезти. Пусть на зарядке включённый стоит. Дом проверить и закрыть нормально. Двери, ставни… Продукты забрать, чтоб не протухли, пока меня не будет. Хотя лучше, чтобы там недельку пожил кто-то из твоих бойцов. Найдёшь двоих понадёжнее?

Сергеич разгладил седые усы.

– У меня все надёжные. А Ева как же?

– Она в отъезде.

– Тэ-экс… Кот из дома – мыши в пляс? Или ты за ней в Штаты собрался?

Одинцов с удивлением взглянул на Сергеича. Неуклюжее на слух, но железобетонное правило гласит: подробности любой операции доводятся до личного состава в части, их касающейся. Каждый знает только то, что ему положено, и уж точно не проявляет излишнего любопытства. Сергеич выдержал взгляд.

– Не надо на меня так смотреть, – сказал он. – Серьёзные дела в одиночку не делаются. Варакса доигрался, и ты доиграешься. У тебя же вроде всё в порядке было. Что вдруг стряслось?

– Ничего особенного. Будем здоровы! – Одинцов чокнулся со стопкой Сергеича, стоявшей на столе, и залпом выпил. – Я же в отпуске. Захотелось на Кубу слетать.

– Угу. На золотой пляж Варадеро. В брóнике, срочно, без визы, без следов, и чтобы все думали, что ты в Ладоге…

Сумка-сосиска, которую помянул Одинцов, получила название за форму. С виду ничего особенного, но её кевларовые стенки быстро превращались в лёгкий бронежилет со вставными керамическими пластинами. Достаточно, чтобы защитить от ножа и даже пистолетной пули. Неприметная сумка и пластины, упакованные среди прочих дорожных вещей, у пограничников подозрений не вызывали. А облегающая защита, которая незаметна под одеждой, иногда бывает очень кстати.

Корпоративная кредитка не позволяет проследить конкретного плательщика. Имея некоторый запас наличных, можно не обращаться лишний раз к банкомату и не маячить перед камерой слежения. Наличные доллары, само собой, наводят на мысль о Штатах. И карта Visa в Америке удобнее: рубли с неё сразу переводятся в доллары, хотя и по грабительскому курсу российских банков. А карта Master – для Европы: если с неё платить долларами, это двойные комиссионные и двойной грабёж, потому что сперва банк сам у себя за рубли покупает евро и потом уже за евро покупает доллары.

Продукты в холодильнике, наскоро закрытый дом в Ладоге – это признаки мгновенно принятого решения. Одинцов, отправляясь в город, ещё не предполагал, что сутки спустя улетит за границу и, похоже, надолго. Тому, кто станет следить за ним по перемещениям телефона между сотовыми станциями, включённый телефон будет исправно сигналить, что хозяин по-прежнему отдыхает на Волхове.

Если в староладожском доме поселится кто-то из людей Сергеича, это позволит выиграть ещё минимум сутки-двое: на звонок или даже приезд незваных гостей всегда можно ответить, что Одинцов отправился рыбачить – вот и машина его здесь! – а мобильник дома оставил. С кредитки недолго купить новый телефон и новый номер на чужое имя.

Ещё один признак срочности – вылет регулярным рейсом из Москвы. Есть чартеры из Петербурга, но их почти всегда задерживают, а то и вовсе отменяют. К тому же чартер по пути садится в Мюнхене, Мадриде или Париже: стыковки там часов по шесть, и путешествие до Кубы может занять больше полутора суток. А прямой рейс надёжен, отправляется по расписанию и прибывает на место вдвое быстрее.

Куба – это ближайшая к Штатам страна, куда россиянин может прилететь без визы. Но там вряд ли нужен бронежилет. Значит, Куба – не конечный пункт маршрута. Одинцов собрался туда срочно; из Петербурга он хочет попасть прямо в московский аэропорт к самолёту, и попасть не другим самолётом или поездом, которых полно, а домчаться по скоростной магистрали на машине, чтобы опять-таки следов не оставить…

Словом, серьёзные намерения Одинцова были для Сергеича очевидны.

– Шерлок Холмс хренов, – дружелюбно сказал ему Одинцов. – Если появятся новые вводные, сообщу. А пока что есть, то есть.

Сергеич не ошибся: Одинцов задумал вслед за Евой попасть в Штаты и готов был нарушить подписку о невыезде. В конце концов, его ни в чём не обвиняют, он всего лишь свидетель. Неприятности, связанные с нарушением, вряд ли будут серьёзными – по крайней мере, на первых порах. А вот Еве угрожала опасность вне зависимости от того, успел её бывший муж скачать базу данных с флешки или нет. Российская полиция достать Еву не сможет, но убийцы Салтаханова – не простые бандиты и вряд ли остановятся, пока не уничтожат опасную свидетельницу. Значит, надо быть рядом с Евой; повидаться с её бывшим, выяснить, чем так важны документы на флешке, и понять, как вывести Еву из-под удара.

Борис интересовал Одинцова только в той степени, в которой от него зависела судьба Евы, а вот насчёт Мунина тоже предстояло что-то придумать. Весенние приключения с Ковчегом показали: если дело касается двоих из их троицы – значит, оно касается и третьего. Причём историк сам на днях накаркал неприятности себе, а может, им всем.

Мунин прикатил в Старую Ладогу перед отправкой в Англию, разнежился на солнышке у мангала и за шашлыком под красное вино пустился в рассуждения.

– Чем глубже я копаю тему Ковчега Завета, – говорил он, – тем яснее понимаю, что мы толком ничего не выяснили.

– Как это? – От удивления Одинцов перестал насаживать мясо на шампуры и уставился на Мунина, который продолжал:

– А так. Найти мы его, конечно, нашли, путь от Иерусалима до Петербурга более-менее проследили, но это верхушка айсберга. Самое начало. Теперь надо разбираться в деталях.

– Есть кому разбираться, – проворчал Одинцов, возвращаясь к мясу. – Точно не нашего ума дело. Полгорода экспертов собралось, и ещё полмира на ушах стоит… Разберутся. Я тебе так скажу. У нас троих была задача, и мы её выполнили от и до. Ковчег теперь в Михайловском замке, а мы свободны. Есть правило: закончил дело, отчитался по результатам – и выбрасывай из головы. Если бы я все свои операции продолжал в уме крутить, давно рехнулся бы.

Мунин язвительно усмехнулся:

– Непохоже, чтобы вы про Эфиопию забыли. У Псурцева в бункере оч-чень обстоятельный рассказ получился! И как вы полевого командира ликвидировали, и как БМП угоняли, и как с Вараксой познакомились, и дальше…

– Я не сказал, что надо забыть. Я сказал – выбросить из головы и не мусолить. А в бункере от моего рассказа многое зависело, – напомнил Одинцов. – В том числе твоя жизнь, между прочим. Про ту операцию все всё знали. Даже если бы я что-то забыл, напомнили бы. И то, что в Эфиопии случилось, – из ряда вон, поэтому в памяти крепко сидело. Ты диссертацию пишешь? Вот и пиши. А я с Ковчегом закончил… Мы закончили. Да, моя хорошая?

Одинцов обернулся за поддержкой к Еве, которая живописно изогнулась в шезлонге с бокалом в руке. Но Ева неожиданно заняла сторону Мунина и сказала:

– Он прав. Пока вопросов больше, чем ответов.

– Вот-вот! – обрадовался историк. – С нами в госпитале был дядька один с афáзией Брóка – помните?

Одинцов снова проворчал:

– В госпитале меня как-то больше мои болячки интересовали. Охота была голову забивать… афазия… Ты про того мужика, который пулю в лоб схлопотал? – Он пояснил для Евы: – Лежал там один везунчик подстреленный. То ли из Сирии, то ли из Центральной Африки привезли… Живой остался, но ребусами разговаривал.

– Точно, ребусами, – сказал Мунин. – А почему? Я у врачей спросил. Оказывается, в мозгу, как раз в лобной доле, есть двигательный речевой центр. Называется – центр Брока. Если этот центр повреждён, у человека распадается грамматика. То есть он говорить может, но путает время и падежи, тормозит, забывает слова, начинает искать другие… ну, синонимы какие-нибудь, чтобы смысл сохранить… Опять путается и в результате тормозит ещё больше. Это и есть афазия.

Одинцов уложил шампуры с мясом над жаркими углями – плотно, один к одному, – и вытащил из пачки сигарету.

– Родное сердце, – прикуривая от мангала, сказал он Мунину, – сделай милость, не надо меня путать. У нас у всех… особенно у вас двоих, с лобными долями всё в порядке. И я, хоть убей, не пойму, зачем старое ворошить. Пей вино, ешь мясо, загорай… Соревнуйся вон с Евой!

Ева потянулась лоснящимся бронзовым телом и лениво предупредила:

– У нас в Штатах тебя взяли бы в тюрьму за расизм. Нельзя шутить про цвет кожи.

– У вас в Штатах ещё недавно негров линчевали, – огрызнулся Одинцов. – Ну хорошо, афроамериканцев, какая разница?.. И законы у вас дурацкие. Потому что негр – это чёрный человек, и ничего обидного в слове нет. И кожу твою я люблю больше всех на свете. А разговоры медицинские терпеть не могу.

Мунин подлил себе вина и сказал миролюбиво:

– Про медицину я для примера. Мы, пока искали Ковчег, вели себя, как тот мужик с афазией. Что-то местами переставляли, чему-то замену искали… тыкались, пыкали-мыкали… С грехом пополам нащупали что-то похожее на то, что должно было быть. Повезло. Теперь надо вглубь копать.

– Ты прав! – снова поддержала его Ева, переходя на английский. – Мне биологи на одном проекте рассказывали про интересный эксперимент. Смотри`те. Человек хранит в памяти сотню тысяч слов. Большой словарь, да? Вот такой! – Она растопырила длинные тонкие пальцы, показывая толщину словаря. – А нужное слово мы в нём находим за миллисекунды. Почему так быстро? Неужели успеваем каждый раз перебрать весь словарь? Так вот, учёные выяснили, что за смыслы слов отвечают те же зоны мозга, что и за действия…

Ева грациозно выскользнула из шезлонга; пересела к столу, за которым устроился Мунин, и продолжала, глядя на Одинцова:

– Смыслы заранее рассортированы в голове, чтобы искать было удобнее. Ты уже знаешь, где лежит то, что тебе нужно… О’кей, какого цвета трава?

– Зелёного, – глянув на лужайку и пытаясь уловить подвох, осторожно сказал Одинцов.

– Зелёного, конечно! Ты ответил быстро, потому что смысл слова «зелёный» хранится в той же части мозга, благодаря которой ты видишь цвет. А смысл глагола бежать хранится в зоне, которая управляет работой ног.

– И я о том же, – встрял довольный Мунин. – Что касается Ковчега, некоторые смыслы мы нашли. Теперь осталось понять, с какими действиями они связаны. Чтобы не случайно угадывать, а точно знать.

Хитроумные Мунин и Ева прекрасно понимали друг друга. Одинцов по-прежнему изумлялся полёту мысли своих компаньонов, но тогда, несколько дней назад, он не придал значения случайному разговору. Мало ли о чём болтают приятели за бутылочкой красного вина и сочным шашлыком! А теперь выяснялось, что у событий недавнего прошлого действительно есть скрытые смыслы, которые связаны с действиями…

…и ещё как связаны! Салтаханов убит, Ева перепугана и вынуждена бежать на другой край земли, а сам Одинцов стремительно наживает себе проблемы с российской полицией и ещё много с кем. Потому что манёвры неизвестного противника заставляют его действовать не только в ответ, но и на упреждение.

Наволочка, которую выдал Сергеич, пахла свежевыглаженным бельём. Одинцов глубоко вдохнул запах, напоминающий детство, намотал чётки Вараксы на запястье, как браслет, и вскоре крепко заснул.

6. Про привет из прошлого

Для того, чтобы скучать в Лондоне, надо быть по меньшей мере Оскаром Уайльдом из Ирландии…

…а Мунин был Муниным из России, и Лондон стал первым заграничным городом, куда молодой историк прилетел по приглашению Фонда кросс-культурных связей на целую неделю. Организаторы не оставили ему времени на скуку и втиснули в программу всё, что смогли.

Мунин мечтал побродить по городу и без спешки своими глазами увидеть Тауэр, здание Парламента, Вестминстерское аббатство, Трафальгарскую площадь с колонной Нельсона и прочие достопримечательности, которые известны любому российскому школьнику из курса английского языка. Но красотам британской столицы отводилась только часть последнего, седьмого дня, – на вечер которого были назначены прощальный ужин в компании руководителей Фонда и вылет обратно в Петербург. А до тех пор историку предстояло разрываться между выступлением в Лондонском Королевском обществе, лекциями, пресс-конференциями, большим интервью телеканалу ВВС и участием в популярном шоу. В программу входили закрытые мероприятия для деловой и культурной элиты. Наконец, директор-распорядитель Фонда доверительно сообщил:

– Летом Её Величество с супругом, как всегда, отдыхают в Шотландии. Есть вероятность, что вас пригласят для неофициальной встречи. Тогда мы с вами, конечно, слетаем на денёк в королевское имение Балморал. Это всего шестьсот миль к северу от Лондона.

Правда, приглашения не последовало, и перекраивать программу не пришлось, но когда из Петербурга позвонил Одинцов, у Мунина уже голова шла крýгом.

– Сегодня только двадцать второе, а я не знаю, как ещё три дня протянуть, – пожаловался он. – Всё галопом, до сих пор города толком не видел и язык стёр. С утра до ночи бла-бла-бла…

– А что ты хотел? Ты теперь звезда, привыкай! – посоветовал Одинцов и просил обязательно сообщить, если планы Мунина изменятся. – Я тут… хм… сюрприз кое-какой готовлю, и дело у меня к тебе есть… пока не срочное… Короче говоря, звони, когда назад соберёшься. И будь здоров, самое главное!

Историк в самом деле постепенно привыкал к роли звезды. Когда был найден Ковчег Завета, именно Мунину выпала честь сообщить об этом всему человечеству – Urbi et Orbi. Он превратился в знаменитость и на бесчисленных публичных выступлениях рассказывал, как удалось проникнуть вглубь истории современной цивилизации чуть ли не на три тысячи лет, раскрыть тайну трёх российских государей и найти Ковчег. С коллегами-учёными, конечно, разговор был особый, но у обывателей вскоре сложилось впечатление, что это Мунин лично проник в историю, раскрыл тайну и нашёл святыню.

Компаньонов такое положение дел вполне устраивало. Ева благоразумно держалась в тени, а о заслугах Одинцова и вовсе знали только члены международной комиссии, которая расследовала события, связанные с Ковчегом. Причём знали далеко не всё, и расследование продолжалось.

Мунин не кривил душой, уверяя Одинцова, что тайна Ковчега Завета до конца не раскрыта. Конечно, ему хотелось выглядеть всезнайкой – к удовольствию публики, но чем больше узнавал историк, тем больше становилось того, что ещё только предстояло узнать. Хорошо сказал то ли Сократ, то ли Демокрит: «Чем больше я знаю, тем лучше я понимаю, что ничего не знаю». И вспомнить слова древних мудрецов Мунину пришлось уже на следующий день после звонка Одинцова.

Двадцать третьего июля Мунин выступал с лекцией в Британской библиотеке. Тысячи любопытных желали взглянуть на того, кто сумел найти Ковчег Завета и даже прикасался к нему. Ради такого случая огромный центральный двор знаменитого здания возле вокзала Сент-Панкрас превратили в подобие концертной площадки. Мунин стоял за кафедрой с микрофонами на небольшой сцене и вещал с дружелюбной улыбкой:

– Я знаю, что в Британскую библиотеку может зайти кто угодно, даже иностранец, и даже гость из России вроде меня. Однако, по всей видимости, сегодня здесь собрались большей частью местные жители, и обращаться я буду в первую очередь к англичанам.

Перед Муниным пестрела огромная толпа; он говорил по-русски, а виртуозный синхронист из Министерства иностранных дел тут же переводил сказанное на английский, и мощные акустические системы доносили речь до слушателей в самых дальних уголках площадки.

– За время поисков Ковчега Завета для меня и моих коллег стала особенно очевидной близость между нашими странами, – говорил Мунин. – Близость не столько географическая, сколько духовная и историческая. Судите сами. Название «Англия» впервые письменно упомянуто в девятом веке. Оно происходит от имени народа, который переселился сюда с полуострова Ангельн, с востока Ютландии. Русь – это старое название России. Оно происходит от имени народа русь, который в том же девятом веке начал осваивать северо-запад моей страны. А откуда пришёл этот народ?

Видеокамеры транслировали изображение историка на экраны, укреплённые по красному кирпичу высоких стен вокруг двора. Мунин оглядел толпу и продолжал:

– Предводителем руси был Рюрик Ютландский. А Ютландия, как вы наверняка знаете, лежит между двумя морями: Северным и Балтийским. То есть первыми англичанами стали земляки и кровные родственники Рюрика. Они двигались из Ютландии на запад, через Северное море, и добрались до Британских островов. А Рюрик тем временем совершил переход на восток, через Балтику. Могу добавить, что Ангельн сегодня – это федеральная земля Шлезвиг-Гольштейн в Германии. В тысяча семьсот шестьдесят втором году герцог Гольштейна воцарился в России под именем Петра Третьего. Он был женат на германской принцессе, будущей императрице Екатерине Второй. Их сын стал императором Павлом, дети Павла – императорами Александром Первым и Николаем Первым, и так далее. Поэтому многие специалисты полагают, что российскую императорскую династию Романовых правильнее называть Гольштейн-Готторп-Романовыми.

Дальше Мунин говорил о том, что уже в десятом веке Этельстан Славный принял титул первого короля англичан. А на Руси ещё шестьсот лет не было единого монарха, и только великий князь Иван Четвёртый Васильевич по прозванию Иван Грозный стал первым русским царём.

– В этом качестве, как всем нам хорошо известно, царь Иван сватался к английской королеве Елизавете Тюдор, – говорил Мунин. – И если вспомнить, что Иван Грозный происходил из рода Рюрика Ютландского, его желание породниться с владычицей Англии выглядит вполне логичным.

Историк упомянул, что в то же время Иван был родственником последних императоров Византии. Его помазали на царство по древнему византийскому обычаю, который происходил от намного более древнего иудейского ритуала: в Ветхом Завете помазание означало волю Всевышнего.

– Царь Иван считал себя в полном смысле слова помазанником Божьим, – говорил Мунин. – Этим он принципиально отличался от других европейских монархов. Русский царь имел право написать польскому королю Стефану Баторию… – Мунин по обыкновению прикрыл глаза, вытаскивая из феноменальной памяти дословный текст. – «Мы государствуем от великого Рюрика семьсот семнадцать лет, а ты со вчерашнего дня на таком великом государстве, тебя первого из твоего рода по Божьей милости избрали народы и сословия королевства Польского, и посадили тебя на эти государства управлять ими, а не владеть ими».

Мунин открыл глаза и снова обвёл взглядом многотысячную толпу слушателей.

– Попробуйте почувствовать то, что чувствовал царь Иван, – сказал он. – Попробуйте почувствовать разницу между управляющим и владельцем. Разницу между выборным королём и тем, кому власть дана свыше. Понятно ведь, что между ними непреодолимая дистанция!..

После выступления для Мунина устроили экскурсию по закоулкам библиотечного здания, куда не допускали простых смертных. Компанию гостю из России в путешествии к сокровищам составили глава Фонда кросс-культурных связей, переводчик и несколько сопровождающих.

Они посмотрели на самую древнюю в мире печатную книгу-свиток «Алмазная сутра», где почти тысячу двести лет назад китайские мудрецы описали чувства и мысли Будды. Мунина привела в восторг ровесница «Сутры» – единственная сохранившаяся рукопись древнего англосаксонского эпоса «Беовульф». Великий воин, заглавный герой поэмы, навёл историка на мысль о подарке для Одинцова. Мунин спросил у милой седовласой директрисы библиотеки, есть ли возможность купить факсимильное издание «Беовульфа».

– Мы вам его подарим от Британской библиотеки, – с любезным кивком ответила директриса и призналась: – А я думала, что вас уже ничем не удивишь. Ведь вы держали в руках Ковчег Завета со скрижалями…

Она вздохнула с профессиональной завистью, но насчёт диковинок очевидно слукавила, поскольку вслед за «Беовульфом» в особом хранилище гостям был показан древний пергамент, испещрённый письменами.

– Это Синайский кодекс, – торжественно объявила директриса, – старейший в мире перевод Библии на греческий язык, ему тысяча шестьсот лет. Здесь Новый Завет целиком и Ветхий Завет почти полностью. Текст прекрасно сохранился, он ещё не искажён переводчиками и переписчиками последующих веков. С его помощью учёные восстанавливают библейские стихи в исходном виде… За это сокровище мы не устаём благодарить вашу страну.

Коротко стриженная седая голова директрисы снова склонилась в сторону Мунина. Женщина рассказала, как император Александр Второй после долгих переговоров за девять тысяч рублей золотом выкупил кодекс у монахов мужского монастыря святой Екатерины на Синае.

– А в тысяча девятьсот тридцать третьем году советское правительство продало его Британскому музею. – Улыбка директрисы сделалась несколько саркастической, и в голосе продолжала звенеть гордость: – Русские запросили за Синайский кодекс сто тысяч фунтов, сегодня это больше пяти миллионов. Наши музейщики собрали всю сумму за один день.

Теперь уже пришёл черёд Мунина вздыхать, и директор Фонда примирительно сказал ему:

– Вы сами упомянули многовековые связи между Россией и Англией. Отношения наших стран всегда были сложными, но в какой большой семье родственники живут просто?.. Я не знаю, какие ещё сюрпризы приготовила уважаемая хозяйка, но полагаю, она обязательно покажет вам ещё один раритет. Это библия интереснейшего человека, известного в России под фамилией Ульянов.

– В России он скорее известен под псевдонимом Ленин, и для меня действительно сюрприз, что у него была Библия, – ответил Мунин.

Он представил себе знаменитого большевика, который сейчас лежит в Мавзолее на Красной площади в Москве, а в начале двадцатого века действительно жил в Лондоне и устраивал съезды своих единомышленников. С образом гонителя попов и безбожника Библия никак не сочеталась.

Директор Фонда кашлянул в кулак и переглянулся с библиотечной директрисой, которая сказала:

– Прошу прощения, мистер Мунин. Мой коллега недостаточно корректно выразился. Речь о другом Ульянове. Вы так увлечённо рассказывали об Иване Грозном, и он сыграл такую важную роль в ваших поисках Ковчега Завета, что я действительно хотела показать вам Библию, которую царь Иван подарил Джерому Горсею…

Кровь бросилась в голову Мунина, и он покраснел, как школьник. Вот они, Сократ с Демокритом! Чем больше я знаю, тем меньше я знаю… Вот он, Соломон-Екклесиаст, который предупреждал, что во многой мудрости много печали, и кто умножает познание, умножает скорбь!

Мунин перемудрил – и стоял с пунцовыми щеками: ему пришло время скорбеть. Позор, позор! После разговора про советскую власть и Россию фамилия Ульянов самым естественным образом напомнила историку про Ленина. Хотя в разговоре об Иване Грозном единственной ассоциацией был бы именно Джером Горсей. Молодой историк хлопнул себя по лбу и попытался улыбнуться:

– Чёрт возьми, ну конечно!

Заглаживая промах, он вывалил своим спутникам всё, что знал про англичанина. Джером на русский лад – это Ерёма; имя его отца Уильяма Горсея москвичи тоже упростили – он стал Ульяном, и гость из Англии в результате оказался Еремеем Ульяновым.

Горсей-Ульянов провёл в Москве семнадцать лет. Сперва он занимался торговлей, но позже был отправлен Иваном Грозным с тайной дипломатической миссией в Лондон к Елизавете Тюдор. От королевы посланец вернулся в статусе придворного дипломата, провёл у московитов несколько лет – и опять поехал в Лондон, с поручением уже от следующего русского царя, Фёдора Ивановича. В следующий раз Горсей-Ульянов проник из Англии в Россию нелегально, чудом избежал казни, был выслан, а потом снова прибыл в Москву законным путём – как британский посол – и в конце концов удостоился посвящения в рыцари…

– Ваш соотечественник оказал моей стране неоценимую услугу, – восторженно говорил Мунин. – Его записки о России феноменальны… Да что там, они гениальны! Это же настоящий подвиг – двадцать лет писать книгу! Это уму непостижимо… И какую книгу! Любой, поверьте моему слову, – любой, кому нужны сведения об Иване Грозном, его сыне царе Фёдоре и о Борисе Годунове, обязательно пользуется записками Горсея. И я пользовался. Хоть про государственное устройство, хоть про политическую борьбу, хоть про взаимоотношения с Англией – всё оттуда. Другого такого источника просто нет.

Директор Фонда покивал:

– Да-да… Если хотите, на рукопись «Путешествия сэра Джерома Горсея» тоже можно взглянуть, она хранится у наших друзей в Британском музее.

За разговором компания во главе с директрисой библиотеки перешла в очередной зал: здесь Мунин увидел Библию, которую царь Иван подарил Горсею-Ульянову. Толстенный фолиант внушительных размеров был переплетён в богато тиснёную красную кожу с чеканными застёжками. Прежде чем прикоснуться к книге на специальном столе, сотрудница библиотеки надела белые перчатки и манипулировала потемневшими от времени страницами с великой осторожностью.

– Эта Библия отпечатана в городе Острог, поэтому её называют Острожской Библией. Здесь больше шестисот страниц, которые содержат больше трёх миллионов знаков. Издание закончено двенадцатого августа тысяча пятьсот восемьдесят первого года, – говорила она, едва касаясь бумаги.

Музейщица рассказала, что по меркам шестнадцатого века Иван Фёдоров отпечатал в Остроге огромный тираж Библии – почти полторы тысячи экземпляров. Из них до нашего времени полностью или частично сохранились около трёхсот пятидесяти. Это много, но экземпляр, хранящийся в Британской библиотеке, оказался уникальным.

– Он происходит из легендарной и до сих пор не обнаруженной библиотеки Ивана Грозного, – говорила женщина. – Вот свидетельство, взгляните… Владелец оставил на титульном листе памятную надпись: «Эта Библия на славянском языке из царской библиотеки. Джером Горсей, 1581». Царь подарил ему книгу за выполнение секретной миссии при английском королевском дворе. Библия отпечатана с досок, над которыми трудились выдающиеся художники того времени. Да, это именно ксилография, формы вырезаны на дереве, а не отлиты в металле…

Мунин залюбовался тончайшими линиями картин: библейские сюжеты создавали живописную рамку для текста на каждой странице.

– Острожскую Библию исключительно высоко ценили современники, – продолжала музейщица. – Писатель Андрелла, который жил через сто лет после её издания, заявлял, что даже один листок этой книги он ценит дороже, чем всю Прагу, Англию и немецкую веру… Насчёт Англии он, конечно, погорячился, но в остальном его можно понять.

Женщина добавила, что ещё больше ста пятидесяти лет Острожское издание считалось в России образцом для священных текстов: в соответствии с ним печатали все новые Библии. Но потом тексты отредактировали, Русская православная церковь стала пользоваться новой Библией – её назвали Елизаветинской по имени дочери Петра Первого, а Острожская Библия осталась главной книгой старообрядцев.

– Интересно, что здесь содержится «Послание Иеремии», – сказала музейщица. – Только не так, как это принято в православном каноне, а на католический лад…

Мунина странным образом задело упоминание Иеремии. Этот библейский пророк предупреждал Израиль о скором уничтожении Первого Храма. Он тайком вынес Ковчег Завета и успел спрятать его раньше, чем пророчество сбылось. Храм был разрушен, только ни Ковчег, ни скрижали завоевателям не достались. Благодаря Иеремии величайшая святыня человечества начала многовековой путь в Россию. Путь, который пришлось восстанавливать Мунину с Одинцовым и Евой, чтобы раскрыть тайну трёх российских государей.

Иеремия… Пророк Иеремия… Еремей Ульянов… Джером Горсей… Связной между Англией и Россией… Подсознание Мунина заработало, хотя сам историк этого не замечал: его голова была занята насыщенной программой. Мунин выступал в этот день ещё в двух местах, а вечером дал большое интервью телеканалу ВВС – и неожиданно для себя говорил намного более откровенно, чем собирался.

К ночи, лёжа без сил в гостиничном номере, историк ещё некоторое время балансировал на грани сна и вспоминал, как Джером Горсей под именем Еремея Ульянова сделал карьеру при дворе Ивана Грозного. Англичанин пользовался расположением всесильного министра Бориса Годунова, был обласкан самим царём и после смерти Ивана Грозного оказывал дипломатические услуги его сыну, царю Фёдору Ивановичу.

Что заставило Горсея-Ульянова после очередной поездки на родину пробираться в Россию тайком? Что мешало въехать официально, как прежде? Он тогда сильно рисковал и едва не поплатился жизнью, был выслан – и всё же снова приехал в Москву… Откуда такая настойчивость? Зачем это было нужно?

Весной, во время поисков Ковчега Завета, такое же нелогичное путешествие апостола Андрея Первозванного помогло найти разгадку тайны трёх российских государей – одним из которых был Иван Грозный. Действия апостола тогда сумел объяснить Одинцов. Но звонить ему ночью замученный историк не стал. Да и сказать особенно было нечего, разве что поделиться невнятными сомнениями.

Глаза слипались. Мунин решил, что завтра на свежую голову соберётся с мыслями, улучит момент и расскажет Одинцову про Еремея Ульянова. Товарищ майор всё равно отдыхает, вот и пусть развлекается на досуге, и отрабатывает роскошное издание «Беовульфа», которое Мунин привезёт ему в подарок от Британской библиотеки…

Историк улыбнулся и заснул, не зная о вчерашней гибели Салтаханова – и не догадываясь, какие сюрпризы приготовил ему наступающий день.

7. Про курс на запад

У Одинцова события развивались куда более размеренно и целенаправленно, чем у его молодого товарища. Настоящий воин принимает решение за семь вздохов, а потом шаг за шагом выполняет его – вне зависимости от того, правильное оно или нет.

Утром двадцать третьего июля Одинцов получил от Сергеича сумку-сосиску с комплектом пуленепробиваемых керамических пластин, дорожный несессер и кое-какую одежду, чтобы сумка не была совсем пустой.

– Сергеич, да ты хулиган! – изумился Одинцов, разглядывая гавайскую рубашку дикого жёлтого цвета с рисунком – кислотно-зелёными листьями конопли.

– От сердца отрываю, – сказал Сергеич и язвительно добавил: – Ты же на пляж собираешься? Ну и вот…

Одинцов отдал ключи от внедорожника, который надо было отогнать в Ладогу, и смартфон. Взамен Сергеич расщедрился на несколько новых мобильных сим-карт из тех, что популярны у трудовых мигрантов; пауэр-банк – мощный аккумулятор для подзарядки гаджетов – и чуть подержанный служебный мобильник со словами:

– Этот я проверял. Захочешь – возьмёшь новый, а раньше времени чего зря деньги тратить?

Деньги Одинцов начал тратить сразу, как только получил корпоративную карту Visa и почти восемьсот долларов в купюрах не крупнее двадцатки. Наличные легли в бумажник, а карта пригодилась так же, как и хорошая привычка – всегда держать при себе оба паспорта.

Билет на Кубу был забронирован через интернет-сервис ещё в парке у Смольного, после разговора с Евой. Теперь Одинцов продолжил наслаждаться техническим прогрессом и отправил заявку на визу через сайт посольства Мексики в России. Всё удовольствие стоило долларов пятнадцать: возить куда-то документы и стоять в очередях было не нужно, разрешение на въезд оформлялось в течение суток.

Одинцов рассчитал так: сегодня вечером он стартует из московского аэропорта «Шереметьево» – значит, ранним утром двадцать четвёртого июля уже окажется в аэропорту «Хуан Гуальберто Гомес» на главном кубинском курорте Варадеро. Днём ему пришлют готовую мексиканскую визу по электронной почте, и можно будет продолжать путешествие. Самолёты из России напрямую в Мексику не летают – слишком далеко, а от Кубы до полуострова Юкатан рукой подать. Промежуточный пункт маршрута устраивал Одинцова ещё и потому, что был у него на Кубе старый знакомый, который мог пригодиться.

Провожая Одинцова к машине, Сергеич сказал:

– Доберёшься до аэропорта – сигналь. Тебе там Витька мой поассистирует.

Сын Сергеича с детства увлекался компьютером, окончил университет по этой части и к тридцати годам стал знаменит среди российских разработчиков систем безопасности. Минувшей зимой он побывал в Москве на международной конференции таких же головастиков и возвращался в Петербург не самолётом, как обычно, а скоростным поездом «Сапсан». Там у пассажиров есть доступ в Интернет, но и терминалы проводников через ту же сеть подключены к базе данных железной дороги. Ехать предстояло четыре часа, Виктор заскучал – и, проверяя одну профессиональную идейку, за двадцать минут взломал сеть «Сапсана». В его руках оказалась вся информация о пассажирах за десять лет – с паспортными данными, реквизитами платежей и прочими деликатными подробностями. Злоупотреблять этим Виктор не стал: наоборот, он связался со службой безопасности железнодорожников и показал дыры, через которые проник в базу. Скандал замяли, но шуму было много…

– …а мне шуметь ни к чему, так что без обид, – сказал Одинцов, который знал эту историю, и Сергеич усмехнулся:

– Такой шум тебе только на руку. Ты позвони, Витька свои мысли доложит, а дальше решишь.

Одинцов бросил сумку-сосиску в багажник машины, за рулём которой сидел молчаливый сотрудник сети «47», и сам устроился на заднем сиденье. Аэропорт Шереметьево расположен поблизости от трассы М-11, ведущей из Петербурга, – перед самой Москвой. Не прошло и шести часов, как Одинцов с сумкой на плече уже шагал к международному терминалу: из обычной предосторожности он скомандовал водителю не заезжать на территорию аэропорта и для разминки немного прогулялся пешком.

Очевидно, водитель сам отрапортовал Сергеичу о доставке. Когда Одинцов нырнул в гомонящую вокзальную сутолоку и остановился перед информационной плазменной панелью, высматривая номер стойки регистрации на свой рейс, – в кармане запиликал смартфон. Вызов пришёл со скрытого номера, а новый номер Одинцова мог знать только Сергеич.

– День добрый, – послышался в динамике молодой голос. – Папа сказал ждать вашего звонка, но время уже поджимает…

Одинцов перебил:

– А я папе говорил, что ничего не надо. Спасибо и бывай здоров.

– Семь секунд! – крикнул Виктор, чтобы Одинцов не отключался. – Семь… это… семь вздохов!

Одинцов хмыкнул насчёт сообразительности парня; послушал не семь секунд, а семь минут – и хмыкнул ещё раз, уже с уважением. Затея Виктора могла принести больше пользы, чем вреда.

Он без спешки нашёл свою стойку регистрации, встал неподалёку, переложил вещи в сумке, почитал надписи на табло, полистал в смартфоне новости… Виктор сказал вести себя непринуждённо и ждать сигнала.

– Что за сигнал? – спросил Одинцов.

– Вы сразу поймёте, – ответил Виктор и оказался прав: Одинцов понял.

Недавно в туалетах аэропорта установили компьютерные терминалы-планшеты для справок и связи со службами аэропорта. Сложно сказать, из каких соображений было выбрано место расположения терминалов, но Виктору оно даже пошло на пользу. Он с комфортом устроился в кабинке туалета, раскрыл макбук, через Wi-Fi взломал защиту ближайшего устройства, запустил поисковик, нашёл межрасовое групповое порно – и по каналу терминала-планшета вывел его на сотню информационных панелей, развешанных по всему аэропорту.

Многотысячная толпа невольных зрителей ахнула. Люди впились жадными взглядами в то, что вытворяли на больших плазменных экранах три весёлых разноцветных секретарши со своим изобретательным начальником. Нарастающий гул голосов перемежали взрывы хохота. Со всех сторон летели такие комментарии происходящего, что впору было записывать, – пассажиры через одного оказались экспертами по части оргий. Виктор сказал правду: не заметить этот сигнал было невозможно.

– Ну, Витька, – Одинцов покачал головой и подхватил сумку, – знал бы отец, чем ты тут занимаешься…

Сергеич имел представление о том, чем занимается его сын. Неспроста он отправил Виктора в Москву самолётом, опережая Одинцова. Компьютерная безопасность в «Шереметьево» была поставлена серьёзнее, чем у железнодорожников: пришлось повозиться, чтобы через туалетный терминал проникнуть во внутреннюю сеть аэропорта. Хакерская выходка с порнографией отвлекала внимание. Пока поднятые по тревоге местные специалисты пытались вернуть на экраны обычную информацию, в системе произошёл сбой.

– Ма-аленький сбой, – уточнил Виктор в разговоре с Одинцовым. – Совсем небольшой и почти незаметный.

Он считал, что компьютерщики провозятся минут десять и восстановят систему. Поэтому после сигнала Одинцову надо было тут же зарегистрироваться: через девять минут система по команде Виктора перемешала данные пассажиров, которые от начала сбоя успели пройти регистрацию на любые рейсы. Теперь в базе данных аэропорта часть летевших в Пизу значились отправленными в Наманган; некоторые из тех, кто держали путь на Тенерифе, оказались путешественниками в Актау; Одинцов отправился на Кубу, но в базе было указано, что он полетел на Гоа.

Конечно, после проверки сбой обнаружат и восстановят перемешанные данные. Только на это уйдёт несколько дней. Виктор объяснил самую суть и не вдавался в технические детали, да и зачем? Одинцов знал главное: дня три-четыре официально будет считаться, что он в Индии. А за такой срок можно многое успеть.

После регистрации началась обычная предполётная канитель. Одинцов прошёл таможенный и паспортный контроль. Виктору позвонить он не мог – тот скрыл номер, – поэтому позвонил Сергеичу и наговорил добрых слов про сына. В магазине duty free купил деревянный ящик цвета хаки со здоровенной бутылкой водки в форме автомата Калашникова – презент кубинскому товарищу. Выпил чашку дрянного кофе по цене хорошего коктейля…

…а когда под сводами аэропорта разнёсся женский голос, который приглашал на посадку пассажиров, вылетающих в Варадеро, наконец-то позвонила Ева.

– Успела! – с облегчением выдохнул Одинцов. По пути в Москву он отправил Еве свой новый номер и переживал, что улетит до того, как она окажется в Штатах и сможет выйти на связь.

– Миленький, всё хорошо, я в Нью-Йорке.

Голос Евы звучал устало. Шли уже вторые сутки её вынужденного путешествия. Одинцову надо было садиться в самолёт – времени на разговор не осталось, а свою затею он пока держал в секрете, поэтому говорил коротко:

– Умница моя. Сейчас отдыхай. Выспись хорошенько. Жди моего звонка, сама никому пока не звони.

– А Борису?

– Никому. Езжай в отель и спи хоть сутки напролёт. Целую тебя, моя драгоценность. Прости, я сейчас занят немного, – сказал Одинцов и выключил смартфон.

Желающих лететь на Кубу набрался почти полный «Боинг-777». Странные люди, думал Одинцов. Что их гонит на другую сторону Земли в июле месяце? Летом и в России солнце бесплатно раздают. А если ты можешь позволить себе отдых в экзотических краях – продлевай лето и улетай осенью от слякоти к песку бескрайних пляжей. Улетай зимой, ведь когда в России минус двадцать, на Кубе плюс двадцать пять – что на воздухе, что в море. Улетай весной за хорошим настроением и витаминами: карибское солнце светит круглый год, урожай идёт за урожаем, а к лету можно будет щеголять перед бледными согражданами бронзовым загаром…

Самолёт набрал высоту; стюардессы накормили пассажиров ужином, приглушили в салоне свет, и люди постепенно стали засыпать. Один за другим гасли фонарики над креслами. Одинцов включил смартфон в полётном режиме и принялся листать файлы с информацией по Мексике, которые он собрал и загрузил в память гаджета, пока ехал до Москвы. В основном, конечно, это был туристический мусор, но попадалось и кое-что дельное. Собранные крохи Одинцов методично копировал в отдельный файл.

Миловидная брюнетка средних лет в соседнем кресле, укутав ноги пледом, читала приключенческий роман из серии «Петербургский Дюма» и порой поглядывала на Одинцова. Наконец, она закрыла книгу и сказала вполголоса:

– Простите, можно вопрос?

Одинцов оторвался от смартфона.

– Да, конечно.

– У вас интересные чётки. Позволите взглянуть?

Чётки Вараксы были привычно намотаны у Одинцова на запястье. Он передал их соседке. Женщина с минуту перебирала бусины.

– Странно, – сказала она. – Чётки обычно набирают из одинаковых камней. А здесь у вас и кубики серебряные израильские, и шишечки какие-то, и вот…

Холёные пальцы задержались на слегка приплюснутых камнях с полированной поверхностью, которую покрывал сложный кружевной узор из красных и лиловых прожилок.

– Знаете, что это?

– Понятия не имею, – улыбнулся Одинцов, почти не кривя душой. – Давным-давно приятель подарил. Привёз откуда-то… А что?

Женщина взглянула на него со значением.

– Это мексиканский безумный агат. Серьёзно, камень так называется. Говорят, у древних индейцев он был оберегом от колдунов и злых духов. И ещё приносил здоровье, славу и богатство. Хороший камень. Если у вас чистые намерения и светлые мысли, он придаёт сил, доброты и уверенности.

– Всё правильно, мой случай, – сказал Одинцов, и соседка улыбнулась в ответ.

Они поговорили ещё немного. Потом женщина вернула чётки, выключила свет над своим креслом, свернулась калачиком и заснула. Одинцов продолжил читать про Мексику, но мысли его возвращались к индейским камням.

Чудеса… Варакса мог купить любые чётки, но предпочёл сделать их сам. Обстоятельный хитроумный Варакса, который четверть века в одиночку раскручивал тайну Ковчега Завета. Раскручивал – и чётки в руках крутил. Крутил – и думал о величайшей тайне человечества. Логично предположить, что элементы, из которых Варакса набрал чётки, связаны с Ковчегом. Но кубики с буквами иврита на гранях – это понятно: древняя святыня начала свой путь в Петербург из Иерусалима. Шишечкам и прочему Одинцов тоже мог найти объяснение. А вот мексиканские камни здесь и впрямь ни к селу ни к городу. Безумный агат… Какая связь может быть между Ковчегом Завета и талисманами язычников из Америки, если Америку в библейские времена ещё не открыли?!

Времени на неспешные размышления у Одинцова хватало. Прямой рейс – это около пятнадцати часов в воздухе. Но самолёт от Москвы до Варадеро летит на запад, вслед за солнцем, поэтому разница между временем вылета и прибытия – всего пять часов. Поневоле задумаешься о том, насколько всё относительно…

Связи между мексиканским безумным агатом и святыней древних евреев Одинцову найти не удалось.

– Может, её и вовсе нет, – сказал себе Одинцов, сердито глянул на сопящую под пледом соседку и снова углубился в информацию по Мексике. Хотя уже понятно было, что Ева с Муниным правы: Ковчег открыл не все свои тайны и не спешит отпускать их троицу.

Что ж, значит, придётся повозиться, а начинать в любом случае надо со злополучной флешки.

8. Про пользу массажа и вредный десерт

Ева смертельно устала от нервотрёпки и затянувшегося путешествия.

Выйдя из самолёта в аэропорту «Джон Фицджеральд Кеннеди», она позвонила Одинцову в надежде на хоть какую-то поддержку. Но разговор получился коротким; вместо ласковых слов Ева услышала команды – спать, ждать и никому не звонить, – а в конце Одинцов сказал, что занят, и отключил телефон…

«Чем это, интересно, он там занят?!» – ревниво подумала Ева. В Нью-Йорке день, с Петербургом восемь часов разницы – там дело к вечеру… Чем в это время занят её мужчина? Чем он занят настолько, что не может хотя бы на расстоянии с ней понежничать?!

Ева попыталась утешить себя: Одинцов прислал новый мобильный номер для связи, значит, уже что-то затеял. И всё равно, сказала она себе, нельзя быть таким толстокожим. Нельзя настолько не чувствовать женщину! Ей хотелось плакать.

Положение спасла ванна. Та самая ароматическая ванна, которую Ева собиралась приготовить в Петербурге для них с Одинцовым. Тогда планы нарушила смерть Салтаханова, потом был поезд в Хельсинки, потом самолёт в Нью-Йорк… Теперь ванна была жизненно необходима, и Ева из аэропорта поехала не в отель, а в спа-салон High Magic Thai. Уют отдельного кабинета, вода, эфирные масла и сильные руки тайской массажистки сотворили чудо: Ева словно заново родилась.

После процедур, набросив мягкий банный халат, она умиротворённо полулежала на мягком низком диване в облаке ароматов амбры и тикового дерева и маленькими глотками пила душистый травяной чай. Убийство, произошедшее почти у неё на глазах; ужас от того, что её тоже убьют; чувство собственной беззащитности, страх ареста и русской тюрьмы, побег из России – всё это теперь напоминало дурной сон. Здесь, в Штатах, Ева была в безопасности, а спустя ещё немного времени Одинцов придумает, как окончательно выпутать её из этой дикой истории…

Ева уже почти простила Одинцова. Ничего не поделаешь: ей достался мужчина, жёсткий, как пятка носорога… Нет, почему достался? Она его сама выбрала! Лучшего! Весной, когда их троица разыскивала Ковчег, Одинцов много раз доказал, что в экстремальной ситуации надо его слушаться. Поэтому сейчас Ева победила соблазн позвонить кому-нибудь из нью-йоркских знакомых – ведь никто не знает о её появлении, вот был бы сюрприз! А Одинцову не звонила только потому, что ещё немного сердилась и ждала, что он позвонит сам.

Действительно, вскоре телефон зазвонил. Номер был скрыт, и Еву опять кольнула ревность: с чего бы Одинцову от неё прятаться? Она включила громкую связь, чтобы не касаться телефоном копны мокрых волос, и с наигранной ленцой протянула:

– Ну-у?

– Мисс Хугин? – Смутно знакомый бархатистый мужской голос явно принадлежал не Одинцову и произнёс её фамилию на европейский, а не американский лад. – С вами будет говорить мистер Вейнтрауб.

Сердце Евы бешено заколотилось; она села на диване и плотнее запахнула халат, как будто её могли увидеть, а в голове вихрем пронеслись события минувшей весны. Тогда Хельмут Вейнтрауб ждал, что Ева с Одинцовым и Муниным найдут для него Ковчег Завета. С риском для жизни Ковчег они нашли, но бесценная святыня не досталась миллиардеру. Величайшая тайна человечества перестала быть тайной, и, хотя грандиозные планы Вейнтрауба рухнули, Ева не чувствовала за собой вины. Она и её компаньоны были честны со стариком до тех пор, пока верили, что и он играет по правилам. Именно Вейнтрауб нарушил соглашение первым, а после того, как о найденном Ковчеге узнали все, старик больше не давал о себе знать. И вот…

– Добрый день, дорогая Ева, – проскрипел Вейнтрауб; не узнать его характерный немецкий акцент было невозможно. – Я очень взволнован. Говорят, Салтаханова убили в твоём доме. Ты в порядке?

Трудную фамилию Sal-ta-kha-noff старик выговорил по слогам, но без запинки. Ошеломлённая Ева без особого успеха старалась, чтобы её слова прозвучали так же уверенно:

– Я в абсолютном порядке. Не понимаю, при чём тут Салтаханов. Кто его убил? В каком доме? И кто сказал, что его убили?

– Ева, дорогая Ева… – Невидимый Вейнтрауб наверняка укоризненно покачал головой. – Зачем обманывать старого знакомого, который за столько лет не сделал тебе ничего плохого? К тому же ты много раз могла убедиться, что я обычно знаю, о чём говорю. Салтаханов убит.

Ева терялась в догадках, а старик не давал ей ни секунды передышки и продолжал:

– Одинцов жив?

– Да.

– Прекрасно. Это правда, я очень рад. Но, судя по всему, его нет с тобой рядом. Иначе со мной уже говорил бы он, а не ты. А если его нет – это значит, у тебя очень серьёзные проблемы. Скорее всего, ты уже не в России, но это ничего не меняет. Пожалуйста, назови точный адрес, откуда мои люди смогут тебя забрать.

– Меня не надо забирать, – твёрдо сказала Ева. – Я никуда не поеду.

– Ева, дорогая Ева, – снова произнёс старик, но уже со зловещими нотками в голосе, – ты ведь понимаешь, что мне не составит труда найти тебя, где бы ты ни была. Но я рассчитываю на твой здравый смысл. До сих пор только два мужчины давали тебе ощущение безопасности – я и Одинцов. Не стану тратить время и доказывать, что в отличие от него я гарантирую настоящую защиту, а не её видимость. Пока Одинцова нет, с твоего позволения, заботиться о тебе буду я.

– Зачем? – спросила Ева, и Вейнтрауб с готовностью ответил:

– Это в моих интересах. И в наших общих интересах. При встрече охотно расскажу детали. Я не прощаюсь. Назови Штерну свой адрес.

– Я внимательно слушаю, мисс Хугин, – раздался через мгновение бархатный голос Штерна, секретаря Вейнтрауба, который ей звонил.

Поколебавшись, Ева взяла с журнального столика рекламный буклет High Magic Thai и прочла вслух адрес салона.

– Бог мой, вот это удача! – снова проскрипел из динамика Вейнтрауб. – Так ты уже в Нью-Йорке?! Это всего три часа на самолёте от Майами. Жду тебя к ужину и буду очень рад видеть.

Когда старик закончил разговор, Ева тут же стала набирать номер Одинцова. «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – отвечал ей женский голос после каждой попытки. Ева забыла о ревности: лишь бы с Одинцовым ничего не случилось. В России ночь – может, поэтому он молчит? Надо звонить ещё и ещё, а до тех пор выкручиваться самой…

…и снова собираться в дорогу. Но, скинув халат на пороге душевой кабины, Ева сообразила, что собирать ей толком нечего, и у Вейнтрауба не в чем будет выйти к ужину. Все её пожитки умещались в чемоданчике, который разрешают брать в салон самолёта. С этим чемоданчиком Ева улетела на два дня в Амстердам, позавчера вернулась в Петербург – и тут же, не успев переложить вещи, укатила в Хельсинки, а оттуда полетела в Нью-Йорк. Что ж, пока придётся натянуть на себя то, что есть, но перед вылетом в Майами она заедет в магазин за приличной одеждой, чтобы появиться перед Вейнтраубом во всей красе.

За этими мыслями Ева окончательно взяла себя в руки и под колючими струями душа продолжала обдумывать ситуацию. Она назвала Вейнтраубу адрес салона, потому что воевать со стариком сейчас было совершенно ни к чему. Он скромно напомнил о своих безграничных возможностях, хотя Ева и без того прекрасно понимала: лишившись Ковчега Завета, миллиардер уже не станет ей другом, но какой смысл превращать его в явного врага?

Вдобавок Вейнтрауб упомянул о своём интересе к происходящему. Ева зачем-то ему нужна, и это шанс! Она знала: когда на весах оказываются эмоции и выгода, старик неизменно выбирает выгоду. Подогревая его интерес, Ева сможет выиграть время, чтобы дождаться помощи от Одинцова.

К тому же Вейнтрауб подозрительно много знает. От кого? К флешке он отношения не имел. Если бы Салтаханова убили его люди, он не разыгрывал бы комедию с телефонным звонком и действовал совершенно иначе. Но из тех, кто мог ему что-то рассказать, про убийство знали только Ева и Одинцов…

…и Борис! Ну конечно! Её бывший муж работал с базой данных и оставался на видеосвязи с Салтахановым, когда она вышла из дому. Значит, его жизнь тоже под угрозой, но не из-за документов, как считает Одинцов, а потому, что Борис мог видеть убийц! Очевидно, он тоже понял, какая опасность ему угрожает… Но почему Борис обратился именно к Вейнтраубу? Как он догадался, что известие об убийстве чем-то важно для старика? Как ему удалось достучаться до неприступного миллиардера? И где он сейчас?

Борис прилетел в аэропорт Майами «Форт-Лодердейл» точно по расписанию и поселился в уютном отеле с тремя звёздами на фасаде и видом на бескрайнюю водную гладь Флоридского пролива. Оставив багаж в номере, он сел за столик на открытой террасе гостиничного ресторанчика.

Дуновения бриза навевали благостные мысли. Кофе американо в большой кружке уютно пахнул корицей. Борис пролистал в смартфоне местные новости и узнал, что двадцать третье июля – Всемирный день китов и дельфинов, а ещё день рождения Вуди Харрельсона и гитариста по кличке Слэш. Вот, значит, почему вчера вечером по радио гремели Guns’n’Roses, а в самолёте показывали «Прирождённых убийц»… Борис полюбовался на сияющую лысину актёра и паклю рокерской шевелюры, увенчанной фирменным цилиндром, а в десятом часу сделал первый звонок Вейнтраубу.

По старому мобильному номеру бархатистым голосом ответил секретарь миллиардера. Борис назвал своё имя.

– Прошу вас передать мистеру Вейнтраубу, что я в Майами и хотел бы срочно с ним встретиться. У меня есть информация, которая представляет исключительную важность.

– Не будете ли вы любезны уточнить, о какой информации идёт речь? – осведомился секретарь.

– Это информация сугубо деликатного свойства. Боюсь, я могу сообщить её только лично мистеру Вейнтраубу.

Обладатель бархатистого голоса отреагировал сухо.

– Боюсь, в таком случае мне будет нечего передать мистеру Вейнтраубу, – сказал он, слегка передразнивая Бориса. – Всего доброго.

Борис предполагал такое развитие событий и подготовил небольшую речь для повторного звонка. На террасе было ещё пусто, поэтому можно было говорить, не таясь.

– О’кей, – сказал Борис, опять набрав номер через несколько минут, – передайте вашему боссу, что речь идёт про его знакомую по имени Ева и контракт, по которому она работала в России. Её коллегу с Кавказа убили за несанкционированный доступ к архиву КГБ. Скорее всего, Евы тоже нет в живых. Я готов сообщить мистеру Вейнтраубу дополнительные подробности, предоставить видеозапись убийства и передать упомянутые документы на условиях, которые мы обсудим при личной встрече.

На этот раз собеседник оказался более любезным, просил подождать некоторое время и пообещал:

– Как только мистер Вейнтрауб вызовет меня, чтобы заняться делами, я первым делом доложу ему про ваш звонок. О результате сообщу вам. Пожалуйста, не выключайте телефон и оставайтесь на связи.

Борис был доволен собой: всё произошло так, как было задумано. В обмен на уникальную информацию Вейнтрауб обеспечит его защитой. А поскольку общение с бизнесменом такого уровня не может пройти бесследно, Борис предполагал дальнейшее сотрудничество с миллиардером или его партнёрами: о широчайшем круге интересов старика знали далеко за пределами страны.

Секретарь просил подождать, и Борис решил, что свободен самое меньшее часа два. Он отправился в номер, неторопливо принял душ, переоделся и опять занял место за столиком на террасе ресторана. Голод напомнил, что подошло время ланча…

– «…ну, а ужинать я буду со старым Хельмутом,» – сказал себе Борис.

После развода с Евой он какое-то время ходил к психоаналитику, и тот научил его визуализировать желания. Надо представлять их себе в подробностях, – тогда велика вероятность, что события сложатся именно так, как хочется. Едешь туда, где сложно припарковать машину? Визуализируй свободное место. Готовишься к дискуссии? Визуализируй сокрушительную победу над оппонентом. Сейчас Борису хотелось есть, и он представил себе застолье с Вейнтраубом. Дряхлого миллиардера наверняка кормят жидкими вегетарианскими кашами, но для гостя у него, конечно же, найдётся хороший стейк.

Сеанс визуализации фунта нежнейшего мяса на косточке и бутылки коллекционного бургундского не помешал Борису с аппетитом умять вполне рядовой ланч. От десертного чизкейка его отвлекло пиликанье смартфона. Похоже, психоаналитик не зря получал деньги, – визуализированный звонок случился даже раньше, чем ожидал Борис…

…но вместо секретаря Вейнтрауба он услышал Еву. Голос бывшей жены дрожал от едва сдерживаемой ярости, а в ярость она впадала редко.

– Ты что наплёл Вейнтраубу, придурок? Кого убили? Где убили? И что со мной стряслось? Давай, придурок, выкладывай!

На первых же словах Борис шарахнулся и смахнул со столика тарелку с десертом. То, что Ева жива, его не столько обрадовало, сколько напугало. Воскресшая бывшая жена, да ещё в таком взвинченном состоянии, грозила испортить замечательный план Бориса. Вдобавок чизкейк жирно шмякнулся ему на брюки, а ложка и осколки тарелки со звоном брызнули по каменному полу террасы. Посетителей в ресторане к этому времени собралось уже достаточно; все они разом повернули головы на звук. Борис пожимал плечами, жалко улыбался и кланялся по сторонам – мол, что поделать, я такой неловкий! При этом одной рукой он пытался собрать с брюк десерт в салфетку, а другой прижимал к уху смартфон и мямлил:

– Прости, дорогая… Давай, я тебе перезвоню чуть позже…

Борис умирал со стыда, представляя себя со стороны: точь-в-точь придурок-муж, которого жена застукала на жареном… и ведь люди на террасе решат, что у него любовница в номере…

– Соберись, тряпка! – прикрикнула Ева. – Даю тебе три минуты. Через три минуты сам звонишь и подробно всё рассказываешь. Иначе пеняй на себя. Три минуты! Я засекла время.

Всё же Одинцов, сам того не желая, успел кое-чему научить Еву. Борис про её нового жёсткого мужчину не знал, но угроза до него дошла: он достаточно хорошо был знаком со своей бывшей женой…

…поэтому вскочил из-за стола, бросил официантке коронную фразу Терминатора: «Я вернусь!» – и помчался в свой номер, на ходу продолжая размазывать по брюкам остатки чизкейка. Из номера Борис перезвонил Еве и как на духу выложил ей всё, что знал, – и про убийство, и про базу данных, и про перелёт в Майами к Вейнтраубу в поисках спасения.

– Конечно, я решил, что тебя тоже… прости… тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить… А что я должен был подумать? – оправдывался он, чувствуя, как вчерашний страх снова сжимает сердце. – И что мне было делать?

Ева послушала объяснения Бориса, задала несколько вопросов, сменила гнев на милость и сказала:

– Что делать – это ты теперь у Хельмута спрашивай. А я бы очень хотела выяснить, за что меня убили. Увидимся!

Борис не успел переспросить – где увидимся? – и замер перед стеклянной стеной номера. За нею переливался на солнце изумрудный океан и лениво покачивали ветвями прибрежные пальмы. От контраста этого райского вида со всем происходящим несчастный компьютерный гений едва не расплакался…

…и тут в дверь номера постучали. Шмыгая носом, Борис опасливо спросил:

– Кто там?

– От мистера Вейнтрауба, – раздался из коридора бархатистый голос.

Борис отпер дверь. За порогом стоял представительный мужчина лет пятидесяти в безукоризненном тёмном костюме.

– Я Штерн, – представился он.

– Но как вы меня… – начал было Борис, и Штерн перебил:

– Вы хотели встретиться с мистером Вейнтраубом как можно скорее. Он решил пойти вам навстречу и уже ждёт.

– Да-да, конечно, спасибо… я сейчас…

Борис засуетился: он не мог сообразить, куда девать испачканную салфетку, которую всё это время крутил в руках.

– Я буду ждать у машины, – сказал Штерн. – Настоятельно рекомендовал бы вам переменить брюки. Мистер Вейнтрауб не любит неряшливой одежды.

9. Про сестёр и братьев

За пару месяцев публичных выступлений Мунин уже навострился повторять в интервью одно и то же с небольшими вариациями. Если поначалу его угловатые фразы могли поцарапать сознание слушателей, то теперь они походили на обкатанную морем гальку – гладкие, блестящие… К тому же интервьюеры не столько тянули из Мунина что-то неожиданное, сколько старались помаячить в кадре со знаменитостью, поэтому задавали по большей части одни и те же вопросы. А для слишком въедливых собеседников были у историка инструкции, полученные в комиссии ООН по Ковчегу, – и в придачу к ним несколько дельных советов от Одинцова, которые позволяли чувствовать себя уверенно в разговоре.

Вчерашнее интервью телеканалу ВВС поначалу не отличалось от множества других. Мунин сидел в просторной студии на странном дизайнерском стуле, а против него на таком же стуле расположилась ухоженная блондинка в тёмном брючном костюме мужского покроя и туфлях на тонких высоких каблуках. Её скульптурное лицо украшала профессиональная белозубая улыбка – и несколько портили оттопыренные уши, которые гримёры задекорировали распущенными волосами. Мунин замечал, что среди интервьюеров необычно много лопоухих, и как-то повеселил Еву вопросом, не знакома ли она с какими-нибудь исследованиями на этот счёт.

Мало-помалу разговор предсказуемо пришёл к тому, что нынешняя молодёжь интересуется только гаджетами, ни во что глубоко не вникает и слабо ориентируется в какой-либо профессиональной области. Как могло получиться, что мальчик из России ещё в школьные годы настолько увлёкся историей, что в молодом возрасте стал знаменитым учёным?

На этот дежурный вопрос Мунин обычно давал дежурный ответ – о рано понятом призвании, о любви к науке, в которой видит смысл своей жизни; о словах Ломоносова: «Народ, который не знает собственной истории, не имеет будущего»…

– Лесть должна быть грубой, – как-то сказал ему Одинцов. Мунин скоро к этому привык и не возражал, когда про его заслуги упоминали в превосходных степенях, но тут неожиданно пустился в откровения.

– Я знаменит не как учёный, а как тот, кому повезло оказаться в нужное время в нужном месте, да ещё в нужной компании, – начал он. – Это знаменитость эстрадной звезды; спасибо вашим коллегам из масс-медиа. Пожалуй, мне действительно удалось кое-что сделать в науке, но вряд ли получится увлекательно про это рассказать. Сейчас я пишу диссертацию; после её защиты можно будет вернуться к разговору о научной, а не об эстрадной славе. Что же касается того, как я пришёл к занятиям историей…

Мунин сделал паузу, окинул взглядом кукольные прелести собеседницы и продолжал:

– Не дай вам бог такого пути. Сегодня утром в Британской библиотеке я говорил о родстве между первыми англичанами и первой русью. Говорил о древних исторических связях между Англией и Россией. Конечно, это самый поверхностный взгляд, без множества оговорок. И наши страны уже далеко не те, что были в девятом веке, и народы тоже. Но тема родства для меня важнее любой другой. Я вырос в детском доме. У тамошних воспитанников были родственники. Пусть далеко, пусть лишённые родительских прав, или сидящие в тюрьме, или вынужденные сдать детей в приют – из-за нищеты, из-за болезней, из-за житейских проблем… Всё равно у этих несчастных, озлобленных, обездоленных мальчиков и девочек был кто-то родной. А у меня не было никого. Вы не представляете себе, как это страшно, когда ты – слабый маленький человек, и вдобавок совершенно один в целом свете.

Породистое лицо журналистки от растерянности сделалось бабьим, а Мунин словно забыл о микрофонах, которые ловили каждое слово, и камерах, следивших за каждым движением. Он, пожалуй, впервые вслух проговаривал то, что чувствовал многие годы.

– В России сейчас модно спорить, как правильно: в Украине – или на Украине… Это можно не переводить. – Мунин махнул рукой в сторону переводчика. – По счастью, в английском языке нет такой проблемы. Я знал только свою фамилию и то, что, возможно, попал в Россию с Украины – или из Украины, кому как больше нравится. Лет, наверное, в восемь-девять я уже бойко читал и сделался завсегдатаем библиотеки. Она в детском доме была небольшая, в первую очередь школьные учебники… Но и другие книги там попадались, очень разные, и откуда-то даже Большая советская энциклопедия взялась почти целиком. Я читал всё без разбора и надеялся, что это поможет мне отыскать родных.

– Но почему вы сделали упор на историю? Почему не на географию или краеведение? – спохватившись, спросила журналистка, и Мунин пожал плечами.

– В книжках по истории картинки были самые интересные. Воины, короли, принцессы, гербы, замки… Я, пока на них смотрел, забывал про… – Мунин раздумал вдаваться в детали. – В общем, жилось мне совсем несладко, и про это хотелось забыть хотя бы на время. А потом я влюбился.

– Вот как?! Бывает, мальчики влюбляются в учителей… Или она была ваша ровесница? – Телевизионная блондинка подалась вперёд, почуяв добычу, но историк снова сбил её с толку, сказав:

– Не ровесница, чуть старше. Мне было тогда лет двенадцать, а ей около пятнадцати. Красивая девочка. На картинке, где отец выдаёт её замуж за короля Франции… Я влюбился в Анну Ярославну, дочь киевского князя.

Мунин дождался, пока в студии выслушают перевод его слов, и продолжил.

– Книгу я, к стыду своему, не помню. Сейчас уже трудно сказать, что я прочёл тогда, а что позже, но это не имеет значения. Мне хотелось узнать про мою… хм… про мою девушку всё, но чем дальше, тем больше я недоумевал. В книгах её называли королевой Франции и ставили в ряд российских монархов. Но титул Анны на постаменте известного памятника – не королева, а мать короля. Российская монархия начинается со времён Московской Руси, но даже её предшественница – Владимирская Русь – появилась только через сто лет после смерти Анны. Так что моя девушка была именно киевской княжной. А начать надо вообще с того, что Анна никакая не Ярославна: её отца в крещении звали Георгием. Ярослав – это языческое имя. Использовать его – значит впадать в древнее суеверие, которое якобы позволяет защитить носителя имени от порчи. Такой грех неприемлем для христианина и тем более христианского государя…

Белокурая собеседница снова попыталась перехватить управление разговором:

– По правде говоря, я очень далека от всего этого. И моим зрителям тоже вряд ли будет понятен ваш рассказ. Киев – столица Украины, Анна Киевская – довольно известный персонаж, но… Всё же мы тут знаем историю Англии, а история России для нас – дремучий лес.

Мунин хмыкнул и покачал головой.

– Ошибаетесь. Знать даты каких-то событий – ещё не значит знать историю. Вы не знаете историю Англии так же, как не знаете историю России. Был такой замечательный учёный-медиевист, специалист как раз по Средним векам, Умберто Эко. Он говорил, что для обывателей история – это сказки про исторических персонажей. Сказки, сочинённые множеством политтехнологов за многие века. В школе все изучают не историю, а исторические анекдоты, в которых место правды занимает политическая конъюнктура… Погодите, я закончу мысль, – сказал он, видя, что журналистка хочет его перебить. – Вы и ваши зрители смотрите сериалы. Вы знаете, кто кому кем доводится, кто где царствует, кто какие подвиги или подлости совершает… Вымышленные герои из вымышленной страны, которые сражаются с драконами и какими-нибудь орками, троллями или белыми ходоками, для вас гораздо более реальны, чем реальные герои прошлого. Хотя по факту – выдуманы и те, и другие. Никакой разницы.

– Мы далеко ушли от темы, – сказала журналистка, но Мунин возразил:

– Ничего подобного. Мы говорим об истории, которая для историка совсем не то, что для вас. Я по-настоящему заинтересовался историей, когда увидел нестыковки в сказках про мою возлюбленную Анну. Про имя я уже сказал. Точно не известны ни дата её рождения, ни дата смерти… да и могила под вопросом. Называть Анну российской государыней бессмысленно. Можно называть русской, но не славянской: она по отцу была внучкой Рюрика Ютландского в пятом колене, а по материнской линии происходила от шведских королей. Один её сын стал королём Франции, другой возглавил Первый крестовый поход. Её внуки и правнуки были королями и герцогами. Они правили чуть не половиной Европы. Шотландский король Брюс, который сыграл важную роль в судьбе Ковчега Завета, – её прямой потомок…

Журналистка развела руками.

– В таком случае, простите, я не понимаю, к чему вы ведёте.

– К тому, что все люди братья… и сёстры, – сказал Мунин. – Эта мысль в какой-то момент утешила меня в безрезультатных поисках родственников. А исследование рода Анны некоторым образом заменило собой эти поиски.

– Я как раз хотела спросить, – спохватилась блондинка, – ведь начинали вы ещё школьником в небольшой библиотеке, но в более старшем возрасте могли пользоваться Интернетом и всевозможными справочными службами. Неужели с вашей профессией и вашим опытом вы так и не нашли свою семью?

Мунин опять помолчал немного.

– Я прекратил искать, – наконец, вымолвил он. – Обсуждать причины такого решения мне бы сейчас не хотелось. Давайте, в самом деле, поговорим о чём-нибудь более понятном и жизнерадостном…

В том вчерашнем интервью Мунин сказал белокурой телевизионной даме не всю правду.

Родственников он действительно перестал искать уже давно – и не вспоминал о них до тех пор, пока после всех приключений с Ковчегом Завета не попал в госпиталь за компанию с Одинцовым. Такого надёжного старшего товарища, который по-отечески опекал его, у историка прежде не было. И такое количество врачей вокруг него крутилось в первый раз. Одинцов создавал своеобразное чувство семьи, а непривычная атмосфера вызвала у Мунина интерес к медицине: сведения про афазию Брока были не единственной информацией, которая легла в его феноменальную память.

Чуть не два месяца, проведённые в госпитале, историк всюду совал свой нос, терзал вопросами медиков, лазал в Интернет за справками – и постоянно натыкался в Сети на предложения сделать тест ДНК. Из десятка клиник, которые рекламировали свои услуги, предпочтительными выглядели две, израильская и американская.

Мунин рассказал об этом Одинцову. Тот поддержал идею генетического анализа и посоветовал обратиться сразу и в Израиль, и в Штаты, а для ободрения Мунина выразил готовность поучаствовать в тестировании. Стоило это удовольствие достаточно скромных денег, к тому же пересылка не одного, а двух комплектов в каждую клинику была уже бесплатной.

Простая процедура требовала заполнить формы в Интернете и дождаться, пока почтой пришлют необходимое: для одной клиники надо было сделать мазок особой ватной палочкой с внутренней стороны щеки, а для другой собрать слюну в специальный контейнер. Дальше генетические материалы Мунина и Одинцова в герметичных упаковках отправились по двум адресам. Тамошние медики обещали месяца за полтора-два проанализировать ДНК и прислать результаты.

Памятью своей Мунин заслуженно гордился. И несмотря на сумасшедшую жизнь, которая началась после госпиталя, хитрые часики у него в голове отмеряли срок ожидания. Подсознание жило своей жизнью. Оно и вызвало историка на откровенность в студии ВВС, когда срок подходил к концу…

…потому что на следующий день по дороге на обед Мунин действительно получил по электронной почте результаты тестов ДНК. При покупке его предупреждали, что выдадут только сырые данные – так их называли в клиниках. Консультант пояснил, что эти данные надо будет загрузить через онлайн-сервис в специальную программу для интерпретации.

– Скоро ваши мучения окончатся, – весело говорил в ресторане директор Фонда кросс-культурных связей. – На сегодня остались всего два мероприятия, а завтра вы сможете, наконец, спокойно посмотреть Лондон. Весь день до самого вечера в вашем распоряжении. Потом небольшой торжественный ужин в узком кругу – и я провожу вас в аэропорт. Хотя нет сомнений, что вы теперь станете у нас частым гостем…

Мунин рассеянно поддакивал и что-то ел, не глядя: всё его внимание было сосредоточено на дисплее смартфона. Программа интерпретации, получив набор цифр и кодов – сырые данные генетического анализа из первой клиники, – выдала карту мира с разноцветными пятнами, которые обозначали места наиболее вероятного расселения кровных родственников Мунина. К карте прилагались красочные графики, диаграммы – и таблицы с текстовыми пояснениями, от которых историк оторопел.

– Чего-о?! – протянул он по-русски так громко, что сидевшие за соседним столом вздрогнули.

– Какие-то проблемы? – встревоженно спросил директор Фонда, и Мунин поспешил его успокоить:

– Нет-нет, всё в порядке.

Он полез проверять результаты анализа из второй клиники. Интерфейс программы выглядел иначе, но суть была та же: рассеяние носителей похожих ДНК по карте мира, диаграммы родства с представителями разных национальностей, графики предрасположенности к наследственным болезням – и снова таблицы с пояснениями.

Два теста из двух разных клиник. Разные интерпретации со схожими результатами генетического анализа.

– Простите, мне надо срочно позвонить, – буркнул Мунин, поднимаясь из-за стола.

– У вас точно всё хорошо? – спросил директор Фонда, но историк молча ушёл в вестибюль, держа смартфон обеими руками, как белка шишку, и на ходу тыкая большими пальцами в дисплей.

Вернулся он под конец обеда с очень сосредоточенным видом и заявил:

– Программа меняется. Сегодня всё по-прежнему, а завтра с утра у меня самолёт.

– Но как же Лондон и ваша экскурсия?! – удивился директор. – Вы же мечтали посмотреть…

– К сожалению, в другой раз. Появилось неотложное дело, – сказал Мунин и со значением добавил: – Семейное.

В вестибюле он разговаривал с Евой. Теперь надо было попытаться осмыслить услышанное и дозвониться до Одинцова.

10. Про границу на замке

На рассвете двадцать четвёртого июля Родригес встретил Одинцова в аэропорту Варадеро, широко улыбнулся и распахнул объятия.

– Здравствуй, друг! – старательно выговорил он по-русски.

Одинцов похлопал кубинца по широкой спине со словами:

– Hola, amigo!

На этом его познания в испанском заканчивались; десяток фраз из разговорника не в счёт. Впрочем, и Родригес едва понимал по-русски. Много лет назад они шутили по этому поводу: воюем вместе, а говорим на языке противника. Противником были американцы.

В пору обучения в КУОС отборные курсанты, среди которых оказался Одинцов, проходили стажировку в спецлагере на Кубе. В Советском Союзе действовал запрет на карате, и настоящие мастера были редкостью, зато кубинцы годами тренировались в Японии. Мало того, самые успешные из них превратили спортивный стиль школы Дзёсинмон в оперативное карате. Это была техника не для соревнований, а для реальных схваток; в соединении с боевым самбо она давала сокрушительный эффект.

Своего инструктора Одинцов знал под именем Рауль Родригес. Кубинский здоровяк даже среди своих считался мастером. Учил он жёстко, зато это была наука навсегда. Оперативное карате пригодилось Одинцову не раз – и когда он ещё носил погоны, и после.

Через год-другой после лагеря бывший курсант и его инструктор встречались в Анголе и Мозамбике: кубинцы воевали там официально, а советские диверсанты проводили секретные спецоперации против партизан. Многие годы спустя Родригес уже туристом прилетал в Россию. Одинцов тогда познакомил его с Вараксой, они вместе рыбачили на Ладоге и с тех пор продолжали поддерживать связь – посмеиваясь, что всё ещё говорят на английском. А вчера Одинцов даже звонить не стал, просто наудачу отправил Родригесу в мессенджере номер своего рейса и записку: «Прилетаю 24-го». Появится – хорошо, нет – нет.

Кубинец появился.

– Какие планы? – расспрашивал он Одинцова по пути на парковку, нежно прижимая к груди сувенирный ящик с водкой «Калашников». – Можем отметить встречу в Гаване, я наших позову. Или давай сразу на Золотой пляж, раз уж ты в Варадеро, а парни сюда подъедут… Или сперва тебя недельку по острову покатать? Я же пенсионер, времени свободного полно, так что не стесняйся. Мы с моим танком в твоём распоряжении.

Они подошли к машине. Это был шестиметровый кабриолет Lincoln Continental цвета морской волны – ровесник и родной брат красавца, в котором застрелили президента Кеннеди. Окажись танк Родригеса посреди Петербурга, да ещё с откинутой мягкой крышей, как сейчас, – он собрал бы вокруг себя толпу зевак. Но на Кубе строгий «линкольн» терялся среди таких же громадных и куда более ярких «кадиллаков», «плимутов» и «бьюиков». Карибский климат не вредит старым колымагам, которые бегают по здешним дорогам больше полувека – и будут бегать ещё столько же, пока окончательно не рассыплются.

– Золотой пляж – это мечта, – сказал Одинцов, опускаясь на светло-серое кожаное сиденье размером с диван в ночном клубе. – Но давай сперва в Гавану. Дело есть. А Варадеро и остальное на обратном пути.

От Варадеро до Гаваны полтораста километров. Родригес по примеру местных умников заменил могучий и прожорливый семилитровый двигатель своего монстра на более экономичный и менее мощный. «Линкольн» спокойно катил по шоссе, и Одинцов испытывал некоторую патриотическую гордость, когда их с натужным воем и скрежетом коробок передач обгоняли «жигули»: до революции 1959 года на Кубу везли машины из Штатов, а после – из СССР. Тюнинг «жигулей» напоминал о традициях автомобильных дизайнеров Северного Кавказа.

Радио «линкольна» обволакивало старых приятелей барабанно-гитарной паутиной румбы. Солнце поднималось всё выше и начинало припекать. Одинцов откинулся на сиденье и сквозь зеркальные очки молча разглядывал придорожные пейзажи. До чего ж тут хорошо! Живи и радуйся… Надо было начинать разговор, но врать не хотелось, а мудрый Родригес не задавал вопросов – он ждал, когда гость сам объяснит своё внезапное появление. Наконец, Одинцов собрался с духом, и тут зазвонил смартфон.

– Миленький, – сказала Ева по-русски, – я во Флориде.

Связь была плохая, и Одинцов решил, что ослышался.

– Во Флориде?! Зачем? Я же просил тебя оставаться на месте и никуда…

– Я во Флориде со вчерашнего вечера, – повторила Ева. Похоже, она тоже плохо слышала и к тому же торопилась. – Перезвоню позже и всё расскажу. Так надо.

Одинцов задумчиво глядел на умолкший смартфон. По его плану Еве действительно предстояло перебраться из Нью-Йорка к мексиканской границе, но как она догадалась – раньше, чем Одинцов дал команду? И почему спешила? Почему звонила в такую рань и кто мешал ей говорить? Сейчас их с Одинцовым разделяли всего четыреста километров – правда, это была водная ширь Флоридского пролива. В любом случае предварительный план предстояло срочно корректировать.

Из короткого разговора на русском Родригес понял только, что речь про Флориду, и перестал улыбаться. Он ещё некоторое время подождал объяснений, а после сам нарушил молчание:

– Итак?

– Это личное дело, Рауль, – сказал Одинцов. – Можно сказать, семейное. Моя женщина в опасности. Я должен встретиться с ней как можно скорее. На подготовку времени не было. Совсем. Как только возникли проблемы, я сразу полетел сюда. Деньги есть, американской визы нет. Что скажешь?

Родригес помолчал, разгладил усы и сказал:

– Мне нужна неделя. За неделю я соображу, как перебросить тебя на Флориду. Дай мне неделю или полторы.

– Слишком долго. Мексиканцы днём пришлют визу. Я лечу с Кубы на Юкатан, оттуда добираюсь до границы со Штатами, а дальше – как в лучшие времена.

– В лучшие времена мы были намного моложе, – откликнулся Родригес и поскрёб в седом затылке. – Мы не прорывались в Штаты через границу с Мексикой, и на границе не было стены.

Одинцов добавил:

– И дома нас не искала полиция. Я не имел права улетать из России. У тебя ведь компьютер есть? Надо карту посмотреть. И срочно найти окно на границе, ближе к Флориде.

Родригес снова улыбнулся, и улыбка была шире прежнего.

– Vale más paso que dure, y no trote que canse, – на родном языке сказал он в том смысле, что лучше двигаться медленно, зато верно, и тут же прибавил газу.

Одинцов не прогадал, обратившись к Родригесу. Доллары на Кубе были не в ходу: правительство с ними боролось и ввело для туристов особую валюту – кук, а сами кубинцы использовали песо. Одинцову полагалось рассчитываться куками и за любую покупку платить вдвое дороже.

Он привык, что в российских обменных пунктах курс валюты заметно колеблется в зависимости от банка. На Кубе все обменники под вывесками Cadeca принадлежали государству и работали по единому курсу. Одинцов снял с карты доллары и обменял на куки, которые передал Родригесу. Правда, ранний завтрак в закусочной он всё же оплатил куками, заявив, что не желает подрывать кубинскую экономику. За всё остальное Родригес платил местными песо.

Гость из России должен был выглядеть как настоящий турист. Когда открылись магазины, Родригес экипировал Одинцова светлыми шортами со множеством карманов, яркой рубашкой, подозрительно похожей на подарок Сергеича, цвета вырвиглаз, и ещё одной просторной белой рубахой – вроде тех, что носили когда-то рабы на кубинских плантациях. Был куплен и новый смартфон. Старый Одинцов отдал Родригесу с просьбой:

– Пусть кто-нибудь поездит с ним несколько дней.

Это была всё та же мера предосторожности: если за Одинцовым станут следить по передвижению между станциями сотовой связи, мобильный сообщит, что хозяин болтается по кубинским пляжам.

Разрешение на въезд от мексиканцев Одинцов получил по электронной почте, уже сидя среди белых стен чистой, по-спартански обставленной квартиры Родригеса в центре Гаваны. Перед ним на мониторе компьютера была открыта испещрённая названиями карта границы между Мексикой и Штатами.

– От Гаваны до Канкуна полтора часа лёту, – говорил Одинцов и постукивал линейкой по значку аэропорта на полуострове Юкатан. – Там стыковка и ещё часа три до Монтеррея, это самый подходящий аэропорт… самый близкий от границы. Везде пишут, что автобусы в Мексике – транспорт номер один. Значит, на автобусе до Матамороса… та-ак, смотрим… ага, триста километров… до Рейносы около двухсот, а до Сьюдад Мигель Алеман ещё меньше… Вот, смотри, всего сто семьдесят! Это ещё три часа, и пожалуйста тебе граница.

Родригес посасывал сигару, выпуская клубы терпкого дыма, и спокойно слушал рассуждения товарища. Одинцов от сигары отказался и дымил привычной сигаретой, говоря:

– По статистике, через границу в Штаты каждый год перебираются пятьсот тысяч человек. В этом году будет на одного больше…

– Пятьсот тысяч пытаются перебраться, – заметил Родригес, делая упор на пытаются. – Это число нарушителей границы. Там работает целая индустрия. Гангстеры. За переброску люди платят им большие деньги. А потом одни задыхаются в грузовых фургонах, другие погибают в пустыне, третьи в горах, четвёртых убивают рейнджеры, пятых ловят в ближайших американских городах и депортируют… Сколько народу остаётся в Штатах, ты считал?

Кубинец ткнул сигарой в сторону экрана и добавил:

– К тому же нас не интересуют ни пятьсот тысяч, ни пятьдесят, ни даже пять. Нас интересуешь только ты, но с гарантией. Смотри. От Мексиканского залива граница тянется на запад по Рио-Гранде. От самóй реки там осталось немного, во многих местах её переходят вброд. Но сюрпризов хватает. Например, вода может подняться, тогда патрулей станет больше… Ты же всё про это знаешь. Надо залечь у границы на несколько дней, изучить обстановку и в удобный момент сделать бросок. Но ты же не хочешь ждать?

– Я не могу ждать, – уточнил Одинцов.

– К тому же восток – не туристское направление, – продолжал Родригес. – А ты не похож на мексиканца. Ты белый человек, гринго. Там любой ребёнок это понимает. Гринго не понравится ни пограничникам, ни гангстерам. Тебя подстрелят или те, или другие.

Одинцов побарабанил пальцами по столу.

– Хорошо. Есть ещё варианты?

– Есть. Можно не прятаться, а пойти через пограничный пункт. Через любой, их вдоль границы больше полусотни. Мексиканцы тебя пропустят, им всё равно. Документы проверяют только у своих. Переходишь на американскую сторону. Там офицер говорит, что у тебя нет визы, а ты в ответ просишь политического убежища.

Видя удивление гостя, Родригес пояснил:

– Я рассказываю, как делали наши ещё во времена Кастро… и как мы туда своих людей внедряли. Значит, ты просишь политического убежища. Тебя помещают в изоляционный лагерь, но уже на территории Штатов. Если ты ещё помнишь, чему я тебя учил, – из лагеря тебе уйти будет намного проще, чем прорваться через границу. Только уходить надо без жертв, если не хочешь, чтобы тебя ловили одновременно пограничники, шериф, полиция и ФБР. А стрелять они будут на поражение.

– Хорошо, – кивнул Одинцов. – Следующий вариант.

– Ты попросишь политического убежища, а из лагеря свяжешься со своей женщиной. Она оформит поручительство или внесёт залог, и до суда тебя выпустят. Если твои дела в Штатах займут немного времени, этого может быть достаточно. Залог – тысяча баксов, или пять, или десять, бывает по-разному, это решают на месте. Но есть проблемы.

– Какие?

– Тебя могут не выпустить и оставить в лагере до суда. Это первое. Второе – если всё же выпустят, тебе придётся соблюдать строгие правила. Электронный браслет на ноге и всё прочее. Нарушишь правила – станешь уголовным преступником. И третье: суд о предоставлении убежища могут назначить быстрее, чем ты успеешь сделать то, что хотел. Я же не знаю твоих планов… К суду надо готовиться, надо заранее собрать документы и нанять хорошего адвоката. У тебя этого нет. Значит, тебе откажут и тут же депортируют обратно в Россию.

– Если я попрошу убежища, – сказал Одинцов, – американцы и наши сразу будут знать, где я. Не подходит. А если попробовать через Сьюдад Хуарес? Это уже не восток, а середина страны…

Родригес поперхнулся дымом сигары.

– Через Сьюдад Хуарес… кха-кха!.. идёт половина мексиканского наркотрафика, кха! – кашляя, сказал он. – Одно из мест, где упаковки… кха-кха!.. по сорок килограммов просто перебрасывают через стену… кха!.. катапультой. Если тюк с наркотой попадает в рейнджера, он покойник. Паршивый… кха-кха!.. городок, в котором убивают иногда по десять человек в день. Такого гринго, как ты… кха!.. местные гангстеры расстреляют на спор, кто быстрее. Чтобы попасть в Штаты не по морю, а по суше, единственное правильное решение – Тихуана. Сразу через границу там Сан-Диего, а это… кха!.. самый юг Калифорнии. Толпы туристов, таких же гринго, как ты. Среди них можно затеряться. И через границу пройти шансов больше…

Их разговор прервал звонок нового смартфона Одинцова, на который он переадресовал вызовы с предыдущего. На дисплее светился номер Мунина.

– Привет, наука, – сказал Одинцов по-русски нарочито весёлым тоном. – Как Лондон? Как девушки туманного Альбиона? Всех очаровал? Я уж тебе и не звоню, чтобы не отвлекать…

Слушая ответ и вытаскивая из пачки сигарету, он хмурился всё больше и не перебивал собеседника. Родригес ушёл на кухню, неторопливо сварил кофе и принёс в комнату. Всё это время Одинцов продолжал слушать, лишь изредка вставляя короткие реплики. Наконец, Одинцов дал отбой, раздавил в пепельнице очередной окурок и сказал Родригесу:

– Дело хуже, чем я думал. Я лечу в Мексику прямо сейчас.

– У нас говорят, – откликнулся Родригес, – что русский найдёт выход из любой задницы, но сначала он найдёт туда вход. Я не могу лететь с тобой. Кубинцам в Мексику нужна виза. Мне её не дадут никогда. Но я могу подсказать, как найти выход из задницы. Вход ты уже нашёл.

11. Про поворот на сто восемьдесят

Мунин позвонил Одинцову сразу же, не успев уложить в голове разговор с Евой. А с ней он поспешил поделиться ошеломляющим результатом генетического анализа.

– Ты проходила когда-нибудь тест ДНК? – с места в карьер начал историк, и Еве пришлось напомнить:

– Во-первых, здравствуй. Во-вторых, тест я проходила много раз. А что случилось?

Один из первых проектов, куда её рекомендовал Вейнтрауб, был связан с генетикой. Биологи проводили эксперименты, Ева строила математические модели для обработки результатов. Неудивительно, что учёные брали пробы слюны у себя и всех, кто только подворачивался под руку, включая коллег. Ева тоже сдавала генетический материал; результаты её тестов попали в статистику.

Когда Вейнтрауб финансировал создание клиники, где тесты ДНК ставили на поток, Еве снова нашлась уже знакомая работа, и снова ей было не трудно покрутить во рту ватную палочку или плюнуть в пробирку.

С тех пор число желающих сделать генетический анализ постоянно росло, базы данных пополнялись, а математика всё точнее описывала родственные связи. В своих моделях Ева была уверена, и её сырые данные в разных интерпретирующих программах уверенно показывали одно и то же: североафриканские корни и североамериканскую семью с незначительными погрешностями.

– Что случилось?! – переспросил Мунин. – А то, что мы с тобой, оказывается, родственники.

– Мне сейчас не до шуток. Абсолютно, – рассердилась Ева и оборвала разговор.

Мунин не шутил. Генетический анализ обнаружил у него больше пятисот кровных родственников. Правда, родство было дальним, но что такое несколько поколений для историка?! Зато у круглого сироты возникла целая армия родных!

Сердце Мунина колотилось. Неудивительно, что большинство родственников нашлись в странах Западной Европы и Северной Америки. Там счёт проведённым анализам шёл на миллионы, а программа сравнивала только данные из базы тестов, которых в Восточной Европе сделали намного меньше…

…и в конце таблицы с указанием, сколько его родных в какой стране живут, значилось единственное имя. Самой близкой родственницей Мунина была названа Ева.

– Чего-о?! – не сдержался он, увидав это сообщение в ресторане.

Ева?! Среди миллионов протестированных, среди полутысячи родственников алгоритм выбрал для еврея из России эфиопку, живущую в Штатах?! И пояснил выбор запиской со словечками вроде гаплогруппа R и кроссинговер, которые ничего историку не говорили…

Скриншот с именем и пояснением Мунин отправил Еве. Она тут же перезвонила и смачно сказала по-русски:

– Ты там в Лондоне пьяный? Что за чушь собачья?

– Пожалуйста, не бросай трубку, – попросил историк. – Для меня это очень важно. Я получил результаты анализа ДНК. Два результата. В обоих сказано, что ты моя самая близкая родственница.

Ева выслушала его сбивчивый рассказ.

– Это чушь собачья, – повторила она, – и чья-то очень плохая шутка. Даже если мы правда родственники. А это тоже чушь. Назвать имя родственника без его согласия нелегально. Это может делать только суд. Программы так не работают. Кто тебе это прислал?

Мунин назвал клиники, в которые отправил контейнеры со слюной, и добавил:

– Я понимаю, ты там с Одинцовым… Ладога, дача, всё хорошо, и вам не до меня, но…

– Это было два дня назад, и с тех пор многое изменилось, – прервала его Ева, переходя на английский. – Мне пришлось очень срочно улететь в Штаты. Я сейчас в Майами-Бич… у мистера Вейнтрауба. Одна из клиник принадлежит ему. Подожди, я поговорю с ним и перезвоню тебе.

В ожидании звонка Мунин хотел набрать номер Одинцова, но сдержался. Мало ли, что у них там произошло с Евой? И что вообще могло случиться, чтобы Ева, бросив Одинцова, умчалась в Штаты?! К Вейнтраубу, который должен люто ненавидеть всю их троицу…

Ждать пришлось не слишком долго.

– Ты на громкой связи, – предупредила Ева. – Поздоровайся с мистером Вейнтраубом.

– Здравствуйте, мистер Вейнтрауб, – послушно сказал Мунин.

– Давно не виделись, – проскрипел в ответ старик. – Как дела? Ева уже сказала, что ваш друг Салтаханов убит? Или, может, Одинцов сказал?.. Нет?.. Судя по молчанию, это сюрприз. Почему-то печальные новости приходится сообщать именно мне. Хотя я с удовольствием обсуждал бы что-нибудь приятное. Ваше родство с Евой, например… Ну, про это мы ещё поговорим. И про то, что наш контракт насчёт Ковчега не расторгнут. Просто в него внесены определённые изменения. Я по-прежнему жду, когда ваша троица выполнит работу, за которую назначены большие деньги. Простите за скверную цитату, но это предложение, от которого невозможно отказаться.

– Почему? – спросил ошеломлённый Мунин, проклиная Еву: она могла бы хоть немного подготовить его к разговору…

– Мы выясняем это второй день, – послышался голос Евы. – Похоже, мистер Вейнтрауб прав. Я в бегах. Меня подозревают в убийстве. На самом деле Салтаханова убили за то, что он показал мне секретную базу данных КГБ. Вернее, он хотел показать документы тебе, но ты улетел в Лондон, и тогда он пришёл ко мне… Кто его убил и почему – непонятно. С базой без тебя не разобраться. И всё это как-то связано с Ковчегом Завета.

Мунин совсем растерялся. Разговор о родстве с Евой свернул в неожиданную сторону.

– Если я правильно понял, вы в Лондоне, – продолжал между тем Вейнтрауб. – И что вас туда привело? Тоже Ковчег, я полагаю?

– Меня пригласил Фонд кросс-культурных связей, – буркнул историк, и миллионер заскрипел с наигранным подъёмом:

– О! Это же детище Ротшильдов. Я бы сказал, одно из любимых. Вы можете гордиться! Благодаря Ковчегу на вас теперь обращают внимание самые влиятельные люди планеты… Да, и каковы ближайшие планы?

Мунин молчал; Ева его подбодрила:

– Ау! Ты здесь? Можешь ответить. Вряд ли это большой секрет. И меня твои планы тоже интересуют.

– Обычные планы, ничего особенного, – снова пробурчал Мунин. – Сегодня до ночи занят, завтра с утра экскурсия на целый день, потом торжественный ужин – и домой.

– Я готов устроить вам экскурсию на неделю, – сказал Вейнтрауб, – или на месяц, или вообще поселить вас в Лондоне. Только чуть позже. А сейчас хотелось бы, чтобы вы улетели оттуда как можно скорее. Но не на восток, а в противоположную сторону. Вы нужны мне здесь, в Штатах.

– Скорее не получится. У меня российский паспорт. И я даже не знаю, сколько времени надо, чтобы получить американскую визу, – два месяца, три…

– Это предоставьте мне. – Старик заговорил деловым тоном. – Сейчас вам перезвонит мой человек в Лондоне. Скажете, куда ему приехать, и отдадите паспорт. У нас пять часов разницы. Ночью или рано утром получите паспорт с визой и билет на ближайший рейс до Майами первым классом. К самолёту вас проведут через VIP-зону, а завтра днём со всем возможным комфортом доставят ко мне. Устраивает?

– Вы так спрашиваете, как будто от вашего предложения всё-таки можно отказаться, – не удержался от сарказма историк, и Вейнтрауб подтвердил:

– Нельзя. Я спросил из вежливости.

– А Одинцов? Ему вы тоже сделали предложение? – продолжал язвить Мунин.

– Сделаю, когда он позвонит, – спокойно ответил старик. – По моему опыту, с вашей троицей нет смысла торопить события. Их можно только направлять. Даже я вынужден ждать и подстраиваться. Главное, все вы пришли в движение, а поскольку дело связано с Ковчегом, наш договор по-прежнему в силе. Ева действительно ваша родственница, и это вполне закономерно. Детали узнаете позже. Она ждёт вас.

– Это правда, – сказала Ева.

– Одинцов знает? Ты ему звонила? – спросил Мунин.

– Она отказывается звонить, – ответил Вейнтрауб. – Очевидно, не хочет, чтобы мои люди прослушали разговор. Позвоните вы, если считаете нужным. Тем более появились ещё кое-какие новости. Передавайте от меня привет.

Мунин позвонил Одинцову сразу после того, как стремительно явившийся посланец Вейнтрауба забрал у него паспорт…

…и вскоре после звонка Родригес привёз Одинцова в аэропорт «Хосе Марти». Самолёты из Гаваны в Канкун летают несколько раз в день. Старые приятели обсуждали свой план до последнего момента. На прощание они обнялись, а через полтора часа, проведённых в воздухе, Одинцов ступил на землю Мексики.

Обилием пассажиров аэропорт Канкуна вполне мог соперничать с аэропортом «Шереметьево»; бурлящая кругом толпа была такой же пёстрой и разноязыкой. При взгляде на информационные плазменные панели Одинцов снова с ухмылкой вспомнил, как улетал из Москвы. Здешняя система работала без сбоев. В перечне ближайших рейсов значился самолёт до Тихуаны – ещё через пять часов лёту можно было приземлиться на границе с Калифорнией…

…но увещевания Родригеса подействовали. Одинцов заставил себя уехать из аэропорта и снял номер в отеле «Карибская мечта». Центр города, три звезды, приемлемая цена – и полные восторга отзывы на туристских сайтах.

Оштукатуренное белое здание с башенками и красными черепичными навесами на столбах, видимо, соответствовало местным традициям – Одинцов не очень-то разбирался в архитектуре. В номере его встретила огромная кровать. Посреди покрывала возвышались лебеди, старательно сложенные из полотенец, с изогнутыми шеями, которые образовывали сердечко. «Это лишнее», – сказал себе Одинцов и пошёл осматривать отель.

Всё, кроме кровати, здесь оказалось маленьким и аккуратным. Вокруг отеля благоухал экзотическими ароматами маленький ухоженный сад. Над знойным Канкуном сгущались вязкие тропические сумерки, и в наступавшей темноте радовал подсветкой маленький прозрачный бассейн. Его чаша упиралась в стену, которая изображала рубленую отвесную скалу, поросшую дикой зеленью; со стены в бассейн обрушивался маленький водопад. Маленькая терраса на крыше была уставлена по периметру цветами в керамических индейских горшках. Улыбчивый бармен в маленьком баре сообщил Одинцову, что время для приезда выбрано очень удачно: двадцать четвёртое июля – день праздника текилы, и по такому случаю национальный мексиканский напиток наливают с хорошей скидкой…

Канкун – главный курорт Мексики и один из лучших курортов мира. Если бы Одинцов действительно собирался здесь отдохнуть, «Карибская мечта» удовлетворила бы все его скромные запросы. Но задача была другой. Одинцов отведал текилы и, пообещав бармену вернуться, сходил к стойке регистрации. Молодой портье на приличном английском подробно рассказал про местные пляжи, интерактивный городской аквариум и экскурсии для туристов. Экскурсиями Одинцов интересовался больше всего.

Окунувшись в бассейн, он с удовольствием размял в воде мышцы. Для плавания здесь места не было, но для пятнадцатиминутной гимнастики под водопадом – хватило вполне. На следующем заходе в бар текила показалась ещё вкусней, чем в первый раз, особенно с учётом праздничной скидки. Одинцов взял пару бутылок светлого мексиканского пива со вставленными в горлышки узкими дольками лайма и отправился на крышу отеля. Там на террасе, среди закрывшихся на ночь цветов, он прилёг в шезлонг, определил по звёздам направление на Гавану, отсалютовал в ту сторону бутылкой пива и сделал долгий глоток за Рауля Родригеса.

Кубинец изменил его курс так же, как Вейнтрауб круто развернул Мунина. Сначала Одинцову пришлось забыть о прорыве через границу на востоке Мексики, а дальше – о том, чтобы не останавливаться. Он пытался возражать:

– Ты же сам учил: человек ничего не стоит, если не понимает, что сейчас и то самое время – одно и тоже. Сейчас то самое время, Рауль!

– Тебе надо акклиматизироваться хотя бы сутки, – сказал Родригес. – На одном дыхании, после нескольких перелётов ты не пройдёшь через границу, не льсти себе. Лучше уж сразу сдаться пограничникам, тогда хоть жив останешься… Суток мало, но это больше, чем ничего. И легенда ещё никому не мешала. Ты приехал отдыхать, пусть об этом знают. Выспись, настройся – и тогда действительно придёт то самое время. По крайней мере, у тебя будут хоть какие-то шансы.

Одинцов курил, выпуская струю дыма в тёмно-синее звёздное небо; крутил в пальцах чётки Вараксы, потягивал пиво и слушал крики попугаев, которые лениво переругивались в ночном саду. «Всё верно, – думал он, – завтра скучать не придётся – зато придётся хорошенько тряхнуть стариной. Эта ночь не в счёт: надо следующий тяжёлый день простоять и ночь продержаться».

«Всё будет так, как они придумали с Родригесом», – говорил себе Одинцов. Всё пройдёт, как по нотам, и скоро он увидится с Евой. До неё уже рукой подать.

12. Про тайны старого охотника

Вейнтрауб полюбил это ощущение в детстве.

Его отца незадолго до начала Второй мировой стал приглашать на охоту Герман Геринг. Ближайший соратник фюрера ещё не стал рейхсмаршалом, но уже был генерал-фельдмаршалом авиации и лично курировал работу секретной научной лаборатории Вейнтрауба-старшего.

Как-то раз отец взял с собой юного Хельмута. Время года было то же, что и сейчас, – конец июля или начало августа. В эту пору самцы оленей выходили к хлебным полям. Егеря примечали места, где они любят пастись, и у кромки полей сооружали лабазы – скрытые засады, шалаши на деревьях. Охотникам не было нужды бродить по лесу, царапая ветками лица и сбивая ноги, чтобы выследить зверя: им оставалось только занять место в лабазе и ждать захода солнца. Такую охоту называли курортной.

Взрослые мужчины в самом деле чувствовали себя, как на отдыхе. Вырвавшись из рутины повседневных дел и суеты городов, они млели от счастливого безделья, глубоко втягивали носом свежий сельский воздух, пронизанный запахами недальнего леса, и любовались на закат.

В отличие от взрослых юный Вейнтрауб сидел нахохленный и сердитый. Разговаривать в засаде было нельзя: у лесного зверья чуткий слух. Отец и сосед по лабазу погрузились в свои мысли, а Хельмут к ночи уже не на шутку тяготился бессмысленной тратой времени – до тех пор, пока в наступившей темноте на поле не появились олени. Этот момент он проморгал, и лишь осторожное движение отца, который начал медленно поднимать ружьё, заставило сердце юноши забиться.

Когда Вейнтрауб-младший опасливо гладил жёсткую шерсть подстреленного оленя, обрывочные впечатления от охоты соединились в одно целое. Хельмут представил себе всю неразрывную цепь событий: как егеря выслеживают оленьи пастбища; как строят лабазы, стараясь не напугать животных; как без мыла стирают одежду и выдерживают её в сене, чтобы отбить человеческий запах; как охотники перед выходом на лабаз не курят и отказывают себе даже в маленькой стопке шнапса, потому что алкоголь и табак звери чуют за километр; как мужчины, одетые в пахнущие лугом костюмы, занимают места в засадах и караулят добычу – с виду они расслаблены, однако готовы мгновенно собраться и пустить в ход оружие, чтобы не оставить жертве ни единого шанса на спасение…

Охота с её безупречным, осмысленным совершенством вызвала тогда у Хельмута ни с чем не сравнимый восторг. Желание вновь испытать это упоительное чувство снова и снова тянуло его в поля. Подъём охватывал юного Вейнтрауба ещё накануне; вдали от города ощущения становились всё сильнее – и достигали наивысшей точки в финале, когда олень выходил к нужному месту, чтобы сделаться охотничьим трофеем.

Этот восторг не оставлял Хельмута и позже. Сделавшись студентом, он стал работать в отцовской лаборатории. Физики под крылом института «Аненербе» пытались победить гравитацию и добывать энергию из пространства. Продуманная подготовка каждого шага и ювелирная техника экспериментов вели Вейнтрауба-старшего к закономерному успеху. Хельмут наслаждался, хотя и понимал, что ему в этой великолепной картине отведена лишь скромная роль ассистента: в отличие от отца, он не был выдающимся учёным…

…зато неожиданно для себя и окружающих оказался выдающимся бизнесменом. Под самый конец войны в лабораторию под Берлином угодила бомба; отец погиб, а младшего Вейнтрауба американцы эвакуировали в Штаты. Там он пустил в оборот родительские деньги, стал затевать один коммерческий проект за другим, и все они оказывались успешными, поскольку были организованы, как охота – с тщательной подготовкой и последовательным воплощением.

Восторг нарастал по мере того, как Хельмут подчинял себе людей и обстоятельства. Он подолгу складывал сложные, но изящные комбинации, учитывая каждую мелочь, продумывая каждое движение бесчисленных составляющих, чутко реагируя на изменения обстановки… А заканчивалось всё и всегда одинаково: Хельмут Вейнтрауб бил без промаха, и очередной трофей пополнял его коллекцию.

Теперь старик подошёл к вершине своей охотничьей карьеры. Главной добычей за почти столетнюю жизнь должен был стать Ковчег Завета. Несколько месяцев назад головокружительная интрига привела к тому, что на Вейнтрауба работала Ева со своими компаньонами – Одинцовым и Муниным. Казалось, эта троица неизбежно принесёт ему древнюю святыню. Но старик просчитался, и Ковчег не попал к нему в руки.

Такой тяжёлый удар мог сломать кого угодно – кроме Вейнтрауба. Вскоре после того, как ему сообщили о передаче Ковчега мировому сообществу, старик уже пришёл в себя. Он понял: обретение золотого сундука со скрижалями Завета – это не конец, а самый разгар большой охоты. Понял потому, что знал то, чего не знал больше никто в мире. Никто из миллиардов людей на планете. Ни одна живая душа, кроме него.

Недавно Вейнтрауб слетал в Нью-Йорк, чтобы выступить на расширенном заседании ООН. Его пригласили как одного из мастодонтов старого капитализма. С тех пор, как несколько десятилетий назад капитализм стал либеральным, об ископаемых стариках вспоминали всё реже, по торжественным случаям…

…но торжества теперь не утихали. Мировое сообщество радовалось Ковчегу Завета – учёные уверяли, что вот-вот извлекут из него ключ к неисчерпаемым энергетическим ресурсам Вселенной. Однако это значило, что прежний мир необратимо изменится. А в чём состоят изменения? Что сулят людям новые возможности? Выступить на эту тему в ООН позвали Вейнтрауба.

Начал он с того, что бесконечная и доступная энергия – это без преувеличения главная мечта человечества за всю его историю. Сегодня стоимость производства промышленной продукции может наполовину состоять из стоимости энергетических затрат. На доставку этой продукции покупателям тоже необходима энергия – и в таких количествах, что жителям труднодоступных районов она не по карману. К решению многих грандиозных задач – от обустройства Африки и Антарктиды до освоения Луны и межпланетных космических полётов – люди толком даже не приступали, поскольку не обладают необходимыми энергетическими ресурсами. Да и в обыденной жизни расходы на отопление и освещение постоянно растут – это серьёзнейшая проблема. Поэтому, повторил Вейнтрауб, обыватели считают бесконечную и доступную энергию абсолютным благом.

– Позвольте напомнить, – говорил старик, – что на дворе давно двадцать первый век. Но до сих пор больше миллиарда землян вообще не имеют доступа к электроэнергии и каждый год тратят десятки миллиардов долларов на керосин и свечи. Также позвольте напомнить, что Ковчег Завета найден, однако даже с его помощью учёные пока не получили возможность добывать энергию в неограниченных количествах. Кроме того, надо научиться добывать её прямо там, где она нужна, – или эффективно передавать туда, где она нужна. Когда будут решены перечисленные задачи, я сказать не возьмусь. А пока производители керосина и свечей могут спать спокойно и подсчитывать прибыль.

Вейнтрауб согласился выступить в ООН, понимая, что его появление на трибуне для большинства участников заседания будет лишь аттракционом. Они называли себя политиками, но понимали в политике не больше, чем работник бензоколонки в нефтяном бизнесе. Ведь политика – это концентрированное выражение экономики, как заметил один вождь мирового пролетариата, и старик был с ним полностью согласен. К тому же людей с мозгами на свете вообще мало, и во всех сферах усиливается печальная тенденция: лояльность к начальству ценится намного выше ума и умения. Удобный услужливый карьерист достигает куда большего успеха, чем умный профессионал. Наконец, неумолимая аксиома Коула предупреждает, что сумма интеллекта на планете – величина постоянная, а население непрерывно растёт… Словом, странно было бы искать особенных умниц в собрании чиновников.

При этом Вейнтрауб не считал, что – в библейском смысле – мечет бисер перед свиньями. Он хорошо знал свою задачу. На свете не бывает уникальных мыслей: об одном и том же одновременно думают многие. Но даже самая гениальная мысль способна изменить мир лишь тогда, когда кому-то удастся её удачно сформулировать – и поселить в головах достаточно большого числа людей. Выступления Вейнтрауба вызывали общественный резонанс; его выступлению в ООН предстояло прогреметь далеко за пределами зала заседаний, и это было главным.

Старик напомнил слушателям, как Ротшильды во время Наполеоновских войн завладели золотом Европы, а позже взяли под контроль золотые запасы мира. Рассказал, как в сферу их интересов вторглись Рокфеллеры – сперва для развития рынка нефти, потом для превращения доллара в мировую валюту наравне с золотом…

За семьдесят с лишним лет, проведённых в большом бизнесе, Вейнтрауб нажил миллиарды, но вовсе не собирался делиться с чиновниками секретом своих успехов. А вот журналистам не мешало кое-что усвоить. В первую очередь для них Вейнтрауб рассуждал с трибуны о том, что золото многие годы конкурирует с энергоресурсами за место эталона денег.

– Чем хорошо золото? – говорил он. – Тем, что удобно. Небольшой объём дорого стóит, при этом вы можете изготавливать слитки любого размера, делить их и снова объединять без потерь. Золото несложно идентифицировать по многим характеристикам, оно долговечно и не изменяется при хранении…

Однако при всех своих достоинствах золото не играет заметной роли ни в домашнем хозяйстве, ни в промышленных производствах. За год человечество потребляет золота от силы на сто миллиардов долларов, а нефти добывает больше чем на три триллиона – в тридцать раз больше. Нефть людям нужнее, но и её нельзя назвать ключевым потребляемым продуктом.

– Принято считать, что золото – это Ротшильды, а нефть – это Рокфеллеры, – заметил старик. – Кого-то устраивает такая примитивная схема. Кто-то считает, что Ротшильды регулируют мировые финансовые потоки и направляют их в наиболее прибыльные регионы, а Рокфеллеры в столь же глобальных масштабах создают благоприятные условия для роста накоплений. Не вижу смысла это обсуждать. Важно, что в мире существует баланс, который сегодня поддерживается с помощью золота и энергоносителей…

По словам Вейнтрауба, любой баланс не вечен. Он постепенно изменяется в зависимости от множества причин. Однако если такое изменение произойдёт быстро, последствия будут ужасными. И это случится, когда с помощью Ковчега Завета человечество получит доступ к безграничной энергии Вселенной. Мир изменится мгновенно. Нынешние государства в лице своих политиков с трудом договариваются друг с другом даже в сбалансированной ситуации. Если баланс рухнет, систему национальных государств ожидает неминуемый коллапс. А всем известно, что продолжение политики неполитическими средствами – это война.

Вкратце таковы причины, которые заставляют нас признать, что существующая система исчерпала себя, – заключил Вейнтрауб. – Национальные государства и правительства должно заменить единое государство с единым правительством. Многие годы эта потребность витала в воздухе. Теперь она стала насущной необходимостью.

В зале заседаний нарастал неодобрительный гул, и старик добавил, наклонившись к микрофонам:

– Речь не о стирании границ или переселении народов. Речь о принципиальном изменении системы управления в масштабах всего человечества. Только новая система сможет адекватно и, главное, оперативно реагировать на сегодняшние реалии, чтобы поддерживать новый мировой порядок. Вы представляете здесь свои народы. Вы обязаны думать об интересах народов, а не правительств. Так думайте! Думайте сегодня, потому что завтра будет поздно.

После выступления Вейнтрауб отказался от пресс-конференции, сославшись на преклонный возраст. Всё, что он задумал сказать, было сказано с трибуны, однако по пути к выходу старик сделал ещё небольшую остановку в вестибюле. Там стена охраны едва сдерживала напор толпы журналистов. Двоим из них повезло услышать ответы на свои вопросы.

Первым Вейнтрауб осчастливил коренастого толстяка, который целился в него микрофоном через плечи охранников. На пухлом белом мизинце журналиста блестел золотой перстень Йельского университета.

– В нынешнем обществе нефть и золото – это власть, но вы сказали, что нефть и золото утрачивают ценность, – затараторил толстяк, вытягивая губы дудочкой. – Значит ли это, что формула Варбургов перестаёт действовать?

Старик усмехнулся. В своём выступлении для чиновников он разжевал мысль, которую больше полувека назад на сенатских слушаниях высказал его тогдашний знакомый Джеймс Варбург: человечеству необходимо мировое правительство, и вопрос лишь в том, потребуется для его создания война, или нет. А Пол Варбург, отец Джеймса и основатель американской Федеральной резервной системы, вместе со своими братьями стал автором формулы, которую помянул журналист: власть – это товар, пусть и самый дорогой.

– Формула Варбургов действует безупречно, как закон всемирного тяготения, – ответил толстяку Вейнтрауб. – Если захотите убедиться, просто разожмите пальцы и посмотрите, как ваш микрофон падает на пол.

Второй журналист привлёк внимание миллиардера гарвардским галстуком и баскетбольным ростом. Чернокожий парень, похожий на Коби Брайанта, басил из поднебесья:

– Ваша речь напоминала урок в начальной школе. Это потому, что обсуждаемые вопросы настолько просты, или вы настолько невысокого мнения о своей аудитории?

Вейнтрауб наградил провокатора обезоруживающей фарфоровой улыбкой.

– Обсуждаемые вопросы настолько сложны, что вряд ли кто-то сможет дать на них исчерпывающий ответ. В итоге на них ответит сама жизнь. А я лишь поделился своими скромными знаниями и соображениями. Мне хотелось быть понятым и, возможно, я немного переусердствовал. Прошу простить, если вас это задело.

Разговор был окончен.

Старик не стал пояснять выпускнику Йеля, что нефть и золото могут стоить любых денег, но никогда не станут самостоятельными ценностями, потому что это лишь инструменты власти. Рычаги, при помощи которых работает система управления человечеством. Доступ к бесконечной энергии Вселенной нанесёт этой системе сокрушительный удар. Играть ценами на золото и нефть станет невозможно: они будут стоить ровно столько, сколько стоят, – и современный мир обрушится. Но не потому, что с нефтью и золотом ему хорошо, а с доступными и неисчерпаемыми энергетическими ресурсами плохо. Мир обрушится потому, что его иерархия власти, его система управления безнадёжно устарела и не годится для новых условий. Надо поторопиться с созданием новой системы, которая начнёт работать в тот самый миг, когда рухнет старая, или даже раньше. Причём система – это не только правительство: в первую очередь, это заблаговременно принятые всеобщие законы, на которые будет опираться новый мировой порядок.

И высоченному выпускнику Гарварда миллиардер не стал цитировать одного из давних своих учителей, который говорил:

– Если ты не можешь доходчиво объяснить восьмилетнему ребёнку, чем занимаешься, – ты шарлатан.

Вейнтрауб выполнил за журналистов основную часть работы. Он предельно просто сформулировал то, что хотел увидеть в их публикациях. Ни на кого не надеясь, старик сам выстроил события в исторической последовательности, которая вела от управления ценами на золото и нефть, через управление глобальными финансовыми потоками – к управлению энергией и управлению миром.

«Глупые люди», – думал Вейнтрауб, возвращаясь из Нью-Йорка к себе в Майами.

Глупые люди с видом знатоков повторяют вслед за Конфуцием: «Не приведи бог жить в эпоху перемен». Повторяют по мелким бытовым поводам, не понимая колоссальной глубины этой мысли. Они не знают, что автор слов никакой не Конфуций, – и что это не присказка, но полная ужаса молитва.

Глупые люди торопят учёных, чтобы как можно скорее заполучить энергию Космоса. А им надо молиться, чтобы безграничные ресурсы не сделались доступными раньше появления мирового правительства, которое сможет поддержать новый порядок в новом мире – и не допустить войны.

Глупые люди спешат прочесть на скрижалях Завета формулы мироздания и узнать тайну Ковчега, чтобы в могуществе уподобиться Творцу. Они верят, что вот-вот достигнут Абсолюта, но в действительности человечество стоит в одном шаге от мировой войны и всеобщего Хаоса.

Глупые, жалкие люди…

…которых Вейнтрауб заблаговременно предупредил. Кто предупреждён – тот вооружён. Имеющий уши – услышит. Старик подал сигнал. Кому хватит сообразительности это понять в ближайшее время, с теми можно будет работать дальше. Остальные спохватятся слишком поздно, и Вейнтрауб не примет претензий: он сказал человечеству достаточно.

Старик отделял себя от остальных землян именно потому, что был единственным из миллиардов живущих, кто знал наверняка: учёные пока не смогут открыть энергетическую тайну Ковчега Завета. А главное, ему было известно – как это сделать. Он действительно знал то, чего не знал больше никто в мире. Ни одна живая душа.

Вейнтрауб до сих пор не заявил об этом во всеуслышание только по одной причине: сперва надо было перестроить мировую систему управления. Надо было узаконить мировое правительство, а уже тогда делать последний шаг в сторону Абсолюта, не боясь наступления Хаоса.

Новая система складывалась давно – можно считать, с окончания Второй мировой войны. Основой системы стал Бильдербергский клуб, созданный в пятидесятые годы при самом деятельном участии Вейнтрауба. Теперь коллегам по клубу – и не только Ротшильдам с Рокфеллерами, но и ещё трём сотням достойных, – предстояло занять места в мировом правительстве. Разговоры об этом не первый год подогревали массмедиа и мусолили аналитики разного уровня, а будущие правители тем временем под шумок перестраивались на новые способы существования.

Ротшильды уже вышли из бизнесов, которыми их клан занимался десятки и сотни лет. Один из старейшин объявил, что деятельность семьи теперь будет посвящена искусству и культуре. Энергичное развитие Фонда кросс-культурных связей, созданного Ротшильдами, стало этому подтверждением.

Рокфеллеры не отставали от своих заклятых друзей, и Вейнтрауб, который всю жизнь играл в их команде, тоже был готов к переменам. Как опытный охотник, он выжидал момент, когда это лучше всего сделать, – и внезапным сигналом стал звонок Бориса.

Минувшей весной Ева с Одинцовым и Муниным доказали свою уникальность. Некоторые тогда видели в их союзе нечто священное и даже, быть может, сверхъестественное. Вейнтрауб в такую чепуху не верил, но что правда, то правда: только избранные могли отыскать Ковчег Завета со скрижалями и остаться в живых. Старик ждал, что троица передаст Ковчег ему, – и ошибся. Шальная компания разрушила планы миллиардера и не позволила ему овладеть святыней. Можно ли было после этого иметь с ними дело?!

Вдобавок Вейнтрауб решил, что эти трое уже отработали своё. До них так же выполнили свою часть задачи три российских государя – Иван Грозный, Пётр Первый и Павел – и многие, многие другие. Но кому-то предстояло довести историю с Ковчегом до конца. Кто-то должен был занять место строптивой троицы и сделать то, о чём знал только Вейнтрауб. А для этого снова требовались избранные.

Старик стал искать равноценную замену Еве с Одинцовым и Муниным всеми способами, в ход пошли даже генетические тесты. Когда Штерн сообщил о звонке Бориса, Вейнтрауб не сразу поверил своей удаче. Оказывается, документы, связанные с Ковчегом Завета, опять привели троицу в движение – как и в прошлый раз. Связь несомненная, случайность исключена… Значит, эту компанию рано было списывать со счетов: они ещё не доиграли свою роль.

Ева, причастная к убийству и сбежавшая из России, крепко сидела на крючке. Невероятное известие о том, что она и Мунин – кровные родственники, доставило Вейнтраубу новую радость. Во-первых, историк теперь тоже оказался у него в руках. И во-вторых, такая глубокая связь помогала объяснить феноменальные качества троицы. Именно троицы: манипулируя пока только двоими, старик ни на секунду не забывал об Одинцове – самом неуправляемом участнике команды. Можно было не сомневаться, что старый солдат скоро придёт на помощь своим компаньонам. Вейнтрауб не пытался предугадать действия Одинцова – зачем? Он и Мунину честно сказал в телефонном разговоре, что вынужден ждать и подстраиваться. Но умолчал о том, насколько такое ожидание похоже на засаду в лабазе.

Охотничий восторг Вейнтрауба нарастал. Выступление перед международными чиновниками, по сути, завершило подготовку, и теперь приближался момент финального выстрела. В том, что именно он сделает этот выстрел и добудет ни с чем не сравнимый трофей, старик не сомневался.

13. Про викингов и конкистадоров

– Сегодня древних индейцев считают дикарями, – говорила по-английски женщина-экскурсовод, – поскольку они жили в гармонии с природой. Даже ребёнок майя мог без труда найти безопасный путь в горах, а вы бы там сломали себе шею…

Одинцов удивился:

– Почему? В горах надо идти по следам… как бы это сказать… Коровье дерьмо, знаете? Если корова прошла и с ней всё о’кей, с вами тоже ничего не случится.

Женщина метнула на него сердитый взгляд сквозь большие тёмные очки, за которыми она прятала глаза от ослепительного солнца.

– Индейцы не дикари, – продолжал Одинцов, торопливо заглаживая неловкость. – Разве дикари смогли бы построить такой город?!

Насчёт города он преувеличил. Эль-Рей – это развалины всего нескольких десятков каменных зданий и пирамид, разбросанных на достаточно большом пространстве. Индейцы майя строили свои жилища и храмы многие сотни лет назад, но на стенах ещё можно было разобрать следы красочных росписей – фигуры здешних правителей и жрецов. Одинцов хотел, чтобы сотрудница музея его хорошенько и по-доброму запомнила. Экскурсия была частью плана, на скорую руку придуманного вместе с Родригесом и додуманного ночью. А экскурсовод в ярком платье не могла никуда деться: турист из России оказался её единственным экскурсантом.

Конечно, по-настоящему знакомиться с древней культурой майя надо в Чичен-Ице или Тулуме. Но дотуда от Канкуна полдня езды, поэтому Одинцов с помощью портье выбрал Эль-Рей – скромную достопримечательность прямо в туристической зоне Канкуна. Поутру он надел незабываемую рубашку в листьях конопли, подаренную Сергеичем, закрыл от солнца голову ярко-красной банданой – и отправился на экскурсию.

Очень кстати каждому туристу полагалось не только купить входной билет в Эль-Рей за символическую цену, но и записать в книгу регистрации своё имя и страну, откуда он приехал. Одинцов крупным разборчивым почерком вывел о себе правду – в подтверждение того, что в Мексике он оказался именно как турист. Хорошо сказал Родригес: легенда никому ещё не мешала.

В Канкуне сотни отелей, а поле для гольфа отеля «Хилтон» так и вовсе упирается в Эль-Рей. Одинцов ожидал увидеть толпу экскурсантов, но просчитался. Кроме экскурсовода – коренастой длинноволосой мексиканки – и самого Одинцова по развалинам города путешествовали только толстые игуаны. Солнце палило немилосердно; ящерицы размером с большую кошку замирали на серых камнях и какое-то время позировали, величественно подняв головы, а потом соскальзывали с раскалённых пьедесталов и уходили остывать в траву.

По плану Одинцову полагалось изображать интерес к древней культуре. Прихлёбывая из бутылки минеральную воду и вышагивая рядом с экскурсоводом, он слушал, как Эль-Рей после ухода индейцев долгое время служил пристанищем для карибских пиратов и как в начале шестнадцатого века испанские конкистадоры под предводительством Франсиско Кордовы первыми из европейцев ступили на берег Юкатана.

– Они увезли отсюда кукурузу, картофель и табак, а взамен оставили иберийских свиней, – говорила экскурсовод. – Свиньи у нас расплодились, из них стали делать вяленую колбасу и придумали добавлять в мясо много красного перца. Так появились колбаски чорúзо. Испанцы считают, что это их блюдо, но мы уверены, что в Испанию его привезли отсюда… Вы пробовали чоризо? Нет? Попробуйте обязательно!

Одинцов усмехнулся. Всего три дня назад он сидел в парке возле Смольного и хрустел мексиканскими кукурузными чипсами, ещё не предполагая лететь в Мексику. А теперь на другом конце света ему предстоит отведать острых свиных колбасок…

Мельком глянув на часы, Одинцов решил, что минут через пятнадцать-двадцать надо заканчивать экскурсию, и заметил к слову:

– Вы сказали, что первыми здесь оказались испанцы. А я слышал, что Америку открыли викинги.

Без сомнения, женщина профессионально занималась историей и археологией. Выжженный солнцем Эль-Рей не баловал её собеседниками – туристов интересовали не музеи без клочка тени, а пляжи. Случайные посетители предпочитали кормить игуан и спрашивали про всякие глупости. А тут вдруг здоровенный гринго из России, сам похожий на викинга, упомянул такую богатую тему!

– Викинги в десятом веке открыли Северную Америку, а здесь Южная, – строгим голосом сказала экскурсовод и тут же смягчилась: – Но вы правы. Скорее всего, до здешних мест добрался ярл Ульман. В Чичен-Ице есть храм с фресками. На них изображены битвы индейцев с белыми людьми. По легенде, Ульман прибыл сюда на семи кораблях, основал империю Тиауанако и стал править под именем Кецалькоатль – Пернатый змей. С ним было семьсот человек, мужчин и женщин. К югу отсюда они добывали серебро. Потомки викингов, которые стали тамплиерами, тоже знали про Америку…

Одинцов усомнился:

– Тамплиеры – про Америку?!

– Есть доказательства, – уверенно заявила женщина. – Во Франции, в городе Везлé, на фронтоне храма двенадцатого века изображён индеец в шлеме викинга. И ещё существует печать ордена с индейцем в головном уборе из перьев и надписью Secretum Templi. Это значит – Тайна Храма. То есть тайна огромного богатства ордена. Сначала тамплиеры чеканили здесь серебряные деньги и тоннами скрытно перевозили к себе в Европу. А когда орден был разгромлен, они уплыли из Европы в Америку, потому что хорошо знали дорогу. И у них был флот, который мог ходить через океан. Ни у кого не было таких больших и прочных кораблей, а у них были. Они назывались – нефы. Этот флот с остатками тамплиеров ушёл из порта Ла-Рошель во Франции. Никто не знал, куда. А на самом деле – в Америку.

– Почему же Колумб не обнаружил здесь ни викингов, ни тамплиеров? – спросил Одинцов, разглядывая экскурсовода через зеркальные очки. Женщина с готовностью ответила:

– Империю Тиауанако уничтожили кочевники намного раньше, в тысяча двести девяностом году. А тамплиеры давали обет безбрачия, поэтому у них не было детей.

– Допустим. Но слуги рыцарей, солдаты и матросы никаких обетов не давали, – упорствовал Одинцов.

– Эти мужчины брали в жёны индейских женщин. – Экскурсовод повела меднокожим плечом. – От них рождались метисы. Колумб появился через двести лет – это десять поколений. За двести лет у потомков слуг и матросов почти не осталось европейской крови… Но Колумб никого не искал. Он хорошо знал, куда шёл.

– Он думал, что знает, но ошибся, – поправил Одинцов. – Шёл в Индию, а попал в Америку.

– Нет. У него были морские карты тамплиеров. Часть рыцарей остались в Европе. Они основали в Португалии новый орден Христа. Колумб женился на Фелипе Монис де Перестрелло. Она была дочерью одного из руководителей ордена. Колумбу передали карты Америки, чтобы он мог официально открыть то, что тамплиеры знали веками. Вы же видели картинки с кораблями Колумба? На их парусах нарисован красный восьмиконечный крест тамплиеров, хотя орден уничтожили почти на двести лет раньше.

Одинцов вылил из бутылки остатки воды на бандану и с удовольствием пошевелил лопатками, когда тёплые струйки стекли за воротник рубашки.

– Жарко здесь, – сказал он. – Вы очень интересно рассказываете, но я же из России. Снег, медведи… Не привык ещё. Надо искупаться.

– Там через дорогу пляж «Дельфин». – Экскурсовод махнула рукой в сторону океана. – Вы не верите. Но монахи, которые были с Колумбом, записали, что майя поклоняются белому бородатому богу К’ук’улькаану. А у индейцев тёмная кожа и борода не растёт. Здесь, на Юкатане, майя рассказывали, что их предки получили многие знания от белых людей. Они с радостью встречали конкистадоров и осыпали их дарами, потому что приняли за посланцев К’ук’улькаана. Белый бог покинул их много лет назад, но обещал, что вернётся… Приятного купания!

Одинцов поблагодарил экскурсовода, выдал ей хорошие чаевые и отправился на пляж. Он уже вылез из воды и снова натягивал рубашку, когда позвонил Мунин с сообщением:

– Я в Майами.

– Как добрался?

– Как король. В Лондоне на «роллс-ройсе» прямо к самолёту подвезли. Летел первым классом… это не передать. Сказка! Здесь на «роллс-ройсе» встретили, едем к Вейнтраубу.

– Интересно, что старик опять затеял, – сказал Одинцов. – С чего бы вдруг такая любовь?

– Узнаю – расскажу, – пообещал историк. – А у вас как дела?

Одинцов не соврал:

– Загораю, купаюсь… Я же в отпуске. Говорил тут недавно с милой дамой и тебя вспоминал. Коллега твоя. Такие чудеса мне про историю рассказывала – заслушаешься… Ладно. Как со стариком встретишься – звони. Надо понять, чего ему конкретно надо.

С пляжа Одинцов вернулся в отель и пожаловался портье: мол, во время купания кто-то украл паспорт. Получив отсканированную копию своих документов, которую сделали вчера при регистрации, он пошёл в полицейский участок. Там задумчивый офицер сказал, что ни городская, ни туристическая полиция паспортами не занимаются, и отправил Одинцова в прокуратуру.

Отель «Карибская мечта» был выбран за близость к офисам государственных служб. Переходы из одной конторы в другую занимали считаные минуты. Энергичная сотрудница прокуратуры перезвонила для проверки в отель и в Эль-Рей; убедилась, что Одинцов говорит правду, составила протокол и выдала заверенную копию.

– На всё время, пока вы в Мексике, этот протокол заменит вам паспорт, – сказала она. – Но улететь вы по нему не сможете. Обратитесь в русское посольство в Мехико. Там заблокируют потерянный паспорт и оформят свидетельство на возвращение.

Всё шло по плану, и довольно резво. В прокуратуре Одинцов сказал, что сейчас же отправится в посольство. То же самое он повторил в отеле, когда расплачивался за номер, но полетел не в Мехико, а в Тихуану.

Протокол Одинцов убрал подальше и в аэропорту использовал паспорт. При необходимости можно будет утверждать, что в Тихуану по его документу летал кто-то другой. Но чтобы этот кто-то другой остался на видеозаписях с камер слежения, предстояло немного изменить внешность.

До того как явиться в аэропорт, Одинцов побывал в ресторанчике неподалёку. В тамошнем туалете он переоделся из рубашки цвета вырвиглаз и таких же ярких шортов в неприметные джинсы и серую футболку, с помощью переводной картинки украсил предплечье временной татуировкой дракона, очень похожей на настоящую, а на голову нацепил парик, задорого добытый Родригесом ещё в Гаване. Парик был сделан из чёрных густых натуральных волос. По его передней кромке тянулась мелкая гребёнка, которая плотно вошла в собственную причёску Одинцова: парик сидел, как влитой. Длинные пряди Одинцов собрал на затылке в хвостик и нахлобучил сверху панамку из сувенирного магазина.

Выходя из туалета, он осмотрел себя в зеркале. Сходство с фотографией в паспорте сохранилось в достаточной степени, однако и различий хватало. Непривычный образ дополняла четырёхдневная щетина – Одинцов побрился последний раз в Ладоге. Полуседая бровь была закрашена, и сумку-сосиску от видеокамер в аэропорту скрывал яркий чехол, купленный вместе с панамкой.

Самолёт из Канкуна в Тихуану летел пять часов, к ним прибавились три часа разницы во времени между восточным и западным побережьем, так что день обещал быть длинным. День – и ночь, которую Одинцов отвёл себе для перехода через границу. Конечно, Родригес прав, и суток мало на акклиматизацию. По уму нужна неделя, особенно перед такой нагрузкой, но выбирать не приходилось.

В Тихуане посреди прохода с лётного поля в аэропорт на стуле, выставив ноги вперёд, развалился полусонный дежурный. Его форменную белую рубашку украшали шевроны с надписями и зелёно-бело-красными полосками мексиканского флага. Пассажиры на ходу показывали дежурному паспорта. Его веки оставались полуприкрытыми; на зелёные обложки с золотыми буквами Mexico pasaporte он не реагировал, но при виде бордовой российской книжицы в руках Одинцова заинтересовался.

Раскрыв глаза, дежурный сделал останавливающий жест, взял паспорт и что-то спросил по-испански. Одинцов пожал плечами, улыбнулся и произнёс заготовленную фразу:

– No hablo Español.

Дежурный нехотя поднялся со стула, поманил Одинцова пальцем и отвёл в кабинет к начальнику, офицеру в такой же рубашке с шевронами. Начальник полистал паспорт и, не отрывая взгляда от страниц, заговорил по-английски.

– Зачем вы здесь?

– Я русский турист, – продолжая улыбаться, сказал Одинцов. – Очень много слышал про ваш город. Кино, песни… Первый раз прилетел в Мексику, захотелось посмотреть.

– Вы знаете, что в Тихуане каждый год убивают больше двух тысяч человек? – по-прежнему разглядывая паспорт, спросил офицер.

– Нет, – соврал Одинцов. Он читал об этом, пока летел на Кубу. – Но я уверен, что это касается только преступников. Я турист и чувствую себя в безопасности под защитой полиции.

Офицер, наконец, поднял глаза и взглянул на Одинцова.

– Мы знаем, зачем такие, как вы, появляются в Тихуане. Вас надо отправить отсюда. Подождите там.

Он положил паспорт на стол и указал Одинцову на дверь. Одинцов вышел. Главное в таких ситуациях – сохранять спокойствие. Как, впрочем, и всегда.

Через полчаса Одинцов постучал в дверь кабинета.

– Прошу прощения, – сказал он, – но я не понял, сколько надо ждать. И чего ждать.

Офицер опять не посмотрел в его сторону и ответил:

– Я сейчас занят. Тихуана – не место для туристов. Тем более для туристов из России. Вам надо улетать. Ждите.

Одинцов подождал ещё пятнадцать минут, снова постучал в дверь кабинета и спросил с порога:

– Я могу забрать свой паспорт? Хотелось бы взглянуть на город ещё при дневном свете.

– Пятьсот баксов, – коротко сказал офицер.

Одинцов сделал вид, что не понял:

– Пятьсот баксов – что?

– Пятьсот баксов, получаете обратно паспорт, и добро пожаловать в Тихуану.

Одинцов поднял смартфон, который держал в руке, навёл объектив на офицера и с прежней улыбкой сказал:

– Наш разговор записывается с первых слов. Пожалуйста, повторите своё предложение. Я хотел бы ознакомить с ним ваше начальство, журналистов, руководство аэропорта, министерство туризма и всех, кому небезразлично, что думают в мире про Мексику и мексиканцев. Итак, вы, будучи на службе, предлагаете заплатить лично вам пятьсот долларов США. За пятьсот долларов вы позволите российскому туристу, который прилетел из одного города Мексики, побывать в другом городе Мексики. Я правильно понял?

Наших так просто не возьмёшь, думал Одинцов, выходя из аэропорта с паспортом в кармане. Наши будут из принципа стоять до последнего и за взятку горло перегрызут. А здесь народ ленивый. И потом, даже если кто-то не заплатил, – заплатят другие. Поторгуются и заплатят, пусть не пятьсот баксов, но сто или хотя бы пятьдесят… Курочка по зёрнышку клюёт и сыта бывает.

В аэропорту работали кондиционеры; снаружи Одинцова обволокла вязкая жара. Впрочем, солнце уже начинало клониться к закату, и на смену дневному пеклу должна была постепенно прийти вечерняя прохлада. Прогноз обещал ночью градусов двадцать – приемлемо для того, кто собрался совершить затяжную опасную прогулку.

Чтобы попасть из Тихуаны в Сан-Диего, надо всего-то перейти границу со Штатами. Рукой подать, но, как говорил герой старого фильма, такой длинной руки у Одинцова не было. Проходить через официальный коридор, сдаваться штатовским пограничникам и просить политического убежища он не собирался. Приграничная пустыня в окрестностях Тихуаны – тоже не вариант: судя по снимкам со спутников, её среди холмов перегораживала высоченная стена, вдоль которой постоянно курсировали приметные бело-зелёные патрульные пикапы…

…зато в пятидесяти километрах к востоку на карте значился город Текате, тоже расположенный вплотную к границе. Одинцов проложил себе маршрут в двух часах ходьбы от города, через горный хребет. Высота не бог весть какая, шестьсот или семьсот метров. Горы хуже, чем холмы, но на самом высоком гребне стены не было, а тамошние пограничные патрули – опять-таки судя по снимкам из космоса – в отличие от своих соседей намного реже покидали базы. Видимо, считали, что горы отпугивают нелегалов, и надеялись на видеокамеры с инфракрасными датчиками.

Автобусный вокзал в соседнем здании с аэропортом – очень удобно. На большом рекламном щите распластался в беге мускулистый гончий пёс: компания Greyhound предлагала доставить Одинцова куда угодно. До отправления автобуса в сторону Текате оставалось около часа. Это время Одинцов потратил на то, чтобы купить в ближайшем супермаркете компактный рюкзак, воду в пластиковых бутылках, пакетики с орехами, кое-что из медикаментов и синтетическое походное одеяло.

Автобус добрался до Текате после захода солнца. Он свернул влево с федеральной трассы; прокатился вдоль широкого бульвара, облепленного светящимися вывесками, и высадил Одинцова в самом центре города. Автовокзал стоял особняком, но метрах в ста пятидесяти у большого перекрёстка сияли ночными огнями сразу несколько ресторанов и баров.

Индейская девушка на глянцевом плакате у входа в ближайшее заведение предлагала местное кукурузное пиво тесгуúно и большой выбор тáко – кукурузных лепёшек, начинённых мясом и бобами.

– Чоризо? – с вопросительной интонацией произнёс Одинцов, обращаясь к парню за барной стойкой.

Сегодня утром экскурсовод на другом конце страны, на берегу другого океана очень советовала ему попробовать эту мексиканскую колбасу. Почему нет? Перекусить на дорожку не мешает; завтра утром он уже будет в Штатах и вряд ли станет вспоминать об испанских колонизаторах пятисотлетней давности…

…а если что-то пойдёт не так, в тюрьме его точно будут кормить кукурузными лепёшками, но без мяса. Впрочем, всё должно пройти, как надо, сказал себе Одинцов. Он повторил для парня за стойкой:

– Чоризо! – и, когда тот кивнул, направился к туалету. Пришло время использовать сумку-сосиску по назначению.

Одинцов быстро превратил сумку в бронежилет, надел на футболку, клапанами- липучками подогнал по фигуре и поверх натянул цветастую рубашку, полученную от Родригеса. Выйдя из туалета, Одинцов поймал на себе изучающие взгляды посетителей. С десяток мелких темнолицых мужчин, не стесняясь, в упор смотрели на высокого плечистого гринго. Вид у него в самом деле был теперь диковатый, но вряд ли здешних парней интересовала мода, и проявлять гостеприимство они тоже не спешили.

Одинцов сел за стол – спиной к стене, чтобы на всякий случай видеть зал ресторанчика целиком. Официант поставил перед ним полулитровый стакан тесгуино, разрисованный фигурками ацтеков, и глиняную тарелку с закуской тáпас – ломтиками красной сыровяленой колбасы чоризо в сопровождении вороха треугольных кукурузных чипсов.

– Gracias, – кивнул парню Одинцов. Пиво с непривычным вкусом вполне годилось, чтобы заливать им перчёное мясо. Настоящие начос определённо выигрывали у тех, которыми он хрустел несколько дней назад возле Смольного.

Пить перед походом Одинцов не боялся. Стакан светлого пива полезен для сердечной мышцы, алкоголя там всего ничего, а жидкость сейчас была нужна – в ближайшие полсуток Одинцову предстояло хорошенько попотеть. Причём и в переносном, и в прямом смысле: футболка под бронежилетом быстро промокла насквозь, хотя путешествие ещё не началось.

Вытаскивать пачку баксов и раньше времени провоцировать суровых мужчин из Текате не стоило, поэтому десятку Одинцов приготовил заранее. Покончив с пивом и закуской, он оставил деньги на столе, забросил за спину рюкзак и вышел из ресторанчика. Смартфон лежал в кармане: профессионал помнит маршрут наизусть и не нуждается в навигаторе.

Одинцов держал путь от центра города к окраине, смахивая с лица пот, который струился из-под парика; крутил головой по сторонам и время от времени невзначай бросал взгляд на мальчишек, увязавшихся следом. Они шли метров на тридцать позади – не догоняли, но и не отставали. Если им велели проверить, не пойдёт ли он к пограничному пункту, то вскоре уже было ясно, что путь Одинцова лежит не в сторону границы, а вдоль неё.

С отступлением дневной жары Текате ожил. На террасах кафе сидели люди. Из салонов проезжавших машин через опущенные стёкла громыхала музыка. То и дело мимо тарахтели мопеды, придавленные к земле двумя-тремя пассажирами. И все, включая встречных прохожих, разглядывали Одинцова. Город был немаленький, с туристами знакомый, и всё же белый чужак ростом заметно выше большинства местных, который поздним вечером шагал куда-то в сторону от границы, не мог не привлекать внимание.

Светящиеся вывески скоро закончились, но фонари продолжали освещать Одинцову дорогу. Невысокие жилые домики по обеим её сторонам сперва лепились друг к другу. Чем дальше, тем они стояли свободнее, а потом сменились редкими тёмными строениями. Ночной ветерок играючи гонял туда-сюда по асфальту прозрачные мячики перекати-поля.

Через полчаса неторопливого размеренного хода, когда мальчишки уже давно отстали, позади остался и город. Одинцов продолжал держаться у дороги: участки на окраине, видимо, прилегавшие к ранчо, были огорожены – не хватало ещё ночью тратить время на поиски прохода в колючей проволоке. К тому же без оружия лучше столкнуться с людьми, а не со сторожевыми собаками.

Серебряная луна заливала светом округу. На бархате высокого чёрного неба стали видны россыпи звёзд, по которым Одинцову предстояло ориентироваться в горах: на мобильную связь там надежды никакой. Он снял маскарадный парик с панамкой, засунул в карман рюкзака и прошёл с километр от последних городских фонарей, когда в спину издалека ударили фары попутной машины.

– Хорошо бы всё-таки не полиция, – сказал себе Одинцов. Лишний раз в открытую нарушать закон и обижать полицейских или пограничников ему не хотелось.

Это была не полиция.

Одинцов продолжал шагать слева от дороги – по краю встречной полосы. Когда машина почти догнала его, он приготовился отпрыгнуть ещё дальше в сторону, но громадный тёмный пикап с открытым кузовом проехал мимо, круто развернулся метрах в тридцати впереди и встал наискосок посреди дороги.

Теперь фары лупили в лицо Одинцову. Он прикрыл ладонью глаза, но не остановился, а лишь замедлил шаг, как бы невзначай смещаясь вправо на асфальт. Затея была в том, чтобы по возможности уйти от слепящего прямого света и приблизиться к машине со стороны водителя.

Сквозь пальцы Одинцов видел, как четверо мужчин вышли из пикапа и направились ему навстречу. Шофёр был пятым; он тоже вышел, но остался курить возле машины. Фары светили в спины идущим мексиканцам; Одинцов встал в тень одного из них, чтобы яркий свет не так слепил, и сумел кое-что разглядеть.

У него не было ни возможности, ни желания проверять соображения Родригеса насчёт здешнего наркотрафика и переправки нелегалов через границу, но насчёт нелюбви к чужакам кубинец оказался прав. Полиция в таких случаях предпочитает не вмешиваться в разборки. А разбирались тут, похоже, очень быстро.

Парни шли шеренгой – трое впереди, один чуть сзади, – и все четверо были вооружены. Отстающий прижимал к животу помповый дробовик, правый нёс на плече полуметровый мачете, центральный и левый поигрывали пистолетами. Шофёр наверняка тоже приехал не с пустыми руками, но тупо ждал конца расправы.

«Многовато вас на одного заблудшего туриста», – подумал Одинцов. Оно и понятно: любая шпана – хоть в Мексике, хоть в России, хоть где, – наглеет, когда сбивается в стаю. Оружие добавляет стае подонков ощущения власти над миром.

Самый здоровенный мексиканец, который шёл посередине, дважды выстрелил из пистолета Одинцову под ноги. Пули чиркнули по асфальту чуть в стороне. Второй бандит тоже поднял пистолет и пальнул разок. Требование остановиться выглядело доходчиво.

– Эй-эй-эй, вы чего?! – Одинцов изобразил испуг, замер на месте и продолжал быстро говорить по-русски: – Привет, ребята! Как дела, как настроение? Нормально? У меня тоже порядок. Вы же на колёсах? Может, подбросите? А то пешком топать жуть как неохота…

Бандиты переглянулись – незнакомая речь их озадачила и сбила с боевого настроя. Видимо, шедший в середине здоровяк был старшим. Он махнул стволом пистолета в сторону Одинцова, крикнул что-то по-испански и добавил на английском:

– Сумка!

Парень с мачете припустил вперёд. Одинцов медленно снял рюкзак. Бандит рванул его из рук Одинцова, просунул широкое лезвие под крышку, разрезал стягивающие ремни, перевернул рюкзак и вытряхнул содержимое. По асфальту покатились бутылки с водой.

– Не надо было этого делать, – сказал Одинцов. Второй спутник здоровяка подошёл к нему и наотмашь ударил рукоятью пистолета по лицу…

…вернее, хотел ударить. Рауль Родригес мог не сомневаться: Одинцов хорошо помнил его школу. Он блокировал и резко выкрутил руку с пистолетом, одновременно ударив бандита коленом в печень, и в следующий миг перехватил оружие. Второй рукой он продолжал крепко держать бывшего владельца пистолета за сломанную кисть и рывком поставил его перед собой…

…как раз под выстрел из дробовика. Заряд дроби на близком расстоянии не успевает разлететься в стороны: дробины ещё держатся вместе, как тяжеленный свинцовый кулак. Этот кулак прошил мексиканца навылет и чувствительно толкнул Одинцова в живот. Если бы не бронежилет, ему бы тоже досталось…

…но сейчас он быстро и точно, как в тире, расстрелял из пистолета и главаря-здоровяка, и шофёра – тот напрасно мешкал у машины, особенно если был при оружии. Парень с дробовиком успел осознать, что убил своего же. Он завыл и передёрнул помпу для следующего выстрела…

…которого уже не сделал, потому что грохнулся на асфальт с пулей во лбу, как и остальные. Бандит с мачете прожил на полсекунды дольше. Стоило бы, конечно, заставить его собирать обратно в рюкзак разбросанные бутылки с водой и остальную поклажу, но сейчас Одинцову было не до педагогических упражнений. Вскоре за гангстерами наверняка приедут полицейские, а встречаться с ними хотелось ещё меньше, чем несколько минут назад…

…поэтому бутылки и вещи Одинцов собрал сам. Испорченную дробью и перепачканную в чужой крови рубашку Родригеса он тоже убрал в рюкзак. Ничего не должно было остаться на месте перестрелки: если даже по следу попробуют пустить собак, они не будут знать запаха Одинцова.

Трупы нападавших он погрузил в открытый кузов; вырулил так, чтобы машина встала вдоль оси дороги, включил первую передачу и отпустил сцепление. Пикап медленно покатился в сторону города, а Одинцов выпрыгнул из салона; надел рюкзак, стянутый обрезками ремней, и трусцой двинулся к горам и границе, оставляя дорогу за спиной.

«Здесь нет ни тротуаров, ни отбойников, – думал он, – и кругом заскорузлая пустынная земля». Даже когда машина съедет с асфальта, она остановится не сразу, а только уткнувшись в куст или ограду ранчо. Там её и найдут полицейские; оттуда и начнут искать того, кто расстрелял бандитов. А пока они будут возиться, надо уйти как можно дальше в горы. Дальше и выше, где не станут искать – или станут искать совсем не так энергично, как на равнине.

В кармане зажужжал смартфон. Одинцов перешёл с трусцы на шаг, сделал несколько глубоких вдохов и ответил на звонок Мунина. Историк по привычке забыл поздороваться, зато выпалил с места в карьер:

– Тут у нас вообще такое… Знаете, кто ещё прилетел? Ни за что не догадаетесь. Жюстина!

14. Про махараджу и голландца

Для Вейнтрауба всё складывалось как нельзя лучше.

Он хотел позвонить Жюстине де Габриак сразу после того, как Штерн сообщил о звонке Бориса, и утвердился в своём решении после первого телефонного разговора с Евой. Троица зашевелилась! Ева, Одинцов и Мунин снова были в деле. А для работы с этой странной компанией невозможно найти посредника лучше, чем Жюстина.

Весной она ещё в статусе президента Интерпола вызвала Вейнтрауба на тайную встречу в Париж и предложила объединить усилия для поиска Ковчега Завета. Предложила – не скрывая, что с удовольствием упрятала бы старика за решётку: много лет он был неуловимым дельцом на чёрном рынке предметов искусства. И не рядовым дельцом, а легендой!

Конечно, Вейнтрауб ни минуты не сомневался, что Жюстина ведёт двойную игру и вовсе не заинтересована в том, чтобы Ковчег действительно попал к нему в руки. Но тогда они были нужны друг другу и успешно сотрудничали.

Вейнтрауб знал, как Еве и Одинцову с Муниным удалось найти Ковчег, но терялся в догадках: как им удалось договориться с Жюстиной? Как троица сумела подобраться к президенту Интерпола? Как склонила её на свою сторону?

Жюстина – глава международной полиции с безупречным послужным списком, железная леди в генеральских погонах. Жюстина – неутомимая охотница на преступников, которую пытались убить, потому что не могли купить… Почему настолько быстро и легко она переметнулась к тем, кого должна была арестовать?

Такое чудо могло произойти только рядом с Ковчегом Завета – и произошло. Жюстина де Габриак помогла троице передать Ковчег международному сообществу и вдобавок сумела отвести от своих новых друзей подозрение в тяжких преступлениях. Это стало следующим чудом: Одинцов, Мунин и Ева проходили всего лишь свидетелями по уголовным делам о гибели многих охотников за Ковчегом. Правда, спасительница за это поплатилась: её отстранили от должности и отправили в бессрочный отпуск. Официально – только на время расследования, но можно было не сомневаться, что карьера Жюстины закончена. И прошло как раз достаточно времени, чтобы отставной президент это хорошенько прочувствовала.

В своём кабинете старик пользовался архаичным телефонным аппаратом с тяжёлой трубкой на витом проводе. Штерн через коммутатор набрал номер Жюстины в Лионе.

– Пришла моя очередь предлагать вам встречу, мадам де Габриак, – после сухих взаимных приветствий сказал Вейнтрауб. – Надеюсь, вы найдёте в своём расписании немного свободного времени и не откажетесь навестить меня в Майами.

Жюстина ответила прямо:

– Свободного времени у меня теперь хоть отбавляй, и вам это прекрасно известно. Таких, как я, у вас в Штатах называют хромой уткой. Или сбитым лётчиком, если угодно. Я без пяти минут пенсионерка и вряд ли смогу быть вам полезной. Ковчег Завета найден, вы его уже никогда не получите, а больше нас ничто не связывает.

– Позволю себе возразить. – Округлости телефонной трубки цвета слоновой кости, удобно лежавшей в руке, напомнили старику соблазнительные коленки собеседницы, которые он разглядывал несколько месяцев назад в Париже. – Во-первых, вы очень красивая женщина, и я ваш поклонник. Надеюсь, мои слова будут расценены как комплимент, а не как харассмент…

– Признать слова сексуальными домогательствами может только суд. К тому же многое зависит от того, что во-вторых, – заметила Жюстина, и Вейнтрауб неторопливо продолжил:

– Во-вторых, вы мне по-человечески интересны, потому что непохожи на своих коллег-полицейских. Подавляющее большинство или довольно быстро соглашаются брать деньги у таких, как я, или играют в честность до тех пор, пока им не предложат более высокую цену. Меньшинство глупо упираются лбом, денег не берут ни под каким видом и предпочитают жить в бедности. Некоторые даже рискуют своей жизнью, потому что мешают естественному развитию событий.

Старик сделал короткую паузу, позволяя Жюстине вспомнить, как её за несговорчивость расстреляли в машине вместе с мужем; как она в цветущем возрасте осталась бездетной вдовой и, надолго прикованная к больничной койке, всерьёз раздумывала, стоит ли жить дальше. Жюстина знала, что Вейнтрауб не имел отношения к той давней истории, но всё же место его было в другом лагере.

– Я считал, что вы как раз из таких примитивных упрямиц, – снова заговорил Вейнтрауб. – Тем приятнее мне было узнать о своей ошибке. Оказывается, у вас гибкий ум, в котором есть место не только должностным инструкциям. Недавно вы по собственной инициативе пошли на сделку со мной, а потом так же расчётливо сумели договориться с нашими общими знакомыми и оставили меня в дураках. Очевидно, у вас есть своеобразное представление об этике и о высших нравственных ценностях. Вы относите к этим ценностям интересы человечества и ставите их выше собственных, не говоря уже о моих интересах. Вы своеобразная идеалистка, ведь лично вам идеализм не приносит ничего, кроме неприятностей. Проще говоря, в моём понимании вы честны, мадам де Габриак.

Жюстина усмехнулась.

– Вы позвонили только затем, чтобы это сказать? – спросила она. – Это было во-вторых. Похоже, суд примет вашу сторону: наш разговор состоит сплошь из комплиментов, а не из домогательств… Или есть ещё в-третьих?

– Совершенно верно. Вы сказали, что нас ничто не может связывать, а я вам возразил, потому что мы оба любим искусство, мадам де Габриак. Любим страстно и беззаветно. Да, мы любим его по-разному, и тем более по-разному реализуем эту любовь. Из-за принципиальной разницы позиций мы многие годы враждовали. Вы тратили время и ресурсы на то, чтобы меня преследовать; я тратил время и ресурсы на то, чтобы уйти от преследования…

– С тех пор ничего не изменилось, – жёстко перебила Жюстина.

– И в этом вы ошибаетесь, – с ответной усмешкой проскрипел Вейнтрауб. – Потому что изменения не коснулись только меня. Я по-прежнему волен любить искусство так, как считаю нужным. А ваша любовь опиралась на возможности, которые предоставила вам государственная система. Мы же говорим не о той любви к искусству, которая гонит человека в музей, верно?.. Система позволяла вам в какой-то степени чувствовать себя владелицей тех предметов искусства, за которыми вы охотились. Владелицей картин, скульптур и всевозможных артефактов, о существовании которых даже на чёрном рынке знали немногие. Вы чувствовали власть над вещами и людьми… – Старик на мгновение запнулся, вспомнив недавний разговор с журналистом в Нью-Йорке. – Власть и охотничий азарт. Поверьте, два этих чувства роднили нас куда больше, чем вы готовы себе представить. Но теперь система вас исторгла – и отобрала все возможности. У вас осталась разве что возможность пойти в музей, как у остальных смертных. Мои ресурсы всё ещё при мне, а ваших больше нет.

Жюстина молчала. Судя по звукам, которые доносила до Вейнтрауба чуткая телефонная трубка, она прикуривала сигарету. Старик удовлетворённо заметил, что собеседница больше не пытается оборвать разговор и ждёт, что же будет дальше.

– Простите за резкость, но без такого предисловия мне было не добраться до четвёртого пункта, – сказал он. – А это и есть самое главное. Вы мне симпатичны, вы честны, вы самозабвенно любите искусство и, не будем забывать, вы исключительно профессиональны. Поэтому я хочу предложить вам работу и приглашаю к себе, чтобы обсудить подробности, которые не хотелось бы сообщать по телефону.

– Это более чем странное и неожиданное предложение, – помолчав ещё немного, призналась Жюстина. – Вам придётся хоть что-то сказать, чтобы я поняла, о какой работе речь.

Вейнтрауб охотно пояснил:

– Я учреждаю фонд и предлагаю вам его возглавить. Фонд Вейнтрауба. Вы же по первому образованию искусствовед? Учились в Сорбонне?.. Вот и прекрасно. Будете распоряжаться культурными ценностями, которые в действительности не имеют цены. Большинство из них считаются давно и безвозвратно утраченными, но это не так. Я говорю о своей личной коллекции. Вы долго на меня охотились и наслышаны про какие-то приобретения. Но у вас может быть лишь самое поверхностное представление о том, что входит в эту коллекцию.

– И что же, например? – спросила Жюстина; её голос непроизвольно дрогнул. Заметив это, старик начал с малого:

– Например… Ну, скажем, регалии британского короля Иоанна.

– Увы, – сказала Жюстина, – эти регалии утонули восемьсот лет назад.

И правда, в записках бенедиктинского монаха-хрониста Мэтью Пэриса говорилось, что король Иоанн – брат короля Ричарда Львиное Сердце – в октябре 1216 года путешествовал по Линкольнширу и потерял свой обоз.

Покинув город Линн, где его принимали с почестями и поднесли богатые дары, он попытался пересечь поток под названием «Велл» и там внезапно безвозвратно лишился всех своих повозок, сокровищ, ценного имущества и регалий. Водоворот посреди реки затянул в свои глубины всё, вместе с людьми и лошадьми, так что удалось спастись только одному человеку, который и доложил королю о постигшем их несчастье.

– Я не только расскажу вам, что случилось на самом деле, но и охотно покажу королевские регалии, которые благополучно существуют по сей день, – возразил Вейнтрауб. – Видели бы вы, какая там чаша для помазания! А какой меч… Хотя наверняка гораздо большее впечатление произведёт на вас ожерелье Патиалы.

Голос Жюстины окреп.

– Мистер Вейнтрауб, – сказала она, – у меня в самом деле много времени, а ваше время дорого, и вы его тратите зря. Или вам хочется проверить, не отупела ли я за годы сидения в кабинетах?.. Что ж, я не помню мелких деталей, – да и не должна помнить, – но ожерелье Патиалы собрали заново и представили публике ещё в самом начале двухтысячных. При чём тут вы и ваша коллекция?

Вейнтрауб закряхтел, устраиваясь в кресле поудобнее. В отличие от Жюстины, он прекрасно помнил мелкие детали. Знаменитое ожерелье в 1925 году заказал парижским ювелирам властелин восточного индийского штата Патиала. Двадцатипятилетний красавец Бхупиндер Сингх появился в столице Франции с двумя десятками наложниц и ротой слуг. По Парижу поползли фантастические слухи о сокровищах махараджи. Сингх действительно привёз несколько ларцов с драгоценностями. Часть он вскоре продал, а лучшие самоцветы велел превратить в парадное ожерелье.

Ювелиры трудились три года. В центр платиновой оправы на платиновых цепях они поместили алмаз «Де Бирс» размером с мяч для гольфа, ещё один алмаз поменьше – табачного оттенка – и два гигантских рубина из Бирмы. Всего же грудь и шею махараджи украсили бриллианты без малого в тысячу карат, почти три тысячи рубинов, изумрудов, сапфиров и непременных жемчужин.

Четверть века Бхупиндер Сингх не расставался с ожерельем Патиалы, но его наследники с начала 1950-х годов стали понемногу распродавать камни через аукционы. Первыми к анонимным покупателям ушли главные драгоценности, за ними последовали самоцветы помельче, – и ожерелье Патиалы перестало существовать.

Жюстина была права в том, что в начале нового века ювелиры опять представили миру знаменитое украшение, но…

– Это подделка, мадам де Габриак, – заявил Вейнтрауб. – Она стоит меньше тридцати миллионов долларов. Ожерелье сделано по старым чертежам и в точности копирует оригинал, только вместо бриллиантов там кубический цирконий, а вместо древних бирманских рубинов – современные синтетические. И неужели вы думаете, что можно было найти достойную замену главным камням?! Тот же «Де Бирс» – это седьмой по величине среди всех алмазов мира!

– Вы хотите сказать… – начала Жюстина, и старик продолжил:

– Да, я заново собрал не поддельное, а настоящее ожерелье Патиалы. Все камни до единого. Вы сможете хорошенько его рассмотреть и даже примерить. У директрисы фонда Вейнтрауба должны быть свои маленькие радости.

Прикуривая новую сигарету, Жюстина спросила:

– Какие ещё сокровища вам удалось прибрать к рукам? Я слышала, что вы нашли клад Флегенхаймера. Это правда?

– Истинная правда, – самодовольно проскрипел Вейнтрауб.

Артур Флегенхаймер по кличке Голландец Шульц был одним из главарей нью-йоркских гангстеров во времена «сухого закона». Помимо вспыльчивости и жестокости он славился необычайной скупостью. Голландец ел в забегаловках, носил самую дешёвую одежду, экономил на всём, а деньги тратил на картины знаменитых мастеров и старинные ювелирные украшения. В возрасте чуть за тридцать свирепый бандит владел сокровищами по меньшей мере на двадцать миллионов долларов – сегодня это почти четыреста миллионов. Он прятал свою коллекцию по соседству с Нью-Йорком, в горах Кэтскилл, – и унёс тайну клада в могилу, когда его убили подручные Лаки Лучано из «Коза ностра».

Охота за коллекцией Флегенхаймера заняла у Вейнтрауба не один десяток лет и обошлась в целое состояние. Впрочем, любые затраты сторицей окупала нынешняя стоимость клада.

– Дальше и вправду нет смысла тратить время на болтовню, мадам де Габриак, – сказал Вейнтрауб. – Зачем предвосхищать приятные сюрпризы? Я буду рад встрече с вами ничуть не меньше, чем вы обрадуетесь картинам Климта. Тем, которые сгорели во время Второй мировой. Уверяю вас, они целы и тоже хранятся у меня. Кстати, увидите пропавшую работу Леонардо… Сколько вам нужно на сборы? День, два?.. Мои люди организуют вашу поездку, о расходах не беспокойтесь.

– Мистер Вейнтрауб! – Жюстина отчётливо произнесла его имя и дальше чеканила фразу за фразой: – Вы считаете, что сделали предложение, от которого я не смогу отказаться. Соблазн действительно велик, и комплиментов сказано достаточно. Только я ни на секунду не поверю, что вами движет человеколюбие. Такие, как вы, отдают лишь в одном случае: когда намерены получить гораздо больше. Вы отдаёте фонду бесценную коллекцию, которую собирали всю жизнь, и хотите, чтобы я управляла этим фондом. Что вы потребуете взамен?

– Вашу бессмертную душу, – без улыбки сказал старик. – Вы ведь ждали этого ответа?.. Шучу. Мне надо, чтобы документы на все экспонаты были оформлены безукоризненно. Они готовы, но каждый предстоит проверить под микроскопом. Для меня важно, чтобы на мой фонд работали ваши связи, ваша красота и ваша репутация. Фонду необходимо в ближайшее время громко заявить о себе. Впереди колоссальная работа, детали которой я всё же предпочёл бы обсудить при встрече. Нет необходимости соглашаться немедленно. Я приглашаю вас к себе в гости, а решение вы сможете принять позже.

В документах Вейнтрауб не сомневался. Он использовал коллекцию как приманку, чтобы заинтриговать Жюстину. Даже такому потрясающему собранию предстояло померкнуть в её глазах при виде реликвии, о которой старик умолчал. Мадам де Габриак была из немногих, кто способны понять в полной мере, каким фантастическим чудом владеет миллиардер. В статусе президента Интерпола чёртова идеалистка увела у него из-под носа Ковчег Завета. Но теперь в статусе главы Фонда Вейнтрауба она добудет ему ключ к тайне Ковчега.

Старик рассчитывал, что Жюстина не сможет отказаться от предложения, когда увидит в Майами своих знакомых, которым открылся Ковчег. Если они в деле, то и она тоже. А с помощью этой компании Вейнтрауб достойно завершит величайшую охоту в своей жизни: получит доступ к энергии Космоса – и к мировой власти.

Жюстина раздумывала недолго. Старик разбудил в ней азарт полицейского, трепет искусствоведа и любопытство женщины. Эта триада запросто пересилила чувство опасности, вызванное звонком Вейнтрауба. Вынужденное безделье, в котором прозябала экс-президент Интерпола, и туманные перспективы совсем не радовали. Приглашение сменить обстановку и слетать на заокеанский курорт было как нельзя кстати…

…поэтому уже на следующий день Жюстина отправилась из Лиона в Париж. Утром двадцать пятого июля, ненамного позже, чем самолёт Мунина поднялся в воздух в лондонском аэропорту «Хитроу», её самолёт вылетел из парижского аэропорта «Орли».

Подобно историку, Жюстина путешествовала в Штаты со всем возможным комфортом, и десятичасовой перелёт оказался не слишком утомительным. Поездка из аэропорта Майами по автостраде и мосту на соседний с городом остров отняла считаные минуты. На острове зеленел фешенебельный городок Майами-Бич; в его южной части, за высокой оградой и частоколом пушистых сосен по периметру, в окружении идеальных лужаек возвышалась вилла Вейнтрауба – опоясанный террасами большой трёхэтажный белый дом под рыжей черепичной крышей.

– Штерн, – бархатистым голосом коротко назвал себя секретарь хозяина. Он проводил Жюстину за дом, к бассейну размером с небольшое озеро.

Площадка вдоль кромки голубой воды была выложена флорентийской мозаикой. Вейнтрауб возлежал в шезлонге под тентом. На голове старика алела бейсбольная кепка с логотипом собственной команды. Пол-лица закрывали очки с тёмно-зелёными стёклами и розовыми звёздами, рассыпанными по толстой прозрачной оправе, – мечта Элтона Джона или волшебника страны Оз. Необычный пляжный вид дополнялся цветастой гавайской рубахой; просторными шортами, из которых выглядывали бледные старческие ноги в переплетении голубых вен, и высоким бокалом чая со льдом на столике возле шезлонга…

…но Жюстину изумило не это. В бассейне под присмотром старика плескались Ева и Мунин. Завидев Жюстину, они приветствовали её с такой искренней радостью, что Вейнтрауб мог не сомневаться: его план благополучно начал действовать.

– На сегодня никаких дел, – тоном доброго дедушки объявил Вейнтрауб всей компании. – С дороги надо прийти в себя, отдохнуть, привыкнуть к смене часового пояса… Как вы это называете, джет-лаг?.. К ужину вас пригласят. Ева здесь не в первый раз и знает, где бар. Загорайте, купайтесь, общайтесь… Дом в вашем распоряжении. А завтра приступим к работе.

15. Про колючки там и тут

Вдох – и вы-ыдох. Вдох – и вы-ыдох…

Одинцов бежал неторопливой лёгкой трусцой. Когда делаешь мелкие шаги, ударная нагрузка на колени меньше. Для того, кто хочет не только пробежаться, но и добежать, это важно. И ещё надо, чтобы тело было расслаблено: пока ноги трудятся – шея, спина и руки должны по возможности отдыхать.

Вдох – и вы-ыдох. Вдох – и вы-ыдох…

Одинцов тянул носом горьковато пахнущий ночной воздух и выдыхал ртом, стараясь, чтобы выдох длился подольше. Следить за сердцем помогал фитнес-браслет: долгий бег хорош только на низком пульсе. Верно говорил Родригес, на акклиматизацию нужна хотя бы неделя. Времени у Одинцова не хватило, а надорваться без подготовки – проще простого.

Кроссовки, предназначенные для пересечённой местности, глухо постукивали рифлёными подошвами о каменистую землю. В дальней дороге обувь – первое дело. Эти кроссовки Одинцову как-то присоветовал один из ронинов Сергеича, фанатик марафонского бега и триатлона. С виду ничего особенного, на улице никто и внимания не обратит. Только профессионал мог оценить, что тапки облегают ногу, как вторая кожа, и почти ничего не весят, а подошва достаточно жёсткая, чтобы не чувствовать, будто бежишь босиком, но при этом достаточно хорошо гнётся.

Одинцов лавировал среди кустов и каменных россыпей, держа выбранное направление. Дорога, на которой его атаковали гангстеры, оставалась всё дальше за спиной, – и всё сильнее чувствовался уклон: равнина перешла в холмы.

Как ни хитрил Одинцов, обмануть природу ему не удалось. Километров через пять стало покалывать в боку. Против такой напасти есть верное средство – несколько длинных-длинных выдохов. Надо поднатуживаться и выгонять из лёгких весь углекислый газ. Тогда боль уходит, и ещё какое-то время можно бежать в прежнем темпе. Одинцов так и делал, но ещё километра через два-три перешёл на шаг. Эксперименты со здоровьем сейчас были совсем ни к чему.

Задуманный маршрут лежал не напрямую к границе, а под углом. Одинцов собирался пересечь холмы; добраться до гор, где не было пограничной стены, и перевалить несколько хребтов…

…а уже в Соединённых Штатах, держась вдоль горных дорог и обходя стороной крохотные посёлки, он рассчитывал самое позднее к следующему полудню оказаться в Сан-Диего. Весь путь – немногим больше шестидесяти километров. Задача вполне посильная, Одинцову доводилось ходить намного дальше – в полной выкладке, с оружием и двойным боекомплектом. Он был в неплохой форме и не боялся, что о себе напомнит возраст, хотя Родригес делился сомнениями на этот счёт. Одинцова больше беспокоили пограничники. На случай встречи с ними он вынужден был не снимать бронежилет, а бегать или даже ходить в такой одёжке, да ещё с рюкзаком, – не самое большое удовольствие. Проблемы могли создать наркокурьеры и проводники нелегалов; им ничто не мешало идти через границу теми же горами. Из-за опасности новой схватки ноша Одинцова потяжелела: у главаря предыдущих бандитов он позаимствовал пистолет в наплечной кобуре и обоймы с патронами.

За два часа Одинцов перебрался через несколько холмов и устроил привал, но не лёг, а сделал десяток упражнений гимнастики Маряшина. В прошлом это спецназовское средство не раз выручало его во время изнурительных переходов. Вроде бы едва живой, но после разминки с простыми движениями – снова почти как огурчик и готов двигаться дальше…

…а дальше, за следующим холмом, уже начинались горы. Одинцов держал курс по звёздам. Когда ноги работают и тело расслаблено, надо чем-то занять мозг. Приятель-марафонец на бегу слушал аудиокниги. Каждый день он часами наматывал километры вдоль Финского залива в наушниках – и пробегал намного больше, чем собирался, если книга оказывалась особенно интересной. Одинцов не любил наушники; опасный переход через границу мало напоминал занятия физкультурой, а на пути время от времени возникали колючие заросли, которые приходилось огибать…

…и эти заросли наводили на досужие размышления. Членистые зелёные стволы в виде больших плоских лепёшек, растущих одна из другой, поднимались выше человеческого роста; каждую лепёшку усеивали длинные острые колючки, похожие на гвозди. Одинцову не довелось воевать в Америке – только в Африке и в Азии, но с опунцией он был хорошо знаком. Колючки на лепёшках безвредны, если не лезть в заросли сдуру. Подлость этого кактуса таилась в плодах, покрытых мелкими тонкими шипами. С виду шипы не представляли серьёзной угрозы, а ночью и вовсе были почти незаметны, но при малейшем касании легко входили в кожу и застревали, как гарпун. Сам плод размером с небольшую грушу или шишку легко отделялся от материнского кактуса, чтобы намертво вцепиться в человека. Шипы приходилось выдирать с мучительной болью, а оставленные колючками раны воспалялись и здорово портили жизнь.

Впрочем, кактус мог быть и полезным. На занятиях в КУОС про него рассказывал инструктор по технике выживания. Боевая группа, выходя на операцию, тащит с собой оружие, воду и самый минимум еды. Шишки опунций угрожают бойцу шипами, зато в очищенном виде их можно печь, варить или жарить, да и сырыми они неплохо идут, особенно на голодный желудок. Так что сейчас Одинцов запасся в дорогу только водой и орехами – именно потому, что в случае надобности мог перекусить кактусовыми шишками.

В самолёте по пути на Кубу он между делом прочёл, что герб Мексики – как раз опунция, на которой сидит орёл, пожирающий змею. Экскурсовод в городе Эль-Рей рассказала, почему так. Оказалось, кочующие ацтеки увидали на кактусе орла с добычей в клюве и посчитали эту картину пророческой. На месте удивительного зрелища они заложили столицу своего государства – Теночтитлан, ставший за полтораста лет самым большим городом мира и позже превратившийся в нынешний Мехико.

Как можно использовать опунцию, древние индейцы знали не хуже инструктора КУОС. Они ели кактусы, пили их сок, а на самих растениях селили кошенúль – мелких насекомых, из которых готовили краску для ковров и одежды. Южные европейцы привезли в Южную Америку свиней для колбасы чоризо и много чего ещё, а вместе с табаком и картофелем увезли колючие плоды опунций. Дома они стали высаживать кактусы как живую изгородь, и уже из Европы американская опунция доехала с колонизаторами в Азию и Африку. Словом, после экскурсии по заброшенному городу Одинцов понял, что за гноящиеся раны своих солдат он должен сказать спасибо испанским конкистадорам и прочим туристам прошлого.

Сам сделавшись туристом, Одинцов немало путешествовал с Вараксой по тёплым странам и видел, как замечательно прижилась опунция на тех же Канарах и на Кипре. В Андалусии друзей угощали салатом, джемом, освежающим шейком и даже мороженым из кактусовых шишек. А в Израиле, как оказалось, опунцию прозвали сáброй и возвели в ранг национального растения. Из кошенили, которая охотно жила на кактусе, европейцы стали готовить красители для губной помады и горького ликёра кампáри. Плодами опунций научились лечить цингу и диабет, потерю аппетита и воспаление печени, язву и ожирение…

Интересно, думал Одинцов на ходу, что вся эта информация, собранная со времён учёбы в КУОС, лежала где-то на задворках памяти, пока не случилась внезапная поездка в Мексику, на родину опунций; пока он не побывал на развалинах Эль-Рей и не послушал экскурсовода… Правда, по-прежнему оставалось непонятным, с какой стати в чётках Вараксы взялись бусины мексиканского безумного агата.

От нечего делать Одинцов перебирал в голове ворох старых и новых сведений, увязывал их между собой, трусцой огибал кактусы, встающие на пути, и мало-помалу поднимался в горы. У их подножий дорогу преграждали нагромождения гигантских валунов, а некоторые склоны оказывались такими отвесными, что надо было спускаться обратно и выбирать новый путь.

Ни спутникового телефона, ни приборов, которые помогли бы сориентироваться и определить, где у границы установлены инфракрасные датчики и видеокамеры, у Одинцова не было. Он не обзавёлся даже простым биноклем, рассудив, что у полицейских в здешнем краю любая подобная вещь вызовет законные подозрения. Впрочем, Одинцов помнил, как расположена стена между Мексикой и Соединёнными Штатами, – и забирал всё дальше в сторону самого высокого хребта, на склоне которого она обрывалась.

Внешняя сторона туристского одеяла, купленного в Тихуане, выглядела пёстрым пледом; внутренняя была покрыта тонкой алюминиевой плёнкой. Отражатель, полезный и в жару, и в холод, пригодился Одинцову тёплой мексиканской ночью – толку, может, и немного, но всё же лучше, чем ничего. Одинцов набросил одеяло на себя: так появлялась надежда, что инфракрасным датчикам он покажется объектом с температурой не выше, чем у окружающих камней, а для камеры издалека его бесформенная фигура сойдёт за ягуара, оленя или волка. Карабкаясь по скалам к разрыву в стене и выходя из тени на освещённые луной пространства, он пригибался, чтобы силуэт в одеяле больше напоминал животное, а не человека.

Сутки, ставшие заметно длиннее из-за перелёта с восточного побережья на западное, закончились, когда Одинцов пересёк границу. Часа через четыре ходу он перевалил самый высокий горный хребет, и тут смартфон в кармане пиликнул, а наручные часы показали, что настало двадцать шестое июля.

– Хорошо идёшь, очень хорошо! Только медленно, – напомнил себе Одинцов шутку из старого фильма. Полдела было сделано, а лучше сказать – от силы треть…

…потому дальше путь лежал уже по территории Соединённых Штатов. А там у границы змеились и петляли дороги, обочины которых наверняка усеяны датчиками погуще, чем в Мексике. И видеокамер там явно больше. И пограничники на патрульных пикапах ездят взад-вперёд. И дороги для них проложены то в распадке, где пешему нарушителю пробираться удобно, то вдоль гребня горы – так, чтобы от рейнджера не мог укрыться никто в округе. И часов через шесть уже взойдёт солнце. По равнине Одинцов к рассвету дошагал бы до Сан-Диего, но скорость в горах другая, особенно если учесть, что приходится то и дело прикидываться зверушкой…

Машину он увидел через час, взобравшись на очередной холм. Белый «форд»-пикап с зелёной полосой вдоль борта и надписью Border Patrol стоял на дороге, проходившей под склоном. Ближний свет фар заливал человека в тёмно-зелёной униформе, который ничком лежал в дорожной пыли.

Одинцов замер, прижался к земле и оглядел окрестности. Горы под луной выглядели безжизненными. Ни единого движения. Вряд ли пограничнику стало плохо во время ночного патрулирования – значит, в него стреляли. Одинцов подождал на случай, если за местом преступления, как и он, скрытно наблюдает ещё кто-нибудь. Хотя кому и зачем это могло быть нужно? Если бы у офицера был напарник, он вёз бы сейчас товарища к врачу, а не сидел в засаде. Стрелок сделал своё дело и наверняка поспешил скрыться. А использовать патрульную машину и тело офицера как приманку в этой пустынной и труднодоступной местности – никакого смысла.

Время было дорого, и Одинцов уже собрался скользнуть назад, под прикрытие гребня холма, чтобы отойти в сторону от греха подальше и продолжить путь. Но тут он заметил, как лежащий человек шевельнулся – и пополз к машине.

– Твою мать, – вполголоса выругался Одинцов. Он мог уйти, будь это любая другая машина и любой другой человек. Потому что ночью здесь могли оказаться только перевозчики наркотиков. Случись с ними что – туда и дорога. Если бы Одинцов столкнулся с американскими коллегами вчерашних мексиканских бандитов, он бы собственными руками уравнял количество преступников по обе стороны границы. Но сейчас в сотне метров от него умирал офицер…

Выругавшись ещё раз, Одинцов двинулся вперёд и начал спускаться по каменистому склону. Коварная осыпь требовала внимания; он больше смотрел под ноги, чем на дорогу, но успевал следить, как пограничник прополз несколько метров до пикапа и, цепляясь за открытую дверцу, попробовал забраться в салон. С нескольких попыток офицер подтянулся на руках и втащил тело внутрь машины, хотя ноги оставались снаружи.

К этому времени Одинцов закончил спуск по склону и перебрался через крупные валуны у подножия. Он был метрах в тридцати от пикапа, когда офицер сполз обратно на землю, развернулся – и в то же мгновение грохнул выстрел: пограничник держал в руках помповое ружьё.

Одинцову обожгло скулу; боль пронзила левое предплечье, но бóльшая часть дроби, по счастью, попала в бронежилет. Одинцов сиганул в сторону и, падая в пыль, выдернул из кобуры пистолет. Впрочем, стрелять в ответ не пришлось: офицер сидел, привалившись к машине спиной и запрокинув голову набок. Дробовик валялся рядом.

Одинцов подошёл, держа пограничника на прицеле. Молодой парень не подавал признаков жизни. Судя по чёрным пятнам крови на пыльной униформе, его ранили в живот. Одинцов пощупал пульс на шее – сердце билось – и пробурчал:

– Ну, что будем делать, родное сердце?

Он прекрасно знал, что делать, и для начала снял истерзанный дробью бронежилет, оставшись в мокрой насквозь футболке. Из аптечки, предусмотрительно собранной в Тихуане, Одинцов добыл полулитровую пластиковую бутылку антисептика и хорошенько промыл себе раненую руку, а потом так же щедро обработал перекисью водорода. Несколько дробин застряли в мышцах, но с этим в темноте и спешке было ничего не поделать, а крупные сосуды, по счастью, остались целы. Царапина на скуле – ерунда, ушибы на животе и рёбрах тоже. Одинцов туго перебинтовал рану. Оставшиеся бинты он потратил на офицера; втащил его на пассажирское сиденье, сам сел за руль и повёл машину по петляющей дороге прочь от границы.

Ехать было куда веселее, чем идти, да и прятаться на патрульном «форде» ни к чему. Одинцов не стал тратить время и разбираться с навигатором: в таких местах дорога сама ведёт, куда надо. Он помнил, что километрах в пятнадцати к северу на спутниковой карте обозначено жильё. Одинцов решил отвезти раненого в ближайший посёлок, там выгрузить и пошуметь среди ночи, чтобы парня заметили и сообразили доставить к врачам. Сам же он собирался проехать ещё дальше на север, навёрстывая потерянное время и сбивая с толку преследователей, потом бросить машину и по холмам двинуться пешком на запад, в Сан-Диего.

План рухнул, когда из-за холма навстречу вынырнула машина. Одинцов взялся за пистолет, но тут же убрал его в рюкзак вместо с кобурой. Он решил, что это ещё один патруль: с чего бы гангстерам ездить ночью с дальним светом?

Догадка оказалась верной, это был такой же патрульный «форд», как и у Одинцова. Его водитель сперва, как полагается, сменил дальний свет на ближний, но, подъехав ближе, снова включил дальний – и вдобавок целую люстру на крыше. Что-то им не понравилось: видимо, Одинцов заехал не туда или как-то не так повёл себя при встрече с коллегами. От яркого света он ослеп и остановил машину…

…а пограничники повели себя грамотно. Водитель с револьвером встал за распахнутой дверцей своего «форда» и взял Одинцова на прицел, а напарник пошёл вперёд. Над левым нагрудным карманом у пограничника сверкал золотом номерной жетон, справа на широкой планке читалась фамилия – Хантер. Оружие Хантера тоже смотрело в сторону Одинцова.

Одинцов сидел, не двигаясь и держа руки на руле, как положено в Штатах. Стекло водительской дверцы было опущено.

– Выйти из машины! – приблизившись, велел Хантер.

– Здесь раненый офицер, – сказал Одинцов. – Его надо в госпиталь…

– Выйти из машины! – гаркнул пограничник. – Медленно! Держать руки так, чтобы я видел!

– Офицер Хантер, ваш друг может умереть. Я тоже ранен.

Одинцов тяжело шагнул из машины на землю, сгорбившись и держа забинтованную руку неуклюже, чтобы не возникло сомнений в серьёзности раны. Рука действительно болела.

Хантер окинул его взглядом. Кроме довольно чистого бинта, каждый квадратный дюйм Одинцова был покрыт пылью после многочасового перехода в горах и кувыркания по земле. Грязная корка засохла там, где пыль смешивалась с пóтом и водой, которой Одинцов поливал голову. На скуле грязь облепила кровавую ссадину, а на щетине висела комками, превращая лицо в уродливую маску.

Пограничник толкнул Одинцова.

– Руки на капот, быстро! – опять прикрикнул он и вгляделся в распахнутую дверь салона. Там на пассажирском сиденье, завалившись вбок, скрючился раненый.

Одинцов послушно положил руки на капот и расставил ноги, а Хантер позвал второго:

– Рэй, у нас проблема!

Второй пограничник, названный Рэем, подбежал к машине, а первый уже вытащил наручники, чтобы сковать Одинцова, но на мгновение замешкался. Этого мгновения Одинцову хватило, чтобы локтем здоровой руки ударить Хантера под дых, лягнуть в голень и нанести ещё пару коротких ударов – болезненных и шокирующих, но без повреждений. В следующую секунду он уже поддерживал обмякшего беднягу, стоя у него за спиной, и упирался стволом отнятого револьвера офицеру в висок.

– У вас проблема, Рэй! – подтвердил Одинцов и велел: – Бросай пушку, или я вышибу ему мозги!

Рэй поколебался и нехотя бросил револьвер в сторону.

– Проблема в том, что ваш друг умирает, – продолжал Одинцов. – Его надо быстро везти в госпиталь. Наручники!

Рэй затянул браслеты на своих запястьях, по команде Одинцова выбросил ключ и забрался в отсек для задержанных, отделённый от салона решёткой. Хантер ещё не совсем очухался. Одинцов сам сковал ему руки и заставил занять пассажирское сиденье, чтобы поддерживать раненого, который теперь сидел между ними.

– Едем в Сан-Диего, – объявил Одинцов. – Через горы, мимо посёлков. Показывайте дорогу.

Он тронул машину с места, бампером отодвинул с пути встречный «форд» и прибавил газу. Рэй послушно выступал в роли навигатора. Спустя некоторое время, поняв, что грязный бродяга ему не угрожает, он спросил:

– Кто ты? – и после долгой паузы услышал в ответ:

– Человек.

Одинцов старался говорить невнятно, чтобы пограничники не запомнили толком голос и манеру речи; чумазое лицо в случае чего они тем более не опознают.

– А что ты здесь делаешь? – не отставал Рэй.

– Заблудился.

В былые времена спецназовцы называли это строчкой старой песни: он шёл под Одессу, а вышел к Херсону. Конечно, встреча с пограничниками была возможна, только случилась не так, как предполагал Одинцов, заставила изменить маршрут и нарушила его планы. Хотя – почему нарушила? Он двигался в нужную сторону, к тому же благодаря машине опережал график…

– Классно водишь, – заметил разговорчивый пограничник.

Одинцов и вправду показывал класс: немногие способны так лихо петлять по неизвестной дороге ночью в горах, да ещё с простреленной рукой. Камни веером разлетались из-под колёс машины и сыпались в чёрную пропасть, которая была всюду, кроме освещённого фарами пятна впереди. Хантер вжимался в кресло на особенно рискованных поворотах, а Рэя, который не сообразил пристегнуться, бросало в зарешёченном отсеке из стороны в сторону.

Большей частью дорога змеилась по гребням гор и огибала вдоль кромки заказник Отей Оупен Спейс. За ним Одинцов свернул на неприметную грунтовку, мимо которой наверняка проскочил бы без подсказки, и выкатился на Оупен-Лейкс роуд. Весь путь занял минут сорок.

В нескольких милях по трассе налево, к западу, лежал Сан-Диего; здесь уже можно было наткнуться на полицию. Одинцов повернул в сторону города, остановил пикап у обочины и велел Хантеру:

– Садись за руль.

Он взял у пограничника ключ, отпер наручники, пересел на пассажирское сиденье и подпёр плечом раненого. Отнятый револьвер в руке Одинцова напоминал Хантеру, что глупостей делать не надо.

Когда «форд» миновал озеро Лоуэр Отей, по сторонам потянулась уснувшая городская окраина. За придорожной парковкой с несколькими машинами Одинцов скомандовал Хантеру остановиться. Он рванул из автомобильной рации провод с микрофоном, вытряхнул патроны из револьвера, протёр его своей банданой и бросил оружие за спинку сиденья. Протерев руль и рычаги, Одинцов с рюкзаком под мышкой вышел из машины.

– Рэя освободишь позже, – сказал он Хантеру и отправил ключ от наручников вслед за револьвером. – Вот что, парни… Я не знаю, что произошло с вашим другом. Наткнулся на него случайно. Точно так же вы могли сами найти его и отвезти к врачам. А меня просто не было. О’кей? Это лучше для всех… Гони в госпиталь. И пусть ваш друг останется жив. Гони!

Одинцов захлопнул дверцу. Хантер тут же рванул с места и через несколько секунд привычно включил проблесковые маячки на крыше машины, хотя дорога была пуста. Мигающий огнями «форд» умчался к центру города, а Одинцов повернул в обратную сторону. Он не слишком надеялся на то, что пограничники скроют его участие в спасении раненого. Но сейчас они заняты, – значит, есть время до тех пор, когда полиция пойдёт по его следу. А офицер, даст бог, и вправду выживет…

Дойдя до припаркованных машин, Одинцов без труда угнал какую-то женскую малолитражку и проехал вдоль окраины Сан-Диего ещё километров пять к северу. Машину он бросил неподалёку от водохранилища Свитуотер, пешком вышел на пустынный берег, снял всю одежду и хорошенько выкупался, смыв с себя дорожную грязь. Рука болела, но терпимо.

После купания Одинцов наощупь сбрил щетину и переоделся в чистое. Пригодились шорты, купленные Родригесом, и кубинская белая рубаха: её свободные рукава скрыли серый влажный бинт с пятнами крови. Сделать перевязку было нечем – запас бинтов ушёл на раненого офицера. Соваться в ночную аптеку Одинцов не рискнул. Пограничники видели его со стрижкой, поэтому пришлось надеть парик: длинные волосы по плечам и выбритое лицо основательно изменили внешность.

Рюкзак с грязной одеждой Одинцов выбросил в ближайший мусорный контейнер из тех, что ранним утром увозят на свалку. В мусор отправились и керамические вкладыши – бронежилет навсегда превратился в обычную сумку-сосиску. Правда, выстрелы из дробовика местами изодрали кевлар в клочья, поэтому снова пригодился чехол, который маскировал сумку в аэропорту Канкуна. Лёгкий багаж выглядел пристойно, а сам Одинцов ничем не отличался от обычного туриста.

Из всего, что было при нём на выезде из Тихуаны, теперь оставалось только самое необходимое: смартфон с пауэр-банком, свежая футболка, несессер, деньги, документы, отнятый в Мексике пистолет – и туристское одеяло. Одинцов расстелил его под прибрежным кустом, улёгся, сунул сумку под голову и вполглаза подремал до рассвета.

Будильник смартфона блямкнул, когда в Сан-Диего было шесть утра. В это время на Восточном побережье уже девять, и Ева наверняка проснулась.

Можно звонить.

16. Про трёх уникумов

За минувшие несколько дней Ева извелась в ожидании Одинцова, но и времени даром не теряла.

Перед вылетом из Нью-Йорка она успела заехать на Седьмую авеню и в тамошних бутиках нанесла заметный урон своему банковскому счёту, зато теперь не чувствовала себя замухрышкой. С нею в Майами доставили чемодан с гардеробом, достойным ослепительной путешественницы.

Первые шаги на подиуме Ева сделала больше двадцати лет назад, и последние тоже остались далеко в прошлом, но за время научной работы бывшая модель не растеряла умения впечатлять мужчин. Вейнтрауб ждал её к ужину, и Ева вышла из гостевых апартаментов настоящей королевой.

Облегающее платье оставляло плечи открытыми, а разрез позволял любоваться умопомрачительными ногами. Стройности и длины им добавляли едва заметные туфли на тончайшем каблуке. Вечерний макияж и роскошные вьющиеся волосы, собранные в замысловатую причёску, довершали неотразимый образ.

Окинув Еву взглядом, Вейнтрауб шелестом сухих ладошек изобразил аплодисменты и заметил:

– Тебя стоило пригласить хотя бы ради этого зрелища.

– Большое спасибо, – благосклонно кивнула Ева. – После того как меня объявили мёртвой, особенно хотелось напомнить себе и окружающим, что я ещё жива.

Шпилька была предназначена Борису, которому Вейнтрауб разрешил остаться на ужин и переночевать в своём особняке. Бывший муж наговорил Еве комплиментов, но при первой же попытке расспросить её о вчерашних событиях Вейнтрауб заявил:

– Вам нет нужды знать больше, чем вы знаете. Я обещал обеспечить вашу безопасность, а чрезмерное любопытство ещё никому не удлинило жизнь.

Борису и вправду не нужно было знать ни о том, кто такой Салтаханов, ни о связи флешки с Ковчегом Завета, ни о том, какое отношение к этому имеет Ева. Разговор за ужином шёл о какой-то безделице, зато сбылась мечта Бориса о большом стейке: визуализация сработала. Вейнтрауб рекомендовал к мясу коллекционное вино из своего подвала; объяснил, почему знатоки не пьют бордо 1964 и 1986 годов, а после ужина изъявил желание пообщаться с Евой наедине.

Ей пришлось повторить историю появления Салтаханова с флешкой и своего побега из России. Вейнтрауб не интересовался Одинцовым и Муниным – лишь пару раз между делом спросил, не знает ли Ева о планах своих компаньонов. «Одинцову известно про убийство? Вот и прекрасно, – сказал старик. – А Мунину? Пока нет? Но Салтаханов сперва хотел обратиться именно к нему… Что ж, видимо, придётся немного подождать».

Ева старалась говорить как можно меньше, чтобы не сболтнуть лишнего. Вскоре она сослалась на усталость и ушла спать.

На следующий день Борис был отправлен домой в Пало-Альто в сопровождении охранников, которых приставил к нему Вейнтрауб. Ева с утра получила доступ к файлам, из-за которых всё закрутилось. Она с интересом разбирала выцветшие буквы на отсканированных старых машинописных листах.

Выписка из приказа

Председателя Объединенного государственного

Политического управления при С.Н.К. С.С.С.Р.

№ 28 / «С»

Москва, 2 февраля 1933 г.

1. Утвердить штатное расписание рабочей группы, откомандированных в центральный аппарат О.Г.П.У. из Главнауки Наркомпросвещения в кол-ве 6 чел.

В дальнейшем группу именовать «АНДРОГЕН».

2. Руководителем группы назначить ЗУБАКИНА Бориса Михайловича. Предоставить ему право самостоятельно подбирать и представлять к назначению в штат в рамках установленных лимитов любых специалистов, необходимых для работы.

Собственный персонал группы тов. ЗУБАКИН может назначать самостоятельно внутренними приказами.

3. В распоряжение группы выделить один автомобиль из гаража О.Г.П.У. и спец/дачу в Красково (Дача № 18).

4. Закрепить к группе уполномоченного тов. ВЛАСОВА Евгения Сергеевича.

5. Прикомандированных ученых содержать под Присягой в штатах специального аппарата О.Г.П.У. с ежемесячным содержанием.

6. Финотделу центрального аппарата произвести все необходимые расчёты для закупки инвентаря, спец. оборудования, литературы, в т. ч. по командировкам по прямому представлению тов. ЗУБАКИНА.

Председатель О.Г.П.У. при С.Н.К. тов. МЕНЖИНСКИЙ.

Остальные тексты были выдержаны в том же духе и так или иначе касались проекта «Андроген». Ева понимала едва ли треть прочитанного: она не знала историю России, не знала советских сокращений и аббревиатур, и тем более не могла разобраться в перечнях оборудования или химикалий. Но до неё вполне доходил общий смысл, а гриф «Совершенно секретно» и росчерки самого Сталина свидетельствовали о крайней важности документов.

Еве сейчас очень пригодилась бы помощь Мунина, только без разрешения Одинцова звонить ему было нельзя. Ева смогла дозвониться Одинцову ранним утром, но её наверняка слушали люди Вейнтрауба, поэтому она ограничилась лаконичным сообщением о перелёте из Нью-Йорка во Флориду. Ева не догадывалась, что Одинцов уже поблизости – на Кубе. В ожидании удобного момента для следующего звонка она тянула время и сама пыталась кое-что понять.

За поздним ланчем Ева спросила Вейнтрауба:

– Почему вы так уверены, что эти документы имеют отношение к Ковчегу Завета? Мало ли чем в тридцатые годы занимались русские… Салтаханов просил дать информацию про Зубакина; ему подобрали всё, что было, и сведения о проекте «Андроген» вполне могли оказаться на флешке случайно.

Старик приоткрыл в улыбке идеальные фарфоровые зубы.

– Дорогая Ева, – сказал он, – когда речь идёт о Ковчеге Завета, случайность исключена. Ты же не станешь отрицать, что интерес Салтаханова к Зубакину связан с Ковчегом? И флешка попала к нему из-за того, что сам он был связан с Ковчегом. И к Мунину он хотел обратиться, и к тебе пришёл, поскольку вы оба связаны с Ковчегом… Не слишком ли много случайностей? А ведь это лишь то, что видно с первого взгляда. И я пока вижу больше, чем ты. Из проекта «Андроген» вскоре выросло, по сути, то же самое, что у нас в Германии называлось «Аненербе». Только русские принялись за дело на два года раньше, и занимался этим именно Зубакин…

Ева помнила, что во время поисков Ковчега не раз возникал разговор про Немецкое общество по изучению древних сил и мистики – «Аненербе». И Вейнтрауб напомнил, что лаборатория его отца тоже работала под крылом этого секретного института.

– Про «Аненербе» я знал немногое, поскольку был очень молод и всего лишь ассистировал в некоторых опытах, – говорил старик. – Название общества может ввести в заблуждение. Древние силы, мистика… Конечно, там хватало и сумасшедших, и религиозных фанатиков, и мошенников, которые занимались откровенной чертовщиной. Но мой отец искал строгие научные решения для самых фантастических задач. Искал – и находил, прошу заметить! В том, что ему удалось сделать, не было никакого колдовства. Пока наш дом под Берлином не разбомбили, он больше года получал электричество от генератора с КПД выше ста процентов. Ты скажешь, что это невозможно, потому что противоречит законам физики. Но никакого нарушения не было: генератор использовал энергию, которую черпал где-то в глубинах Вселенной, – и отдавал нам больше, чем ему требовалось для работы, вот и весь фокус. По такому же принципу действует Ковчег.

– Вы ведь наверняка прочли документы перед тем, как показать их мне, – сказала Ева. – Я пока не добралась до конца. Очевидно, там сказано, каких успехов сумел добиться Зубакин. Только это не важно, потому что Ковчег Завета нашли мы, а не он. Дело закрыто.

Вейнтрауб погрозил Еве тонким восковым пальцем.

– Дело не закрыто! Я почти разучился читать по-русски и только заглянул в бумаги, но даже мне понятно, что речь там не о поисках Ковчега. Проект «Андроген» – это исследовательская работа, для которой понадобился Зубакин со своей группой. Его специалисты знали Священное Писание, Каббалу, эзотерику – и при этом обладали трезвым умом и широким научным кругозором.

– Если речь не о Ковчеге, значит, я права, и документы попали к Салтаханову случайно, – резюмировала Ева, но старик твердил своё:

– Группа Зубакина не искала Ковчег. У неё была совсем другая задача, но родственная… Хорошо. Ты ведь сейчас участвуешь в работе с Ковчегом? Не говори, что это не так, у меня хорошие информаторы. Сейчас Ковчег в руках лучших учёных мира. Скажи, они уже получили доступ к энергии Космоса?

– Нет. Вы же знаете, что сперва надо расшифровать надписи на скрижалях и прочитать универсальные формулы мироустройства.

– Но вам удалось хоть немного продвинуться?

– Разве что немного. Это не такое быстрое дело. Есть одна проблема…

Проблема действительно была. Расшифровка состояла из множества крохотных шагов, но после каждого шага можно было двигаться в нескольких направлениях. Путь исследователей сразу разветвлялся. На следующем шаге каждая ветвь снова давала несколько побегов; каждое ответвление вело к новым вариантам, и так далее. Число этих вариантов нарастало лавиной, и вскоре даже суперкомпьютеры перестали справляться с расчётами, хотя работа была ещё далека от завершения.

Ева благодаря сотрудничеству с биологами знала, что такая же проблема породила теорию направленной эволюции, которая исправляет ошибки теории Дарвина.

В основе земной жизни лежат нуклеотиды. Сложные органические соединения последовательно стыкуются друг с другом и формируют информационную молекулу ДНК. В процессе эволюции они могут изменять свою последовательность…

…и проблема в том, что чем длиннее молекула ДНК, тем больше существует возможных вариантов последовательности нуклеотидов. Теория Дарвина предполагает, что все варианты равновероятны, а природа занята их перебором. Если первая комбинация оказалась неудачной – начинается проверка второй; не подошла вторая – настаёт очередь третьей, пятой, десятой, сотой… Но математика неумолима: когда число нуклеотидов переваливает за сотню с хвостиком, на простой перебор их комбинаций требуется больше времени, чем существует Вселенная.

В молекуле ДНК не сто, а больше трёх миллиардов пар нуклеотидов. На перебор их комбинаций жизни Вселенной тем более не хватит. То есть, вопреки теории Дарвина, эволюция происходит не стихийно во все стороны, а направленно. В основе мироздания лежит алгоритм, который помогает сразу выстраивать нуклеотиды наилучшими способами. Этот алгоритм на каждом шаге подсказывает природе, в какую сторону ей развиваться.

– Такой же алгоритм предстоит найти для Ковчега, – сказала Ева, и неожиданно старик согласился:

– Правильно! Именно поэтому Зубакин со своей группой пытался изготовить устройство, задающее алгоритм. Нечто такое, что позволяло бы на каждом шаге взаимодействия с Ковчегом выбирать из всех вариантов наиболее удачный.

Дальнейшим объяснениям помешал телефонный звонок Мунина. Вейнтрауб потребовал, чтобы Ева ответила. Историк нервничал, спрашивал об анализах ДНК, нёс какую-то чушь о своём родстве с Евой…

– Мне сейчас не до шуток. Абсолютно, – сердито сказала Ева, оборвала разговор и снова повернулась к старику:

– По-вашему, русские знали про скорое обретение Ковчега и готовились к расшифровке скрижалей?

– Я понятия не имею, о чём они знали, – пожал плечами Вейнтрауб. – Но я вижу, чем они были заняты. Группа Зубакина решала сугубо техническую задачу. Им поручили создать устройство для коммуникации с Ковчегом. Нечто вроде пульта управления с обратной связью… И не смотри на меня так, будто я выжил из ума. Это чистая логика. Даже у самого простого устройства есть кнопка включения-выключения. У лампочки, например. Твой смартфон сложнее лампочки, поэтому и управляется сложнее. Ковчег несоизмеримо более сложен, чем смартфон, и всё же это устройство, с которым люди когда-то взаимодействовали… Кстати, зря ты так сурова с нашим юным другом. По-моему, это снова он.

Вейнтрауб кивнул на смартфон Евы, который звякнул несколько раз, извещая хозяйку о полученных сообщениях. Старик был прав, сообщения с картинками пришли от Мунина. Ева взглянула на присланные данные генетического анализа, на прямое указание своего родства с историком и, повинуясь команде Вейнтрауба, перезвонила.

– Ты там в Лондоне пьяный? Что за чушь собачья?

– Я трезвый, – ответил Мунин. – И это никакая не чушь. Мы с тобой родственники.

Ева выслушала сбивчивый рассказ историка, который подтверждали результаты теста ДНК. Генетический анализ не определял в точности степень родства, он показывал его вероятность, но Ева знала, насколько это серьёзно. И главное, она знала одну из двух клиник, названных Муниным. Клиника принадлежала Вейнтраубу и выросла из биологической лаборатории, для которой Ева когда-то разрабатывала математику. Ошибки быть не могло: если сравнение результатов анализа говорит в пользу родства, значит, так оно и есть. Мунин – родственник Евы…

Она пообещала историку перезвонить и обрушилась на старика:

– Вы ничего не хотите мне объяснить? В базе данных содержится анонимная информация. Алгоритм сравнивает параметры, а не конкретных людей. Результаты моих анализов можно было сравнить с результатами Мунина только по нашей просьбе или по решению суда. Ни того, ни другого у вас нет. На каком основании вы вторглись в нашу частную жизнь? И как вам удалось подтасовать сведения о нашем родстве из второй клиники?

– Никакой подтасовки! – Вейнтрауб снова улыбался. – Это чистая правда. С твоей помощью я создал одну из лучших лабораторий в мире. Она обрабатывает биологический материал не только для моей клиники, но и для многих других. В том числе для израильтян, к которым обратился Мунин. Анализов было два, но оба попали ко мне и оба показали, что вы с Муниным родственники. Оставалось лишь сделать маленькое дополнение к расшифровке, несколько слов…

Старик велел кельнеру налить им с Евой вина и продолжил:

– Дорогая Ева! После того как ваша троица обманула меня в России, я пытался найти вам адекватную замену. Разными способами, в том числе при помощи генетики. Твои данные хранятся в лаборатории давным-давно, ты предоставила их сама. Мунин тоже сам прислал свою слюну на анализ. Он указал в заказе фамилию и, конечно же, это от меня не ускользнуло. Мне нужны были такие же три уникума, как ты и твои друзья. Я думал, что среди многих миллионов землян найдётся другая троица, которая поможет мне… в одном деле. Я ошибся – и очень рад своей ошибке. Вы действительно уникальны. А значит, мне не нужны другие, мне нужны именно вы. Я очень рад и предлагаю тебе разделить со мной эту радость.

Вейнтрауб поднял свой бокал, сказав Еве:

– Prosit! Звони Мунину, он должен быть здесь как можно скорее.

Ева позвонила, но разговаривал с историком сам Вейнтрауб. Ошарашенный Мунин узнал о смерти Салтаханова; о секретных документах КГБ, как-то связанных с Ковчегом Завета, и о том, что ему с Евой и Одинцовым предстоит снова работать вместе.

– Вы сказали, что мы должны помочь вам в одном деле, – напомнила Ева старику, когда тот закончил разговор и отдал распоряжения Штерну насчёт скорейшей доставки Мунина в Майами. – Очевидно, это дело связано с той задачей, которую решал Зубакин. Только вряд ли мы сможем создать пульт управления Ковчегом…

– Давай будем называть его коммуникатором, – сказал Вейнтрауб. – И создавать вам ничего не придётся, потому что коммуникатор уже у меня.

17. Про свет и совершенство

Еве очень хотелось позвонить Одинцову, но пока нечего было ему рассказать.

Она по-прежнему не знала, что затеял Вейнтрауб, и не понимала, о каком коммуникаторе говорил старик. Сон сморил Еву за компьютером: она до глубокой ночи пыталась продраться через казённые строки документов и хоть немного вникнуть в работу группы «Андроген».

Завтрак Ева благополучно проспала, никто её не тревожил, а после ланча прилетел Мунин, и вслед за ним появилась Жюстина. Это был приятный сюрприз: Ева и Мунин от души порадовались своей знакомой. Нормальную человеческую радость дополняли соображения рационального свойства. Раз Жюстина здесь, значит, Вейнтрауб стягивает силы и намерен форсировать события без долгой раскачки. К тому же присутствие экс-президента Интерпола могло служить некоторой гарантией того, что старик не планирует ничего противозаконного.

После встречи Жюстина переоделась и снова вышла к бассейну. В свои пятьдесят с хвостиком она прекрасно выглядела, и если даже сетовала порой, что стала похожа на мешок с картошкой, то это было чистой воды кокетство. Как настоящая француженка, Жюстина использовала для борьбы с лишним жиром и прочими женскими неприятностями лучшее в мире средство – собственный мозг…

…а после отставки ей хватало времени и на сон, и на занятия спортом, и на загар. Прозрачное парео, наброшенное поверх довольно смелого, пусть и закрытого купальника, позволяло не переживать за собственное тело в присутствии Евы – которая, конечно, была недосягаема, но при этом и лет на пятнадцать моложе.

Времени до захода солнца оставалось предостаточно. Мунин поставил у бассейна рядышком три лежака; Вейнтрауб продолжал потягивать чай со льдом по соседству. Обсуждать дела он отказался и велел Штерну забрать у Евы компьютер, но не запретил гостям говорить, о чём вздумается. Жюстина коротко рассказала про свою жизнь в последние месяцы и поделилась причиной своего появления:

– Мистер Вейнтрауб любезно предложил мне работу. Правда, я ещё ничего не решила…

– Уже завтра от ваших сомнений даже следа не останется, – тут же заявил старик.

– А могу я узнать, почему здесь оказались вы? – спросила Жюстина у Евы и Мунина. – И где ваш товарищ? Я привыкла видеть вас втроём.

Вейнтрауб снова заговорил первым, давая парочке понять, что пока не стоит рассказывать Жюстине про гибель Салтаханова.

– Ваши друзья – тоже мои гости, мадам де Габриак. Мы решили забыть старые обиды и кое в чём посотрудничать. Проявите немного терпения: завтрашний день даст ответы на все вопросы. Что же касается мистера Одинцова, он мне напоминает кошку Шрёдингера, которая жива и мертва одновременно…

– Кот Шрёдингера, – поправил старика Мунин. – Кот, а не кошка.

Вейнтрауб хмыкнул.

– Видите ли, молодой человек, Эрвин Шрёдингер дружил с моим отцом, и я имел удовольствие видеть его ещё в детстве. Правда, из-за нацистов он уехал из Берлина и преподавал в Оксфорде, но после войны вернулся в Австрию. Я встречал его там несколько раз. Поверьте, Шрёдингер говорил именно про кошку. В английском языке никакой разницы, но в немецком… Вы знаете немецкий?

– Нет. – Мунин смутился. – Просто кот Шрёдингера – это популярный мем в социальных сетях…

– Гуманитарии любят шутить про то, в чём не разбираются. Лишь бы звучало по-умному, – язвительно вставила Ева.

Жюстина приподнялась на локте и посмотрела на мужчин.

– Кот или кошка – это принципиально?.. Простите, но я не пользуюсь социальными сетями и не слышала про Шрёдингера. Можете объяснить, какое отношение всё это имеет к Одинцову?

– С удовольствием, – сказал Вейнтрауб. – Шрёдингер занимался квантовой физикой и предложил такой мысленный эксперимент. Представьте себе железный ящик, в который на час посадили кошку. Ящик заминирован ампулой с ядом. Взрывателем служит радиоактивный атом. В течение часа он может распасться, а может не распасться. Пятьдесят на пятьдесят. Если атом не распадётся, мина останется неактивной и кошка будет жить. Если атом распадётся, мина сработает и выбросит в ящик яд из ампулы. Тогда кошка сдохнет.

– Ужас какой. – Жюстина передёрнула плечами, а старик продолжал:

– Смысл в том, что пока ящик закрыт, вы не знаете, распался атом или нет. Вы не видите кошку и не знаете, жива она или сдохла. Это выяснится через час. А до того, как вы заглянули в ящик, бедная кошка для вас одновременно жива и мертва. Как говорил Шрёдингер, размазана в равных долях между жизнью и смертью. Пятьдесят на пятьдесят.

– То есть всё-таки нет разницы, кот или кошка, – деловито заметил Мунин. – Вопрос только в том, сдохнет или не сдохнет. Поэтому любая шутка про кота Шрёдингера смешная и несмешная одновременно.

– Ужас какой, – повторила Жюстина. В отличие от Мунина, она выросла в загородном доме бабушки среди всевозможной живности; отравленная кошка не казалась ей смешной ни в коем случае.

– Смотрите на это проще, мадам, – посоветовал Вейнтрауб. – Думайте про атом, а не про кошку. Мы обсуждаем всего лишь фантазию. Так в квантовой физике иллюстрируют состояние неопределённости. Атом то ли распался, то ли нет, но пока никто его не видит, он как бы находится в обоих состояниях сразу. Это называется суперпозиция.

– Одинцов жив, и ваши аналогии неуместны, – твёрдо заявила Ева, недовольная сравнением её мужчины с кошкой в заминированном ящике.

Мунин хохотнул:

– Ещё как жив! Я ему недавно звонил. Он в отпуске. Загорает, купается… Почти как мы тут.

– Охотно разделил бы ваш оптимизм, но тяга мистера Одинцова к опасным приключениям постоянно создаёт суперпозицию. – Продолжая говорить и покряхтывая, старик начал неторопливо подниматься из шезлонга. – Мы все успели достаточно хорошо его узнать. В отсутствие наблюдателя Одинцов жив и мёртв одновременно, пятьдесят на пятьдесят… Прости, не думал, что тебя это так заденет, – добавил он, заметив сердито сдвинутые брови Евы. – Я только хотел сказать, что все мы были бы рады поскорее увидеть нашего друга живым и здоровым. Мадам де Габриак, я прав?.. И вы, – он кивнул Мунину, – когда в следующий раз будете говорить с мистером Одинцовым, напомните ему, пожалуйста, про моё приглашение.

Вейнтрауб ушёл переодеваться к ужину, женщины скользнули в бассейн, а Мунин дозвонился до Одинцова.

– Знаете, кто ещё прилетел? Ни за что не догадаетесь. Жюстина! – сказал он. – И вас тоже старик очень хочет видеть. Но не говорит, зачем. Говорит, завтра мы всё поймём.

– И то правда, утро вечера мудренее, – ответил Одинцов. – Старших надо слушать. Выспись хорошенько.

Мунин и Жюстина ещё не привыкли к американскому времени. После ужина с вином их одолела зевота; Ева без компьютера не могла ни сама покопаться в документах, ни показать их Мунину, поэтому довольно рано все разошлись по спальням…

…а на следующее утро Одинцов позвонил Еве и сказал:

– Раз вы уже у Вейнтрауба и он так меня ждёт, пусть поможет быстрее до вас добраться. Я в Сан-Диего.

– Как в Сан-Диего?! – ахнула Ева. – Почему?

– Соскучился.

– Миленький мой… Тут же самолётов полно, подожди минутку, я посмотрю, когда ближайший рейс…

– Самолётом никак, у меня с документами не всё в порядке. Угонять машину без особой нужды тоже не хотелось бы, а на товарняках и автобусах я ещё двое суток до Майами пилить буду.

– Кошка Шрёдингера, – горестно вздохнула Ева, и Одинцов не понял:

– Что?

– Ничего-ничего, я побежала к старику!

В Сан-Диего у Вейнтрауба нашёлся доверенный порученец. Меньше чем через час на лимузине с тонированными стёклами он подобрал Одинцова у водохранилища Свитуотер и доставил в гигантский ангар на частном аэродроме. Там наготове уже стоял небольшой самолёт, похожий на красивую хищную рыбу: Вейнтрауб нанял для единственного пассажира десятиместный суперлюксовый бизнес-джет Gulfstream G550.

В перелёте с Западного побережья Штатов на Восточное Одинцов не терял времени. Первым делом он принял душ и окончательно привёл себя в порядок. Ссадину на скуле удалось заклеить силиконовым пластырем так, что её почти не было видно. Затем пришло время хирургической операции.

По пути в аэропорт Одинцов немного покомандовал порученцем Вейнтрауба и распорядился снабдить себя всем необходимым. Он рассудил, что не стоит рисковать и лишних несколько часов мириться с металлом в левом предплечье: только заражения крови сейчас не хватало.

Салон самолёта, отделанный кожей и деревом, был выдержан в бежевых тонах и сиял идеальной чистотой. Не запачкать бы, подумал Одинцов. Он велел стюарду не появляться до тех пор, пока сам не позовёт; застелил стол стерильными салфетками, разложил на них инструменты и принялся за дело. Дезинфекция, противовоспалительный укол, местная анестезия… Одинцов давно не практиковался, а действовать приходилось одной рукой, но операция не представляла особой сложности, так что после получасовой возни из мышц были выковыряны четыре омеднённых картечины. Похоже, они срикошетили от бронежилета: окровавленные шарики сплющились, хотя кость не задели. Одинцов старался бережно обходиться со своими ранами, поэтому крови потерял немного. Удовлетворившись работой, он сделал аккуратную тугую повязку, прибрал на столе и вызвал стюарда.

Завтрак пришёлся кстати – последний раз Одинцов ел больше полусуток назад и ограничился колбасками чоризо с кукурузным пивом в Текате. На марше по горам он только пил воду и разок перекусил орешками, зато в бизнес-джете его угостили по высшему разряду.

Не спеша насладившись трапезой, Одинцов позволил себе двойную порцию коньяку и с удовольствием выкурил сигарету – когда ещё выпадет возможность подымить в салоне самолёта?! После такого букета удовольствий Одинцов совсем осоловел, завалился на длинный кожаный диван и кемарил остаток пути до Майами.

У Вейнтрауба его ждал самый сердечный приём. Обитатели виллы высыпали на лужайку перед домом. Последним вышел сам старик, позади которого маячил неотлучный Штерн.

Старинная традиция троекратного лобзания давно забыта. Сейчас в России при встрече целуются один раз; во Франции, как и в остальной Европе, – дважды, но Жюстина после второго поцелуя потребовала:

– Quatre! – и снова чмокнула Одинцова в обе щеки. Несмотря на много лет работы в Лионе, она целовалась четыре раза, как истинная парижанка.

Ева ревниво наблюдала за экс-президентом Интерпола, но повела себя более сдержанно. Не хотелось показывать Вейнтраубу и Жюстине, что с Одинцовым её связывают не только дружба и взаимная симпатия. Впрочем, прижимаясь к щеке своего мужчины, Ева всё-таки успела шепнуть:

– Ты скучал по мне или по ней?

– Я очень по всем по вам соскучился! – тут же во всеуслышание с улыбкой объявил Одинцов и до хруста обнял Мунина.

Обниматься с Вейнтраубом ему бы в голову не пришло; миллиардер на это и не претендовал. Стоя чуть в стороне, он коснулся пальцами козырька бейсболки, словно это был котелок или цилиндр, со словами:

– Добро пожаловать, мистер Одинцов. Полагаю, в самолёте вас накормили, и вы не голодны. Надеюсь, ваша рана не представляет опасности. Но тем не менее просил бы вас уделить немного времени моему врачу. Он вас осмотрит.

Порученец в Сан-Диего, конечно же, доложил Вейнтраубу о покупке хирургических инструментов, бинтов и лекарств. У Жюстины в глазах появился профессиональный полицейский блеск; она впилась взглядом в Одинцова, а Ева взволнованно спросила:

– Какая рана? Ты ранен?!

– Да ну… Руку слегка поцарапал, – отмахнулся Одинцов, но старик повторил:

– Очень прошу вас. Врач уже ждёт.

Пришлось Одинцову потратить ещё полчаса на общение с врачом. Тот осмотрел раны; проверил, вся ли картечь удалена, похвалил Одинцова и, поколдовав ещё немного, отпустил с миром и рукой на перевязи.

Компания ждала в шезлонгах у бассейна. Жюстина пыталась выяснить, где и почему ранен Одинцов: до этого была речь про то, что он скоро приедет; были шутки про его тягу к опасностям, а про реальную угрозу для жизни никто не говорил. В ответ все поклялись Жюстине, что ничего не знают и ждут объяснений от самого Одинцова. Но когда он пришёл, слово взял Вейнтрауб.

– Что ж, леди и джентльмены, мы наконец-то в сборе, – начал старик, поднимаясь из шезлонга, и гости тоже встали. – Поверьте, я очень рад вас видеть. Вы даже не догадываетесь, насколько рад. И ещё я рад, что вы сумели собраться так быстро, а мне для этого почти не пришлось прилагать усилий. Это говорит о многом… Да, не удивляйтесь моим словам. Сейчас они могут показаться странными, но скоро вы поймёте, чтó я имею в виду. Пусть эта милая домашняя обстановка, – он небрежно указал в сторону бассейна, – не вводит вас в заблуждение. Настал исключительно торжественный и важный момент. Причём важный не только для меня и для каждого из вас, но и для всего человечества. Патетично звучит, не правда ли? Мне хотелось сказать вам что-то подобное ещё весной, однако вы лишили меня такой возможности…

Жюстина подняла указательный палец, прося слова, но Вейнтрауб покачал головой:

– Не возражайте, мадам де Габриак. Если тогда я, признаться, был очень зол на всех вас, то сейчас я благодарен, что с Ковчегом Завета всё случилось именно так, а не иначе. Вы трое, – взгляд старика скользнул по Еве, Одинцову и Мунину, – лучше, чем кто-либо на свете, знаете, что надо делать. Вы не отдаёте себе в этом отчёта, но каждый раз поступаете правильно. Вами руководит алгоритм, который позволяет из множества вероятных шагов безошибочно выбрать лучший… Ева, мы с тобой обсуждали это на днях.

Ева кивнула; Одинцов покосился на неё с интересом.

– Мне остаётся только следить за вашими действиями, не пытаясь на них повлиять, – продолжал Вейнтрауб. – Я вынужден под вас подстраиваться – помните наш разговор, мистер Мунин?.. По этой причине я не торопил встречу с мистером Одинцовым: она должна была произойти естественным образом. Так и случилось. Мы видим, что наш друг сменил привычную для себя суперпозицию на более спокойное состояние. Можно сказать, ящик открыт, кошка жива и практически здорова… Чуть позже вам объяснят, о чём я говорю, – сказал он Одинцову. – А пока будем считать вводную часть оконченной. Перейдём к делу.

Старик прокашлялся и отхлебнул чаю со льдом, который в эти жаркие дни держал под рукой.

– Леди и джентльмены! – проскрипел он. – Позвольте теперь уже официально заявить, что я основал культурный фонд. Его главой мне хотелось бы видеть мадам де Габриак. Она пока не дала своего согласия, но полагаю, это дело ближайшего времени. Дело в том, что я передаю в распоряжение фонда личную коллекцию произведений искусства. Уникальных и бесценных. Большинство из них считаются утраченными, человечество с ними давно попрощалось. Но сегодня начнётся их возвращение. Это ли не важный и торжественный момент?! Обращаю ваше внимание: никто в мире не видел мою коллекцию целиком. Ни одна живая душа! Вам выпала честь быть первыми. Прошу оставить здесь смартфоны и следовать за мной.

Вейнтрауб провёл гостей через просторную гостиную вглубь дома – к лифту. Компания вошла в просторную кабину. Старик вставил ключ в отверстие под нумерованными кнопками на панели управления и нажал несколько кнопок. Двери закрылись, лифт едва ощутимо качнулся, но было не понять, в какую сторону он поехал и насколько быстро. В специальном окошке вместо номеров этажей бежали по кругу лучики, похожие на индикатор загрузки файла на мониторе компьютера.

Когда двери лифта снова разъехались, Вейнтрауб просил своих спутников обождать, а сам вышел в небольшой освещённый тамбур и поманипулировал у стальной двери, которая закрывала вход в хранилище. Отключив сигнализацию, он отпер замки, сделал приглашающий жест и повёл гостей внутрь. За дверью располагалась анфилада зальчиков; в мёртвой тишине с потолка светили тусклые лампы, по стенам были опущены противопожарные жалюзи. Зальчики выглядели пустыми.

Жюстина посмотрела на часы и, заметив недоумение Евы, пояснила:

– Засекаю момент исторического события.

– Двадцать шестое июля; шесть вечера для ровного счёта, – с готовностью сказал Мунин.

– Это по восточному времени; на Западном побережье ещё трёх нет, – возразил Одинцов. – А дома уже двадцать седьмое, два часа ночи… С путаницы начинаем.

Вейнтрауб не обратил внимания на ироничный тон разговора у себя за спиной. Из крепления, прикрученного к стене, старик вынул планшетный компьютер и потыкал пальцем в дисплей. Зальчики наполнились шуршанием: все жалюзи разом поползли вверх, открывая в стенах освещённые ниши с сокровищами коллекции.

Жюстина ахнула, увидав первую же картину. На вертикальной доске под лаком была изображена во весь рост молодая обнажённая женщина. Тщательно выписанные формы и феноменальная проработка деталей создавали впечатление эротической фотографии. Рыжеволосая красавица кокетливо смотрела в сторону, но при этом обнимала огромного белого лебедя. Птица, привстав на лапах, льнула к женщине: изящная длинная шея повторяла изгибы человеческого тела, а мощные крылья были распахнуты в ответном объятии. Лебедь заглядывал в лицо женщине совсем не птичьими глазами с поволокой, а необычно изогнутый клюв напоминал усмешку соблазнителя. У ног любовников копошились четверо младенцев, которые только что вылупились из непомерно больших яиц. Позади темнел грот в скалах, поросших деревцами; фоном служила долина с аккуратными средневековыми домиками и полями, на горизонте возвышались горы.

– Леонардо… – прошептала Жюстина срывающимся голосом. – И вы… вы хотите сказать, что это подлинник?

– «Леда и лебедь», тысяча пятьсот восьмой год, – подтвердил довольный Вейнтрауб. – Разве я мог вас обмануть? А вот Микеланджело на тот же сюжет.

Стену против картины Леонардо украшало горизонтальное полотно. Микеланджело выбрал намного более рискованную композицию: обнажённая Леда возлежала на пурпурном ложе, и лебедь сплёлся с ней в недвусмысленной любовной позе. Ни одна посторонняя деталь не отвлекала зрителя от происходящего: только Зевс в образе прекрасной белой птицы – и несравненная жена спартанского царя, которой он овладевает.

– Давайте сейчас осмотрим всё, – предложил Вейнтрауб. – Нам ещё предстоит серьёзный разговор, а позже у вас будет возможность наслаждаться этим сколько душе угодно.

Вся компания двинулась вдоль экспозиции. В следующих зальчиках взглядам открывались новые и новые полотна, скульптуры и витрины с древностями. Одинцов с Муниным кое-что смыслили в музейном деле благодаря работе в Михайловском замке – каждый по-своему. Они отдали должное и суперсовременным устройствам, которые поддерживали микроклимат, комфортный для экспонатов, и самим экспонатам. Но только Жюстина понимала истинную ценность коллекции старого миллиардера. Только она могла по-настоящему восхититься регалиями британского короля Иоанна, сгинувшими восемьсот лет назад в болотах Линкольншира, или картинами Густава Климта, которые вроде бы давным-давно сгорели при пожаре в замке Иммерхоф, или…

– Обращаю ваше внимание, – говорил Вейнтрауб специально для Жюстины, – что здесь нет ни одной вещи, которая имела бы криминальное происхождение. Де-юре всего этого просто не существует… Вернее, не существовало до сего дня. Но теперь, я надеюсь, благодаря вашей помощи эти сокровища вернутся к людям.

Экс-президент Интерпола шла за стариком, словно крыса за флейтистом из Хамельна в старинной легенде. Одинцов переглянулся с Муниным и сказал вполголоса:

– Интересно, как она теперь сможет отказаться руководить фондом.

– А я вам редкое издание «Беовульфа» привёз, – шепнул в ответ историк, увидав на витрине древний меч с гравировкой вдоль клинка и затейливой рукоятью. – Репринт один в один из Британской библиотеки. Но как-то даже неловко – после всего этого…

Ева задержалась у витрины с ожерельем Патиалы. Тысячи драгоценных камней и жемчужин, оттенённых чёрным бархатом, играли огнями в удачно выставленном свете, и центральный алмаз чистейшей воды действительно напоминал мяч для гольфа. Ева была по-женски впечатлена, но чувствовала себя спокойно. Музей как музей, их она видела много, а единственным настоящим потрясением для Евы оставался Ковчег Завета.

– Возможно, это тебя заинтересует, – обратился к ней Вейнтрауб. – Помнится, ты увлекалась Китаем и гимнастикой тай-чи… Что скажешь?

Старик остановился перед статуей, которая изображала буддистского монаха, сидящего в позе лотоса. Статуя была размером с десятилетнего ребёнка и отсвечивала жухлой охрой. Вейнтрауб обернулся к Жюстине.

– А вы что скажете, мадам?

Женщины принялись разглядывать статую, а Одинцов прямо спросил:

– В чём фокус? Это что, мумия?

– Вы поразительно догадливы, – оценил Вейнтрауб. – Это действительно мумия, а не статуя. Скажете ещё что-нибудь?.. Нет?.. Это не простая мумия, а прижизненная. Древний способ, который то ли японцы переняли у китайцев, то ли наоборот. Сложная и очень редкая процедура. Некоторые считают, что летописцы её выдумали, но вот перед вами подтверждение… Человек тысячу дней питался только зерном и орехами, чтобы полностью избавиться от жира, а потом ещё год ел только древесную кору.

– Как заяц, не запивая? – уточнил Одинцов, и старик усмехнулся:

– Вы не только догадливы, но и дотошны… Он пил специальный отвар из лакового дерева. Чтобы насекомые потом не сожрали останки.

– Фу-у, – брезгливо скривилась Ева. Вейнтрауб молча развёл руками и повёл компанию дальше.

Анфилада зальчиков закручивалась по спирали к центру. В последнем, самом маленьком и тёмном зале была только одна витрина. Узкий луч бил вертикально вниз из единственного светильника. В пятне света на подстилке из полуистлевшей синей ткани лежали два круглых, почти плоских камня – белый и чёрный. Каждый мог легко поместиться в ладони. Поверхности камней были испещрены знаками.

– Кто-нибудь из охотников за Ковчегом читает на иврите? – осведомился Вейнтрауб.

Мунин помотал головой. Жюстина сделала шаг вперёд и, вглядевшись, сказала:

– Не может быть… Это что, Урúм и Туммúм?!

– Не может быть, – согласилась Ева.

Одинцов приобнял её здоровой рукой, подойдя ближе к витрине. Мунин застыл рядом.

– Леди и джентльмены! – с прежним торжеством в голосе заговорил Вейнтрауб. – Позвольте представить вам самый ценный… или, лучше сказать, самый бесценный экспонат моей коллекции. Мадам де Габриак абсолютно права. Это Урим и Туммим. Единственные и неповторимые реликвии древнего Израиля – Свет и Совершенство.

18. Про чехословацкий трюк

Перед тем как отправиться в хранилище, Вейнтрауб отдал Штерну необходимые распоряжения и по возвращении объявил гостям на выходе из лифта:

– Через полчаса прошу вас быть в столовой. Нас ожидает скромный праздничный ужин. Мистер Одинцов прибыл налегке и может пока оставаться в том, что есть, а остальных я хотел бы видеть одетыми сообразно случаю.

Очевидно, старику было нужно, чтобы каждый побыл некоторое время наедине с собой и осмыслил увиденное, не обсуждая с другими. Так или нет, но этой цели он добился.

Вся компания не просто многое знала про Ковчег Завета – эти четверо даже держали его в руках. Вейнтрауб рассудил, что им не нужны подробные разъяснения про Урим и Туммим, но память освежить не мешает. Поэтому каждый, придя в свою комнату, нашёл там буклет с красочными картинками и небольшим текстом.

Урим и Туммим – предметы, многократно упомянутые в Библии, однако ни разу в точности не описанные. Общепринятый перевод названий – Свет и Совершенство. Происхождение и смысл названий неясны.

Предположительно, Урим и Туммим дополняли обязательную экипировку первосвященника, состоявшую из льняного облачения и нагрудника с двенадцатью драгоценными камнями по числу колен Израилевых:


Книга Исход (28:30). На наперсник судный возложи Урим и Туммим.


В Древнем Израиле за колдовство казнили. Тем не менее Урим и Туммим использовались для предсказания будущего, наряду со сновидениями и пророчествами. С их помощью первосвященник или правитель обращались к Ковчегу Завета с наиболее важными и сложными вопросами:

Первая Книга Царств (28:6). И вопросил Саул Господа; но Господь не отвечал ему ни во сне, ни чрез Урим, ни чрез пророков.


По способу использования Урим и Туммим представляли собой жребий, который давал либо положительный ответ, либо отрицательный, либо оставлял вопрос без ответа. Механизм взаимодействия с Ковчегом не описан:


Первая книга пророка Самуила (14:41). И сказал Саул: Господи, Боже Израилев! Почему не дашь Ты сегодня ответа своим слугам? Если вина на мне, дай Урим, а если вина на Твоем народе Израиля, дай Туммим.


Последний зафиксированный в Библии случай, когда были использованы Урим и Туммим, произошёл при царе Давиде около 3000 лет назад. В дальнейшем волю Господа сообщали только пророки. Со времени возвращения Израиля из Вавилонского плена принятие особенно важных решений откладывалось:


Книга Эзры (2:63). Правитель запретил им вкушать жертвы, что относились к великим святыням, доколе не появится первосвященник с Урим и Туммим, чтобы вопросить Господа.


Раввины не обладают достаточной квалификацией для использования Урим и Туммим и не являются священниками. Они – толкователи Библии, которые выполняют ритуальные функции. По библейским канонам священник может происходить только из мужской линии потомков Аарона, старшего брата Моисея.

– Не сомневаюсь, что у вас есть ко мне вопросы, – сказал Вейнтрауб, когда гости переоделись, и вся компания собралась за накрытым столом. – Готов по мере сил на них ответить.

Первой в атаку бросилась Жюстина.

– Правду сказать, я потрясена. Вы утверждаете, что у экспонатов коллекции не криминальное происхождение. Я проверю каждый, но откуда у вас Урим и Туммим?

– Вы ничего не проверите, пока не примете моё предложение, – сухо заметил старик. – Главе фонда Вейнтрауба я предоставлю для проверки самые подробные документы. Частному лицу могу лишь подтвердить то, что вы видели собственными глазами: Урим и Туммим находятся у меня.

– Это их вы называли коммуникатором? Вы считаете, что Урим и Туммим – это ключ к Ковчегу? – спросила Ева.

– Это единственное устройство, которое обеспечивало двустороннюю связь с Ковчегом, – сказал Вейнтрауб, останавливаясь на каждом слове. – Перечитай Библию, а пока поверь на слово. Обычно Ковчег либо управлял людьми, либо действовал сам. Урим и Туммим позволяли вести с Ковчегом диалог. Любой самый сложный вопрос можно разложить на множество простых и, получая ответ на каждый простой вопрос, постепенно собрать из них ответ на сложный. Древние евреи справлялись с этой задачей. Вы с коллегами пока что ломаете об неё зубы.

Одинцов хотел было заговорить, но его опередил Мунин:

– У историков и археологов есть правило. Мы очень сдержанно относимся к артефакту, если неизвестно его происхождение. Одно дело, если древнюю монету нашли во время раскопок. Известно, кто нашёл, когда нашёл, в каком слое, какие вещи были рядом… Монета может потом кочевать из рук в руки, из музея в музей, но учёные знают, откуда она взялась. И другое дело, если точно такую же монету вы просто вынули из кармана. В первом случае она представляет большую научную ценность, а во втором – в основном коммерческую…

– Провенáнс, – вставила Жюстина; Вейнтрауб её понял, и она пояснила для остальных: – С произведениями искусства то же самое. У каждого должен быть провенанс. У картины, у скульптуры, неважно. Должна быть информация обо всех владельцах с самого начала, с момента создания.

– Вы показали нам камни, – продолжал Мунин, исподлобья глядя на Вейнтрауба, – и уверяете, что это Урим и Туммим. Я присоединяюсь к мадам де Габриак. Вы должны рассказать, откуда они у вас.

Одинцов поднял здоровую руку с буклетиком, который захватил из своей комнаты, и помахал им в воздухе, привлекая внимание.

– Можно, я скажу пару слов?.. Давайте начнём не с самого начала, а с самого главного. Мистер Вейнтрауб, почему вы так уверены, что эти Урим и Туммим – настоящие?

За столом повисла тишина. Вейнтрауб сосредоточенно поковырял на тарелке запеканку из спаржи и, отложив вилку, произнёс:

– У меня достаточно оснований, чтобы не сомневаться в подлинности камней. Вы убедитесь в этом сами, пока будете выяснять, как с их помощью происходит коммуникация с Ковчегом.

– Это и есть наша задача? – спросил Одинцов.

– Присутствие мадам де Габриак лишает меня удовольствия обсуждать наше сотрудничество в деталях… Простите, – старик упёрся взглядом в Жюстину, – но у меня всё ещё нет оснований, чтобы делиться с вами конфиденциальной информацией.

Жюстина ответила нервно:

– Я не могу принять решение по фонду до тех пор, пока не увидела контракт с условиями, перечнем служебных обязанностей, компетенциями…

– Так в чём же дело? – удивился Вейнтрауб. – Мои юристы в вашем распоряжении двадцать четыре часа в сутки, начиная с этой минуты. Вы можете связаться со своими юристами, если надо. Контракт уже готов и приятно удивит вас – во многих отношениях. Он прозрачен, в нём нет подводных камней. Вычеркнете лишнее, впишете недостающее… Но урегулирование всех формальностей всё равно займёт сколько-то дней, а мне бы не хотелось ждать и заставлять наших друзей впустую тратить время. Сейчас важно ваше принципиальное решение: да или нет? Скажите всего одно слово.

Жюстина кусала губы. Старик лишил её возможности манёвра. Он показал свою коллекцию, потому что знал, какое впечатление она произведёт, и знал, что нет в мире профессионала, который отказался бы работать с такими сокровищами. А главное, он знал, что Жюстина никому ничего не расскажет. Разве что добавит ещё немного к слухам о коллекции Вейнтрауба, но не сможет ничем подтвердить свои слова. Науськать на хранилище полицию не получится: старика не в чем обвинить. В коллекции нет ни одного экспоната, который находился бы в розыске, – это Жюстина знала точно. Нет оснований приходить на виллу с обыском, нет оснований изымать картины для экспертизы. Юридически подлинников той же «Леды» Леонардо и Микеланджело не существует. До тех пор, пока не доказано обратное, полагается считать, что в хранилище висят копии, а это не противозаконно…

– Да или нет? – повторил Вейнтрауб, и Жюстина почти выкрикнула:

– Да! Чёрт возьми, да!

Одинцов кивнул:

– Вот это правильно. Вместе веселее. – Он звонко щёлкнул ногтем по пустому винному бокалу, который стоял возле тарелки. – Будем праздновать?

Вейнтрауб сделал жест, по которому в столовую вошли два официанта. Они налили всем вина и тут же вышли, снова прикрыв двери: разговор шёл без свидетелей, а за нуждами гостей следили из соседней комнаты с помощью видеокамер.

– Я рад, что мы договорились, – сказал Вейнтрауб, поднимая бокал. – Мои поздравления, леди и джентльмены… Мадам де Габриак, вас я поздравляю в особенности. Нашим друзьям ещё только предстоят великие дела, а вы уже можете наслаждаться коллекцией. И раз вы уже с нами, я позволю себе рассказать кое-что про Урим и Туммим. Провенанс у них – почти как у Ковчега Завета, сами понимаете. Несколько томов, которые вам передадут после вступления в должность. А история про то, как они попали ко мне, намного короче.

Старик поднял бокал на уровень глаз, слегка поклонился Жюстине и пригубил вино. Гости последовали его примеру.

– Вы же помните, что ещё недавно Чехия и Словакия были одной страной? – продолжал Вейнтрауб. – Так вот, в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году к правительству Чехословакии через посольство в Вене обратился американец по имени… скажем, Дэнни. Он предложил полмиллиона долларов за разрешение на законных основаниях вывезти из страны клад, который никто не ищет, поскольку о нём никому не известно…

Чешские чиновники переполошились, поскольку действительно не знали предмета сделки. Они попали в сложное положение: если позже выяснится, что реальная цена клада больше полумиллиона, за его продажу по головке не погладят, но если отказаться от денег, будет ещё хуже. Дипломаты попытались переложить ответственность на специальную структуру, которая у чехов по примеру Советского Союза торговала антиквариатом и предметами искусства, чтобы пополнять бюджет валютой…

– Я в Лондоне видел Синайский кодекс, – подал голос Мунин. – Его наши англичанам продали, только раньше и дороже.

Старик поморщился; сравнение показалось ему некорректным.

– Там обе стороны знали, о чём идёт речь. А здесь была предложена сделка вслепую. Кот в мешке. Беспрецедентный случай! И Дэнни не ограничился разговорами: он положил в швейцарский банк треть суммы как задаток. Тогда в Праге велели министерству иностранных дел без спешки готовить контракт с Дэнни, а Федеральной уголовной службе и госбезопасности тем временем разобраться, что это всё-таки за клад…

Дэнни был довольно известным кладоискателем и торговцем ценностями, рассказывал старик. За ним стали следить, но он сидел в Вене и не пробовал попасть в Чехословакию. Федералы решили, что хитрый американец точно знает, где находится клад, и просто ждёт окончания бюрократических процедур, чтобы его забрать.

– Много лет спустя мне рассказали, что чехи сперва хотели пойти самым простым путём: похитить Дэнни и выбить из него тайну, – прибавил Вейнтрауб. – К счастью, им хватило ума этого не делать. А может, просто побоялись покушаться на американца, да ещё на территории Австрии… Зато контрразведка выяснила, что Дэнни любит светскую болтовню и дармовую выпивку. Его стали чуть не каждый день приглашать на вечеринки, внедрили агентов в его окружение и постепенно узнали, что искать надо нечто размером с большой сундук, а спрятан клад где-то между Карловыми Варами и Мариенбадом… Похоже на вашу историю с Ковчегом Завета, вы не находите?

– Есть немного, – согласился Одинцов.

– Да, и ещё следователям стало известно, что клад принадлежит какому-то старинному аристократическому семейству, которое связано родством со многими знаменитыми фамилиями Европы, – сказал Вейнтрауб. – Так что в течение года круг поисков постепенно сужался. В конце концов чехи сообразили, что искать надо в замке Бéчов. До Второй мировой он принадлежал семейству де Бофор, члены которого после войны уехали за границу. Проверили – оказалось, в восемьдесят втором году несколько Бофоров побывали в своих бывших владениях на экскурсии. Значит, хотели убедиться, что клад на месте…

Старик снова сделал жест рукой; что-то коротко сказал по-немецки Штерну, который появился в дверях столовой, и продолжил:

– Буквально накануне подписания контракта с Дэнни, осенью восемьдесят пятого, в Бечов приехала команда следователей и археологов. Им снова повезло. Замок большой, но учёные определили наиболее вероятные места, где мог лежать клад, и действительно вскоре отыскали его под полом часовни. Это был… вот, взгляните!

Штерн взял телевизионный пульт и включил огромную плазменную панель на стене столовой. Экран расцвёл изображением узкого золотого ларца полутораметровой длины. Под звуки старинной музыки картинка стала плавно поворачиваться, чтобы сокровище можно было рассмотреть со всех сторон.

По гребню ларца искрился горный хрусталь. Боковины сияли драгоценными камнями, вмурованными в богатую чеканку среди эмалевых пластин и филиграни. Круглые барельефы со сценами из Священного Писания украшали крутые скаты крышки, а по периметру ларца расположились фигуры апостолов, небесная стража.

– Реликварий? – предположила Жюстина.

– Реликварий святого Мавра, – уточнил Вейнтрауб. – Хотя были там и мощи Иоанна Крестителя. Редчайшая вещь! Работа бенедиктинских ювелиров тринадцатого века. Это чудо пятьсот лет хранили в Бельгии, а потом герцог де Бофор выкупил его и перевёз в Бечов. В сорок пятом году через те места проходила демаркационная линия между русскими и союзниками. Вывозить такую ценность было опасно, хозяева замка спрятали её в тайнике, а сами уехали в Вену. После войны их обвинили в сотрудничестве с нацистами, хотя ничего такого за Бофорами не водилось. Просто коммунисты очень хотели прибрать к рукам замок. И прибрали, поэтому следующие сорок лет ларец пролежал в земле.

Любуясь игрой сапфиров и аметистов на экране, где продолжал медленно вращаться реликварий, Ева спросила:

– А где он сейчас?

– Там же, – вздохнул Вейнтрауб. – Это визитная карточка замка Бечов, можешь посмотреть в любом путеводителе. Вторая по значимости святыня Чехии, после королевских регалий. Страховая оценка – тридцать миллионов долларов, но ты же понимаешь, это всего лишь деньги… Как вам вино, леди и джентльмены?

– Изумительное. Я в этом кое-что понимаю, но никогда не встречала ничего подобного, – призналась Жюстина.

Вейнтрауб поднял глаза от бокала и снова глянул на неё.

– Не встречали, поскольку вряд ли у вас была такая возможность. Вместе с реликварием де Бофоры спрятали коллекцию старинных вин и коньяков. Чехи оставили в тайнике один ящик вина – уж не знаю, как издёвку или как благодарность. Дэнни заплатил всю сумму по контракту, явился в Бечов за кладом, а нашёл только это вино. И привёз его мне.

Одинцов крякнул.

– Хорошее вино! Двадцать пять тысяч баксов за бутылку…

– Да, хорошее, хотя и не стоит таких денег. Конечно, это был страшный удар для Дэнни, ведь в контракте он не указал содержимое клада и мог забрать только то, что нашёл в известном ему месте… Ваши чешские товарищи наверняка очень долго смеялись над глупым американцем. – Слово to-va-rist-chi Вейнтрауб со смаком проскрежетал по-русски. – А сегодняшний ужин показался мне достойным поводом для того, чтобы откупорить пару бутылок… Видите, мадам де Габриак, сделка была абсолютно законной. И это касается каждого экспоната моей коллекции.

– При чём тут вино и реликварий? Вы же собирались рассказать про Урим и Туммим, – напомнил Мунин, в недоумении глядя на старика.

Вейнтрауб хищно улыбнулся.

– Я и рассказал. Дэнни вывез из Чехословакии камни вместе с вином. У него было разрешение. Контракт с правительством.

– То есть год возни с дипломатами, с контрразведкой и прочими – это отвлекающая операция?! – восхитился Одинцов. – Дэнни работал на вас и охотился не на ларец, а на камни?! И чехам платили вы, а не он?

Старик презрительно скривился:

– Откуда у него такие деньги… Ведь надо было ещё выкупить информацию про клад у самих Бофоров и заплатить им отступные. Сделка готовилась почти десять лет. Я использовал Дэнни втёмную. Нанял за комиссионные. Если бы он меньше болтал, реликварий вы бы тоже увидели в моей коллекции. Но я рискнул полумиллионом долларов и выбрал Дэнни именно за болтливость. Даже если бы его пытали, он мог выдать только ларец, а про камни узнал в последний момент, когда получил деньги на оплату контракта. И конечно, я не сказал ему, что это Урим и Туммим. Да он бы и не поверил… Вы ведь не поверили, хотя знаете намного больше.

– А как Урим и Туммим попали в замок? – не успокаивалась Жюстина.

– Узнаете, когда получите доступ к документам фонда, – пообещал Вейнтрауб. – Если коротко, их привезли с Ближнего Востока тысячу лет назад… Мадам, герцоги де Бофор ведут родословную от королей из династии Плантагенетов, как Ричард Львиное Сердце. Урим и Туммим передавали из поколения в поколение вместе с другими фамильными безделушками. Передавали как исторические артефакты, а не как священные реликвии. Нынешние де Бофоры не представляли себе, чем владеют, но я дал им за камни более чем достойную цену. Особенно если учесть, что за Бечов коммунисты не заплатили ни цента, а без моей помощи весь клад навеки остался бы в земле.

С этими словами старик в последний раз пригубил бокал и поднялся, сделав гостям знак продолжать ужин.

– Прошу вас, не спешите, – сказал он. – А я на сегодня достаточно поволновался и достаточно всего рассказал. Буду теперь ждать ответных откровений.

19. Про работу в удовольствие

Ночь на двадцать седьмое июля обитатели виллы Вейнтрауба провели разнообразно.

Мунин, воздавший должное старинному вину и ещё не вполне привыкший к смене часовых поясов, спал как убитый.

Хозяину дома перед сном пришлось не только вытерпеть более продолжительные, чем обычно, медицинские процедуры, но и получить нагоняй от врача – за невнимание к собственному здоровью: старик действительно переволновался.

Одинцов позволил медикам Вейнтрауба снова осмотреть и обработать раненую руку. Вернувшись к себе в номер, он принял душ и побрился, а ближе к полуночи постучал в дверь апартаментов Евы.

После долгого поцелуя Ева сказала:

– Ты сумасшедший. Хельмут ревнует меня всю жизнь и не знает, что я теперь с тобой…

– Уже знает. Раз ты меня впустила, всё ясно, – заявил Одинцов. – Завтра старику доложат. Не вижу смысла прятаться. Днём раньше, днём позже – какая разница?.. Слушай, он давно не мальчик, мы тоже не дети. Если бы ты была двухсоткилограммовым негром, другое дело…

– Дурак! – сказала Ева нежно.

– Дурак, – согласился Одинцов, крепче прижимая её к себе. – И сейчас ты увидишь, как я по тебе соскучился.

Ева соскучилась не меньше, и демонстрация затянулась до рассвета.

Жюстина тоже смогла уснуть только под утро. После того как Вейнтрауб оставил гостей в столовой, они уже без оглядки поговорили обо всём, что случилось за последнее время. И тут Жюстину ждали далеко не самые приятные сюрпризы. В какой-то момент она почти пожалела, что так неосмотрительно дала согласие работать на Вейнтрауба.

Рассказ Одинцова про то, как он за четыре дня умудрился попасть из российского города святого Петра в американский город святого Диего без визы, отнял немного времени. «Говори то, что думаешь, и не говори того, что знаешь» – замечательный рецепт для таких рассказов. Одинцов обошёлся без имён и профессиональных подробностей, а всю историю свёл в основном к туристическому походу через горы на границе между Мексикой и Штатами.

– Там Штаты по обе стороны границы, – проворчала Жюстина. – Официальное название Мексики – Мексиканские Соединённые Штаты. Знал бы ты, сколько у полицейских головной боли с такими туристами… А кто в тебя стрелял, если не секрет? В каких Штатах – в тех или этих?

Одинцов погладил повязку на руке и признался:

– По правде говоря, и там, и там. Наркобароны явно увидели во мне конкурента. Не знаю, как у них с бизнесом, но стреляют они хреново.

– Твоё счастье, – сказала Жюстина. – И не переживай за их бизнес. Дела у этих подонков идут слишком хорошо… Жертвы были?

– Ты же видишь, руку дробью задело, – невинным тоном ответил Одинцов, снова коснувшись повязки. – Хорошо, что я быстро бегаю.

Понимая, что дальнейшие расспросы бесполезны, Жюстина сменила тему.

– А почему вы все так спешили на встречу с Вейнтраубом? – спросила она. – Я же помню, что было весной. А теперь он говорит, что вы примчались по первому зову, и ему это ничего не стоило…

Вот здесь и начались действительно неприятные сюрпризы. Появление секретных документов КГБ, убийство Салтаханова, угроза жизни Евы, неприятности с российской полицией, нарушение Одинцовым подписки о невыезде – всё это сильно испортило Жюстине настроение. Однако прямой связи фонда Вейнтрауба с мрачными событиями не было, а косвенная связь просматривалась еле-еле – через Урим и Туммим. Вдобавок существование легендарных камней предстояло предать огласке лишь спустя неопределённое время, а их отношение к документам и убийству оставалось под большим вопросом: про это говорил только сам старик, да и то расплывчато…

Промучившись в сомнениях всю ночь, утром Жюстина принялась выполнять наставления Вейнтрауба.

– Берите моих юристов и выверните их наизнанку, – с ухмылкой сказал он. – Пусть докажут, что я не зря плачу им огромные деньги. Живыми не отпускайте!

Жюстина с головой ушла в работу над контрактом. Пожалуй, она и вправду была идеалисткой; про это упоминал старик, уговаривая экс-президента Интерпола возглавить свой Фонд. Но идеализм не отменял её здравого отношения к деньгам – и способствовал самому дотошному вниманию к каждой букве документов, которые предстояло согласовать и подписать. Следующие два дня Жюстины почти не было видно. Троица могла спокойно заниматься тем, чего ждал Вейнтрауб.

Еве, Одинцову и Мунину выдали макбуки с кодом доступа к облачному хранилищу файлов Салтаханова. Троица получила в своё распоряжение просторный кабинет на втором этаже дома. Впрочем, никто не возражал против того, чтобы они работали у бассейна…

– …или где угодно в пределах периметра, – сказал Штерн. – Мы отвечаем за вашу безопасность и рассчитываем на понимание.

– Похоже на домашний арест, – буркнул Одинцов, который в России ускользнул от куда более мягкого контроля.

Впрочем, здесь идти было некуда и незачем. Всё располагало к работе; охранники с мускулистыми лоснящимися доберманами на поводках лишь изредка попадались на глаза, а Штерн мог служить образцом любезности и предупредительности.

Обстановка здорово напоминала ту, в которой троица уже побывала благодаря Вейнтраубу. Только работать сейчас приходилось не на петербургском Каменном острове, а на американском острове Майами-Бич; студёный апрель сменился жарким июлем, и задача казалась если не более простой, то менее глобальной.

– С Ковчегом справились, и с этим справимся! – объявил Мунин, ныряя в исторические документы: это была его стихия. Глядя на него, Ева и Одинцов тоже погрузились в чтение.

Первые сутки Вейнтрауб не появлялся, чтобы самому отдохнуть и дать троице возможность освоиться с материалом. Наутро двадцать восьмого июля он приветствовал гостей за завтраком и никого ни о чём не спрашивал, но откликнулся на просьбу Одинцова о разговоре с глазу на глаз.

В сопровождении Штерна они отправились в кабинет старика и вышли на террасу. Отсюда открывался живописный вид – через кроны пальм на океанский залив. Вдалеке по бескрайней изумрудной глади скользили белоснежные яхты. С воды веял мягкий солёный бриз. Вейнтрауб отпустил Штерна, расположился в плетёном ротанговом кресле и указал Одинцову такое же кресло напротив.

– Я вас слушаю. Недолго, если можно. У нас обоих есть дела.

– Вы говорили Жюстине, что я очень спешил сюда из России, – сказал Одинцов. – Это правда, но мне надо было встретиться не с вами, а с Борисом. Он сделал запись убийства Салтаханова. Я хотел бы её увидеть.

Вейнтрауб отвечал, глядя в сторону океана:

– Борис отправлен домой. Здесь ему делать нечего, а там его охраняют мои люди. Зачем вам нужна запись?

– Из-за того, что произошло, в опасности оказалась моя любимая женщина. Я хочу понять…

– Ах, да, – холодно перебил Вейнтрауб, – вы и Ева… Мои поздравления, мистер Одинцов. Вы счастливчик! Не уверен, что Еве с вами повезло так же, как вам с ней, но… Мои поздравления. Что касается записи, с ней работают весьма опытные специалисты. Они предпримут все необходимые шаги. Если от вас для этого что-то потребуется, вам сообщат. До тех пор ваша безопасность в надёжных руках. Я имею в виду безопасность всех троих, и Евы в том числе. Сосредоточьтесь на работе. Сейчас главное и единственное, чем вы должны заниматься, – это анализ документов КГБ. Дальше мы с вами будем уточнять задачу до тех пор, пока не увидим решение, состоящее из последовательности простых шагов. Полагаю, к этому времени опасность, о которой вы говорите, уже перестанет существовать.

– То есть запись вы не покажете?

– Нет.

– Хорошо, – помрачнев, сказал Одинцов. – Тогда второй вопрос. Что это за история с родством Евы и Мунина?

– Вы снова не о том думаете. – Вейнтрауб перевёл взгляд на чётки в здоровой руке собеседника. – Красивая вещь… Всё те же, что и раньше? Память о вашем друге?.. Мистер Одинцов, ни вы, ни я ничего не смыслим в генетике. Чтó я могу вам сказать? Чтó вы хотите от меня услышать? Ева и Мунин родственники по результатам анализов, а не по моей прихоти. Узнав об этом, я лишь получил подтверждение некоторым своим соображениям, не более того. Хотите разобраться? Разбирайтесь, но не в ущерб делу. Я не могу вам ничего запретить, но прошу и требую не отвлекаться до тех пор, пока не будет решена основная задача. Работайте, мистер Одинцов! Идите и работайте. Ваши друзья вас ждут.

Мунин времени даром не терял; к старым сведениям он стремительно прибавлял новые, и при появлении Одинцова обрушил на них с Евой лавину информации.

– Что мы знаем про Бориса Михайловича Зубакина? – тоном лектора рассуждал историк. – Он был поэтом-импровизатором и скульптором. Поэзия на уровне графомании, скульптура тоже… м-м… художественная самодеятельность. Это нам не интересно. А интересно то, что со времён учёбы в петербургской гимназии он увлекался мистикой и в восемнадцать лет уже создал масонскую ложу «Звёздный свет». Вскоре Зубакин познакомился с главой ложи розенкрейцеров Александром Кордигом, который подобрал ему преподавателей из числа видных математиков, эзотериков и знатоков Каббалы. При этом Кордиг был чехом – давайте не забывать, откуда Вейнтраубу привезли Урим и Туммим…

Мунин прохаживался взад-вперёд по кабинету и говорил о том, как Зубакин после Петербурга учился в Гельсиндорфе, Киеве и Кёнигсберге. Он защитил диссертацию по философии религии, экстерном окончил Московский археологический институт и стал его профессором… То есть Зубакин был прекрасно образован, знал передовых учёных России и Европы, и вообще людей мыслящих, которые относились к нему с уважением. Неудивительно, что на волне революционных перемен в России двадцатишестилетний профессор сумел объединить масонов и розенкрейцеров, создал Философский институт и стал его руководителем.

– Сотрудники института работали во многих направлениях, – говорил Мунин. – Но для нас интересно повышенное внимание Зубакина к алхимии. Также давайте не забывать, что Зубакин происходил от шотландцев. А ближайшим соратником Петра Первого был потомок шотландских королей Яков Брюс, первый русский масон и придворный алхимик…

– Да, он опыты ставил в Сухаревой башне. Про это жуткие слухи по Москве ходили, мы помним, – сказал Одинцов, и Мунин подхватил:

– Тогда, наверное, вы помните, что Сухареву башню охраняли больше двухсот лет, при всех императорах и даже при советской власти. А разобрали её в тридцать четвёртом году по личному указанию Сталина. Не снесли, а именно разобрали – по кирпичику, как будто искали что-то… Держим это в голове и движемся дальше. Пост придворного алхимика сохранялся до Февральской революции семнадцатого года…

– Зачем? – удивилась Ева. – Для ритуалов?

– Просто забыли отменить, – предположил Одинцов.

– Ничего подобного! – Довольный Мунин потирал руки. – Последним придворным алхимиком Российской империи был граф Александр Толстой. Начинал он с попыток получить золото из свинца. Построил неподалёку от Бухары солнечную печь с параболическим зеркалом, испарял металлы… Там были какие-то мизерные успехи; я в детали не вникал, это несущественно. А вот когда Толстой переключился на превращение углерода в алмазы, дело сразу пошло на лад. В тысяча девятьсот пятнадцатом году он изготовил алмаз в двадцать два карата…

Ева изумлённо распахнула глаза.

– Сколько?! Это же… как орех! Три миллиона долларов или четыре, я не знаю…

– Как же так? Знать надо такие вещи, – с притворной укоризной сказал Одинцов и тут же об этом пожалел, потому что Ева метнула на него уничтожающий взгляд и заявила:

– Когда подаришь, буду знать.

– Милые бранятся – только тешатся, – заметил Мунин. – Я могу продолжать?.. Так вот, этот алмаз Толстой поднёс императрице Александре Фёдоровне, а она продала камень с аукциона и пожертвовала деньги на устройство госпиталей, потому что уже вовсю шла Первая мировая война. За следующие два года, до того, как империя рухнула и всё пошло прахом, граф изготовил алмазов на пятьдесят миллионов рублей золотом. Эти деньги тоже пошли на военные нужды. Осенью семнадцатого года, когда Толстой вёз в Петроград очередную партию камней, большевики ограбили его и собирались расстрелять, но в итоге несколько лет мурыжили по тюрьмам, и в конце концов он оказался – где?

– У Зубакина, – пробурчала Ева, которая ещё сердилась на Одинцова.

Мунин снова потёр руки.

– Это было бы слишком просто. Тем более, Зубакина в то время тоже сперва посадили в тюрьму, а потом сослали в Архангельск… Пойдёмте к бассейну, а? Чего взаперти сидеть? Окунёмся разок и продолжим.

Ева с Одинцовым не возражали. Майами – почти рай, особенно летом, и работать под ласковым солнышком у бассейна куда веселее, чем в кабинете, – даже таком комфортабельном, как у Вейнтрауба.

Мунин и Ева с удовольствием нырнули в прохладную воду. Одинцов плавать не мог – мешала повязка на руке, – но тоже с удовольствием освежился. Он был уверен, что люди Вейнтрауба прослушивают кабинет. Слушать разговоры в бассейне сложнее. Одинцов использовал удобный случай и, когда Ева проплывала мимо, спросил:

– Ты знаешь, как можно связаться с Борисом?

Ева встала на дно бассейна и взглянула на него с недоумением.

– Знаю, конечно. Зачем тебе нужен Борис?

– Дело есть, – уклончиво сказал Одинцов. – Хочу с ним поговорить, но так, чтобы старик не узнал. Подумай, как это устроить, ладно?

– Пока не скажешь, зачем, не шевельну пальцем. – Ева для наглядности показала палец.

– Да ничего такого. Ты говорила, он сделал запись убийства Салтаханова. Старик наверняка забрал у него все файлы в обмен на безопасность. Но вряд ли Борис такой дурак, что не сделал копию… Хотя, судя по тому, что он тебя упустил, – дурак полный!

С этими словами Одинцов ловко подхватил Еву здоровой рукой и закружил в воде. Раненую руку в повязке он держал на отлёте, вытянутой вверх.

– Эй, – крикнул Мунин, убирая с глаз мокрые волосы, – кончайте этот балет! Я тоже живой человек. У вас вся ночь впереди, а мне что прикажете делать?

Когда все трое выбрались из бассейна и заняли места в тени на шезлонгах, Одинцов сказал:

– Кажется, я начинаю любить нашу работу.

– Прекрасно, – откликнулся Мунин. – Идём дальше… Так вот, к тому времени, как Толстой уже достаточно насиделся, при НКВД создали ОГПУ, это двадцать третий год… Ева, ты знаешь, что такое НКВД и ОГПУ?

– Когда не знаю, спрошу. Не останавливайся, – велела Ева.

– Ага, хорошо. Значит, появилось ОГПУ, а в нём – секретный отдел, который занимался паранормальными явлениями. И вот как раз туда определили графа Толстого. Ему дали возможность спокойно жить на свободе, а он за это делился своими знаниями. Всё-таки придворный алхимик наследовал своим предшественникам и знал уйму всякой всячины. Умниц вроде Толстого в отделе было несколько человек. Они работали головой. А были ещё сотрудники… как бы сказать…

– Вроде меня, – помог историку Одинцов. – У нас ведь та же схема. Вы с Евой думаете, а я кулаками машу.

Мунин смутился.

– Ну, не то чтобы прямо вот так… Давайте называть их оперативными сотрудниками. А главным среди них был Яков Блюмкин.

– Блюмкин, Блюмкин… Это который посла германского в Москве взорвал? Террорист? – припомнил Одинцов.

– Террорист, и ещё какой! – согласился Мунин. – Он вообще много дел натворил, только я сейчас про другое. Помните мумию в хранилище? Думаю, она у Вейнтрауба неспроста. Гепеушники что-то узнали у Толстого и его коллег. Что-то такое, из-за чего в двадцать пятом году снарядили экспедицию на Тибет – внимание! – за сто тысяч рублей золотом. Представляете?! Это в нищей, полуразрушенной стране, которая ещё до конца в себя не пришла после мировой и Гражданской войны… Экспедицию возглавлял как раз Блюмкин под видом монгольского ламы.

– Он был монгол? – с сомнением сказала Ева. – Странная фамилия.

– Он был еврей. Просто щурился, наверное, – успокоил её Одинцов, а Мунин огрызнулся:

– Вечно вы со своими дурацкими шуточками… Он не щурился! Просто документы были такие. Блюмкин привёз мандат и секретное письмо к далай-ламе. Пообещал от имени советского правительства гарантии независимости, помощь с золотым кредитом и поставки оружия. Тибет очень тогда боялся нападения китайцев…

– Ты Зубакина не потерял? – поинтересовался Одинцов. – Что-то я про него давно не слышал.

– И не услышите, если будете перебивать, – пробурчал насупленный историк, а Ева предложила ему:

– Не обращай внимания. Рассказывай мне. Сто тысяч рублей золотом. Гарантии правительства. Ещё золото в кредит. Оружие. За что?

Мунин тут же расцвёл.

– Вот именно: за что? А неизвестно, за что!

– Приехали, – сказал Одинцов. – Пойду я, наверное, искупаюсь.

20. Про жизнь дачную

В бассейне Одинцов лёг на спину и неторопливо поплыл, держа перевязанную руку над водой. Его мысли занимал сейчас не Мунин со своим рассказом, а Борис. Как связаться с программистом втайне от Вейнтрауба? В доме к троице присматриваются и прислушиваются, не укроешься. Электронная почта под контролем, и от неё мало толку – надо звонить. А поскольку Борис не знаком с Одинцовым, начать разговор должна Ева. Значит, Одинцову с Евой надо выбраться с виллы на волю хотя бы ненадолго. Но так, чтобы не возникло проблем с Вейнтраубом: старик держит на крючке обоих. Ева напугана убийством Салтаханова и возможными проблемами с российской полицией. Одинцов попал в Штаты нелегально и тоже, можно сказать, в бегах. В такой ситуации сердить Вейнтрауба ни к чему – себе дороже выйдет.

Единственное, что приходило в голову Одинцову, – поездка в магазин. Обзавестись кое-каким гардеробом действительно не мешает: несолидно взрослому человеку путешествовать по другому континенту с единственными штанами в багаже. Старик об этом обмолвился в день встречи. Надо ему напомнить о прозе жизни и отпроситься на часок-другой. Ева поедет за компанию с Одинцовым – одежду мужчине должна выбирать женщина. Для страховки от их побега Вейнтрауб наверняка оставит историка при себе, и это даже лучше: Мунин для переговоров с Борисом не нужен. Нет сомнений, что в магазин с Одинцовым и Евой старик отправит своих людей. Тоже не проблема: задача конвоиров – следить, чтобы парочка не сбежала, поэтому звонок из кабинки для переодевания или туалета они наверняка проморгают.

Мысль была неплоха, но поездку в магазин можно использовать единственный раз. Её стоило приберечь на случай, если и вправду понадобится сбежать. А другой способ легально покинуть виллу не приходил в голову Одинцову, и это его раздражало.

– Ну и пожалуйста! – крикнул Мунин в широкую спину Одинцова, когда тот уходил купаться. – Справимся без вас… Терпеть не могу, когда вот так, не дослушав, делают выводы, – пожаловался он Еве и продолжил свой рассказ для неё. – Советское правительство потратило на Тибет кучу денег и обещало потратить ещё больше. Ты спрашиваешь, откуда такая щедрость. А я говорю: неизвестно! Потому что документов про это нет. Но давай рассуждать…

Советская Россия, продолжал Мунин, во все времена для быстрого заработка торговала сырьём и ценностями, награбленными после октября 1917 года. На Тибете сырья нет. В горах со скудной растительностью люди живут впроголодь: там вообще почти ничего нет.

– Или, я бы сказал, нет ничего материального, что представляло бы ценность, – оговорился Мунин. – Зато есть нематериальное! Уж чего-чего, а духовных ценностей там хватает. Ценностей, мудростей и всевозможных сакральных знаний.

Ева с сомнением посмотрела на историка:

– Блюмкин купил сакральные знания?

– Ну да. Знания, информацию, что-то такое. Может быть, документы и небольшие предметы, но убили его всё же за информацию… Ага, убили, – повторил Мунин в ответ на удивлённый взгляд Евы. – Обычно пишут, что расстреляли, но до расстрела по суду, насколько я помню, Блюмкину дожить не удалось. Это было в конце двадцать девятого года. Он возвращался из Тибета кружным путём, через Кипр, чтобы замести следы. И там встретился с Троцким, у которого когда-то служил начальником охраны. Ты же знаешь, кто такой Троцкий?.. Ну вот. Троцкий тогда уже враждовал со Сталиным; его выслали из России, но ещё не убили. А главное, – Мунин многозначительно воткнул указательный палец в ярко-голубое небо над Майами-Бич, – Блюмкин то ли по дороге, то ли уже в Москве продал тибетские секреты немцам. За два с половиной миллиона баксов тогдашними деньгами.

– Вау! – сказала Ева. – Это правда?

Вместо ответа Мунин раскрыл свой макбук и показал копию акта, которого не было в документах Салтаханова: старший уполномоченный ОГПУ товарищ Черток изъял при обыске на квартире Блюмкина и передал Наркомату финансов СССР два миллиона четыреста сорок тысяч долларов…

– Вау! – снова сказала Ева. – Но как ты знаешь, что это деньги немцев? Как ты знаешь, за что они заплатили? И где был Зубакин?

Историк вздохнул.

– Тоже торопишься… Отвечаю. Блюмкин сам не скрывал, что это немецкие деньги. К тому же такую колоссальную сумму гепеушники наверняка проверили, она же не из воздуха появилась в Москве, как-то её ввезли… Да, сумма колоссальная, но продавать Блюмкину было нечего – кроме тибетской информации. Вероятно, это было какое-то знание, которое он там получил. Сакральное знание. Информация, добытая в поездке на Тибет. А Зубакин… Зубакина в том же двадцать девятом году сослали в Архангельск, это на севере России. Сослали, но не забыли.

Вспомнить о Зубакине гепеушникам пришлось в течение ближайших пары лет. Дело в том, что после смерти Блюмкина весь парапсихологический отдел ОГПУ основательно почистили.

– А проще говоря, многих расстреляли, – пояснил Мунин. – Пиф-паф… Такое было время. Не вегетарианское. Расстреляли тех, кто слишком много знал. Не только оперативных сотрудников, но и научных. Алхимика графа Толстого в том числе. Потом спохватились: кто же продолжит исследования? Специалистов и раньше было – по пальцам пересчитать. Большинство из них погибли ещё в Гражданскую или оказались за границей. А теперь оставшихся, вместо того чтобы беречь, как зеницу ока, поставили к стенке…

– Когда из инструментов у тебя только молоток, любая проблема выглядит гвоздём, – по-английски сказала Ева, и Мунин согласился, продолжая по-русски:

– Вот именно. На допросах Блюмкин говорил, что тибетские монахи передали ему какие-то предсказания и военные технологии древних цивилизаций. У немцев потом действительно всплывало что-то такое, но я думаю, Блюмкин всё-таки большей частью врал. Он привёз именно алхимическую информацию, которой не хватало Толстому. Но при этом знал, что советское руководство очень интересуется оружием. Поэтому Блюмкин рассчитывал, что ему сохранят жизнь. А настоящую тайну, как говорится, унёс с собой в могилу…

Ева улыбнулась и напомнила:

– Зубакин!

– Да помню я! – ответил Мунин. – Зубакина вызвали из-под Архангельска в Москву в тридцать втором году. Видно, у гепеушных алхимиков уже совсем плохо шли дела…

Его речь прервал своим появлением Одинцов, который вылез из бассейна, пришлёпал босыми ногами к товарищам и сказал Мунину:

– Прости, я тут глупостей наговорил… Ну, бывает. Голову напекло, наверное. Освежиться надо было.

– А теперь? – строго спросил историк, глядя на него снизу вверх.

– Теперь всё в порядке. Буду молчать, – пообещал Одинцов, и Ева благосклонным жестом указала ему на шезлонг, позволяя присоединиться к компании.

– Мы наконец пришли к Зубакину, – сказала она.

– На мой взгляд, надо знать предысторию, – заявил Мунин. – У любого события есть причины и есть последствия. Что мы имеем? В секретном отделе ОГПУ работали алхимики. У них накопились проблемы, с которыми надо было срочно разбираться. Огромные деньги потрачены, специалисты уничтожены, результатов нет, несколько лет работы коту под хвост – за это уже руководители самого высокого ранга могли ответить головой и повторить путь Блюмкина с Толстым…

Историк предложил свои соображения. Во-первых, Зубакина взяли для решения каких-то конкретных задач, а не для свободного творчества. Взяли не от хорошей жизни и не из любви к науке. Просто он был подготовлен лучше, чем кто-либо, знал учёных нужного профиля и мог собрать дееспособную команду. Во-вторых, Зубакин, как и Толстой, близко познакомился с советскими тюрьмами и лагерями. Поэтому в ОГПУ не сомневались, что он станет работать по-настоящему, а не шаляй-валяй. Кому охота снова гнить в лагере? И в-третьих, Блюмкин всё-таки продал немцам что-то исключительно важное, судя по цене. С тех пор немцы не сидели сложа руки, но никто не знал, чем они занимаются и насколько далеко смогли продвинуться.

– Давайте не забывать, – говорил историк, – что Германия между мировыми войнами оставалась частью Европы. Значит, немцам было гораздо проще работать, чем их советским коллегам в изолированной России…

Не только Мунин с его кругозором, но и Одинцов с Евой из документов Салтаханова примерно представляли себе дальнейший ход событий.

В 1932 году Зубакина приняли на службу в ОГПУ и ввели в курс дела. В начале 1933 года была создана алхимическая группа «Андроген» под его руководством. Штат научных сотрудников Зубакин подобрал самостоятельно. Все учёные, как и он, дали присягу и подписку о неразглашении государственной тайны.

Для работы Зубакин выбрал подмосковный посёлок Красково недалеко от Люберец. Место тихое, но столица рядом, и к тому же в распоряжении научной группы был автомобиль. Машина по тем временам – редкость и роскошь, мало кому доступная. Особенно машина из спецгаража ОГПУ с шофёрами-гепеушниками, дежурившими наготове круглые сутки. Жилища учёных и лаборатории разместились в просторном двухэтажном особняке. Территорию дачи патрулировала вооружённая охрана.

Через год ОГПУ превратилось в Главное управление государственной безопасности, и формальным руководителем группы «Андроген» в 1934-м стал капитан госбезопасности Савельев. Он именовал себя в документах академиком, чтобы по статусу превосходить профессора Зубакина и его сотрудников. Савельев делал доклады о результатах исследований, но работу вели не погоны, а настоящие учёные на красковской спецдаче № 18.

– Дачники… Прямо как мы тут, – заметил Одинцов. – Только у нас океан под боком и Вейнтрауб вместо Отца Народов.

– Отец Народов – это Сталин? – догадалась Ева. На неё, как и на коллег, сильное впечатление произвёл документ на бланке с заголовком «Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков). Центральный Комитет».

30 декабря 1934 г.

О группе тов. Савельева

ЦК ВКП (б), заслушав доклад тов. Савельева о работе его направления, считает перспективным развитие таких научных исследований.

Учитывая пожелания тов. Савельева, ЦК постановляет:

1. Передать в хоз. пользование НКВД СССР дачный комплекс на ст. Мамонтовка для размещения группы тов. Савельева.

2. НКВД принять на баланс имущество дачного комплекса и осуществить перемещение группы научных работников до конца 1935 года.

3. Закрепить за группой представителя ЦК тов. Миненкова.

4. НКВД и Наркомфину разрешить организовать передачу в научных целях необходимого объема, для постановки опытов золота и серебра высшей пробы и других редких минералов в распоряжение тов. Савельева.

Секретарь ЦК – СТАЛИН

С ростом успехов росла и группа; лабораторий становилось больше, «Андрогену» пришлось переезжать…

– …а прикомандированный сотрудник ЦК партии – это как сейчас человек из администрации президента, – пояснил для коллег Одинцов. – Тем более прикомандированный лично Сталиным. Очень круто.

Ещё круче выглядели документы о том, что золото и серебро высшей пробы Зубакину отправлял главный комиссар госбезопасности Генрих Ягóда, и счёт драгоценным металлам шёл на десятки килограммов. Общий список того, что требовалось учёным, занимал многие листы; на потеху коллегам Ева читала его вслух, запинаясь и забавно коверкая слова:

– Серный колчедан, трёхсернистый мышьяк, мёд… Мёд?!.. Пирит сурьмяного железа, ртуть, тартрат калия, свежеспиленный дуб, стекло, кислота серная, кислота соляная, кислота плавиковая… Боже, конский навоз! Это же… я правильно понимаю? Но зачем?

– Алхимия, – глубокомысленно сказал Одинцов.

Смущало то, что в документах Салтаханова не были строго сформулированы цели, которые преследовала группа «Андроген». Исследователи работали во многих направлениях. Возможно, учёные пытались повторить успешные опыты Толстого по созданию алмазов из углерода. Только и об этом файлы умалчивали, поэтому Мунин как историк решительно возражал против таких предположений.

– Но ведь и про Урим и Туммим здесь ничего не сказано, и про Ковчег Завета, – пожимал плечами Одинцов. – А Вейнтрауб говорит, что есть какая-то связь…

– До тех пор, пока я не увижу эту связь в документах, мы не станем принимать никаких сомнительных версий, – безапелляционно заявил Мунин, и с ним пришлось согласиться.

Часть листов покрывали алхимические символы – расшифровать их троица даже не пыталась. Выкладки делал Зубакин: формулы были написаны его почерком и подписаны его именем внизу каждой страницы. Эти выкладки предваряли семистраничный документ с описанием сложного физико-химического процесса длительностью в несколько месяцев – с выпариванием, высушиванием, нагреванием в отсутствие воздуха, травлением кислотами… Документ имел внушительное название: «Примерный план последовательности проведения опытов по алхимии для получения лабораторным способом так называемого Философского камня».

Ева много лет сотрудничала с орденом розенкрейцеров и знала, о чём речь. Мунину и Одинцову тоже не составило труда узнать, что в древней алхимической традиции Философским камнем назывался особый катализатор. Он позволял в лабораторных условиях синтезировать средство для исцеления от всех болезней и обеспечения долголетия.

– Это вроде как эликсир вечной молодости, – сказал Одинцов.

– Вечной жизни, – поправила Ева, а Мунин обратил внимание товарищей на формулировку:

– Здесь сказано про план последовательности опытов. Причём примерной последовательности, а не точной. И всё. Мы не знаем, удалось ли Зубакину получить Философский камень. И тем более не знаем, удалось ли с его помощью изготовить эликсир.

– А может такое быть, что Философский камень – это Урим и Туммим? – вдруг спросил Одинцов. – Если Вейнтрауб не ошибся, и Зубакин как-то связан с тайной Ковчега…

Мунин глянул на него снисходительно.

– Урим и Туммим – это два камня, – сказал он. – А здесь говорится об одном.

– Урим и Туммим – это один камень, – заявила Ева.

– Тебе тоже голову напекло? – участливо поинтересовался Одинцов. – Сходи в бассейн, остынь… Вейнтрауб нам два камня показывал. Белый и чёрный.

Ева была непреклонна:

– Это один камень. То есть два одинаковых камня. – Она пояснила свою мысль: – Это математика. Очень просто. Ковчег мог сказать на вопрос да, мог сказать нет и мог вообще не сказать. Помните?

Мунин с готовностью процитировал Первую книгу пророка Самуила, стих из которой был в буклетике про камни:

– И сказал Саул: Господи, Боже Израилев! Почему не дашь Ты сегодня ответа своим слугам? Если вина на мне, дай Урим, а если вина на Твоем народе Израиля, дай Туммим…

– Абсолютно, – кивнула Ева. – Ты спрашиваешь Всевышнего через Ковчег. У тебя на груди карман. Там два камня. Ты сунул руку. Вынул Урим – ответ да. Вынул Туммим – ответ нет. А как будет, если нет ответа?

– Как? – двойным эхом откликнулись Одинцов и Мунин.

– Это ещё не всё, – говорила Ева.

На камнях есть гравировка. Значит, тот, кто вынимает камни, может нащупать надпись и вытащить камень по своему усмотрению. Чтобы исключить влияние на жребий, камни надо бросать на глазах у всех, а не вытаскивать.

– Урим и Туммим одинаковые, – говорила Ева. – Одна сторона белая, другая чёрная. Ты бросил камни. Лежат два белых – это Урим. Значит, да. Лежат два чёрных – Туммим. Значит, нет…

– …а если выпали чёрный и белый, значит, нет ответа! – закончил восхищённый Мунин. – Точно! Почему я сразу не догадался?

Одинцов подвигал полуседой бровью и задумчиво произнёс:

– Вообще говоря, ничто не мешает Философскому камню быть и катализатором, и таким вот… камнем для жребия.

– Опять фантазии, – заявил историк. – Другое дело, что для идеальной чистоты жребия Урим и Туммим должны быть одинаковыми с идеальной точностью. Не крашеными или склеенными из двух разноцветных половинок, а одинаковыми буквально до атомов… И ещё ведь у них должны быть какие-то специальные свойства, чтобы взаимодействовать с Ковчегом. Значит, их надо синтезировать абсолютно идентичным образом… Ева, кто-нибудь говорил тебе, что ты гений?

– Я говорил, – сказал Одинцов. – Она мне по утрам гениально яичницу жарила. И между прочим, про то, что Философский камень Зубакина – это Урим и Туммим, первым тоже сказал я… Давайте ещё разок искупаемся, а то за стол скоро.

Троица отправилась в воду, и Одинцов снова улучил возможность, чтобы коротко рассказать Еве свой план связи с Борисом.

21. Про жизнь вечную

Первые умозаключения троицы нуждались в проверке. За ужином Ева обратилась к Вейнтраубу:

– Вы показали нам Урим и Туммим только на витрине. Мы предполагаем, что камни строго идентичны. У них одинаковые размеры, одинаковый вес и плотность. Они не крашеные и не составные, а монолитные. Чёрные с одной стороны, белые с другой, и надписи на обеих сторонах тоже совпадают. Это так?

– Браво, – кивнул старик. – Вы догадались или прочли в своих файлах?

– Там ничего не сказано про Урим и Туммим, – сказал Мунин, выразительно посмотрев на Одинцова. – А почему вы считаете, что камни помогут раскрыть тайну Ковчега? Как они могут быть связаны с формулами законов мироздания?

Присутствие Жюстины уже не мешало говорить откровенно, и старик пустился в рассуждения. Начал он издалека – с Торы, напомнив, что само это слово в переводе с древнееврейского означает – Закон. Поговорил про знаки на скрижалях Завета, которые читали как текст ещё три с лишним тысячи лет назад: мысль о том, что это именно формулы, была слишком сложной даже для ближайших сподвижников Моисея.

– Вы все знаете закон Ома, – сказал Вейнтрауб. – Напряжение – это произведение силы тока на сопротивление. U равно I, умноженному на R. Простая фраза из трёх букв и двух знаков между ними, которая позволяет производить расчёты, создавать приборы и, в конце концов, сохранять жизнь, чтобы вас не убило током. Но эта фраза ничего не говорит о природе электричества. Что оно такое? Как работает? Ни одна книга не даёт окончательного и полного ответа на эти вопросы. У нас тут не строгая научная дискуссия, поэтому я могу продолжить аналогию. Тора – это объяснение базовых законов со скрижалей Завета. В широком смысле – исчерпывающее объяснение сути небесного электричества. Самый подробный учебник жизни, если хотите…

– Но всё не так просто, – говорил Вейнтрауб.

Современная Тора и та её часть, которую христиане называют Ветхим Заветом, отличаются от Торы времён Моисея. На протяжении тысячелетий переписчики копировали внешний вид текста, а не его глубинный смысл, который был им недоступен. При многократном копировании неизбежно возникали ошибки. Сперва почти незаметные, но со временем они накапливались – чем дальше, тем больше. Последующие поколения уже имели дело с изменённым текстом. Причём изменения коснулись не только шрифта: количество букв стало другим, возникли разногласия по чтению, – и Тора ушла от полного соответствия Закону, который она описывала.

– Конечно, основной массив текста остался прежним, – сказал Вейнтрауб. – И всё же ошибки есть – неизвестно, какие именно. Они разбросаны по всей книге – неизвестно, где… Но мы знаем, что каждая ошибка может очень дорого обойтись. А поскольку в Торе всё взаимосвязано, относиться к её нынешнему тексту надо с определённой осторожностью.

Мунин поднял руку, привлекая к себе внимание, и похвастал:

– Я в Британской библиотеке видел Синайский кодекс. Его англичане купили у России. Никому не показывают, а мне показали. Это самый древний текст Ветхого Завета, практически без ошибок. Сейчас учёные проверяют и корректируют переводы.

Вейнтрауб подтвердил: так и есть, чтобы правильно прочесть Тору, необходимо как минимум вернуть её к исходному виду. Тогда у людей в руках снова окажется полноценная инструкция к законам мироустройства.

– Почему – как минимум? – нахмурилась Жюстина. – Если первозданный текст восстановят, что ещё нужно?

– Применять закон и понимать его сущность – совсем не одно и то же, – сказал Вейнтрауб. – Вам ли не знать, мадам?! Вы же из полиции… Так вот, электрик успешно пользуется законом Ома, но ему бесконечно далеко до физика – лауреата Нобелевской премии…

От продолжительной речи у старика запершило в горле. Пока он медленно пил воду, Мунин снова воспользовался паузой и сказал Жюстине:

– Насчёт понимания – это у нас в России криво скопировали американскую систему тестов. Называется единый государственный экзамен, ЕГЭ. Дурацкая система. Есть вопрос и варианты ответов. Надо выбрать правильный.

– А что тебя не устраивает? – спросил Одинцов, который с ЕГЭ не сталкивался, но слышал неутихающие споры, хорошо это или плохо.

– С помощью примитивного теста можно проверить только знания по узкой теме, – пояснил Мунин. – Выучили за неделю закон Ома – и ответили на несколько вопросов. Но когда на том же принципе устроен экзамен по всему курсу физики, он не может показать даже приблизительный уровень знаний.

Вейнтрауб допил воду и поддержал историка:

– Согласен с вами. Решить задачу на применение закона Ома сможет и ребёнок. Но жизнь обычно требует сперва догадаться, какой закон вам нужен, и только потом его применять… Представьте, что я предложил вам физическую задачу. – Старик посмотрел на Одинцова. – У вас есть самый подробный справочник по физике. Но если я не сказал заранее, какие формулы понадобятся для расчёта, найти ответ вы не сможете.

– Вообще-то у нас так и происходит, – усмехнулся Одинцов. – Вы поставили задачу, только под рукой даже справочника нет…

Жюстина спросила Вейнтрауба:

– Вы считаете, что Урим и Туммим помогали найти правильные ответы на вопросы без понимания смысла?

– Вы очень удачно формулируете, мадам, – кивнул старик. – У вас в буклетах была цитата из книги Эзры про евреев, которые вернулись из Вавилонского плена в Израиль. Они помнили, что надо принести жертвы Всевышнему и что для этого существует определённый ритуал. Но тут возник вопрос: можно есть мясо жертвенных животных или нет?

– При этом никто не понимал, зачем нужны жертвы и почему ритуал именно такой. Просто помнили, что так надо, – и всё, – задумчиво сказала Ева.

– Раньше в подобных случаях люди задавали вопрос Ковчегу Завета и получали в ответ Урим или Туммим, – продолжал Вейнтрауб. – Поэтому они поступали правильно, даже не имея представления о смысле своих действий. Но во времена Эзры ни Ковчега, ни камней у них уже не было, и правитель запретил есть мясо до тех пор, пока не появится возможность спросить Ковчег.

Одинцов упростил мысль, возвращая старику аналогию с электричеством:

– Если вы не знаете, можно совать пальцы в розетку или нет, а спросить некого, лучше розетку не трогать.

Ева боялась, что Вейнтрауб рассердится, но тот спокойно смотрел на Одинцова.

– Представьте, что вопрос о розетке задали вам, – сказал он. – Что бы вы ответили?

– Что пальцы совать нельзя… – Одинцов на мгновение запнулся. – Или можно, если розетка не подключена к проводам.

Вейнтрауб качнул головой.

– Провода сами по себе ничего не значат. Чтобы розетка представляла реальную опасность, провода должны быть подключены к трансформатору, трансформатор – к линии электропередачи, линия – к подстанции, а подстанция должна вырабатывать ток… Видите, окончательный ответ зависит от понимания сути. В одном случае розетку трогать можно, а в другом – нельзя. Урим и Туммим отвечали не по шаблону, а с учётом всех деталей конкретной ситуации. Они коммуницировали с Ковчегом, а Ковчег – с сутью вещей. По этому каналу, – старик медленно повёл над столом восковыми пальцами, словно тянул невидимую нить, – вопрос уходил к началу начал – и возвращался в виде единственно правильного ответа.

Вейнтрауб одарил гостей сияющей улыбкой и закончил:

– У меня по вашей милости нет Ковчега Завета, но есть вы, Урим и Туммим. Поэтому я жду от вас разъяснений: как строилась коммуникация, которая позволяла камням отсеивать ошибочные варианты и сразу давать верный ответ. С её помощью Ковчег расшифрует себя сам… А сейчас позвольте пожелать вам хорошего вечера и покойной ночи.

Следующим утром Одинцов заявил о желании съездить в магазин. Как он и предполагал, Вейнтрауб не стал возражать и после недолгих переговоров отпустил с ним Еву, а Мунина оставил на вилле.

Старик хотел, чтобы парочка съездила неподалёку – на Линкольн-роуд, где располагались лучшие магазины Майами-Бич. Но Ева заявила, что там всё слишком дорого, и потребовала отвезти их с Одинцовым в Бэйсайд Маркетплейс.

Дотуда, как оказалось, тоже было рукой подать. «Роллс-ройс» переехал трёхкилометровый мост, соединявший остров Майами-Бич с городом Майами, и вскоре оказался в районе Даунтаун. Торговый комплекс, который выбрала Ева, выглядел крытой улицей со множеством магазинов и ресторанов.

– Добро пожаловать в Америку! – со смешком сказала Ева. Они с Одинцовым, не сговариваясь, вспомнили свою первую встречу в Петербурге. Место было во многом похожее, но тогда для начала знакомства они вместе бежали от преследователей, а сейчас обоим предстояло вернуться на виллу Вейнтрауба.

Старик отправил с ними двух охранников. Одинцову эта молчаливая пара не мешала. С Евой при них он разговаривал по-русски, допуская, что и охранники его понимают. Если так – это было на руку: по возвращении Вейнтрауб узнает, что разговоры касались только покупок. Тем более, платила за них Ева со своей карты, чтобы не выдавать, где находится Одинцов. Инструкции Ева получила заранее…

…и никакой сложности они не представляли. Компания довольно резво двигалась от магазина к магазину; тут и там Ева заставляла Одинцова что-то примерять и ждала у выхода из примерочной кабинки. Охранники держались поблизости, постепенно обрастая пакетами с покупками. Вдруг Ева замерла перед витриной магазина женской одежды. Она заинтересовалась каким-то немыслимым сарафаном, и теперь уже Одинцову в компании охранников пришлось ждать её выхода из примерочной.

– Берём! – объявил он, когда Ева в новом платье подиумным шагом прошлась по магазину, каждым движением вызывая восторг у всех, кто её видел.

– Нет! – столь же решительно сказала Ева. – Это ужас. Ты не понимаешь, что такое шопинг. Тебе надо просто купить вещи. Ты грубый мужчина. Для меня мы поедем в другой раз.

Для виду немного поспорив с Одинцовым, Ева скрылась в кабинке от глаз охранников и позвонила Борису. По плану она должна была подготовить разговор бывшего мужа с Одинцовым, который собирался звонить из следующего магазина.

Выйдя из примерочной в прежнем виде, Ева кивнула Одинцову – мол, всё в порядке. Но когда в очередном бутике они выбирали костюм, втайне от охранников сказала:

– Борис отказался говорить по телефону. За ним следят. Я предложила встречу. Уговаривала лететь к нам. Но он летит на конференцию в Израиль.

– Когда? – спросил Одинцов.

– Скоро. Через два дня или три.

«Хреново», – думал Одинцов на обратном пути, медленно перебирая чётки Вараксы. Борис недосягаем, видеозаписи нет, а после убийства Салтаханова пошла вторая неделя. Значит, все, кому надо, уже знают, что Одинцов сбежал из России в Мексику. По нынешним временам, когда любой оставляет следы в базах данных банков и авиакомпаний, несложно выяснить, что Ева и Мунин тоже рядом с Мексикой – на юге Штатов. Желание троицы воссоединиться очевидно. Дальше простая логика подсказывает, как их ловить: либо эти двое махнут в Мексику, либо Одинцов попытается проникнуть в Штаты. Время, которое он выиграл с таким трудом, пропало зря. В том, что троицу станут искать, сомневаться не приходилось. Станут искать – и найдут. Разве что сперва потратят ещё пару-тройку лишних дней на поиски Одинцова в Мексике, чтобы уже через него выйти на Еву. И Мунин заодно под раздачу попадёт… Хреново, что тут ещё скажешь?

Они застали Мунина с макбуком в облюбованном шезлонге у бассейна. Историк встретил компаньонов по-мужски: не проявил интереса к покупкам и с ходу принялся рассказывать о своих занятиях во время вынужденного одиночества.

– Я подумал, почему группа Зубакина называлась «Андроген», – сказал он. – Ведь можно было выбрать любое название, правда?

Ева ответила:

– Андроген – это гормон мужского секса. Их много. Тестостерон – тоже андроген.

– Да, я посмотрел в Интернете. Андрогены обеспечивают половые признаки, мужское поведение и всё такое. Но мы же знаем, что Зубакин не занимался биологией, и опыты у него были вообще с неорганикой. Камни, металлы… Почему тогда именно «Андроген»? – продолжал Мунин.

– Чтобы звучало солидно, – предположил Одинцов. – Военные операции тоже можно как угодно назвать, хоть простым номером. А называют – «Юпитер» или «Барбаросса». У американцев была «Буря в пустыне», у евреев «Литой свинец»… Если придумал что-то, не томи.

Мунин ответил:

– Есть мысль. Гормоны вообще ни при чём. Зубакин всё-таки мистик, знаток Ветхого Завета, Каббалы и священных текстов, доктор наук по религиозной части и тому подобное. Что, если он имел в виду андрогúн, а не андроген, и просто немного замаскировал слово?

– Зачем? – спросила Ева.

Историк пожал плечами:

– Чтобы запутать малограмотных гепеушников.

– Там всякие были, – сказал Одинцов, – не надо всех под одну гребёнку. Кодовое название, скорее, должно путать вражеских шпионов… А что такое андрогин, кстати?

– Вот с этого и надо было начинать! – съязвил Мунин.

Ева заинтересовалась: по розенкрейцерскому опыту она знала тему даже лучше, чем историк. Вдвоём они рассказали Одинцову, что андроги`н – это человек, соединяющий в себе одновременно мужчину и женщину. С древних пор многие толкователи Священного Писания утверждают, что Адам был сотворён андрогином, и лишь позже его женская составляющая отделена от мужской. То есть первый человек соответствовал совершенному образу и подобию Всевышнего, у которого нет пола.

– Ангелы ведь тоже вроде без этого самого… бесполые, – припомнил Одинцов что-то из кино или популярной литературы и выслушал небольшую лекцию Евы о богословах последних столетий, которые рассуждали про андрогинность Иисуса. В их представлении он был не мужчиной и не женщиной, а образцом совершенства, совмещая в себе человеческое с божественным. Ева говорила, что это помогало толкователям Священного Писания найти ответ на вопрос: что будет с людьми после воскресения из мёртвых? Что будет с мужьями и жёнами?

– Ничего не будет, – сказала Ева, – потому что все не будут жениться, а будут жить, как ангелы. Как андрогины.

– Тоска… – вздохнул честный жизнелюб Одинцов, который предпочитал жить с Евой совсем не как ангел.

– Может, вы и правы, – великодушно порадовал его Мунин. – В начале тридцатых годов про гормоны много писали, я проверил. Зубакин хотел назвать проект «Андрогин» и взял похожее слово, которое было на слуху, чтобы сбить с толку шпионов.

Ева вздёрнула брови:

– Каких шпионов?

– «Аненербе». Немцы ведь купили у Блюмкина какую-то информацию. Они умеют считать деньги и никогда не выбросили бы на ветер два с половиной миллиона баксов.

Действительно, группа Зубакина работала уже два года и выросла до размеров исследовательского института, когда в Германии только начали создавать институт «Аненербе». А судя по рассказам Вейнтрауба, немецкие учёные занимались примерно тем же самым. Их интересовали древние культы, эзотерика, мистика, Ковчег Завета, доступ к энергии Вселенной…

Увы, всё это снова возвращало троицу к первым документам с флешки Салтаханова – и удаляло от задачи, которую поставил Вейнтрауб. Андрогин – идеальное человеческое существо. В силу совершенства оно не подвержено болезням и живёт вечно. Если Зубакин с коллегами пытались изготовить Философский камень, чтобы с его помощью создать эликсир вечной жизни, – вряд ли камень был одновременно коммуникатором для Ковчега. Мунин так и сказал Одинцову:

– Ваша идея не лишена изящества, однако вряд ли стоит рассматривать её всерьёз.

Одинцов насупился и до вечера сосредоточенно утюжил файлы Салтаханова, пытаясь проникнуть в цели группы «Андроген». Ева с Муниным занимались тем же.

К ужину Вейнтрауб надел смокинг; Жюстина в строгом красном костюме тоже выглядела торжественно, а кельнеры вынесли к столу ещё две бутылки старинного вина из чешского замка герцогов де Бофор. Старик обратился к гостям с речью.

– Леди и джентльмены, – сказал он, – я рад сообщить вам, что юридические формальности позади. Мы с мадам де Габриак пришли к окончательному согласию и подписали все необходимые документы. Отныне она – полноправный глава Фонда Вейнтрауба. Мои люди готовят пресс-релиз и до полуночи разошлют его в информационные агентства. В ближайшие дни мы проведём пресс-конференцию и прочие мероприятия, которые приличествуют такому событию, но уже с завтрашнего дня всех нас ожидает новая увлекательная жизнь. Мои поздравления!

Компания встретила радостную новость перезвоном бокалов. Жюстина с благодарностью выслушала добрые слова от Одинцова, Мунина и Евы, а в ответ сказала:

– Дорогие друзья! В новом для себя качестве я предложила мистеру Вейнтраубу идею, которую он охотно поддержал. Нам хотелось бы видеть вас троих сотрудниками Фонда. Простите за официальный стиль: это вопрос не только личной симпатии, но и организационной целесообразности. Вам предстоит работать с экспонатами коллекции, которая передана фонду. Для посторонних это намного сложнее – я имею в виду доступ к экспонатам и прочее. Со своей стороны могу обещать, что наше сотрудничество не обременит вас лишними обязанностями, поскольку мне известны задачи, которые поставил перед вами основатель фонда.

Троица переглянулась.

– Я не против, – сказал Мунин.

Ева многие годы участвовала в проектах Вейнтрауба, и её ответ разумелся сам собой. Все ждали, что скажет Одинцов, который неожиданно спросил, глядя в упор на хозяина дома:

– Как вы думаете, почему группа Зубакина получила название «Андроген»?

– Я полагал, что вы сами найдёте ответ, если он почему-либо важен, и сообщите его мне, – невозмутимо сказал Вейнтрауб.

– Зубакина не интересовали Урим и Туммим, – продолжал Одинцов с мрачным видом. – Он искал самый настоящий Философский камень, чтобы изготовить эликсир вечной жизни. Сталин хотел жить вечно, и для этого ему было ничего не жалко. Секретная дача, деньги, золото, всё что угодно – пожалуйста! Вас тоже интересует именно этот эликсир. Урим и Туммим – это для отвода глаз. Вы нас обманываете, и я хочу знать, в какую игру мы на самом деле играем.

Ева и Мунин смотрели на Одинцова с изумлением, но его интересовала только реакция Вейнтрауба. Одинцов намеренно выводил старика из равновесия, чтобы изменить положение, в котором находилась троица. Проблемы копились уже вторую неделю. Одинцов пока ничего не сделал, чтобы с ними справиться, – и толком не мог ничего сделать. Вейнтрауба такая ситуация вполне устраивала. Он гарантировал своим гостям безопасность и красивую жизнь на территории виллы; остальное его не касалось. А Одинцова совсем не грела перспектива сидеть взаперти на птичьих правах и бояться даже нос высунуть за ограду. Да и сколько ещё можно так просидеть? Неделю? Месяц? Год? А что дальше?

– Вы нас используете, – сказал Одинцов. – И я говорю: стоп. Давайте по-честному. Или вы подтверждаете, что интересуетесь эликсиром, потому что хотите жить вечно, или…

– Я хочу жить вечно, – перебил его Вейнтрауб. – Вы хотели это услышать? Вы это услышали. Мне почти сто лет, и планов у меня хватит ещё на столько же, а потом будет видно. Вы говорите, что я вас использую? Безусловно. У меня к вам прагматический интерес, и я никогда этого не скрывал. В отличие от меня, мадам де Габриак испытывает к вашей компании дружеские чувства, но и она тоже будет вас использовать, когда ей понадобится. На мой взгляд, это вполне нормальные отношения между деловыми людьми. Вы нужны мне, я нужен вам, и все мы используем друг друга. По крайней мере, до тех пор, пока наши цели в чём-то совпадают. Зубакин искал Философский камень? Прекрасно. Дайте мне тайну этого камня, дайте мне тайну эликсира! И заодно расскажите, почему группа «Андроген» не могла параллельно решать несколько задач. Или вы забыли, что предки Зубакина – шотландцы во главе с чернокнижником Брюсом? Забыли, что они имели самое непосредственное отношение к тайнам Ковчега Завета?

Всё это старик проскрипел с натянутой усмешкой, и усилившийся немецкий акцент выдавал его напряжение. Казалось, Одинцов обезоружен прямотой Вейнтрауба, которой сам же потребовал. Но если старик так решил – он ошибался.

– Я не знаю, как устроен бизнес в Америке, – сказал Одинцов, – и вообще не разбираюсь в бизнесе, особенно если сравнивать с вами. У меня совсем другая профессия. Но я считаю, что прочные деловые отношения могут быть построены только на честности. Вы сейчас были откровенны. Хочу ответить вам тем же. Урим и Туммим, которые лежат в хранилище, – это просто древние камни, не более того. Тайну Философского камня мы открыть не сможем, и я скажу вам, почему…

Вейнтрауб замер; Одинцов пустился в объяснения, и продолжительная речь переросла в дискуссию между ним, Евой и Муниным. За всё время знакомства они едва ли не впервые слышали от Одинцова столько слов сразу. Не иначе, он тоже кое-чему научился у своих товарищей. Жюстина постепенно втянулась в разговор, а Вейнтрауб слушал молча. Наконец, когда все уже порядком выдохлись, Одинцов подвёл итог, снова обратившись к старику:

– Никто из нас не скажет вам, сколько ещё понадобится времени, чтобы понять, на каком свете мы находимся и в какую сторону надо идти. Одно могу сказать точно: результата не будет, по крайней мере, до тех пор, пока мы заперты здесь. Предлагаю завтра обсудить новые условия сотрудничества, потому что иначе нет смысла его продолжать.

В наступившей тишине Вейнтрауб встал из-за стола, сухо попрощался и вышел, так ничего и не ответив.

Штерн ждал его за дверью. Он собирался сопроводить Вейнтрауба до спальни, но в лифте старик выбрал путь к хранилищу. Штерн остался у стальной двери; Вейнтрауб вошёл внутрь.

Старик пытался справиться с потрясением. Многие годы никто не противоречил ему в открытую, как Одинцов. Никто не бросал в лицо упрёки в обмане. Никто не позволял себе сказать: «Стоп!» и ставить жёсткие условия. При этом Вейнтрауб слишком хорошо знал, кто такой Одинцов и в каком положении он находится, чтобы понять: сказанное – не блеф. Если Одинцов решил выйти из игры, он это сделает. И сманит за собой Мунина с Евой. Хотя даже если он уйдёт без них, троица прекратит своё существование, а от оставшихся не будет нужного толку. Одинцов и вправду не бизнесмен; он не станет считаться с потерями, что-то выторговывать и пытаться перехитрить Вейнтрауба, – он по-военному обрубит концы, и всё.

А главное, Одинцов говорил правду, и дискуссия за столом это подтвердила. Группа «Андроген» не добилась успеха. В тридцать восьмом году Зубакина, большинство его сотрудников и кураторов расстреляли, включая самогó главного комиссара госбезопасности Ягоду. Немцы тоже не могли ничем похвастать. По следам Блюмкина на Тибете побывала экспедиция штурмбаннфюрера СС, начальника секретного мистического отдела «Аненербе» Эрнста Шеффера. Благодаря отцу Вейнтрауб встречался с ним в Берлине, но про заметные достижения Шеффера не слыхал.

Русские пытались завершить исследования группы «Андроген» до самого распада Советского Союза. Работу несчастного Зубакина в недрах КГБ продолжали новые научные группы. На флешке Салтаханова нашлись данные о проектах «Аргус», «Ромб», «Орион»… Конечно, Вейнтрауб слукавил в разговоре с Евой. Самостоятельно прочесть документы он и вправду не мог, но велел всё перевести: старик хотел знать, с какой информацией работает троица. Там было много интересного, но не было главного – ключа к тому, над чем в действительности работал Зубакин.

Вейнтрауб прошёл всю спираль хранилища, тяжело опираясь на трость и не поднимая жалюзи над экспонатами. Его целью была последняя комната-сейф с единственной витриной, на которой лежали Урим и Туммим.

Узкий луч света, прорезав полумрак, упёрся в синюю подкладку с камнями. Вейнтрауб смотрел на свои сокровища, и в ушах его звучали слова, сказанные Одинцовым за столом:

– Ваши Урим и Туммим – это просто древние камни. Очень ценные или не очень, пусть Мунин скажет или Жюстина, я понятия не имею. Но это просто камни, без всякой мистики. Кто-то когда-то их сделал. Как – неизвестно. Все знают, как были сделаны Ковчег и скрижали: есть подробные описания в Торе, есть инструкции… А про Урим и Туммим ни слова. Не сказано даже, чтó это такое. Значит, во-первых, люди сами хорошо знали, как их делать, и во-вторых, могли сделать без особых проблем. То есть это было что-то совсем простое и понятное, вроде тех же камней. Я не знаю, как Урим и Туммим коммуницировали с Ковчегом. Допустим, как пульт управления с телевизором. А три тысячи лет назад – всё. В пульте сели батарейки. Ещё до того, как Ковчег отправился в Россию. И новый пульт люди почему-то сделать не смогли. Наверное, пытались – или искали, чем заменить, но не смогли. А старые Урим и Туммим стали не нужны. Потому что их не реанимировать. Если это были ваши камни, то уже три тысячи лет они – просто камни.

На слова кого-то другого Вейнтрауб не обратил бы внимания. Ему тоже приходили в голову похожие мысли. Но тут про Урим и Туммим говорил Одинцов. Участник троицы, которая доказала свои особенные отношения с Ковчегом Завета. Он говорил, а двое других пусть не поддерживали его, но и не опровергали. Значит, в целом Одинцов прав.

Только вчера Вейнтрауб обмолвился, что у него нет Ковчега Завета, зато есть троица, Урим и Туммим. Сегодня выяснилось, что нет ничего: камни – всего лишь камни, а троицы вот-вот не станет. Многолетние усилия оказались напрасными, надежды на близкий успех пошли прахом. Надо начинать всё сначала и, возможно, искать что-то совсем другое.

Урим и Туммим на витрине расплывались. Вейнтрауб стёр со скулы набежавшую слезу.

– Wer hat Wahl, hat auch Qval, – прошептал он. – Кто выбирает, тот мучается…

Выбор для Вейнтрауба был делом привычным, а вот сил, чтобы мучиться, больше не осталось. Свет в его глазах померк, сердце потянуло куда-то вниз непомерной холодной тяжестью; старик покачнулся, выронил трость и кулём рухнул на пол перед витриной, где лежали бесполезные камни с древними гравировками – Урим и Туммим.

22. Про немецкий порядок и островную федерацию

– Этот продолжительный процесс требует семикратной мультипликации…

Ева смотрела на экран макбука и бойко переводила вслух русский текст на английский.

– Ты имеешь в виду, что его надо повторять? – спросила Жюстина, и Ева ответила:

– Да, семь раз в точности. Так… На восьмой раз процесс повторяется, но без добавления кислоты. Затем сосуд надо раскупорить, прибавить к полученному составу ещё двести граммов «молока Богородицы»…

– Настоящего? – мрачным тоном осведомился Одинцов.

– Очень смешно, – сказала Ева. – «Молоко Богородицы» – это минерал галактит. Я не знаю, как по-русски, сам посмотри в словаре… Ты меня сбил. Где я остановилась?.. А-а, вот. Смесь непрерывно вываривают в течение трёх месяцев до появления ярко-красного камня твёрдой консистенции…

– А бывают камни жидкой консистенции? – снова встрял Одинцов.

– Ну дайте вы ей уже закончить! – не удержавшись, по-русски потребовал Мунин.

После испорченного ужина троица в компании Жюстины отправилась к бассейну. Все были разгорячены старинным вином и нервным разговором, который спровоцировал Одинцов. Сам виновник курил и попивал виски со льдом, прохаживаясь взад-вперёд перед шезлонгами, где расположились дамы и Мунин.

При каждой затяжке рыжий огонёк сигареты выхватывал из полумрака лицо Одинцова: свет у бассейна был выключен, и только лампы со дна подсвечивали ярко-голубую воду. Мунин разложил шезлонг, слушал Еву и, запрокинув голову, смотрел в звёздное небо над Майами. Ева с Жюстиной сидели рядом – их плечи соприкасались, и на лица падал призрачный свет от экрана макбука. В столовой Жюстина внимательно слушала разговор троицы, а теперь Ева по её просьбе переводила с листа «Примерный план изготовления Философского камня», описанный Зубакиным.

– По окончании процедуры её следует немедленно провести второй раз точно так же. – Ева оторвалась от текста и добавила: – А дальше Зубакин без объяснений коротко пишет, что в результате получается Философский камень. Который образует эликсир вечной молодости, если соединить его с «майской росой» определённым образом…

Все взглянули на Одинцова, который вопреки ожиданиям ничего не сказал, а только пожал плечами и затянулся сигаретой.

– Что такое «майская роса»? – спросила Жюстина.

Ответ оказался не таким простым, как она ожидала. Розенкрейцеры использовали в алхимических опытах настоящую росу, которую собирали в мае и в сентябре. Некоторые учителя розенкрейцеров утверждали, что инициалы ордена F.R.C. означают не «Братство Розового Креста» – Fraternitas Rosae Crucis на латыни или Fraternity of the Rosy Cross по-английски, – а Freres de la Rosee Cuite: по-французски «Братья Bыпаренной Росы». Считалось, что вода, полученная из майской и сентябрьской росы, имеет особенные свойства и содержит в себе концентрированный жизненный дух. А дух – это информация о том, как должна быть организована материя. То есть росу можно рассматривать как природный информационный носитель.

– Кроме того, – говорила Ева, – по мере обретения новых знаний в существе каждого адепта ордена совершается алхимическая трансмутация. Поэтому «росой» могут быть названы тончайшие субстанции, которые выделяет наша эндокринная система…

Одинцов откликнулся на это детским английским стишком.

– Может, дождик. Может, снег. Может, да, а может, нет, – сказал он, имея в виду невозможность понять, о чём писал Зубакин. Снова упрекнуть его за ёрничество никто не успел, потому что от дома к бассейну необычно быстрым шагом приблизился Штерн.

– Леди и джентльмены, – обратился он ко всей компании, – прошу вас перейти в ваши апартаменты и до моего сигнала их не покидать.

– А что случилось? – спросила Жюстина.

– С мистером Вейнтраубом нехорошо. Сюда едут парамедики и полиция. Поспешите, пожалуйста, сейчас им ни к чему вас видеть.

Издалека уже слышалось завывание сирен. Гости в сопровождении Штерна ушли в дом.

– Доигрался? – прошипела Ева, свирепо зыркнув на Одинцова.

– Старику сто лет в обед, – пробурчал Одинцов. – И он сам говорил, что уже несколько дней на нервах. Я-то здесь при чём?

Жюстина рассудительно заметила:

– Если вызвали парамедиков, а не кóронера, всё не так плохо.

– Коронер – это кто? – спросил Мунин.

– Эксперт, который выясняет причину скоропостижной смерти, – объяснила экс-президент Интерпола.

Коронер появился через полчаса.

За ужином старик пообещал своим гостям, что следующее утро станет началом новой увлекательной жизни. Новая жизнь ещё до полуночи началась у всех обитателей виллы.

К этому времени по информационным агентствам разлетелся пресс-релиз о том, что главой только что созданного Фонда Вейнтрауба стала экс-президент Интерпола мадам де Габриак. Её мобильный номер чудесным образом тут же стал известен пронырам-журналистам – как и частный адрес электронной почты. Телефон не замолкал, сообщая о всё новых звонках и письмах, поэтому вскоре Жюстина его выключила.

Мунин, придя к себе, плюхнулся в кресло, поставил на колени макбук и пытался работать. Но мысли возвращались к Вейнтраубу, работа не клеилась, а вскоре историка сморил здоровый молодой сон.

Сердитая и расстроенная Ева не пустила к себе Одинцова: эту ночь они провели порознь, каждый в своих апартаментах.

Одинцов завалился на кровать поверх покрывала, не раздеваясь. Он видел в окно чёрный фургон коронера, и теперь было о чём подумать в полумраке спальни под едва слышное щёлканье чёток. Особняк Вейнтрауба после смерти владельца стал опасным местом. Коронер и полиция обязательно поинтересуются всеми здешними обитателями. У Евы с Муниным и тем более у Жюстины вряд ли возникнут проблемы, зато нелегала Одинцова наверняка ждут неприятности.

Он прикинул, не пуститься ли в бега прямо сейчас, не дожидаясь утра, но решил не рисковать. Выйти обычным порядком нельзя – значит, придётся уходить либо через ограду, либо по воде. Служба безопасности Вейнтрауба выглядит профессионально, и в экстренных ситуациях число охранников принято увеличивать. Вдобавок у охранников есть собаки, с которыми в ночи лучше не схватываться, – как, впрочем, и днём. Пистолет, отнятый у мексиканских бандитов, Одинцов применить не может: стрельба исключена. У дома и на территории пасутся полицейские; вполне вероятно, что снаружи – на проезде, ведущем к вилле, и в акватории залива – караулят их коллеги. В Штатах, да и где угодно, внезапная смерть человека уровня Вейнтрауба – событие из ряда вон, и у Одинцова не было желания выяснять, как действуют американцы в подобных случаях.

Одинцов знал: если появится задача – любой ценой покинуть виллу, – он эту задачу выполнит. Его не смущал шум при прорыве или возможные жертвы. Одинцов притаился только для того, чтобы не привлекать излишнего внимания к своим товарищам. Российской полицией можно было пренебречь, но Еве всё ещё угрожали неизвестные убийцы Салтаханова. Как выбраться из Штатов и снова жить легальной жизнью, Одинцов собирался решить позже. А сейчас троице предстояло расторгнуть контракт с Вейнтраубом. Им открыты многие тайны, но заказчик мёртв, договор устный – о нём известно только Штерну и Жюстине; по счастью, документы о работе в Фонде не подписаны… С виду всё просто, думал Одинцов, только решение заодно с ним должны принять Ева и Мунин, и сделать это надо с самого утра.

Ни свет ни заря все уже были на ногах и, когда в начале восьмого их по внутренним телефонам обзвонил Штерн, быстро собрались в столовой. По пути каждый заметил, что зеркала занавешены тонкой траурной кисеёй. В гостиной у напольных часов замер маятник: неподвижные стрелки показывали время смерти Вейнтрауба.

Четверо гостей сели за длинный стол в привычном порядке: по одну сторону Ева с Одинцовым, по другую – Жюстина с Муниным. Они старались не смотреть на хозяйское средневековое кресло с высокой спинкой, которое стояло во главе стола. Спинку обтягивала тёмно-зелёная кожа, закреплённая блестящими бронзовыми шляпками гвоздей. Раньше кресло выглядело музейным экспонатом – теперь оно действительно превратилось в музейный экспонат.

Отчего-то стол не был сервирован для завтрака: на крахмальной скатерти стояли только хрустальные бокалы и кувшины с водой под ювелирными серебряными крышками. Кельнеры тоже не появились. Одинцов и Мунин в тягостной тишине налили всем воды. Молчание нарушила Жюстина.

– Он говорил, что многому научился у Рокфеллеров, – сказала она, и все поняли, о ком речь. – Рассказывал, как самый первый Рокфеллер мечтал прожить сто лет и заработать сто тысяч долларов, а заработал больше миллиарда, но прожил только девяносто семь лет…

– Не все мечты сбываются, – сказал Одинцов.

– Прекрати! – крикнула Ева, и в глазах её блеснули слёзы. – Хельмут умер из-за тебя!

Больше никто ничего сказать не успел: Штерн снова появился вовремя.

– Прошу прощения, что заставил ждать. – С этими словами он сел в конце стола, напротив кресла Вейнтрауба, и положил слева от себя толстую папку тиснёной кожи. – У нас мало времени. После завтрака приедет коронер. Вчера печальные формальности затянулись, и он по моей просьбе не стал тревожить вас посреди ночи. Однако сегодня вам предстоит с ним пообщаться. Я уже ответил на основные вопросы. Ради памяти мистера Вейнтрауба и наших общих интересов хотелось бы, чтобы ваши ответы не расходились с моими.

Голос Штерна, обычно игравший бархатными тонами, сейчас звучал глухо. Костюм на секретаре, как всегда, сидел безукоризненно; идеальная белая рубашка хрустела, запонки сияли платиной и галстук соответствовал платку в нагрудном кармане, но видно было, как осунулось лицо Штерна. Он обвёл гостей пристальным взглядом красных глаз, которые выдавали бессонную ночь; раскрыл папку, вынул оттуда пачку сброшюрованных листов и продолжал:

– Мистер Вейнтрауб в последние годы редко принимал гостей, тем более на столь продолжительный срок. Я представил вас коронеру и полиции сотрудниками Фонда Вейнтрауба. Это оправдывает ваше долгое пребывание в доме. Мадам де Габриак со вчерашнего дня директор Фонда, она подписала контракт. А вы, – Штерн посмотрел на троицу из-под набрякших век, – лишь обсудили такую возможность. Прошу вас тоже поставить свои подписи.

– Меня это не спасёт, – усмехнулся Одинцов. – Вопрос только в том, кто первый вызовет полицию.

– Мистер Вейнтрауб предусмотрел проблемы, которые могут возникнуть из-за экзотического способа, который вы избрали, чтобы попасть в Соединённые Штаты, – замысловато возразил Штерн, опустил листы на скатерть аккуратной стопкой справа от себя и машинальным движением поправил папку, уложив её строго перпендикулярно краю стола.

– Мадам де Габриак, – сказал он, взглянув на Жюстину, – все мы понимаем, насколько для вас как недавней главы Интерпола дискомфортна эта ситуация. Но все мы также понимаем, в каком положении находится мистер Одинцов. Он проник в Соединённые Штаты нелегально, однако им двигали исключительно добрые побуждения. Также мистер Одинцов не намерен задерживаться в Штатах, злостно нарушать миграционное законодательство и совершать какие-либо другие противоправные действия. Я прав?

Не дожидаясь ответа Одинцова, Штерн продолжил:

– Согласитесь, мадам: вряд ли незначительный проступок заслуживает строгого наказания. И кроме того, наше маленькое сообщество так устроено, что любые проблемы любого из его участников становятся проблемами для всех нас.

Он вынул из папки полупрозрачный пластиковый конверт с клипсой, а из него двумя пальцами извлёк тускло-синюю книжицу с золотым гербом – большекрылыми птицами, держащими геральдический щит, – и золотой надписью St.Christopher (St.Kitts) and Nevis. Passport.

– Турист из России по фамилии Одинцов продолжает отдыхать в Мексике, и нам с вами о нём ничего не известно. А в этом доме и в вашей компании проводит время Карл Майкельсон, гражданин островной Федерации Сент-Киттс и Невис, – сказал Штерн, показывая паспорт гостям, и обратился к Одинцову: – Прошу вас подписать контракт своим новым именем и предъявить этот паспорт коронеру.

– Паспорт настоящий? – с сомнением спросила Жюстина. Штерн кивнул:

– Абсолютно. Получен по программе «Гражданство в обмен на инвестиции». Мы лишь немного ускорили процедуру, но она проведена легально, и получение такого паспорта не нарушает никаких законов. А имя человек вправе выбрать себе сам… Виза с отметкой о прибытии в Штаты через аэропорт Майами тоже настоящая. Как мы помним, господин Майкельсон появился здесь позже всех, двадцать шестого июля. Да, он не проходил паспортный контроль, но прошу не судить его строго. Всё это на пользу нашему общему делу.

Вернув паспорт в конверт, Штерн положил его рядом со стопкой договоров. Пальцами обеих рук он мягко помассировал усталые глаза и снова попросил прощения, пояснив:

– Ночь выдалась непростая, и впереди ещё тяжёлый день… Мадам де Габриак, до приезда коронера нам надо приватно поговорить о делах Фонда. Будьте добры перейти на лужайку, завтрак сервировали там, и я вас вскоре догоню.

Мужчины поднялись, провожая Жюстину. Когда она покинула столовую, все вернулись на места и Штерн снова заговорил.

– Думаю, нет нужды лишний раз травмировать психику мадам. – С этими словами он достал из папки ещё два пластиковых конверта и с прежней аккуратностью, в один ряд с конвертом Одинцова, выложил их на стол перед собой. – Мисс Хугин, мистер Мунин, здесь ваши новые документы.

– Зачем? – удивилась Ева. – Я в своей стране, и с документами у меня всё в порядке.

– А у меня виза есть, и паспорт новый, – добавил Мунин.

– Пока вы в Штатах, никаких проблем, – согласился Штерн. – Мисс Хугин здесь хорошо известна. Мистер Мунин теперь медийная персона поистине международного масштаба, специалист по Ковчегу Завета, историк, археолог… Думаю, подходящую специальность Карлу Майкельсону вы придумаете без моей помощи. Неудивительно, что мистер Вейнтрауб решил привлечь вашу троицу к работе Фонда. Это официальная сторона дела. Однако есть и неофициальная. Вам поручено решить определённые задачи. По мнению мистера Вейнтрауба, для этого пригодится возможность путешествовать инкогнито и не оставлять следов там, где не надо.

Одинцов неторопливо перебирал чётки на протяжении всего разговора и подал голос, лишь когда Штерн замолчал.

– Я не могу говорить от имени всех, но мне кажется, если мистер Вейнтрауб умер, то и любые договорённости с ним утратили силу.

– Вы ошибаетесь, – бесстрастно сказал Штерн.

– То есть мы не можем отказаться от этой работы? – уточнил Одинцов.

Штерн закрыл папку.

– Мистер Майкельсон, – сказал он, – мы с вами познакомились этой весной в Петербурге, а на мистера Вейнтрауба я работаю с весны восемьдесят пятого года. Ещё студентом он отправил меня в замок Бечов, чтобы вынуть Урим и Туммим из тайника – за полгода до того, как его найдут чехи. Это было моим первым серьёзным заданием. С тех пор я не раз убеждался и вам тоже советую запомнить: если мистер Вейнтрауб поставил задачу, она должна быть решена. То, что его больше нет с нами, может заметно усложнить решение, но не отменяет самой задачи. В вашу команду инвестированы значительные средства, и мне поручено помогать вам всеми силами. Я буду неукоснительно выполнять свои обязанности – и требовать, чтобы вы выполняли свои.

– А если мы всё-таки откажемся? – скорее по привычке, чем по убеждению спросил Мунин.

– Это не в ваших интересах, – сказал Штерн, поднимаясь из-за стола. – Простите, меня ждёт мадам де Габриак, и уже вот-вот появится коронер. Прошу пока сделать то, о чём я попросил. Надеюсь, всё пройдёт без эксцессов. А наш разговор не закончен. Позже мы его продолжим, и поверьте, я смогу вас убедить. Удачи!

Штерн кивнул троице и вышел. Одинцов кивнул в ответ, продолжая задумчиво перебирать чётки. Ева стиснула тонкую ножку бокала. Закрывшаяся дверь через мгновение снова распахнулась, и вместо Штерна появились кельнеры, которые стали быстро сервировать завтрак.

Мунин поднялся с места и дошёл до конца стола, где остались лежать конверты с паспортами и договоры. Он покосился на снующих кельнеров, не стал ничего трогать и по-русски спросил товарищей:

– Ну, и что скажете?

– Я знаю Хельмута очень давно, – ответила Ева. – У него зубы акулы. Он не выпустит никого даже мёртвый.

23. Про божественный план и оргазм

Одинцов правильно сделал, что не стал уходить ночью.

Он не ошибся: полиция действительно перекрыла подъезды к вилле Вейнтрауба, оцепила всю территорию, контролировала её с воды и даже с воздуха – над виллой периодически барражировали вертолёты. Причём сделано это было по просьбе Штерна и по личному распоряжению главы департамента полиции Майами.

Толпе стрингеров и папарацци не терпелось поглазеть на место, где умер почти столетний миллиардер. Зашевелились всевозможные любители мертвечины, возбуждённые запахом смерти и желающие выудить хоть какую-то информацию. Самые нахальные изощрялись в попытках прорваться через кордон и запускали квадрокоптеры с видеокамерами. На такой случай полиция объявила периметр виллы бесполётной зоной и глушила сигналы спутниковой навигации, сбивая дроны с курса.

За столиком на лужайке неподалёку от бассейна завтракала Жюстина. Повар запёк для неё в духовке ломтики цельнозернового белого хлеба, пропитанные смесью молока с бананом и кардамоном. Получилось просто, вкусно, некалорийно – и красиво: румяный хлеб изящно декорировала пригоршня ягод голубики.

Подошедший Штерн неожиданно заговорил с Жюстиной по-французски, галантно пожелал приятного аппетита, спросил разрешения присесть за столик и, получив согласие, велел кельнеру принести себе большую кружку кофе со сливками и круассан. Жюстина оценила его старания.

– Атмосфера прямо-таки парижская, – сказала она. – Говорите честно, меня ждёт новое неприятное известие и вы решили подсластить пилюлю?

Штерн пожевал губами.

– Да или нет, судить вам. Речь о том, как умер мистер Вейнтрауб.

– И как же? – спросила Жюстина и поморщилась: над лужайкой со свистом пророкотал винтами полицейский вертолёт.

– Коронер и остальные поставлены в известность, что ему стало плохо в лифте, – дождавшись, пока стихнет рокот, ответил Штерн. – Сердце. Вероятнее всего, обширный инфаркт, но это пусть эксперты скажут… Мы с врачом и медсёстрами перенесли его из лифта в медицинский кабинет, и там, несмотря на все усилия, он скончался до приезда реанимационной бригады. В доме есть несколько видеокамер. Записи это подтвердят.

Жюстина отодвинула тарелку с остатками завтрака, принялась за кофе и, сделав два глотка, закурила сигарету. Годы работы в полиции притупили её чувства и приучили есть даже в морге, а рассказ о мирной смерти столетнего старика выглядел безобидно.

– То есть пока мы беседовали у бассейна, вы пытались спасти мистера Вейнтрауба. Вернее, коронер считает, что было именно так. А на самом деле? – спросила Жюстина.

– На самом деле он умер в хранилище. Мы отправились туда вдвоём сразу после ужина. Я, как обычно, ждал у входа. Мне разрешалось войти, только если мистер Вейнтрауб сам позовёт. В этот раз его не было слишком долго. Я вошёл без разрешения, а он лежит перед витриной…

Жюстина догадалась:

– Где Урим и Туммим?

Штерн кивнул.

– Возможно, мистер Вейнтрауб ещё был жив, – сказал он. – У такого старого человека трудно нащупать пульс. Сразу не получилось, и я не стал тратить время. Отнёс его обратно в лифт, тут же просигналил врачу, а дальше всё было так, как я сказал. Хотя повторю, что умер он, скорее всего, ещё в хранилище.

– Не вижу существенной разницы… – начала Жюстина и осеклась. – Подождите! Вейнтрауба вы унесли, а хранилище оставили открытым?!

– Да. Но проблема не в этом. Датчики следят за входом и за тем, есть ли кто-то внутри. Если все ушли, а дверь закрыть забыли, автоматика её закрывает и блокирует. Но код разблокировки знал только мистер Вейнтрауб. Кроме него, никто не может снова открыть хранилище.

Из всех обитателей виллы коронеру, конечно же, больше всего хотелось встретиться с мадам де Габриак. Появившись, он первым делом сделал селфи в компании экс-президента Интерпола, чтобы увековечить лестное знакомство. Жюстина позировала без возражений, отвечала на вопросы, делилась информацией о Фонде, который – увы! – в самом начале пути остался без основателя, но мысли её были далеко.

Хранилище заперто. Разблокировать замок некому. Хитроумный Вейнтрауб заказывал автоматику нескольким компаниям с таким расчётом, чтобы ни в одной из них не было полной информации обо всех секретах. Бесценные произведения искусства, а главное, Урим и Туммим замурованы. Возможно, код разблокировки хранилища найдётся среди бумаг Вейнтрауба – в домашнем архиве, банковских ячейках или сейфах юридических компаний, услугами которых пользовался миллиардер. На то, чтобы это выяснить, в любом случае потребуется время. А пока…

– Хотелось бы, чтобы наши друзья продолжали работу, не дожидаясь момента, когда будет вскрыто хранилище, – говорил Штерн. – Мадам де Габриак, вы пользуетесь у них авторитетом, и вас они послушают.

Общение с коронером оправдало надежды Штерна и прошло без эксцессов.

Мунин действительно был известен: интернет-поиск по его имени мгновенно выдавал множество статей и фотографий – в том числе сделанных только что в Лондоне. При виде красавицы Евы лысоватый стареющий коронер превратился в павиана и больше глазел на её ноги, чем расспрашивал о событиях последних дней. А вот Одинцову пришлось немного попотеть.

– Сент-Киттс и Невис, – прочитал коронер на обложке паспорта. – Это где?

– Здесь неподалёку. Карибы. По соседству Барбадос, Антигуа… Знаете, наверное, – сказал Одинцов, который успел поинтересоваться своей новой родиной.

– Да-да, – рассеянно кивнул коронер. – Мистер Майкельсон, покойный пригласил вас работать в его Фонде. А в каком качестве?

К этому вопросу Одинцов тоже был готов.

– Я занимаюсь экспертизой оружия. Консультирую. В коллекции мистера Вейнтрауба есть уникальные экземпляры древних мечей.

– Он мог найти местного эксперта. У вас есть разрешение на работу в Штатах?

– Пока нет, – сказал Одинцов. – Но я здесь и не работаю, я в гостях. Загораю, купаюсь, по магазинам езжу…

Коронер посмотрел на него водянистым взглядом.

– Почему покойный пригласил именно вас?

– Я не могу комментировать решения такого великого человека. – Одинцов поджал губы. – Спросите у мадам де Габриак. Мы познакомились на Генеральной ассамблее Интерпола. У международной полиции мой профессиональный уровень вопросов не вызывал.

В маске оскорбленного достоинства Одинцов следовал старому верному принципу: говорить правду везде, где только возможно. Это снижает риск быть уличённым во лжи.

Упоминание Интерпола и Жюстины произвело нужное впечатление на коронера, и он задал последний вопрос, взглядом указывая на повязку:

– Что с вашей рукой, мистер Майкельсон?

– Нырял в заливе и наткнулся на арматуру, – сказал Одинцов. – С экологией происходит что-то ужасное. Нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.

Время за разговорами пролетело незаметно. До обеда Одинцову позвонил Сергеич с традиционным вопросом:

– Как дела?

– Отдыхаю, – тоже по традиции ответил Одинцов. – Крепкий здоровый сон, солнечные ванны, водные процедуры…

Сергеич хмыкнул.

– Я смотрю, ты денег не тратишь. По карте ни одного платежа который день.

– Не на что тратить. В отеле всё включено, кормят-поят, море и бассейн под боком, за периметр не хожу… – Одинцов снова не стал обманывать без нужды и пообещал: – Будут тебе расходы. Как обратно соберусь, накуплю подарков. Не переживай.

– Я не переживаю, – сказал Сергеич. – Другие переживают. Спрашивают, куда запропастился. В Ладогу приезжали, ко мне приезжали…

– Ничего. За расставаньем будет встреча.

С этими словами Одинцов попрощался с Сергеичем и отправился обедать. Понятно, что российская полиция его ищет, и давно уже известно, что полетел он в Мексику, а не на Гоа. Надо бы там что-нибудь купить, подумал Одинцов. Заказать через Интернет с доставкой по мексиканскому адресу. И Сергеичу радость – расходы появятся, и любопытным какой-никакой звоночек, что кредитная карта работает в Мексике…

– У меня в комнатах зеркала закрыли, – сказала за обедом Ева.

Оказалось, апартаменты Мунина и Жюстины горничные тоже не обошли вниманием.

– Суеверие, – заявил Одинцов. – Зеркало – это канал в потусторонний мир, и душа умершего может сквозь него попасть раньше времени куда не надо.

Мунин возразил:

– Необязательно. Вообще у любого суеверия есть прагматический смысл, просто в разных культурах он разный. Некоторые считают, что зеркало просто отвлекает людей от скорби. Некоторые опасаются нарушить заповедь…

– Какую? – не поняла Ева.

– В доме покойника принято молиться, – объяснил Мунин. – Если ты случайно прочтёшь молитву перед зеркалом, получится, что ты молишься своему отражению. Грех большой.

Одинцов повернулся к Еве.

– Вот! А ты меня заставляла дома везде зеркала вешать. Слышала, что тебе целый эксперт Фонда Вейнтрауба говорит?! Язычница!

Ева презрительно фыркнула. Жюстина почувствовала оживление за столом и решила использовать момент, чтобы подобраться к продолжению исследований.

– Знаете, когда началась эра язычества? – спросила она. – Когда Зевс овладел Ледой. Идея о том, что человек может вступить в физическую связь с богом, замечательно характеризует представления древних. Обратите внимание: Леда не поднимается до уровня божества, она ведёт себя, как обычная женщина. Позволяет себя соблазнить, отдаётся и рожает. Зато бог перестаёт быть сверхъестественным и неосязаемым. Он переживает вполне земную, человеческую страсть, и…

Одинцов перебил:

– Почему человеческую, если он птица? Ты же про картину говоришь, которую мы в хранилище видели. Леонардо да Винчи, правильно? Древний харассмент. Леду домогается лебедь. Там ещё рядом с ними дети какие-то ползают.

– Какие-то! – Мунин закатил глаза. – Не какие-то, а очень важные. Леда родила от Зевса двух мальчиков и двух девочек. Одна девочка – будущая Елена Прекрасная. Из-за неё началась Троянская война.

– Спасибо. – Жюстина кивнула историку и сказала Одинцову: – «Леда и лебедь» – это не просто картина. Это аллегория воплощения божественного плана истории.

– А если не так сложно? – Одинцов подпёр подбородок здоровой рукой. – Я же в школу ходил, только чтобы от дождя прятаться.

– Старая шутка. Не будь клоуном, – посоветовала Ева.

– Ты про Уильяма Йейтса тоже не слышал? – спросила Жюстина.

– Про Йейтса слышал. Он розенкрейцером был.

– В первую очередь он был поэтом и лауреатом Нобелевской премии, – сказала Ева, и Жюстина продолжила:

– Это Йейтс говорил о возникновении язычества в тот момент, когда Леда отдалась лебедю… Вернее, в тот момент, когда люди стали поклоняться богу, который может вступать в плотские отношения, как обычное земное существо. Такой бог – уже не бог в полноценном смысле. Зато Леда кроме оргазма испытала божественное откровение и смогла предвидеть рождение Елены и судьбу Трои.

Одинцов изогнул бровь.

– Повезло девушке… Оргазм и божественный план… То есть всё было решено заранее? И от людей в Троянской войне ничего не зависело… Кто там был? Одиссей, Ахилл…

– Парис, Менелай, Агамемнон, Гектор, – с готовностью подхватил Мунин. – Нестор, два Аякса, Филоктет…

Одинцов махнул рукой.

– Хватит! Надо в хранилище сходить, рассмотреть картину хорошенько.

– Хранилище закрыто, – сообщила Жюстина и передала троице то, что узнала от Штерна. Сам Штерн появился в столовой под конец её рассказа.

– Мадам де Габриак, – сказал он, – возникла неожиданная проблема. Прошу вас идти со мной.

– Как будто раньше проблем не было, – заметил Одинцов, когда Жюстина и Штерн вышли. – Интересно, что на этот раз…

Войдя в гостиную, Жюстина увидела мужчину лет сорока с надменным лицом. Судя по ровному золотистому загару и выгоревшим волосам, он много времени проводил на солнце. Гость был одет просто – в свободную светлую рубашку и джинсы, – но винтажные, явно ручной работы туфли позволяли предположить, что это напускная простота. Жюстина утвердилась в своей догадке, заметив на запястье мужчины часы из последней коллекции знаменитого бренда. Циферблат, усыпанный бриллиантами, плохо сочетался с ковбойским видом, зато соответствовал золотому перстню с крупным сверкающим камнем, который украшал мизинец.

Мужчина вальяжно расположился в большом кресле. Сбоку от него на диване в напряжённой позе застыл человек неопределённого возраста. При взгляде на его кислую физиономию, старомодный кожаный атташе-кейс у ног и наглухо застёгнутый костюм Жюстина решила, что это юрист, – и не ошиблась.

Странную пару сопровождали два телохранителя-бодибилдера. Один переминался с ноги на ногу у входа в гостиную; другой, убрав руки за спину, набычился рядом с диваном. Переразвитые мышцы телохранителей, обтянутые футболками, походили на толстые немецкие колбасы, а экзотическая внешность выдавала уроженцев Полинезии. Их лица и руки были почти сплошь покрыты затейливыми татуировками, которые делали смуглую кожу почти чёрной.

При виде Жюстины загорелый гость неторопливо встал. Он оказался плечистым и довольно высоким.

Штерн тоже расправил плечи, приосанился и сухо сказал Жюстине:

– Вынужден представить вам Генриха Лайтингера. К сожалению, это внук мистера Вейнтрауба.

– Единственный внук, – ухмыльнулся Лайтингер. Ухмылка тоже выглядела надменной. – Единственный любимый внук. И единственный законный наследник.

– Мистер Вейнтрауб терпеть его не мог, запретил носить свою фамилию и велел даже на порог не пускать. Мои люди об этом знают, но он прошёл с полицейскими, – сказал Штерн.

Лайтингер передразнил его:

– Мои люди, мои люди… Ты и твои люди были людьми моего деда! До тех пор, пока он вам платил. А теперь деда нет, денег нет и тебя с твоими людьми тоже нет. Я расторгаю все ваши контракты… Займёшься этим сегодня же! – бросил он юристу и снова взглянул на Штерна: – Скажи всем, чтобы собирали вещи. Ты вылетишь отсюда первым.

– Мистер Штерн, может быть, вы меня всё же представите? – спросила Жюстина, и Штерн уже хотел исправить свою оплошность, но Лайтингер опередил его:

– Я знаю, кто вы, миссис де Габриак. Полицейские рассказали. Правда, я не понял, что здесь делает президент Интерпола. Или дед умер не сам? Ему помогли, а вы расследуете убийство?

– Президент Интерпола не расследует убийства, – сказала Жюстина. – Вы, по всей видимости, приехали издалека?

– Из чёртова далека! Прилетел из Новой Зеландии. Лучшее место в мире. Сёрфинг, дайвинг…

– Значит, вы ещё не знаете, что мистер Вейнтрауб учредил собственный Фонд и доверил мне его возглавить.

Лайтингер с прищуром посмотрел на Жюстину.

– А-а… То есть вы уже не работаете в Интерполе?

– Нет.

– Прекрасно! – Лайтингер хлопнул в ладоши. – Тогда вы тоже можете собирать вещи. Не люблю, когда в моём доме чужие люди. Я дико устал и хочу отдохнуть. А с фондами и всем остальным буду разбираться после похорон.

Жюстина холодно улыбнулась.

– Отдыхать вам придётся в другом месте, мистер Лайтингер. К вашим услугам лучшие отели Майами. Потрудитесь покинуть этот дом… Мистер Штерн, проводите мистера Лайтингера.

Штерн приглашающим жестом указал на выход, но Лайтингер не двинулся с места.

– Даже от вас я не ждал такой наглости, – сказал он. – Прогонять меня из моего дома?!

– Дом принадлежит Фонду Вейнтрауба, – возразила Жюстина. – Ваш юрист может ознакомиться с документами на этот счёт.

Дверь за её спиной щёлкнула, и в гостиную вошёл Одинцов. За ним последовали Ева и Мунин. Троица слышала почти весь разговор; настала пора вмешаться.

– Мадам де Габриак, мы к вашим услугам, – церемонно сказал Одинцов.

Лайтингер смерил вошедших презрительным взглядом.

– Это ещё кто?

– Сотрудники Фонда, – ответила Жюстина. – Они находятся здесь на законных основаниях, в отличие от вас. Это частная территория, и я настоятельно прошу вас её покинуть.

Телохранитель у дверей поймал взгляд Лайтингера, который кивнул ему на троицу:

– Вышвырни их отсюда.

– Эй-эй, полегче! – вскрикнул Одинцов, когда татуированный богатырь крепко взял его за плечо перевязанной руки. – Мне же больно!

Одинцов слегка пригнулся, будто бы в самом деле от боли, но тут же сделал короткое молниеносное движение – и телохранитель с недоумённым видом, раскрыв рот, начал оседать на пол. Теперь уже Одинцову пришлось его поддержать, а второй телохранитель со свирепо перекошенным татуированным лицом рванулся вперёд, по-боксёрски подняв кулаки. Лайтингер окриком остановил его и обратился к Жюстине:

– Вы отдаёте себе отчёт, миссис де Габриак?..

– Я предпочитаю, когда меня называют мадам, – оборвала его Жюстина. – И не люблю, когда испытывают моё терпение. Или вы ждёте, когда мы вызовем полицию, чтобы заявить о незаконном проникновении и нападении?.. Повторяю: эта вилла принадлежит Фонду. Ваше пребывание здесь нежелательно. Мистер Штерн, проводите мистера Лайтингера вместе с этими… воинами мáори. И распорядитесь, чтобы сюда больше не пускали посторонних.

Ноздри Лайтингера раздувались от ярости. Играя желваками, он процедил сквозь зубы:

– Удивительно вовремя умер дед… Подозрительно вовремя! Передал вам свой дом… или не только дом? А что с его коллекцией?

– Следите за новостями, – стальным голосом ответила Жюстина. – Всё, что положено знать, вы узнаете в строгом соответствии с юридической процедурой. С вашей стороны будет очень любезно, если вы как родственник мистера Вейнтрауба пожелаете вместе с Фондом принять участие в организации похорон и примете на себя хотя бы часть расходов. А теперь прощайте.

Жюстина отступила в сторону, давая Лайтингеру дорогу; Штерн снова жестом пригласил незваного гостя следовать за собой, а Одинцов легонько подтолкнул к выходу первого телохранителя.

24. Про культуру, науку и технику

– Спасибо, – сказала Жюстина троице, когда гостиная опустела. – Но драться было не обязательно.

Ева погладила Одинцова по плечу.

– Рука болит? – по-русски спросила она.

– Конечно, болит. Видела, как он меня схватил? – пожаловался Одинцов, а Мунин восхищённо сказал:

– Здорово вы ему врезали! Не понимаю: как вы это делаете?

– Достигается упражнением, – ответил Одинцов. – Могу научить, но тебе это ни к чему. Давайте лучше думать, как жить дальше.

Сообразительная Жюстина, заметив, что компания перешла на русский, предпочла отправиться по своим делам, а троица заняла облюбованное место у бассейна.

– Первым делом, – продолжал Одинцов, – надо поскорей отсюда убираться.

Ева помотала головой.

– Нет. Мы должны быть на похоронах.

– И надо подождать, пока снова откроют хранилище, – добавил Мунин.

– Дорогие мои, – закуривая, сказал Одинцов, – старика благополучно похоронят без нас. Найдётся, кому поплакать и толкнуть надгробную речь. Ева может венок отправить. Деньги есть, можем скинуться на три венка. Хотя старику от нас было нужно совсем другое…

Маячить перед камерами точно незачем, говорил Одинцов. А телевизионщиков на кладбище и вокруг соберётся уйма. И одному богу ведомо, кто там ещё будет снимать. Кстати, на вилле тоже стало неуютно. Слишком много любопытных вокруг.

– Тебя, – Одинцов повернулся к Еве, – и без того несложно вычислить, а если ты появишься на похоронах, будешь совсем как на ладони. С этого момента счёт пойдёт на дни или даже на часы. Ты свидетельница убийства, не забывай, и связана с флешкой Салтаханова. Таких обычно зачищают. Как говорится, ничего личного, просто порядок есть порядок…

Одинцов смерил Мунина сочувственным взглядом и продолжил:

– Ты с нами заодно, никуда не денешься. Видно, судьба… Ждать, пока откроют хранилище, можно до следующей пятницы, а можно до зимы или вообще до Судного дня. Сколько – даже Жюстина не знает… А у меня совсем просто. Паспорт чужой, коронеру я не понравился, внуку тем более, на границе наследил и до сих пор не получил от Бориса запись убийства, хотя из России сбежал ради этого. Вывод: нам всем надо убираться, и поскорее.

– В Израиль? – спросила Ева.

Мунин поднял голову.

– Почему в Израиль?

– Потому что туда летит Борис, – пояснил Одинцов. – В Калифорнии прихватить уже не успеем. Значит, Израиль. Тебе-то что? На историческую родину посмотришь.

– Можно и в Израиль, – согласился Мунин. – Только с одним условием.

Ему не давали покоя Урим и Туммим: историк хотел довести до конца исследование и связать камни с Ковчегом Завета. Даже если Одинцов был прав, и в коллекции Вейнтрауба хранились не две реликвии, а две пустышки, – Мунин твёрдо решил раскрыть тайну Ковчега целиком.

Ева, как и две недели назад в Старой Ладоге, стояла на стороне Мунина – и с ещё большей убеждённостью. Дело даже не в том, что надо закончить начатое, говорила Ева, старательно подбирая русские слова. Кроме любопытства и амбиций существуют моральные обязательства. Троица дала Вейнтраубу слово – решить древнюю загадку, а взамен получила пусть не ключ к загадке, но возможность найти этот ключ. Старик открыл им Урим и Туммим. И вдобавок выправил Одинцову документы, без которых пришлось бы возвращаться в Мексику прежним путём, рискуя погибнуть на горной границе.

– Хельмут верил в нас, – говорила Ева, – иначе не стал бы тратить такую кучу денег.

Одинцову пришлось согласиться: крыть было нечем. Федерация Сент-Киттс и Невис выдаёт паспорта за инвестиции. Судя по документам из конвертов Штерна, каждый из троих стал инвестором, купив на островах недвижимость ценой в полмиллиона долларов. Значит, только за это Вейнтрауб отдал полтора миллиона. Можно предположить, в какую круглую сумму обошлось упомянутое Штерном небольшое ускорение процедуры выдачи паспортов, если вместо двух месяцев она заняла считанные дни. Виза в каждом паспорте с отметкой о прибытии в США – тоже расходы не копеечные. Карты социального страхования, солидные счета в Национальном банке Сент-Киттс и Невис, платиновые кредитки с новыми именами… Всё это даже без учёта прочих затрат на троицу обошлось Вейнтраубу в целое состояние.

Одинцов смотрел на тлеющий в сумерках огонёк сигареты и дым, который сносило дуновением океанского бриза. Он думал о том, как последовательно старик выполнял наказ Джона Рокфеллера – не бояться больших расходов, а бояться маленьких доходов. Расходы выражались семизначным числом, и Вейнтрауб собирался с лихвой окупить инвестиции. Окончательно раскрытая тайна Ковчега позволяла это сделать.

Снабдить троицу новыми документами – жест щедрый и дальновидный. В путешествиях под новыми именами Одинцов, Ева и Мунин становились невидимками для поиска по базам данных, для пограничников и полиции, но для сотрудников Вейнтрауба не составляло труда за ними следить. В любой момент Штерн с другими посвящёнными могли раскрыть инкогнито троицы. Вот почему секретарь Вейнтрауба был уверен, что сумеет убедить их продолжать исследования. Чем не шантаж, когда и шантажировать не надо? Достаточно намекнуть, что паспорт может быть обнулён так же молниеносно, как выдан, а нелегала без паспорта немедленно арестуют в любой уважающей себя стране…

Одинцов усмехнулся при мысли о предусмотрительности старика. Для оформления документов нужны фотографии, анкеты, образцы подписей и тому подобное. Похоже, игра с новыми биографиями началась ещё весной. Удобнее всего было подготовить всё необходимое, когда Одинцов, Ева и Мунин попали к Вейнтраубу в руки. А теперь он узнал, что троица опять зашевелилась, и привёл в действие механизм, который держал наготове, чтобы через несколько дней получить паспорта с остальным антуражем. Очень дальновидно!

Перед ужином Штерн подтвердил мысли Одинцова и признался:

– Только водительских лицензий нет. Сперва забыли, а потом не успели.

В паспортах у Одинцова и Мунина значилась одна и та же фамилия – Майкельсон.

– Это ещё зачем? – спросил Одинцов.

– Номера паспортов идут подряд, – сказал Штерн. – Значит, вы получали их одновременно. Путешествовать вы будете вместе. Логично, если вы отец и сын: это вызовет меньше подозрений. Или вы хотите, чтобы вас принимали за любовников?

Одинцов и Мунин переглянулись.

– Чёрт знает что такое, – пробурчал Одинцов. – Папа Карло и его еврейский сынишка Конрад… Конрад Карлович Михельсон… Вы издеваетесь?!

Дело было не в именах, которые напоминали про персонажей известных русских книг. Для вечного холостяка Одинцова и круглого сироты Мунина роли отца и сына обещали стать серьёзным испытанием. Но Вейнтрауба со Штерном, похоже, такие психологические тонкости не интересовали. Ева тоже обратила внимание только на безупречную логику. Она говорила о другом:

– Старый Хельмут верил в нас. И я верю, что мы сможем выяснить, как Урим и Туммим коммуницировали с Ковчегом… Чёрт возьми, мы можем хотя бы попробовать это сделать! Мы должны попробовать! Весь мир зависит от того, получится у нас или нет, понимаете?.. Мы обязаны! Если мы не используем любую, даже самую маленькую возможность, я… – Ева оглядела Одинцова и Мунина. – Я перестану вас уважать. Слышите, вы, мужчины?!

Штерну и Жюстине уговаривать никого уже не пришлось.

Мунин был намерен в любом случае заниматься тайной Ковчега дальше – в одиночку или в компании Одинцова с Евой. Урим и Туммим его только подстегнули.

Одинцов не прекословил Еве, однако уважение тут было ни при чём. Хотят его компаньоны решать древние загадки? На здоровье. Вряд ли он сможет помочь мозгами – этого добра у Евы с Муниным и без него хватает. Но парочка не только умные мысли генерирует: она и проблемы создаёт одну за другой. Задача Одинцова – защищать обоих, чтобы по возможности не отвлекались и жили спокойно. А там, быть может, Урим и Туммим действительно раскроют свой секрет, или учёные без них сумеют найти подход к Ковчегу, и тогда задача Вейнтрауба перестанет существовать сама собой…

В любом случае надо было как можно скорее выцарапать у Бориса запись убийства Салтаханова, чтобы понять, наконец, кто может угрожать Еве, и нейтрализовать угрозу.

Жюстина как директор Фонда не возражала против отъезда сотрудников.

– Работайте, где вам удобнее, – сказала она. – Наш учредитель считал, что вами бесполезно управлять, и я с ним согласна. Надо помогать и подстраиваться… О’кей! К тому же в ближайшее время здесь вам будет совсем не до работы, а мне не до вас. Сперва похороны, потом всё-таки надо начать пиар-кампанию Фонда. И ещё этот внук…

– Мистер Вейнтрауб считал Генриха подонком, – сказал Штерн. – Я знаю его с детства и могу подтвердить: мистер Вейнтрауб не ошибался в людях.

– Такие умеют портить кровь. – Жюстина вздохнула. – Впереди у нас как минимум череда судебных исков, а это надолго.

– Попробует отсудить дом? – предположил Мунин.

– Если бы только дом… Мистер Вейнтрауб оставил Фонду всё своё состояние, – сказала Жюстина, и Одинцов присвистнул. – Вот именно. Когда-то старик Хилтон сделал то же самое. Он всю жизнь создавал сеть отелей, а незадолго до смерти продал, и все деньги от продажи передал на благотворительность. Денег там было на порядок меньше, зато наследников на порядок больше. Они судились лет десять, чтобы оспорить завещание.

– И как, успешно? – спросил Одинцов.

– Кое-что смогли отсудить. На хлеб с маслом хватило.

Мунина деньги не интересовали.

– А что будет с коллекцией? – спросил он. – И когда всё-таки вы откроете хранилище?

Жюстина развела руками.

– Если не найдутся коды разблокировки, очевидно, хранилище можно будет вскрыть по решению суда. С полицией, понятыми и так далее. Слухов про коллекцию много; можно сказать, все про неё знают, и внук не исключение. Но никому, кроме нас, точно не известно – какие экспонаты на самом деле собрал Вейнтрауб. Даже если их страховая оценка не превысит состояние нашего учредителя, – она окажется с ним сопоставима. Лайтингер потребует арестовать коллекцию и будет за неё судиться. Если так, тем лучше: нам это только на руку. Сделаем вскрытие хранилища и суды стержнем пиар-кампании, оповестим о сокровищах Вейнтрауба весь мир, начнём переговоры о выставках с Лувром, Эрмитажем, Уффици… Такой встряски у музейщиков не было за всю историю, уж поверьте. Изолировать коллекцию они не позволят. Лайтингеру придётся воевать со всем культурным сообществом, да и с политиками тоже. Понятно, что он проиграет, – никакие адвокаты не помогут. А в надёжной охране можете не сомневаться. И камни всегда будут для вас доступны.

За ужином Ева с Муниным сцепились в споре.

Ева предлагала соединить усилия историка и математика, чтобы представить себе людей, которые три тысячи лет назад использовали Урим и Туммим. Это позволит создать математическую модель их поведения, говорила она, и путём расчётов предсказать человеческие действия – как вперёд по хронологии, так и назад. После отладки модель сможет уверенно предсказывать любое известное событие, то есть предсказания неизвестных событий тоже будут справедливы. Останется только распространить расчёты на Зубакина с его предшественниками и последователями. Хотя вполне возможно, что коммуникацию между камнями и Ковчегом удастся разгадать даже раньше.

Мунин, которого поддерживала Жюстина, энергично возражал.

– Ты хочешь математизировать историю и культуру! – горячился он. – Но их можно только оцифровать, и то лишь в материальной части. А описать строгими формулами не получится ни живопись, ни литературу, ни – в конце концов! – человеческие поступки, которые формируют историю… В том и суть, что они слишком непредсказуемы. Они иррациональны, как твоё любимое число «пи»! Поверить алгеброй гармонию не-воз-мож-но!

Взволнованный историк затруднился с точным переводом цитаты из Пушкина, но смысл донёс. Он говорил о широком поле непредсказуемости, в котором существует любой человек, – особенно тот, кто занимается творчеством. Даже у древнего крестьянина или скотовода всегда был выбор, говорил Мунин, не говоря уже про писателей, художников и царей. Юлий Цезарь мог остановиться у пограничной реки Рубикон и распустить армию, как полагалось, а он перешёл со своими легионами на другой берег – и сделался единовластным правителем Рима. Леонардо мог написать Леду с лебедем на пурпурном брачном ложе, как Микеланджело, а написал на пасторальном фоне в окружении детей… В поле непредсказуемости лежат бессчётные пути, которые в конечном итоге определяют разницу между наукой и техникой, говорил историк.

– Наука и техника – это практически одно и то же, – говорила Ева, но Мунин возражал:

– Нет, нет и нет! Это не одно и то же. Это даже не синонимы. Потому что техника логическим путём развивает то, что уже создано наукой. Техника предсказуема. Вспомни писателей… ну, например, Жюля Верна, Артура Кларка или Айзека Азимова. Ивана Беляева ты не знаешь… Их называют гениальными предсказателями, потому что в своих романах они описывали то, что учёные изобрели только через многие десятки лет. Но на самом деле это были не предсказания, а логическое развитие исходных данных, которые писателям предоставляла современная наука. Это такое…

Мунин, как совсем недавно Вейнтрауб, попытался пальцами показать, будто тянет длинную нить, и Ева подсказала:

– Линейный процесс?

– Да, развитие техники – это линейный процесс. Берут старое, достраивают в предсказуемом направлении – получается новое. А развитие науки – это неразрывное переплетение и постоянное взаимное влияние предсказуемых процессов – и непредсказуемых процессов. Случайный взрыв и внезапный вихрь!

Одинцову нечего было прибавить к заумному разговору. Поэтому он захватил в баре стакан любимого напитка и в наступившей темноте, которую разгоняли светом декоративные фонарики, ушёл по лужайке к берегу залива. Там Одинцов собирался выкурить под виски пару вечерних сигарет и всё же купить что-нибудь через виртуальный магазин по корпоративной карте Сергеича – с таким расчётом, чтобы покупка выглядела сделанной в Мексике и была доставлена по мексиканскому адресу.

Раздумывая, кого и чем осчастливить, Одинцов взялся за настройку электронной почты в смартфоне. За последнее время он сменил несколько гаджетов, и почта ему была не нужна, но тут предстояло при заказе указать электронный адрес.

Одинцов не ждал писем, а фильтры спама использовал самые суровые. Тем удивительнее было увидеть среди нескольких банковских уведомлений сообщение с неизвестного адреса.

Содержание письма Одинцова ошарашило.

25. Про «Титаник», дядю и тётю

Мунин всё не унимался и продолжал с жаром красноречиво растолковывать Еве свою мысль.

– Вот смотри. Есть библейская фраза: «Не хлебом единым жив человек», – говорил он. – У нас её используют даже те, кто не знает, откуда она взялась… У вас тоже? Вот видишь… Самый простой смысл: человеку нужна не только еда для тела, но и духовная пища. А на самом деле смысл в том, что кроме обязательного хлеба у каждого есть выбор из множества возможностей. Почему одного презирают, а другого объявляют святым? Потому что заслужили! Первый выбрал грех, а второй выбрал добродетель. Если бы выбора не было, каждый прошёл бы по единственному пути. Никакой заслуги в этом нет, презирать или прославлять не за что. Но в поле возможностей выбор есть всегда. И заслуга человека – как раз в том, что он выбрал. Люди с момента своего появления на земле постоянно выбирают одну из многих возможностей. А в результате складывается история человечества…

Историк нервно расхаживал по гостиной перед Евой, которая живописно полулежала на диване с бокалом вина, вытянув бесконечные ноги.

– Ты знаешь принцип неопределённости Гейзенберга? – спросила она. – Нет?.. Если совсем просто, это значит, что чем больше внимания ты даёшь одной вещи…

– Не даёшь, а уделяешь, – поправил Мунин. – По-русски внимание уделяют.

– Хорошо, чем больше внимания ты уделяешь одной вещи, тем меньше внимания ты уделяешь всему остальному. Про феномен Баадера – Майнхоф ты не слышал тоже?

– Это, по-моему, что-то вроде закона Бойля – Мариотта, – пробормотал Мунин, который плавал в точных науках.

– Ха! – Ева развеселилась и со всегдашним удовольствием просветила своего коллегу.

Жил в Германии такой террорист по фамилии Баадер. За свои преступления он сел в тюрьму, но его со стрельбой освободили другие террористы во главе с женщиной по фамилии Майнхоф. Они стали любовниками и несколько лет грабили банки, убивали людей… В общем, ужас. Наконец, их поймали, судили, и оба умерли в тюрьме. Это было в семидесятых. А через двадцать лет про банду Баадера – Майнхоф рассказали на какой-то американской радиостанции. То ли сочетание фамилий звучало непривычно и привлекало внимание, то ли рассказ был слишком хорош, но парочку стали обсуждать тут и там. А в результате многие слушатели пожаловались, что в последнее время слишком часто слышат об этих террористах. Психологи назвали такое искажение сознания иллюзией частотности, а потом присвоили феномену имена бандитов.

– Баадер и Майнхоф не учёные, – говорила Ева, – это кровавые гангстеры. Их помнят только из-за иллюзии частотности. Например, ты узнал слово. Тебе начинает казаться, что его все часто говорят. Хотя просто раньше ты его не знал. Слышал, но не давал… не уделял внимания. Это феномен Баадера – Майнхоф. Ты раньше не знал про Федерацию Сент-Киттс и Невис. Теперь узнал. Когда слышишь название один раз и два, мозг принимает это как начало системы. Тебе начинает казаться, что теперь все говорят про Сент-Киттс… О’кей, русские случайно слышат, как американец говорит: «Россия», и думают, что американцы говорят про Россию всё время. Иди в Майами, спроси кого хочешь. Никто не знает, где Россия. Никто не говорит про Россию, кроме богатых русских, которые живут в Майами. Но ты думаешь, что все говорят. Это феномен Баадера – Майнхоф.

Мунин смотрел на Еву исподлобья.

– И что?

Тут в гостиной появился Одинцов. Он скользнул взглядом по компаньонам и опустился в кресло. Ева бросила ему:

– Я уже думала, тебя русалки украли в океан, – и продолжила вразумлять Мунина.

Она говорила, что подсознание умеет обманывать. Оно использует два когнитивных искажения, связанных с особенностями человеческой психики. Первое – это селективное внимание. Из огромного потока информации подсознание выхватывает маленький кусочек. Он такой же, как другие, но для тебя становится особенным. И тут подсознание использует второе когнитивное искажение. Большинство людей консервативны. Человек очень не любит, когда его точка зрения оказывается ошибочной. Поэтому подсознание тебе подыгрывает. Убеждает в том, что выбранный информационный объект – особенный, и к нему приковано всеобщее внимание.

– Вот твой выбор, – сказала она. – Два когнитивных искажения. Два трюка разума. Феномен Баадера – Майнхоф.

– Ты меня запутала, – признался Мунин, а Ева наконец обратила внимание на странное выражение лица Одинцова и спросила:

– Что-то случилось?

– Как сказать, – ответил Одинцов. – Принимайте в семью… братья и сéстры.

Мунин зыркнул на него с подозрением.

– Репетируете папу Карло?

– Привыкаю. Получил результаты анализа ДНК. Можете поздравить: я тоже ваш родственник.

– Да ладно! – чужим голосом сказала Ева с невесть откуда взявшейся интонацией базарной бабы и рывком села на диване. – А я-то думаю, чего меня к тебе тянет… братик!

– Хреновая шутка, – откликнулся Одинцов. – Полный бред. А Вейнтрауба нет и спросить не у кого. Надо клинику брать за кадык.

Ева поднялась и пошла к нему, приговаривая:

– Насчёт инцеста можешь не переживать. В третьем поколении это уже не грех и безопасно для генетики. У нас точно разные бабушки… Покажи, что тебе прислали.

– Нá, смотри. – Одинцов передал ей смартфон. – У меня от родственников секретов нет.

– Враньё это всё, – заявил Мунин. – Просто Вейнтрауб нас потроллил. Отомстил за то, что без Ковчега остался. Мы же анализы сдавали два месяца назад, больше даже. Откуда он мог знать, как всё будет?

– Посмотри свою программу, – велела ему Ева.

Мунин послушно вытащил из кармана смартфон, потыкал в экран и удивлённо хмыкнул.

– У меня данные обновились. Теперь здесь два ближайших родственника. Вы оба.

– Значит, программа срабатывает, когда мы к ней обращаемся, – задумчиво сказала Ева. – Вводим сырые данные, она каждый раз их заново сравнивает с базой и даёт результат… Слишком сложно для шутки. А результаты похожи на правду.

Одинцов и думать забыл, что в госпитале за компанию с Муниным отправил слюну на анализ в две клиники. Результаты ему прислали в тот же день, что и Мунину, только Одинцов уже был в дороге и почту не проверял. Собственно, к интерпретации анализа претензий у него не было: вся родня – северные славяне со скандинавами, остальное на уровне статистической погрешности…

Мунин вынес вердикт:

– Викинг! Хотя в вашем случае, учитывая многие нюансы, лучше сказать – русь.

– Понятное дело, вопросов нет, – сказал Одинцов. – Но каким тогда боком вас ко мне пристегнули?

– Может, всё-таки тебя к нам? – Ева вернула ему смартфон, и Одинцов пробурчал:

– Друзей твоих надо тряхнуть… которые люди в белых халатах…

– Не успеем, – сказал Мунин, и Ева подтвердила:

– Далеко. Наша лаборатория и клиника в Хьюстоне, штат Техас. А мы завтра летим в Израиль. У тебя же есть ответ оттуда? Там всё рядом. Сходишь в клинику и попросишь объяснений.

– Завтра, завтра… – пробурчал Одинцов. – Штерн, конечно, спит?

– Спит, – сказала Ева. – Нам тоже пора, день тяжёлый будет. Мне тебя ждать, родственник?

Одинцов взглянул в её смеющиеся глаза, и семь вздохов для принятия решения ему не понадобились.

Штерн был призван к ответу перед ранним завтраком, но не рассказал ничего внятного про генетический анализ.

– Мистер Вейнтрауб посвящал меня далеко не во все свои дела, – твердил он, и Одинцову пришлось отступить…

…а Штерн объявил троице, что в Израиле их будут встречать; посетовал на то, что не сможет проводить гостей лично, и куда-то умчался.

За завтраком Жюстина, поднаторевшая в официальных церемониях, произнесла патетичную напутственную речь. Правда, она быстро сменила тон и уже по-человечески призналась, как трудно начинать работу Фонда с похорон и противостояния с Лайтингером. Сказала, что ей будет очень не хватать поддержки трёх друзей, но…

– Вам предстоит решить намного более важную и сложную задачу. Учредитель Фонда был уверен в вашем успехе. Я тоже уверена. Для успеха у вас есть всё. Только – простите за такое сравнение! – у пассажиров «Титаника» тоже было всё. Головокружительные планы, деньги, слава… здоровье, в конце концов. Им не хватило одного: удачи. Я очень желаю вам удачи, друзья мои. Если от меня понадобится любая помощь, обращайтесь без колебаний.

«Роллс-ройс» миновал полицейские кордоны на выезде с виллы и в считаные минуты домчал путешественников к аэропорту Майами. Приехать надо было загодя: единственный прямой рейс в Израиль выполняла израильская авиакомпания «Эль-Аль», и агенты собственной службы безопасности компании перед регистрацией беседовали с каждым пассажиром. На это уходило много времени.

– У них всегда так, – сказал Одинцов. – Называется интервью. На любом рейсе. Зато с шестьдесят восьмого года израильский самолёт ни разу не угоняли. Работают супер, приятно посмотреть. Самая безопасная компания в мире… Сервис у них, правда, паршивый, – добавил он, – как и вообще сервис в Израиле, но безопасность на высоте.

– Ты с ними уже летал? – спросила Ева и, когда Одинцов угукнул, помянув свои путешествия с Вараксой, сказала: – Смотри, не проболтайся. У них в базе не может быть Майкельсона. Ты никогда не был в Израиле!

Одинцов снова восхитился сообразительностью Евы, хотя для профессионала её предупреждение было лишним. Зато Мунину не мешало напомнить, что он – не знаменитый историк, а Конрад Майкельсон, простой парнишка с Карибских островов, и путешествует в компании отца с его подругой. Ева тоже летела с новым паспортом.

Лентами на столбиках израильтяне отгородили в зоне регистрации площадку, где за миниатюрными высокими трибунами агенты «Эль-Аль» в строгих костюмах разговаривали с пассажирами – один на один.

– Держимся свободно, идём все вместе, – тихо скомандовал Одинцов, первым пересёк линию ограждения и уже в голос обратился к молодому агенту: – Здравствуйте! Мы вместе летим. Мы семья.

– Но это ещё не точно, – подхватывая игру, с томной улыбкой сказала Ева. – Не торопи события, Карл!

Агент устоял под её взглядом с поволокой. Выражение его лица оставалось бесстрастным, пока он просматривал паспорта Федерации Сент-Киттс и сличал фотографии с владельцами.

– Что с вашей рукой, мистер Майкельсон? – спросил агент.

Раны на Одинцове заживали, как на собаке. Врач перед выездом разрешил оставить только тугую повязку, но Одинцов рассудил, что рука на перевязи образу не помешает, а на вопрос ответил, как и коронеру:

– Неудачно искупался.

– Потому что мы в Штатах, а не дома, – вступил Мунин. – Там была табличка, что купаться нельзя.

Одинцов мысленно похвалил историка за находчивость и по-отечески ласково сказал:

– Конни, сынок, постарайся хотя бы две недели не расстраивать папу.

Щёки Мунина мгновенно залились краской. Сынком его ещё никто никогда не называл. Впрочем, румянец выглядел органично: агент «Эль-Аль», по всей видимости, списал его на внутрисемейные сложности и продолжил расспрашивать.

– Вы уже бывали в Израиле?.. У вас там есть родственники, друзья?.. Вы летите к кому-то в гости?.. Где вы собираетесь остановиться?

– Мы туристы. – Одинцов назвал отель, забронированный Штерном. – Хотим посмотреть Иерусалим, крепость Акко… ну, и другие святые места. На Мёртвое море съездим.

– Мы хотим сделать тест ДНК, – сказала Ева, ласково погладила Одинцова по плечу и прибавила: – Проверим генетику, пройдём обследование и уже тогда решим, семья мы или нет.

Одинцов покосился на неё.

– Спасибо, милая, – сказал он. – Не думаю, что это интересно кому-то, кроме нас.

– Вы сами собирали свои чемоданы?.. В багаже нет чужих вещей, посылок?.. Вас никто не просил что-нибудь передать в Израиле?

Всё тем же ровным тоном агент задал ещё несколько простых вопросов, получил простые ответы и пропустил троицу к стойке регистрации. Оттуда они отправились на паспортный контроль. По пути Одинцов уже вслух похвалил своих спутников.

– Милая, ты была неотразима… Конрад Карлович – молодец. Держался как надо. Оценка «отлично».

– А зачем он про чемоданы спрашивал? – поинтересовался Мунин.

– Чтобы ты бомбу на борт случайно не пронёс, – ответила Ева, и Одинцов добавил:

– Вообще их учат спрашивать о чём угодно. Хоть о погоде, хоть о счёте футбольного матча. Они ведь не только ответы слушают, но и на реакцию смотрят. Им важно – как ты отвечаешь. Волнуешься или нет. Смотрят, знаешь ли ты ещё кого-то из пассажиров, не пытаешься ли это скрыть… Психология! Там нюансов много.

Общение пассажиров с агентом «Эль-Аль» заметно удлинило предполётную процедуру: из-за этого и пришлось выехать раньше. Оставшееся время троица провела, как в любом другом аэропорту. Перекус в ресторанчике, переход к зоне вылета… По пути в магазине duty free были куплены вино и виски – чтобы у евреев по магазинам не бегать, объяснил Одинцов.

Бизнес-класс «Боинга» порадовал непривычным для Одинцова комфортом, зато Мунин с видом знатока протянул:

– Да-а… Не первый класс.

Ева с Одинцовым сдержали смех и не стали напоминать историку, что на самолётах он летал пока всего два раза в жизни: самым простецким эконом-классом из Петербурга в Лондон – и оттуда в Майами, когда Вейнтрауб расщедрился на первый класс. Троице предстояло провести в воздухе двенадцать часов, поэтому повышенный комфорт был не лишним.

Когда они заняли места, Одинцов с интересом повертел в руках набор для пассажиров бизнес-класса – в запаянной упаковке лежали беруши, маска на глаза, щётка с зубной пастой и безразмерные носки. В комплект входила миниатюрная бутылочка сока. Одинцов расправился с нею одним глотком и спросил Мунина:

– Что это ты зарделся, как маков цвет, когда я тебя сынком назвал?

– Не привык, – пробурчал тот.

– Привыкай. Нам этот спектакль ещё долго играть… А ты вообще своих родителей помнишь хоть немного?

Мунин отвернулся к иллюминатору. Когда он откровенничал о своём детстве в Лондоне, лопоухая гламурная телевизионщица задавала похожие вопросы. Но ей отвечать желания не было, а тут спросил Одинцов, который раньше этим не интересовался. Видно, и на него повлияла игра в отца и сына…

– Не помню совсем, – сказал Мунин, снова повернувшись к Одинцову.

Его вдруг словно прорвало. Уж если британскому телевидению он выложил свою детдомовскую историю, здесь-то к чему запираться?!

Мунин рассказал, что его нашли в поезде, который шёл с территории Украины в Россию. Советский Союз несколько лет как распался, на границе у пассажиров проверяли паспорта; вагон был плацкартный, народу полно, кто-то входил, кто-то выходил… В суматохе кулёк со спящим младенцем на третьей полке просмотрели. А когда младенец проснулся и заверещал, уже никто не смог сказать – откуда он взялся.

– Это я по рассказам знаю. Слышал обрывками, когда подрос, – говорил Мунин. – Меня сдали в полицию… то есть, тогда ещё милиция была… Одеяльце на мне развернули, нашли то ли билет до Петербурга, то ли какую-то бумажку. А я же маленький, описался с ног до головы, бумажка промокла, и на ней смогли только фамилию разобрать. Хотя опять же неизвестно – фамилия это была, или ещё что; моя фамилия или нет… Решили, что моя. Стали выяснять: то ли меня забыли, то ли подбросили. Но так и не выяснили.

Мунин рассказал, как мотался по детским домам. Как немного подрос и решил сам найти своих родных. Как выяснял историю фамилии.

– Во времена Российской империи Мунины селились в окрестностях Харькова, – говорил он. – У евреев часто использовали патронимы… Это фамилии, которые образуют от имени отца или деда. А как вы думаете, от какого имени пошла фамилия Мунин?

Историк, сам того не замечая, оседлал любимого конька.

– Моня? – осторожно предположил Одинцов, боясь обидеть парня.

– Муня или Муне, – поправил тот. – Имя вообще-то из Германии. В смысле, в тринадцатом веке Германии ещё не было, но евреи там уже были. Они называли эту местность – Ашкеназ, а себя ашкеназами, потому что считались потомками Аскеназа, который был внуком Яфета.

– Погоди-погоди, – нахмурился Одинцов, – вы же семиты! Это мы потомки Яфета, а евреи пошли от Сима…

– Не мешай! – одёрнула его Ева и попросила Мунина: – Рассказывай. Это ты всё в детстве узнал?

Мунин усмехнулся.

– Нет, конечно. Это уже потом, просто между делом. Есть версия, что Аскеназ был предком скифов и сарматов, но тут отдельный разговор… Значит, ашкеназы, которые жили в будущей Германии, говорили на идиш. Это германский язык, он здорово на немецкий похож, только азбука еврейская… Ну, не важно. Так вот, имя царя Соломона на идиш тогда произносили как Муня или Муне.

– А Мунин – значит сын Соломона или внук Соломона? – снова встрял Одинцов. Ева ткнула его в бок, но не смогла удержать от следующего вопроса: – Если ты так хорошо всё знаешь, и фамилию от тринадцатого века до Харькова проследил, и с документами работать умеешь, и в архивах можешь сидеть, сколько влезет, – почему ты свою семью не нашёл за столько лет?

– Не захотел. – Историк притих на мгновение. – Нет, не так. Сначала я очень хотел. Из-за этого читать научился раньше других детдомовских и всю библиотеку прошерстил. Искал, читал всё подряд, выписки делал; у меня их воровали, я снова делал и память тренировал, чтобы всё в голове держать… Письма пробовал писать в разные конторы. Искал, искал, искал…

Сразу после взлёта, когда стюардессы раздавали обеденное меню, Ева попросила принести воды, но Мунин захотел вина. Время от времени он прикладывался к бокалу. Допил первый, взял второй и продолжил:

– В общем, я долго искал, а потом подрос и подумал: что за хрень?! Я ребёнок. Я заперт в детском доме и мало что понимаю. Но при этом рою землю. А эти… взрослые, которые меня ещё младенцем потеряли, палец о палец не ударят, чтобы ребёнка найти! Меня же не в чистом поле выронили неизвестно где! Я ехал в поезде. Откуда – примерно известно, куда – известно точно. Что, трудно было за столько лет опросить людей на станциях? Трудно было в полицию обратиться? Наверное, не каждый день в плацкартах младенцев находят…

Мунин залпом осушил бокал и потребовал налить ещё.

– Варианта два, – сказал он. – Либо меня нарочно бросили, чтобы никогда не искать, и чтобы даже следов никаких не было. Подберут добрые люди – хорошо, а сдохну – туда мне и дорога. Это первый вариант. И на хрена мне таких родителей искать? А второй вариант – они умерли, погибли, не знаю… Раньше, позже – какая разница? Главное, их больше нет на свете. Искать некого.

От нервного напряжения историк быстро захмелел и, похоже, потерял интерес к рассказу.

– Вот и всё, собственно. Решил я больше поисками не заниматься. Что так, что эдак – у меня никого нет.

– Мы есть, – помолчав, сказал Одинцов.

Мунин бросил на него осоловелый взгляд.

– Да враньё вся эта экспертиза, вы же сами говорили… А я про настоящую родню. Про отца, про мать… В крайнем случае про дядю с тётей или бабушку с дедушкой…

– На бабушку с дедушкой мы с Евой не тянем, это точно, – согласился Одинцов. – На отца и мать тоже. А на дядю с тётей – вполне.

Ева снова ткнула его в бок.

– Дядя! Дай мальчику отдохнуть.

26. Про стрельбу из-за горы и нежданную встречу

Насчёт еврейского сервиса Одинцов оказался прав: даже в бизнес-классе пассажиров кормили так себе. После обеда, когда стюардессы разносили кофе, Мунин попросил сливок, но и тут его ждало разочарование.

– У них всё кошерное, – сказал Одинцов. – Мясное с молочным смешивать нельзя. Дадут они сливок, а вдруг ты за обедом колбаски навернул?.. Братья о тебе заботятся, чтобы не оскоромился случайно. Цени!

Преимущества бизнес-класса сказались, когда сытую компанию сморил сон. Расстояние между рядами кресел было достаточным для того, чтобы даже Ева смогла свободно вытянуть свои длиннющие ноги. Голова её покоилась на плече Одинцова, который тоже вздремнул вполглаза. После пробуждения всем пригодились зубные щётки с пастой, и протрезвевший Мунин сменил гнев на милость: конечно, не первый класс, но – неплохо, неплохо.

– Как дальше жить будем? – спросил Одинцов.

– Счастливо, – тут же ответила Ева. – Особенно если ты на каждом шагу не будешь спорить.

– И особенно когда разговор идёт на специфические темы, – добавил Мунин.

– Э-э, братцы, – обиженно протянул Одинцов, – да вы, похоже, так ничего и не поняли… Я же вас не просто так шпыняю! Вы злитесь, активизируетесь, и головы у вас лучше работают.

Историк возразил:

– Головы у нас и так в порядке. Нам бы лучше не отвлекаться.

– Добро, – сказал Одинцов. – Представь, что у тебя есть пушка. Перед тобой гора. Тебе надо попасть в цель, которая расположена за горой. Ты её не видишь. Как быть?

– Можно рассчитать траекторию снаряда, – сказала Ева; Мунин предусмотрительно промолчал.

– Как ты её рассчитаешь, если неизвестно, куда стрелять? Я же сказал, что цель за горой, но не сказал, где… Есть мысли?.. Нет?.. А всё просто. Я остаюсь возле пушки, а вы отправляетесь на новые позиции далеко в стороны. Ты направо, ты налево. Теперь у нас есть две новые точки зрения взамен одной слепой. Вы видите, что происходит за горой, видите цель. Каждый передаёт мне направление на неё, и остаётся только выстрелить в точку, где эти направления пересекаются. Бабах! – цель поражена, боевая задача выполнена.

– Я имел в виду, что вы спорите, даже когда речь заходит на узкоспециальные темы, – промямлил Мунин.

– И правильно делаю, – сказал Одинцов. – Потому что результат обеспечивает именно разница позиций. Если бы наши точки зрения совпадали, в них не было бы никакого смысла. Мы трое были бы не нужны. В том и прелесть, что мы смотрим с разных точек зрения. И поэтому есть шанс попасть в цель за горой… В общем, простите, конечно, только я вас шпынял и шпынять буду. А теперь повторяю вопрос: как жить дальше?

За оставшееся время полёта троица успела снова вкусить скудных плодов израильской кулинарии, ещё разок вздремнуть – и наметить примерный план действий в Израиле. Правда, этот план с самого начала пришлось корректировать.

В аэропорту «Бен-Гурион» компания долго топталась в духоте переполненной зоны прилёта перед паспортным контролем. Пограничники работали медленно.

– Тоже на психику давят? – предположил Мунин. – Ждут, что у террористов нервы не выдержат и они себя выдадут?

– Чёрт их знает. По-моему, обычный бардак, – проворчал Одинцов. – Или не выспались просто.

Из Штатов троица вылетела в полдень; теперь там была полночь, а в Израиле – уже семь утра.

– Это хорошо, – говорила Ева, – целый день впереди.

Когда контроль был пройден, троица направилась к выходу из аэропорта. «Бен-Гурион» расположен между Иерусалимом и Тель-Авивом. Одинцов планировал отправиться не в тот отель, который Штерн забронировал в Тель-Авиве, а в Иерусалим; снять гостиницу неподалёку от Старого города и там уже решить, как подобраться к Борису. Бывший муж Евы должен был выступать на конференции в Иерусалиме, и его, по всей видимости, продолжали стеречь охранники, приставленные Вейнтраубом. По ходу дела Одинцов собирался навестить иерусалимскую генетическую клинику, чтобы разобраться в результатах анализа ДНК. Тем временем Еве и Мунину предстояло поломать головы над секретом Зубакина и древних камней.

– Genius loci, – многозначительно говорил историк. – Гений места, здешний дух. Всё начиналось в Иерусалиме. Ковчег отсюда, Урим и Туммим отсюда… Точно вам говорю, нам поможет гений места!

– А вот и он по нашу душу. – Одинцов указал компаньонам на невысокого толстячка с плакатом «2 Michaelson 2». – Милая, по-моему, тебе здесь рады меньше, чем нам…

Отчего-то Еву на плакате не упомянули, но толстячок обрадовался всей троице и, когда гости подошли, проводил их на парковку к белому микроавтобусу с занавесками на окнах.

– Прошу садиться, – сказал толстячок, – я погружу чемоданы.

Он откатил зарокотавшую пассажирскую дверь, и знакомый бархатный голос произнёс из салона традиционное местное:

– Шалом!

В салоне путешественники с удивлением увидели Штерна. Он по обыкновению был одет в костюм, но не плотный тёмный, а лёгкий светлый. Привычка – вторая натура, хотя и малопригодная для Израиля: несмотря на утреннее время, здесь уже становилось жарко.

– Как долетели? – осведомился Штерн.

– Прекрасно, – ответила Ева. – Зря вы не составили нам компанию.

– Почему надо было лететь порознь? – спросил Одинцов.

Со Штерном они расстались вчера утром в Майами. Выходит, он стартовал немногим раньше троицы на частном самолёте, поскольку добрался до «Бен-Гуриона» быстрее, чем прямой рейс. Дорогое удовольствие! И к чему такие сложности?

– Скоро вы всё узнаете, – без изысков ответил Штерн.

По пути через кордоны, опоясывающие аэропорт, он обмолвился, что везёт троицу всё же в Тель-Авив, а не в Иерусалим, и пояснил:

– Там вам будет удобнее.

Микроавтобус резво промчал по автостраде два десятка километров и сквозь городские кварталы Тель-Авива выкатился на знаменитую набережную, проложенную вдоль кромки Средиземного моря. Очевидно, Штерн хотел развлечь гостей открыточными видами: по левой стороне дороги стояли дома причудливой современной архитектуры, а по правую тянулась непрерывная полоса пляжа. На часах было только восемь утра, но купальщиков уже хватало; по изумрудной глади скользили виндсёрферы под разноцветными парусами, а в голубом небе над водой носились яркие кайты.

Машина проехала набережную из конца в конец, держа путь в южную часть Тель-Авива – древний город Яффо, который больше полувека назад слился с мегаполисом. Водитель свернул в тесные улочки, миновал странное для этих мест здание под крутой черепичной крышей, над которой возвышалась узкая башенка с готическим шпилем, и остановил микроавтобус.

– Добро пожаловать в Американскую колонию, – сказал Штерн и первым вышел из машины.

Гости последовали на ним. Они оказались перед безликим старым домом, который был похож на посылочный ящик. Оштукатуренная белая коробка; гладкий фасад без декора, на каждом из трёх этажей – окна с наглухо закрытыми рифлёными ставнями… Дом выглядел нежилым.

– Это что? – спросила Ева.

– «Бейт-Иеремия», – ответил Штерн. – Отель и культурный центр. В темноте с подсветкой смотрится довольно мило. Давайте зайдём внутрь. Здесь коварное солнце: оглянуться не успеете, как напечёт голову.

За выцветшей деревянной дверью скрывались простые, но вполне современные интерьеры приличного отеля. В небольшом холле портье выложил на стойку регистрации три электронных ключа со словами:

– Номера готовы. Пожалуйста, по лестнице, третий этаж.

– Не трудитесь, вас тут знают, – сказал Штерн, останавливая Мунина, который вынул паспорт, и хозяйским жестом пригласил троицу в сторону, противоположную лестнице. – Идёмте со мной. Надо поговорить.

– Я хотела бы подняться в номер и привести себя в порядок, – сказала Ева.

– Вы прекрасно выглядите, – уверил её Штерн. – Прошу простить, но времени у меня в обрез. Надо срочно возвращаться в Майами… Идёмте, я вас долго не задержу.

Штерн привёл гостей в комнату с двумя окнами. Это был одновременно кабинет и музей. При входе стоял старинный письменный стол; остальное пространство комнаты почти целиком занимали стеклянные шкафы и витрины с глиняными черепками, предметами древнего быта, статуэтками и прочими антиками – даже Мунин с ходу не разобрал, что там было.

– Это мистер Штольберг, здешний управляющий, – представил Штерн старика лет семидесяти пяти, который поднялся из-за стола навстречу гостям. Орлиный нос, пронзительный взгляд и остатки шевелюры, редким белым пухом покрывавшие веснушчатый череп, делали его похожим на птицу. Бледная кожа выглядела необычно для солнечной страны. Поверх рубашки с галстуком на старике была надета вязаная жилетка: от кондиционера под потолком веяло бодрящей свежестью.

Штольберг предложил вошедшим взять стулья, втиснутые на свободные места между витринами. Похоже, предметы мебели тоже были музейными экспонатами. Мунину подвернулся изящный венский стул. Такой же, но другого цвета, Одинцов поставил к столу для Евы, а сам занял приземистый табурет с тиснёной кожаной подушкой на сиденье. Штерн выбрал тяжёлый готический стул с высокой спинкой.

– Мне выпала большая честь принимать вас в этом доме, – начал Штольберг, пока гости рассаживались. Он говорил по-английски с немецким акцентом, как и Вейнтрауб, но мелодика речи была другой: сказывалась долгая жизнь на Ближнем Востоке. – Я очень рад видеть вас, и чуть позже вы поймёте, почему. К великому сожалению, мою радость омрачила смерть мистера Вейнтрауба. Многие годы он был попечителем и в полном смысле слова благодетелем нашей общины. Коллега Штерн передал мне его последнее поручение…

Штерн приложил руку к сердцу.

– Ещё два слова, – сказал он Штольбергу и обратился к троице: – Я должен принести свои извинения за то, что не отвечал вам на важные вопросы. Теперь время пришло. Безусловно, это надо было бы сделать в намного более торжественной обстановке, но – увы… Вас удивили результаты генетических анализов. Вы трое – довольно близкие родственники. Глядя на вас, любой скажет, что это невозможно: более разных людей трудно себе представить. Однако чудеса на Святой земле в порядке вещей. А мы с вами не просто в Израиле. Мы находимся в месте, которое имеет к вашему происхождению и вашему родству самое непосредственное отношение… Прошу, коллега.

– Это место называется Американской колонией, – снова начал Штольберг. – Запомните на случай, если вам придётся искать его на карте или в справочниках. Американская колония, именно так. Но в действительности больше полутора столетий назад здесь появилась колония германских тéмплеров. Пусть вас не смущает созвучие с тамплиерами: слова действительно восходят к одному корню. Тамплиеры называли себя рыцарями Храма, а мы – Храмовым обществом, Tempelgesellschaft. В нашем обществе состоят коллега Штерн и многие другие сотрудники мистера Вейнтрауба…

После вступления Штольберг перешёл к основному рассказу, который – к полному изумлению троих гостей – действительно объяснил их родство. Ева и Одинцов находились под сильным впечатлением, но больше всех был потрясён Мунин, который оценивал происходящее взглядом профессионального историка. К сожалению, обо многом Штольберг упомянул поверхностно из-за спешки Штерна или вовсе умолчал…

…однако Мунина было уже не остановить. Позже он обстоятельно расспросил Штольберга; изучил документы, которые нашлись в «Бейт-Иеремия», и сам навёл кое-какие справки. По результатам исследования Мунин порадовал Одинцова и Еву сообщением:

– Всё началось не в Израиле, а в России больше трёхсот лет назад!

– Спасибо, что не от Адама начал, – привычно съехидничал Одинцов, но историк был окрылён и в кои-то веки не обратил внимания на шпильку.

27. Про историю как она есть

Рассказ Штольберга выглядел неровным пунктиром. Одни события смотрелись слишком жирной и длинной чертой; другие могли оказаться важными, но вместо них зиял пробел.

Мунин перепроверил слова Штольберга, многое уточнил – и превратил пунктир в непрерывную линию. В результате вышла довольно складная история. Но попытка поделиться ею с компаньонами оказалась неудачной: Одинцов и Ева увязли в потоке информации. Неугомонный Мунин каждую свободную минутку стал проводить за компьютером; он с усилием избавился от многих вкусных подробностей – и оставил только строгую последовательность событий, которые, по его мнению, представляли первоочередную важность.

Такое изложение вместе с рассказом Штольберга устроило компаньонов Мунина куда больше.

При Петре Первом с 1703 года в лейб-гвардии Преображенском полку служил Василий Одинцов. Он доблестью выслужил дворянство и по службе оказался на Урале с заводчиками Демидовыми. Выйдя в отставку, Одинцов осел в тамошних краях, затеял добывать соль и сделал на этом первое состояние.

С 1740-х годов при дочери Петра – императрице Елизавете – русская чёрная икра славилась по всей Европе: её везли туда тысячами пудов. Государыня велела солить икру только голубой гранаткой; использовать другую соль было запрещено высочайшим указом. К тому времени наследники Василия Одинцова владели соляными копями неподалёку от Перми, где только и добывали голубую гранатку. С 1755 года семья начала стремительно богатеть.

В 1812 году Одинцовы храбро воевали с Наполеоном, а Матвей Одинцов, продолжавший непрестижное для дворянина семейное дело, в самые трудные дни за свой счёт поставлял оружие и боеприпасы для армии. Государь Александр Первый этого не забыл: после войны он осыпал милостями Матвея и всё семейство. Благосостояние Одинцовых продолжало стремительно расти.

– Предка по мужской линии можно проследить даже не через сотни, а через тысячи лет, – объясняла Ева, когда троица пыталась разобраться в своей генеалогии. – Причём безошибочно: Y-хромосома передаётся от мужчины к мужчине и в следующих поколениях никуда не девается.

Нехорошая полоса в истории семьи началась после восшествия на престол следующего императора – Николая Первого. Одинцовы не участвовали в декабрьском восстании 1825 года, но в бумагах декабристов их имена были упомянуты. Молодым, полным сил гвардейцам пришлось оставить службу и разъехаться по имениям. Бывшие офицеры, не стеснённые в средствах, вовсю прожигали жизнь, тоскуя в провинции по блеску имперской столицы, и скоро канули в небытие – все, кроме одного.

Александр Одинцов кутил с размахом и с выдумкой. Поместье он унаследовал на юге Рязанщины. В центре уездного Раненбурга отвёл особняк жене с детьми, а для себя на окраине выстроил дворец увеселений. Рассказывали, что семью Александр видел только вечерами: дети отходили ко сну, когда он просыпался и выпивал первый бокал шампанского с шоколадом, собираясь на очередной кутёж.

Жена рожала Одинцову дочерей, но в 1841 году, когда он уже перестал ждать сына, всё же осчастливила наследником. Мальчик получил имя Гавриил – божий воин. Был он болезненным и не любил отца за разгульную жизнь и беспробудное пьянство.

– Запомните дату, – сверкая глазами, говорил Мунин своим товарищам. – С этого момента начинается наше родство! Только потом уже всё докатилось до Израиля.


В 1857 году Александр Одинцов скончался от непомерных излишеств, и ещё год спустя молодой Гавриил Александрович отправился поправлять слабое здоровье в Европу. На итальянском курорте он свёл знакомство с четой Метцер, прибывшей из Германского союза. Эти миссионеры-лютеране разговорами смутили богатого русского юношу. По возвращении в Россию он схоронил матушку, а после пожелал искупить грехи родителя, который спьяну творил бесчинства над крепостными, – и дал вольную всем своим крестьянам.

До 1861 года, когда государь Александр Второй отменил крепостное право, оставалось всего ничего. Но самовольная инициатива молодого дворянина выглядела вызывающе. Когда же его по болезни не взяли на военную службу, Гавриил продолжил дразнить императора. Он объявил, что разочарован в православии, которое позволяло папеньке жить во грехе, а потому принимает лютеранство.

От ссылки в Сибирь молодого смутьяна спасло только чудо – и ещё, быть может, болезнь вместе с заступничеством бывших отцовских сослуживцев из Петербурга. Кончилось тем, что император велел Одинцову покинуть Россию и в течение сорока лет не возвращаться.

Лишённый родины Гавриил Одинцов уехал к лютеранам в Германский союз, оставшись при своих капиталах, светлой голове и золотом сердце. Он инвестировал в прибыльные производства, много занимался благотворительностью, строил больницы и приюты для бедных. Королева Ольга Вюртембергская, рождённая в России, оценила это подвижничество по достоинству: Гавриил Александрович получил германское подданство и был удостоен титула барона под именем Габриэль фон Одинцов.

Ни в России, ни в Германии он не терял связи со старыми знакомыми – семьёй Метцер. Ещё в 1862 году миссионеры уехали на Святую землю, получив от Одинцова деньги на покупку паровой мельницы и обустройство гостиницы для паломников.


– Тогда в Яффо пытались прижиться переселенцы из штата Мэн, – рассказывал Штольберг. – Они основали здесь Американскую колонию. Но дела не пошли, жизнь оказалась несладкой, земля родила плохо, а последним ударом стала повальная холера. Американцы решили вернуться к себе домой. Барон фон Одинцов снова ссудил Метцера деньгами, тот выкупил землю под Американской колонией вместе с дюжиной домов – и вскоре продал темплерам из Германии. Так что, кроме названия, американского здесь немного. Страной в то время владела Турция, а землю у турок покупали немцы на русские деньги, чтобы немцам же и перепродать…

На протяжении 15 лет Габриэль фон Одинцов был главным инвестором и совладельцем коммерческих предприятий Метцеров. На его деньги миссионеры в придачу к мельнице и хостелу построили школу и больницу.

В 1875 году барон продал последнее имущество в России, чтобы переехать на постоянное жительство в Яффо. Тогда сбылась ещё одна мечта семейства Метцер: фон Одинцов женился на их 16-летней дочери Марте, которая росла у него на глазах.

Тем временем германская колония процветала. Теперь уже молодая семья приобрела у темплеров двухэтажное здание, где раньше были миссионерская школа и общинный дом. Фон Одинцов надстроил третий этаж, а на выкупленной по соседству земле разбил парк.

– То есть мы с вами сейчас в доме Одинцова? – на всякий случай переспросил Одинцов, и Штольберг утвердительно кивнул, прибавив:

– Яффо входит в число древнейших городов мира, ему около четырёх тысяч лет. Но впервые за эти годы стараниями вашего предка в Яффо появился парк, где мог отдохнуть любой желающий. Фон Одинцов посадил деревья, разбил цветник и завёл обезьян с экзотическими птицами. Можете себе представить, какое впечатление это произвело на местных!

С 1876 года фон Одинцов с супругой занимали два верхних этажа особняка. В первом этаже он сделал музей древностей и постоянно пополнял коллекцию, покупая археологические находки. А кроме того, барон открыл в городе бесплатную больницу. Там с 1884 года кроме местных жителей врачевали первых еврейских репатриантов из Европы, которые через четверть века основали на северной окраине Яффо новый квартал: это из него постепенно вырос город Тель-Авив.

В 1888 году в бесплатную больницу попала красивая женщина. Она оказалась дочерью Теодроса Второго, императора Эфиопии. Двадцатью годами раньше его свергли британцы. По иронии судьбы император застрелился из пистолета, который ему подарила британская королева Виктория. Дочь императора осиротела и с юных лет вынуждена была переезжать из города в город, скрываясь от преследователей. Она искала спасения среди евреев, поскольку по материнский линии происходила из фалашá – древнего еврейского рода Эфиопии.

В скитаниях по Ближнему Востоку и Северной Африке принцесса побывала замужем за швейцарским инженером-евреем. Брак не принёс ей счастья, но подарил дочь, которая расцвела в очаровательную девушку. Обе красавицы поселились в одной из гостиниц барона.

– Мне кажется, я знаю, что было дальше, – сказала Ева, когда Штольберг упомянул Эфиопию и красивых женщин. – Водевиль какой-то…

– Не водевиль, а сериал. Не мешай! – попросил Одинцов, мысленно примеряя на себя фамильный баронский титул.

Фон Одинцов увидел внучку императора и потерял голову. Вскоре он объявил Марте, что хочет развестись. Детей у пары не было, но бракоразводный процесс длился почти год. Благодаря мёртвой деловой хватке Метцеры отсудили почти всё имущество давнего партнёра и благодетеля: он сохранил только дом.

В 1889 году наследная принцесса Магдалена стала баронессой фон Одинцов, несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте с супругом. Ради замужества эфиопская еврейка перешла в лютеранство.

Обедневший Габриэль фон Одинцов не унывал и довольно быстро поправил свои дела. Очень кстати оказались природная смекалка, трудолюбие – и коллекция древностей, часть которой он выгодно продал в Британский музей и Норвежский этнографический музей. К тому же барон перебрался с молодой женой в жильё попроще, а трёхэтажный дом превратил в отель «Бейт-Иеремия». Место сделалось популярным: здесь останавливался даже германский кайзер Вильгельм Второй, совершая паломничество в 1898 году.

– Всё хорошо, а я-то где? – волновался Мунин по мере того, как рассказ Штольберга ближе и ближе подходил по хронологии к двадцатому веку.

Штерн тоже нервничал. Он знал эту историю только в общих чертах и слушал с интересом, но при этом поглядывал на скромный «брегет», который украшал его запястье.

В 1890-х годах Магдалена фон Одинцов родила мужу двух сыновей и дочь. В 1914 году барон и его старший сын Иеремия отправились по делам в Англию. Там они встретили начало Первой мировой войны.

Это была трагедия. Младший сын барона Пауль, как и всё семейство, был подданным Германии. Его призвали в кайзеровскую армию, которая воевала против России и Англии.

Старик Одинцов отказался от германского гражданства и титула барона. Иеремия последовал его примеру, а затем вступил в британскую армию – так братья оказались по разные стороны линии фронта.

Гавриил Александрович сотрудничал с британской разведкой и водил знакомство с Черчиллем, но сидеть в Лондоне спокойно не мог. Срок изгнания Одинцова из России давно закончился, и в 1917 году голос крови позвал 76-летнего старика на родину, где только что произошла Февральская революция.

Магдалена фон Одинцов с дочерью продолжали жить среди темплеров. Однако в октябре 1917 года британцы вышибли турок из здешних краёв и заняли Яффо. Всех германских подданных интернировали как неблагонадёжных: они были высланы в Египет.

– Больше восьмисот человек сорвали с мест, где жили несколько поколений темплеров, и с детьми, почти без денег отправили в другую страну, – сокрушался Штольберг. – Припомнили, что кайзер жил у нас в «Бейт-Иеремии»… А ведь здешняя земля во многом обязана своим процветанием именно темплерам. Судите сами. Расширение дорог и строительство порта в Хайфе проектировали темплеры. Железную дорогу в Дамаск – тоже темплеры. И план строительства Петах-Тиквы составили темплеры… В конце концов, мы завезли сюда коров и научили евреек в кибýцах их доить!

В 1919 году интернированные немцы стали постепенно возвращаться в Яффо. Темплеры получили от британских властей компенсацию за потерянное имущество и возродили общину. Магдалена фон Одинцов решила не возвращаться. Она уступила темплерам отель «Бейт-Иеремия», а сама с дочерью отправилась в Германию.

К тому времени уже давно не было вестей от Гавриила Александровича: он сгинул в кровавой неразберихе Октябрьского переворота и Гражданской войны. Оба сына, по счастью, остались в живых. С материнского благословения они – каждый своим путём – поехали на поиски отца в Россию.

Старший Иеремия пытался найти следы Гавриила Одинцова в Петрограде, по мобилизации попал в Красную армию, после войны женился на девушке из дворянской семьи и сделал блестящую военную карьеру. В 1938 году его расстреляли в числе приближённых маршала Блюхера как бывшего офицера и британского шпиона.

Жена с малолетним сыном были репрессированы и оказались в концлагере для жён изменников. Мальчик после реабилитации пошёл по стопам отца и стал военным. Его сын, правнук Гавриила Александровича Одинцова, продолжил офицерскую династию: после Суворовского училища в Ленинграде окончил военное училище, прошёл КУОС и стал элитным спецназовцем.

– Приятно познакомиться, – сказал Одинцов. – Хотя баронский титул по-человечески жалко. Я уже начал привыкать. А погоны – дело понятное. У меня ещё в детстве было ощущение, что я с ними родился.

Пауль, младший сын Гавриила Александровича, предположил, что старик мог отправиться в сторону бывшего поместья. Он тоже взял направление на юг – и попал под мобилизацию в Белую армию генерала Врангеля. В ноябре 1920 года Пауль собирался вместе с остатками армии перебраться из Крыма на пароходе в Константинополь: оттуда было уже рукой подать до родного Яффо. Но его возлюбленная-еврейка заболела тифом, и оба остались в Крыму.

При советской власти, скрывая прошлое, Пауль сменил фамилию – они с женой стали Муниными. Немецкий был родным языком Пауля, как и русский; он без труда освоил идиш и переделал на ашкеназский лад имя Соломон – в честь Храма Соломона и в память о темплерах, рядом с которыми вырос.

Во второй половине 1920-х Мунины переехали под Евпаторию, в еврейскую сельскохозяйственную коммуну «Фрайдорф». А в конце 1941 года, когда началась гитлеровская оккупация Крыма, их вместе с детьми и другими евреями уничтожили нацисты.

Единственный внук Муниных чудом выжил – и был убит в 1962 году, когда солдаты внутренних войск расстреляли участников антисоветских выступлений на центральной площади Новочеркасска. Незадолго до этого Мунин женился. Вдова родила уже после его гибели и сразу отказалась от ребёнка. В детском доме мальчик заболел туберкулёзом.

Этот Мунин видел мало хорошего в жизни, которая после распада Советского Союза стала совсем беспросветной. Он женился только на четвёртом десятке, но жена вскоре сбежала от нищеты и неустроенности. Мунин остался с младенцем на руках. Взяв ребёнка, он поехал в Петербург, надеясь найти работу и поправить здоровье. В пути у него началось кровохаркание; Мунин был снят с поезда в беспамятстве и через сутки умер. Продолжатель этой несчастливой линии Одинцовых, праправнук Гавриила Александровича, тоже вырос с детском доме и стал историком.

– Плохая у меня наследственность, – мрачно вздохнул Мунин.

– Нормальная у тебя наследственность, – сказал Одинцов. – А за здоровьем будем следить. Я из тебя богатыря сделаю.

Магдалена фон Одинцов с дочерью покинула Германию в начале 1930-х. Нацисты захватывали власть в стране, и темнокожая еврейка, пускай даже перешедшая в лютеранство и титулованная, чувствовала себя неуютно.

Настроения матери разделяла дочь-полукровка. Её муж – талантливый физик, ученик Эйнштейна и последователь Шрёдингера, – тоже был евреем-выкрестом. Он считал, что ему как лютеранину нацисты не страшны. В результате жена уехала со старой Магдаленой и дочерью-подростком в Эфиопию, оставив мужа в Германии с двумя сыновьями, которые готовились к поступлению в Берлинский университет. Это была трагическая ошибка: всех троих несколько раз арестовывали, а осенью 1941 года отправили поездом с вокзала Берлин-Грюневальд на восток. Мужчины погибли в лагере смерти Аушвиц-Биркенау.

Женщины поселились там, где уже тридцать веков жили евреи-фалашá, – на севере Эфиопии, в провинции Тиграи. Они надеялись, что предка-императора успели забыть. Всё-таки за минувшие шесть с лишним десятилетий выросли новые поколения, по планете прокатилась мировая война, и эфиопский престол занимала другая династия. Однако им не повезло.

Клеймо изгоев, полученное за Теодроса Второго и брак Магдалены с русским, передавалось из поколения в поколение. После Второй мировой войны дела шли всё хуже. Некоторое отношение к попытке военного переворота 1960 года заставило семью переехать ещё севернее, в провинцию Эритрея.

В 1974 году был свергнут последний эфиопский император. В стране началась гражданская война. В Тиграи орудовали партизаны, Эритрея требовала независимости, а единственный живший там правнук Гавриила Александровича Одинцова и Магдалены утратил последние иллюзии. Он с приключениями выправил себе документы на дикую для эфиопского уха фамилию Хугин и в 1975 году эмигрировал в США.

Спустя ещё несколько лет Хугин сумел встать на ноги и женился на милой девушке из Эфиопии. Автокатастрофа оборвала жизнь этой пары в начале 1990-х. Единственная праправнучка Одинцова, осиротевшая дочь супругов Хугин, которую родственники по материнской линии едва замечали, выросла фантастической красавицей и невероятной умницей. Она была готова сделаться звездой подиума, но при поддержке Хельмута Вейнтрауба добралась до вершин математической аналитики.

– За что? – всхлипнула Ева. – За что им было всё это? Господи, сколько боли…

Одинцов молча приобнял её за плечо и поцеловал в темя.

– Все люди братья… и сéстры, – севшим голосом повторил Мунин, который совсем недавно произнёс эти же слова в совсем другой обстановке по совсем другому поводу.

Штерн опять взглянул на часы и сказал Штольбергу:

– Коллега, большое спасибо за увлекательный рассказ. Позвольте мне ещё немного злоупотребить вашей добротой. Будьте любезны, оставьте нас на две минуты.

Штольберг вышел, не задавая лишних вопросов, а Штерн молча достал из-за пазухи и положил на письменный стол небольшой замшевый чехол с двумя отделениями. Гости в недоумении смотрели, как он одним движением распустил широкую плотную ленту, которая перехватывала чехол; сделал следующее движение – и на зелёное сукно стола из отделений выскользнули два камня.

Урим и Туммим.

28. Про неожиданное приобретение

– Нравится? – спросила Ева, заметив, как Одинцов разглядывает свою левую руку с перстнем на безымянном пальце. Массивное золотое кольцо украшали печатка в форме геральдического щита с изображением льва и чёрный камень, играющий гранями.

– Непривычно, – ответил Одинцов, сжимая и разжимая кулак.

Гостиничная машина везла троицу в Иерусалим. Штольберг полагал, что после многочасового перелёта и затянувшегося разговора им понадобится отдых, но гости не захотели тратить время впустую. Мунина распирал восторг от происходящего; ему хотелось увидеть всё и сразу – он чуть не подпрыгивал от нетерпения. Ева заявила, что выспалась в самолёте, полна сил и через полчаса будет во всеоружии. Задумчивый Одинцов тоже поддержал компаньонов. Борис прилетал только завтра, и сегодня можно было съездить на экскурсию. Тем более Мунин продолжал утверждать, что гений места, где использовали Урим и Туммим, подскажет разгадку тайны двух реликвий.

– Хорошо, молодые люди, – сказал Штольберг. – Ваши вещи уже в номерах. Можете пока привести себя в порядок. Завтрак закончился, но я распоряжусь на кухне – и смогу отпустить вас с лёгким сердцем.

Во дворе к зданию отеля примыкала открытая веранда со столиками, а для особых гостей стол накрыли в дальнем конце двора, под сенью огромного фикуса. Странное дерево начиналось пучком тонких узловатых то ли корней, то ли стволов. На трёхметровой высоте они переходили в переплетённые сучья – намного более толстые и похожие на слоновьи хоботы. Из серой шершавой коры во все стороны торчали прутья веток с плотными овальными листьями цвета хаки. Фикус напоминал многоногое фантастическое существо, шагнувшее с картины Сальвадора Дали. По словам Штольберга, его посадили ещё в ту пору, когда темплеры обживали Яффо, а Габриэль фон Одинцов создавал первый общественный парк.

Мужчины вышли к прадедовскому фикусу раньше Евы. Они ожидали увидеть обычный континентальный завтрак – с поджаристыми пшеничными тостами, маслом, сыром и джемом. Вместо этого посередине стола их встречала огромная сковорода. Из алой шкворчащей мешанины тут и там выглядывала яичница-глазунья, присыпанная зелёным крошевом нарубленного лука и сладкого перца. Волны дразнящего аромата заставили Одинцова с Муниным дружно сглотнуть слюну.

– Шакшýка! – объявил Штольберг название блюда. – Предлагаю не мучиться и не ждать мисс Хугин. Здесь всем хватит, а есть шакшуку всё же лучше, пока она горячая.

Мужчины вооружились белыми кругляшами свежеиспечённой питы и принялись за дело. Вкус кушанья оказался под стать аппетитному виду. Рукодельные хýмус и тхúна – нежные смеси перетёртых семян кунжута в керамических плошках – превращали блюдо в совершенство. Если бы Ева пробыла в своём номере чуть дольше, она вполне могла остаться голодной.

Штольберг с удовольствием глядел на гостей, уплетающих шакшуку, и рассказывал, что рецепт в древности придумали магрибинцы, а потом израильтяне привезли его из Северной Африки к себе.

– Для шакшуки годится всё, что есть под рукой. Чем сочнее, тем лучше. Яйца, это понятно. Брынза, мясо или хотя бы колбаса – вы же кашрут не соблюдаете? Лук, паприка… Помидоры, очевидно, стали добавлять позже, но тоже очень кстати. Получается просто и сытно. Шакшукой надо завтракать на рассвете, и силы не оставят вас целый день.

В довершение трапезы Штольберг угостил потяжелевшую троицу крепким кофе, велел подать машину и скрылся в кабинете. Одинцов по пути в Иерусалим сосредоточенно перебирал чётки рядом с Евой на заднем сиденье. Мунин вполоборота сидел рядом с водителем и говорил без умолку.

– Я, конечно, знал, что первый приезд в Израиль нахлобучивает кого угодно, только не думал, что до такой степени. Я же всё-таки историк, у меня вроде бы прививка есть. Вы не чувствуете, нет?.. А я чувствую. Прямо физически – здесь энергетика какая-то… плотная. Мы с вами в городе, которому четыре тысячи лет… Четыре тысячи! Уму непостижимо.

– Съезди в Дербент, – сказал Одинцов, без охоты отрываясь от своих мыслей, и пояснил для Евы: – Это у нас в Дагестане, на берегу Каспия… Дербенту пять тысяч. А здесь неподалёку Иерихон, ему шесть…

Мунин возразил:

– Иерихон, бывало, по тысяче лет пустым стоял, а в Яффо люди жили всё время. Наполеон его захватывал – это ладно, Наполеоном нас не удивишь. А как вам Ричард Львиное Сердце? А как вам Александр Македонский? А египетские фараоны? Они по тем же самым камням ходили, что и мы, – камни же вечные… Пророк Иона – помните, которого кит проглотил? Он ведь как раз из Яффо пытался бежать. И сюда его кит потом вернул… Да, греки считали, что здесь к скале была прикована принцесса Андромеда. Её собрался сожрать дракон, но храбрый Персей с помощью головы Медузы горгоны превратил чудовище в камень… Можете смеяться, но я это всё чувствую. Честное слово! А вообще Яффо вроде бы заложил Яфет, который был сыном Ноя… Тоже родственник наш, между прочим.

– Чего-чего, а родственников на сегодня уже больше чем достаточно, – сказал Одинцов, снял с пальца тяжёлый перстень и убрал в карман джинсов.

Рассказ о трёхсотлетней истории рода, конечно, здорово его впечатлил. Одинцов знал про деда совсем немного, поскольку осиротел ещё подростком: тогда интересоваться репрессированными родственниками было не принято. В конце тридцатых по тюрьмам НКВД каждый день расстреливали тысячу человек, и таких биографий, как у деда, в России не сосчитать. Само собой, фотографий красного командира в семье не осталось. О предках деда Одинцов даже не слышал. Его воспитывали на том, что история страны берёт начало после октября 1917 года, а до того – как в Писании сказано: земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною. Вернее, до того Россию населяли персонажи школьных учебников и художественной литературы, а живых людей – миллионов одинцовых – просто не существовало…

Сидя в кабинете, Одинцов пытался переварить и усвоить рассказ Штольберга, когда Штерн уже по-настоящему ошеломил троицу, выложив на стол Урим и Туммим.

– Вы их… украли?! – прошептал потрясённый Мунин.

– Если бы я их украл, то вряд ли стал бы перед вами хвастать, – сухо заметил Штерн. – И уж точно не полетел бы сюда, чтобы вам их передать.

Это была последняя воля покойного, сказал Штерн. Умирая на полу хранилища, Вейнтрауб успел распорядиться, чтобы камни как можно скорее попали к троице.

– Думаю, вы не сомневаетесь в предусмотрительности мистера Вейнтрауба. Он считал, что человек в его возрасте обязан думать о смерти и учитывать её возможную скоропостижность. Мистер Вейнтрауб проговаривал со мной разные сценарии. Готовил, можно сказать…

По словам Штерна, старик знал: если он не доживёт до момента, когда Жюстина предъявит реликвии международному сообществу, доступ к ним будет крайне затруднён. Скорее всего, троице просто не дадут возможности работать с камнями, либо создадут условия, в которых эффективная работа невозможна.

– Кроме того, мистер Вейнтрауб не питал иллюзий в отношении своего внука, – говорил Штерн. – Увы, Генрих – законченный подонок и способен на любую подлость… Словом, я получил указание передать вам Урим и Туммим, чтобы они находились не в распоряжении мадам де Габриак или кого-то ещё, а у вас под рукой. Мистер Вейнтрауб не сомневался, что вы сумеете разгадать их тайну. Если бы вы знали, как он этого ждал!.. За всю свою жизнь я не видел, чтобы он верил в кого-то больше, чем в вас.

Штерн признался, что не стал отдавать камни в Штатах, опасаясь необдуманных поступков троицы. Кроме того, бдительные израильтяне из компании «Эль-Аль» могли заинтересоваться багажом путешественников. Вряд ли они оставили бы без внимания такую странность: три жителя Карибов, прежде никогда не бывавшие в Израиле, везут туда из Штатов два идеальных камня с гравировками на иврите… Штерн предпочёл обойти процедуру досмотра, наняв частный самолёт. Он сам доставил реликвии к темплерам, чтобы уже в «Бейт-Иеремии», среди своих коллег, передать их троице.

Теперь Урим и Туммим покоились в потайном поясе у Одинцова, а сам он в компании Евы и Мунина вышел из машины у Яффских ворот Старого города и бродил по Иерусалиму. Водитель отправился на подземную автостоянку, а компанию сопровождал присланный Штольбергом гид.

Лысеющий полный мужчина лет сорока выглядел кабинетным учёным, которого темплеры оторвали от работы ради дорогих гостей. Впрочем, это не помешало ему провести с троицей время с полудня до вечера. Поскольку экскурсанты имели отношение к немцам, гид предварил свой рассказ известием о благодарности жителей Иерусалима кайзеру Вильгельму Второму.

– Из-за него Яффские ворота больше ста лет служат самым оживлённым входом в Старый город, – пояснил он. – Вам ведь сказали, что Вильгельм останавливался в «Бейт-Иеремии»?.. Когда в тысяча восемьсот девяносто восьмом году кайзер посетил Иерусалим, османские власти велели разрушить часть стены и засыпать ров около башни Давида… вот она справа… Стену проломили, чтобы беспрепятственно и торжественно впустить экипаж кайзера…

По словам гида, нынешние Яффские ворота построены на месте старых в 1538 году по приказу турецкого султана Сулеймана Великолепного. В то время въезд в город делали уже не сквозным, как в древности, а с резким поворотом в форме латинской буквы L. Излом сбивал темп вражеской атаки: здесь толпилась пехота и застревали всадники, не говоря уже про длинную императорскую упряжку.

– Брешь в стене проломили, да так потом и не заделали, – говорил гид. – Сегодня мы с вами повторяем путь германского кайзера Вильгельма, но похожи при этом на британского генерала Алленби. В тысяча девятьсот семнадцатом году англичане отвоевали Иерусалим у турок. Их командующий не желал, чтобы его сравнивали с кайзером, и вошёл в Иерусалим пешком…

Небольшая площадь за Яффскими воротами и улочка, названная в честь царя Давида, которая вела от площади вглубь Старого города, разделяли Христианский и обособленный Армянский кварталы, а вдоль стен тянулся нескончаемый восточный базар.

Компания брела по каменным плитам среди множества туристов. Гид не мешал спутникам глазеть по сторонам и впитывать атмосферу самого известного города в мире: он лишь останавливался порой и сообщал что-нибудь интересное. Мунин поддерживал разговор; Ева молча шла за руку с Одинцовым, который продолжал о чём-то хмуро думать и подал голос лишь раз, в начале пути, когда гид спросил:

– Что вам хотелось бы увидеть?

– Храм царя Соломона, – искренне ответил Одинцов.

– К сожалению, вы опоздали, – вполне серьёзно сказал гид. – Но Западная стена ждёт вас.

Древняя каменная кладка в центре Иерусалима называется Стеной Плача только в России: для остального мира это Западная стена. Путь к ней от Яффских ворот лежал почти по прямой.

– Обратите внимание на здешнюю планировку, – говорил гид. – Не похоже на европейские города, верно? А дело в том, что в Европе большинство жилых домов были построены из дерева. Европейцы страшились пожаров и делали улицы кривыми, чтобы ветер не разносил пламя от одного дома к другому. Но здесь почти сплошь камень, гореть нечему, зато сквозняки спасают от жары.

У жителя имперского Петербурга язык не повернулся бы назвать улицей эту щель между домами. Много веков назад её оставили как проход или проезд, где гружёный верблюд едва не задевал поклажей фасады противоположных домов, а катящаяся за быком арба заставляла встречных нырять в первую попавшуюся лавку, чтобы уберечься от колёс и копыт.

От дома к дому были натянуты длинные выгоревшие тенты, которые защищали прохожих от солнца. Рытвины покрывали поверхность каменных плит под ногами. Вязкий воздух пропитался ароматами всех мыслимых пряностей – и то справа, то слева налетал вдруг дразнящий запах жареного мяса. Стены домов на высоту больше человеческого роста было не разглядеть за рулонами разноцветных тканей, стопками одежды и выставками местной керамики. От примитивных росписей по традиционной посуде рябило в глазах. Лотки с горами восточных сладостей выглядели памятниками кулинарной изобретательности. Рядом громоздились живописные натюрморты из фруктов. Кальяны всевозможных видов стояли шеренгами, напоминая о местном увлечении, которое в последние годы охватило весь мир. Глаза разбегались от неописуемого многообразия сувениров: десятки лавок и лавочек продавали значки, магниты на холодильник, брелоки для ключей, иконы, открытки, кресты, терновые венцы, кипы, подсвечники, ладанки, карманные издания псалмов, чётки, амулеты, колокольчики, статуэтки, обереги…

…а над этим пёстрым многообразием висел гул множества голосов, которые продолжали диалоги покупателей с продавцами, звучавшие здесь и сто, и тысячу, и три тысячи лет назад.

Чёток, похожих на свои, Одинцов нигде не увидел, но зацепился взглядом за ювелирный магазин. В сумрак большинства соседних лавок можно было шагнуть прямо с улицы через широкий проём в стене, а магазин отделяло от людского потока освещённое стекло витрины. За стеклом на кроваво-красном бархате сияли перстни, похожие на тот, которым теперь владел Одинцов.

Когда Штерн умчался в аэропорт, а троица заявила о желании поехать в Иерусалим, Штольберг пообещал гостям экскурсию по музею общины темплеров.

– Это мы можем сделать позже, но кое-что я обязан показать прямо сейчас, – добавил он и увлёк своих гостей мимо выставки в дальний угол комнаты, приговаривая: – Основную часть своей коллекции барон фон Одинцов продал в музеи, но с некоторыми экспонатами не пожелал расстаться и берёг их как зеницу ока. После его отъезда наша община хранила их так же бережно. Прошу!

За шёлковой ширмой в углу стоял приземистый старинный шкафчик. Штольберг позвенел связкой ключей и отпер чуть скрипнувшие дверцы, за которыми скрывались четыре полки. На двух нижних были разложены полдюжины щербатых изразцов наподобие кафельной плитки. На третьей полке поблёскивал полированный до зеркального блеска чёрный круг размером с десертную тарелку, в ювелирном окладе из золота и серебра со стилизованным изображением Иерусалима. И посреди верхней полки лежал кроваво-красный бархатный кисет с шёлковыми шнурками, а на нём – золотой перстень, украшенный гранёным сапфиром.

Мунин заинтересовался изразцами и пощёлкал камерой смартфона. Грубые эмалевые рисунки на пожелтевшем белом поле были сделаны кистью – синие цветы, синие человечки, синие геометрические фигуры… Но внимание историка привлекли надписи, сделанные по-русски.

– Возможно, это изразцы от печки в родовом имении Одинцовых, – предположил Мунин. – Только по идее это петровское время или даже позже. Восемнадцатый век. А текст написан явно раньше – до того, как Пётр провёл реформу языка и шрифта… Странно.

– Ничего странного, – сказал Одинцов. – Был особняк в семнадцатом веке, была в нём печь с изразцами. В восемнадцатом Василий Одинцов получил в награду дворянство, дом и печь. А наш барон, когда его из России на сорок лет выперли, отломал кое-что себе на память. Ностальгия! Всего и делов-то.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Мунин, а Ева спросила Штольберга:

– Можно взглянуть на кольцо?

– У ваших предков это кольцо принадлежало главе рода, который передавал его по наследству, – сказал Штольберг, бережно снимая перстень с полки. – Габриэль фон Одинцов должен был передать его старшему сыну. Но мы с вами знаем, как сложилась их судьба. Они оба уехали отсюда и не смогли вернуться. Зато теперь, насколько я могу судить, у кольца снова есть законный владелец. Мои поздравления.

С этими словами Штольберг вручил перстень Одинцову.

– Тебе идёт, – сказала Ева, когда Одинцов, поколебавшись, надел кольцо на палец. – Очень мужественно и стильно.

– Ух ты! – сказал Мунин. – Мистер Штольберг, а можно узнать про всё это какие-то подробности? У вас ведь наверняка есть документы…

– Вечером получите бумаги в полное распоряжение, – заверил старик. – Видите ли, темплеры – не учёные, а коммерсанты. Мы держим отели, магазины и тому подобное, паломников обслуживаем… Этот музей для нас – добрая память о благодетеле, а не объект исследований. Документы, само собой, в идеальном порядке, но не требуйте от нас большего.

29. Про древних строителей и старых бухгалтеров

В машине по пути к Иерусалиму Одинцов снял перстень, а на улочке царя Давида надел снова. Он сказал Еве правду насчёт непривычных ощущений, поскольку сроду не носил ничего подобного.

Дорога от Яффских ворот довольно скоро привела компанию прямиком к пропускному пункту: бронированное стекло, мощные стальные турникеты, многочисленная вооружённая охрана, строгий досмотр любых сумок и рюкзаков, как в аэропорту… За турникетами открывался выход на обширную площадь, мощённую гладкими светлыми плитами. По дальней границе площади возвышались ряды каменной кладки из гигантских прямоугольных блоков – Западная стена.

– Вся стена в длину почти полкилометра, – говорил гид, – но для доступа открыты лишь около шестидесяти метров. Говоря строго, это не часть Храма – это исполинская конструкция, которая не позволяла горе оползать под тяжестью храмового комплекса. Попробуйте представить себе, каким величественным был Храм и как он потрясал человеческое воображение три тысячи лет назад, если даже сегодня нас впечатляют руины вспомогательного сооружения…

Пока троица дожидалась в очереди у пропускного пункта, гид рассказывал, как пророк Иеремия задолго до разрушения Первого Храма предупредил Израиль о грядущей трагедии. Предупредил, что от величайшего духовного центра останется лишь западная стена. Пророков не принято слушать, зато потом самые энергичные гонители громче всех восторгаются тем, насколько точно сбылось пророчество.

Иеремию экскурсанты знали особенно хорошо: этот пророк спас Ковчег Завета от захватчиков и отправил его в долгое-долгое путешествие, тайну которого троица сумела разгадать.

– Первый Храм простоял четыреста лет и был разрушен воинами Вавилона, – говорил гид. – Позже на том же месте построили Второй Храм, который ещё через четыре столетия уничтожили римляне. Иеремия оказался прав: от великого иудейского Храма действительно сохранилась только западная стена, и даже не стена, а опора. Сохранились только камни. Сорок пять рядов кладки – двадцать восемь над землёй, мы их видим, и ещё семнадцать в земле. Было время, когда каждому иудею полагалось трижды в году посещать Храм. В память об этом через четыреста лет после разрушения Второго Храма возник обычай молиться у Западной стены…

Пройдя через площадь, троица разделилась. Ева покрыла кудри яркой косынкой и ушла вправо, на отгороженную женскую часть. На мужской Мунин взял из большой сетчатой корзины бумажную кипу и пристроил на макушке. Одинцов обошёлся без головного убора – дело личное, на это здесь никто не обращал внимания…

…хотя люди на площади собрались очень разные. Ортодоксальные иудеи чернели длиннополыми сюртуками; колоритный образ дополняли кудлатая борода и пейсы. Некоторые не ограничивались чёрной кипой или шляпой «борсалино», как в итальянских фильмах, и носили здоровенные бобровые шапки, похожие на колёса гоночного болида. Некоторые укрывались от мира, накинув на голову и плечи тáлес – белое ритуальное покрывало в широкую чёрную полоску с бахромой. Некоторые держали перед собой двумя руками раскрытые молитвенники, вполголоса быстро читали нараспев и так же быстро кланялись вперёд-назад, словно в экзотическом танце…

…но туристов и любопытных было гораздо больше, чем религиозных. Кто-то подходил вплотную к Стене, кто-то стоял или прохаживался поодаль; многие сидели на лёгких пластиковых стульях, расставленных тут и там без всякого порядка – просто для удобства посетителей. Люди всех языков и цветов кожи делали селфи, щёлкали по сторонам смартфонами и фотокамерами, весело переговаривались и даже вставали в очередь: у специальной стойки дежурный раввин прикреплял желающим тфилúн – узкие чёрные ремни на лоб и левую руку со специальными чёрными коробочками, которые, по древнему поверью, усиливают молитву.

Мунин застыл у Стены надолго, положив руку на пожелтевший, изъеденный временем камень. Одинцову было интересно, сунет его компаньон записку между блоками или нет: ещё одно поверье гласило, что записка с просьбой, вложенная в основание Храма, попадает прямо к Всевышнему. Историк стоял, не шевелясь.

Одинцов уже бывал у Стены, когда приезжал в Израиль простым туристом. Сейчас он для порядка прикоснулся к камням; задрав голову, взглянул на зелёные кустики, которые местами угнездились в щелях между повреждёнными блоками; оставил Мунина и вернулся в начало площади, где на стуле ждал гид.

– А вы почему не хотите поговорить со Стеной? – спросил Одинцов. Он прикурил сигарету, и гид с любопытством взглянул на сверкнувший перстень. – Просьбы закончились? Или стараетесь от мистики подальше держаться?

Мунин и Ева, которые подошли некоторое время спустя, застали беседу в разгаре.

– Без Торы нет морали – без морали нет Торы, – говорил гид. – Без знания нет понимания – без понимания нет знания. Это не я придумал, это сказал великий Эльазар бен Азарья. Ему было всего восемнадцать, когда разрушили Храм, и он поседел в один день…

– Меня учили, что материя первична. Я материалист, – спокойно возражал Одинцов, а гид горячился:

– Как материалист, вы должны знать, что мир состоит из атомов. Атомы – большей частью из электронов. А электрон одновременно и волна, и частица. Дух неотделим от материи! В некотором смысле это одно и то же…

– Хорошо, пусть так, – великодушно разрешил Одинцов. – И что это нам даёт?

– Всеобщую взаимосвязь, – ответил гид. – Вы можете знать, как устроен материальный мир, но что толку, если вы не знаете, что хорошо, а что плохо? Самые отвратительные поступки в истории человечества совершали как раз вполне образованные люди… Если вы не учите Тору, у вас нет морали. Но и обратное справедливо: если у вас нет морали, вы не сможете полностью овладеть Торой, сколько бы ни учились.

Мунин послушал, послушал – и вступил в разговор:

– Знатоки говорили нам, что слово Тора в переводе означает Закон. У вас Тора оказывается то выше морали, то ниже… Речь всё-таки про Тору как предмет изучения – или про универсальный Закон, который можно применять на практике? По-вашему, это разные вещи?

– Хороший вопрос! – Гид воодушевился. – На этот счёт есть мáйса.

– Что такое майса? – полюбопытствовала Ева.

– Поучительная история. Можно сказать, анекдот. И даже исторический анекдот, поскольку настоящая майса не обязательно смешная, но почти всегда имеет реальную основу…

Один талантливый человек настолько усердно изучал Тору, что ему открылся уникальный метод лечения от смертельных болезней. Теперь он мог спасать людей, но ему хотелось помочь как можно большему их числу. Поэтому он стал собирать деньги на строительство больницы революционного типа. Он основал университет, чтобы обучить сотни врачей своему методу. Он стал собирать деньги на строительство завода, где предстояло в индустриальных масштабах производить необходимое медицинское оборудование… В этих заботах прошла вся его жизнь. Знаток Торы умер, не успев ничего доделать, и не вылечил ни одного человека.

– Ну так это хорошо или плохо? – дослушав, спросил Одинцов. – Мораль-то в чём?

– Майса на то и нужна, чтобы каждый нашёл в ней свою мораль, – хитро усмехнувшись, ответил гид.

От Стены компания двинулась дальше и, не жалея ног, обошла почти весь Старый город. Экскурсия была обзорной: нужно провести здесь хотя бы несколько дней, чтобы увидеть и по-настоящему почувствовать Иерусалим. А сейчас троица шагала вслед за гидом по узким древним улочкам, где даже Одинцов едва успевал ориентироваться.

– В той стороне, – гид махнул рукой куда-то влево, – Новые ворота. Самая высокая точка города и въезд в Христианский квартал. Эти ворота, кстати, построили к прибытию кайзера Вильгельма, но он предпочёл воспользоваться Яффскими, поэтому там пришлось проламывать стену…

Компания оставила по левую руку Мусульманский квартал, в который с севера вели Дамасские ворота и ворота царя Ирода.

– На бегу там особенно нечего смотреть, – сказал гид и в обход Храмовой горы привёл троицу на запад Старого города, к Львиным воротам. Это была высокая стрельчатая арка, увенчанная возле конька фигурами четырёх леопардов. Массивную городскую стену составляли блоки потемневшего известняка, похожие на камни Западной стены, только те были намного крупнее.

Пока гости озирались, гид говорил, что учёные до сих пор спорят, через какие ворота Иисус вошёл в Иерусалим. Некоторые считают, что через Золотые – они дальше и правее, за Храмовой горой, – а некоторые уверены, что через Львиные.

– Это так важно? – спросил Одинцов, и гид пояснил:

– Дело в том, что через Золотые ворота, по преданию, в Иерусалим войдёт Мессия. Поэтому Сулейман Великолепный велел их наглухо заложить.

– Мудро, – кивнул Одинцов. – Это всё равно что снова закрыть открытую Америку.

Гид впервые взглянул на него с симпатией и сказал:

– Тем не менее Золотые ворота заложены уже почти пятьсот лет. А иудеи считают, что при появлении Мессии камни разрушатся. Тогда похороненные на западном склоне Масличной горы восстанут из мёртвых и первыми встретят Спасителя человечества.

Ева так выразительно посмотрела на Одинцова, что комментировать эту картину он не стал.

– Зато со Львиными воротами всё намного понятнее, – продолжал гид. – Отсюда начался последний путь Иисуса, так называемый Путь Скорби, на латыни Via Dolorosa. От Львиных ворот – и до нынешнего Храма Гроба Господня. Желаете пройти?

Одинцов и Ева не возражали, хотя им уже доводилось бывать в Иерусалиме, а Мунин неожиданно отказался, заявив, что при первой возможности посвятит этому отдельный день.

На Via Dolorosa бурлил рынок с тем же набором товаров, что и вдоль пути к Стене Плача. Но если там Одинцов не интересовался лавками, то здесь, к удивлению своих товарищей, он купил византийскую иконку в серебряном окладе, размером с ладонь; горсть брелоков с символикой Иерусалима, пару магнитов на холодильник – и три очень разных комплекта камней Урим и Туммим. Ни один комплект не был похож на тот, которым обладала троица, хотя для декоративных безделушек камни были сделаны достаточно аккуратно.

– А это, простите, зачем? – спросил Мунин.

– Сувениры, – лаконично ответил Одинцов. – Пригодятся.

Гид продолжал вести компанию, обходя Старый город по часовой стрелке. Он рассказал ещё про Мусорные ворота – самые маленькие, зато ведущие сквозь Еврейский квартал прямиком к Западной стене.

– Тысячи лет через них вывозили из города отходы в долину Енном, – говорил гид. – В долине постоянно сжигали мусор и мёртвых животных, так что со временем Енном с коптящими день и ночь зловонными кострами превратилась у христиан в Геенну огненную…

Последними на пути троицы были Сионские ворота Старого города – вход в Армянский квартал и начало пути к месту захоронения царя Давида, основателя Иерусалима. Одинцов заговорил с Муниным о фортификации, в которой неплохо разбирался, – и о том, как толково древние строители уложили блоки в Западной стене.

– Там каждый следующий ряд уходит глубже предыдущего, и остаётся едва заметная ступенька. Вот такусенькая, для дополнительной устойчивости, чтобы кладку землёй не распёрло… А ещё там раствора нет. Глыбы просто подогнаны друг к другу и держатся за счёт собственного веса. Они же тонн по десять, наверное…

Мунин ответил, что у Стены его занимали совсем другие мысли. Тут Одинцов не удержался от замечания – мол, три тысячи лет назад работяги потрудились на совесть, уложили блоки впритирку, а щели потом расковыряли желающие втиснуть записочку для Всевышнего в надежде на особенное отношение.

– Вам как материалисту будет интересно узнать, что со строительством Храма до сих пор не всё ясно, – сказал Одинцову гид, когда компания, сделав круг по Старому городу, завернула в чайную возле Яффских ворот. – Кроме заповедей на скрижалях и подробной инструкции об изготовлении Ковчега Завета пророк Моисей получил ещё одну инструкцию.

Если же будешь делать Мне жертвенник из камней, то не сооружай его из тёсаных, ибо, как скоро наложишь на них тесло твоё, то осквернишь их…

И устрой там жертвенник Господу Богу твоему, жертвенник из камней, не поднимая на них железа.

– Первым эту инструкцию выполнил Иисус Навин, ближайший ученик и продолжатель дела Моисея, – говорил гид. – Когда он со своим народом перешёл Иордан, жертвенник в самом деле был построен. И в Писании сказано, что сложили его из цельных камней, которых не касался железный инструмент.

– Почему? – спросил Одинцов.

– Потому что железо укорачивает человеческую жизнь, а жертвенник призван её продлевать. Так считали не только еврейские мудрецы. Римский историк Плиний тоже писал, что железом люди пользуются для войны, а жертвенник – это символ мира. Но ещё за тысячу лет до Плиния мудрый царь Соломон распространил идею на строительство всего Храма. Каменщики не обтёсывали блоки, но каким-то образом сумели идеально подогнать их друг к другу.

– Случилось чудо, – с привычной иронией заявил Одинцов.

Ева наградила его укоризненным взглядом и сказала:

– Очевидно, блоки сразу старались отколоть от скалы так, чтобы они соответствовали определённым параметрам. А потом подбирали наиболее подходящие пары. Это вполне решаемая математическая задача.

– Наверняка древние знали какой-то фокус, – прибавил Мунин, искушённый в тайнах прошлого, – просто его секрет пока не разгадан.

Гид строго взглянул на троицу.

– О строительстве Храма подробно рассказано в Первой и Второй книге Паралипоменон. Про чудеса или фокусы там нет ни слова. Про математику тоже. Трудно представить себе, сколько времени занял бы подбор камней для такого циклопического сооружения. Не забывайте, что каждая стена тянулась на многие сотни метров, и ведь были же ещё внутренние постройки… А Храм возвели всего за семь лет.

– Какой вывод? – спросил Одинцов.

– Некоторые исследователи считают, что кладка состоит не из камней, а из блоков наподобие бетона, – сказал гид. – Строители отливали их прямо на месте. Ставили опалубку, такой прямоугольный деревянный ящик без дна и крышки, и заполняли специальной смесью. Когда смесь твердела, доски снимали и переставляли выше, снова заливали, и так далее. Получались блоки по размеру ящиков. Вы удачно подметили небольшой сдвиг в глубину каждого верхнего блока относительно нижнего. Он может быть следствием того, что на нижний блок опиралась опалубка верхнего…

Заметив, что слушателям идея понравилась, гид поспешил добавить:

– …но меня эта версия не прельщает. Почему – долгий разговор.

– Тогда в чём фокус? – спросила Ева. – Тем более, вы говорите, что никаких фокусов и чудес не было.

– Не было. Был шамúр.

– А-а! Шамир… Что же вы сразу не сказали?! – В голосе Одинцова снова зазвучала ирония. Мунин повёл себя более дипломатично, и по его просьбе гид продолжил рассказ.

У подножия горы Синай перед тем, как пуститься в сорокалетнее странствие по пустыне, иудеи построили Ковчег Завета – кованный золотом сундук для скрижалей с заповедями. Служить при Ковчеге выпало Аарону – старшему брату Моисея, который стал первосвященником. Для Аарона изготовили ритуальное облачение, названное эфóдом. Получилась красочная, богатая и яркая вещь: каждая нить в ткани состояла из двадцати восьми прядей – шести снежно-белых из кручёного виссона, шести голубых, шести алых, шести фиолетовых и четырёх золотых. У эфода не было рукавов; он держался на лямках и стягивался поясом, а поверх него первосвященник надевал пекторáль – подвешенный на золотых цепях и голубом шнуре четырёхугольный нагрудник с двенадцатью драгоценными камнями.

– Число камней, как вы понимаете, соответствовало числу колен Израилевых, – говорил гид. – Камни были вставлены в золотые гнёзда тончайшей работы и располагались в четыре ряда, по три в каждом. Их порядок соответствовал очереди появления на свет родоначальников колен.

В первом ряду рубин обозначал колено Рувима, топаз – колено Симеона, изумруд – колено Левия.

Во втором ряду колену Иуды соответствовал гранат, колену Иссахара – сапфир и колену Завулона – алмаз.

В третьем ряду колено Дана обозначал корунд, колено Нафтали – агат и колено Гада – аметист.

В четвёртом – берилл был символом колена Ашера, оникс обозначал колено Иосифа и яшма – колено Вениамина.

– Все цвета укладываются в схему RGB, – заметила Ева, имея в виду стандартное современное сочетание red-green-blue – красный-зелёный-синий, которое используется в технике для кодирования любого цвета, от чёрного до белого. – Очень красиво. Но при чём тут строительство Храма?

– Короче говоря, что такое шамир? – нетерпеливо рубанул Одинцов.

– Да погодите вы! – снова вступился Мунин, и гид с благодарностью кивнул ему:

– Я пытаюсь дать развёрнутый ответ. Не надо меня торопить… На каждом драгоценном камне была гравировка: имя главы рода. В наше время для определения твёрдости применяется десятибалльная шкала Мооса. Три верхних строчки в ней занимают топаз, корунд и самый твёрдый минерал на свете – алмаз. К этой группе относятся почти все камни, которые были закреплены на пекторали. Вопрос: чем и как три с половиной тысячи лет назад в пустыне удалось нанести гравировки?

Одинцов пожал плечами.

– Их могли сделать позже…

– Чем и как? – повторил гид и, не получив ответа, сказал: – У Моисея был шамир! Нечто способное резать рубин, сапфир и алмаз. Намного более мягкие камни при строительстве Храма обрабатывали с помощью шамира. Это не металл, значит, строители соблюдали запрет. Не было ни фокуса, ни чуда. Был шамир.

– А Урим и Туммим тоже гравировали шамиром? – спросил Мунин и под страшными взглядами компаньонов поспешил загладить оплошность: – Я хотел сказать… я подумал, что если Урим и Туммим хранились внутри пекторали, на них тоже могли быть надписи… и если на тех камнях делали гравировку, то и на этих могли…

Гид развёл руками.

– Увы, не могу вам ответить. Урим и Туммим действительно хранились внутри пекторали, но никому в точности не известно, что они собой представляли и как выглядели. Описаний нет. Если это были камни – возможно, на них тоже нанесли гравировку. Но в домыслах я не силён, уж простите.

– А я другого не понимаю, – сказал Одинцов, продолжая уводить разговор от опасной темы. – Зачем вообще делать надписи на камнях, если всем и так известно, какой камень какому колену принадлежит и в каком порядке они расположены?

– Вот это вопрос по существу, – похвалил его гид. – Ответить на него с полной уверенностью я тоже не могу, но за тысячи лет накопилось некоторое количество предположений мудрецов Торы и учёных. Еврейский алфавит вы знаете?.. Впрочем, это не важно.

– Надписи на камнях содержали все буквы алфавита, – говорил гид. – Первосвященник, используя Урим и Туммим, задавал вопросы Ковчегу Завета. Некоторые исследователи считают, что Ковчег заставлял буквы на камнях вспыхивать или реагировать ещё каким-то образом, чтобы первосвященник мог сложить из них слова и прочесть ответ.

После расставания с гидом троица поехала на машине обратно в Яффо.

– Он так толком ничего и не сказал про шамир, – ворчал Одинцов. – А остальное вообще полная ерунда. Первосвященник, у которого на груди мигают буквы… Что, светодиоды или лампочки три тысячи лет назад?! Ерунда, спиритизм и ненаучная фантастика. Слушать стыдно.

Мунин, чувствуя вину, обернулся к компаньонам и попробовал их развеселить.

– Один знаменитый учёный рассказывал, что во время Первой мировой всякая мистика стала очень популярной, и его сёстры сильно увлеклись спиритизмом. Отец терпел, терпел их домашние сеансы, а потом сказал: «Я ещё допускаю, что вы можете вызвать дух Льва Толстого или Антона Чехова. Но никогда не поверю, чтобы они с вами, дурами, по два часа разговаривали!»

Историк хохотнул, но под суровым взглядом Одинцова осёкся.

– Ты, Конрад Карлович, старайся больше молчать при чужих людях, – посоветовал Одинцов. – Болтун – находка для врага. Знаешь, как сапёры время до взрыва считают?

– Знаю, – пробурчал обиженный Мунин. – Десять, девять, восемь, семь…

– Так точно. Вот и ты, прежде чем ляпнуть что-нибудь, сосчитай сперва в обратном порядке, а потом уже взрывай.

Ева вступилась за младшего товарища и сказала Одинцову:

– Ты тоже следи за собой. Иначе с нами скоро люди разговаривать перестанут. Гида зачем было дразнить? Безобидного гида, Карл!

Одинцов крякнул, получив шпильку за Конрада Карловича, и уставился в окно. Автострада, которая вела из расположенного в горах Иерусалима в приморский Тель-Авив, затяжными дугами плавно спускалась всё ниже. Вскоре по обе стороны дороги стали появляться густые заросли опунции, по-местному – сáбры.

Коротая время пути, Одинцов рассказал компаньонам про кактусы Центральной Америки, про их опасность и гастрономические свойства; про то, как они попали в Израиль, и про мексиканский безумный агат, который по неведомой причине оказался в чётках Вараксы. Мунин и Ева притихли под впечатлением от неожиданной эрудиции Одинцова. Перепалка была забыта, и час в дороге пролетел незаметно.

В Яффо приехали, когда уже стемнело. Путешественники убедились, что утром Штерн их не обманул: с подсветкой здание отеля «Бейт-Иеремия» выглядело гораздо интереснее, чем в ослепительных солнечных лучах.

Портье попросил гостей заглянуть в кабинет к Штольбергу. Старик с готовностью вручил Мунину флешку, сказав:

– Наверняка вы привыкли работать с электронными файлами. Это нам, старикам, надо чувствовать пальцами бумагу. Нам нужен запах бумаги, чернил и типографской краски; нужен шелест страниц… Ничего не поделаешь, возрастная органолептическая зависимость. – Штольберг пошевелил подагрическими пальцами. – Впрочем, бумажный архив тоже в вашем распоряжении, я только прошу ничего не выносить из кабинета и работать здесь… А теперь, с вашего позволения, мне пора идти. Фрау Штольберг не любит, когда я опаздываю к ужину.

– Одну минуту, – остановил его Одинцов. – Разрешите вопрос?

– Будьте любезны.

Старик заложил большие пальцы за проймы вязаного жилета и приготовился слушать, а компаньоны с первых слов поняли причину дневной задумчивости Одинцова.

– Вы нам троим так подробно рассказывали про наших предков… Я не представляю, какую работу для этого пришлось проделать, – сказал он, – но не сомневаюсь, что труд был адский. Тем более вы сами говорили, что темплеры – не учёные, а коммерсанты. Значит, привлекали кого-то со стороны, деньги тратили… А зачем? То есть я хочу сказать, что с самого начала было известно, кто такой Габриэль фон Одинцов. Сперва темплеры купили у него дома и землю, потом он им помогал, потом выкупил у них этот дом и жил в общине… Всё хорошо, всё понятно. Только зачем вы вдруг стали так подробно копать его биографию и потомков искать? Меня при этом было найти несложно, фамилия та же. Но мне раньше никто ничего не сообщал. А теперь вывалили всё это нам троим… Почему и зачем?

Орлиный профиль Штольберга заострился, взгляд стал строгим. Старик выдвинул ящик письменного стола и достал оттуда толстую пластиковую папку. Гости дружно вспомнили Штерна, когда Штольберг поправил папку, чтобы она лежала строго перпендикулярно краю стола, и начал:

– Эти документы я подготовил по распоряжению мистера Вейнтрауба. Он собирался сам поговорить с вами. Теперь, когда его больше нет, провести разговор уполномочили меня. Я отложил это на завтра, но раз уж вы спросили, молчать как-то неловко…

Вейнтрауб сотрудничал с общиной темплеров многие десятилетия. Он велел выяснить, кого из потомков оставил Габриэль фон Одинцов, когда четыре месяца назад познакомился в Петербурге с нынешним Одинцовым. Старый миллиардер хотел знать: это родственники или однофамильцы.

– Мистер Вейнтрауб был очень щепетилен в делах, – сказал Штольберг. – Все его сделки отличала юридическая безупречность. В начале нашего сотрудничества он как инвестор проектов общины проводил аудит и проверил, каким образом Магдалена фон Одинцов передала темплерам отель «Бейт-Иеремия». При этом выяснилось, что в тогдашней неразберихе возникла своеобразная коллизия – вы же помните, какое было время?..

Только-только закончилась Первая мировая война. Баронесса с дочерью жила в Египте. Интернированные немцы понемногу возвращались на пепелище. Вместо старой турецкой администрации в Яффо действовала новая британская. Часть архивов была повреждена или утрачена. Сделка с баронессой совершалась в не вполне определённом юридическом поле, дистанционно и срочно, поэтому вышло так, что темплеры не то чтобы купили «Бейт-Иеремию»: скорее, они получили его в бессрочное пользование. Если не вдаваться в детали, можно говорить об аренде.

Поскольку за долгое время, прошедшее с 1919 года, никто не предъявлял прав на отель, темплеры не беспокоились. Вейнтрауб тоже не беспокоился – до тех пор, пока не узнал, что нынешний Одинцов имеет к владельцу самое непосредственное отношение. Но и тогда миллиардер придержал эту информацию. Ситуация изменилась, когда месяца полтора назад лаборатория в клинике Вейнтрауба подтвердила генетическое родство между Одинцовым и двумя его компаньонами.

– Я не посвящён в детали, – сказал Штольберг. – Мне лишь было поручено провести дополнительные исследования, чтобы выяснить, как вы вообще могли оказаться родственниками, и установить степень вашего родства. Имея основную часть данных, проследить ещё две ветви потомков за сто лет не составило большого труда. Наконец, неделю назад мистер Вейнтрауб велел рассчитать стоимость аренды отеля за всё время, с учётом изменения средних арендных ставок, и вычислить сложный банковский процент, который начислялся бы, если бы платежи регулярно поступали в банк. С бухгалтерией мы знакомы гораздо лучше, поэтому…

Старик положил молочно-белую руку в едва заметных пигментных пятнах на папку.

– Здесь полный отчёт, начиная с тысяча девятьсот девятнадцатого года, – сказал он. – Уверен, что накопленная сумма произведёт на вас приятное впечатление. По распоряжению мистера Вейнтрауба долг за аренду полностью внесён в банк на специальный счёт. Это ваши деньги. Я расскажу, как их получить. Кроме того, меня уполномочили обсудить с вами продажу отеля – или новый договор аренды на современных условиях… Однако я всё же просил бы перенести это на завтра. Иначе фрау Штольберг в самом деле меня убьёт.

30. Про искусственный интеллект и натуральные мысли

– Охренеть! – выдохнул Мунин, когда Штольберг откланялся.

Троица вышла во внутренний двор. Он тоже был уютно подсвечен, как и фасад отеля. Среди стволов фикуса таились многочисленные лампочки, незаметные днём. Сейчас причудливые тени придавали дереву ещё большее сходство с фантастической многоножкой.

Ева объявила:

– Я теперь завидная невеста! Дом на Карибах, счёт в банке, и теперь ещё здесь… Интересно, сколько. Ну-ка, дай!

Она взяла папку из рук Мунина и направилась к освещённому столику под фикусом. Мужчины последовали за ней. Одинцов остался стоять, а историк сел рядом с Евой, которая быстро пролистала документы до итоговой суммы на последних страницах.

– Вау! – басом сказала Ева, и Мунин восторженно поддержал:

– Это даже если на троих разделить… ого-го! И гостиница в придачу… Всё-таки мы её продадим или в аренду сдавать будем?

– Здесь безумно дорогая земля, – деловито заметила Ева. – Если получить разрешение, на этом месте можно построить современный отель. Большой. Надо считать.

Одинцов задумчиво курил, глядя на выделенные жирным шрифтом цифры, по которым скользил палец историка, и на сосредоточенных компаньонов. Наконец, он раздавил окурок в пепельнице и сказал:

– Есть анекдот про мужика, у которого началась полоса везения. Что ни сделает, всё в кассу. Чтобы долго не рассказывать, кончилось тем, что мужик заказал экзотическую проститутку. Ему привезли такую… из Индии, с точкой во лбу. Он эту точку соскоблил – и выиграл машину.

– Фу, – поморщилась Ева, не отрываясь от бумаг; Мунин хмыкнул, а Одинцов сел за стол напротив и попросил его:

– Не в службу, а в дружбу. Ноги молодые… Сгоняй наверх, принеси какую-нибудь бутылочку. Отпразднуем это дело и благодетеля нашего помянем.

Историк поплёлся в номер. Ева перелистнула ещё пару страниц, отложила документы и подняла глаза на Одинцова.

– Что с тобой происходит?

– Не нравится мне всё это, – признался Одинцов. – Никогда на меня деньги дождём не сыпались. А тут и от Вараксы наследство, и от Вейнтрауба подарок за подарком… Что-то не так.

Ева возразила:

– Всё так. Варакса чувствовал вину. Ты ему спасал жизнь, а он тебе ломал. Использовал тебя много лет. Поэтому откупился. Но если бы он не погиб, ты бы ничего не узнал и ничего не получил. Вспомни! А с Хельмутом совсем просто. Он обещал заплатить за работу. Сказал, что заплатит много. Это много для нас, а для него – пф-ф-ф! Только он всегда старается… старался не платить свои деньги. Богатые люди так умеют. Он заставил кого-то сделать нам карибские паспорта и недвижимость. Я не знаю, как, но я знаю его двадцать лет, поверь. Здесь он заставил немцев нам заплатить. Дал им денег, но теперь община должна ему… то есть наследникам. Если бы он не умер, тоже неизвестно, как всё было бы. Не переживай.

– Если наследник – Лайтингер, переживать надо темплерам, а не нам, это верно, – согласился Одинцов. – Значит, говоришь, я в шоколаде потому, что Варакса погиб и Вейнтраубу тоже… капут? Ещё веселее. Кстати, работу мы не сделали, но деньги за неё получили. Некрасиво.

– Деньги мы только завтра получим. Пусть это будет аванс, – улыбнувшись, предложила Ева. – Или просто повезло, как твоему мужику.

Тут подоспел Мунин с бутылкой виски. Кельнеры, которые обслуживали других постояльцев отеля на открытой веранде в противоположном углу двора, принесли троице стаканы и вазу с фруктами. Ева отщипнула кисть винограда, Мунин впился зубами в сочную грушу, а Одинцов щедро налил себе и товарищам.

– Ну что, господа миллионеры… Давайте помянем Хельмута нашего Вейнтрауба. Мощный был старик…

Он хотел добавить ещё что-то, но передумал и залпом выпил.

– Земля пухом, – сказал Мунин и тоже основательно приложился к стакану, а Ева перед тем, как пригубить свой напиток, прошептала по-английски:

– Покойся в мире…

Все трое помолчали, слушая, как цвиркают ночные цикады в кроне фикуса и где-то неподалёку играет музыка. Одинцов долил виски себе и Мунину, который взял стакан со словами:

– Вообще-то поминать надо после похорон… Штерн сказал, хоронят завтра в одиннадцать утра.

– Здесь будет шесть вечера, – уточнила Ева.

– Можно и завтра, кто бы возражал. – Одинцов хлебнул ещё. – А сегодня, считай, мы ему спасибо сказали… раз уж глаза-в-глаза не получилось. Вот, сидим тут… во дворе собственной гостиницы… выпиваем… Чёрт его знает, но кроме Вейнтрауба вроде и благодарить некого.

Мунин возмутился:

– Почему некого?! Предков! И мы сами тоже молодцы.

– Мы будем молодцы, когда все дела доделаем. Давайте-ка спать. День был длинный, и завтра тоже скучать не придётся.

Историк выпучил глаза.

– Какое спать?! Время детское! Предлагаю прогулку по ночному Яффо. Знаете, сколько здесь всего интересного?! Я читал, что…

– Вот и читай пока дальше, – строго сказал Одинцов. – Интересного много, согласен. А самое интересное – где сейчас ребята, которые ищут Еву, и что у них на уме. Я бы предпочёл узнать об этом днём, а не ночью в каком-нибудь закоулке.

Ева тоже хотела гулять и задала Одинцову вопрос, который давно крутился на языке:

– Почему ты так уверен, что меня ищут? Искать могут Бориса. Про меня они не знают.

– Знают прекрасно. И про тебя, и про меня, и про всех нас. Насчёт Бориса ты, конечно, права, он больше всех наследил. Ну, так его и охраняют… А убили Салтаханова где? В моей квартире. А кто ещё там жил?.. То-то же. Телефон Салтаханова забрали. А кому он звонил, чтобы договориться о встрече? Кому пытался файлы отправить?.. У них было достаточно времени, чтобы всё выяснить. Да, и для начала разговора, мы не знаем точно, кто такие – они.

– Про нас тоже никто не знает, что мы – это мы, – напомнил Мунин. – По документам вы сейчас в Мексике, а мы с Евой в Штатах.

– Молодец! – похвалил Одинцов, отсалютовал историку стаканом и допил виски. – Мысль правильная, но… Ева, скажи, есть хотя бы один шанс из тысячи, что нас всё-таки вычислили или вот-вот вычислят? Без эмоций скажи, просто как математик.

– Вероятность есть, конечно, – подтвердила Ева.

– А теперь ты скажи, Конрад Карлович. Боевики смотрел? Помнишь, как там думают, какой провод резать, чтобы мина не взорвалась: красный, жёлтый или зелёный?.. Представь, что мы сидим на мине. Здоровенной такой мине! И проводов у неё не три, а тысяча. Резать можно все, кроме одного. Всего один маленький проводок из тысячи. Но если случайно задеть именно его, нас разнесёт в клочья. В пыль. В мелкие брызги. Представил?.. Это цена вопроса. И ещё: можно вообще ничего не резать, а просто пойти спать, потому что мина пока лежит себе и лежит, каши не просит… Ну, так что ты выберешь? – Одинцов глянул на историка сквозь стакан. – Выспаться хорошенько и с утра получить у Штольберга кучу денег? Или в темноте со смертью играть?

Вопросы были риторическими, но Мунин всё же побурчал немного – мол, на экскурсию в Иерусалим съездили, и ничего. Одинцов парировал: съездили сразу после прилёта. Если троицу вели от самых Штатов, поездка уже ни на что не влияла. Но даже если запутать следы удалось, преследователи наверняка обратили внимание на внезапное путешествие Штерна. Он улетел в Израиль именно в то время, когда ему полагалось быть в Майами. Не самое хитрое дело – выяснить, что секретарь Вейнтрауба привёз кого-то в «Бейт-Иеремию» и тут же вернулся в Штаты. Значит, у охотников на троицу было полсуток, чтобы установить внешнее наблюдение за отелем и определиться с дальнейшими действиями. Преследователи – наверняка не самоубийцы. Сделав дело, им ещё самим уйти надо, а к безопасности в Израиле особенное отношение…

– У нас нет проблем, пока мы в отеле, – сказал Одинцов. – С ходу к этим немцам сунется только сумасшедший. Не обратили внимания, как здесь охрана организована, нет?.. Докладываю: хорошо организована. Водитель у нас толковый и со стволом. Тоже не заметили? Хм… В Старом городе камер натыкано – вы себе не представляете, сколько. Патрули на всех углах и в штатском агентов полно. Так что за Иерусалим я особо не переживал. Думаю, по-любому ещё пара дней у нас есть. Если бы я был на месте тех, кто нас пасёт, я бы начал с Бориса. Поэтому надо увидеться с ним не откладывая. Завтра же. А сегодня – всё. Спать пора, уснул бычок…

Выспаться троице удалось, но с деньгами возникла заминка. Они действительно лежали на специальном банковском счёте, только счёт был открыт на имена родственников хозяина отеля «Бейт-Иеремия» во главе с Одинцовым. Граждане Федерации Сент-Киттс и Невис – отец и сын Майкельсоны с подругой – в списке получателей не значились.

Ни с помощью нотариусов, ни как-либо ещё обойти эту проблему возможности не было. Чтобы получить деньги со счёта, троице требовалось предъявить настоящие паспорта – и тут же нажить себе две новые проблемы. Сперва объяснять, почему в паспортах нет отметок о въезде в Израиль, а потом официально раскрыть связь между старыми и новыми именами. То есть уничтожить маскировку, которая обеспечивала безопасность и позволяла путешествовать незамеченными.

Одинцов помянул вчерашние слова Евы насчёт Вейнтрауба.

– Ты была права. Старик совсем не торопился напихать нам полные карманы баксов…

– Риск – благородное дело! – распалился Мунин и добавил дурацкую сентенцию: – Кто не рискует, тот не пьёт шампанского!

Он уже готов был козырять российским паспортом направо и налево, но Ева присоединилась к Одинцову, и вдвоём они умерили разыгравшуюся алчность своего компаньона.

Штольберг помог с дружественным нотариусом, который не задавал лишних вопросов. Во второй половине дня ворох бумаг был оформлен. Теперь оставалось покинуть Израиль и ждать благоприятного момента, чтобы вернуться уже под настоящими именами, навестить банк и вступить во владение капиталом.

– Ничего-ничего, пусть денежки ещё полежат, – увещевал Одинцов загрустившего историка. – Целее будут, новыми процентами обрастут… А мы пока подумаем, что с гостиницей делать. Кстати, ты про Урим и Туммим не забыл? Нам вообще-то в первую очередь про них думать надо…

Сам Одинцов собрался позвонить в Штаты и задать пару вопросов Штерну и Жюстине. Но Ева была категорически против того, чтобы беспокоить друзей ни свет ни заря, да ещё в день похорон.

– Им без нас хватает забот, – сказала она. – Потерпи.

Скрепя сердце Одинцов согласился. Вопрос, предназначенный Штерну, он в результате задал Штольбергу и вполне удовлетворился ответом. Вопрос к Жюстине мог немного подождать. Время поджимало: закончив с банковскими документами, надо было ехать в Иерусалим.

Борис прилетел туда ранним утром, а в семь вечера начиналось его выступление. Одинцов предпочёл бы съездить без Евы и Мунина. Но если оставить их в Яффо на несколько часов, беззащитные компаньоны наверняка отправятся на прогулку, сколько ни уговаривай поберечься. Поэтому Одинцов прихватил обоих с собой. К тому же Ева могла существенно упростить разговор со своим бывшим мужем.

Совместная поездка тоже таила в себе опасность. Вероятнее всего, за Борисом уже следят. Значит, можно столкнуться с преследователями в зрительном зале, а уж во время личной встречи с компьютерщиком – выдать себя почти наверняка. Но тут Одинцов рассудил, что главной или по крайней мере первой целью будет Борис, поэтому надо как можно скорее получить от него видеозапись убийства Салтаханова, и дальше пусть голова болит у охранников.

«Преследователей не может быть много», – думал Одинцов. Одновременно и на Бориса, и на троицу сил у них не хватит. Моментально переключиться с одной задачи на другую они не смогут – хотя бы потому, что на согласование с руководством нужно время. Одинцов рассчитывал сыграть на опережение, снова запутать следы и вывести из-под удара Еву с Муниным.

Штольберг предоставил для поездки в Иерусалим ту же машину. Теперь и спутники Одинцова обратили внимание, что под рубашкой навыпуск у водителя пристроен пистолет. Это произвело впечатление, хотя в Израиле даже девушки-солдаты в увольнении появляются на пляже в купальниках – и со штурмовыми винтовками. Страна возродилась в 1948 году; с тех пор ей объявил войну на уничтожение весь окружающий мусульманский мир, поэтому оружие стало для израильтян привычным аксессуаром.

Из Яффо выехали в шестом часу вечера, когда в Майами заканчивались последние приготовления к похоронам Вейнтрауба. Штерн объяснил, что старик распорядился жёстко: не превращать церемонию в шоу, организовать её скромно и провести не позже, чем на третий день после смерти. Поэтому хоронили его утром первого августа.

– Паршивый месяц, – сказал Одинцов и с ходу перечислил некоторые августовские события, произошедшие на его веку. Начало войны во Вьетнаме, ввод советских войск в Чехословакию, гибель узбекской футбольной команды в авиакатастрофе и трагическое крушение парохода «Адмирал Нахимов». Путч, который привёл к развалу Советского Союза, – тогда сам Одинцов чуть не сгнил в тюрьме после возвращения из Эфиопии. Локальную войну в Чечне – и масштабную войну сербов против хорватов и боснийцев. Убийственный российский дефолт, гибель подводной лодки «Курск» и войну России с Грузией. Подбитый в Чечне армейский вертолёт, который вёз вдвое больше солдат, чем положено, и вдобавок сел на минное поле… Всё это случилось в августе.

Ева прибавила к печальному списку гибель британской принцессы Дианы, дефолт в Мексике, войну Ирака с Кувейтом, взрывы посольств США в Африке, тотальные отключения электричества в Нью-Йорке и Лондоне – Еве повезло попасть в оба блэкáута; ураган «Катрина» в Луизиане и грандиозный кредитный кризис, подкосивший сперва Соединённые Штаты, а вслед за ними ещё полмира.

Мунин тоже не остался в стороне. Как и положено историку, начал он с древнеримского императора Октавиана Августа: это в его честь получил имя месяц, который следовал за июлем, названным в честь его приёмного отца, Юлия Цезаря.

– Вообще-то раньше августами назывались места для совершения особенных обрядов, потому что их освящали жрецы-авгуры, – сообщил Мунин. – Октавиан был всего лишь консулом, но ему сделали поистине царский подарок… Кто мог знать, что месяц начала его правления спустя годы станет и месяцем смерти?!

Мунин копнул глубже в прошлое, чем его старшие товарищи. Август – это знаменитое извержение Везувия и гибель четырёх процветающих древнеримских городов во главе с Помпеями. Тогда же погиб историк Плиний Старший, которого упоминал вчерашний гид. Санкт-Петербург наполовину сгорал в августовских пожарах минимум три раза на протяжении первых пятидесяти лет своей истории. В августе малазийский вулкан Кракатау стёр с лица Земли около двухсот городов. В августе разразилась пандемия испанского гриппа, унесшая больше жизней, чем Первая мировая война. По истечении последнего дня августа началась Вторая мировая. В августе был убит Лев Троцкий и повесилась Марина Цветаева. В августе Соединённые Штаты сбросили атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки. Советский Союз провёл испытания своего атомного оружия и первой в мире водородной бомбы тоже в августе…

– Я же говорю, паршивый месяц, – подвёл итог Одинцов.

– Да, в августе события сгущаются, – согласился Мунин, а Ева подумала, что как раз в эти минуты гроб Вейнтрауба опускают в могилу, но даже оттуда старик продолжает манипулировать настроением троицы.

Для конференции, посвящённой проблемам искусственного интеллекта, израильтяне предоставили Международный центр конгрессов. Водитель по дороге с гордостью рассказал, что центр называют ещё «Биньяней ха-Ума» – Дворец Наций, и что здесь дважды принимали конкурс «Евровидение».

Машина подъехала к зданию, которое напоминало скорее заводской цех, чем главную концертную площадку Израиля. Огромная коробка была облицована местным белым камнем, как принято в Иерусалиме. Панели голубого стекла во всю ширину фасада слегка оживляли брутальное здание и скрадывали его размеры. Внутри просторный Дворец оказался архаичным – вроде аэропорта в каком-нибудь областном центре России.

– Значит, так, – сказал Одинцов, когда троица миновала кордоны и металлоискатели местной службы безопасности, – ещё раз: места у нас порознь. Расходимся, не кучкуемся, не привлекаем внимание и остаёмся на связи. Сбор по моему сигналу. И давайте без глупостей.

Вопрос, который Одинцов хотел задать Штерну, касался охраны Бориса. Понятно ведь, что незнакомого человека профессионалы даже близко не подпустят к своему подопечному, а тем более не дадут возможности с ним поговорить – ни Еве, ни тем более Одинцову. Значит, надо было, чтобы старший охранник получил указания насчёт этой встречи.

Одинцов предполагал, что Бориса из Штатов сопровождают несколько человек от Вейнтрауба. Он задал вопрос Штольбергу – и оказалось, что сопровождающий один, а в аэропорту к нему прибавились темплеры из охранного агентства общины. В этом была логика: израильские бойцы не только знали язык и ориентировались на месте, но и носили оружие. Штольберг их проинструктировал, поэтому Одинцов, оказавшись во Дворце, первым делом связался со старшим. Они успели встретиться у служебного входа и договорились не беспокоить Бориса перед выступлением, а сразу после – действовать по плану, который предложил Одинцов.

Зал на три тысячи мест амфитеатром поднимался от сцены. Умная и любознательная публика заполнила его до отказа. В отличие от прочих зрителей, Одинцов не интересовался искусственным интеллектом. Но для того, чтобы повидать сперва начальника охраны, а сразу после выступления – самого Бориса, надо было появиться до начала и высидеть в зале до конца. Одинцов вздохнул и приготовился терпеть.

Красный квадрат половика, положенного углом вперёд, закрывал центр бескрайней чёрной сцены. Три остальных угла квадрата занимали три больших мягких кресла, которые подчёркивали сходство площадки с боксёрским рингом. По бокам на фоне чёрного задника мерцали огромные экраны: изображения с нескольких камер позволяли зрителям разглядывать происходящее крупным планом.

Первым из-за кулис появился модератор. Судя по улыбкам и аплодисментам, которыми его встретили, в Израиле это был человек популярный. Он произнёс вступительное слово на иврите, тут же переводя сказанное на английский – в знак уважения к англоязычным спикерам и разномастной аудитории.

– Друзья, – сказал модератор, – нравится это нам или нет, но все мы уже давно взаимодействуем с искусственным интеллектом. Любому владельцу смартфона хорошо знакомы виртуальные помощники, которые откликаются на простую голосовую команду и добывают во Всемирной паутине полезную информацию….

Благодаря нейронным сетям виртуальные персонажи компьютерных игр становятся всё более умелыми и непредсказуемыми, а это прибавляет реальным игрокам адреналина. С посетителями популярных сайтов переписываются не люди, а чат-боты. Банковские нейросети отслеживают активность клиентов и вычисляют мошенников. Искусственный интеллект не только занимается международной логистикой в крупнейших интернет-магазинах мира, но и постоянно анализирует индивидуальные предпочтения покупателей, чтобы каждому предложить наиболее подходящий товар. Новостные порталы вовсю используют интеллектуальные программы для составления спортивных репортажей и финансовых сводок.

– Повседневной реальностью стали персональные рекомендации фильмов и музыки, системы распознавания лиц, потрясающая компьютерная графика в кино, умные дома и самоуправляемые автомобили, – сказал модератор. – Можно долго рассуждать на эту тему, но это не моё шоу: вы пришли сюда послушать наших уважаемых спикеров. Давайте же поприветствуем…

Одинцов узнал Бориса по фотографии, а когда модератор перечислил его титулы – почувствовал досаду, смешанную с ревностью. Ева могла бы предупредить, но побоялась, что научные заслуги бывшего мужа вызовут комплексы у простого вояки. Одинцов насупился – и со злорадной ухмылкой отметил, что Борис подражает Стиву Джобсу: он был одет в лёгкий чёрный свитер, голубые джинсы и серые кроссовки.

Борис уселся в кресло по левую сторону, а модератор вызвал на сцену второго гостя, играя голосом и растягивая гласные с интонацией ринг-анонсера, который представляет публике чемпиона мира по боксу.

– Мистер Дилан Мэй!

Одинцову это имя ничего не говорило, но зал взорвался аплодисментами. Модератор объявил спикера выдающимся теоретиком в области вычислительных систем. К удовольствию Одинцова, регалий у Мэя оказалось ощутимо больше, чем у Бориса.

Телевизионные экраны крупным планом показали учёного, который занял кресло в правом углу ринга и закинул ногу на ногу. Это был улыбчивый старик лет восьмидесяти, с мужественным загорелым лицом, густым не по возрасту пепельным чубом и седыми усами. Свободная тёмно-лиловая рубаха, из распахнутого ворота которой выглядывала белая футболка; бесформенные мягкие брюки и растоптанные мокасины делали его похожим на пенсионера из деревни, а не легенду компьютерного мира.

– Готов поспорить, что знаю, почему сегодня здесь аншлаг, – сказал модератор. – Вы не просто пришли посмотреть на знаменитостей. Вас, как и меня, беспокоит… я специально выучил термин… технологическая сингулярность! Неумолимо приближается момент, когда уровень сложности техники выйдет за пределы человеческого понимания и люди уже не смогут управлять прогрессом: он пойдёт сам по себе, как ему вздумается. В конце прошлого века было предсказано, что такая сингулярность наступит к две тысячи тридцатому году. Позже аналитики сжалились и отодвинули срок ещё почти на двадцать лет, но не отменили самой угрозы…

…а угроза эта исходит от искусственного интеллекта. Число параметров нейронных сетей каждый год увеличивается на порядок и уже намного превысило десять миллиардов. Объём вычислений, используемых ими для тренировки, каждые три месяца возрастает вдвое.

Что это? Сверхстремительное развитие искусственного интеллекта и закат человеческой цивилизации – или движение процесса по инерции? Ведь количественные показатели нейросетей растут намного быстрее качества, и до появления универсального искусственного разума пока ещё далеко.

– А чем так страшен или хорош этот нечеловеческий разум? – спросил модератор и сам же ответил: – Тем, что он или уничтожит нас, или сделает бессмертными. И на этой мажорной ноте я передаю слово учёным.

31. Про человеческие взгляды на нечеловеческое

Сходство сцены с боксёрским рингом провоцировало спикеров, но встреча Бориса и Дилана Мэя не превратилась в интеллектуальный мордобой. Это был взаимно уважительный обмен мнениями на заявленную тему, разве что мнения противоречили друг другу, а Борис выступал намного более эмоционально, чем его именитый собеседник.

Поначалу разногласий было немного. Спикеры рассуждали о том, что искусственный интеллект способен решать задачи колоссального масштаба. У человечества благодаря новым технологиям и возможностям есть два пути: либо эволюция, либо глобальная катастрофа по тому или иному сценарию. Путь, который будет избран, зависит от того, кому удастся оседлать технологическую сингулярность.

– Давайте вспомним, что в доиндустриальных обществах рост населения и его потребностей опережали рост производства продуктов, – говорил Мэй. – Этот феномен получил название мальтузианской ловушки. Но современный прогресс оставляет нам некоторые надежды…

– Давайте представим, что прогресс остановился, – рассуждал Борис. – Новые технологии больше не появляются и не позволяют разрабатывать новые ресурсы. А имеющиеся ресурсы конечны, и существующие технологии исчерпают их за сто лет. На безнадёжно загрязнённой планете наступит коллапс…

– Остановить прогресс невозможно, – говорил Мэй, – его можно разве что сориентировать. Поскольку человек желает управлять информацией, веществом и природой, прогресс движется в направлениях развития искусственного интеллекта, нанотехнологий и биотехнологий. Неуклюжие действия в любой из этих трёх областей способны заметно ускорить печальный конец человечества. Про создание новых материалов с новыми свойствами или попытки продления человеческой жизни я знаю не так много. Зато насчёт искусственного интеллекта за последние лет шестьдесят у меня накопились кое-какие соображения. Надеюсь, они покажутся вам интересными…

– Я достаточно долго участвую в разработках искусственного интеллекта и без ложной скромности говорю о блестящих успехах в этой области, – заявил Борис. – Простой пример: в течение короткого времени компьютерные программы научились обыгрывать чемпионов мира не только в шахматы, но и в китайские шашки го, которые намного сложнее шахмат. Почему это так важно? Потому что принятие эффективных стратегических решений невозможно запрограммировать – его можно только натренировать. Искусственный интеллект играл сам с собой, анализировал ошибки и совершенствовал алгоритмы. Бессчётное число сыгранных партий сделало уровень мастерства программы недосягаемым для человека. То же касается и множества других областей, где искусственный интеллект вчистую выигрывает у человеческого…

– По моему скромному мнению, есть разница между мастерством и перебором вариантов, – парировал Мэй. – Здесь узкоспециальная компьютерная программа превосходит способности человека. Но это ничего не говорит о превосходстве искусственного интеллекта над человеческим. Это соревнование в примитивных комбинаторных решениях. Программу для игры в крестики-нолики я написал на первом курсе, когда большинства из присутствующих в зале ещё на свете не было. А сейчас, если уж на то пошло, надо сперва определиться с терминами. О чём вообще у нас идёт речь?

Борис не почувствовал подвоха.

– Охотно напомню, что термин искусственный интеллект в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году предложил Джон Маккарти, – сказал он. – А интеллектуальную функцию он определял как вычислительную составляющую способности достигать целей. То есть речь у нас идёт про создание интеллектуальных компьютерных программ.

Не переставая улыбаться, Мэй поблагодарил Бориса за справку и заметил:

– Я имел в виду несколько другое. С компьютерными программами как раз всё довольно просто. Алан Тьюринг придумал свой тест в пятидесятом году – ещё до появления термина искусственный интеллект. Как все здесь, без сомнения, помнят, тест Тьюринга проверяет, разумен ли компьютер. Вернее, он позволяет определить, насколько успешно компьютер при помощи заложенной в него программы имитирует человеческое мышление…

Память – коварная штука. Сегодня всем известны программы распознавания лиц, но мало кто помнит, что ещё в семьдесят пятом году тем же самым благополучно занималась нейронная сеть «Когнитрон», способная к самоорганизации. Сегодня владельцы смартфонов пользуются голосовыми помощниками и считают их последним достижением техники, но программа «Элоиза» успешно поддерживала диалог с собеседником в шестьдесят шестом году. А ещё на десять лет раньше – в пятьдесят шестом – на заводах General Motors доставку деталей на конвейер начали выполнять компьютеризированные роботы, которые мало чем отличались от современных роботов на складах компании Amazon.

– Я вспоминаю это не для того, чтобы показать, какой я старый, – всё с той же отстранённой улыбкой сказал Мэй. – Я лишь хочу, чтобы вы поняли: то, что сегодня выдаётся за уникальное и новое, в действительности не уникально и не ново. То, что сегодня называют искусственным интеллектом, – это использование старых инструментов и идей в новых продуктах, только и всего.

Одинцов незаметно увлёкся разговором. Искусственный интеллект никак не входил в круг его интересов, но современные новшества были на слуху – роботы-логисты, киноэффекты, самоуправляемые автомобили, голосовой помощник в смартфоне… С некоторыми технологиями, вроде того же распознавания лиц, Одинцов сталкивался по работе – их использовали в системах безопасности. А радикальное продление человеческой жизни он совсем недавно обсуждал с Вейнтраубом, пусть и в очень специфическом ключе.

Беседа спикеров производила двоякое впечатление. Вроде бы Одинцов знал основы того, про что они говорили, но никогда не задумывался, какими путями и куда движется человечество. Что-то происходит – ну и пусть происходит. Значит, так надо. Не задумывался Одинцов и о том, насколько выросла зависимость людей от компьютерных технологий. Он прошёл хорошую школу и смог бы выжить, оказавшись голым в лесу зимой, поэтому к достижениям прогресса относился просто: есть они – хорошо, надо использовать; нет – ничего не поделаешь, обойдёмся. Такое отношение можно назвать философским, а можно безразличным. Но сейчас ему предложили два взгляда на происходящее, и спикеры расходились в этих взглядах чем дальше, тем больше. Очевидно, сам формат встречи подталкивал зрителей к решению, чья позиция им ближе. И Одинцов – вовсе не из личного отношения к Борису, хотя и оно наверняка играло роль, – склонялся на сторону Дилана Мэя.

– Современные компьютеры, оснащённые современными программами, способны решать сверхсложные задачи, которые из-за своей сложности кажутся многим абстрактными. Что это, если не искусственное мышление? Что это, если не интеллект? – спрашивал Борис, и собеседник отвечал:

– Человек мыслит на основе познания и приобретённого опыта. У машины нет ни того, ни другого: она использует колоссальные вычислительные ресурсы и возможности памяти. У человека и машины несопоставимый инструментарий.

– Именно поэтому я говорю о превосходстве и самых вдохновляющих перспективах развития искусственного интеллекта, – подхватывал Борис. – Машиной достигнуто естественное превосходство над человеком в области интеллектуальных игр, и этого превосходства она уже не уступит. Искусственный интеллект отныне и всегда – я повторю: всегда! – будет побеждать человека в играх.

– Да, будет, – соглашался Мэй. – Но компьютер не играет в шахматы, он рассчитывает все возможные варианты. Его программа умеет считать бесконечно быстрее человека, поэтому компьютер побеждает. А вот играть – именно играть! – в шахматы может только человек, у которого есть личность. Потому что для личности важна не только победа: для личности важны размышления, важно интуитивное понимание, важен интерес. Когда эти качества есть, можно говорить о разуме. Когда их нет, мы получаем скучнейшее соревнование автомобиля с бегуном. Само собой, автомобиль обгонит даже чемпиона мира. Точно так же неинтересно соревнование между штангистом и автопогрузчиком. Для человека спорт – это преодоление себя и расширение возможностей, а для машины – просто работа.

Борис упирался:

– Мы обсуждаем не бег или поднятие тяжестей. У нас речь про соревнование в интеллектуальной области. Соперники демонстрируют мыслительные способности, а мышление представляет собой строгий математический процесс.

– Это верно лишь отчасти, – говорил Мэй. – Если поставить между ними знак равенства, мы тут же потеряем, по сути, фундаментальную составляющую человеческого познания. Либо надо снова вернуться к уточнению терминов и признать, что речь у нас не про интеллектуальную деятельность, а про автоматизацию процессов.

– Ничего подобного! – Борис возмущённо ёрзал в кресле. – Автоматизация усовершенствует инструментарий, который используется для достижения целей, выбранных человеком. А искусственный интеллект сам определяет цели. Интеллектуальные системы постоянно изменяются и самосовершенствуются благодаря анализу получаемых данных. В результате они приобретают способность, которая ещё недавно была только у человека. Это способность к формированию стратегических суждений о будущем. Например, компьютер играет в шахматы. На старте его программа обладает лишь установочными данными в виде правил игры. Искусственный интеллект добывает новые данные по собственному усмотрению, сыграв сам с собой миллионы раз. Он усваивает информацию и приобретает навыки с феноменальной скоростью. Поэтому, поставив себе цель – победить человека в интеллектуальной игре, он достигает этой цели.

Мэй снова и снова повторял:

– Всё это лишь автоматизация процессов, которая происходит давным-давно. Разве что в наши дни процесс многократно ускорился по сравнению с прошлым. И всё же называть существующие компьютерные программы искусственным интеллектом в принципе неправильно. Потому что интеллект – это способность изобрести колесо, которого не существует. Или создать теорию электричества, как Франклин. Или разработать периодическую систему элементов, как Менделеев. А всё остальное – победы в шахматах или распознавание лиц – это популизм и спекуляции. У компьютера есть бездонная память, но нет понимания; есть невероятные вычислительные способности, но нет интуиции. Компьютерная программа может усовершенствовать колесо, но изобрести его она неспособна…

Наконец, уязвлённый Борис прямо обрушился на Мэя с обвинениями:

– Вы отказываете человечеству в одном из величайших достижений за всю его историю. Вы утверждаете, что искусственного интеллекта не существует. На каком основании, можно спросить?

– На том основании, что для изобретения чего-то действительно нового необходима теория, – с готовностью ответил Мэй. – Вы ведь, насколько мне известно, переехали в Штаты из России?.. У вас в стране пытались построить социализм, прочитав «Капитал» Маркса. Это умная книга, но в ней есть теория капитализма и нет теории социализма. Эксперимент, проведённый без теории, унёс миллионы человеческих жизней – и с треском провалился, а его последствия страна и весь мир продолжают расхлёбывать до сих пор… Я ни в коем случае не хочу обидеть русских: есть аналогичные примеры с другими странами. Я лишь хочу сказать, что нет оснований говорить об искусственном интеллекте до тех пор, пока нет теории о том, как мыслит человек. Потому что нет и альтернативы. Для того, чтобы создать мыслящий компьютер, надо идти по пути природы, создавшей человеческий разум на основе личности, которой движет интерес. Любой другой путь приводит к имитации интеллекта, поскольку эта имитация не обладает ни пониманием своих действий, ни интересом к тому, что делает. Даже у самой совершенной компьютерной программы нет нужды выживать. Ей неведома конкуренция. Она не знает радости достижения успеха. Но без этого нет мотива для развития интеллекта: есть лишь математика и растущая скорость перебора вариантов…

Разговор вышел долгим. Одинцову сложно было с ходу разобраться в тонкостях формулировок. Называть или не называть умные компьютерные программы искусственным интеллектом – какая разница? Но потенциальная угроза, которую упоминали спикеры, заинтересовала его как военного. Ведь если искусственный разум поставит себе цели, которые не совпадут с человеческими, он будет опасен в первую очередь для того, кто ему слишком доверял.

Армейское нутро Одинцова затронула мысль Дилана Мэя насчёт выживания. Мол, технологически передовые страны, которые сделали ставку на так называемый искусственный интеллект, рискуют оказаться беспомощными, если неожиданный катаклизм ударит по их технологиям. А это значило, что Россия, где привыкли бороться и выживать, в этой ситуации получит преимущество…

Под конец мероприятия, когда учёных аплодисментами провожали со сцены, старший охранник Бориса сообщил Одинцову, что встречу придётся перенести из Дворца Наций в отель «Краун Плаза», где поселили приезжих участников конференции.

– Это в двух шагах от Дворца, – сказал охранник. – Вы сразу увидите.

32. Про ужа на сковородке

Одинцов уже не жалел о времени, потраченном на искусственный интеллект. Он собирался навести порядок в мыслях и обсудить их с умниками – Муниным и Евой. Но раньше надо было сделать то, ради чего троица приехала в Иерусалим, и увидеться с Борисом.

Одинцов не слишком спешил. Пускай Борис немного придёт в себя после взбучки от Мэя… Но и откладывать разговор не стоило. Мунин и Ева по сигналу Одинцова порознь вынырнули из толпы расходившихся зрителей. Компания собралась возле высоченной башни отеля «Краун Плаза», которая белела в сумерках почти вплотную к зданию Дворца. На инструктаж Одинцову хватило одной сигареты. Когда он докурил, троица вошла в отель и поднялась на лифте к панорамному бару: там Борис отводил душу после неудачного выступления. Он выбрал бар, а не ресторан, поскольку счёт можно было записать на номер, который оплачивали организаторы конференции, а за ресторан пришлось бы платить самому.

Первая порция виски, выпитая залпом, немного приглушила раздражение. Конечно, для любого компьютерщика Дилан Мэй – полубог: он и ещё несколько таких же титанов, по сути, придумали тот компьютерный мир, в котором сегодня живут люди. Сам старик частенько повторял: «Изобрести будущее проще, чем его предсказать». Этим он и занимался многие десятилетия: изобретал будущее. За революционные мысли и парадоксальные решения его не раз объявляли сумасшедшим. «Сумасшествие – это отсутствие в сознании хороших моделей для объяснения того, что происходит», – соглашался Мэй и спокойно строил хорошие модели. Борису были известны особенности взглядов старика, но тут вдруг оказалось, что Мэй вообще не признаёт искусственный интеллект в его нынешнем понимании, а Борису волей-неволей пришлось отдуваться перед гением за всех своих коллег-единомышленников.

Вторая порция виски помогла смириться с поражением в дискуссии: насчёт своей правоты Борис по-прежнему не испытывал сомнений. Надо было учесть, что авторитет Мэя давит на подсознание; забыть, что старик – великий, и громить его, как любого другого собеседника, только и всего. Успокоив себя этой мыслью, повеселевший Борис принялся за третью порцию – и тут вдруг увидел Еву.

– Привет, милый, – сказала она, присаживаясь за его столик. – Ты не возражаешь?

Возражать Борису и в голову не пришло, тем более, краем глаза он видел, какими взглядами все мужчины в баре проводили Еву. Она очень эффектно прошла к столику вдоль панорамного окна, которое занимало всю стену от пола до потолка; сквозь толстое стекло с высоты отеля открывался вид на Иерусалим, залитый вечерними огнями. Почему оба охранника не поднялись из-за своего столика и не преградили путь прекрасной незнакомке, Борис тоже подумать не успел.

Ева заказала бармену коктейль и спросила Бориса:

– Тебе нравится, что я бегаю за тобой, как девочка? Старенькое решил вспомнить?

Виски делал своё дело. Борис вальяжно откинулся в кресле, покручивая в пальцах стакан, и зажмурился, как сытый кот.

– Почему бы не вспомнить? Тебе, между прочим, тогда тоже нравилось. Ты бегала за мной, я за тобой… Прекрасное было время! Или не всё ещё потеряно? Может, вспомним вместе?

– Давай, – неожиданно согласилась Ева. – Вспомним для начала, о чём был наш последний разговор.

Борис помрачнел.

– Ты примчалась из Штатов, чтобы снова мне мозги клевать?

– Дай мне запись, и я оставлю твои мозги в покое.

– Я не знаю, что ты собираешься с ней делать, – сказал Борис, допивая виски. – Но как только хоть кто-то увидит запись, возникнут проблемы, которые мне совершенно не нужны. Так что прости, дорогая, но это моя страховка от неприятностей, и при всей моей любви к тебе запись ты не получишь. Тема закрыта.

Ева взглянула на него исподлобья и предупредила:

– Последний шанс. Оригинал останется у тебя, мне достаточно копии. Выложи запись на файлообменник или дай ссылку на облачное хранилище, как угодно. Я скачаю файл, и тема действительно будет закрыта. По-моему, проще не бывает.

– Нет, – сказал Борис.

– Сам напросился, – дёрнула плечиком Ева. – Ты ведь в армии не служил?

Борис посмотрел на неё с удивлением.

– Бог миловал… А к чему это ты?

– В русской армии говорят: «Не хотите по-хорошему, будет по уставу».

Ева обернулась к охранникам. Повинуясь её жесту, оба мужчины встали, одёрнули пиджаки и пошли к выходу. Один из них при этом поднёс руку к губам и что-то сказал в микрофон, спрятанный под обшлагом рукава.

– Я не понял, – заволновался Борис и выпрямил спину. – Что происходит?

– Сейчас увидишь, – пообещала Ева.

У дверей с охранниками разминулись входящие Одинцов и Мунин. Их сопровождал старший охранник. Увидев его, Борис успокоился. Старший занял место своих коллег, Мунин взобрался на стул у барной стойки, а Одинцов подошёл к Еве с Борисом и без приглашения сел за столик.

– Это кто? – спросил Борис по-русски.

– Карл, мой бойфренд, – ответила Ева.

– Староват он для бойфренда, – проворчал Борис, не задумываясь о том, что слово интернациональное.

– Справляюсь пока, – сказал Одинцов тоже по-русски. Борис изменился в лице и протянул:

– О-о! Даже так?!

– Плохи твои дела, – сообщил Одинцов.

– Почему вы говорите мне «ты»?

– Он всем говорит «ты», – сказала Ева и поднялась. – Не скучай!

Она перешла за стойку к Мунину. Неторопливый израильский бармен как раз приготовил для Евы коктейль. В тонконогом винном бокале, который был заполнен льдом и увенчан долькой апельсина, исходил мелкими пузырьками оранжево-красный напиток. Мунин прищурился:

– Это что?

– Аперóль спритц. – Ева придвинула ему бокал и, жестом велев бармену повторить, добавила: – Горький «Апероль», сухое «Просекко» и содовая газировка. Ничего лишнего. Попробуй, тебе понравится.

– Шампанское с ликёром – это по-нашему! – авторитетно заявил Мунин и надолго припал губами к трубочке, которая зазывно торчала из бокала.

Проводив Еву взглядом, Борис посмотрел на Одинцова.

– Зачем вы пришли? Я уже всё сказал.

– У тебя есть видео с убийством, – ответил Одинцов. – А у меня есть две новости: плохая и очень плохая. С какой начать?

– С какой хотите. Только слушать я не буду. Счастливо оставаться!

Борис опёрся на подлокотники кресла, привстал – и, охнув, сел обратно. Одинцов незаметно и коротко ударил его под столом носком туфли в голень. Ударил ровно с такой силой, чтобы обозначить степень серьёзности разговора, но ничего не повредить.

– Сиди! – велел Одинцов.

– Я позову охрану, – заявил Борис и действительно поманил старшего охранника.

– Странный ты какой-то… Сиди, я сказал! – Одинцов сделал старшему знак, что всё в порядке. – Мы же с ним пришли вместе. По-твоему, это случайно?.. Вижу, что понял: не случайно. Только это начало очень плохой новости. А сперва пусть будет просто плохая. «Краун Плаза» – слишком большой отель. Слишком много персонала, слишком большая территория… То есть для пяти звёзд нормально. А вот охране твоей всё это добро контролировать – одна сплошь головная боль. Спокойнее было бы поселиться без понтов где-нибудь в маленькой гостиничке с незаметным чёрным ходом. Потому что оттуда в случае чего можно уйти, а здесь тебя достать – не проблема… Ты слушаешь?

– Слушаю, – сквозь зубы процедил Борис, потирая ушибленную ногу.

– Молодец. Ты же не на полдня приехал, а до конца конференции? Мой тебе совет: перебирайся в другое место, пока не поздно… А теперь очень плохая новость. Ты не даёшь Еве копию записи. Почему? Потому что она твоя и ты вправе ею распоряжаться?

– А что, не так?

– Не так. – Одинцов позволил себе небольшую импровизацию. – Ты записывал видео с Евой и с её знакомым без их согласия. Мало ли, что там в кадр попало? Домашнее порно, то-сё… Да это и не важно. Важно, что американские законы – штука суровая, сам знаешь. За вторжение в частную жизнь можно так огрести, что мама не горюй. Хочешь иск от Евы?.. Не хочешь – и правильно, если не хочешь остаться без штанов. Только это полбеды…

Одинцов, наконец, добрался до главного тезиса.

– У тебя было соглашение с Вейнтраубом. Ты ему информацию, он тебе защиту. Но старик умер. По-твоему, кто дальше будет охранникам платить?.. Не знаешь? А я тебе скажу: никто не будет, потому что это никому не нужно. Думаешь, копия записи тебя от чего-то страхует? Ну, так давай я прямо сейчас охрану сниму. И сиди себе со своей страховкой дальше… Хочешь?

Одинцов блефовал и вертелся, как уж на сковородке. Он терпеть не мог долгой болтовни, но надо было уговорить Бориса отдать запись по доброй воле. Потому что забрать её силой Одинцов не мог и снять охрану – тоже. Штольберг по его просьбе лишь устроил встречу с Борисом: требования к безопасности при этом сохранялись.

Одинцов понимал, зачем Вейнтрауб велел охранять Бориса. Старик предоставил компьютерщику защиту в обмен на файлы с флешки. Но после того, как Борис их отдал, он стал неинтересен. Получив то, чего хотел, циничный старик вполне мог забыть о своём обещании, чтобы не тратить деньги понапрасну.

Другое дело – троица, от которой Вейнтрауб ждал разгадку тайны реликвий Урим и Туммим. Хозяева флешки действительно должны были начать охоту за Евой, Муниным и Одинцовым хотя бы потому, что Салтаханов обратился со сверхсекретными документами именно к этим троим. Мунину он звонил и пытался отправить файлы по почте, к Еве приехал на квартиру Одинцова…

…и всё же первым в списке преследователей, конечно же, стоял Борис. Про видеозапись убийства они знать не могут, но захваченный ноутбук выдаст, что компьютерщик получил удалённый доступ к флешке и скачал оттуда файлы. У охотников не самая сложная задача: найти Бориса, допросить о том, кому он эти файлы отдал, – и переключить своё внимание на троицу.

Одинцов рассудил, что безопасность Бориса интересовала Вейнтрауба постольку, поскольку компьютерщик отвлекал на себя ресурсы преследователей. Пока они ищут к нему подходы – троица может спокойно работать. Борис выполнял роль индикатора: если бы он попал в руки охотников до того, как разгадана тайна двух реликвий, – это послужило бы Вейнтраубу сигналом усилить охрану троицы.

«Не исключено, что старик использовал Бориса как рыбак живца», – думал Одинцов. Поручил детективам следить за компьютерщиком и вычислить того, кто ведёт за ним охоту. Конечно, Вейнтрауба интересуют не исполнители: его уровень – это настоящий владелец флешки, на которого они работают. С владельцем и знакомство свести не грех, чтобы выманить дополнительные сведения, которые не попали на флешку, но могут помочь в разгадке тайны…

Да мало ли, какие планы строил хитроумный старик?! Одинцов не собирался тягаться с Вейнтраубом в изобретательности. Он думал о том, что и охрана, и детективы – если они есть – не могут быть наняты надолго. Опыт и логика подсказывали: когда заказчик не знает реальных сроков и объёма работ, он заключает контракт на минимальный срок – и продлевает его по мере необходимости. Теперь Вейнтрауба нет, значит, и необходимость пропала. Вряд ли старик инструктировал Штерна о том, что делать с Борисом в случае своей смерти. Вейнтрауб три дня как умер, сегодня его похоронили. То есть охранники вот-вот перестанут работать.

Одинцов соврал только насчёт того, что охрану снимет он сам. Но сделает это Штерн или кто-то другой – какая разница? Главное, совсем скоро Борис лишится защиты и ему придёт конец, а Одинцов уже точно не получит видеозапись убийства Салтаханова.

– На тебя мне плевать, – честно сказал Одинцов, глядя на Бориса в упор. – Меня во всей этой истории волнует Ева. Её проблемы – это мои проблемы. Я их ликвидирую намного быстрее, если у меня будет запись. Это в твоих интересах, потому что проблемы у вас одни и те же. Обещаю до конца операции охрану не снимать. Договорились?

– А с иском что? – помолчав, угрюмо спросил Борис, и Одинцов даже не сразу его понял:

– С каким?.. А-а, частная жизнь… Отдаёшь копию видео – и забываешь про иск.

– Легко сказать – забываешь… Какие гарантии?

– Можем договор кровью написать, – приподняв полуседую бровь, деловито предложил Одинцов. – Или сам что-нибудь придумай. Вейнтрауб тебе какие-нибудь гарантии давал?.. А теперь он умер, и стало ещё проще. Ты в полной заднице. Без охраны и без нашей помощи выбраться шансов нет. С охраной и с нашей помощью – шансы есть. Но мне нужна запись.

Борис ещё помолчал и спросил:

– Если вы сотрудничали с Вейнтраубом, почему не взяли запись у него?

– Не успел. Поздно подключился. Старик уже умер, компьютер и документы опечатаны… Штерна знаешь? – Борис кивнул. – Даже он помочь не смог. А счёт у нас идёт на дни, если не на часы. Поэтому или ты отдаёшь запись, или я выбрасываю тебя из головы, снимаю охрану и занимаюсь только Евой. Тебе решать.

Когда Борис окончательно сломался, взял смартфон и настроил доступ к видеозаписи, Одинцов позволил себе на прощание отвести душу.

– Зря ты сегодня с мужиком этим спорил… как его… Дилан Мэй? По-моему, он грамотно выступал. Искусственный интеллект на твоём месте стал бы тупо перебирать все варианты. Миллион, миллиард или сколько их там… Считал бы, считал – и просчитался. Потому что у него нет интереса. Железяка не понимает, что делает. Ей выживать не надо. А тебе надо. Интуицию включил – и всё правильно сделал. Молодец! Бывай здоров.

33. Про индейцев, деревья и вендетту

Одинцов начал закачивать видео в смартфон уже по пути от бара к лифту.

– Этот перчик может в любой момент передумать, – объяснил он компаньонам, имея в виду Бориса. – Захлопнет снова калитку, сменит пароль – и пиши пропало. Второй раз номер уже не пройдёт.

– Перчик… Зачем ты так? – вступилась Ева за бывшего мужа.

– Всё правильно! – громко сказал Мунин. – Расслабляться нельзя. Кругом враги.

Одинцов удивлённо глянул на историка.

– Ого! Конрад Карлович-то у нас времени даром не терял… Ева, ты чем его поила?

– Я сам! – оскорбился Мунин, а Ева вздохнула:

– Апероль спритц, ром-кола и виски.

– Кучеряво живёте, – заметил Одинцов. – Даже на минуту не оставить… Хотя насчёт врагов мысль правильная. Сколько народу было в баре?

– Человек двадцать, наверное, – предположил Мунин.

– Двадцать пять? – спросила Ева.

– Молодцы. Одновременно самое большее двадцать два, не считая бармена, официантку, Бориса, охранников и нас троих. Ещё семь человек входили-выходили… Короче говоря, целый взвод не-пойми-кого. И думается мне, что некоторые пришли по делу.

Одинцов поделился соображениями насчёт слежки за Борисом, а закончил моралью:

– Если там был детектив от Вейнтрауба, он сольёт информацию Штерну, проблемы никакой. Но если там был хоть один из ребят, которым нужен Борис, можете не сомневаться: наши портреты уже ушли, куда надо. Поэтому расслабляться точно нельзя.

Водитель подогнал машину к выходу из «Краун Плазы», встретил троицу и повёз в Яффо. Раз-другой Одинцов поглядел на дисплей смартфона – загрузилось ли видео – и убрал гаджет в карман со словами:

– Это как чайник. Если поставить его на плиту и смотреть, он вообще никогда не закипит.

Аналогия не произвела впечатления на Еву и Мунина, которые привыкли к электрическим чайникам.

– Понятно, – проворчал Одинцов. – Разрыв поколений и культур… Ну, а про искусственный интеллект какие мысли? Его же вроде используют, чтобы расшифровать скрижали…

Ева коротко пересказала то, что недавно говорила Вейнтраубу. В распоряжении исследователей Ковчега действительно есть колоссальные вычислительные возможности, но учёные пока заняты отладкой программы. Сперва надо уточнить, в каком направлении вести расчёты, иначе с их объёмом не справится никакой компьютер.

– Ага! – торжествовал Одинцов. – Значит, всё-таки прав старый Мэй, а не твой Борис. Компьютеру до человеческих мозгов – как до Пекина пешком.

Ева снова почувствовала себя уязвлённой.

– Хватит уже ревновать, – сказала она. – Борис имел в виду совсем другое. Искусственный интеллект ещё молодой. Он многое не умеет. Как ребёнок. Ребёнка тоже надо учить. А когда он вырастет – станет умнее своих учителей… Мы говорим компьютеру: расшифруй надписи на скрижалях. А что мы имеем в виду? Сами пока точно не поняли. Борис говорил про шахматы. Там есть правила. Здесь правил нет. Вернее, есть, но мы их ещё не знаем. Когда узнаем, расскажем компьютеру, и дальше будет как с шахматами.

Мунин с переднего сиденья обернулся к Еве:

– Ты не сердись, но я тоже за Мэя, а не за Бориса. Он очень правильно сказал про разницу между сущностью машины и человека. Машина думает… о’кей, не думает, а просчитывает любой процесс во всех возможных направлениях. Они для неё все одинаковые, ей всё равно. А человек интуитивно определяет, в какую сторону надо думать и считать. Объём работы получается несоизмеримо меньше, а эффект – намного больше… Вы про Юрия Кнорозова слышали когда-нибудь? Он язык майя расшифровал.

Странноватая фамилия собеседникам ничего не говорила, но при упоминании майя Одинцов оживился – он всего неделю назад побывал в городе древних индейцев, – а историк для начала разговора польстил своим товарищам:

– Франсуа Шампольона вы точно знаете. Он расшифровал египетские иероглифы. Но там задача была проще: сопоставить одну и ту же надпись на трёх языках, один из которых – всем известный древнегреческий. А здесь – три рукописи на одном языке. Непонятные знаки, то ли иероглифы, то ли нет, которые даже сравнить не с чем…

Кнорозов принялся за дело студентом, в сорок пятом году, когда ещё шла Вторая мировая война. К этому времени учёные бились над загадочными индейскими текстами двести лет – без какого-либо заметного результата. Один из самых известных исследователей, который потратил на это всю жизнь, под конец отчаялся и вынес вердикт: «Расшифровка письменности майя – нерешаемая задача».

– Кнорозов считал иначе, – говорил Мунин. – По его мнению, то, что создал один человеческий ум, обязательно может быть разгадано другим. А значит, все подобные задачи – решаемы!

Очень по-израильски размахивая руками и едва не задевая водителя, Мунин рассказывал, как после института Кнорозов переехал из Москвы в Ленинград и стал жить в чулане при Этнографическом музее. Официально он изучал шаманизм, неофициально – выбивал пыль из туркменских ковров, а в реальности занимался расшифровкой письменности майя.

Десять лет молодой историк, брошенный на произвол судьбы, в одиночку делал работу, с которой за двести лет не справились многочисленные научные группы. Он переводил со староиспанского на русский книгу первого епископа Юкатана. Высчитывал, какое у индейцев было письмо – слоговое или алфавитное. Разбирался, где какой текст был найден. Сопоставлял почерк разных писцов и унифицировал шрифты. Комбинировал отдельные знаки в понятия и составлял из них осмысленные фразы…

Отечественные и зарубежные коллеги не вылезали из экспедиций в Южную Америку, а Кнорозов оставался за «железным занавесом» и даже из комнаты своей выходил редко. Но именно он сумел решить задачу, которая считалась нерешаемой.

– Открытие лежало на стыке истории с археологией и филологией, – сказал Мунин. – Добрые люди помогли Кнорозову оформить диссертацию на историческую тему. Когда защита была, знаете, сколько длился доклад?.. Три с половиной минуты! Потому что академики уже всё прочли, обалдели совершенно и засчитали кандидатскую диссертацию как докторскую…

– И ты, получается, решил двинуть по его стопам вместо того, чтобы в Михайловском замке бумажки перебирать, – подвёл итог Одинцов.

Лицо Мунина расплылось в улыбке:

– Ага! Подумал: чем я хуже Кнорозова? И тоже стал искать какую-нибудь нерешаемую задачу, чтобы решить. Смотрел, кто чем занят; прибился к розенкрейцерам, они мне для разминки подкинули Ивана Грозного с Петром Первым, – а дальше вы знаете, мы же Ковчег вместе искали… Я что хочу сказать? Кнорозову компьютер здорово пригодился бы. Только сперва он сам сообразил, в какую сторону надо думать. Использовал человеческие мозги. Искусственный интеллект мог выполнить за него рутинную работу. И заняла бы она не десять лет, а пять. Или вообще год… Но идею для компьютера всё равно придумывает человек.

– А ты чему радуешься? – с подозрением спросил Одинцов у Евы, которая тоже улыбнулась.

– Странно, – сказала она, – я защищаю Бориса, но думаю, как вы… Есть очень известный пример. Смотрите: вот стоит дерево. Его пилят горизонтально. Можно здесь, – она стала показывать плавными движениями красивых шоколадных рук, – в самом низу, где толстый э-э… Trunk – это что?

– Ствол, – подсказал Мунин.

– О’кей, толстый ствол. Можно пилить здесь: ствол не такой толстый, зато нижние ветки толстые. Можно здесь. Уже ствол совсем не толстый и ветки тоже, зато их много. Где пилили, там есть белый круг. Леонардо да Винчи заметил: если взять все круги на любой высоте, площадь одинаковая. Внизу это только площадь круга, где пилили толстый ствол. Высоко – круг тонкого ствола плюс круг каждой ветки… Понятно, да?

– Суммарная площадь распилов постоянна на любой высоте дерева, – сформулировал Одинцов так лихо, что даже сам себе удивился. – Это правда?

Ева тоже удивилась и подтвердила:

– Правда. Называется – правило Леонардо. В мире больше трёх триллионов деревьев. Пятнадцать миллиардов каждый год пилят. Когда не пальма, а дерево с ветками, правило Леонардо подтверждается каждый раз. Но пятьсот лет никто не знал, почему так. А недавно в Калифорнии один мой коллега понял. Дерево – это фрактáл… Знаете? Когда фигура примерно похожа на свой элемент, и наоборот, каждый элемент похож на целую фигуру… Ну вот: дерево – это ствол и толстые ветки. Из толстых веток растут ветки тоньше. Из веток тоньше – ветки ещё тоньше… Получается, каждая ветка – это дерево, только меньше, и меньше, и меньше. И наоборот… Похоже, да? Это фрактал. У дерева каждый элемент внизу закреплённый, наверху свободный. Каждый элемент с одинаковой вероятностью может сломать ветер. Коллега считал на компьютере. Правило Леонардо даёт минимальную вероятность, что ветер сломает дерево.

– Это ты к чему? – не понял Мунин.

– Для математика, для физика объяснение очевидное. Но почему-то пятьсот лет никто его не придумал. Потом появился человек. Его интеллект предложил идею. А компьютер сделал расчёты и всё подтвердил.

– Деревья, индейцы… Далеко нас унесло, – заметил Одинцов, и Мунин снова замахал руками:

– Ничего подобного! Наша задача – Урим и Туммим, так? Кнорозов доказал: то, что создал один человек, может воссоздать другой. Значит, наша задача решаемая, потому что Урим и Туммим созданы человеком. Причём они были настолько понятными, что никто и записывать не стал – как созданы? как работали? Просто Урим и Туммим, этим всё сказано. Осталось понять, в каком направлении…

– Урим и Туммим? – вдруг повторил водитель.

Любой израильтянин, независимо от национальности, любит поговорить. Пассажиры что-то бурно обсуждали. Но разговор шёл на русском, а водитель знал только иврит и английский. Он ничего не понимал, поэтому обрадовался, несколько раз подряд услыхав знакомые слова.

– Вас тоже интересуют Урим и Туммим? – переспросил он.

– Конрад Карлович, – Одинцов по-русски обратился к Мунину, – не доводи до греха, закрой рот!

Подчёркнуто ласковые нотки в его голосе не сулили ничего хорошего. Историк умолк и вжался в кресло, а Одинцов по-английски заговорил с водителем.

– Мы были на лекции про искусственный интеллект. Сейчас спорим, что компьютер не придумывает загадки. Ему не надо знать алфавит индейцев майя, или как устроено дерево, или что такое Урим и Туммим. Ему всё безразлично. Другое дело – человек: ему интересно всё, и в голову приходят самые неожиданные мысли. Он может обдумывать их сам, а может использовать компьютер…

– Мы узнали про Урим и Туммим вчера на экскурсии, поэтому наш коллега про них вспомнил, – добавила Ева, сообразив, куда клонит Одинцов. – А вы что скажете?

Расчёт оправдался: заскучавший водитель охотно поддержал беседу. Наслаждаясь вниманием пассажиров, он похвастал, что некоторое время назад возил знаменитого учёного из Германии, который тоже был гостем мистера Вейнтрауба и жил в отеле «Бейт-Иеремия».

– Рихтер, – назвал водитель имя учёного. – Маркус Рихтер. Много интересного рассказывал. Не человек, а целая библиотека. Университет! Израиль знает лучше, чем многие евреи. Тору знает… Я его по всей стране возил. В Иерусалим, конечно. В Хайфу, Цфат, Ашдод, Нетивот, Беэр-Шеву… Долго ездили.

– Это такой туризм или по науке надо было? – невзначай спросил Одинцов, и водитель солидно ответил:

– По науке! Он с большими раввинами встречался. Спрашивал, что делать, если найдут какие-то вещи из Первого Храма. Например, Урим и Туммим…

– В музей отдать, – пожала плечами Ева.

– Он тоже так говорил. А раввины сказали, что их нельзя никому показывать и надо закопать на том же месте.

– Почему? – не удержался Мунин, с опаской глянув через плечо на Одинцова.

– Потому что люди не… как это сказать?.. Люди недостойны!

– Трудно поверить, что все раввины говорили одно и то же, – провокаторским тоном заявил Одинцов. – Где два еврея, там всегда три мнения. Посмотрите, что у вас в политике делается…

Это был безошибочный ход. Услыхав про политику, водитель тут же выбросил из головы Урим и Туммим. Весь оставшийся путь до Яффо пассажиры слушали его эмоциональный монолог о предстоящих выборах в Кнессет и тонкостях отношений между партиями «Ликуд» и «Кахоль Лаван».

– Я больше не буду, – глядя в землю, сказал Мунин компаньонам, когда словоохотливый водитель высадил их возле отеля «Бейт-Иеремия» и уехал.

– Молчи лучше, – посоветовал Одинцов. – И макбук мой тащи сюда. Молча!

Троица заняла привычное место: столик под фикусом ждал их, поблёскивая табличкой с надписью Reserved, хотя других постояльцев к этому позднему часу во дворе отеля почти не осталось.

Видеофайл из хранилища Бориса по дороге благополучно загрузился в смартфон и теперь перекочевал в компьютер. Одинцов считал, что Еве и Мунину ни к чему смотреть запись убийства, но компаньоны проявили настойчивость: мрачный фильм смотрели все вместе.

С экрана звучали оброненные между делом фразы, которые подчёркивали нелепость внезапной смерти. Никто не говорит о вечном, отправляясь выбрасывать чужой мусор. Никто не говорит о вечном, скучая перед компьютером.

Историк шмыгал носом, Ева плакала. Одинцов обнял её и пробурчал:

– Скажи спасибо Конраду Карловичу. Если бы он в квартире не насвинячил…

Всё было понятно без слов. Ева дважды разминулась с убийцами на считаные минуты. Забытое Муниным помойное ведро выгнало её из квартиры немногим раньше, чем они появились, а покупка угощения для Салтаханова задержала в магазине достаточно для того, чтобы они успели уйти.

Однако хронометраж событий представлял интерес во вторую очередь, а в первую был важен финал записи. Одинцов прокрутил последние пару минут несколько раз. Увиденное его вполне устроило.

Ева с Муниным ждали объяснений, пока Одинцов задумчиво курил. Молчание затянулось.

– Что ты собираешься с этим делать? – спросила Ева, утерев слёзы.

Одинцов по-прежнему не торопился с ответом, и Мунин предложил переслать видео в международную следственную группу, которая занималась делом Ковчега Завета.

– Салтаханов проходит по этому делу, так? – рассуждал он. – И понятно ведь, что его убийство связано с теми… весенними. Вот и пусть расследуют. А у вас обоих железное алиби. Можно спокойно вернуться в Россию.

Одинцов хмуро глянул на историка.

– Али