Читать онлайн В ореоле тьмы бесплатно

Дана Делон
В ореоле тьмы

Моему брату Давиду.

Ты самый лучший брат на всем белом свете.

Люблю тебя.

© Дана Делон, 2021

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Художественное оформление © Alexey Kazantsev / Trevillion Images

Плейлист

1. Ruelle – Madness

2. MILCK – Devil Devil

3. Sam Tinnesz, Yacht Money – Play with Fire

4. Halsey – Control

5. Sam Tinnesz, Zayde Wølf – Man or Monster

6. Natasha Blume – Black Sea

7. Ruelle – Monsters

8. Fleurie – Hurts like Hell

9. Tommee Profitt, Sam Tinnesz – Heart of the Darkness

10. Zayde Wølf – Heroes

11. Ruelle – War of Hearts

12. Sam Tinnesz, Silverberg – Wolves

13. Neoni – Never Say Die

14. Jetta – I’d Love to Change the World

15. PVRIS – Hallucinations

16. Kiiara, DeathbyRomy & PVRIS – Numb

17. WENS – Bones

18. Hurts – Mercy

19. Fleurie – Sirens

Whoever fights monsters should see to it that in the process he does not become a monster. And if you gaze long enough into an abyss, the abyss will gaze back into you.

Friedrich Nietzsche[1]

Глава 1

23 ИЮЛЯ 2021 ГОДА ВЫШЕЛ 136-й номер французского журнала Société[2], который побил все рекорды продаж печатной прессы. 6 августа вышел следующий номер этого издания и разошелся в течение трех часов. На eBay продают два экземпляра за 500 евро вместо 3,90 (цены в газетных киосках). Тема обоих выпусков – эксклюзивное расследование самого громкого криминального дела Франции – убийства членов семьи де Лагас из Парижа.

Мать Маринетт, дети Тома, Анн и их отец Жозеф были убиты между 7 и 10 марта 2009 года. Их тела были найдены закопанными в семейном саду 18 марта 2009 года. Главный подозреваемый – старший сын семейства Теодор де Лагас. Мальчишке было 16 лет, и он единственный, кто находился в доме… и остался в живых. В ходе дела было выяснено, что он не является родным сыном Жозефа де Лагаса. Его родной отец – Этьен Пиро, известный во Франции как банкир папы… а также скандальный насильник.

В 1993 году он был признан виновным в 46 изнасилованиях (секретарши, домработницы, официантки). Полиции удалось доказать, что Пиро насиловал женщин в течение последних 10 лет своей жизни. Умелый манипулятор, он всегда запугивал жертву. Маринетт Боне была дочкой его друга, и она не стала молчать. Как только девушка выдвинула обвинения, другие жертвы Этьена тоже стали рассказывать свои истории. Влиятельный банкир, мечтавший о политической карьере и посте президента, был лишен всего, что имел, и отправлен в тюрьму на пожизненное заключение. В 2007 году он умер в одиночной камере. Повесился. Кто передал ему веревку, как она оказалась в его камере – до сих пор неизвестно. В ходе расследования убийства семьи де Лагас выяснилось, что Маринетт в 1993 году забеременела от насильника, но скрыла это. Ей помог ее на тот момент парень Жозеф, признав себя отцом.

Как только общественность узнала, кто настоящий отец Теодора, в газетах, новостях и из уст в уста, шепотом и громко крича, передавались следующие слова: «Яблоко от яблони недалеко падает». На защиту Теодора неожиданно встал дядя Николя де Лагас. Младший брат Жозефа нанял племяннику лучшего адвоката и использовал все свои связи. Теодора де Лагаса признали невиновным, но все продолжали шептаться. Мальчика стали сравнивать с отцом-насильником. Всему свету внезапно открылось невероятное сходство между отцом и сыном. У обоих черные, словно вороново крыло, волосы и пронзительные ярко-голубые глаза. Отца называли воплощением дьявола, а сына прозвали антихристом. Одиннадцать лет самое загадочное убийство во Франции остается нераскрытым, зацепок почти нет. Зачем была убита французская семья? Какие тайны она хранила? Загадочным образом перед убийством все банковские счета семьи были опустошены и деньги перенаправлены на имя Теодора с отметкой, что он сможет воспользоваться ими после своего совершеннолетия. На работу Маринетт было отправлено письмо, что семья переезжает жить в Бразилию, все школьные счета детей были оплачены, а на почтовом ящике дома появилось объявление: «Все письма возвращать отправителям».

Семья де Лагас происходила из аристократического рода и была достаточно обеспеченной и властной. Поговаривали, что Жозеф работал на секретные организации. Существует несколько версий случившегося: суицид, секретная эксфильтрация[3] семьи в США (найденные тела якобы были чужими), уход в монастырь и много других. Интересно, что в этом деле существует официальное расследование полиции и неофициальное – расследование журналистов. Журнал работал четыре года, но так и не смог раскрыть убийство. Оба номера посвящены теориям и догадкам.

Один из журналистов выяснил, что Этьен Пиро, носивший на груди католический крест и бывавший на аудиенции у самого папы римского, поклонялся дьяволу и официально считался сатанистом. Разумеется, он тщательно скрывал это. Однако были найдены снимки из сатанинской церкви, на которых Этьен на коленях приникает губами к библии дьявола. «Проклятое дитя» – так многие начали шептаться о Теодоре де Лагасе после выхода журнала… Но отнюдь не только из-за рассказов о темном прошлом его биологического отца.

Десять страниц было посвящено моей сестре Клэр и ее самоубийству. Перед тем как убить себя, Клэр проткнула бедро и нарисовала на стене комнаты собственной кровью портрет Теодора де Лагаса. Журналисты добыли секретную фотографию ее последнего кровавого эскиза. Снимок занимал весь лист рядом с фотографией самого Тео, чтобы читатели могли увидеть, насколько талантливой была моя сестра и насколько точно она изобразила своего бывшего парня. «Он свел ее с ума, возможно, он ее проклял, быть может, он сделал то же самое со своей семьей?» Вопросы сыпались из уст французов, а Теодор де Лагас за одну ночь стал вновь знаменитым.

Я смотрю на его снимок, который сделали папарацци несколько дней назад. На нем Тео значительно старше, чем на тех фотографиях, которыми пестрили страницы журнала Société. На недавно сделанном снимке Тео смотрит опасным взглядом, а от его строгой красоты пробирают мурашки. А сама статья посвящена открытию его нового ночного клуба. Шестого по счету. Этот выбивается из цепочки группы VIP ROOM. Абсолютно эксклюзивный и ни на что не похожий. Клуб называется «Потерянный рай», а у самого входа огромными красными неоновыми буквами написана цитата из творения Мильтона: «…it’s better to reign in Hell, than serve in Heaven»[4]. В комментариях одни люди пишут, что у Тео отличное чувство юмора, другие называют его сумасшедшим, третьи хвалят бренд-менеджера и в восторге от продвижения и рекламы нового заведения, а есть те, кто поистине считает его исчадием ада. Я же смотрю на Тео и вспоминаю, как впервые увидела его. Мне было 11 лет, и я влюбилась в него с первого взгляда…

Глава 2

LE PASSÉ[5]

НАША ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА случилась в Нормандии. В городке Довиль, в пасмурный, дождливый день. Я помню запах мокрой травы и свежесть, которая заполняла мои легкие. Мои дедушка и бабушка решили встретить старость в фамильном шато, а мы с родителями навещали их каждый уик-энд. Я любила приезжать в этот замок. Он был неописуемо красивым. Двухэтажный кирпичный дом с двумя высокими башенками по бокам, огромными, высокими окнами, которые украшали кованые балконы. Зеленый плющ вился вдоль старинных кирпичных стен. Бабушка всегда отворяла парадные высокие двери. Белые, резные, деревянные. В тот день мами[6] протянула мне красные резиновые сапоги, желтый дождевик и сказала:

– Дождь не помеха. Иди побегай!

Я быстро оделась и выбежала во двор. Сколько же там было места! Детская площадка была мокрой, но я все равно скатилась с горки и полазила на турниках. Потом услышала, как приехала машина. Но не побежала здороваться. Я знала, что мы ждем Клэр. Моя старшая сестра никогда не играла вместе со мной. Разница в 9 лет казалась огромной пропастью между нами в то время. К тому же я была счастлива побыть одной, хотя немного скучала по своему лучшему другу Габриэлю. Его мама отправила погостить к дедушке, и он не смог приехать. Но я все равно была рада: в тот уик-энд мы не взяли с собой няню Софи, и я полностью принадлежала самой себе, а мне принадлежал весь двор… Цветущие розы в саду, гортензии, хрустящие мокрые листья, белочки, скачущие с ветки на ветку. Птички, которые так красиво пели вдали от людей, шума машин и всего остального.

Больше всего на свете меня манил старый домик на дереве. Этот домик построили еще для моего дедушки, когда он был ребенком. Потом его несколько раз ремонтировали, в нем играл и мой папа, и его братья. Даже Клэр и наши кузены. Но мне запрещалось забираться в него, особенно в плохую погоду. Лестница была совсем старой, родители несколько раз обсуждали ее замену, но у них никак не доходили до этого руки. А я, окрыленная свободой, будучи в невероятно приподнятом настроении, решила, что никто и не заметит, если я поднимусь и посмотрю с высоты на свои владения, сад и детскую площадку.

Я помню, как обхватила перила: они были насквозь мокрые, к руке прилип мох. Я ступила на первую ступеньку, она не скрипнула, но прогнулась под моим весом. Дом построили на крупном, высоком дубе. Чтобы добраться до него, надо было пересечь 35 ступенек. С правой стороны тянулись перила, с левой их не было. Я несколько лет подряд слышала разговоры о том, что перила необходимо поставить с двух сторон. Однажды тетя Элен сломала ногу, упав с лестницы, и даже получила сотрясение мозга. Это случилось почти 30 лет назад. Однако никто так и не удосужился установить там перила. Дети вырастали и больше не лазили. Родители занимались более важными вещами. Я помню, как считала про себя ступеньки, пока поднималась. Я была на 31-й, когда белочка внезапно перепрыгнула с ветки на крышу домика на дереве. От неожиданности я так испугалась, что поскользнулась и потеряла равновесие. Руки невольно поднялись вверх, тело потянуло вбок, спина откинулась назад, резиновый сапог слетел с ноги и полетел вниз… а я вслед за ним. Помню, как перехватило дыхание. Крик застыл где-то в горле, встал комом. Я зажмурила глаза, готовясь к падению. Но вдруг услышала мужской голос.

– Твою мать! – ошалело произнес он, и в следующую секунду меня поймал незнакомый мне парень.

Я, конечно, сбила его с ног, мы вместе повалились в грязь. Но он спас меня. Предотвратил мое падение на землю. Я повернула голову и встретилась взглядом с невероятными голубыми глазами. Я никогда в жизни не видела такой цвет. Они будто горели. Зрачок был расширен, и парень вновь громко выругался и зашипел от боли. Однако, увидев мое испуганное лицо, он тут же спросил:

– С тобой все в порядке?

Я молча продолжала разглядывать его. Ровный нос, как у статуи Давида, что высек Микеланджело. Полные красивые губы, над верхней и на щеках виднелась темная щетина.

– Ребенок, ты в порядке? – повторил он и быстрым взглядом осмотрел меня. – Что-то болит?

Он был таким красивым, что у меня перехватило дыхание. Черные волосы резко контрастировали с бледной кожей. Правой рукой он поймал мой подбородок и заглянул в глаза.

– Что болит? – Его голос звучал тихо, по-доброму.

Я покачала головой и шепотом произнесла:

– Ничего.

– Ну и хорошо. – Парень улыбнулся, и мое сердце бешено заколотилось в груди.

Я даже не поинтересовалась, как он здесь оказался, кто он и откуда прибыл, – настолько меня шокировало все случившееся.

– Кажется, я сломал локоть, – нахмурившись, неожиданно признался он.

Мои глаза расширились, и я резко подскочила, ведь все это время лежала на нем.

– Локоть?

Он снял куртку и аккуратно приподнял рукав черной кофты. Он делал это очень медленно, шипя и бормоча ругательства. Я смотрела во все глаза. Наконец он полностью обнажил руку, и я в ужасе уставилась на открытый перелом. Кость торчала из локтя, и все было в крови. Я даже боялась представить, насколько это больно. Он побледнел и нервно прикусил губу.

– Что ж, гадать не приходится… точно перелом.

Мне стало плохо, к горлу подступила желчь, и я еле добежала до кустов, прежде чем меня вырвало.

– Черт, прости, – послышалось за моей спиной.

Я вытерла тыльной стороной руки губы и недоуменно пробормотала:

– За что?

Он уже встал и держал поломанную левую руку правой, я видела, как на лбу у него выступил пот. Он вымученно улыбнулся.

– За продемонстрированное зрелище…

– Ты спас меня.

– Летела ты знатно, – попробовал он отшутиться.

– Ты спас меня, – повторила я. – Ты появился из ниоткуда и поймал меня.

Как-то перед сном бабушка рассказывала мне про ангелов-хранителей. Она говорила, что они всегда появляются из ниоткуда и помогают людям. У каждого из нас есть свой ангел. Свой хранитель.

– Ты как ангел-хранитель, – по-детски наивно сказала ему я, и он покачал головой, но не успел ничего ответить.

В сад выбежала моя сестра Клэр. Она мчалась со всех ног, шарф повис у нее на шее, а куртка была нараспашку.

– Тео! Тео! – кричала она. – Что с тобой случилось?

– Маленькое происшествие.

Сестра бросила на меня взгляд. Я стояла перед ней вся мокрая и в грязи. Мой резиновый сапог валялся прямо под лестницей, ведущей в домик. Красное пятно горело на фоне коричневой грязи.

– Ты забралась туда, да? Ты никогда никого не слушаешь! Сколько раз тебе говорили не лезть туда?! Особенно в дождь! – принялась орать Клэр во все горло.

– Не кричи на нее, – вмешался Тео.

– Ах, не кричи?! Да она надоела! Одиннадцать лет, но ее невозможно оставить одну! Вечно вляпывается в какое-нибудь дерьмо! Сколько раз тебе говорили?! – Клэр продолжала рвать глотку. Все ее лицо покраснело, карие глаза смотрели на меня с нескрываемой ненавистью. – Сколько раз?! Я тебя спрашиваю! Сколько чертовых раз?!

На крики Клэр выбежала вся наша семья. Папа быстро оценил ситуацию.

– Надо отвезти его в больницу, – тут же сказал он. – Не шевели рукой, держи ее крепко.

– Мама, это невозможно! Так дальше продолжаться не может! Накажи ее, слышишь, накажи ее! Смотри, что случилось с Тео!

– Беренис, иди к себе в комнату, – позвала бабушка, – с тобой самой все в порядке?

Я кивнула, в глазах стояли слезы.

– Иди переоденься и закинь все эти вещи в стирку, ладно? Я сейчас сделаю тебе горячий чай.

Я побежала в сторону дома, все еще слыша крик Клэр. Мама гладила ее по светлым волосам и пыталась успокоить.

– Тише, детка, мы сейчас же поедем в больницу. Все будет хорошо.

– Она невыносимая! Она просто НЕВЫНОСИМАЯ! Сколько раз вы говорили ей не лезть! – все еще кричала Клэр.

Я вбежала в дом и закрыла руками уши. Я была не в состоянии это слышать. Я знала, что она права. Что я невыносимая, непослушная и далее по списку. Но ненависть в ее взгляде… Ненависть в ее голосе. Это было слишком больно.

Я упала в свою постель, как была, в грязных вещах, и зажмурилась. Сломанный локоть Тео все еще стоял перед глазами, и мне было его так жаль… Тео держался, старался не показывать, насколько ему больно, от этого мне становилось еще хуже. Глубокое чувство вины гирями давило на грудную клетку. Я плакала и кричала в подушку. Такой меня нашла мами. Перепачканной в грязи, зареванной, на постели.

– Детка, как же ты так…

– Я не специально, – заикаясь и хлюпая соплями, сказала я.

– Именно поэтому несчастные случаи так и называются, Беренис. Когда случается то, чего совсем не ждешь, но этот случай – несчастный случай – может полностью разрушить твою жизнь. Ты могла остаться калекой до конца своих дней. В этот раз тебе очень повезло, но, прошу, не глупи так больше.

– Он поймал меня… появился из ниоткуда… будто он мой ангел-хранитель. Он может им быть? – глотая слезы, спросила я.

Мами рассмеялась и поволокла меня в ванную.

– Не уверена, крошка. Он просто хороший человек.

– А откуда он взялся?

– Его привела Клэр, мне кажется, она к нему неровно дышит, – раздевая меня, говорила мами. – Они вместе учатся в школе искусств.

Я позволила ей снять с меня одежду и поставить под струи душа. Вода медленно согревала меня, но слезы не прекращались.

– Клэр ненавидит меня, – глухо прошептала я.

– Это не так, она очень сильно испугалась, а также слишком эмоциональна, ты же знаешь.

Я замолчала, спорить с мами не было никаких сил. Она не знала, что, когда дело касалось меня, Клэр всегда была эмоциональной. И злость всегда была основной эмоцией.

* * *

Тем вечером Тео сидел в нашей огромной столовой. Я любила эту комнату за уют. В ней была такая красивая огромная хрустальная люстра. Резные карнизы. Переливающиеся стены, словно из шелка, расписной потолок. По всему периметру было разбросано несметное количество безделушек. Красивые подсвечники, фарфоровые фигурки и, конечно, посуда в красивейшем серванте. Моя прабабушка коллекционировала сервизы, и они сохранились до наших дней. На стенах висели картины в позолоченных рамках. Антикварная мебель с резными ножками и подлокотниками. Мраморный камин, в котором горел огонь, согревая нас и добавляя уюта. Тео сидел с гипсом на руке. Он пробыл в больнице больше пяти часов… Я даже боялась представить, что именно делали врачи и как вставляли его торчащую кость.

– Я не знаю, что сделала бы с тобой, если бы он сломал кисть правой руки! – зло прошипела мне на ухо Клэр и больно ущипнула за бок. – Ты хоть понимаешь, насколько важна художнику его рабочая рука?! Ты понимаешь, что, когда он спасал тебя, он совсем не думал о себе? Ты, конечно, привыкла, что все всегда мчатся исполнять твои капризы. Но Тео не член нашей семьи. Ты осознаешь, что он сделал ради тебя?!

Я резко встала с дивана. Находиться рядом с ней не хотелось. Она душила меня своими словами. Ноги сами понесли меня к Тео. Он пил кофе и о чем-то увлеченно разговаривал с нашим дедушкой. Тихо, спокойно, неторопливо.

– Спасибо, – прохрипела я непослушным голосом.

В глазах стояли слезы. Мне было так стыдно перед ним.

– Брось. – Он тепло улыбнулся. – Это ерунда, полтора-два месяца, и я его сниму. – Он постучал по гипсу и легкомысленно пожал плечами.

Я кивнула, так как знала, что если скажу хоть слово, то просто-напросто разрыдаюсь. Он словно почувствовал мое настроение и решил подбодрить.

– Будешь пирожное? Садись, выпей чаю и поешь сладкого.

Дедушка тут же налил мне чай, бабушка подала пирожное. Все были спокойны и добры. Все, кроме Клэр, – она подсела рядом и гневно прошептала мне на ухо:

– Может, кто-то и примет твои слезы за муки совести, но только не я. Я тебя слишком хорошо знаю, и ты ничтожество, Беренис.

Она произнесла это и мило улыбнулась всем присутствующим, словно проворковала мне на ухо слова о сестринской любви.

– Мами, подай и мне пирожное, пожалуйста, – как ни в чем не бывало вежливо попросила моя старшая сестра.

У меня же затряслись руки. Клэр с виду была ангелом, спустившимся с небес. Светлые волосы обрамляли милое личико с ямочками на щеках. Она словно олицетворяла свое имя[7]. Она была намного красивее меня, более нежная и женственная. От нее словно исходили тепло и уют. Однако в ее карих красивых глазах с высоко поднятыми ресницами я порой видела столько злости, гнева и ненависти, что мне становилось не по себе. За прекрасным фасадом и наивной улыбкой скрывался монстр.

В ту ночь меня укладывала мама. Я помню ее запах… Запах розы. Она всегда пользовалась духами с нотками розы во флаконе. Мама нежно гладила меня по волосам, я чувствовала ее любовь на кончиках пальцев, тепло и заботу, исходящую от нее.

– Ты нас всех сегодня очень напугала, Ниса, – прошептала она и поцеловала меня в лоб.

Ниса… Так меня называли только члены семьи. В детстве я не могла выговорить свое полное имя. И на вопрос, как меня зовут, счастливо отвечала: Ниса! А на вопрос, сколько мне лет, уверенно заявляла: 95! Этому научил меня папа, он считал, что это очень смешно. И правда, взрослые всегда хохотали, а я долго не могла понять причины. Родители обожали меня. Я знала это. Они всегда хотели большую семью, минимум пятеро детей. Но так получилось, что после рождения Клэр у мамы очень долгое время не получалось забеременеть. Лишь спустя 9 лет на свет появилась я, и все вокруг никак не могли нарадоваться.

– Я больше не буду, честно, – обнимая маму за хрупкие плечи и заглядывая в ее зеленые глаза, обещала ей я.

Мама была очень красивой женщиной, утонченной, хрупкой, нежной. Светлые волосы, милое лицо и самая любимая и потрясающая улыбка из всех. Я мечтала быть похожей на нее, когда вырасту. Но я была копией отца. Карие глаза, подчеркнутые широкими бровями, насыщенного каштанового цвета пышные, волнистые волосы и белая кожа, с выступающими синими венами. Я так завидовала Клэр, потому что ей достался мамин цвет волос… ее утонченность и женственность.

– Спи, малыш… – прошептала мама и вышла из моей спальни.

Сна не было ни в одном глазу. Несмотря на то что я набегалась днем, я все еще не могла успокоиться. Воспоминания о переломе Тео и о том, как кричала на меня Клэр, не давали уснуть. Помню, я запоздало подумала, что перед Клэр тоже стоит извиниться. Попытаться поговорить с ней, может, чем-то задобрить. Я мечтала о том, чтобы она перестала меня ненавидеть. Порой в голове составлялся список того, что нужно изменить в себе, чтобы не вызывать у нее злости и раздражения. Проблема заключалась в том, что она не ценила мои старания. Клэр их просто не замечала. Я ворочалась в постели с одного бока на другой. Простыни были мягкими и вкусно пахли, я спряталась под одеялом, старалась изо всех сил зажмурить глаза и уснуть, но ничего не получалось. Воздуха под одеялом не хватало, и я вынырнула наружу. Лунный свет заглядывал ко мне в комнату. А с ним и тени деревьев. Массивные ветви украсили потолок, а дуновение ветра заставляло их двигаться из стороны в сторону. Вокруг было очень тихо. Ни шума машин, ни людских разговоров. Умиротворяющее спокойствие спустилось на этот уголок земного шара с наступлением ночи.

Но в душé меня терзали страхи. Я закрывала глаза и видела кровь. Мне мерещилось, что кровь ручьем вытекала из Тео. Он бледнел и умирал прямо у нас во дворе, утопая в собственной крови. В моих фантазиях я бежала к нему со всех ног и, споткнувшись, попадала в темную лужу крови. Я тонула в ней вслед за ним. Кровь заливалась в рот и нос. Я чувствовала ее железный привкус и запах. С ужасом и бешено бьющимся сердцем открывала глаза, уставившись в потолок. Раньше он казался мне красивым, но не в ту зловещую ночь. Ветви деревьев пугали – казалось, они спускались по стенам, чтобы схватить меня и утащить за собой. Я все ждала, когда широкие и упругие розги подползут, обовьют мое тело в крепкой связке, закроют мне рот и нос и я не смогу ни дышать, ни позвать на помощь. Они приближались. Кисти рук вспотели, я вновь нырнула под одеяло, но было слишком темно. Тьма поглощала меня и наводила ужас. Мне мерещилось чужое громкое дыхание. Оно становилось все громче и громче. Словно во тьме живет монстр и он приближается ко мне. Я вглядывалась в устрашающую темноту, закрывала уши и зажмуривала глаза, стараясь спрятаться. Но с закрытыми глазами я сталкивалась с Тео и ручьями крови, выливающимися из него, словно из водопада. Казалось, кто-то проклял меня в ту ночь, настолько ужас и страх вселились в мое сердце.

Не выдержав, я выбежала из комнаты, и ноги сами понесли меня к башне. В доме их было две. Папа шутил, что каждой из дочек досталась одна и что мы можем ждать в них своих принцев. Не знаю, почему я побежала туда, а не в родительскую спальню. Мне хотелось спрятаться, а в башне было мало места, и дверь закрывалась на защелку. Я часто там пряталась, когда мы играли с семьей в прятки, и чувствовала себя в безопасности. Никто никогда не находил меня там. Я неслась по винтовой лестнице. Было ощущение, что кто-то бежит вслед за мной, поэтому я прибавила скорость. Дыхание стало тяжелым, руки тряслись. Мое детское воображение разыгралось не на шутку, мне чудились огромного размера пауки в тенях и ползущие по ступенькам змеи. Я перескакивала их и неслась все быстрее и быстрее. Вбежала в башенку, непослушными руками закрыла дверь и сползла вниз по стенке. Пульс отдавался бешеным ритмом в ушах. Я обхватила дрожащими руками колени и положила на них голову. Моя розовая пижама была очень мягкой, и я потерлась об нее щекой, стараясь унять ужас в сердце. Но ничего не получилось. Я услышала отчетливые, громкие шаги на лестнице. И резко вскинула голову. Шаги не прекращались. Они прорезали тишину вокруг. Я застыла на месте и перестала дышать. На глазах выступили слезы, и подбородок затрясся в нервной дрожи, зубы стучали друг о друга, но я никак не могла это контролировать.

Ручку дернули, и этот звук оглушил меня. Резкий, громкий. Но дверь оставалась закрытой. Я отползла в самый дальний угол башни, не сводя глаз с двери… Ручку продолжали дергать. А затем я увидела, как защелка поднимается. Сама по себе поднимается в воздухе. Я зажмурилась, слезы покатились по щекам. От страха я прикусила нижнюю губу, стараясь подавить крик. Я прокусила ее так сильно, что ощутила вкус крови на кончике языка, но продолжала впиваться в нее зубами. Шаги приближались. Я слышала, что кто-то направляется прямо ко мне, уверенно ступая по полу. Не знаю, чего именно я ждала. Но мне казалось, что пришел мой конец. Понятия не имею, откуда такие мысли пронеслись у меня в голове, но я была так напугана. Так сильно… напугана.

– Беренис? – хрипло и неуверенно спросил он.

Я открыла глаза и встретилась с изучающим взглядом самых прекрасных в мире глаз.

Меня продолжало трясти, слезы ручьем текли по щекам. Он сел на корточки и продолжал меня рассматривать.

– Что случилось, ребенок? Как ты тут оказалась?

Я не могла ответить, челюсть ходила ходуном. Тео взял меня за руку:

– Ты вся ледяная.

Он отпустил мою руку, и я натянула рукав пижамной кофты на кисть. Тео немного замешкался, а потом сел рядом, вплотную ко мне, наши плечи соприкоснулись. Он был спокоен. Если бы меня нашла Клэр, весь дом стоял бы на ушах от ее криков. Но Тео был абсолютно другим. В нем чувствовалась умиротворенность, спокойствие, надежность.

– Тени в моей комнате… они хотели утащить меня… – неожиданно для самой себя призналась я.

Мне хотелось поделиться с кем-то тем ужасом, который я испытала. Он внимательно осмотрел мое лицо, я не увидела в нем ни сомнений, ни удивления. Он ждал продолжения.

– Я попыталась спрятаться под одеялом, но там слишком темно… Я чувствовала, что под ним кто-то есть. А когда я закрывала глаза, то… видела… – Я споткнулась на предложении и шмыгнула носом.

– Что ты видела? – ровным тоном спросил он.

Минуту я молчала, но страх был настолько сильным, что мне нужно было его выпустить.

– Твою смерть, – шепотом пробормотала я, и слезы потекли по щекам. – Ты истекал кровью, и это была моя вина… кровь, красная, теплая, она была повсюду. Ты захлебывался в ней, и я вслед за тобой.

Я заплакала громче, тело продолжало трястись от ужаса, я следила за реакцией Тео. Ждала злости, насмешек – чего угодно, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Ты впечатлительная, это из-за моего перелома, ребенок. Тебе всего лишь приснился кошмар, – бесстрастно сказал он и аккуратно обнял за плечи. – Такое иногда бывает.

– Я сошла с ума?

– Нет, Беренис. Всего лишь кошмар… я же сказал, такое иногда бывает.

– Честно? – заикаясь, спросила я.

– Да.

– И у тебя бывает?

Тень пробежала по его лицу. И только в тот момент я обратила внимание на темные круги у него под глазами.

– У всех бывает, – тихо-тихо повторил он.

Он продолжал обнимать меня и круговыми движениями гладить по спине. Это успокаивало. Я покосилась на гипс и повязку, которая держала руку. Ему наверняка было очень больно.

– Это временно, помнишь? Полтора месяца, и я его сниму.

Тогда я подумала: до чего же он добрый, как быстро простил меня и не смеялся над моей глупостью. Его тепло окутало меня, я перестала плакать, и дыхание пришло в норму. Рядом с ним исчезли и пауки, и ползущие змеи. Тени на стенах и потолках больше не пытались схватить меня, а просто украшали собой комнату.

– Мне кажется, нам стоит пойти в кровати, – сказал Тео, но я покачала головой.

– Я не хочу туда возвращаться…

– Может, тогда поспишь с Клэр? Ее спальня как раз напротив моей.

– Если я зайду посреди ночи к ней в комнату, она будет в бешенстве и своими криками разбудит всех… Лучше не стоит.

– Она твоя сестра, поэтому поймет и поможет. Поверь, это то, что делают близкие люди.

Я горько усмехнулась.

– Возможно, так принято делать в твоей семье. Но в моей принято не трогать Клэр, если не хочешь услышать грубость.

Тео посмотрел на меня с печалью и грустно улыбнулся.

– У меня нет семьи, Беренис.

Я не знала, что на это ответить, шок отпечатался на моем лице.

– Но у тебя она есть, – продолжил он. – Так что не таи глупые обиды и делись с ними любовью. Поверь, это самое важное.

Его признание меня очень удивило, и я не смогла сдержать детское любопытство.

– А что случилось с твоей семьей?

Глаза Тео изменились, взгляд стал мрачным. В его чертах появилось что-то пугающее и опасное. Я не могла понять, как за одну секунду вся доброта, тепло и забота исчезли и на смену пришли злость, гнев и что-то очень грозное, опасное, зловещее. Инстинктивно мне захотелось выбраться из его объятий и оказаться как можно дальше. Я медленно отползла от него, и он проследил за мной. Тео не ответил на мой вопрос, а я начала вновь трястись от страха – настолько пугающе он выглядел.

– Я посплю с мамой! – на одном дыхании выпалила я и выбежала из комнаты.

Когда я проснулась, ни Клэр, ни Тео уже не было. Они вернулись в Париж. В гостевой комнате, в которой он останавливался, витал терпкий приятный запах, рассказывающий о том, что он там был. А на столе остался лист бумаги и черный грифель. Я подошла ближе и взяла лист в руки. На нем были изображены ползущие по стенам монстры, и, лишь присмотревшись, я поняла, что это тени деревьев. Те самые ветки, которые не давали мне уснуть. Было ощущение, что он перенес мой кошмар с особой тщательностью на бумагу. Он с точностью передал каждый изгиб ветвей, каждое щупальце, пропитав тени ужасом. У него был талант оживлять свои рисунки. В тот момент я задалась вопросом: может ли он оживлять их по-настоящему? Мне было 11 лет, и на какой-то краткий миг я действительно поверила, что именно Тео нарисовал для меня кошмар.

Я перевернула его лист и взяла в руки грифель. Рисование всегда принадлежало Клэр, я старалась прятать свои рисунки и никогда никому не показывать. Интуитивно я ощущала, что это ее территория и мне там будут не рады. Но сколько себя помню… я обожала рисовать. Это было моей отдушиной. Возможностью выплеснуть эмоции и рассказать о чувствах, используя не слова, а лишь линии и цвета. Оживить радость и боль, грусть, печаль и воодушевление. В тот день я заперла гостевую спальню и провела весь день за столом, на котором Тео изображал ночью мой кошмар. Я рисовала Тео на оставленном им листе бумаги и его грифелем. Рисовала глаза, каждую крапинку и черточку в них. А после рот, из которого вытекало что-то… Рисунок был черно-белым. И лишь мое воображение знало, что из его рта вытекает кровь. Алая, теплая и до ужаса липкая.

Глава 3

LE PRÉSENT[8]

МНЕ ИНОГДА КАЖЕТСЯ, что запах краски и ацетона въелся мне в кожу. Проник в каждую пору и клетку. Мне иногда кажется, что он преследует меня специально. Словно моя несуществующая совесть не дает мне покоя ни на минуту. Не дает забыть, чем именно я занимаюсь, как зарабатываю деньги. Этот запах – словно кандалы на запястьях. Напоминает мне, как именно я продала свою душу. Договориться с совестью легче, чем кажется. Но вот с гордостью… практически невозможно. Я оглядываю картину, которая стоит передо мной на мольберте. Айвазовский бы гордился. Бушующее море темно-синего, почти черного цвета. Волны закручены и пенятся. Контраст цветов и эмоций. Море неистово злится. Сопротивление стихии и борьба. Истинное творение романтизма, созданное, чтобы вызывать эмоции, чувства и мурашки по телу.

Отхожу подальше и продолжаю изучать собственную работу с чужой подписью. Интересно, что сказал бы русский художник, увидев свою несуществующую картину? Разозлился бы? Или же почувствовал бы гордость, что некая молодая француженка планирует заработать несколько сотен тысяч евро на его имени? Иван Константинович, будьте любезны, не обижайтесь! Я бы очень хотела зарабатывать на своем. Но в искусстве умершие люди ценятся выше живущих. Уверена, будучи художником, вы понимаете, что я имею в виду.

– Беренис, надеюсь, ты закончила! Нам ее еще надо состарить… время поджимает. – В студию врывается Джош и недовольно поглядывает на меня, маленький, толстенький, краснолицый и жадный. – Сколько можно? Ты должна была сдать мне ее три дня назад.

– В творчестве не бывает точных сроков, – бормочу я и вытираю руки грязной тряпкой. – Как тебе?

Вопрос не по адресу. Мелкие глаза Джоша пробегают по картине равнодушно и без всякого интереса. Бессердечный ублюдок.

– Надеюсь, за нее будут торги такие же сногсшибательные, как и за прошлую твою работу.

Это все, что интересует его. Деньги.

– За эту отдадут больше… Это Айвазовский.

– Да, только при условии, что у тебя получился Айвазовский.

Из прохода доносится хриплый старческий голос. И в комнату медленным шагом ступает Огюст. Каблуки мужских туфель мелодично постукивают по скрипучему старому паркету, а по мне пробегает нервная дрожь. В отличие от Джоша, Огюст – истинный ценитель. Седые волосы зачесаны назад, он неторопливо достает из кармана пиджака футляр для очков и открывает его.

– Каков был эскиз? – С его губ слетает вопрос.

– Посмотришь на рентгене…

Он ухмыляется, вокруг его глаз собираются глубокие морщинки.

– Беренис, я надеюсь, что увижу там четкую линию горизонта.

– И не только.

Огюст сдержанно кивает, надевает на нос очки в стильной круглой оправе и минуту разглядывает мою работу. Не произнося ни слова, не шевелясь. Замерев на месте. Лишь глаза бегают по полотну. Я впиваюсь взглядом в его лицо, стараюсь не пропустить ни единой эмоции. Я работала над этой картиной последние три месяца. По всей студии раскиданы наброски. На столах книги по истории искусства, в частности огромные тома, посвященные Айвазовскому. Я просмотрела все его работы. Я изучила его наброски, ранние пробы… каждую деталь его картин. Выучила наизусть почерк художника, который мне предстояло повторить.

Было ощущение, что я гонюсь за призраком. Пытаюсь уловить его настроение. Эмоции, жизнь. Как именно он держал грифель, под каким уклоном создавал набросок. Какой линией выводил горизонт – первое, что он писал на полотне. Он никогда не рисовал с натуры, никогда не смотрел на стихию в действии, воссоздавая ее на бумаге, – ведь она изменчива. Айвазовский писал воображаемое море, взятое из своей фантазии. Вкладывал в него бурю собственных эмоций. Мне надо было прочувствовать то же, что и он. Ощутить отголоски его эмоций в собственном сердце. Я не просто подделываю картины или рисую их по образцу художника. Я проникаю в разум и чувства человека, которого уже нет на земле.

– Отличная работа, Беренис. Ты, как всегда, бесподобна, – выносит свой вердикт Огюст.

– Я всего лишь твоя ученица, – подаю я голос.

Чувствую себя подавленной, истощенной, опустошенной. Так всегда. После завершения работы я словно тень. Тень художника, в которого перевоплотилась. Бездушная и бесформенная. Тень прошлого без будущего и настоящего.

– Тебе стоит отдохнуть… У меня будет к тебе новое задание.

Я отрешенно киваю. Единственное, о чем я мечтаю, – так это избавиться от Огюста. Обрести свободу. Вдохнуть полной грудью свежий воздух без примеси ацетона и красок. Убежать как можно дальше от этой студии. Опускаю голову, но старческие серые глаза внимательно меня разглядывают. Огюст будто читает мои мысли.

– Ты невероятно талантливая, ты же знаешь? – Он пытается разбудить во мне гордость за себя.

Но я не горжусь собой. Я испытываю отвращение. Огюст продолжает изучать меня. Он отлично чувствует людей – умелый манипулятор, опытный аферист.

– Отдам тебе тридцать процентов выручки, – улыбаясь, говорит он, – считай, мотивация, чтобы быстрее сесть за новую работу.

Он пытается меня купить… Мы оба знаем, что у меня достаточно денег, чтобы начать жизнь с чистого листа. Мы также оба знаем, что он никогда не позволит мне уйти. Огюст смотрит на меня с блеском в глазах. Гордый индюк посматривает на собственное творение. Его творение – я. Работа всей его жизни. И, что немаловажно, золотая жила. Он скорее пустит мне пулю в лоб, чем позволит уйти.

– Когда аукцион? – Я отворачиваюсь, стараюсь спрятаться от его всевидящего ока.

– Через месяц… И ты приглашена. Надень красивое платье и те жемчужные бусы, что я подарил тебе. Посмотришь на кучку идиотов, которые будут биться за твою картину! – Он кладет конверт с приглашением на стол около меня. Он знает, что я не могу ему отказать. Буду вынуждена пойти.

Огюст подходит ближе и нежно, по-отцовски целует меня в лоб. Тяжелые мужские руки опускаются мне на плечи. Я чувствую весь его гнет.

– Ты была послана мне свыше, – шепчет он…

Он слишком близко. Мне страшно. Мне чертовски страшно. И я не могу подавить нервную дрожь, которая прошивает все тело. Меня спасает телефонный звонок. Огюст бросает взгляд на экран, и его губы расплываются в самодовольной улыбке. Он отвечает.

– Я уже было подумал искать нового клиента… – Он выслушивает собеседника и, хмыкнув, говорит: – Проходи, охранник пропустит.

Он жестом подзывает Джоша и указывает пальцем на мою картину. Нет, не мою. Новое творение Айвазовского. Ей обязательно придумают легенду и название. В этом Огюст спец. Джош аккуратно поднимает холст и покидает комнату через черный ход. Видимо, гостю не обязательно видеть новое творение величайшего мариниста всех времен. Особенно в несостаренном варианте.

– Прошел? Все, жду тебя.

Огюст кладет трубку и одаривает меня теплой улыбкой. Только я знаю, что она насквозь фальшивая. Как и весь он.

– Можешь идти, Беренис. И начни собирать информацию о Ренуаре. Думаю, он будет нашим следующим творением.

Ренуар – один из моих самых любимых художников. И Огюсту это известно. В конце концов, именно он научил меня очень многому. Нанизал на мои скудные знания целый ворох всего.

– Погуляй по музею Орсе, вдохновись. Я знаю, он тебе нравится.

– Так и сделаю, – глухо шепчу я.

– Отлично, дорогая. Отдыхай, развлекайся, через месяц жду тебя на аукционе.

Последнее предложение звучит как предупреждение. Тихо и зловеще. Слов не нужно, за всем этим скрывается: «Только попробуй исчезнуть – убью, закопаю, уничтожу». Я нервно сглатываю. Он видит мой страх, и по его лицу расползается довольная улыбка. Его радует, что я осознаю свое жалкое положение.

– Буду счастлив тебя видеть, мой ангелочек… – ласково добавляет он.

Я ничего не отвечаю, иду в сторону своих вещей, боком задеваю кипу листов – собственных набросков.

– Твою мать, – вырывается у меня.

Наклоняюсь, чтобы устранить беспорядок. Волосы мешают, лезут в глаза и закрывают лицо, но я не убираю их. Напротив, так приятно хоть на мгновение спрятаться за ними от Огюста и его пронизывающего насквозь взгляда. Быстрыми движениями я собираю свои эскизы. Неожиданно передо мной появляется пара дорогих мужских черных туфель.

– Я помогу вам, мадемуазель, – произносит их обладатель и наклоняется.

Отворачиваюсь от нежеланного гостя. Быть учтивой и проявлять воспитанность абсолютно не хочется. Продолжаю молча собирать листы.

– Играешь в джентльмена, – со смешком язвит Огюст. – Жду тебя в моем кабинете.

Цоканье каблуков Огюста становится едва уловимым, хлопок двери – и его нет в комнате. Мне становится легче дышать. Уши словно открываются, вакуум спадает.

– Мадемуазель, вот, возьмите. – Незнакомец протягивает руку с моими набросками.

Красивая мужская кисть с длинными пальцами и выпирающими венами. Я замираю и перестаю дышать. Мне мерещится. Должно быть, мне точно мерещится. Моргаю несколько раз. Но иллюзия не пропадает. Я помню эти вены, помню пальцы. Столько раз, вырисовывая эскизы, воспроизводила их до малейших деталей.

– Мадемуазель, – озадаченно повторяет он и заглядывает мне в лицо.

Он смотрит на меня – я смотрю на него. Глаза цвета неба впиваются в мои янтарные.

– Ниса… – ошеломленно шепчет он.

Глава 4

LE PASSÉ

МНЕ БЫЛО ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ, а ему двадцать два года. Я носила белые, под цвет зубов, брекеты, весь мой лоб был покрыт красными прыщами, и я решила спрятать их под челкой, которая мне катастрофически не шла. Было Рождество, и вся моя семья собралась в альпийском французском городке Межев. За окном хлопьями валил снег, предпраздничная суета витала в стенах нашего деревянного шале. Тео приехал вместе с Клэр. Мы редко с ней виделись. С тех пор как в двадцать лет она переехала в свою студию в Париже, мы словно не жили в одном городе и виделись лишь изредка на праздниках. Мама очень обижалась на нее, пыталась навязать традицию семейных ужинов, но Клэр их всегда пропускала. Ни разговоры, ни упреки, ни угрозы – на нее ничего не действовало. Она просто-напросто делала что хотела, не считаясь с чувствами других. Чуть что, она всегда говорила, что у родителей есть я и что им никто больше не нужен. Мне кажется, подсознательно она действительно так думала. Клэр никак не могла простить мне мое появление в нашей семье и то внимание, которое я получала.

В то Рождество Клэр решила не оставаться в семейном шале. Она сняла номер в отеле Сœur de Megève, прямо в центре маленького городишки. И гордо об этом объявила, чем в очередной раз разбила сердце маме. Если бы не Тео, возможно, мама бы устроила скандал по этому поводу, но в его присутствии ей было некомфортно кричать на старшую дочь, которая была уже достаточно взрослой, чтобы самой решать, где именно она будет спать. Я же спряталась от Тео на втором этаже и смотрела вниз сквозь перила лестницы. Он выглядел иначе. Волосы стали короче, щетина гуще. Болезненная бледность покинула его лицо, оставив на месте лишь аристократическую фарфоровую белизну. Полные губы алели от холода. Тео снял куртку, и я заметила, что угловатость его фигуры пропала. Черная водолазка обтягивала грудь и руки с выступающими мышцами. Твердым рукопожатием Тео поприветствовал моего отца, обнял маму и указал на несколько пакетов у входа.

– Я купил кое-что из еды и подарки, куда отнести?

Мама растаяла от такого внимания. Счастливо улыбнулась ему и со словами «не стоило» поволокла его на кухню. Я же убежала к себе в комнату и заперла дверь на ключ. Сердце у меня бешено колотилось. Мне очень нравился Тео, нравилось внимательно разглядывать его… изучать черты лица с неким необъяснимым волнением. Но вместе с тем я безумно его боялась. Тео вводил меня в ступор. Я не понимала, откуда во мне просыпается трепет при виде него. А также ужас. Я не знала, какой он на самом деле. Он тот парень, что бросился мне на помощь, не пожалев себя. Однако к своим тринадцати годам я уже умела пользоваться интернетом настолько, чтобы найти историю смерти его родителей. Его безумный взгляд, которым он одарил меня той страшной ночью, врезался мне в память и преследовал иногда в кошмарах. От одного только воспоминания я покрывалась мурашками, и холодок пробегал вдоль позвоночника.

Я забралась на постель с ногами и вытащила альбом из-под подушки. Альбом был хранителем моих секретов, моих эмоций, моего страха и восхищения Теодором де Лагасом. Я взяла в руки простой карандаш и начала рисовать его. У меня было свыше сорока набросков Тео за последние два года. На всех он выглядел старой версией себя, на новом листе я изображала его повзрослевшим. У меня получалось неидеально, ведь я была самоучкой. Училась рисовать по YouTube и бесплатным мастер-классам, которые находила на просторах интернета. Наброски были кривыми, но все же похожими. И, самое главное, пока я рисовала его, чувство страха покидало меня. Оставались лишь трепет и волнение. Карандаш порой подрагивал в руке от силы этих эмоций.

Когда настало время ужина, папа постучал в мою дверь.

– Ниса, спускайся, сколько можно там сидеть…

– Бегу! – крикнула я в ответ и спрятала альбом с карандашом под подушку.

Я знала, что не смогу пропустить рождественский ужин. Поэтому, нацепив праздничный свитер, который связала мами, я отправилась вниз. Дома все было так нарядно! В камине трещали бревна, языки пламени бросали тени на деревянные стены и потолок, украшенный большими балками. Маленькие окошки обрамляли белые короткие занавески, поверх которых были красиво уложены бордовые шторы в цветочек. На большом деревянном столе сверкала белая скатерть. Красивые рождественские красные тарелки с зелеными узорами украшали его вместе с салями, фондю и корзиной с кусочками свежего хлеба. Остальную еду потихоньку подносили.

– Вам нужна помощь? – спросила я отца.

Он открывал бутылку вина, а дядя Анри помешивал фондю.

– Нет, детка. Все уже почти готово, но, пожалуйста, не исчезай в своей комнате.

– Не буду, – пробормотала я и подошла к папи[9] и мами.

Они сидели на диване и смотрели на свою прекрасную семью, крепко держась за руки.

– Ниса, моя хорошая, ты куда пропала?

– Я уснула, – с улыбкой соврала я.

– Опять ночью в своем интернете пропадала? – хмыкнул папи.

– Нет, просто была бессонница, – пожав плечами, ответила я.

– Напомни мне сегодня приготовить тебе тизан[10] перед сном. У меня есть специальные травы – спать будешь как малютка, – сообщила мами.

Я кивнула и отошла от них. Тетя Аннабель убаюкивала своего сына, моего племянника, сидя в кресле-качалке. Мои многочисленные кузены носились по дому, толкая всех вокруг и громко смеясь.

– Тише, не видите, что она пытается его усыпить? – шикнула я.

Мама бросила на меня веселый взгляд. Она обняла Аннабель за плечи и заглянула в личико ее сынишки. На ее лице было столько любви.

– Какой крохотный… я помню, как убаюкивала Нису, сидя в этом кресле. От нее пахло молоком, и я никак не могла надышаться этим запахом.

Она вновь бросила на меня взгляд, и вся ее материнская необъятная любовь окутала меня даже сквозь расстояние между нами. Одного взгляда хватило, чтобы я почувствовала всю ее нежность и заботу. Снег за окном падал хлопьями, красивая елка в углу была высокой и пышной и так невероятно пахла. Ее кончик упирался прямо в потолок, а шары переливались в свете камина. Я молча рассматривала эти блики, разрешая праздничной атмосфере проникнуть в сердце. Под елкой уже были сложены горы подарков. Я была самой младшей, не считая новорожденного сына Аннабель, и уж точно знала, кто приносит в этот праздник подарки. Поэтому традиция открывать их вечером и показывать друг другу, громко смеясь, была моей самой любимой.

Семья. Дом. Уют. Я так любила чувствовать это. У всех на лицах сверкали улыбки. Все громко смеялись, обнимались, шутили и выпивали. Радость и счастье – вот что такое Рождество. А затем мой взгляд упал на Клэр. Она очень похудела, осунулась. Некогда светлые волосы превратились в угольно-черные и были небрежно собраны в пучок. На ней единственной не было рождественского свитера. Моя сестра нервно грызла ноготь большого пальца, глядя в окно, но мне казалось, она смотрит куда-то вдаль. Я подошла к ней, желая обнять и сказать, что я скучаю. Но, увидев меня, она нахмурилась, так что я остановилась в двух шагах от нее и неловко улыбнулась.

– С наступающим, – пробормотала я, и она кивнула.

Минуту я молчала, не зная, что сказать.

– Ты не надела бабушкин свитер?

– Пусть сама носит свои идиотские свитера, – пробурчала Клэр и резко вышла из комнаты.

«Вот так поговорили», – пронеслось у меня в голове. Ко мне подошел папа и приобнял за плечи.

– У нее сейчас сложный период в жизни, – шепнул он.

Я хотела спросить, что именно случилось, но не считала себя достойной знать. Будучи младшей, ты никогда не влезаешь во взрослые проблемы и разговоры. Напротив, перекладываешь на плечи старших еще и свои. Папа словно почувствовал мою неуверенность и ободряюще произнес:

– Не переживай, Тео присмотрит за ней.

Я коротко кивнула. Однажды я подслушала разговор родителей, как раз после знакомства с Тео. Они обсуждали «бедного мальчика» и не могли взять в толк, каким образом убийство всей его семьи до сих пор не раскрыто. Тео очень нравился моим родителям. Еще бы: он спас одну дочь и присматривал за второй. Я оглядела комнату, но его нигде не было. Острое чувство разочарования настигло меня врасплох.

– А где Тео? – тихо спросила я папу.

Неожиданно меня ущипнули со спины за бока, и я завизжала во все горло. Папа громко фыркнул, а позади меня послышался довольный мужской раскатистый смех. Я резко повернулась и встретилась с теми самыми сверкающими голубыми глазами, о которых грезила почти каждую ночь.

– Ну ты и выросла, ребенок! – весело заявил Тео, и я была готова взлететь на десятое небо от счастья и волнения, что заполнили мое сердце.

– Ты тоже подрос, взросляк! – хитро сверкнув глазами, ответила я, и он взлохматил мои волосы.

Я изо всех сил старалась не подать виду, насколько сильно рада его видеть. Щеки запылали, и я смущенно улыбнулась и попыталась скрыть это за волосами.

– Как здесь жарко! – Мой голос натянуто звенел.

– Да, пожалуй, приоткрою окна, – сказал папа и отошел.

– Ну как дела? – спросил Тео. – Ты реально выросла за два года!

– Хорошо ела, – отшутилась я.

У меня был вопрос к нему, и я умирала от страха, пытаясь набраться смелости и задать его.

– У тебя все хорошо? – изучая мое лицо, спросил он, и тогда я, сделав глубокий вдох, выпалила:

– Как три года назад ты открыл башенку, в которой… – я замялась, – в которой я пряталась? Я закрыла ее.

Он бросил на меня веселый взгляд, моя сбивчивая речь отчего-то развеселила его.

– Думаешь, я использовал волшебство? – фыркнув, сказал он.

Я резко покачала головой и, густо покраснев, бросила:

– Магии не существует.

– Ты в этом уверена? – продолжил он издеваться, а я демонстративно закатила глаза.

На самом деле в нем было что-то волшебное, и, если бы вдруг он сказал, что владеет магией, я бы наивно поверила ему.

– Банковской картой, – наконец отозвался он, его глаза весело сверкали, – я поднял защелку карточкой.

– А-а-а-а-а-а, – протянула я. – Ну да…

От дальнейшего позора меня спас возглас.

– Ужин! Все за стол! – звонко прокричал дядя Анри.

– Пошли, сяду вместе с тобой. А то рядом с твоей семьей чувствую себя немного не в своей тарелке, – меняя тему, произнес Тео.

– Да, конечно. – Я так нервничала рядом с ним, у меня вспотели ладони, и я неуклюже обтерла их о джинсы.

– Только позову твою сестру, – тихо бросил он и побежал на второй этаж за Клэр.

До этого момента я никогда не испытывала ревности или чувства зависти. Родители воспитывали меня с заботой и вниманием. У меня всегда было все, что мне нужно, и даже больше. Я никогда не чувствовала нехватку чего-либо. Но в тот момент на меня снизошло: Тео – парень моей сестры Клэр. Сестры, которая меня ненавидела. Сестры, которую я боялась, и иногда задумывалась, люблю ли ее по-настоящему или же это привычка – испытывать связь с кем-то, кто является родным по крови. Я стояла и смотрела на пустую лестницу, по которой минуту назад Тео побежал вслед за Клэр. И не могла понять… почему она, почему он выбрал ее.

– Детка, садись, – позвала меня мами.

Я моргнула несколько раз и на ватных ногах прошла к столу. Горький вкус ревности разлился по всему телу. Но я душила его и не позволяла ему взять верх. Понимала, что это опасная эмоция.

Они спустились через пять минут. Он поддерживал ее и что-то шептал ей на ухо. Я отвернулась. Опустила взгляд на тарелку перед собой и считала количество елочных игрушек, нарисованных на ней. Стул рядом со мной отодвинули, и Тео шепнул мне на ухо:

– Спасибо, что сохранила нам местечки.

– Угу, – промямлила я.

На стол принесли печеную утку в вине с овощами.

– Будешь? – спросил он.

– Да, пожалуйста, – отозвалась я.

Клэр словно воды в рот набрала – не произносила ни слова. Тео молча накладывал ей еду на тарелку. Она даже не благодарила его. Вяло размазывала содержимое тарелки вилкой, упершись взглядом в нее.

– Сок? – учтиво поинтересовался у меня Тео.

Мне стало его жалко. Было видно, что он переживает за Клэр.

– Да, конечно, – кивнув, ответила я.

Он налил мне сок, себе вино.

– Спасибо, Тео, – поблагодарила я.

– Не за что, ребенок. Как, кстати, твоя школа?

– Порой скучно, порой весело… – честно ответила я.

– А друзья появились?

Я замолчала. Друзей практически не было. Кроме Габриэля.

– Есть Габриэль, мы с ним дружим с самого детства. С девочками у меня не получается… – призналась я. – Они слишком сложные.

Тео хмыкнул и отпил вина.

– Да, согласен… вы чертовски сложные.

Я ничего не ответила на это, молча продолжала есть свой ужин. Не хотелось говорить о школе и о моем неумении общаться с ровесницами. Я не была забитой тихоней. Но у меня было мало общего с обычными девочками. В этом и заключалась проблема коммуникации. Я никогда не знала, что делать и как себя вести в их окружении. Легче было слиться со стенами и не привлекать внимания. Но с Тео общение развивалось само собой. Несмотря на всю нервозность, которую испытывала от близости с ним, я чувствовала легкость и спокойствие.


На десерт принесли штоллен и бюш де Ноэль[11]. Тео подал мне большие кусочки и того и другого. Сладости таяли на языке.

– А чем занимаешься помимо школы?

Я бросила взгляд на Клэр. Она напряглась, и, хоть и делала вид, что ничего не слушает, у меня сложилось обратное впечатление. Клэр впитывала каждое мое слово. Она злилась – я видела это по тому, как хмурились ее брови. Мне хотелось рассказать ему, что я рисую. Рисую и день и ночь. В любую свободную минуту. Я хотела сказать, что мои рисунки и есть мои друзья. Они выслушивают меня и поддерживают. Но я не могла раскрыть ему свою тайну, насколько бы сильно ни жаждала показать ему свои наброски и пустить его в свой вымышленный мир. Одного взгляда на мою сестру хватило, чтобы понять: ее ревность слишком сильна. Она никогда не простит мне того, что я посмела взять в руки карандаш. Всю свою жизнь я ощущала исходящее от нее недовольство по отношению к себе. Зависть и ревность. Она хотела, чтобы весь мир крутился только вокруг нее одной, а я портила ей жизнь своим существованием.

– Я люблю смотреть фильмы, сериалы, читать книги, гулять с Габриэлем, – затараторила я.

– Какие фильмы любишь? – тут же спросил он, и Клэр нахмурилась еще сильнее.

Я начала нервничать: непонимание, что именно ее злит, пугало меня. А потом я подняла голову и посмотрела на Тео. Он смотрел на меня теплым взглядом и терпеливо ждал ответа. Он хотел говорить со мной, задавал мне вопросы и интересовался моей жизнью. Осознание этой мелочи взбудоражило меня и подарило крылья. Я улыбнулась ему, так как была не в силах сдержать радость в себе.

– Я сейчас пересматриваю «Сумерки», и, честно скажу, успех этого фильма принадлежит Роберту Паттинсону. Без него ничего бы не было! – с умным видом заявила я, и Тео весело усмехнулся.

– Почему ты так думаешь?

– Он с такой легкостью вписался в роль таинственного, опасного джентльмена, что у всех девочек на планете Земля не осталось никаких шансов, кроме как втюриться в него по самые уши. Причем, заметь, через это проходит каждое новое поколение на протяжении последних 10 лет!

– Значит, девочкам нравятся опасные, таинственные джентльмены? – со смешком поинтересовался он, и я смутилась.

Говорить о «Сумерках» – это одно, говорить о парнях – совсем другое. Я неловко откашлялась и почувствовала, как кожа вновь предательски краснеет.

– «Сумерки» – мировой бестселлер, и, поверь, не потому, что там сногсшибательная история. Хотя и это, конечно… Но, скорее, там есть Эдвард Каллен. И это все решает.

Он начал медленно наклоняться ко мне, близко-близко к самому уху.

– Значит, таинственный, опасный, но обязательно джентльмен, да еще и клыкастый? Вкус у тебя, конечно, странноватый!

Он сделал вид, что сейчас укусит меня в шею, сопровождая это громким звериным рыком.

– Ры-ы-ы-ы-ы-ы!

Я пихнула его в бок и весело расхохоталась. Его глаза задорно засверкали, и звонкий смех разнесся по комнате на пару с моим. Я залюбовалась Тео… и продолжала хохотать над его дурацкой шуткой. Внезапно Клэр вскочила из-за стола. Настолько резко, что стул полетел на пол с оглушительным стуком. Она взбежала вверх по лестнице, даже не извинившись, и Тео сразу же последовал за ней… в ту же самую секунду. Он всегда следовал за ней. А она принимала это как само собой разумеющееся.

В тот вечер я получила подарки, но ни один из них не вызвал у меня искреннюю улыбку. Я избегала Тео, не смотрела в сторону Клэр. Мне не нравилось ощущение ревности. Оно душило меня изнутри. Горечью разливалось по внутренностям.

– Ниса, малышка, дай потрогаю твой лоб, ты не заболела? – волнуясь, прошептала мама и погладила меня по голове.

– Я хочу спать, – наврала я.

– Иди, моя хорошая. – Мама поцеловала меня в щеку и отпустила.

Я шла в сторону лестницы, как вдруг неожиданно путь преградила Клэр.

– Тебе еще не надоело портить родителям настроение своим капризным поведением? – грубо спросила она.

И я впервые в жизни накричала на нее.

– Кто бы говорил!!! – заорала я во все горло и со всей силы пихнула ее в бок.

От неожиданности и силы моего удара она потеряла равновесие и упала. Я не остановилась. Вбежала к себе в комнату под крики всей семьи и, громко хлопнув дверью, закрыла ее на ключ.

– Ниса! – позвала мама и громко постучала.

– Мне надо побыть одной, – со слезами на глазах хрипло ответила я.

– Почему это моя вина? – Крики Клэр сотрясали стены. – С меня достаточно! С долбаным Рождеством, идеальная семейка! Я сваливаю!

– Клэр, стой! – попробовал остановить ее папа.

– Пошел к черту! – заорала она в ответ, и до меня донесся оглушительный хлопок входной двери.

– Прости, мам, – едва произнесла я.

Но сомневаюсь, что она меня услышала. Скорее всего, к тому моменту она уже отошла от моей двери. Этого я никогда не узнаю. Мне было стыдно за то, что я испортила Рождество. Убегая от этих эмоций, я вытащила из-под подушки альбом с карандашами и принялась как заведенная вырисовывать непонятное чудище. Спустя час на меня смотрел монстр с точно такими же глазами, как у моей сестры. Его огромный рот был открыт в реве или крике. Мне казалось, что он говорит мне: «Я тебя ненавижу!» Самое ужасное, что мне хотелось ответить ей тем же. За одну ночь мой страх перед ней умер, желание понравиться и добиться ее расположения рассыпалось прахом. Я ненавидела ее за все гадости, грубости, шлепки и за все мои ночные кошмары. И самое главное, я ненавидела Клэр за то, что Тео выбрал ее. Я вглядывалась в глаза монстра. Упрямо, сердито, с вызовом. До тех самых пор, пока не увидела в нем себя… Словно ошпаренная, я отскочила от альбома.

В комнате висело маленькое овальное зеркальце. На носочках я подошла к нему и взглянула в свое отражение. Мои карие глаза были точь-в-точь такими же, как у Клэр. Насыщенный янтарный оттенок с золотыми крапинками и загнутые кверху длинные ресницы. У меня были глаза монстра… а в душе клокотала ненависть… дикая, вопиющая. Чудовищная ненависть.

Я была тем самым монстром, которого нарисовала в приступе гнева. Он смотрел на меня из зеркала. Он жил внутри меня.

И я знала только одного человека, который мог бы успокоить меня. Дрожащими руками я потянулась к телефону и набрала номер Габриэля.

– Беренис? – ответил сиплый мальчишеский голос.

– Я могу прийти к себе сейчас? – выпалила я.

– Конечно, – растерянно протянул мой друг. – Мы еще не легли. Пьем горячий шоколад перед камином…

– Я сейчас.

Голос меня не слушался, в глазах стояли детские слезы, в груди поселилось ощущение страха. Впервые я пугала саму себя. Я кое-как надела куртку и сапожки. В доме все закрылись по комнатам – очевидно, чтобы обсудить испорченный праздник и наши с Клэр взаимоотношения. Я бесшумно вылетела за дверь и, скрипя снегом, побежала. Снежинки падали мне на волосы, мороз щипал мокрое от слез лицо. Пар валил изо рта, а холод пронизывал насквозь. Шале, принадлежавшее семье Габриэля, находилось в пятнадцати минутах ходьбы от нашего. Наши родители дружили всю жизнь. Мы часто шутили, что унаследовали нашу дружбу. Я вбежала на крыльцо, и он тут же открыл мне дверь. Словно ждал меня. Зеленоглазый, невысокого роста паренек. Старше меня на три года, но в тот момент мы выглядели ровесниками. Он смешно сутулился и был таким худым, что казался каким-то угловатым. Каштановые волосы торчали в разные стороны, россыпь веснушек не покидала его даже зимой. Он неуверенно перепрыгнул с ноги на ногу.

– Беренис, что случилось?

Я не смогла ответить… обняла его и горько заплакала у него на груди. Отчего-то ласковый тон его голоса не успокоил, а лишь сделал больнее. Мне казалось, я не заслуживаю подобного отношения.

Глава 5

LE PRÉSENT

ТЕО СМОТРИТ НА МЕНЯ как на призрака. А может быть, я и выгляжу как призрак? Тени под глазами, кожа да кости, я не помню, когда ела в последний раз, и такое бывает часто, когда я начинаю работать над картинами. Его рука поднимается в воздух, и он нерешительно отбрасывает прядь моих волос с лица. Я боюсь пошевелиться.

– Ниса…

Два года. Два долгих года никто не называл меня Нисой. Я не могу перестать смотреть на него, кончики пальцев нервно подрагивают. Он все такой же красивый… Правду говорят, что нет никого прекраснее дьявола. Его ладонь опускается мне на лицо. Теплая кожа словно ошпаривает. Я резко подскакиваю. Хватаю сумку и выбегаю из помещения. Тео ловит меня за талию и одним движением притягивает к себе.

– Ниса, – тихо бормочет он, – как… что ты здесь делаешь?

Скрываюсь от тебя… убегаю от себя. Ведь я знаю, насколько мы ужасны. Недолго думая, я наступаю ему на ногу и ударяю затылком ему по лицу. Тупая боль прошивает череп, но я не мешкаю. Он хватается за нос, тем самым выпуская меня из объятий. Этому трюку научил меня Габриэль. Я со всех ног мчусь к выходу.

– Ниса! – доносится до меня, но я уже на улице.

Перебегаю через дорогу и оказываюсь в дверях «Галери Лафайет»[12]. Смешиваюсь с многочисленными туристами и покупателями. Главное – затеряться. Руки трясутся, ноги продолжают нести меня все дальше и дальше. Я поднимаюсь на эскалаторе на самый последний этаж торгового центра и не знаю, что мне делать дальше. Из сумки достаю телефон и непослушными пальцами набираю номер Габриэля. Друг поднимает телефон после второго гудка.

– Беренис?

– Он нашел меня… – хрипло шепчу я в трубку. Голос дрожит.

– Кто нашел тебя? – осторожно спрашивает Габриэль.

Я молчу, не могу заставить себя произнести его имя. На глаза наворачиваются слезы.

– Габриэль… он нашел меня… – судорожно ловя воздух, повторяю я.

Тишина… Слышу его дыхание в трубке.

– Твою мать! Ты где? Он сейчас рядом?!

– Я убежала… сижу в «Галери Лафайет», – запинаюсь, – мне страшно, Габриэль.

– Сиди там, я сейчас заеду за тобой. Беренис, слышишь? Не вздумай выходить без меня на улицу!

– Не бросай трубку, – прошу я. – Только не отключайся.

По телу бегут мурашки от страха.

– Без паники, я сейчас приеду. Я недалеко. Уже выезжаю, слышишь?

– Да…

Я как сумасшедшая сканирую толпу. Вглядываюсь в людские силуэты и лица.

– Как он нашел тебя? – выругавшись, выплевывает Габриэль.

– Он пришел к Огюсту, – тихо отвечаю я.

Люди бросают на меня непонимающие взгляды, встречаясь с моим безумным. Но я не могу перестать выискивать его. Ведь если он здесь… то… Я спотыкаюсь и лечу на пол. Больно ударяюсь коленками о грязный кафель. Телефон отскакивает и летит под одну из вешалок на колесиках.

– Твою мать… – Я спешно ползу к трубке и хватаю ее.

– Беренис! – на том конце кричит Габриэль.

– Я здесь, – громко дыша, говорю я и прячусь за металлической конструкцией. Закрываю себя вещами от посторонних взглядов.

– Не пропадай, слышишь? Я уже было подумал о самом страшном, – в смятении говорит он.

– Я спряталась, Габриэль, – успокаиваю я.

Сердце гулко стучит в груди, пульс отдается в ушах. Место, где он прикоснулся ко мне, горит. Я потираю щеку, стараясь избавиться от наваждения. Ласковое, нежное касание. Он так смотрел!.. Взгляд голубых глаз был столь пристальным и пронизывающим… словно он не забыл меня.

– Что он сказал тебе? – Вопрос Габриэля вырывает меня из водоворота мыслей.

– Ничего. Он лишь назвал меня по имени.

– По имени? И больше ничего?

– Все произошло слишком быстро.

– Он был удивлен при виде тебя?

– Да…

– Хорошо, – успокаивающе отвечает друг. – Это значит, он не искал тебя, а нашел случайно.

Я молчу. Дикая, вопиющая случайность, проносится у меня в голове.

– Я подъехал, Беренис. На каком ты этаже?

Так быстро… стараюсь не думать о том, сколько правил он нарушил, мчась ко мне.

– На последнем, сижу среди детских курток, – шепчу я.

– Сейчас поднимусь. Ничего не бойся, хорошо?

Я молчу… Страх – не единственная эмоция, которую я испытываю в данный момент… Водоворот чувств накрывает меня, и я просто не знаю, как справиться с таким потоком воспоминаний и ощущений.

– Он вообще ничего не сказал? – вновь спрашивает Габриэль.

– Нет, он был слишком шокирован, – тихо отвечаю я.

– Интересно, что он там вообще делал… – словно думая вслух, бормочет мой друг.

– У него были дела с Огюстом, какие именно, я не знаю.

– Да и плевать, – грубо бросает Габриэль. – Я на шестом этаже, где ты?

– Стой у эскалатора, сейчас подойду.

Я выбираюсь из-под курток, меня замечает маленький мальчик в коляске и улыбается своей беззубой улыбкой. Очевидно, тетя, спрятавшаяся в куртках, – зрелище смешное. Не могу заставить себя улыбнуться ему в ответ. Все тело бьет нервная дрожь. Главное – исчезнуть отсюда…

– Я вижу тебя, – шепчу я в трубку.

Габриэль стоит ко мне спиной. В белой свободной майке и голубых джинсах. С губ срывается вздох облегчения. Я не одна. Габриэль поможет мне. Быстрыми шагами направляюсь в сторону друга. Обернувшись, неожиданно натыкаюсь взглядом на мужчину. Он один и не делает покупок. Мужчина сканирует толпу, в ухе у него наушник. Он вглядывается в мое лицо, его глаза сужаются. Я резко опускаю голову и ускоряю шаг. Мужчина идет вслед за мной. Затылок покалывает от его пристального взгляда. Я беру Габриэля за руку.

– Вот ты где, – успокоившись, говорит он. – Все хорошо, Беренис. Ты аж вся побледнела… Иди ко мне.

– Бежим, за нами следят, – выпаливаю я.

Друг тормозит и смотрит на меня так, словно не расслышал.

– Я сказала, пошли…

Мужчина с наушником приближается быстрым шагом. Сердце замирает в груди. Я бросаю умоляющий взгляд на друга.

– Нам надо уходить, – нервно сглотнув, сиплю я.

Габриэль наконец оживает, поворачивает голову. Увидев мужчину, он хватает меня за руку, и мы несемся вниз. Расталкиваем многочисленную толпу и перепрыгиваем через ступеньки. Нам вслед летят удивленные возгласы и ругательства.

– Быстрее, Беренис. Быстрее! – подгоняет меня друг: он шустрее и продолжает больно тащить меня за руку.

В горле стоит вкус крови, а в легких не хватает воздуха. Но я не останавливаюсь, не перевожу дыхание, позволяю Габриэлю тянуть меня. Мужчина следует за нами по пятам.

– Он здесь не один! – выплевывает Габриэль и резко заворачивает за стенд с косметикой.

Я оглядываюсь и вижу четверых мужчин: кто-то спускается с других этажей, кто-то ждет нас в самом низу. Все движутся к нам.

– Они нас поймают, – испуганно шепчу я.

– Не сегодня. – Габриэль тянет меня к выходу, а я, недолго думая, опрокидываю стойку с сумками.

Деревянная конструкция с грохотом валится вниз. Люди еле успевают отскочить. Слышны многочисленные крики толпы. Начинается столпотворение, народ пытается разглядеть, что случилось. Персонал магазина спешит устранить беспорядок и всех успокоить. Мужчинам, которые гонятся за нами, сложно пробиться сквозь огромное количество людей.

– Круто! Круто! – кричит Габриэль, имея в виду мой маленький трюк.

Мы выбегаем из торгового центра и мчимся к его машине. Маленький «смарт» припаркован на углу, в неположенном месте.

– Быстрее, Беренис! Быстрее! – кричит Габриэль.

Я бросаю взгляд за спину и вижу одного мужчину в дверях галереи. Завидев нас, он начинает бежать. Он такой быстрый – ощущение, что настигнет нас за считаные секунды. Я спотыкаюсь, но Габриэль удерживает меня на ногах.

– Садись! – командует он, буквально забрасывает меня в машину и, быстро обогнув ее, запрыгивает на водительское сиденье.

Включает зажигание и резко выруливает под громкие гудки и недовольство других водителей. Не обращая ни на кого внимания, давит на газ с такой силой, что шины автомобиля визжат, а меня вдавливает в сиденье.

Руки Габриэля дрожат.

– Мы смылись.

– Он будет искать меня… – Мне тяжело дышать.

Я опускаю голову на колени и делаю глубокие вздохи. Пытаюсь нормализовать дыхание. Легкие горят, горло саднит.

– Вот, выпей. – Габриэль протягивает мне бутылочку «Эвиан».

Я делаю несколько жадных глотков. Захлебываюсь водой и выплевываю ее на приборную панель. Громко закашливаюсь. Габриэль тихонечко стучит меня по спине.

– Дыши, просто дыши.

– Он будет искать меня… – в панике повторяю я.

– Скорее всего, он искал тебя все это время, Беренис. Вряд ли он так легко поверил в твою смерть. С его-то биографией…

– Но теперь он знает про Огюста! – хриплю я.

– Огюст скорее пристрелит его, чем отдаст ему тебя. Мы оба об этом знаем. Поэтому, будь уверена, он ничего не расскажет ему. – Габриэль успокаивающе гладит меня по спине.

Я знаю, что Габриэль прав. Но паника нарастает. А что, если он найдет меня? Что я скажу ему? Что именно ему нужно от меня? Правда?

– Беренис, все хорошо. Я спрячу тебя, слышишь? Он не найдет тебя.

Я судорожно киваю, стараясь изо всех сил успокоиться.

– Он не найдет тебя, – уверенно повторяет Габриэль.

А что, если я хочу, чтобы он это сделал? Насколько я сумасшедшая? Насколько я больна? Закрываю глаза и вижу его лицо. Изумление, с которым он смотрел на меня, было настоящим. Он был действительно удивлен. Теплый взгляд голубых глаз, нежное касание и «Ниса», сказанное с придыханием и волнением.

– Беренис, ничего не бойся, – твердо произносит Габриэль.

Я чувствую его изучающий взгляд на себе.

Интересно, знает ли он, как пусто звучат его слова? Я боюсь Теодора де Лагаса. Но еще больше я боюсь себя и своих чувств к той тьме, что всегда его окружала.

Глава 6

LE PASSÉ

ТАЛАНТ УНИЧТОЖАЛ КЛЭР изнутри, и она никак не могла справиться с этим. Она всегда ходила по краю пропасти. В шаге от смерти. Не знаю, замечали ли мои родители или же делали вид, что ничего не происходит. Так ведь часто бывает в благополучных семьях. Взрослые списывают признаки депрессии у ребенка на капризы, апатию на лень, нежелание жить – на очередную детскую глупость, не принимая всерьез детские эмоции и порывы. Впервые я заподозрила, что с моей сестрой что-то не так, когда мне было 10 лет. До этого я была слишком юна, чтобы заметить отклонения в ее поведении. Что могла я, со своей детской наивностью, знать о психологических травмах?

Были летние каникулы, мы с Габриэлем бегали по двору бабушкиного шато. Мы живо что-то обсуждали и подбежали к заброшенному гостевому дому. Он выглядел как старый сарай. Я редко заглядывала внутрь – это заброшенное место принадлежало Клэр. Она уходила сюда писать картины, прячась от семьи и нашего назойливого общества. В тот день обшарпанная деревянная дверь была слегка приоткрыта.

– Зайдем? – с любопытством спросил Габриэль.

– Не уверена, что нам туда можно.

– Да что может случиться? – легкомысленно бросил он. – Давай, никто и не узнает.

– Вдруг там кто-то есть? Там может быть Клэр, и, скорее всего, она рисует.

Сказать это было моей стратегической ошибкой. Габриэль обожал смотреть, как моя сестра пишет картины. Уже тогда он любил живопись и изучал историю искусства по детским энциклопедиям. Клэр была для него звездой с неба. Художницей, создающей нечто невообразимое.

– Мы будем тише воды ниже травы, – понизив голос, сказал он и бочком пролез в узкий проем, не касаясь двери.

Я последовала за ним. Его спина закрывала мне весь обзор. Да и смотрела я под ноги, стараясь не наступить на дыры в паркете. Вокруг все было в грязи, паутине и пыли. Внезапно Габриэль застыл на месте. От неожиданности я вписалась носом в его лопатку.

– Что случилось? – прошептала я, чувствуя исходящее от моего друга напряжение. – Там труп крысы, да?

Единственное, что я действительно боялась увидеть среди грязи и поломанного пола, были крысы. Всю жизнь боюсь этих тварей.

Габриэль медленно качнул головой и нервно сглотнул. Его взгляд был направлен в угол комнаты, я проследила за ним и поняла, что так сильно шокировало моего друга. Клэр сидела полностью голая перед мольбертом и трогала себя. С ее губ срывались возбужденные вздохи, тело выгибалось. Габриэлю было почти тринадцать лет… Сейчас я осознаю, как, должно быть, увиденное шокировало его. Он словно врос в землю. Его глаза бегали по ее телу. Но меня напугала не ее нагота и то, что она делала. Меня до глубины души испугал ее рисунок. Это было нечто абстрактное. Кости, выдранные органы, тело девушки и нависшее над ней чудовище. Он то ли насиловал ее, то ли целовал. Моей детской фантазии было недостаточно, чтобы расшифровать посыл. Картина была написана ярко-красными грубыми мазками и выглядела омерзительно.

– Пошли отсюда, – потянув застывшего друга за руку, сказала я. – Говорила же, что это ее место.

У Габриэля раскраснелись уши и щеки. Он коротко кивнул и последовал за мной. Я ощущала, что ему ужасно стыдно. Мне самой было неловко смотреть ему в глаза.

– Мы никому не расскажем, что именно увидели здесь, – предостерегла я, как только мы вышли за дверь, и он вновь кивнул.

– Конечно, – прохрипел Габриэль. Он выглядел сбитым с толку. – Почему там? – как-то отстраненно спросил он.

– С тех пор как она пошла в школу искусств, она часто это делает, и в разных местах, – призналась я, так как, в отличие от моего друга, не впервые была свидетелем подобного.

– Она красивая, – вырвалось у него.

Габриэль, поняв, что только что произнес, покрылся багровыми пятнами.

– Давай просто забудем об этом, – прошептала я, и Габриэль, словно китайская игрушка на пружинке, закивал головой.

Сомневаюсь, что кто-то из нас был способен позабыть подобное. Однако больше мы никогда не возвращались к этому эпизоду. Возможно, я должна была рассказать обо всем родителям. Но мне не хватило духу. Да и как рассказать о подобном? Каждый раз, когда мы приезжали с ними в Нормандию, это воспоминание томилось на задворках моего сознания. Но я отчаянно боролась с ним и прятала как можно глубже, запирая на миллион выдуманных дверей.

С тех пор прошло семь лет, и я вновь гостила у бабушки. Весной в саду перед домом цвела магнолия. Белые огромные бутоны с розовыми сердцевинами распускались и радовали взор. Я сидела у себя в комнате и перерисовывала их. Окна были нараспашку открыты. Свежий воздух и пение птиц составляли мне компанию. В руках был грифель, который когда-то забыл в этом шато Тео. Единственная вещь, оставшаяся у меня и напоминающая о нем. Я рисовала значительно лучше. Цветы получались идеальными, словно сделанными под копирку. Тени добавляли им жизни и делали их более выпуклыми. Было ощущение, что я могу протянуть руку и дотронуться до бутона. Мне было семнадцать лет. Я состригла ужасную челку, отпустила длинные, густые каштановые волосы, покрывающие всю спину. Походы к косметологу дали свои плоды: акне исчезло, моя кожа была чистой, сверкала молодостью и румянцем. Брекеты сняли, я теперь не стеснялась улыбаться и делала это при любой возможности. Широкие брови я слегка выщипала, придав им аккуратную форму. Они больше не портили меня, скорее делали акцент на глазах, подчеркивали их миндалевидную форму и насыщенный янтарный оттенок.

– Беренис, пошли уже, твой папа начал вести со мной слишком серьезные разговоры, – недовольно бурча, сказал Габриэль.

Он ввалился в мою комнату без стука и сразу же упал на кровать, сминая шелковое нежно-голубое покрывало.

– Можно потише? Ты мешаешь, – не скрывая раздражения в голосе, сказала я.

– Сколько можно рисовать?! – воскликнул он.

– Тсс, – шикнула я.

В моей семье был лишь один художник – Клэр. А о моем секрете до сих пор не знала ни одна живая душа, кроме Габриэля. Ему стукнуло двадцать. За последние четыре года он хорошенько вытянулся и набрал массу. Мальчишеская несуразная угловатость пропала. Он занялся греблей, отчего плечи стали шире и спина накачанной. Но зеленые глаза все так же были наивны и по-детски глупы. Габриэль взъерошил свои светло-коричневые волосы.

– Я думал, Клэр сегодня приедет, по крайней мере, так сказала твоя мама.

– Моя мама надеется, что Клэр приедет, но ты же знаешь, что никто никогда ни в чем не уверен, когда дело касается моей старшей сестры.

– В последний раз вы виделись на Рождество, ведь так? А это было давненько…

– До Рождества мы не виделись год, Габриэль. У Клэр нет понятия «Я давно не видела свою семью!». Она ужасная эгоистка.

Он нахмурился.

– Не будь такой категоричной, Беренис. Она все-таки твоя сестра, и мне кажется, что у нее сложный период в жизни.

Я не выдержала и закатила глаза.

– У нее всегда сложный период в жизни, ясно? И все вокруг должны ходить на цыпочках и разговаривать с ней шепотом. Потому что у нее плохой период! Как же ее жалко!

– Вот поэтому между вами ужасные отношения. Ты не пытаешься ее понять!

– Ее понять невозможно! – Я повысила голос, и Габриэль удивленно приподнял брови.

– Вот это да… Ты что, правда, ее так сильно ненавидишь? – Он вглядывался мне в глаза в поисках ответа.

Я отвернулась – отвечать не хотелось. Не Габриэль был свидетелем маминых слез… Каждый вечер мама молилась о Клэр, держа в руках крестик, оставшийся ей от моей прабабушки-итальянки. Отец пытался унять ее беспокойство, но он точно так же изводил себя. Она молилась, он тихо напивался. А я была свидетелем их слабости… Клэр могла лишь одним звонком успокоить родителей. Один-единственный звонок, и все… Но ей нравилось им мстить. Надолго пропадать, возвращаться с иссиня-черными синяками под глазами и худой до такой степени, что при виде нее мама запиралась в ванной, включала воду, чтобы подавить звук своих воплей, которые все равно были слышны сквозь мощный шум струи. А сестра с видом победителя упивалась их реакцией. Словно специально демонстрировала свое состояние… Клэр была разрушительной. Она рушила свою жизнь и нашу семью. И наслаждалась самоуничтожением. А я потом пыталась собрать родителей по осколкам. По кусочкам. Но я не могла полностью излечить их внутреннюю боль. Они любили Клэр, и их разбитые сердца склеить было под силу лишь ей. Но Клэр даже не пыталась этого сделать.

– За что ты так ненавидишь ее, Беренис?

Голос Габриэля был пропитан нескрываемым любопытством, словно ему действительно важно меня понять. Однако я была не в настроении вести подобные диалоги.

– Будь добр, выйди из моей комнаты со своими глупыми вопросами! – грубо потребовала я.

Габриэль недовольно поджал губы, но направился к двери. На пороге он обернулся.

– Она не так плоха, как ты хочешь о ней думать, Беренис.

С этими словами он закрыл за собой дверь до того, как я успела спросить, с каких пор он так хорошо ее знает.

Нет, я не ненавидела свою сестру. Я ее просто не любила. Меня бесило, что все пытаются быть с ней милыми, а она при этом плюет на людей и не замечает ничего хорошего. Бесило, что мне надо скрывать свои рисунки, так как я знала, что Клэр просто-напросто уничтожит меня, если увидит их… А также я понимала, какую волну страха вызовет мое увлечение у родителей. Я всегда должна была взвешивать собственные поступки. Жить с оглядкой на нее, словно передвигаться по минному полю. Никогда не знаешь, где взорвется и почему. Ее присутствие чувствовалось постоянно. Даже когда она месяцами не приходила в родительский дом. Мама и папа бесконечно говорили о ней, а я не могла перестать думать о ней. Каким-то образом она присутствовала всегда и везде в моей жизни. Невидимый призрак. На меня давило это присутствие. Давили разговоры о ней и все переживания, которые испытывали родители. Я не могла поделиться с ними своими проблемами, ведь кто-то должен был облегчить им жизнь. Этим кем-то была я. Идеальная Беренис без права на ошибку.

Но было кое-что еще… Меня до ужаса злило, что я не видела Тео 4 года. Все мои вопросы о нем Клэр игнорировала. Я знаю, она специально не звала его с собой. Клэр ненавидела делиться. Ей пришлось разделить со мной родителей, уже за одно это она ненавидела меня. А Тео… Он был добр ко мне, и она это знала. Но эгоизм моей сестры был слишком велик, чтобы она позволила нашей с ним дружбе продлиться.

Я тем временем продолжала рисовать его. Находила про него статьи в интернете. Фотографии, сделанные папарацци. Французская пресса обожала его. Вокруг де Лагаса ходило столько слухов… Ему приписывали романы с самыми красивыми женщинами. Клубы стали его визитной карточкой. После окончания школы искусств он занялся со своим дядей бизнесом. Я никогда не была в его клубах. Но их называли самыми стильными местами в городе. Его произведения висели на стенах. Многие обсуждали мрачную тематику картин. Искусствоведы бегали за ним, но он никогда никому не продавал свои работы. Отказывался от выставок и всего остального.

В одном из интервью директор Национального центра искусства и культуры Жоржа Помпиду высказался о том, что Теодор де Лагас – один из самых талантливых художников за последние сто лет. Директор призывал его посвятить свою жизнь творчеству и не распылять талант, ведь любой дар несет в себе и проклятье, если им не воспользоваться. Но Тео оставался верен себе. Его картины украшали его клубы – и ничего больше. Я любила листать фотографии его работ. Моей любимой была «Аморе». На ней были изображены руки, на которых, словно в колыбели, лежало мертвое тело девушки. Труп разлагался, кожа было темно-зеленого, болотного оттенка. Но из девушки росли цветы. Они покрывали все ее тело. Бутоны поднимались из зловонных ран на коже, браслетами окутывали запястья, талию и шею. Она была красивой… Мертвое, тихое, спокойное лицо и огненно-рыжие волосы на фоне мрачных, темных оттенков горели на полотне.

Картина цепляла, вызывала эмоции, доводила до мурашек. В одной статье писали, что эксцентричный китайский миллиардер предложил за нее свыше 100 миллионов евро. Но Тео отклонил и это предложение, чем вызвал волну негодования: зачем он их пишет, зачем творит? Этими вопросами задавались многие люди искусства. Я знала зачем. Он творит, чтобы выпустить эмоции, освободиться от того, что скопилось в душе. Я рисовала по той же причине. Не ради славы или признания, а потому что не могла иначе. Эскизы выливались из меня один за другим. И я не могла сказать им «Нет!». Это ощущение было сильнее меня.

– Они приехали! – в очередной раз без стука раскрыв мою дверь, крикнул Габриэль. – Видишь? Они все-таки приехали!

– Они? – Я едва смогла произнести это короткое слово.

– Тео и Клэр! – быстро бросил он и помчался по лестницам. – Давай, спускайся, Беренис!

Я застыла, боясь пошевелиться. Сердце сжалось в груди. Снизу послышались счастливые возгласы бабушки и дедушки. Раскатистый смех отца и ласковые причитания мамы. Я сделала глубокий вдох и потянула за резинку, снимая ее с волос. Коричневые волны покрыли спину и водопадом рассыпались по плечам. Они были густыми, тяжелыми. Придавали мне соблазнительности и делали меня старше.

– Ниса, Ниса! – прокричала мне мама.

Я спустилась вниз по лестнице. Медленно, шаг за шагом, подошла к толпе, собравшейся у нас в прихожей. Помню, как от волнения сбивалось дыхание. Тео стоял ко мне спиной, Клэр, как всегда, бросила на меня недовольный взгляд и, нахмурившись, отвернулась. Она выглядела лучше, свежее с короткой стрижкой и в сером сарафане. Этот цвет подчеркивал ее хрупкость и природную бледность. Но я лишь глянула на нее мельком. Все мое внимание было направлено на Тео.

– Привет! – произнесла я громче, чем мне хотелось, и почувствовала, как кровь прилила к лицу.

– Привет, – начал он оборачиваться, – ребе…

Де Лагас уставился на меня. Споткнулся на собственных словах и громко выдохнул. Я улыбнулась ему и подмигнула.

– Уже не ребенок.

Папа громко фыркнул, мама тихо рассмеялась. Тео наконец взял себя в руки и наигранно воскликнул:

– Чем, черт бы вас побрал, вы ее кормите? Так вымахала за 4 года!

Я ощущала его скованность и неловкость. Он отвел от меня взгляд. Было видно, что он старался не пялиться. Я не знала, куда деть руки. Расправила на платье несуществующие складки и, сделав глубокий вдох, выпрямила спину.

– Это секрет, – с улыбкой ответила я.

– И этот секрет мы тебе не раскроем, – со смешком подхватил дедушка. – И, кстати говоря, о еде! Пойдемте на кухню, я сегодня еще не завтракал, а уже время обеда.

Вся семья последовала за ним. Мама забрасывала Клэр вопросами, та хмуро отвечала короткими предложениями. Папа внимательно ее слушал и что-то вставлял. Габриэль не мог избавиться от моей бабушки, которая начала рассказывать ему истории из своей молодости. А я шла рядом с Тео и чувствовала, как щеки наливаются румянцем под его пристальным взглядом.

– Ты такая красивая, Беренис, – тихо сказал он и, словно пожалев об этом, поджал губы. – Пойду спрошу у твоего папи, вдруг ему с чем-то нужна помощь, – быстро протараторил он, не дав мне возможности ответить на его комплимент.

Он убежал от меня. В прямом смысле этого слова: сорвался с места и удрал к папи, который уже сидел за столом и с довольным видом накладывал себе еду в тарелку. Мне вдруг стало не по себе. Я опустила глаза и погрязла в собственных мыслях и сомнениях. Когда я подняла голову, на меня смотрела Клэр. Ее взгляд был прикован ко мне. И вместо того чтобы стушеваться, я выпрямила спину и подняла подбородок. Она закатила глаза и уставилась на меня как на грязь под ногтями. Наше стандартное приветствие…

– Привет, сестренка. – В ее тоне звучала надменность.

Слово «сестренка» прозвучало как оскорбление. Словно уменьшительно-ласкательным обращением она напоминала мне о том, что я младше, глупее и хуже. Но я не дрогнула – та маленькая девочка, которая боялась ее и нуждалась в одобрении, канула в Лету.

– Привет, – эхом ответила я, не тушуясь и не пряча взгляда.

– Так что там с выставкой? – спросила мами, обращаясь к Клэр.

Я не знала, о чем они говорят. Но тема явно была неприятна моей старшей сестре.

– Они меня не взяли, – грубо бросила она. – Сказали, что я посредственность!

– Это неправда, просто ты им не подходишь, – попыталась успокоить ее мама.

– Нет, правда! Я не вношу ничего нового, я топчусь на месте! – злобно выплюнула Клэр.

– Твои рисунки прекрасны, кто-нибудь их обязательно заметит, Клэр, – внес свою лепту папа.

– Вы не понимаете! – крикнула она. – То, что я делаю, никому не надо! Все это уже видели по миллиону раз. Посмотрите на Тео. – Тот опустил голову и продолжил говорить с дедушкой, сделав вид, что его вовсе здесь нет. – За ним гоняются агенты. Но он…

– Клэр, мы уже это обсуждали, – тихо прервал ее Тео.

Было видно, что он начинает злиться и что тема ему не нравится.

– Ты не понимаешь, насколько тебе везет, Тео! Ты не представляешь, на что люди готовы ради такого внимания и признания! – не реагируя на его реплику, продолжила Клэр.

Он равнодушно пожал плечами.

– Мне это неинтересно.

– Да?! Тогда почему все это так просто идет тебе в руки?! – Она орала на него при всех.

Тео напрягся, свел губы в тонкую линию, но ничего не ответил.

– Дорогая, успокойся. Уверена, и за тобой будут бегать все эти агенты, – ласково пробормотала бабушка.

– И вообще… – неуверенно начал Габриэль. – Ведь бывает, что к художникам признание приходит лишь со временем? Скажем, Ван Гог или Караваджо…

Клэр бросила на него уничтожающий взгляд.

– Я не хочу сдохнуть, чтобы стать знаменитой, ясно?

– Не кипятись, – тихо ответил Габриэль.

Его уши покраснели, и у него был такой вид, словно он хочет провалиться сквозь землю. Мами приобняла внучку за плечи, Клэр стояла столбом и даже не обняла ее в ответ.

– Давайте уже пообедаем, – попытался сменить тему папи: он единственный из всех никогда не успокаивал мою сестру и никак не реагировал на ее вечные истерики, мы были похожи с ним в этом.

– Я не голодна, – отозвалась моя старшая сестра и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты.

Бабушка осталась стоять с широко разведенными руками. У мамы в глазах поблескивали слезы, папа задумчиво хмурился. А я ненавидела Клэр за то, что она заставляет их переживать подобные эмоции.

Я смотрела, как ее силуэт удаляется все дальше и дальше. Со спины она напоминала худого мальчика. Светлые волосы были коротко подстрижены, уверена, она брилась налысо, мы просто этого не застали. Я смотрела на нее с нескрываемой злостью, которая разрывала меня изнутри.

– Садись, Ниса, – позвал меня дедушка. – Ты уж точно проголодалась.

Я не была голодна. Но сказать этого не посмела. Ведь кто-то же должен быть проще, легче и не убивать окружающих своими нескончаемыми капризами. Я заняла место рядом с Тео. Наши плечи соприкоснулись. Я ощущала исходящее от него напряжение.

– Не бери в голову, – прошептала я, имея в виду поведение моей сестры.

Он продолжал молчать. В воздухе витал запах его одеколона. Резкий, как океанский бриз. В голове мелькнула картинка: Тео обнимает меня, и я веду носом вдоль его шеи, вдыхая этот аромат. Я застыла на месте от внезапно настигнувших меня мыслей. Незнакомое волнение будоражило душу. Я чувствовала его пристальный взгляд на себе. Опустила голову, спрятав за волосами лицо, ведь он смотрел на меня. Изучающе. Рассматривая каждую деталь. Мама положила мне кусок мяса, пюре и ложку горошка. Я взяла в руки нож. Тео следил за каждым моим движением. Неожиданно он провел пальцем по внешней стороне моей правой руки. Это было столь внезапно. Меня словно ударило молнией, а по коже побежали мурашки. Я подняла на него глаза, непонимающе вглядываясь в него. Касание было таким нежным… Меня никто никогда так не трогал. Он бросил лукавый взгляд на мою кисть, я проследила за ним и поняла, что забыла помыть руки. На внешней стороне ладони был черный след от грифеля.

– Покажешь потом? – тихо спросил он.

– Это личное, – шепотом призналась я.

Сама мысль о том, чтобы показать ему мои наброски, возбуждала и пугала одновременно. Он продолжил шептать. Его тихий приятный голос завораживал.

– Личное – самое прекрасное, что есть в искусстве.

– Это слишком личное, – прошептала я.

– Нарисовала мальчика, которого любишь? – со смешком поинтересовался он.

– Типа того, – ответила я и пристально посмотрела ему в глаза. – Я нарисовала тебя.

Глава 7

LE PRÉSENT

МЫ ПОДЪЕЗЖАЕМ К ДОМУ ГАБРИЭЛЯ. Он живет на Рю Жерико в 16-м округе. Внизу его дома антикварный магазин. Порой Огюст покупает там старинные картины неизвестных художников. Не потому что он ценитель прекрасного, хотя, конечно, он им является. Старые картины нужны ему исключительно для подрамника и холста. Существует не так много способов получить чистый антикварный холст для создания копии. Для одного из них необходима всего лишь старинная малоизвестная картина. Именно по этой причине Огюст здесь частый клиент. Воздействие высокой температуры на холст может помочь сотворить чудо, точнее, очистить его от краски. Освободить холст для создания шедевра. При этом он сохраняет всю свою ценность и старину. И хотя я не готовлю холсты – мне их приносят готовыми к преображению и обману, – я частенько была свидетелем этого преображения.

Габриэль ловко паркуется и отстегивает ремень безопасности.

– Ну и денек… – говорит он и бросает на меня озабоченный взгляд. – Ты как вообще?

Вместо ответа я решаю поблагодарить его.

– Спасибо, что пришел мне на помощь.

– Не благодари за это, – отрезает он.

Я заглядываю в глаза своего лучшего друга. С возрастом он стал интереснее. В лице читается характер. Твердый подбородок покрыт светло-коричневой щетиной, она слегка поблескивает на фоне загорелой кожи. Взгляд зеленых глаз стал глубже. Он выглядит уставшим, под глазами залегли тени.

– Не смотри так на меня, – неожиданно просит он.

– Как именно я смотрю?

– Так, словно… – Он замолкает.

– Словно?

– Словно это вовсе не ты, – раздраженно выплевывает он.

Габриэль резко выходит из машины и громко хлопает дверью. Я выбираюсь вслед за ним.

– Я не поняла, что ты имел в виду, – говорю я, и он пожимает плечами.

– Неважно. Пошли в дом, поживешь пока у меня.

Я качаю головой:

– Они пробьют номера твоей машины и будут караулить меня около твоего дома.

– Да брось…

– Нет, все так и будет. – Я продолжаю стоять на своем.

– И куда ты пойдешь, Беренис?

Он сердито поджимает губы.

– Найду где спрятаться, – с улыбкой говорю я.

Габриэль не убежден в этом – он смотрит на меня с нескрываемым сомнением.

– Я прячусь последние два года. Уж поверь, я знаю, как это делается.

– Он думал, что ты умерла. Но сейчас он знает, что ты жива и в Париже.

– Ненадолго, – намекаю я, и Габриэль хмурится сильнее.

– Останься со мной. Пойдем в полицию, Беренис! Давай…

Я перебиваю его:

– Какая полиция, Габриэль?! Не ты ли мне рассказывал, как его постоянно отмазывают? Не ты ли мне показывал все эти статьи?

Мой друг нервным движением взъерошивает волосы.

– Я все знаю… но мы должны найти выход!

– И я обязательно его найду, – говорю я, крепко его обнимая, – не переживай.

– Пиши и звони, если что-то понадобится. Любая мелочь!

Я грустно улыбаюсь ему:

– Конечно.

– И береги себя, – требует он.

– Буду.

Он тихонько гладит меня по спине и выпускает из объятий.

– Возьми такси на остановке.

– Хорошо.

Я отхожу от него, перебегаю дорогу. Решаю обернуться на прощание и помахать рукой. Он продолжает смотреть на меня с неким бессилием. Я знаю: он хочет помочь мне. Вот только я угодила в лапы к зверю, с которым Габриэлю никак не справиться. Я быстрыми шагами удаляюсь и, вместо того чтобы сесть в такси, подхожу к станции метро «Мишель-Анж – Отей». Здесь людно, заполненные террасы кафе, на углу стоит цветочный магазин, прямо передо мной «Монопри»[13]. Перед магазином зеленая лавка «Пресса», на всех первых полосах – Тео и его клуб. «Дьяволисты купаются в грехопадении?!» – попадается мне на глаза. Очередная статья об изнасиловании в его клубе. И очередная исчезнувшая жертва. Но полиция уверенно заявляет, что все это выдумки прессы. Люди читают, строят теории, но мало кто верит и действительно боится. Ведь как можно скрыть подобное в наше время? С нашими законами? Большинство считает, что это невозможно.

Все эти статьи лишь бесплатная реклама. В его клубах не протолкнуться, ведь на фотографиях так и мелькают шикарные интерьеры, а в текстах описывается нечто настолько невероятное, что абсолютно точно не захочешь пропустить вечеринку. Тео де Лагас притягивает всех своими секретами и темной, таинственной атмосферой. Его имя стало брендом. Красивый, молодой, талантливый и абсолютно безбашенный. Перед его клубом очереди из девочек в коротких юбках – они мечтают о встрече с ним. Он и правда порой наносит неожиданные визиты, чем будоражит толпу. Его фотографии на обложках – гарант того, что тираж уйдет. Я вглядываюсь в снимки, сделанные папарацци. Журнал сегодняшний, значит, они свежие. Тео пожимает руку какому-то мужчине. Статья гласит, что планируется открытие клубов в Лос-Анджелесе. Вот так: от изнасилований до открытия клубов… Мой взгляд падает на запястье Тео. Не может быть! Я хватаю в руки журнал и пытаюсь разглядеть неважного качества снимок. У него на запястье черная фенечка, которую сплела я… а на ее внутренней стороне написано «Ниса». Почему он носит ее? Зачем?

– Мадемуазель, журнал стоит 3,5 евро, – подает голос продавец и бросает на меня брезгливый взгляд. Мои вещи покрыты краской – я не успела переодеться после студии. – Либо покупайте, либо положите на место, – раздраженно бросает он.

Все еще ошеломленная, я кладу журнал на место. Мне точно надо переодеться. С этими мыслями я захожу в «Монопри». На первом этаже отдел с вещами. Хватаю новую футболку ярко-малинового цвета, темно-синие джинсы и черный пиджак.

– Не хотите подобрать аксессуар? – спрашивает консультант. – У нас есть платки.

Он показывает мне синий с малиновыми горошинками. Я хочу сказать, что это будет перебор синего и малинового, но молчу. В конце концов, у каждого свой вкус… или его отсутствие.

– Нет, спасибо. Но я бы хотела оплатить вещи и переодеться в примерочной, скажите, это возможно? У меня очень важная встреча.

– Конечно. Я вас провожу.

Никогда бы не подумала, что в «Монопри» такие внимательные консультанты. Он идет манерной походкой к кассе, и я следую за ним. Мне везет: в это время здесь нет очереди, и меня быстро обслуживают.

– Вам бы пошло то платье на витрине, – говорит парень.

Я бросаю взгляд на витрину, но вместо платья на улице вижу тех самых мужчин, которые преследовали меня в Галери. Я роняю покупки. Консультант смотрит на меня, затем переводит взгляд на витрину.

– Что-то не так? – аккуратно спрашивает он.

– Мне срочно надо переодеться… Скажите, здесь есть второй выход? – взволнованно спрашиваю я.

Мужчины изучают толпу на автобусной остановке, а также салоны такси.

– Здесь только один выход, – словно извиняясь, говорит парень. Затем, проследив за моим взглядом, удивленно приподнимает брови. – Это тебя ищут? – тихо спрашивает он.

Я не отвечаю.

– Где здесь примерочная?

– Там, пошли быстрее. – Он поднимает пакет с моими покупками и тихонько тянет за руку в сторону примерочной. – Вот, переодевайся.

Я прячусь за шторами. Руки трясутся, и пальцы не слушаются, но я снимаю свою перепачканную краской одежду и сую ее в пакет. В новой я выгляжу гораздо приличнее.

– Я заказал тебе «убер», он уже ждет у служебного выхода, – тихо шепчет парень. – Довезет тебя до башни Монпарнас, хорошо?

Я выхожу из кабинки и смотрю на парня. На вид ему лет 19. На ногтях облупленный черный лак, на глазах подводка. Тянусь в сумку за деньгами и вытаскиваю 500 евро. Купюры меньше у меня нет.

– Вот, возьми. – Я протягиваю ему деньги, но он поднимает на меня удивленные глаза и делает шаг назад.

– Нет, оставь себе. Тебе они точно нужнее. – Он взъерошивает темные волосы. – Пошли, доведу до выхода. Надеюсь, мы не попадемся на глаза менеджеру.

Мне хочется сказать ему, что у меня в сумке 80 тысяч евро наличкой – 160 купюр по 500 евро, аккуратно сложенные в конверте, пачка весом не больше 150 граммов. Я всегда ношу все свои деньги с собой. У меня нет уверенности в том, что не придется бежать в любую секунду своей жизни. Сегодняшний день тому подтверждение.

В прошлом месяце был аукцион, на котором представили внезапно найденный эскиз Эдуарда Мане. Такая была пиар-кампания… Эскиз хранился у старого аристократического рода более 150 лет. Прапрадед семейства дружил со знаменитым художником. И вот сейчас внуки решили продать его. На эскизе была изображена голая женщина. Времена меняются, нравы и воспитание тоже. Но голое тело всегда будет продаваться за баснословные деньги, потому что вызывает восторг у обоих полов. Эскиз купил шейх в Лувр Абу-Даби за 650 тысяч евро. Я сидела рядом с Огюстом в последнем ряду и не могла унять нервную дрожь. Все так восторгались этой работой, и никто из них не знал, что автор данного эскиза сидит вместе с ними в одном зале.

– Торопись, – тихо шепчет мне парень.

Он проводит меня в служебное помещение. Я опускаю голову и стараюсь ни на кого не смотреть, чтобы не привлекать внимания. Тихо переставляю ноги по потрепанному светлому кафелю.

– Нам сюда, – бормочет он и открывает маленькую пластиковую дверь. – Белый «рено».

– Спасибо, – благодарю я. В руках все еще купюра. Мне неловко, и хочется как-то его отблагодарить. – Может, возьмешь?

Он вновь качает головой.

– На твоем месте я бы поспешил.

– Спасибо… – повторяю я.

– Удачи тебе, – бросает он напоследок.

Я запрыгиваю в машину и здороваюсь с водителем.

– Куда именно вам надо на Монпарнасе?

– Можете высадить меня у любого кинотеатра?

– Конечно.

Водитель заводит машину и аккуратно трогается с места. Я неловко машу своему юному спасителю. Он делает то же самое, а затем исчезает за дверью. Я даже не спросила, как его зовут. А надо было. Жаль, что он останется для меня безымянным человеком.

«Убер» отъезжает от магазина, и я провожаю взглядом людей, которые бегают в поисках меня. Никогда бы не подумала, что они так быстро вычислят Габриэля. Я отсаживаюсь от окна, чтобы никто ненароком меня не увидел.

Мой телефон начинает звонить. Незнакомый номер высвечивается на экране. Этот мой номер знают только три человека: Огюст, Джош и Габриэль, который купил мне телефон и оформил сим-карту на свое имя. Я отвечаю на звонок и подношу трубку к уху. Молчу – жду, когда человек на том конце что-то скажет.

– Я знаю, что это ты, Ниса. – Тихий, глубокий голос вызывает мурашки по телу. – Остановись, не убегай, давай поговорим.

Я качаю головой. Знаю, он не видит меня. Но слова застревают где-то в горле. Воздуха начинает не хватать. Я открываю окно, и ветер бьет в лицо, делаю несколько судорожных громких вздохов. Отключаюсь и выкидываю телефон в окно. Слышу, как он ударяется об асфальт и разбивается.

Никаких встреч, Тео…

Глава 8

LE PASSÉ

ЭТО С ЛУЧИЛОСЬ СПУСТЯ семь месяцев после моего признания, на которое он не ответил. Я сидела с мамой на диване, перечитывала «Гарри Поттера», листала любимые моменты из «Ордена Феникса» и вспоминала свое детство. Впервые все книги прочитала мне мама. Она с такой любовью погружала меня в этот волшебный, магический мир, что у меня не осталось никаких шансов. Я полюбила мальчика, который выжил. Мальчика, дарующего надежду на то, что зло никогда не победит. В дверь постучали. Стук был такой неуверенный, едва слышный, что мы с мамой переглянулись.

– Кто-то стучит? – спросила она.

Стук послышался вновь. Два коротких удара о деревянную дверь.

– Пойду посмотрю. – Я поднялась с дивана, отложив раскрытую книгу на журнальный столик.

Стук из тихого и неуверенного в одно мгновение превратился в яростный удар кулаком. От неожиданности я подскочила на месте.

– Может, это Клэр? – дрожащим голосом спросила мама.

Моя сестра не звонила, не писала последние семь месяцев. Студия, которую снимали ей родители, пустовала. Моя мать по привычке каждую неделю обзванивала больницы и полицейских, но никакой информацией они не обладали. Тео сказал ей, что Клэр в порядке и иногда выходит на связь. Именно поэтому ее не объявляли в розыск. Она исчезла, но только для нас.

За те полгода мама постарела и осунулась. Стоило мне выйти из дому, она начинала звонить и спрашивать, где я. А ходила я только в школу…

Мой выпускной класс начался со звонков посередине урока. Мама не могла контролировать свое беспокойство и тревогу. А я не знала, как ей помочь… Поэтому отпрашивалась, выходила из класса и отвечала на ее звонки.

После школы мчалась домой и вот так сидела с ней на диване дни напролет. Отец пропадал на работе. Он справлялся со стрессом иначе. Быть рядом – единственное, что я могла сделать, чтобы поддержать маму.

Стук не прекращался, по двери яростно барабанили. Но я не могла сдвинуться с места. Все тело оцепенело.

– Откройте! – орала моя сестра.

Но… я так сильно не хотела открывать эту дверь. Мне так сильно хотелось, чтобы она ушла. Ушла навсегда.

Мама оказалась быстрее и расторопнее. Она открыла дверь одним рывком и сразу же повисла на шее у блудной дочери. То, с какой силой она обнимала ее, разбивало мне сердце.

– Ты пришла… – Она по-матерински погладила по лицу свое дитя, тихий всхлип сорвался с ее губ.

Клэр нахмурилась.

– Только не устраивай драму на пустом месте, – недовольно пробормотала она, сделав шаг назад.

В тот момент я подумала, что лучше бы она умерла. Раз и навсегда. Просто-напросто исчезла из нашей жизни. «Лучше бы ее вовсе не было», – кричала я про себя, борясь с собственными эмоциями, чтобы не произнести этого вслух. Толком не понимая, чего именно желаю. Бойтесь своих желаний… Сейчас я осознаю весь горький и пугающий смысл этой фразы. Тогда же юношеский максимализм, жажда справедливости и праведная злость вперемешку с исступленным гневом смотрели на сестру и мечтали уничтожить ее одним взглядом. Стереть ее с лица земли за все слезы моей мамы, за все вечера, которые я проводила в доме, за все бессонные ночи и спрятанные под кроватью рисунки. За всю ту боль, что она причиняла нам. Клэр же на меня даже не посмотрела, словно я пустое место и меня вовсе не существует. Мама неловко выпустила ее из объятий и отошла от нее, открывая моему взору то, на что стала похожа моя сестра. Она выглядела совсем мальчишкой в черном худи оверсайз и прямых широких джинсах. Волосы были сбриты под ноль. Макушка поблескивала под лампочкой в коридоре. Под карими глазами залегли глубокие круги и морщины, щеки запали. Ей было 26 лет, но выглядела она значительно старше.

– Ты совсем исхудала, – тихо прошептала мама.

Было видно, что она изо всех сил борется со слезами, которые душили ее и рвались наружу.

– Не начинай, – буркнула Клэр. – Мне надо в туалет.

Она мельком взглянула на меня и, потупив глаза, пошла вниз по коридору в уборную. Мама подошла ко мне. Дрожащей рукой схватила мою кисть.

– Она пришла, Ниса… она пришла.

Мне хотелось сказать: «Ты же знаешь, что это ненадолго», однако я не смогла, глядя в ее заплаканные глаза, произнести вслух эти слова.

– Хоть бы она осталась… – будто прочитав мои мысли, сказала мама, и в ее голосе было столько надежды. Мое сердце защемило от жалости.

– Надо позвонить папе, может, он уговорит ее пойти к врачу, – продолжила она озвучивать мысли вслух.

Они пытались заманить Клэр к психотерапевту последние два года. В прошлый раз во время разговора она запустила стаканом в стенку и, хлопнув дверью, исчезла на семь месяцев.

– Давай пока не говорить ей об этом. Пусть успокоится и… почувствует себя… – я запнулась и тихо добавила: – …дома.

Мама крепче стиснула мою руку.

– Ты права. Ты абсолютно права. Давай накроем на стол, она, скорее всего, очень голодная. – Мама потянула меня на кухню и суетливо начала доставать продукты из холодильника. – Думаешь, она захочет курицу? Или лучше запечь рыбу? У нас еще есть сте…

Договорить она не успела. Из ванной комнаты послышались нечеловеческие вопли и звук битого стекла. В этот раз оцепенела мама, а я со всех ног помчалась в ванную. Дверь была заперта. Крики становились громче. Звук битого стекла не прекращался. Страх заполнил мое сердце. Сама не своя, я помчалась к отцовским инструментам и вытащила отвертку. У меня тряслись руки, лоб покрылся испариной. Очередной громкий вопль сотряс воздух, и я со всех ног побежала к ванной. «А что, если она пытается себя убить?» – пронеслось у меня в голове, и эта мысль затормозила меня. «Должна ли я позволить ей это сделать?» – спросил меня внутренний голос. Лишь на секунду я замешкалась. К горлу подступила тошнота, а зрение затуманилось. Все слилось. Но я сделала глубокий вдох и, моргнув несколько раз, приказала себе взять себя в руки. Одним движением я повернула отверткой защелку двери. И тут же резким рывком толкнула ее. Дверь с громким хлопком стукнулась о стенку. Клэр даже не пошевелилась. Она стояла, опираясь двумя руками о раковину, и смотрела в зеркало. Паутина трещин тянулась по его поверхности. Кое-где не хватало огромных кусков. Глаза моей сестры с животным безумием вглядывались в свое разбитое отражение. За моей спиной ахнула мама. Клэр резко дернулась, она наконец увидела что-то помимо себя. Она увидела меня. Янтарно-карие глаза вглядывались в мои. В них было столько терзаний и боли.

– Зачем? – тихо прошептала я непослушным голосом.

Она приподняла подбородок и еще раз посмотрела в зеркало.

– Так оно показывает действительность, – низким голосом ответила она и плюнула в свое отражение.

Мама позади меня завыла. Клэр лишь закатила глаза от ее слез. А я не могла больше там находиться. Слишком много всего навалилось на меня. Воздуха в груди не хватало. Я выбежала в коридор, схватила первые попавшиеся балетки из обувницы и пулей вылетела из квартиры.

– Беренис! – Мамин крик разлетелся по лестничной площадке.

Но я не могла вернуться в эту квартиру. Я не могла дышать в ней. Не могла смотреть на свою сестру и мать. Я мечтала быть как можно дальше от них. Потеряться в этом городе. Уйти и не вернуться. Я выбежала из здания и помчалась к ближайшей станции метро. Мне хотелось уйти из этого района, убежать из этого города. Проездного с собой не было. Я прошла через поручень за парнем, который одарил меня милой улыбкой, а я сделала вид, что не заметила ее. «Как вы живете?» – хотелось мне спросить у людей вокруг. Каково это – жить без сумасшедшей сестры? Каково это – иметь возможность выходить из дома и не получать миллион сообщений от матери? Каково это – быть свободной и делать что считаешь нужным? Каково это – быть улыбчивым и счастливым? Я села на лавочку и судорожно ловила ртом воздух. «Только не паническая атака, – думала я. – Пожалуйста, только не она». Поезд с шумом и грохотом остановился, люди в спешке запрыгивали в него. Послышался предупреждающий гудок о закрытии дверей. И неожиданно для самой себя я подскочила с места и успела влететь в вагон. Все вокруг смотрели на меня как на сумасшедшую. Опустив глаза, я нашла пустое место и села. Я пожалела, что не взяла с собой карандаш и блокнот. Рисование успокаивало. Я выплескивала эмоции и чувства на бумагу. Это было моим выходом, чтобы окончательно не свихнуться. Это было моим способом убежать из этой реальности. Я закрыла глаза и тихо спросила себя: «Чего тебе хочется, Ниса?» Мне хотелось оказаться в другом мире. В мире искусства, картин и творцов. В Париже есть такое место. Я встала и направилась к карте метро. Мне нужно было на Монмартр. И именно туда я поехала.

Помню, вышла из метро и пошла по брусчатой улице. Кроны деревьев были покрыты золотой и пурпурной листвой. Я шла, шелестела сухими листьями, вдыхая дождливый, влажный воздух. Свинцовое небо, низкие тучи ярко олицетворяли меланхолию моей души. Мне было стыдно перед матерью за свой побег, но я не могла иначе. Мне необходимо было выбраться из дома. Это были долгие семь месяцев тюрьмы. Мне не хватало кислорода в нашей просторной квартире. Я была эмоционально истощена тревогой и чувством страха. Долгих семь месяцев я смотрела на вечно встревоженное лицо матери и поникшего отца. Клэр не объявлялась, а они себя изводили. «Это моя вина», – причитала мама. В такие моменты я обнимала ее и шептала, что это не так. Что она лучшая на свете. Любящая, добрая и отзывчивая. Но что бы я ни говорила, мои слова пропускали мимо ушей. Мы знали, что Клэр утопала в депрессии. Но она отчаянно не принимала никакую помощь… Мы действительно не могли ей помочь, как бы сильно ни хотели спасти и какими бы благими ни были наши намерения. Она отказывалась смотреть правде в глаза, увидеть свою проблему, признать ее существование. И если Клэр страдала сама по себе… то я страдала вместе с родителями.

Я старалась изо всех сил быть идеальной версией себя. Контролировать эмоции и чувства. Не взрываться, не раздражаться, не злиться и не обижаться. Всегда ходить с улыбкой на лице, всегда отвечать бодрым голосом, всегда быть рядом с ними. Но порой, как в тот день, гнев и страх были сильнее. Все эмоции внутри превращались в сгусток исступленной злобы, перекрывая мне поток кислорода. Я научилась скрывать свои панические атаки. Я научилась прятать свои рисунки. Я научилась жить, не доставляя проблем. Тише воды ниже травы. Существовать. Я боялась представить, что случится с мамой, узнай она, что и младшая дочь решила заняться живописью. Искусство в нашем доме стало символом боли, страданий и безысходности. Мыслей в моей голове было так много, что она трещала по швам. А Монмартр успокаивал. Может, потому что это место принадлежало художникам? Мне так отчаянно хотелось почувствовать себя частью чего-то большего. А именно в этом районе Парижа когда-то творили и создавали историю живописи. Медленными шагами я подошла к Сакре-Кёр[14], но заходить в базилику не стала. Разговоры с богом казались мне бессмысленными. Поэтому я села на ступеньки и устремила взор на город. Самая высокая точка Парижа. Холм, возвышающийся над городом огней. Весь он был словно на ладони, лишь туманные тучи прикрыли верхушки «железной дамы». Я не помню, сколько времени так просидела. Было зябко, пальцы окоченели; из-за повышенной влажности я чувствовала, как волосы начинают пушиться. Нос покраснел от холода, щеки покрылись алым румянцем. В какой-то момент по ним полились ручьем слезы. Я не могла остановиться, они текли и текли. А я размазывала их по лицу, отчего оно сильнее замерзало.

Не знаю, что именно он там делал. Но он молча сел рядом со мной, согнул длинные ноги в коленях и оперся о них руками. Я почувствовала запах морского залива и медленно повернула голову.

– Тео. – Его имя тихим шепотом сорвалось с моих губ.

В неверии я моргнула несколько раз, но он все еще находился передо мной. Я подняла руку и едва уловимым движением погладила его небритую скулу.

Голубые глаза смотрели в мои. А я разглядывала правильные черты его задумчивого лица, которые без устали рисовала вот уже несколько лет. Темные волосы пребывали в беспорядке. На нем была черная кожаная куртка поверх простой белой футболки.

– Веришь ли ты в судьбу, Ниса? – тихо спросил он.

Глубокий приятный мужской голос звучал напряженно. Я непонимающе нахмурилась.

– Да или нет? – задал он новый вопрос, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Не знаю, – растерянно ответила я. – А ты?

Он не ответил, потянулся в карман за сигаретой и закурил. Дым вылетал из его рта, окутывая легким туманом. Он больше не смотрел на меня. Всецело сосредоточился на панораме города.

– Что привело тебя сюда? – неожиданно спросил он. Его взгляд бродил по мне изучающе, напряженно.

Вопрос застал меня врасплох, как, собственно, и его внезапное появление. Я была слишком ошарашена, и вся гамма чувств отражалась у меня на лице. Я отвернулась от него, прячась за волосами. Врать не хотелось, отвечать честно не хватало смелости. Рассказывать о своей жизни и терзаниях казалось неправильным. Я привыкла держать все в себе. Сказать ему, что он мне нравится, – это одно. Признаться в своих страхах, переживаниях и раскрыть ему свою душу – в тот момент мне это было не под силу. Он понял мой молчаливый ответ и не стал настаивать.

– Хочешь посмотреть на мастерскую Ренуара?

– Огюста Ренуара? – широко раскрыв глаза, переспросила я.

Выражение лица Тео преобразила легкая усмешка.

– Именно.

– Она здесь, на Монмартре?

Тео встал со ступенек и протянул мне руку.

– Музей Монмартра. Здесь в конце девятнадцатого века он открыл свою первую мастерскую.

Я вложила свою прохладную кисть в его ладонь. Одно маленькое прикосновение, но я покрылась мурашками. Он нежно провел большим пальцем по моей коже.

– Ты совсем замерзла.

– Мне не холодно, – ответила я, глядя ему в глаза. – Напротив, становится тепло… когда ты прикасаешься ко мне.

Тео замер; было видно: он не знает, что мне ответить. Он аккуратно потянул меня вверх, помогая встать со ступенек.

– Значит, Ренуар и его первая мастерская, – неловко откашлявшись, пробормотал он себе под нос. – Нам в ту сторону.

– Что тебя связывает с моей сестрой? – твердо спросила я.

Мне нужно было знать. Бабушка была уверена в том, что они встречаются. Ее старческие мечты оказались простыми: свадьба Тео и Клэр и парочка внуков. Мама на эти разговоры не реагировала. Она мечтала, чтобы Клэр бросила рисовать и больше никогда не брала карандаш в руки. Отец говорил о Тео с теплотой и благодарностью. Но я так и не могла понять: между ними дружба, любовь или же что-то еще?

Тео бросил на меня озадаченный взгляд.

– Не понял вопроса. – Он выпустил мою руку и спрятал свою в карман.

Он был напряжен, избегал моего открытого взгляда, держался на расстоянии. Словно боялся подойти ближе.

– Вы встречаетесь? – спокойно спросила я и сделала несколько шагов к нему навстречу, наши плечи соприкоснулись.

– Нет, – нехотя ответил Тео и вновь увеличил расстояние между нами.

– А девушка у тебя есть?

Он резко повернул голову и одарил меня хмурым взглядом.

– К чему эти вопросы, Беренис?

– Вау, я стала Беренис?

– Это твое имя, нет? – В его тоне сквозило раздражение, он будто пожалел, что встретил меня.

Меня задело подобное поведение. Он отвернулся и продолжил идти, а я остановилась.

– Я никуда с тобой не пойду. – Я потянула рукава толстовки, пряча за ними пальцы.

Тео выглядел сбитым с толку.

– У тебя есть какие-то планы? – осторожно поинтересовался он.

– Нет, – равнодушно пожав плечами, ответила я.

– Тогда в чем дело, Ниса?

– А теперь я Ниса? – задрав подбородок, спросила я.

Тео подошел ко мне вплотную, голубые глаза напоминали грозовое небо.

– Мне двадцать шесть, Ниса, тебе семнадцать, и моя личная жизнь не должна тебя волновать. Лучше тебе унять свою детскую фантазию.

– Мне через месяц восемнадцать, и у меня есть своя личная жизнь, так что расслабься.

Я вся внутренне кипела от его хамства и грубости. Но я хорошо умела держать эмоции под контролем. Отвернувшись от него, я пошла по улице, словно этого разговора вовсе не было, а самого Тео не существует. Он поймал меня за локоть:

– Стой.

Продолжения не последовало.

– Стою, – язвительно ответила я.

– Я все еще хочу показать тебе Ренуара, там как раз выставка.

– А я не хочу ничего с тобой смотреть, – с милой улыбкой ответила я, – так что пусти меня, ты ясно дал понять, что не желаешь моей компании.

Он нервным движением взлохматил волосы:

– Как с тобой сложно!

– С тобой тоже непросто.

Он кивнул и неожиданно признался:

– Когда ты так смотришь на меня и когда говоришь… – Тео запнулся.

– Говорю?

Он посмотрел мне в глаза:

– О тепле моих прикосновений или о том, кого именно рисуешь. Я не знаю, как правильно реагировать на это.

Я подошла к нему ближе. Он возвышался надо мной на голову и пристально вглядывался в мое лицо.

– Реагируй честно. Правдой на мою правду, Тео. Вокруг слишком много лжи и игр. Не знаю, как тебе, но мне от этого тошно.

– Порой честно – не значит правильно, – тихо ответил он.

Я задумалась.

– Такое ощущение, будто тебя пугает правда.

– А тебя нет?

Я покачала головой:

– Пугает безысходность.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что я вынуждена спать с матерью, ведь она панически боится, что я тоже исчезну. Я просыпаюсь с мыслью, что сегодняшний день будет похож на вчерашний. Мне приходится выходить из класса, чтобы ответить на ее звонок и сказать, что со мной все в порядке. – Я говорила это все спокойным, умиротворенным тоном. – Тео, она звонит мне каждые 20 минут, когда меня нет дома. Я прячу свои работы под кроватью, а могу рисовать лишь ночами. Она засыпает, и я выбираюсь из постели со страхом, что она проснется и застукает меня. В моей жизни слишком много недосказанного. Поэтому, нравится тебе или нет, ты слышишь всю правду, такой, какая она есть.

– Иди сюда, – тихо позвал он и крепко обнял меня.

Я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая аромат одеколона. Он нежно погладил меня по спине, а я медленно просунула руки ему под куртку и обвила их вокруг его тела, крепко прижавшись к нему. Рядом с ним было так тепло.

– Ренуар и Алина Шариго, – тихо начала я, – у них была разница в возрасте двадцать лет. Он любил ее, она позировала ему и все прощала, потому что тоже любила.

Касание его рук успокаивало, ощущение его крепкого тела под моими пальцами умиротворяло.

– Они познакомились на Монмартре. Он сидел вместе с Моне в молочной мадам Камий, когда впервые увидел ее, – прошептал мне на ухо Тео.

– Как думаешь, что он почувствовал в их первую встречу?

Тео немного отстранился и заглянул мне в лицо.

– Он решил, что она убийственно милая, а затем подумал, что ему чертовски сильно хочется увидеть ее голой.

Я удивленно приподняла брови.

– Думаешь, он сразу же захотел раздеть ее?

– Конечно, а чего ты ожидала от человека, который говорил: «Я продолжаю работать над обнаженной натурой до тех пор, пока мне не захочется ущипнуть холст», – с легкой усмешкой ответил Тео.

Я вылупилась на него во все глаза и громко расхохоталась:

– Ты сейчас серьезно?

– Абсолютно, – с доброй улыбкой сказал он. – Ты видела его картины? Его авторству принадлежит очень много работ в жанре ню: «Обнаженная», «Большие купальщицы» и далее по списку.

– Я читала о нем, знала о его страсти и похождениях. Но я никогда не предполагала, что первое, о чем думают мужчины при виде женщины, – как раздеть ее…

Тео пожал плечами.

– Это неправда, мы не думаем так о каждой женщине.

– Когда последний раз ты думал об этом? – с любопытством спросила я.

– Очередной бестактный вопрос, – отворачиваясь, сказал он.

Я положила руку ему на лицо.

– Посмотри на меня, – тихо попросила я. Голос не слушался, а сердце от волнения выпрыгивало из груди. – Ответь. Честно.

Когда он наконец посмотрел на меня, в его взгляде был целый ураган. Он ничего не ответил, но мне не нужны были слова, чтобы понять недосказанное.

– Значит, «убийственно милая», – хитро сверкнув глазами, сказала я.

Он смущенно улыбнулся:

– Именно.

Я встала на носочки и прошептала ему на ухо:

– Я могу тебе попозировать.

Он в неверии покачал головой и взял меня за руку.

– Как-нибудь потом, – с неловкой ухмылкой бросил он.

– «Как-нибудь» – отвратительное слово.

– Давай обсудим все это лет через пять? – Он попробовал перефразировать.

– Ты не выдержишь пять лет, – нагло заявила я.

Он остановился и бросил на меня насмешливый взгляд.

– А ты выдержишь?

– А я и не строю подобных планов.

Он громко усмехнулся.

– На данный момент у меня лишь один план, – сказал он и двинулся вперед.

– Какой именно?

– Покажу тебе выставку Ренуара, а потом довезу до дома.

– Первый пункт мне нравится, второй не очень-то, – честно призналась я.

Он крепче стиснул мою ладонь, беззвучно успокаивая и намекая на то, что все будет хорошо. Я знала, что не будет. Однако спорить с ним и тратить наше время на нытье не планировала. Его рука в моей руке. Что еще имело значение? Я до сих пор не знаю, как именно он там оказался. Что его привело на Монмартр в дождливый осенний день, что он искал там и как нашел меня. Наверное, надо было спросить. Но трепет в душе, который рождался рядом с ним, притуплял все остальные чувства и мысли. Мне казалось, что я создана для того, чтобы он держал меня за руку. Это ощущалось таким правильным…

Глава 9

LE PRÉSENT

НОРМАНДИЯ ВСТРЕЧАЕТ МЕНЯ легким летним ветерком. Колыбель импрессионистов. Мне даже интересно: возможно ли, что я в прошлой жизни жила именно здесь? Перерисовывала домики Онфлёра или же восход солнца над Гавром. А быть может, упивалась красотами Этрета. Я абсолютно точно гуляла по пляжу Трувиля[15], вдыхая соленый морской запах и вдохновляясь им для своих картин. В прошлой жизни я могла быть одним из знаменитых художников, творивших историю искусства именно в этом уголке мира. В этой жизни я девушка в бегах. Преступница.

В искусстве существует три вида преступлений: похищение шедевров, уничтожение по идеологическим мотивам (вспомним, как в Ватикане статуям отбили гениталии, – вандализм чистой воды), ну и последнее… подделки произведений искусства с целью замены краденого оригинала. Такое в моей биографии есть, что уж скрывать. Но это тоже искусство, а также целая наука. Для подделки картин XVII века изготавливаются специальные краски, фенолформальдегид и естественные масла. При подделке картин XIX века можно вполне обойтись без лишних сложностей. Здесь мы чаще используем современные компьютерные методы печати на холсте, а с помощью специальных лаков добиваемся старения. Лаковое покрытие дает трещины уже через несколько дней после нанесения. Моей первой работой был Климт и его портрет Элизабет Ледерер. Интересно, отличил бы сам Густав наши работы… понял бы, что это произведение – не творение его рук? Или же яркий представитель австрийского модерна позволил бы себя одурачить точно так же, как и хозяин коллекции? Поль Фабио Ронае[16] любезно выписал свою картину на выставку в один парижский музей. Вернули ему подделку, оригинал продали на черном рынке за два миллиона одному итальянскому мафиози. Не знаю, зачем ему понадобился портрет этой девицы, – на мой вкус, он слишком бледен и дама на нем выглядит словно живой труп. Я не особый любитель такого количества фиолетовых оттенков в одной работе. Искусствоведы часто описывают баронессу Элизабет Ледерер как воплощение молодости и изысканности. Честно сказать, я не вижу там ничего из перечисленного. Элизабет было 20 лет, когда Густав изобразил ее. И было это в 1914 году. Больше, чем само описание картины, меня смешит, что спустя 100 с копейками лет юная баронесса висит у одного из главных сицилийских головорезов. Искусство и преступления идут рука об руку. Искусство и преступление не существуют порознь. С тех пор, к моей радости, я больше Климта не подделывала. Огюст позволил мне выбирать работы, он хотел, чтобы я наслаждалась процессом своего злодеяния. Я не наслаждалась. Я ненавидела себя. Но ему не было до этого никакого дела. Помяни дьявола…

Я тяжело вздыхаю и подхожу к нему. Огюст стоит перед красивейшим Руанским собором, внимательно разглядывая каждую деталь.

– Потрясающе, правда?

– Правда, – тихо отвечаю я.

– Прекрасная готика. Моне был покорен им. Ты посмотри на этот шпиль, на эти башни.

Я задираю голову вверх, чтобы разглядеть каждую деталь огромного сооружения. Он действительно пленяет взор.

– Там стоит огромный крест, на месте, где сожгли Жану д’Арк. Вот круговорот жизни, не находишь? Вначале сожгли на костре, а после причислили к лику святых.

Молчу – философствовать с ним не хочется.

– Как ты нашел меня?

– Я тебя и не терял. – Огюст улыбается, морщинки вокруг глаз становятся глубже. Он как ни в чем не бывало продолжает: – Знаешь ли ты, что Моне посвятил этому собору целый цикл? Всего он написал тридцать пять картин, из них двадцать восемь видов самого собора вблизи, четыре общих городских плана Руана с явным акцентом на собор, три вида примыкающего к собору двора Альбана.

Я пожимаю плечами и нехотя поддерживаю разговор:

– Да, знаю.

– А знаешь ли ты, что была организована целая выставка «Соборов»? – Огюст поворачивает голову и смотрит на меня насмешливым взглядом. – Этого я тебе не рассказывал. До окончания выставки было продано восемь картин. Моне хотел, чтобы оставшиеся двадцать продавались не по одной картине, а всей серией – притом что каждая из них оценивалась в пятнадцать тысяч франков. В то время это были баснословные деньги, Беренис.

– Ему удалось продать их?

– Да, но, вопреки воле художника, «Соборы» были проданы разным лицам, и сегодня они хранятся в музеях Франции, Соединенных Штатов и России… быть может, где-то еще – например, в частной коллекции какого-нибудь обедневшего аристократа, который решит распрощаться с наследством, что думаешь?

Я понимаю его намек и не могу сдержать возмущения.

– Ты же сказал, что моим следующим художником будет Ренуар.

Огюст улыбается. Это добрая, светлая улыбка, за которой умело скрывается раздражение.

– У нас могут поменяться планы, не так ли?

Я качаю головой:

– Мне это не под силу. Только Моне мог превратить эту огромную массу известняка в чистую вибрацию света.

Огюст щелкает языком:

– Не будь к себе столь строга. Между прочим, он жил вон в том здании, снимал комнату напротив собора. Угадай, кто теперь будет жить там.

Я смотрю на него в неверии. Он управляет мной, словно марионеткой.

– Огюст, он так мастерски передавал свет через цвет и показывал его изменения. Вся его философия строится на иллюзиях: свет не существует сам по себе, а возможно, и материя не существует. Все вокруг обман.

– А разве это не правда жизни, Беренис? Все вокруг не иллюзия?

Я пожимаю плечами и отворачиваюсь от него.

– Ты слишком хорошо его знаешь. Это прекрасно, твои знания пригодятся делу, а сейчас пошли.

– Куда? – растерянно спрашиваю я.

Он подбородком указывает дорогу.

– Нас ждет машина, в Нормандии сейчас фестиваль импрессионизма. В данный момент творения Моне находятся в Руане, я обязан показать тебе их.

У меня в любом случае нет выбора. Я послушно следую за ним. Водитель выходит из машины и учтиво приоткрывает перед нами дверцы. В салоне пахнет дорогой кожей и играет классическая музыка. Огюст молча проверяет свой телефон, я же смотрю в окно и стараюсь подавить внутреннее бессилие. Городок очень маленький, и мы приезжаем на нужное место очень быстро.

– Давай шустрее, Беренис. У меня появились дела, – торопит меня Огюст.

Он явно здесь не впервые и прекрасно знаком с экспозицией. Я следую за ним по пятам. Огюст резко останавливается, и я чуть ли не спотыкаюсь о собственные ноги.

– Закрой глаза, – с наигранным волнением просит он. – Ну же!

Какой же он театрал! Я тяжело вздыхаю, но просьбу выполняю. Огюст аккуратно берет меня за руку и тянет в сторону. От неожиданности я вздрагиваю, а он провозглашает:

– Узрей это воочию, Беренис!

Приоткрыв глаза, я вижу картины. Минуту изучаю их. Чувствую, как по коже бегут мурашки. На всех трех изображен грандиозный фасад собора. На нем отражаются сложные эффекты преломляющегося света. Я не могу подавить восхищение, вид этих работ заставляет меня потерять дар речи. На одной из них камень будто плавится в струях заходящего солнца. На другой же в утренние часы фасад погружен в фиолетовую тень, прорезываемую вспышками оранжевого света. Вверху полотна голубое небо, каменные арки над фасадами утопают в нем, где-то растворяется в тени узор окна. Исчезают четкие линии и границы между отдельными элементами конструкции, все становится единым целым. На другой картине полуденное солнце полыхает на освещенных гранях архитектурного сооружения медово-золотистым пламенем, свечение исходит как бы изнутри камня. Здесь нет пространства, объема, тяжеловесности, фактуры материала. Игра света порождает призрак собора. Это невероятно до такой степени, что я не нахожу слов.

Чувствую, как Огюст оглядывает меня довольным взглядом.

– Теперь понимаешь, почему я привел тебя?

Молча киваю, продолжая впитывать в себя невероятные краски картины.

– Тебе что-нибудь говорит имя Теодор де Лагас? – внезапно спрашивает он.

Тема разговора резко меняется. Я замираю на месте, но быстро беру себя в руки. Замешкавшись секунд на пять, я наконец качаю головой:

– Нет, а что?

– Он в поисках Моне для своей коллекции. – Огюст изучает мое выражение лица.

Мимо старческих глаз не проходит то, как краснеет моя шея и как я стараюсь делать вид, что все в порядке. Но, несмотря ни на что, я упорно стою на своем:

– У меня все равно ничего не получится.

– Ты говоришь так всякий раз, – с ухмылкой отзывается он и, сунув руку во внутренний карман пиджака, достает телефон. – Это тебе, ведь твой неожиданно превратился в груду пластмассы.

Я протягиваю руку и беру у него трубку.

– Я бежала не от тебя, – спокойно сообщаю я.

Он с любопытством посматривает в мою сторону.

– Знаю. – Огюст замолкает для пущего эффекта и наконец интересуется: – От кого же, Беренис?

Этот вопрос остается без ответа.

– Он спрашивал про тебя.

Я поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом.

– Кто? – приподняв бровь, задаю я встречный вопрос.

– Никто, – с ухмылкой отвечает Огюст.

Мы друг друга поняли.

Глава 10

LE PASSÉ

ПОСЛЕ ТОЙ ВСТРЕЧИ с Тео Ренуар стал моим любимым художником. Жанр ню покорил меня. Я находила в интернете статуи эпохи Возрождения и античные произведения древних греков. Ночами вырисовывала мышцы и строения точеных тел. В те времена я жила на чистом адреналине. В ожидании ночи, когда наконец смогу взять грифель в руки и насладиться его легким шуршанием о бумагу. «Давид» Микеланджело, Геркулес и Какус, созданные рукой Бандинелли. Помню, как я наткнулась на статую Ареса Людовизи и покрылась мурашками, глядя на картинку на экране… Бог войны был изображен обнаженным. В его теле чувствовалось столько силы, в лице твердая уверенность. Его показали сидящим на скале. В левой руке он держит меч; у его ног маленький Амур играет со щитом и шлемом – намек на любовные отношения Ареса и Афродиты. В нем ощущалась не просто сила, но и мудрость, несмотря на то что скульптор создал его молодым. И нечто большее. Неуловимое, но столь цепляющее. Характер. Вот что привлекало меня. И восхищало, как творцы, используя тело, показывали душу.

Меня поражали подобные тела с хорошо развитой мускулатурой. Я с маниакальной точностью пыталась воспроизвести все до мельчайших деталей. Книги по анатомии сопровождали меня ночами. Я изучала человека изнутри. Утром просыпалась с гулко бьющимся сердцем и желанием, чтобы этот день поскорее закончился. Я спала 4 часа в день. Но во мне кипели энергия и вдохновение… во мне кипело возбуждение. Мне хотелось показать все свои наброски Тео, разделить с ним то, чем жила последние два месяца. Рассказать, как все переворачивается внутри меня, когда я изображаю голое тело. Прошептать ему, что мечтаю нарисовать его таким… абсолютно голым. Но мне не хватало смелости. Я могла бы подсмотреть номер его телефона у отца и написать ему. Однако я не делала этого. Я полностью растворилась в своих рисунках. Убежала из реальности. Создала мир только для себя. Порой я думала впустить его внутрь. Рассказать ему о своих чувствах, о том, как вдохновение будоражит меня. Об адреналине в крови. Но что-то внутри останавливало меня. Сложно объяснить. Мне хотелось, чтобы Тео пришел сам. А он не приходил.

Это было 13 декабря. Я запомнила число, так как у меня в тот день была назначена пробная сдача государственного экзамена по математике. Я встала пораньше, хотела собраться с мыслями и без спешки подготовиться к школе. Обычно в это время все домашние спали, папа уходил в офис к 10 утра, мама не работала и вставала лишь к обеду. В то утро отец сидел за кухонным столом с маленькой чашкой кофе. Он не сразу заметил меня, печатал в телефоне, а после выписал резким движением руки что-то в блокнот.

– Доброе утро, – тихо сказала я с улыбкой на лице.

Он поднял усталые глаза и коротко кивнул.

– Доброе утро, моя хорошая.

Выглядел он тревожно, я подошла ближе.

– Ты почему так рано проснулся?

Отец смутился.

– Да так…

Между его бровями залегла складка. Он понурил голову, словно пытался что-то скрыть от меня. Выражение лица растерянное и поникшее. Весь его вид кричал о том, что что-то случилось.

– Что стряслось?

Он тяжело вздохнул.

– Клэр. – Он резко замолк.

– Ты можешь мне сказать, папа.

Я взяла его за руку и заглянула ему в глаза:

– Поделись со мной.

Он неуверенно повел плечами. Было видно, что ему нужно высказаться. Однако он молчал. Я крепче стиснула его кисть.

– Ну же, что случилось?

Он тяжело вздохнул и, откашлявшись, произнес:

– Она пришла ранним утром к Тео и подожгла некоторые его картины.

Я ахнула:

– Кто-нибудь пострадал?

Папа покачал головой:

– Тео проснулся и успел остановить пожар до того, как огонь снес бы все. Не поверишь, но она предусмотрительно выключила пожарную сигнализацию.

– Где она сейчас?

– У него. – Он устало потер виски. – Она вырубилась после случившегося.

– Нам надо забрать ее. – Мой голос звенел от волнения.

– Тише, Ниса. Матери ничего не говори. Она не выдержит еще одного нервного срыва.

Я судорожно закивала, а в глазах собрались слезы.

– Зачем Клэр это делает? – в сердцах спросила я.

Папа опустил подбородок и шепотом произнес:

– Она больна, Ниса. – А затем резко поднял голову и заглянул мне в глаза: – Я записал ее на лечение. Ей нужна помощь. Мы не можем больше ничего не делать. Вдруг она вновь попытается кого-то убить. – Его голос сорвался. – Если бы Тео не проснулся, она бы убила его, Ниса. Сожгла и себя, и его.

– Ты хочешь отвезти ее в психбольницу? – тихо-тихо спросила я.

В его глазах сверкали слезы, глубокие морщины исказили некогда красивое и благородное лицо. Папа поджал губы и коротко кивнул:

– У нас нет другого выбора. У нее едет крыша. Ей нужна помощь специалистов, боюсь, мы слишком долго ждали… – Он запнулся на словах. – Только твоей матери нельзя об этом знать. Она никогда не согласится. Она считает, что психолог в силах все исправить… но… – Он вновь запнулся.

Мы оба понимали, что психолог в данной ситуации будет бессилен. Клэр нуждалась в рехабе. В полноценном лечении.

Я вытерла уголки глаз и сглотнула ком в горле. В своем блокноте отец выписал: «Hôtel de Chambon». Я нахмурилась:

– А это что за отель?

– Там живет Тео. Ее сейчас заберут оттуда.

Тео…

– Он в порядке? – шепотом спросила я.

– Ниса, как он может быть в порядке? Она устроила пожар у него в доме, – с раздражением ответил папа.

Я прикусила губу, молча ругая себя за глупый вопрос.

– А что скажем маме? Если Клэр опять пропадет, она точно сойдет с ума.

– Я скажу, что отправил ее на обучение, – твердо произнес папа: он обдумал все и был уверен в своем решении.

– Она не поверит, – попыталась я высказать свое мнение.

– Но и доказать обратное не сможет.

Я еще раз посмотрела на запись – Hôtel de Chambon. Я не знала, что Тео живет в отеле.

– Не опоздай в школу, – погладив меня по макушке, сказал папа.

Я отрешенно кивнула.

– Когда придут люди, чтобы забрать Клэр?

– Они уже там.

Он встал из-за стола, захватив кофе.

– Все будет хорошо, Ниса, – уверенно произнес он и вышел из кухни.

Интересно, кого он пытался убедить в этом: меня или себя? Я осталась совсем одна. Тревога и страх. Как же сильно я ненавидела эти чувства. Я не позавтракала, собралась кое-как в школу. Надела первую попавшуюся толстовку и джинсы. Схватила сумку, закинула в нее калькулятор и пенал. Все необходимое для экзамена. В коридоре сунула ноги в кеды. Я все делала автоматически, словно робот. Стараясь не думать ни о чем, вышла из дома. Прохладный воздух ударил мне в лицо. Лишь в этот момент я поняла, что забыла накинуть куртку, но подниматься домой не стала. Потянула за капюшон толстовки и натянула его на голову. Школа находилась в десяти минутах от моего дома. Я шла по бульвару Распай, перепрыгивая через лужи. Словно в тумане, завернула на рю де Варенн и подошла к зданию, вокруг которого собрались и горланили ученики. Массивные светло-коричневые деревянные двери с рыжим оттенком были уже открыты. Я смотрела на школьников, которые не спешили заходить внутрь. У них точно не было таких проблем, как у меня. В их груди не билось разбитое сердце, или оно не было разбито так сильно, как мое.

Мне так отчаянно хотелось понять Клэр. Найти ей оправдание, обнаружить причину, почему она так сломалась. Но еще больше мне хотелось обнять Тео и расплакаться у него на груди. Сказать ему, как же я счастлива, что он живой. Что он проснулся и вовремя успел предотвратить непоправимое. И как же мне жаль, что ему пришлось пережить подобное.

– Доброе утро, Беренис! – бодро поздоровалась со мной учительница математики мадам Дебраз. – Ну что, готова?

Учителя меня любили. Я была тихой, не выступала и не проявляла неуважения по отношению к ним. Сдержанная заучка, которая всегда выполняла задания и грызла гранит науки. Дебраз улыбалась мне доброй улыбкой и, по-своему истолковав мое выражение лица, ласково погладила по плечу.

– Не переживай, уверена, ты со всем справишься. – Она хитро сверкнула глазами. – Пожалуй, только ты и справишься, – со смешком закончила мадам и сразу же бросила суровый взгляд на толпу парней. – Хватит курить, это не ваша последняя сигарета в жизни, входите уже! Сегодня экзамен, вы не забыли?

Парни как по команде закатили глаза и затушили окурки.

– Вы про этот экзамен говорите весь последний месяц. Забыть про него невозможно, даже если очень хочется, – буркнул один из них.

– Ну и отлично! Значит, ты подготовился, – с сарказмом сказала учительница и зашла в школу.

Hôtel de Chambon… Я смотрела, как улица пустеет и со звонком все ученики вваливаются в здание. Hôtel de Chambon – я не могла думать об экзамене по математике. Все мысли были заняты Тео. Звонок повторился. Последний сигнал перед закрытием главных ворот. Все, кто не успел, пройдут в соседнюю темно-зеленую дверь, чтобы заполнить бланк об опоздании. Я словно вросла в асфальт. Не могла заставить себя переступить порог школы.

– Идешь? – спросил Арно, мой одноклассник, который, запыхавшись, успел проскользнуть в двери.

Я молча покачала головой. Он удивленно приподнял брови.

– Ты правда странная, – равнодушно пожав плечами, сказал он и побежал в класс.

Я поправила лямку сумки на плече и, резко развернувшись, пошла в противоположную от школы сторону. Hôtel de Chambon — я достала телефон и вбила название в «Гугле». Страничка загрузилась, и я удивленно приподняла брови. Тео не жил в отеле – это был hôtel particulier[17]. В поисковике в первой строчке выскакивал сайт gossip[18]. Статья гласила:


Дьявол не просто носит «Прада» – он покупает особняки в Париже.


Знаете ли вы, где коротает свои вечера Теодор де Лагас? Нет, не в том доме, где была убита вся его семья (еще бы!). Тео переехал в особняк, расположенный по адресу 95 rue du Cherche-Midi в шестом округе Парижа.

Примечательно, что у этого дома своя история. Он был построен в 1805 году. А в 1813 году его выкупил барон Шамбон, который проживал здесь до 1833 года и дал особняку свое имя.

В 1994 году дом был куплен актером Жераром Депардье, который реконструировал его в течение десяти лет, а в 2012 году здание было выставлено на продажу после решения актера обосноваться в Бельгии. Цена составляла 50 миллионов евро. Особняк площадью 1800 м2, с 20 комнатами, 10 из которых – спальни. В доме есть лифт, закрытый бассейн, домашний кинотеатр и огромный сад.

Перед отъездом за границу актер намеревался превратить его в роскошный отель. Но особняк выкупил Тео де Лагас. На момент покупки мальчишке было всего 19 лет. Близкие друзья де Лагаса утверждали, что парню надоело чрезмерное внимание прессы. Покупка особняка частично решала эту проблему, ведь, что творится за красивыми воротами, никто не знает. По слухам, в доме проходят закрытые вечеринки с жертвоприношениями самому дьяволу (бывшая уборщица находила тела животных).


Дальше я читать не стала. Подобных статей о причастности Тео к поклонению дьяволу я начиталась, когда мне было 13 лет. После я поняла, что ради пиара, просмотров и комментариев некоторые издания придумают и не такое. Я вбила адрес в гугл-картах. Маршрут построился быстро. Мне нужно было доехать до станции метро «Duroc». Она находилась на той же десятой линии, что и моя «Sèvres-Babylone». До Тео надо проехать всего две станции. Кто бы мог подумать, что все это время он был так близко! Начался дождь, и я ускорила шаг. Капюшон толстовки быстро промок. Но я не чувствовала холода. В тот момент казалось, что я вовсе не в состоянии чувствовать. Эмоции были отключены, я собрала их в кулак и спрятала на дне сознания. Быстро спустилась в метро, проверила направление поезда и запрыгнула в него, как только он остановился. Я знала, что папа будет в курсе прогула. Понимала, что мадам Дебраз обязательно ему позвонит, чтобы узнать причину моего отсутствия и спросить, в порядке ли я. Я нервничала, не зная, как объяснить свой поступок. Но доехала до нужной станции слишком быстро. Не было времени на раздумья. Сердце колотилось в груди, и я тогда подумала, что, быть может, еще не поздно вернуться в школу? Сказать, что забыла пенал и побежала за ним домой? Или придумать что-то о внезапных месячных? Можно было все исправить, но двери поезда открылись… и я вышла на станции «Duroc». Я отлично умела обманывать окружающих и ненавидела врать самой себе. Я знала, что не хочу возвращаться в школу. Я хотела увидеть Тео. Именно с этими мыслями я спускалась вниз по boulevard de Montparnasse и, повернув направо, вышла на rue du Cherche-midi, а затем медленно подошла к его дому. Большие темно-зеленые ворота были заперты, черные кованые решетки по центру каждой двери сияли свежей краской. Я встала столбом и не знала, что делать дальше. Маленький домофон сбоку был выдран вместе с проводами. Он свисал набекрень. Я постучала. Мой стук потонул в шуме проезжавшего мимо мотоцикла. Я постучала вновь, прекрасно осознавая, что никто меня не услышит. Неожиданно ворота начали открываться. Черный лакированный «порше» медленно выезжал, и я отодвинулась, давая водителю место проехать. К моему большому удивлению, автомобиль остановился прямо передо мной, и водитель опустил окно. Зеленые глаза цвета свежего луга внимательно всмотрелись в мои.

– Ты, должно быть, Беренис, – сказал он и вышел из машины.

Высокий, статный, в черном костюме, кристально-белая рубашка оттеняла загорелую кожу. Темные волосы слегка вились. Одним резким движением он убрал челку с глаз. На пальцах поблескивали несколько перстней. Я видела его впервые в жизни.

– Мы разве знакомы? – прищурив глаза, спросила я.

На красивом мужском лице появилась обаятельная улыбка.

– Ты сестра Клэр.

В ответ на мой недоуменный взгляд он сразу же добавил:

– Вы похожи. Я Аарон, мы с ней друзья.

Я пожала плечами и отвернулась, его изучающий взгляд заставлял меня нервничать.

– Твою сестру уже забрали, – тихо сказал Аарон, и его голос был пропитан сожалением. – Ты вся промокла, могу отвезти тебя домой. Ты хотела с ней попрощаться?

– Я пришла к Тео, – коротко ответила я, и он не смог скрыть удивление.

– К Тео?

– Он дома?

Аарон, нахмурившись, кивнул:

– Да, он у себя. Но сомневаюсь, что у него сейчас есть желание встречать гостей.

Я мило улыбнулась:

– Тогда хорошо, что я не гость. – Я сделала шаг в сторону дома, но Аарон аккуратно поймал меня за локоть.

– Сейчас не совсем удачный момент.

– В жизни не существует понятия «удачный момент».

Он посмотрел на меня сверху вниз и слегка усмехнулся.

– Ты забавная, сколько тебе? Пятнадцать?

Я закатила глаза.

– Семь с половиной, – резко вырвала руку из его хватки и, повернувшись к нему спиной, продолжила свой путь.

– Только не кори себя потом. Я предупреждал! – крикнул он мне вдогонку, и я услышала, как он садится в машину и заводит двигатель.

Я шла по выложенной брусчаткой дороге. Вокруг царила тишина. Во дворе росли огромные деревья, которые стояли абсолютно голыми, упираясь верхушками в серые парижские тучи. Входная дверь особняка была открыта, я прошла внутрь и оказалась в просторном холле.

– Тео, – неуверенно позвала я.

Запах гари стоял невыносимый, все окна были распахнуты. В доме хозяйничал сквозняк. Он колыхал белоснежные занавески. Они взлетали и опускались, словно под музыку. Я спрятала нос в ворот толстовки и огляделась. Пространство, в котором не было почти ничего, кроме стен. Я тихо ступала по темно-коричневому паркету. Мебели почти не было. По центру комнаты стоял большой черный кожаный диван, напротив него в стену был встроен телевизор, а под ним валялась приставка. Я прошла в другую комнату. Там на полу стояло большое зеркало в инкрустированной золотом рамке, напротив белый диван, за ним огромная библиотека.

– Тео, – позвала я громче.

Из-за запаха в горле пересохло, и голос охрип. Но я продолжала идти дальше. Заглянула в просторную кухню. Чайник был не на месте, от него шел пар, рядом стояли маленькие кухонные весы. Но Тео нигде не было видно. Я прошла по коридору вниз. Вонь становилась сильнее. Гарь вперемешку с резким запахом краски. Глаза заслезились. Я толкнула белую деревянную дверь, и мне в лицо ударили пар и влага. Это была художественная студия. С огромными окнами, сквозь которые падал тусклый свет улицы. Занавески наполовину сгорели. Черная кривая волна шла по центру, намекая, докуда именно добрались языки пламени. Паркет местами был покрыт угольной копотью. По белоснежным стенам вились черные следы, оставшиеся от огня. Прямо по центру валялись обугленные мокрые полотна. Рядом с ними что-то похожее на мольберт. Я подошла ближе к картинам. Мне хотелось узнать, что именно так разозлило Клэр. Что она пыталась сжечь. Но холст был угольно-черным. Я не смогла разобрать ни силуэта, ни намека на то, что могло быть изображено на нем. Я покрылась мурашками от страха, а по телу прошел озноб. Находиться в этом месте было страшно. Я резко развернулась, чтобы выйти из комнаты, как вдруг моему взору открылась надпись, сделанная черной краской: «Гори в аду!» Она написала ее рукой. Следы ее пальцев отпечатались на стене. Словно ошпаренная, я выбежала из студии, не закрыв за собой дверь. Все тело сотрясала крупная дрожь. Я взбежала по крутой деревянной лестнице наверх.

– Тео! – крикнула я.

Но ответа не последовало. Я прошла в ближайшую комнату и оказалась в его спальне. Большая кровать с черными простынями стояла посередине комнаты. В другом конце стоял стол из темного дерева. Огромные окна были настежь распахнуты, и мне в лицо ударил прохладный ветер. На столе дымилась кружка. Я наконец осознала, насколько окоченела в мокрых вещах. Я взяла в руки чашку и сделала глоток. Это был чай, немного резкий, с горьковатым запахом. Пальцы сводило судорогой, и они болели от резкой смены температуры. Я сделала глоток, горячая жидкость приятно обожгла, согревая. На вкус непривычно, но я так окоченела, что не придала этому значения.

Я вышла из комнаты с чаем в руках. Двинулась дальше по коридору. За одной дверью послышался звук льющейся воды. «Он, должно быть, принимает душ», – пронеслось у меня в голове. Я прошла вперед и оказалась в третьем по счету зале. Этот отличался от остальных. Там повсюду висели картины. Словно маленькая картинная галерея, а не комната в доме. Чаще всего встречались пейзажи моря. Бушующая стихия сменялась более умиротворенной. Закаты и рассветы. Я залюбовалась красотами природы. Села на кресло перед огромным полотном, на котором было изображено звездное небо и блики жемчужной луны, отражающиеся в водной глади озера. Она гипнотизировала. Я допила чай, но все еще продолжала греть о чашку руки. Все тело покрылось мурашками при взгляде на это творение…

Я не знала ни кто автор, ни какое именно озеро изображено. Но что-то в этой композиции цепляло меня, заставляло петь струны моей души. Спокойствие, умиротворенность вперемешку с темной, тихой, пугающей ночью. Такими ночами ты не знаешь, что ждет за углом. Такими ночами кажется, словно весь мир погиб и осталась лишь ты. В какой-то момент у меня немного свело желудок, но я не обратила на это внимания. Я продолжала погружаться в темную безлюдную ночь. В тишину, покой и смерть. В сияние звезд, такое далекое и холодное. Было ощущение, что время остановилось. Весь мир застыл. Я довольно долго разглядывала это полотно. Блики луны, мерцание звезд, тени на волнах. Все раскрывалось передо мной, передавая эмоции, чувства и скрытый смысл. Внезапно за спиной послышалось грубое:

– Ты кто?

Я подскочила на месте, еле удерживая кружку в руках. Спешно повернув голову, встретилась со злобным и неприветливым взглядом голубых глаз. Он выглядел таким пугающим, что я сделала неуверенный шаг назад, увеличивая расстояние между нами.

– Ниса… – С его лица пропало напряжение, и проступило удивление. – Что ты тут делаешь?

С темных мокрых волос падали капли. Он был в черной кофте с длинными рукавами – она подчеркивала каждую мышцу его тела. На шее сбоку выделялись крупные красные царапины.

– Это сделала она? – сипло спросила я, голова закружилась.

Он посмотрел на чашку в моих руках.

– Что ты пьешь? – резко спросил он.

– А, да. – Я попыталась улыбнуться, но головокружение усиливалось. – Надеюсь, ты не против. Я очень замерзла, а в твоей комнате стояла чашка с чаем.

Тео побледнел и, громко выругавшись, тем же резким тоном спросил:

– Как давно ты его выпила?

Я ошарашенно уставилась на него:

– Могу сделать тебе новый. В чем вообще проблема? – В висках стучало, комната начала вращаться перед глазами. Я потерла лоб.

– Какого черта… Что ты вообще здесь делаешь, Ниса? – сердито произнес он.

Его реакция меня разозлила.

– Я переживала за тебя, – сквозь зубы выплюнула я и, пихнув его плечом, пошла в сторону лестницы.

– Ниса, стой! – Он поймал меня за край мокрой толстовки, я еле устояла на ногах. Пол подо мной будто стал неровным. – Тебе… – Он нахмурился. – Тебе надо вызвать рвоту и избавиться от содержимого желудка.

Я резко повернула голову и глянула на него как на ненормального.

– Что ты несешь?

– Пошли со мной. – Он с силой потянул меня за локоть.

– Пусти, ненормальный! – закричала я.

– Нам нужно сделать это быстро! – грубо сказал он и продолжил тянуть меня в сторону коридора.

– Я сказала: пусти!

Он посмотрел мне в лицо. Черты его лица изменились… Я видела… очертания мышц под кожей. Ахнув, я сделала шаг назад и, споткнувшись о собственные ноги, упала на пол.

– Ниса?

«Не подходи!» – хотела закричать я, но не смогла.

Страх сдавил горло. Пол подо мной ходил ходуном. Пространство вокруг начало терять форму. Все преобразилось, изменилось, стало иного цвета. В воздухе словно сияли блестки, стены сверкали и будто… дышали. В ритм им я сделала глубокий вдох. Дышалось с трудом, воздух медленно наполнял легкие, и он был такой вязкий, тяжелый и… вкусный. Я крепко зажмурилась и покачала головой.

– Что со мной? – прошептала я. – Я схожу с ума?

Тео сел на корточки и взял меня за руку. Моя кисть была такой крошечной. Я словно увидела себя со стороны. Я провела по ней пальцем, чтобы убедиться, что это моя рука.

– Ниса, – позвал он меня.

Я подняла глаза и всмотрелась в его лицо.

– Под кожей… я вижу очертания твоих мышц. Я спятила?

Он покачал головой.

– Это галлюцинации. Это был… не простой чай. Только не паникуй, ладно? – Он говорил спокойно, аккуратно сжимая мою ладонь. – Все хорошо, это пройдет.

Я делала шумные вдохи, стараясь набрать в легкие как можно больше воздуха.

– Стены шевелятся, а воздух сладкий.

Тео ласково улыбнулся:

– Тебе нравится?

– Это приятно, но страшно…

– Не бойся. – Он потянул меня на себя.

Я откинула голову ему на грудь, а он обнял меня. Мы продолжали сидеть на полу.

– Посмотри на картины, – попросил он.

Я кивнула и попыталась сосредоточиться на той, что висела перед нами. Это был рассвет. Небо нежно-малиновых оттенков, море кристально-голубое. Солнце, которое нехотя поднимается, освещая все вокруг. Малиновые оттенки плавно переходили в фиолетовые и нежно-розовые. И были такими пышными, словно сахарная вата.

– Волны… – дрожащим голосом пробормотала я. – Тео, море настоящее.

Волны пенились и закручивались в нежном утреннем танце.

– Облака плывут, – продолжила я.

– Красиво, правда?

– Ты тоже это видишь? – наивно спросила я. И вместо ответа он лишь ласково погладил меня по макушке. – Это безумно красиво, – потершись о его гладко выбритую щеку, призналась я.

Картины в этой комнате ожили. Звездное небо сверкало, вода журчала, а волны переливались под солнечными лучами. Песок колыхался под невидимым ветром. Деревья шелестели. А вокруг стены дышали, потолок возвышался надо мной, открывая необъятную вселенную. Тео не видел всего этого. Но он часто спрашивал:

– Красиво, да?

Лишь сейчас я понимаю, почему он сосредотачивал мое внимание на красоте. Я выпила то, к чему морально не была подготовлена. Тео боялся, что у меня будет так называемый бэд трип[19] – состояние, когда галлюцинации не имеют ничего общего с прекрасным и тебя уничтожает темная сторона твоего подсознания. Демоны выходят наружу, терзая и требуя крови и зрелищ. Тео знал об этом не понаслышке и всеми силами старался удержать меня в свете. Мое доверие к нему, ощущение его рук на моем теле, ласковый шепот – все это удержало меня от срыва в пропасть. Он показал мне прекрасное, и, даже спустя время, когда галлюцинации прошли и на их место пришли чувства и эмоции, с которыми я не могла совладать в одиночку, он все еще был там. Неожиданно из моих глаз потекли слезы. Эмоции, которые я так тщательно прятала в себе, болезненно вырывались наружу.

– Она всегда была сложной, – сквозь слезы начала я. – Когда мне было четыре, мама подарила мне ее старую куклу. Знаешь, такие вязаные игрушки. Моя мама сама их вязала. Клэр увидела у меня в руках куклу и начала вырывать ее. Я упала и разбила коленку. Папа отругал ее и сказал, что нельзя жадничать. Она на него обиделась, громко хлопнула дверью и разрыдалась так, словно я забрала у нее нечто такое важное… – Я посмотрела ему в глаза. – Ей было тринадцать лет, она уже давно не играла в куклы, и та, которую мама мне дала, валялась несколько лет. Но как только кукла попала мне в руки, она сразу же ей понадобилась. Мне стало жалко ее, ведь ее плач разносился по всей квартире. Я пошла к ней в комнату. Она лежала на постели и, уткнувшись в подушку, выла. Я хотела вернуть ей куклу и сказала: «Вот, Клэр, возьми!» Положила около нее на постель. Она подскочила с кровати и швырнула ее мне в лицо, закричала: «Убирайся, убирайся, ненавижу тебя! Не нужна мне кукла!» – Я размазывала слезы по щекам. – Тео, что я сделала не так? Почему она меня ненавидит?

Я еле дышала, рыдания были столь сильными, что я не знала, как успокоиться.

– Чем я заслужила это? Что я сделала? – вновь и вновь сквозь слезы повторяла я.

Он крепко обнял меня, теплая рука нежно стерла слезы.

– Ты ни в чем не виновата, Ниса, поверь мне.

Мне очень сильно хотелось поверить ему. Но страх и отчаяние вперемешку с чувством вины были намного сильнее меня.

– Если бы я хорошо себя вела, не доводила ее, она бы любила меня. Мне так хочется, чтобы она любила меня.

Все то, что я хранила в себе, в один вечер вылезло из меня мучительным, неконтролируемым порывом. Это было похоже на нарыв, который вскрыли, весь гной вперемешку с кровью и болью вырывался наружу.

– Она любит тебя. Тебя все очень любят, – прошептал он, словно я была маленькой девочкой.

Я выплакала у него на груди все слезы, я оставила у него на груди следы своей боли. Постепенно сознание стало четче. Все вокруг встало на свои места и остановилось. Эмоции поддавались контролю, а чувства не были столь острыми и живыми. Это было настолько плавное возвращение, что я не сразу поняла, как все закончилось.

– Кажется, все… – прошептала я и заглянула ему в лицо.

Тео мне грустно улыбнулся и нежным движением погладил по лицу. Затем его взгляд стал тревожным и пристальным.

– Пообещай мне, что больше никогда не попробуешь, – тихо потребовал он.

Я подумала о красоте, которую увидела. О вселенной на расстоянии вытянутой руки. А затем обо всей душевной боли, которую испытала. О страхе, тревоге и об остром чувстве одиночества. Но вместе с тем пришло некое освобождение… Некое осмысление. Мне понравилась эта легкость. Словно я увидела проблеск в своей жизни. Я увидела Тео и его доброту, которая окружила меня. Видимо, он с легкостью прочитал все эмоции у меня на лице, потому что потребовал более строго:

– Пообещай, Ниса.

Он знал то, чего не знала я. Он знал о темной стороне, на которую не пускал меня. Он пытался уберечь меня. Но я этого не понимала. Я пойму это позже. А тогда наивно спросила:

– Почему?

В его глазах вспыхнула злость.

– На что ты злишься, Тео?

– На себя, – признался он. – Просто пообещай, что больше не притронешься и не попробуешь.

Его голос был пропитан тревогой. Взгляд проникал в самую душу. В глубине голубых глаз сверкали страх и терзания. Для него было важно услышать мое обещание, и я, находясь в кольце его рук, сказала:

– Обещаю. Больше никогда.

Он вздохнул с облегчением и оставил едва уловимый поцелуй у меня на лбу.

– Но я хочу знать почему, – прошептала я.

Тео покачал головой:

– Ты не хочешь этого знать. Вставай, я отвезу тебя домой. Твои родители тебя ищут.

– Откуда ты знаешь? Ты говорил с ними? Сказал, что я с тобой? – с испугом спросила я.

– Нет, я ничего никому не сказал. Твой телефон не прекращал звонить последние пять часов.

Я быстро подскочила с пола. От резкого скачка в глазах потемнело, но Тео удержал меня на месте.

– Прошло пять часов?! Мне надо позвонить папе и наврать ему что-нибудь… Я не могу сказать ему, что приходила к тебе. Он не поймет.

Тео коротко кивнул. Затем заглянул мне в глаза и тихо спросил:

– Так зачем ты пришла ко мне, Ниса?

Не отрывая от него взгляда, я подошла к нему вплотную и крепко обняла. Уткнувшись носом в его грудь, я вдыхала его запах и растворялась в тепле его объятий. Слова были не нужны. Он понял меня и крепче обнял в ответ.

Глава 11

LE PRÉSENT

В 1965 ГОДУ нежданно-негаданно выяснилось, что портрет графа Веллингтона в Лондонской национальной галерее, приписываемый Гойе, – самая настоящая фальшивка. В 1976 году обнаружилось, что в музее Корнеля хранятся подделки Коро. За всю свою жизнь Коро написал примерно 600 картин, но только на американском рынке гуляет свыше трех тысяч. В Метрополитен-музее из 66 предметов утвари восьмитысячелетней давности, привезенных якобы с раскопок в Турции, только 18 действительно древние. И я говорю про одни из лучших музеев мира. Что же говорить о частных коллекциях? Мне всегда бывает смешно наблюдать за претенциозными лицами покупателей аукционов: в основном это люди из высшего общества, которым больше некуда деть деньги. Они сидят и с видом умников поднимают ставки, мечтая заполучить себе в коллекцию очередное творение, услаждающее их и без того огромное эго.

Встав с постели, я тру усталые глаза. Всю ночь провела над книгами о Моне: хоть я и знаю немало об этом художнике, все же повторить его стиль… будет сложно. В прошлый раз я делала гравюру, в этот же придется работать с красками, что очень сильно усложняет работу. Телефон пиликает, и я нехотя беру его в руки. Этот номер знают только два человека: Огюст и Габриэль. Последний никогда не шлет эсэмэсок, предпочитая созваниваться. Так что, от кого пришла весточка, гадать не приходится: «Одевайся, едешь в Париж». Я тяжело вздыхаю и бросаю взгляд в зеркало… Острые плечи торчат, ключицы выпирают, вместо щек две дыры размером с луну. Мне надо поесть. Телефон издает новые звуки: «В центре Жоржа Помпиду новая выставка, буду ждать тебя в 16:00 перед входом в здание». Порой мне кажется, что Огюст – глубоко одинокий человек и берет меня во все свои походы исключительно ради компании. Хотя кого я обманываю – компания из меня так себе. В большинстве случаев я молчу или мычу.

Жорж Помпиду… неужели он хочет показать мне что-то из современного искусства? Он, кстати, один из немногих, кто поддерживает современных художников. Подговаривает крупных бизнесменов покупать картины новичков за баснословные суммы, пророча им светлое и грандиозное будущее. Бизнесмены соглашаются – в конце концов, каждый, кто внес свою лепту в развитие французского искусства, имеет налоговые льготы. Смерть и налоги… а также искусство – определенно, вечные составляющие нашего мира.

Огюст присылает мне электронный билет на поезд из Руана до Парижа, я захлопываю окно с видом на невыносимый собор, который мне предстоит еще воплотить, и хватаю свой рюкзак. Собираться дольше не имеет смысла. Майка, джинсы, кеды – завсегдатаи моего багажа. Трубка в руках вибрирует: очередное сообщение – да сколько же можно? «По дороге послушай эту лекцию о Моне, я могу задать вопросы!» Лекция длится два часа, я включаю наушники и погружаюсь в монотонный голос спикера. До вокзала здесь быстро… а там и до Парижа рукой подать.

* * *

Столица встречает меня теплым солнышком, что редкость для вечно серого города. Приходится купить дешевые очки у парня, который, вылавливая туристов, предлагает им всякий китайский ширпотреб. Прыгнув в метро, предварительно изучив свой маршрут, я оказываюсь на месте чуточку раньше. На часах 15:45, но машина Огюста припаркована на углу улицы. Увидев меня, он выходит.

– Люблю твою пунктуальность, – с улыбкой говорит он.

– Ради чего ты вызвал меня из Руана? Надеюсь, оно будет стоить того.

– Отвратительные очки, – оглядывая меня, выносит он вердикт, при этом игнорируя мое возмущение. – Ты человек с природным даром – и не можешь одеться подобающе.

В отличие от меня, на нем стильные очки в дорогой оправе, сшитый на заказ пиджак благородного темно-синего оттенка, и даже голубой шелковый платок повязан на шее. Последний штрих, так сказать.

– Мне стыдно идти рядом с тобой, – шутит он.

Пожав плечами, я нагло заявляю:

– Можешь идти один.

– Шевелись, – торопит он меня вместо ответа.

У него уже есть билеты, поэтому мы не стоим в очереди в кассу.

– Как продвигается процесс? – не без интереса в голосе спрашивает он.

– Тяжко… – признаюсь я.

Он одаривает меня своей старческой доброй улыбкой. Но я знаю, что за видом учтивого мужчины в возрасте скрывается тот еще прохвост, для которого нет ничего святого в этом мире.

– Ты справишься, – уверенно, без всяких сомнений, заявляет он.

– Не то чтобы у меня был выбор, – тихо бросаю я.

Огюст слышит меня, но предпочитает сделать вид, что нет. Ведь у меня и правда нет выбора. Я его «рабыня». Сколько бы я ни язвила, он знает, что в глубине души я содрогаюсь от страха перед ним. Он молча идет по центру, а я следую за ним по пятам. Мы проходим мимо огромного количества работ, он не останавливается ни перед одной из них. Словно целенаправленно ищет что-то. Наконец он встает напротив одного экспоната и подзывает меня.

– Беренис, что думаешь об этой скульптуре?

Перед нами на каменном пьедестале стоит золотой… кхм… член. Длиной он примерно сантиметров шестьдесят… может, чуть больше, может, чуть меньше.

– Ты привел меня сюда, чтобы показать пенис? – с иронией в голосе интересуюсь я, и Огюст испускает смешок.

– Скульптура авторства Константина Бранкузи, и это не член.

Я оглядываю статую вновь.

– Что же это тогда? – недоуменно интересуюсь я.

– Напряги свою фантазию, – издевательски парирует он.

– Одной фантазией здесь, похоже, не отделаешься. Быть может, он пытался изобразить лебедя, а вышло мужское достоинство?

Огюст машет на меня рукой.

– Ладно, так и быть, раскрою тебе тайну. Константин изобразил Мари Бонапарт, правнучку брата Наполеона Бонапарта.

Я округляю глаза, моя реакция забавляет Огюста, и он негромко хохочет.

– Подожди, Мари Бонапарт? Какого года эта скульптура?

– Тысяча девятьсот шестнадцатого года, а ты думала, это современное творение?

– Прежде чем ты назовешь меня заложницей стереотипов, я напомню тебе, что мы в центре современного искусства.

– Здесь сегодня особая выставка.

– За что он изобразил ее… – я замолкаю и с сарказмом заканчиваю, – в такой форме?

– Скульптура называется «Принцесса Х» и символизирует женское желание и тщеславие.

– Женское тщеславие, а орган-то вполне мужской, – бормочу я, Огюст рядом со мной вновь смеется, аккуратно прикрывая рот рукой. Меня порой забавляют его манеры, но не так сильно, как данная работа.

– Интересно, что в двадцатом году скульптура была со скандалом снята с выставки, так как напомнила организаторам… ну, ты понимаешь, фаллос, – вводит меня в курс дела Огюст. – И, знаешь ли, Бранкузи был шокирован данным фактом и вовсю пытался доказать, что работа вполне себе невинна, в ней не присутствует никакого намека на непристойность. Это лишь его видение Мари Бонапарт.

– Отчаянный он, однако, был, если пытался доказать, что работа невинна и пристойна!

Огюст кивает, соглашаясь, и добавляет:

– Он утверждал, что форма скульптуры напоминает женщину, которая будто смотрит вниз, а выпуклости в нижней части работы – «красивый бюст», обладательницей которого являлась принцесса.

– Или же кое-что на букву «я», – шучу я, и Огюст широко улыбается.

– Ее привезли на выставку из Художественного музея Филадельфии. Но это копия, о чем никто не догадывается.

В старческих глазах начинает играть знакомый мне азарт.

– Почти пятьдесят лет назад эта работа участвовала в выставке в Лувре, это мое первое преступление, – с ностальгией в голосе произносит он. – Копию создал мой любовник Флобер Матен, талантливый был скульптор[20].

– Вы тогда много денег получили за нее? – поддерживаю я разговор, поскольку привыкла к его неожиданным признаниям и порой мне кажется, он изливает мне душу, так как знает, что я от него никуда не денусь.

Огюст качает головой.

– Мы были молодыми и глупыми. Без связей. Украденные в разных мировых музеях картины, скульптуры невозможно продать дилетанту, Беренис. Даже на черном рынке антиквариата. Данные творения бесценны, но в то же время не стоят ничего, потому что слишком известны в мире искусства. Отчаянные глупцы часто думают, что если предмет оценивается в миллион долларов, то они смогут выручить такую же сумму! – Огюст с улыбкой качает головой. – Нет, на самом деле украденное из музея продается максимум за десять процентов от оценочной стоимости. А чаще всего тебя и вовсе ловят с поличным… Очень многие творения спрятаны в домах тех, кто их украл. Они попросту поняли, что не знают, что с ними делать. А в тюрьму садиться никто не хочет. Нужны правильные связи. Мы с Флобером постепенно поняли правила игры, и следующее наше дело себя окупило.

Он бросает на меня взгляд, расшифровать который я не могу.

– Я убил его, – неожиданно говорит Огюст.

Слова звучат так, будто он наконец набрался смелости произнести это вслух. Его признание застает меня врасплох. Это первое признание в убийстве. Мне еле удается подавить шок.

– Я очень любил его, – продолжает Огюст, – но он стал слишком религиозен и бесконечно говорил, что мы занимаемся грешным делом. Однажды я еле удержал его от похода в полицию…

Видно, что ему тяжело рассказывать мне об этом.

– Я отравил его быстродействующим ядом и похоронил вместе с ним все наши тайны. – Бледные светлые глаза вглядываются в мои. – У меня не было выбора. Он бы нас сдал… Порой я думаю, что проще: отсидеть в тюрьме за совершенные кражи или жить до конца своих дней, осознавая, чтó именно я сделал. – Огюст замолкает и с нескрываемой тоской разглядывает статую перед нами. – Он снится мне каждую ночь, Беренис. Наверняка ты не понимаешь, что это такое… жить с призраком. Убегать от прошлого. Пытаться спрятаться от себя. Это хуже любой тюрьмы в этом мире.

Я смотрю в его морщинистое лицо: глубокие прорези отпечатали в себе чувство вины, старческие плечи опущены под гнетом содеянного. Чаще всего он бывает прав. Но в данный момент он как никогда заблуждается. Ведь я прекрасно осознаю, что это такое. Каково это, когда призрак дышит в спину, а ты не можешь жить спокойно, осознавая, какое ты чудовище. Я вижу в нем собственный страх и собственное чувство вины. Мы похожи больше, чем я готова признать.

– Все-все. – Огюст делает глубокий вдох и отмахивается рукой от нежелательных мыслей. Он не ждет от меня ответа, так как знает, что мне нечего ему сказать. – Я привел тебя сюда ради другого, пошли.

Он так быстро покидает это место, словно действительно пытается убежать от прошлого. Вот только куда бы мы ни пошли, оно тенью следует за нами.

Я иду за ним, Огюст останавливается в самом центре зала и спрашивает:

– А как тебе это творение, Беренис?

– О чем именно ты говоришь? – спрашиваю я.

Он указывает рукой влево. Я подхожу ближе, пытаясь понять, в чем состоит его игра, что за очередное театральное представление.

– Я говорю вот об этом портрете, – заговорщически улыбаясь, отвечает он.

Я замираю на месте, чувствую, как пульс ускоряется, а ладони потеют. С полотна на меня смотрит кареглазая девушка с пышными каштановыми волнистыми волосами. Это я. Мои глаза исследуют каждый уголок композиции.

– Потрясающее сходство, он действительно очень талантлив, – звучит у меня над ухом.

В горле встает ком, я не знаю, что ответить.

– Когда именно ты позировала ему? – с любопытством спрашивает Огюст.

Качнув головой, я отворачиваюсь от картины. Сложно справиться с волнением, и мой голос сипит:

– Я не позировала…

– Беренис – приносящая победу! – восклицает он.

– Я не приношу победу, ненавижу значение своего имени.

– Милая, я озвучил название картины. Но, сдается мне, ее назвал не он.

Я вновь поворачиваюсь к картине. Дыхание становится тяжелым. Он написал меня в лесу, среди кустов благоухающих роз. Их нежно-розовый цвет подчеркивает мягкость моей кожи. На фоне темно-зеленых и коричневых оттенков заднего плана я вся свечусь. Он сыграл на контрасте. На мне нет одежды, но грудь прикрыта розами, а ноги скрыты длинной травой.

– Он изобразил тебя нимфой. Классическая подача сюжета. – Огюст замолкает. – Постой… что?.. фон…

Он достает из внутреннего кармана пиджака свои очки и подходит ближе к картине. Сузив глаза, внимательно изучает задний план. В отличие от него, я заметила их сразу. Среди деревьев, в самой чаще леса, скрываются уродливые монстры. Желтые и красные глаза следят с диким нескрываемым желанием за… мной. Их огромные клыки и лапы, уродливая кожа – все скрывается за кронами. Не сразу увидишь чудовищ – так умело они спрятаны. Но это первое, что бросилось мне в глаза. Гнусные, отвратительные монстры, окружившие меня.

– Невероятно, – тихо шепчет Огюст, – я наконец понял всю шумиху вокруг этого засранца. – Его голос вибрирует от эмоций. – Жаль, он редко показывает миру свои работы! Я, кстати, слышал о нем, но никогда не видел… Какое упущение! – Огюст впечатлен до такой степени, что его язык заплетается. – И эта бы здесь тоже не висела, но в прошлом году он отдал ее на благотворительный аукцион. Знаешь, за сколько она ушла?

– Нет, – хрипло отзываюсь я.

– Я тоже не знал – как понимаешь, благотворительные вечера проходят мимо меня. Но перед походом я навел справки – знай, твой портрет продали за 800 тысяч евро!

Я разворачиваюсь и ухожу. У меня есть одно желание – скрыться как можно дальше от этой картины.

– Беренис, куда же ты?

Огюст еле догоняет меня.

– Ходят слухи, что портрет купил его отец. Гордый индюк наверняка в восторге от того, какой талантливый у него сыночек.

– Его отец мертв, – на ходу бросаю я, и Огюст усмехается.

– Я говорил про биологического отца!

– Он тоже мертв.

– Ради бога, Беренис. Не будь столь наивна! Самоубийство в тюрьме – ты в это поверила?

Я останавливаюсь и резко поворачиваю к нему голову.

– Хочешь сказать, что он жив?

– Конечно! Когда шепчутся и говорят, что де Лагаса защищает сам дьявол, по-твоему, кого именно имеют в виду?

– Это безумие.

– Безумие – то, как этому богатому ублюдку все сходит с рук, – со смешком отзывается Огюст. – Сколько дел не раскрыто? Сколько раз он покидал залы суда? Хочешь сказать, все это случайность?

– Но… как это вообще возможно? – ошеломленно бормочу я.

– По бумагам и ты мертва, – напоминает Огюст и подмигивает мне.

Я тру лоб… голова раскалывается.

– Мне чертовски интересно узнать твою историю, Беренис, – внимательно глядя на меня, произносит Огюст, и из его голоса пропадает вся шутливость. – Что вас связывает?

Встречаясь с ним лицом к лицу, я тихо шепчу:

– Я умерла, чтобы не вспоминать об этом.

Глава 12

LE PASSÉ

ДЕКАБРЬ ПРОЛЕТЕЛ СЛОВНО одно мгновение. После того как я пропустила экзамен, мне даже не пришлось выдумывать оправдания. В тот вечер папа сообщил в школу, что он меня нашел, накормил ужином и отправил спать. Он винил себя, решив, что зря рассказал мне про Клэр, и списал мой прогул на нервы, волнение и страх за сестру. Больше он не делился со мной ничем. Даже не рассказывал о ее лечении. Пробный экзамен я все-таки сдала, он смог убедить руководство школы в том, что мой прогул не был осознанным решением.

Рождественские праздники подошли к концу. Мы отпраздновали Рождество без моей старшей сестры. Мама заподозрила неладное, но выжать из отца правду так и не смогла. Он стоял на своем. Однако она не переживала. Клэр отправляла ей короткие голосовые сообщения, рассказывая о погоде, книгах, которые читает, и фильмах, которые смотрит. Мы слушали эти сообщения всей семьей. Мама делала максимальную громкость на телефоне и гордо ставила его на стол. Клэр не вдавалась в подробности о своем состоянии. Сообщения в целом были ни о чем. В таких клиниках, в одной из которых проходила лечение Клэр, обычно забирают телефоны. Таким образом пытаются отрезать человека от внешнего мира и погрузить его целиком и полностью в лечение. Однако с Клэр все было с точностью до наоборот. Она настолько сильно погрязла в себе, что одним из пунктов лечения было общение с семьей. Ей выдали телефон, настроенный специально под нее. В нем были лишь номера родителей. Это, пожалуй, стало хорошей идеей. Надо было видеть счастливое лицо мамы, когда она их слушала. Постепенно она успокоилась. Стала веселее, чаще готовила десерты, наряжалась и выходила из дома. Папа не мог на нее налюбоваться.

А у меня появилось то, о чем я мечтала. Свободное от мамы время. Звучит эгоистично, но я не могла нарадоваться тому факту, что моя комната вновь принадлежит лишь мне. Мама больше не приходила ко мне спать, не проверяла ночами, не звонила во время уроков. И после школы мне не надо было со всех ног мчаться домой. Толика внимания Клэр залатала огромную дыру в ее сердце. Если бы только так было всегда…

В один дождливый январский день по дороге из школы я решила заглянуть в библиотеку Saint-Simon, которая находилась на бульваре де Гренель и была в десяти минутах от моего дома. Я хотела полистать книги по искусству и так зачиталась тоненькой книжицей про Эль Греко, что не заметила, как настал час закрытия. Я нехотя остановилась и положила книгу на место.

– Мадемуазель, хотите взять книгу домой? – учтиво спросил меня работник библиотеки, и я покачала головой.

Мне не хотелось, чтобы мама увидела, какую именно литературу я читаю. Я могла бы прочесть ее втихаря, но устала от тайн и от вечного страха быть пойманной. Когда я рисовала, то прислушивалась к каждому шороху и шуму в доме. Чуть что, все мгновенно оказывалось под кроватью. Чаще всего тревоги были ложными. Но после каждой я вся тряслась и не могла наладить дыхание. Этот ритм жизни напрочь убивал вдохновение, не позволял расслабиться во время процесса творчества. Меня злило состояние, в котором я пребывала. Напряжение сковывало, я не могла рисовать. Все, что получалось, мне не нравилось, отчего чувство тревоги росло. Казалось, я больше не создам ничего прекрасного. Нечто такое, что вызвало бы удовлетворение и закрутило в водоворот созидания.

Я пыталась поймать вдохновение в книгах про великих творцов. Благодаря биографиям я поняла, что жизненный путь художника часто проходит сквозь апатию, эмоциональное выгорание и ненависть к себе. Чужой опыт помог мне осознать, что я не единственная сталкиваюсь с подобным. Однако как выбраться? Как вновь почувствовать идею, мандраж и желание творить? Мысли невольно возвращались к чаю, который я выпила у Тео. Правда, я не знала, где найти то, что он в нем заварил. Я вышла из библиотеки, закуталась в шарф, прячась от холодного ветра, и направилась домой. Ненависть к себе за собственную трусость и невозможность признаться родителям доводила меня до кипения. Но я удерживала этот гнев глубоко внутри себя, не позволяя ему выбраться наружу.

Как только я переступила порог квартиры, ко мне сразу же выскочила мама.

– Ниса, иди скорей сюда! – звонко позвала она.

Я сняла сапожки и куртку и подошла к ней.

– Что такое?

Мама счастливо улыбалась.

– Вот, послушай!

Она включила очередное голосовое сообщение: «Привет, мамуля! У меня все хорошо, вчера дочитала "Трое в лодке, не считая собаки", так смеялась над книгой! Обязательно скажи Нисе почитать ее. Как она вообще? Чем занята? Не знаешь, есть ли у нее парень? Выпускной год – один из самых запоминающихся в жизни! Надеюсь, ты не заставляешь ее сидеть за учебниками. Не будь занудой, дай насладиться молодостью».

Голос Клэр звучал непривычно бодро. Он был невероятно похож на мой собственный. Особенно когда она говорила обыкновенным, спокойным тоном, не пропитанным ядом и ненавистью. Меня корежило от этого, и вызывал неприятное ощущение тот факт, что мы с ней похожи больше, чем мне хотелось бы.

– Видишь, думает о тебе! Спрашивает, как у тебя дела. Давай запишем ей ответ?

Мама сияющими глазами посмотрела на меня.

– Расскажем, есть ли у тебя парень, наверняка есть, иначе где ты пропадаешь после школы всю последнюю неделю? – Она лукаво улыбнулась и пихнула меня в бок. – Давай рассказывай, кто он такой!

Она нажала на микрофон в мессенджере и жестом велела мне начинать. Я не была готова. Но, глядя на маму, заставила себя произнести: «Привет, Клэр. Все у меня хорошо, парня нет, учеба занимает все время». – Я резко замолчала, и она, поняв, что это и есть все мое послание, остановила запись и выслала ее сестре.

– Как скучно, Ниса, могла бы и побольше рассказать.

Я пожала плечами:

– Что есть, мам.

В комнату вошел папа, он поправил очки на переносице и посмотрел на нас.

– Что за собрание, дамы?

– Клэр спрашивает, как дела у Нисы! – восторженно защебетала мама.

Ей так отчаянно хотелось, чтобы мы были дружными.

– Нам надо купить ей подарок, – с волнением в голосе тут же добавила она.

– Может быть, у тебя есть идеи? – обращаясь ко мне, спросил папа.

– Вы хотите послать ей посылку в Штаты? – удивленно приподняв брови, поинтересовалась я, тем самым намекая ему на то, что любые передачки запрещены в ее клинике.

– Да нет же. Ты что, не сказал ей? – весело пожурив отца, произнесла мама.

Широкая улыбка засверкала на его лице.

– Она приезжает домой через пять дней, я, кажется, забыл написать тебе эту замечательную новость!

Я неестественно замерла. Сердце пропустило удар, а самообладание дало трещину.

– Как приезжает? – Я уставилась на папу, беззвучно задавая вопрос: «Ей лучше, она прошла реабилитацию? Она здорова?»

– Ты что, не рада возвращению сестры? – с упреком спросила мама.

– Конечно, она рада! – тут же вступился за меня отец и, ласково погладив по голове, сказал: – Все хорошо, Ниса. В этот раз правда все хорошо…

У меня на глазах выступили слезы. Чувства смешались. Радость вперемешку с разочарованием.

– Она будет жить с нами? – сипло спросила я.

– Что еще за вопросы? – мгновенно отреагировала мама. – В этой квартире достаточно комнат, не находишь?

– Я не это… – начала было я.

– Дорогая, она просто интересуется. Хватит отчитывать ее, – перебив меня, хмуро бросил папа. – Да, Ниса. Первое время Клэр поживет с нами.

Ощущение было такое, словно меня со всего размаху пнули в живот. Я слишком боялась свою сестру, чтобы обрадоваться ее приезду. Для меня идеальным был этот месяц, когда она слала голосовые и мама была им рада. Я не представляла, каково жить с ней под одной крышей, видеть ее каждый день и быть ежесекундно под ее гнетом. Я могла противостоять ей в те короткие, редкие мгновения, когда мы встречались. Но жить с ней… Мой дом стал местом моих тревог. Я не только не могла творить свободно и рисовать когда вздумается. Теперь в него возвращалась Клэр. Моя старшая сестра, главная причина всех моих ночных кошмаров.

Мама недовольно поджала губы и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Папа понял все мои переживания и ласково обнял.

– Ей лучше, моя хорошая. Ей правда лучше. Все будет хорошо.

Я судорожно закивала. Воздуха не хватало. «Все будет хорошо», – эхом пронеслось у меня в голове. Но я в это не верила. Я больше не верила своей сестре, не могла. Я выбралась из его объятий и, указав подбородком на входную дверь, промямлила:

– Можно мне встретиться с друзьями? Сегодня что-то типа вечеринки.

Папа выглядел сбитым с толку.

– А где будет проходить вечеринка?

Я была не в том состоянии, чтобы сносно врать на лету. Нахмурившись, я бросила:

– Точно не помню, но мои подружки знают.

Я демонстративно вытащила телефон из сумки.

– Неважно, – неожиданно сказал папа и махнул рукой. – Иди. Если будешь ночевать не дома, жду от тебя сообщения, ладно?

– Конечно. – Я сразу же помчалась в коридор.

– Ты не переоденешься на вечеринку? – спросил он. – Не слишком… кхм… по-задротски?

На мне была белая длинная рубашка, а поверх нее светло-бежевый вязаный длинный жилет, доходивший почти до колен.

– Сейчас мода на школьную форму, – ответила я.

– Даже косичку не расплетешь?

– Пап…

– Ты впервые в жизни отпрашиваешься на вечеринку. Мой отцовский долг предполагает поддерживать тебя во всех твоих начинаниях.

Я перекинула свою длинную косу на плечо. Даже в заплетенном виде волосы закрывали грудь.

– Мне так нравится, – честно сказала я.

– Тогда вперед, повеселись!

Я кивнула и накинула на плечи куртку.

– Повеселюсь…

Никакой вечеринки не было. Мне просто отчаянно хотелось выбраться из этой квартиры. Пройтись по Парижу, вдыхая холодный воздух. Голова кипела. Мне необходимо было остыть. Но ноги сами понесли меня к метро, и вышла я на станции «Duroc». Я шла по вечерней улице и считала фонарные столбы. Пятнадцать штук, и я у его дома. В стену был встроен новый домофон. Недолго думая, дрожащими пальцами я нажала на кнопку с колокольчиком и стала ждать. «А что, если он не дома?» – пронеслось у меня в голове как раз в тот момент, когда ворота, тихо зажужжав, словно в замедленной съемке, начали раскрываться передо мной.

Я зашла внутрь. Во дворе тоже стояли фонари, освещающие аккуратную дорожку к особняку. Он стоял на пороге и ждал меня.

– Привет, – тихо поздоровалась я, подходя к нему ближе.

– Привет, – эхом ответил он.

Я не могла оторвать от него взгляда. Темная щетина покрывала твердый подбородок. Высокие точеные скулы, словно их высекли из мрамора. Глубокий взгляд пронзительных голубых глаз следил за каждым моим шагом.

– Вижу, что у тебя гостья, так что я пойду! – Позади него раздался веселый мужской голос.

Мне навстречу вышел среднего возраста ухоженный мужчина. Каштановые волосы тронуты сединой. Аккуратная бородка также с проседью. Он был одет в строгий костюм темно-синего цвета. Мужчина окинул меня любопытным взглядом карих глаз и доброжелательно улыбнулся, демонстрируя ряд белых зубов.

– Добрый вечер, мадемуазель. – Он учтиво помог мне снять куртку и повесил ее на вешалке в прихожей.

– Добрый вечер, – отозвалась я, густо покраснев.

– Позвонишь мне, племянник, – с усмешкой попрощался он с Тео и вышел за дверь.

В тот момент я осознала, что это его дядя Николя, я видела их общие снимки в интернете.

Тео ничего не ответил дяде. Он продолжал молча буравить меня взглядом.

– Почему ты так смотришь на меня? – тихо спросила я.

– А как я смотрю на тебя? – приподняв бровь, спросил он.

На нем была белая рубашка и классические черные штаны. Пиджак небрежно накинут на крючок той же вешалки, с которой аккуратно свисала моя куртка.

– Не знаю, как описать, – честно призналась я. – Не могу расшифровать твой взгляд.

Он коротко кивнул и молча двинулся вверх по коридору.

– Ты мне ничего не скажешь? – спросила я.

– А что ты хочешь услышать?

Его поведение ставило меня в тупик. Я смотрела, как он не спеша удаляется. Белая ткань подчеркивала рельефы спины. Он был напряжен и явно не желал меня видеть.

– Я не знала, куда пойти, – бросила я ему вслед.

Он медленно обернулся.

– Мне больше некуда идти… – сорвалось глухим шепотом с моих губ. – Я не могу рисовать, я не могу выпустить… – Я указала пальцем на сердце.

– Выпустить что, Беренис?

Я ненавидела, когда он называл меня полным именем. Тем самым он словно чертил границу между нами. Но мне так надо было высказаться, что я продолжила свою исповедь.

– Все внутри меня кипит, Тео. Внутри меня остервенелая, исступленная злость. Гнев пожирает изнутри… и я не могу… не могу. – Я запнулась. В горле встал ком, руки тряслись. – Я не могу расслабиться и успокоиться, вдохнуть полной грудью.

Я заглянула ему в глаза.

– Паника и тревога… эти чувства уничтожают меня. Я боюсь любого шороха, я подскакиваю от каждого шага. Я прячу свои работы и не могу спать ночами. Эта тайна съедает меня изнутри.

– Почему ты не скажешь им?

– Потому что есть Клэр, и ты видел, что сделала с ней живопись…

– Но ты не Клэр, – твердо произнес он.

– Но я их дочь, такая же как и она. – Я потерла лоб, виски болезненно пульсировали. – Тео, она возвращается через пять дней и будет жить с нами. Папа говорит, что все будет хорошо и что она вылечилась. Но я не верю в сказки с хорошим концом.

Меня сотрясала крупная дрожь, лоб покрылся испариной, а тело забилось в ознобе. Воздуха в легких не хватало. Горло сжималось, и я не могла сделать вдох. Паническая атака. Очередная. Я закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. Осела на пол и всеми силами постаралась подавить страх. Но ничего не получалась. Перед моими глазами мелькали образы Клэр, и тиски на груди сжимались. Я боялась ее. Боялась так, как никого в этой жизни. А потом я почувствовала его прикосновение у себя на лице. Теплая ладонь нежно коснулась щеки.

– Ниса, – позвал он, и я открыла глаза, пропадая в его взгляде. – Она не тронет тебя. Не сделает тебе плохо.

– Отку… да… ты… зна… ешь… – заикаясь, произнесла я.

– Ты можешь постоять за себя, – мягко, но с уверенностью сказал он.

Я отрицательно покачала головой. Тео сократил расстояние между нами. Стер все лишние сантиметры. Лбом уперся в мой и настойчиво повторил:

– Ты можешь постоять за себя.

Его взгляд был столь проникновенным. Я потерялась в темных крапинках и лазурном цвете его глаз. Его запах окутал меня. Свежий морской прилив. Мне хотелось дышать им. Вдыхать полной грудью, раствориться в нем. Путы на груди постепенно сползали, освобождая легкие от своей тяжести. Рядом с ним я могла дышать.

Я положила руки ему на предплечья и медленно, скользя вверх по выглаженной белой ткани, дотянулась до его крепких плеч.

– Рядом с тобой мне не страшно, – тихо произнесла я. – Когда ты рядом, тьма отступает.

Он положил руку на мне голову и ласково погладил.

– Что я могу сделать для тебя, Ниса? – прошептал он.

Искренность, с которой был задан этот вопрос, заставила мое сердце сжаться.

– Я хочу рисовать, но не могу, – грустно произнесла я. – Я так сильно хочу рисовать, Тео. Но у меня не получается. Нет вдохновения… нет прилива. Все выходит пустым и безжизненным. – Я закрыла глаза и с волнением спросила: – Можно мне выпить того чая? С ним я испытала то, чего не чувствовала никогда.

Я ощутила, как все его тело напряглось. Твердые мышцы под моими руками застыли. Он взял в руки мое лицо.

– Посмотри на меня, – потребовал он, и я выполнила его просьбу. – Тебе не нужны наркотики, Ниса.

– Мне нужно рисовать, – прошептала я, – иначе я сойду с ума.

Он посмотрел на меня таким взглядом, что сомнений не оставалось: он знал, о чем я говорю. Тео понимал как никто другой на этой планете, через что я прохожу. Каково это, когда некуда деть то, что кипит внутри. Все эти терзания и муки, невозможность выплеснуть эмоции и чувства. Ты словно в тюрьме и не знаешь, как выбраться, как сбежать из этого заточения.

– Пошли со мной, – сказал он и помог мне подняться с пола.

Он повел меня в сторону кухни, и я, приободрившись, шагала вслед за ним. «Наконец-то я освобожусь от всего, что меня подавляет», – думала я. Но Тео не остановился в кухне, он пошел дальше, вниз по коридору, и завел меня в комнату, которую я еще не видела. Там стояли краски, холсты, мольберты. На одном из них стояла свежая картина.

– Знаешь, что такое романтизм, Ниса? – неожиданно спросил он.

Я нахмурилась.

– Одно из течений в искусстве.

– Да, но знаешь, как именно оно родилось?

– Из чувств, – коротко ответила я и добавила: – Не обязательно романтических. Чувства и эмоции могут быть абсолютно разные.

Он кивнул.

– Именно… Человечество долго сражалось, выбирая между сердцем и разумом. Еще в XVII веке у сердца не было никаких шансов одержать победу в этом бою. – Тео посмотрел на меня и продолжил: – Моральные устои общества диктовали преданность человека долгу. В эпоху Просвещения произведения искусства должны были воспитывать высокую мораль в людях. Аллегории описывали религиозную веру и осуждали фривольные порывы души человека. Ты знаешь, о каком течении я говорю?

Я прочитала достаточно книг по искусству, чтобы знать.

– Строгие правила композиции и смысла существовали под эгидой классицизма, – ответила я, все еще не понимая, зачем он спрашивает об этом.

– Верно, но что такое искусство без порыва души, Ниса? Что такое искусство под сводами правил? Что такое искусство в рамках морали? Насколько оно полноценно?

Я пожала плечами и честно призналась:

– Не знаю, но, мне кажется, именно поэтому в искусстве есть дух бунтарства. Прерафаэлиты[21], романтики, импрессионисты… Все эти движения поднялись против правил и устоев и тем самым обогатили историю искусства… Если бы не было рамок, существовали бы бунтари?

– Хороший вопрос, на который у меня нет ответа, – с улыбкой сказал Тео и задал свой: – Что объединяет романтиков и импрессионистов?

– Что за экзамен, Тео? К чему это все? – Я внимательно на него посмотрела, пытаясь понять, что же он задумал.

– Просто отвечай, Ниса.

И я ответила:

– Они поставили во главу всего чувства человека…

Тео внимательно меня слушал, голубые глаза смотрели так пристально, словно вглядывались прямиком в мою душу. Я нервно одернула рукава рубашки и продолжила.

– Романтики – первые, кто придал ценность эмоциям, внутреннему миру человека, его душевным порывам, будь то любовь, мечты, разбитое сердце, отчаяние, удовольствие и созерцание, – на одном выдохе пробормотала я.

Тео подвел меня к картине, на которой было изображено море.

– Ты любишь эту стихию, – не удержавшись, прокомментировала я.

Уголок его губ дрогнул в улыбке.

– Что ты видишь? – спросил он.

Это был рассвет. На первый взгляд нежный, добрый, приветливый. Море спокойное, умиротворенное. Но вдали нависали черные тучи. Они не сразу бросались в глаза, однако как только я заметила их, то не могла оторвать взгляда. Боль, разочарование, обида, страх. Эти чувства, как сгусток грязи, скопились вдали и, словно нарастая, шли к берегу, захватывая все прекрасное.

– Я написал ее сегодня. Знаешь, о ком я думал?

У меня пересохло в горле, а он подошел совсем близко ко мне.

– Я думал о тебе, Ниса.

Он аккуратно стянул резинку с кончика моей косы и медленно стал распускать мои каштановые волосы. В этом было что-то столь интимное, личное. Волосы волнами освобождались, и он нежно гладил пряди. Распустив их полностью, откинул их за спину и повел пальцем вдоль моей шеи, спускаясь к ключице. Кожа покрылась мурашками.

– Чувствуешь? – прошептал он мне на ухо и легонько коснулся губами мочки уха.

Я сглотнула, дыхание стало тяжелым. Он смотрел мне в глаза, впитывая реакцию.

– Чувствую, – еле слышно произнесла я, и мой взгляд упал на его губы.

Его пальцы выводили узоры у меня на ключице, и я терялась в этом ощущении.

– Когда ты на наркотиках, чувства не настоящие. Они выдуманные, суррогатные. Этим не сотворишь прекрасное… – тихо сказал он. – Не убегай от эмоций. Чувствуй настоящее, Ниса.

Я опустила руку ему на шею, на то место, где выбивается пульс. Его сердце колотилось, словно вторило ритму моего. Рядом с ним я была готова почувствовать что угодно.

– Чувствуй вместе со мной, Тео, – прошептала я; голова не соображала, разум затуманился. Эмоции вышли на первый план.

Я была готова поцеловать его. Я была готова поцеловаться первый раз в жизни. Но он посмотрел куда-то позади меня и сделал шаг назад.

– Какого черта ты здесь делаешь, Аарон? – грубо спросил он, и на меня словно вылили ведро воды.

Я обернулась и в дверном проеме увидела того самого парня, с которым встретилась, впервые попав в этот дом. В этот раз на нем была простая футболка и джинсы. Он с любопытством посмотрел на меня, а затем перевел ехидный взгляд на Тео.

– Прости, приятель, не хотел мешать, – с наглой улыбочкой заявил он.

Тео закатил глаза и представил нас.

– Ниса, это мой лучший друг Аарон, – указывая на него, сказал он. – Аарон, это…

– Это та девушка, чьи портреты ты бесконечно рисуешь, – со смешком отозвался он.

От его слов я покрылась густым румянцем, а он продолжал нахально смотреть на меня.

– Приятно познакомиться, Ниса, – вальяжно облокачиваясь о косяк двери, произнес Аарон.

– Беренис, – мгновенно поправила я абсолютно неприветливым тоном.

– Бе-ре-нис, – медленно, по слогам, издевательски повторил он.

Глава 13

LE PRÉSENT

В 1889 ГОДУ РОДИЛСЯ НЕКИЙ Хан Антониус ван Меегерен. Чуть позже он войдет в историю как блестящий фальсификатор. Ему отдадут титул автора самой крупной живописной подделки всех времен, и это будет картина «Христос в Эммаусе» Вермеера.

В начале XIX века весь мир неожиданно начал сходить с ума от недавно еще напрочь забытого голландского художника Вермеера. Наш покорный слуга Антониус решил создавать картины в духе великого соотечественника. Специалисты не могли отличить их от подлинных полотен, музеи покупали их за огромные деньги и выставляли как крупнейшее приобретение века. И обман бы никогда не раскрылся, если бы ван Меегерен не дружил с фашистами. После войны его арестовали за коллаборационизм. И лишь под угрозой смертной казни он наконец решил признаться: «Эти картины – не Вермеера, на самом деле их написал я! Когда я писал в своем собственном стиле, голландские критики не обращали на меня внимания. И я решил насмеяться над ними, потому и создал эти фальшивки!» Но никто не поверил подсудимому. Человек, приравнявший себя к гению, – всех развеселила такая мания величия. Однако, когда все поняли, что он говорит правду, гнев богемы был страшен. Как он посмел посягнуть на самое святое – на подлинность искусства?!

Но за что я люблю ван Меегерена – так это за то, что он и впрямь поставил перед человечеством такую непростую задачу: как относиться к гениям, если потомки могут подражать им, сохраняя при этом дух гениальности? Стоит ли признавать дар аферистов? Ведь ван Меегерен, безусловно, обладал талантом. Только вот характер был очень скверный: в атмосфере всеобщего восторга перед эпохой прошлого он посвятил свой талант борьбе со старыми мифами, а не созданию новых.

Я бы хотела создавать новое. Но, чтобы выжить, мне надо воссоздавать старое. Я поправляю вырез дорогого вечернего платья, в котором чувствую себя крайне неловко. Юбка доходит до самого пола, черная ткань облепила талию и плечи. Так и хочется сбросить с себя эту вторую кожу и нацепить привычную толстовку. Жемчужные бусы – подарок Огюста – словно ошейник, обхватили шею.

– Оставь вырез в покое, – бурчит Огюст.

На нем классического покроя вечерний костюм, лишь кричащая розовая бабочка с аляповатыми цветами выдает в нем модника.

– Выглядишь в кои-то веки прекрасно. – Он одаривает меня довольной улыбкой. – Весь этот молодняк в зале будет завидовать мне, старому пню.

Он по-джентльменски подает мне руку. Я с благодарностью хватаюсь за нее. Идти на таких шпильках практически невозможно. Огюст понимает мои затруднения, поэтому идет медленным, размеренным шагом. Не могу поверить, что сегодня утром я проснулась за столом своей каморки в Руане после бессонной ночи воссоздания эскизов собора, а сейчас иду по красной дорожке к самому Лувру на знаменитый во всем мире аукцион «La mystère»[22]. Вспышки камер преследуют нас, я предусмотрительно прячу лицо за длинными волосами. Да никто и не узнает в шикарной девушке на красной дорожке меня в реальной жизни. Мои волосы идеально уложены крупными волнами, они сверкают и блестят. Макияж скрыл серость лица, контуринг подчеркнул скулы и даже визуально уменьшил подбородок. Никто не увидит в девочке с непослушной пышной копной и рюкзаком на спине эту грациозную лань, которой я сейчас являюсь. Разве что я еле передвигаю ноги на высоченных шпильках. Но мы идем столь медленно, что это вряд ли заметно. На красной дорожке ажиотаж. Весь мир искусства стоит на ушах в этот вечер. Все крупные кошельки слетелись в Париж, ведь такое событие пропустить невозможно. Айвазовский, Боттичелли – звезды сегодняшнего вечера. Все ждут торгов не на жизнь, а на смерть. В воздухе витают азарт и предвкушение. Айвазовский, правда, не совсем подлинный, а про Боттичелли я ничего не знаю. Не берусь судить. Однако картина, которая неожиданно появляется с красивой легендой… не вызывает у меня ни капли доверия. Но в жизни бывает всякое.

– Держи спину ровно, ты ничем не хуже всех этих снобов, – шепчет мне Огюст, – напротив, они будут опустошать свои кошельки ради созданного тобой шедевра.

Для Огюста это все игра. Он получает ни с чем не сравнимое удовольствие, обводя вокруг пальца эту кучу богачей. При входе он демонстрирует пригласительные, и перед нами с улыбкой поднимают велюровый алый канат. Чувствую себя не в своей тарелке, но все же прислушиваюсь к Огюсту и держу спину прямо. Мы заходим в стеклянную пирамиду Лувра, и я мгновенно ловлю на себе несколько заинтересованных взглядов, затем, хмурясь, отворачиваюсь.

– Я же сказал, что все будут мне завидовать, – усмехаясь, говорит Огюст – его всегда смешит мое полное равнодушие к мужчинам. Уверена, он думает, что я лесбиянка.

– Чудеса косметики, – отзываюсь я. – Я прямо чувствую тонну макияжа на своем лице, – бурчу под нос и поджимаю губы в отвращении.

– Ты наконец похожа на человека, – парирует Огюст, – так что убери с лица это кислое выражение и улыбнись.

Я скалюсь.

– Так?

– Превосходно, – фыркает он.

К нам навстречу выходит мужчина в велюровом темно-синем костюме. Ткань поблескивает при свете ламп. Волосы незнакомца зачесаны назад. Белая рубашка подчеркивает смуглую кожу. Серые глаза находят мои, и он оглядывает меня сверху вниз.

– Говори поменьше, – предупреждает меня шепотом Огюст и, обращаясь к незнакомцу, радостно здоровается: – О, месье Альбери, так рад вас здесь видеть! Похоже, и вы решили почтить нас своим визитом.

– Как я мог пропустить такое событие, Огюст?! – Голос у того мелодичный, льется словно музыка. – Такое бывает раз в несколько десятков лет!

– Вы за чем охотитесь? Айвазовский или старина Сандро?

Мужчина нахально улыбается:

– Меня интересуют обе картины, планирую покинуть сегодняшний вечер в их компании!

Огюст делано посмеивается и заговорщически подмигивает:

– Вы, я смотрю, настроены серьезно!

– А как же! – Неожиданно мужчина переводит взгляд на меня. – Огюст, друг мой, не представите мне свою спутницу?

– Ну разумеется, где мои манеры! Прошу простить старика, знакомьтесь, это Селин, моя спутница.

Мужчина подает мне руку с ровными женоподобными пальцами. Я вкладываю свою, и он аккуратно ее пожимает.

– Приятно познакомиться, мадемуазель. Я, как вы могли слышать, Альбери.

– Знаменитый коллекционер! – подхватывает Огюст. – Это у него семейное, Селин. Его семья на протяжении нескольких поколений охотится за предметами искусства.

Я учтиво киваю и делаю вид, что мне интересно.

– И большая у вас коллекция?

Альбери бросает на меня насмешливый взгляд.

– Вы себе и представить не можете, – загадочно отвечает он и выпускает мою кисть. – Что ж, я должен поприветствовать и других знакомых, но надеюсь в конце вечера получить ваши поздравления.

– Разумеется, – кивает Огюст.

Месье Альбери отходит, и он с облегчением вздыхает.

– Опасный человек. Не отходи от меня этим вечером.

– А что в нем опасного? – Я исследую взглядом манерное поведение Альбери и его самодовольную улыбку.

– Меньше знаешь, крепче спишь, – подводит итог Огюст, но тут же весело добавляет: – Но мы и его облапошили. Помнишь свою гравюру? Висит в его великолепной коллекции!

Огюст светится, как трехгодовалый ребенок, чья шалость удалась. Я закатываю глаза.

– Интересно, как жилось Боттичелли, я имею в виду: как жилось художникам, которые не жили в тени гениев прошлых лет?

– Они соревновались между собой, а скульпторы жили в тени античности. Тень прошлого всегда существовала в искусстве.

– Но разве в наше время мы способны на создание чего-то столь великого? Может быть, правы критики, которые говорят, что искусство умерло?

Огюст выглядит оскорбленным.

– Бога ради, о какой смерти ты говоришь?

Я смотрю на него и с умным видом начинаю:

– В ноябре две тысячи одиннадцатого года в музее немецкого города Дортмунд уборщица уничтожила произведение современного искусства, застрахованное на восемьсот тысяч евро.

– Ой, не начинай, я в курсе.

Но я настойчиво продолжаю:

– Произведение под названием «Когда начинает капать с потолка». Оно представляло собой таз, содержащий как бы осадок от капавшего с потолка. И ты считаешь, что это искусство? – Я криво ухмыляюсь.

Огюст подхватывает:

– Да, уборщица увидела грязный таз и тщательно вымыла его, тем самым совершив один из самых мощных художественных актов вандализма в истории современного искусства.

– На самом деле она лишь показала, что хоть оно и стоило восемьсот тысяч евро, но на самом деле это была обыкновенная грязь.

– Дорогая Беренис, думаешь, это единственный случай? В феврале две тысячи четырнадцатого история повторилась в Италии. В музее города Бари уборщица выбросила пару экспонатов из мятой бумаги, а также смела со стола крошки печенья, которые, как потом выяснилось, были частью инсталляции стоимостью в десять тысяч евро.

– Ну и о каком искусстве мы говорим?

– Во-первых, мы сейчас не говорим о живописи, а во-вторых, времена и нравы меняются! Не принижай современное искусство, неизвестно, как выглядело бы творчество Боттичелли, если бы он жил не в Италии во время правления Медичи, а, скажем, в Бронксе двадцать первого века!

– Думаешь, он рисовал бы граффити?

– Почему нет? Возможно, он бы стал новым американским Бэнкси! Да к тому же история знает отличные примеры. Король Манхэттена Энди Уорхол! Далее – Дэвид Лашапель[23] и его интерпретации! Ты вообще видела «The Rape of Africa»? Фотография ведь тоже искусство! Интересно, что сказал бы сам Боттичелли о такой интерпретации?

Я не успеваю ответить. Начинает играть музыка, и Огюст резко выпрямляется.

– Это знак, – смешно жестикулируя, поторапливает он меня. – Аукцион начинается! Наши места на последних рядах! – Он так взбудоражен, что не может подавить эмоции.

Мы присаживаемся, и гул голосов затихает. Аукционист вежливо улыбается, и только он готов начать речь, как в зал входит он… Клянусь, я слышу цоканье его туфель по полу. Весь зал замирает и провожает его взглядом. Он весь в черном. Пиджак подчеркивает красивые мужские плечи, пуговицы рубашки вальяжно расстегнуты и открывают взору шею. На фоне темной рубашки она кажется мраморно-белой. Чувствую, как мурашки бегут по коже, а сердце сжимается от страха.

– Приношу свои извинения за опоздание, – громко произносит он.

– Не стоит, – не теряется аукционист. И учтиво указывает ему рукой на свободное место в первом ряду. – Прошу вас, месье де Лагас, присаживайтесь, и мы начнем.

Тео кивает и оглядывает цепким взглядом помещение. Я замираю, в горле пересыхает от волнения. Боюсь пошевелиться и сделать вдох. Я не верю в Бога, но молюсь ему лишь об одном: пожалуйста, сделай так, чтобы он меня не заметил…

Глава 14

LE PASSÉ

МАМА ВНЕ СЕБЯ ОТ СЧАСТЬЯ встречала свою старшую дочь.

– Клэр, милая моя, как же ты прекрасно выглядишь! – Она крепко обнимала ее и гладила по слегка отросшим светлым волосам.

Клэр и вправду выглядела лучше. Она поправилась, цвет лица стал свежее, щеки румянее. В день ее приезда вся семья собралась у нас в парижской квартире. Мами со слезами на глазах целовала внучку. Папи держался в стороне, он ободряюще приобнимал меня за плечи, видя, как я ломаю пальцы рук и до боли кусаю губы.

– Ниса, поздоровайся с сестрой! – с упреком, резко произнесла мама.

В ту последнюю неделю я ее очень раздражала. Готовя комнату Клэр, мама просила помочь ей, но я не могла заставить себя выбирать мебель и прочие мелочи. Меня продолжало трясти от одной мысли о том, что сестра возвращается.

– Давай, детка, обними сестру, – ласково попросил отец, а мама продолжала зло буравить меня взглядом.

– Добро пожаловать, – хрипло сорвалось с моих губ.

Я подошла к Клэр вплотную. Она смотрела мне прямо в глаза, и от ее взгляда я покрылась холодным потом.

– Ты выросла, – оценивающе разглядывая меня, сказала она, – очень похожа на меня.

Мама радостно засмеялась, приняв сказанные слова за нечто хорошее.

– Конечно, вы похожи! Вы же сестры.

Клэр натянуто улыбнулась и добавила:

– Да, мы похожи больше, чем готовы признать, не так ли, Ниса?

Нервная дрожь пробежала вдоль моего позвоночника. Она намекала на что-то…

– Не думаю, что мы прямо похожи, – грубо вылетело у меня.

Я не смогла сдержаться и сохранить этот страх внутри. Я боялась быть ее копией. Боялась иметь с ней что-либо общее. От моих слов в комнате повисло тягучее молчание.

– Можешь продолжать выдавать желаемое за действительное, – с усмешкой закончила моя сестра и, обратившись к матери, спросила: – У нас есть что поесть? Я умираю с голоду.

Мама сразу же подхватила ее под руку и поволокла на кухню. Она готовила весь день в ожидании дочери.

– Мы же не похожи? – шепотом спросила я у остальных членов семьи.

Мами опустила голову, папа потупил глаза, дедушка сделал вид, что не услышал вопроса…

– Я, как всегда, опоздал! – В коридор влетел Габриэль и, увидев наши лица, замер на пороге. – Меня пустила консьержка, и дверь была открыта нараспашку, – попробовал оправдаться мой друг.

– Что ты тут вообще делаешь? – удивленно спросила я.

– Как что? Клэр же сегодня приезжает? Она уже здесь? – Он внимательно вглядывался в мое лицо. – Ты в порядке?

В тот момент мне так сильно захотелось обнять его. Я покачала головой, но ответить не успела.

– Уже здесь, – послышалось за его спиной, и он резко обернулся.

Клэр смотрела на него с милой улыбкой, которая озаряла ее лицо и делала ее очень красивой. Улыбкой с двумя ямочками на щеках… точно такими же, как и у меня…

* * *

Месяц мы жили под одной крышей безо всяких происшествий. Тихо, в семейном кругу, отпраздновали мое восемнадцатилетие. Мне подарили новый ноутбук, который я даже не сразу открыла. Клэр проводила очень много времени с мамой. Она не брала в руки карандаш и ничего не рисовала. Просто жила. Ела, спала, читала и гуляла. Постепенно начинала общаться с друзьями и выходить на улицу. Родители настороженно относились к ее выходам в свет, но Клэр возвращалась нормальной. На маминой еде она поправлялась, отчего скоро ее тело стало вновь женственным, а лицо моложе. Мы с ней не общались. Я старалась проводить максимальное количество времени за пределами дома. У меня было хорошее оправдание: выпускной год и экзамены, к которым необходимо готовиться. Родители хотели, чтобы я подала документы в медицинский и стала врачом. Папи говорил, что лучше изучать финансы. Мами бросала на меня озабоченные взгляды и интересовалась, чего именно хочется мне. Я жалела о своей хорошей успеваемости, которая открывала много возможностей. Все, чего я хотела, – это рисовать. Но я не смела говорить об этом. Одного художника с творческими истериками и депрессией было достаточно в нашей семье. Для меня искали более стабильную и серьезную профессию. Однако я подала заявку на поступление в школу искусств, отправила им работы и с замиранием сердца проверяла электронную почту каждый божий день.

Во многом мне помог Габриэль. Он учился на факультете истории искусств в Сорбонне и вращался в творческих кругах. Знакомый его знакомого проинформировал меня обо всех деталях подачи своей кандидатуры. Кроме Габриэля, никто не знал об этом. Я прятала краски, холсты, карандаши под кроватью и у Габриэля в его маленькой квартирке. Ходила рисовать в студии, в которых проводила все свободное время, а после тщательно мылась дома у своего друга, прежде чем прийти домой. Чего именно я боялась? Почему никому не говорила? Габриэль не понимал меня. Однако я не могла заставить себя признаться семье в своем увлечении. Казалось, это разочарует их… или же заставит переживать и нервничать. Клэр было двадцать семь лет, она не могла ни обеспечить себя своими работами, ни быть счастливой. Я видела, что родители винят во многом себя за то, во что превратилась моя сестра. Мама словно каждый день искупала эту вину.

Я сидела на деревянном паркете в маленькой студии Габриэля и собирала свои работы в папку.

– Не могу поверить, что ты обклеил мою папку диснеевскими наклейками! – пыхтела я.

– Тебе очень даже подходит, – весело отзывался мой друг. – Кстати, насчет твоей репродукции Вермеера. Ну, голландской Моны Лизы[24], – уточнил он. – Я показал ее одному очень именитому искусствоведу. Может, ты о нем слышала? Огюст Форенье. Он был в восторге. Сказал, что ты смогла повторить визуальный обман Яна и что твоя жемчужная сережка тоже повисла в воздухе. Он даже попросил познакомить его с тобой.

Я строго на него посмотрела.

– Не слышала я ни о каком Огюсте, и с каких пор ты показываешь мои работы?

– Ой, вот не надо злиться. Я писал работу на тему репродукций знаменитых полотен и решил воспользоваться твоей коллекцией, чтобы показать, что и в них есть чувства.

– Я, конечно, польщена, но мне есть куда расти.

– Так познакомишься с искусствоведом? Он слушал нас на лекции. Я не искал его специально, чтобы показать твои рисунки, если что. Он просто друг нашего преподавателя.

Я пожала плечами:

– Лучше вначале поступлю в школу искусств и наберусь опыта. Потом буду знакомиться со всякими большими шишками в мире искусства.

– Беренис, ты же понимаешь, что если тебя примут в школу искусств, то дальше ты скрывать это не сможешь? – Габриэль курил сигарету за сигаретой, стоя босоногим на балконе. Его студия была нашим маленьким мирком. Убежищем от внешнего мира.

– Я съеду от них и буду врать, что хожу в университет.

В тот момент это действительно казалось мне единственно правильным решением.

– А на вручении диплома что скажешь? – снисходительно поинтересовался мой друг.

– Это будет не скоро… что-нибудь придумаю.

Габриэль закатил глаза:

– Это будет быстрее, чем ты думаешь. Мне остался последний год, и все.

– Габриэль, я знаю, что ты меня не понимаешь. Но, поверь, это сложно объяснить словами. Я не могу иначе.

Я сложила свои принадлежности в рюкзак и, стянув резинку с запястья, завязала волосы. Правой ногой случайно задела папку, которую поставила около стенки. Она с грохотом упала, и листы из нее рассыпались по полу. Габриэль затушил сигарету о железный поручень балкона и в один прыжок оказался передо мной.

– Давай помогу. – Он сел на корточки и начал поднимать мои рисунки. При виде эскиза Тео он непроизвольно нахмурился и отбросил эту работу подальше от себя.

– Не понимаю, почему ты до сих пор рисуешь его? – хмуро пробормотал он.

– А что в этом такого?

Габриэль в очередной раз закатил глаза и встал.

– Собирай сама, не могу видеть это лицо.

Я искренне удивилась:

– Это еще почему?

Он неловко пожал плечами. Было видно, что он жалеет о сказанном и не хочет развивать эту тему.

– Я не понимаю всеобщей зацикленности на этом парне, – признался он и потянулся за бутылкой воды. – Не пойми меня неправильно, во мне нет зависти или желания быть на него похожим. Но на самом деле я не понимаю, что вы, девушки, находите в нем.

Я с интересом посмотрела на него:

– Мы, девушки? Кто еще рисует эскизы Тео?

– Таких сумасшедших, как ты, полно… в Facebook есть целая фан-группа, посвященная ему.

– Админ не я, – с обаятельной улыбкой Чеширского Кота решила отшутиться я.

– Слава богу, – фыркнул мой друг, – как говорится, спасибо и на этом. Но все же прекращай рисовать его. В конце концов, он явно не хочет этого.

Габриэль был в курсе моего отношения к Тео. Я так переживала и нервничала, думая обо всем, что было между нами, что не смогла удержать в себе – пришлось рассказывать Габриэлю, чтобы хоть как-то уменьшить свои страдания.

– Это старая работа, – соврала я, складывая портрет Тео в свою большую папку. – Я не рисую его больше.

– Конечно… – не скрывая своего неверия, согласился Габриэль.

Случайно пролив на себя воду, он чертыхнулся:

– Твою мать…

Я не выдержала и в голос расхохоталась:

– Тебя настигла карма!

Габриэль бросил на меня суровый взгляд, чем рассмешил меня еще сильнее.

– Тебе смешно, да?

Недолго думая, он стянул с себя майку и швырнул ее в угол, где скопилось все грязное белье. Я бросила беглый взгляд на его тело. На спине виднелись следы укусов и ногтей. Густо покраснев, я отвернулась.

– В любом случае, – продолжил он, – мне надо было переодеться. В отличие от некоторых, у меня есть личная жизнь, и я сегодня вечером иду на вечеринку.

Прочистив горло, я поинтересовалась:

– На вечеринку со своей девушкой?

Габриэль неестественно застыл и нахмурился еще сильнее.

– Беренис, у меня нет девушки, – сказал он, но голос его дрогнул.

Мы оба знали, что он врет. Ложь больно кольнула, но не потому, что у меня были виды на Габриэля, скорее был обиден сам факт того, что он обманул меня. Сузив глаза, я спросила:

– Тогда ты не будешь против, если я пойду вместе с тобой?

Он сжал губы в тонкую линию и потянулся к стопке чистых футболок.

– Тебе не совсем понравится эта вечеринка, – не глядя на меня, сказал он и надел простую серую майку.

– Почему ты так решил?

– Я бы сам туда не шел, но пообещал Крису.

Крис был парнем Эвелин, подруги Габриэля из университета. Они вместе учились на истории искусств в Сорбонне. Я ни разу в жизни не видела Криса не под действием наркотиков. Но он был очень талантливым скульптором. Как-то Эвелин позвала меня на его выставку, и я поверить не могла, что этот укурок способен на подобное. Габриэль старался держаться от него подальше. С Крисом было весело, но проблема заключалась в том, что и у веселья есть лимит. Но не для таких, как он.

– Я думала, ты не любишь тусить с Крисом, – сказала я, вглядываясь в лицо своего друга в поисках намеков на ложь.

Габриэль выдержал мой взгляд.

– Я не вру тебе, Беренис. Сказал же, что пообещал. Хочешь – пошли со мной, но сомневаюсь, что тебе будет весело.

– Позволь мне самой решать, где мне будет весело, а где нет… – вспылила я.

Габриэль приподнял руки в знак капитуляции.

– Как хочешь, Беренис! Но это вечеринка двадцать один плюс. Считаю своим дружеским долгом предупредить тебя!

– Переживу… Не говори со мной так, словно я ребенок.

Он покачал головой и бросил на меня насмешливый взгляд.

– Такая упрямая! Просто знай: таких вечеринок ты еще не видела.

– Ну, вот и удиви меня, – подмигнув, ответила я.

Габриэль оказался прав. Таких вечеринок я не видела. В чем он был не прав… что они мне не понравятся. Мы зашли в просторную квартиру на четвертом этаже типичного парижского здания. Пол под ногами проваливался, паркет отчаянно скрипел. Музыка лилась рекой, обволакивая и завлекая в свои сети. Two Feet – «Love is the bitch». Свет был выключен, повсюду стояли свечи, и светомузыка аляповато разукрашивала белые стены и потолок с лепниной. Красные круги медленно вырисовывали узоры под ритмы песни. В воздухе витал густой дым, и запах травки сразу же заполнил мои легкие. Посередине комнаты стояла босоногая девушка… топ лес. Она танцевала. На диванах курили люди и поглядывали на нее с расслабленными улыбками. Были те, что снимали ее и… рисовали. Казалось, ей все равно. Она смотрела на свое отражение в огромном золотом зеркале над камином и продолжала плавно двигаться. Это было так красиво, ее тело выглядело безупречно. Сексуальный изгиб талии и большая налитая грудь с твердыми возбужденными сосками. У меня пересохло в горле. Я смотрела на нее как зачарованная. Она проводила ладонями по животу, медленно поднимая кисти вверх к груди. Я бы отдала все что угодно за листок бумаги и карандаш в тот момент. Было в ее движениях нечто гипнотизирующее.

– Теперь ты понимаешь? – проговорил Габриэль над моим ухом.

– Она не против, что ее снимают?

– Думаю, она получает от этого удовольствие, – задумчиво проговорил мой друг и добавил: – Мне надо отойти. Никуда не уходи, ладно? Стой на месте, я вернусь через две минуты! – Не дождавшись моего ответа, он куда-то помчался.

Я осталась стоять на месте. Слишком была поражена реакцией, которую во мне вызвала незнакомка. Ее грудь опускалась и приподнималась, кисти рук скользили по мягкой коже, невесомо, нежно, едва касаясь… Я вся покрылась мурашками. Первый раз в жизни испытывала подобное возбуждение. Девушка загадочно улыбалась, мягко кусая полные соблазнительные губы, и тихонько вела пальцами по ареолам своих сосков. Я непроизвольно повторила за ней… прикусила губу и сглотнула нервный ком. Мне стало жарко, я потянула за ворот рубашки, оттягивая его. Но это не помогло. Мне хотелось ее снять. Почувствовать прохладный воздух поверх своей кожи. Потрогать свою грудь в унисон с ней. Кто-то из девушек встал с дивана и одним движением снял с себя майку, оголяя свое тело. Она встала перед танцующей – кожа кофейного цвета контрастировала с молочно-белой. Девушка тоже начала танцевать и мять свою грудь у всех на виду. Но смотрели они лишь друг на друга, пожирая взглядами, синхронно прикасаясь к себе. Румянец плыл по моим щекам, переходя на шею, я чувствовала, как пот предательски покрывает всю кожу, как щеки горят, пока глядишь на этот чувственный танец. Я продолжала смотреть, как незнакомки беззастенчиво трогают свои тела. А затем они начали касаться друг друга… Будто они одни в этой комнате. Словно нет ни правил, ни устоев. Есть только чувства, ощущения и эмоции. Это было круче стриптиза. Натуральнее, естественнее, свободнее. Они ласкали друг друга, а мне, глядя на них, хотелось почувствовать те же прикосновения на своем теле. Губы пылали, чувства обострились, мои соски затвердели, а в животе заплясал рой бабочек. Тело бессознательно начало двигаться под ритм песни. Воздуха не хватало. Приоткрыв рот, я облизнула верхнюю губу и сделала глубокий вдох. В этот момент я остро ощутила на себе пристальный взгляд. Жадный, горячий, он обжигал меня. Резко повернув голову, я встретилась с кристально-голубыми глазами. Напряжение, с которым он смотрел на меня, наэлектризовывало воздух между нами. У него в руках был клочок бумаги и карандаш.

Я застыла на месте. Тео продолжал смотреть на меня, а я продолжала танцевать. Но в этот раз все было иначе. Его взгляд бродил по мне, прожигая насквозь. А я не хотела показать себя уязвимой, поэтому с вызовом смотрела на него в ответ. Он аккуратно спрятал листок в карман черных джинсов, а карандаш за ухо. «Что же ты нарисовал, Тео?» – пронеслось у меня в голове. Каждая деталь в нем интриговала меня. Медленно он встал с дивана и направился в мою сторону. Казалось, с каждым его шагом мой пульс учащается. Он подошел вплотную. Меня волной накрыл его запах – морского залива и летней грозы.

– Тебе здесь определенно нравится, – прошептал он низким голосом, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Но мне кажется, это не место для маленьких девочек.

Я натянуто улыбнулась:

– Тогда хорошо, что я уже не маленькая. Напомню, мне восемнадцать, Тео.

В его глазах заискрилось было веселье, но мгновенно исчезло, на лице появилась опасная усмешка. Взгляд голубых глаз пристально следил за каждой моей эмоцией. Я подавила инстинкты и желание спрятаться. Приподняла подбородок и продолжала открыто и прямо смотреть на него.

– Покажешь, что получилось? – указывая в сторону кармана, в котором хранился его набросок, спросила я.

– Боюсь, это личное, – таинственно ответил он.

– Личное – самое прекрасное, что есть в искусстве, – шепотом вернула я ему его же слова.

Расстояние между нашими лицами неожиданно сократилось. Мы дышали одним воздухом на двоих. Он поднял руку и аккуратным движением потянул резинку с моих волос. Они рассыпались по плечам, и он нежно провел по ним ладонью, укладывая пышные волны.

– Это слишком личное, – глядя мне в глаза, тихо ответил он.

Он помнил… точно так же, как и я. Знал наизусть наши реплики.

– Нарисовал девочку, которую любишь? – непослушным голосом спросила я.

Тео обнял меня за талию и тихонько потянул на себя. Нервная дрожь прошила все мое тело. Наши тела соприкоснулись. Его угольно-черная футболка и моя белоснежная рубашка. Идеальный контраст, описывающий нас.

– Типа того, – прошептал он и, заглядывая мне в глаза, произнес: – Я нарисовал тебя.

Он повел носом вдоль моей щеки, словно вдыхал меня. Я чувствовала его дыхание у себя на лице. Тео закрыл глаза. А теплые губы нежно коснулись моих. Неторопливо. Ласково. Волнительно. Он запустил руку мне в волосы и притянул меня ближе. Щетина кольнула подбородок, язык облизнул мою нижнюю губу и проник в меня. Я не знала, что мне делать. Приникла к нему, полностью доверяя себя. Растворяясь в эмоциях и желании. Он нежно целовал меня, его язык ласкал мой. Я видела, как его веки трепещут, как складка между бровями становится глубже, а рот – более требовательным. Хватка на моих волосах усиливалась. Я боялась сделать что-то неправильно, но он словно чувствовал мою неуверенность и взял все под свой контроль.

Внезапно я почувствовала, как кто-то на нас смотрит. Боковым зрением я увидела свою старшую сестру. Она стояла в метре от нас и смотрела в замешательстве. А затем удивление сменилось полыхающей злостью. Тео ничего не заметил, но, почувствовав мою отстраненность, поцеловал меня сильнее. Язык проник глубже, объятия стали отчаяннее. Он завлекал меня в свои сети, и я сдалась. Опустила веки, прячась от окружающего мира, растворяясь в этом мгновении. Я почувствовала, как с его губ срывается что-то похожее на гортанный тихий стон, и мне сорвало крышу. Я запустила пальцы в его темные волосы, ощущая их мягкость. И, резко потянув, приподнимая его голову, я нежно прикусила его нижнюю губу. На его лице появилась кривая усмешка, и он укусил меня в ответ.

– Я точно пожалею об этом, – прошептал он.

– Почему?

Он не ответил, ласково погладил меня по щеке и посмотрел таким взглядом, как никогда не смотрел. Голова кружилась от эмоций, которые я видела в пучине голубых глаз. Этот момент мог бы быть совершенным… если бы не… Я бросила неуверенный взгляд на то место, где две минуты назад стояла моя сестра. Но ее там не было. Она растворилась в воздухе, словно призрак. На мгновение мне даже показалось, что она и есть иллюзия, созданная моим разумом. Мне стало не по себе. Тео проследил за моим взглядом.

– Кого ищешь? – Он взял мою руку и переплел наши пальцы. Моя маленькая кисть утонула в его мужской ладони. Он смотрел на наши руки с какой-то отстраненностью. – Сегодня только сегодня, – тихо пробормотал он.

Я хотела спросить у него, что он имеет в виду. Но была слишком занята поиском сестры. Было ощущение, что она следит за мной. Я чувствовала на себе горячий взгляд, полный ненависти, от которого становилось не по себе. Вдоль позвоночника побежала нервная дрожь.

– Что-то случилось? – глядя на меня, спросил Тео.

– Ничего… Мне, наверное, показалось, – прошептала я.

Губы кололо от нового, не изведанного ранее чувства. Я дотронулась до них кончиками пальцев, осознавая, что он поцеловал меня. Затем повернулась к Тео. Он внимательно изучал меня.

– Забери меня отсюда, Тео, – тихо попросила я.

Мне хотелось оказаться с ним наедине. Хотелось убежать от страхов, от липкого, назойливого чувства тревоги в груди.

Он коротко кивнул и повел меня к выходу. Моя рука в его руке. Это было одним из лучших ощущений в моей жизни.

– Беренис! – послышался громкий крик Габриэля, он словно опустил меня с небес на землю одним резким рывком.

Я остановилась и бросила на него недоуменный взгляд. Мой друг перевел взгляд с меня на Тео, и его брови собрались на переносице.

– Твоя мама мне только что звонила и спрашивала, где ты. Голос у нее был недовольный.

– Мама? – ошарашенно переспросила я и полезла в карман джинсов за телефоном. На экране отобразилось 30 пропущенных. – О боже, что-то случилось! Что-то точно случилось!

Запаниковав, я быстрым шагом вышла из квартиры. Трясущимися руками перезвонила ей. Тео тенью последовал за мной. Мама ответила мгновенно.

– Я жду тебя сию секунду дома! – рявкнула она в трубку.

Я растерянно спросила:

– Что случилось?

Ответа не последовало – она сбросила вызов.

– Все хорошо? – поинтересовался Тео.

– Она в бешенстве… Быть может, нашла мои рисунки или каким-то образом узнала о моем поступлении в школу искусств, – сипло пробормотала я.

Паника усиливалась. Голова закружилась.

– Ты подала документы в школу искусств?

Я молча кивнула и помчалась по ступенькам вниз. Шаги Тео преследовали меня. Мы вместе вышли из подъезда на улицу. И я направилась в сторону метро.

– Ниса, я отвезу тебя, – поймав меня за локоть, сказал он.

– Она была очень злая… Она точно что-то нашла… – вновь, нервничая, повторила я, ломая пальцы рук.

Мне было так страшно! Тео переплел наши пальцы.

– Уверен, она поймет. – Он вел меня в сторону своей машины.

– Нет. – Я покачала головой. – Понимающей мамы больше нет. Она в последнее время очень зла на меня. Ругает за каждую мелочь и из мухи делает слона… Она очень нервничала из-за ситуации с Клэр и так и не оправилась, понимаешь?

Тео крепче стиснул мою руку:

– Все будет хорошо.

Его спокойный, уверенный тон успокаивал. Он довел меня до своей спортивной лакированной «Ауди R8» черного цвета и открыл для меня дверцу:

– Садись.

В салоне пахло кожей и его парфюмом. Я откинула голову на сиденье и закрыла глаза. Сердце от страха сжималось в груди. Мы подъехали к моему дому в полной тишине. Я так нервничала, что не могла произнести ни слова.

– А что, если меня приняли в школу искусств, а они скажут «нет»? – спросила я. – Что тогда мне делать?

Тео припарковал машину перед моим подъездом.

– У тебя все равно есть выбор сделать так, как считаешь нужным, – ответил он.

– Если я ослушаюсь… то это разобьет им сердце.

– А если ты останешься и не поступишь, это разобьет сердце тебе.

– Я не готова принимать такое решение, Тео, – честно призналась я.

– Никто никогда не готов, Ниса. Но знай: я рядом.

Он наклонился и легко поцеловал меня в лоб.

– Я рядом, – тихо повторил де Лагас.

И я ему поверила. Ничего не сказав, я вышла из его машины и направилась домой. Все внутри меня сжималось в страхе и дрожало от беспокойства. Я заходила в квартиру, еле передвигая ноги. Пульс в ушах выбивал нервную дрожь. Дыхание становилось тяжелее и громче.

– Я дома… – прохрипела я.

– Иди сюда! – грубо позвала мама.

Порой я ее не узнавала. Я не понимала, как вместо любящей и нежной она стала такой, которая не упустит шанса сказать мне колкость и унизить. Я прошла в зал. Вся семья была в сборе. Папа сидел на диване рядом с мамой: он не смотрел мне в глаза, но сжатая челюсть и напряженность его позы говорили о том, что он на меня злится. Клэр с грустным видом сидела на кресле и, качая головой, бросала на меня укоризненные взгляды.

– Что случилось? – непослушным голосом спросила я, чувствуя, как бледнею.

– Ты еще спрашиваешь, что случилось? – гневно спросила мама, подскочив с дивана. – Ты шатаешься непонятно где и спрашиваешь, что случилось? От тебя воняет марихуаной, и ты спрашиваешь, что такого?!

С каждым предложением она повышала голос. А я все еще не понимала, в чем дело.

– Я ничего не курила, я просто оказалась на вечеринке…

– На вечеринке у наркоманов! – заорала мама.

– Успокойся, лично я ничего не употребляла… – попробовала вразумить ее я.

– Не препирайся со мной! – продолжала кричать мама. – Взрослые друзья твоей сестры звонят и говорят, что ее младшая сестренка танцует стриптиз на столе, не контролируя себя! А ты смеешь врать мне в лицо!

– Что?! – Не выдержав, я тоже повысила голос. – Какие еще друзья?! О чем вы? Посмотри на меня! Вам кажется, что я не в себе?

Мама бросила на меня уничтожающий взгляд и неожиданно отвесила мне пощечину. Звонкую, сильную. Щека начала гореть, из глаз прыснули слезы.

– Это было лишнее, – резко сказал папа.

– Не лишнее! Ты посмотри, как она нагло смотрит на меня! Правду говорят, в тихом омуте черти водятся. Тихушница!

– Я принесу тебе лед, Ниса… – расстроенно прошептал папа и вышел из комнаты.

Мне не нужен был лед – мне нужна была его поддержка! Однако он сбежал. И я не могла винить его в этом. Он не знал, что делать и как поступить.

– Мамочка, успокойся. – Клэр обняла ее за плечи и поволокла к дивану. – Не нервничай, тебе нельзя.

Я смотрела на сестру и не могла поверить, что она сделала подобное.

– Клэр тоже была там, – тихо, сквозь слезы сказала я.

– Хватит врать! – заорала мама. – Ты и так всю жизнь настраиваешь нас против нее! Наши испорченные отношения – всецело твоя вина. Ты интриганка… маленькая злая интриганка!

В этот момент пазл сложился. Все встало на свои места. Мама пыталась понять, почему у нее со старшей дочерью такие отношения. Те беспокойные ночи, что мы провели в моей постели, она и меня бесконечно спрашивала: что произошло, почему Клэр так себя ведет, в чем причина? Похоже, она нашла причину. Ею стала я. Клэр смотрела на меня с видом победителя. Нахальная ухмылка озаряла ее лицо. А мама тем временем продолжала бросать на меня злобные взгляды.

– Ты наказана. Хорошо, что каникулы. Будешь под моим контролем. Никаких гулянок, никаких выходов. Домашний арест, и точка.

Я не выдержала происходящего – чувство несправедливости разрывало меня изнутри. Оно так сильно ранило. Я побежала в свою комнату, хлопнула дверью и упала на постель, позволяя потоку слез катиться по щекам.

Дверь резко распахнули, и она с глухим стуком ударилась о стенку.

– И не смей запирать дверь своей спальни, как ты это любишь делать. Иначе я сниму ее с петель, поняла? – прогремела мама.

– Почему? – не выдержав, спросила я. – При чем тут дверь в мою спальню?

– Я не знаю, что ты принимаешь за закрытыми дверями!

– Я не наркоманка!

– Хватит, – отрезала мама. – Делаешь, как я скажу. – Она протянула руку. – И телефон отдай.

Я смотрела на нее во все глаза и не могла поверить, что это происходит со мной.

– Телефон, – с нажимом произнесла она, – не заставляй меня просить дважды!

Я потянулась к карману. Отдавать его не хотелось. Я боролась сама с собой.

– Беренис, – строго позвала меня мама.

Я выключила телефон и вложила ей его в руку. Выходя из комнаты, она прихватила с собой еще и мой ноутбук. Мое сердце разбивалось вдребезги от такой несправедливости. Мне было больно от такого отношения. Рядом с комнатой я увидела Клэр: она мило улыбнулась маме и ласково прошептала:

– Ты сделала все правильно.

Мама, ободренная ее словами, выпрямила спину и прошла дальше по коридору. Обаятельная улыбка сползла с лица моей сестры. Она смотрела на меня с ненавистью. Такой горячей и лютой, что мне стало не по себе.

– Думаешь, ты ему интересна? Ты лишь моя жалкая копия, Беренис… Жалкая, никчемная копия.

Она резко развернулась, не давая мне возможности ответить. А я и не знала, что сказать. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как ненависть заполняет всю меня. «Вот бы ты сдохла!» – в сердцах думала я.

Глава 15

LE PRÉSENT

В 1996 ГОДУ РАЗОБЛАЧЕННЫЙ ИЗГОТОВИТЕЛЬ подделок по имени Эрик Хебборн опубликовал книгу «Учебник фальсификатора». Своеобразное руководство по изготовлению подделок. Сам Хебборн за сорок лет создания фальшивок оставил нам в наследство тысячи рисунков, признанных экспертами в качестве «ранее неизвестных». Среди них были произведения Брейгеля, Пиранези, Ван Дейка. Хебборн выполнял их на бумаге, извлеченной из старинных книг той эпохи, грунтовку и краски изготовлял из тех же материалов, которые использовали настоящие авторы. Некоторые его работы купил музей Пола Гетти в Малибу, США. Вскоре после выхода книги Хебборн был найден с проломленным черепом на одной из улиц Рима. Трудно понять, чего же все-таки ему не простили: изготовления фальшивок или честного рассказа о тайнах профессии?

Тео наконец садится на свое место. Все происходит словно в замедленной съемке. Такое ощущение, что мое сердце перестает биться.

– Думаю, причина его присутствия – нелюбовь к Боттичелли, – шепчет мне Огюст – видно, его тоже напрягло неожиданное появление де Лагаса.

– Обещай мне, что не отдашь ему меня. – Мой голос не слушается, слова с хриплым свистом вылетают изо рта.

Огюст находит мою ладонь и крепко сжимает своей.

– Ему придется переступить через мой труп, – спокойно отвечает он. Его настроение заметно изменилось. – Пока я жив, никому тебя не отдам, даже тебе самой, – хмуро заканчивает он.

И я знаю: Огюст говорит правду.

– А теперь расслабься, думаю, он даже не заметил нас. Мы в самом конце зала, и надо иметь зрение ястреба, чтобы узреть нас среди такой толпы.

Я позволяю этим словам успокоить себя, однако я в них абсолютно не уверена. Теодора де Лагаса невозможно так просто расшифровать. Я сверлю взглядом его лицо – ничего не могу с собой поделать. Мы не виделись два года. Два года он жил с мыслью, что я умерла…

Аукционист – приятный мужчина с аккуратненькими усами – тем временем анонсирует первый лот.

– Представляю вашему вниманию работу «La Sposa» 1999 года, искусно выточенную британским скульптором Ральфом Брауном.

Огюст рядом пихает меня локтем.

– Видишь, видишь? Современное творение! – пытаясь отвлечь меня, умничает он.

Я молчу, все мои мысли заняты одним-единственным человеком.

– Мы видим в этой работе отголоски итальянских мастеров, ими она и была вдохновлена. – Аукционист продолжает плавным голосом гипнотизировать толпу. – Вуаль в скульптуре не один век поражает наше воображение. Скульптору удалось умело передать в твердой мраморной глыбе нежность и воздушность тончайшей ткани. У нас создается ощущение, что она колыхнется от малейшего дуновения ветерка. Чтобы создать этот удивительный «эффект вуали», требуется очень большое мастерство. И достичь совершенства в этой сложной технике удалось лишь немногим. Ральф Браун в их числе.

Зал с восторгом заглядывает в рот бывалому аукционисту, он абсолютно идеально выполняет свою работу. Театральные выдержанные паузы, умелые движения рук. Все внимание зала приковывает небольшой экспонат. Я наконец отрываю взгляд от Тео и перевожу его на сцену.

– Трудно поверить, что эта чувственная скульптура невидимой женщины, скрытой за шелковой тканью, сделана из цельного куска мрамора, не правда ли? – Он продолжает свое выступление. – Произведение впервые было представлено на летней выставке Королевской академии в год создания. Зрители были очарованы мягкостью женских форм. Итак, начальная цена – четыреста тысяч евро! – провозглашает он.

Я разглядываю скульптуру и в глубине души испытываю чувство зависти к тому, кто ее купит, – настолько она прекрасна. Прежде чем я успеваю все хорошенько обдумать, поднимаю руку.

– Четыреста тысяч, – говорю я.

Аукционист подхватывает:

– Четыреста пять тысяч от мадемуазель в конце зала.

Я непроизвольно прикрываю лицо волосами. Не могу поверить, что произнесла это вслух. Не стоило привлекать внимание. Но скульптура так прекрасна, что я не смогла сдержать порыв.

– Четыреста десять тысяч, – мгновенно произносит кто-то еще.

– Беренис, я все понимаю, но ты же не планируешь потратить все свои сбережения? Мы можем попросить Амара, он сделает тебе не хуже, – говорит Огюст, имея в виду парня, который занимается подделкой скульптур. – Да и куда ты ее поставишь?

Впервые в жизни я понимаю, почему людям так важно приобрести оригинал. Мне не хочется подделку, я хочу именно эту работу, созданную рукой Ральфа Брауна. Чувствуется в ней невидимая энергетика: он не просто высек фигуру из мрамора – он зарядил ее. Но в одном Огюст прав: мне даже негде ее поставить. Минутное помешательство теряется в тени того, что из себя представляет моя жизнь.

– Четыреста шестьдесят тысяч! – Торги набирают обороты, цена возрастает.

Я поджимаю губы.

– Деточка, ты полна сюрпризов, – с улыбкой говорит Огюст, – есть в тебе все еще тяга к прекрасной жизни.

– Просто захотелось попробовать… – отзываюсь я, стараясь подавить растущее внутри раздражение.

Меня редко что-то цепляет, я не из тех людей, которые тратят деньги на вещи, чтобы заполнить пустоты в душе. Я одна сплошная бездна, заполнить меня невозможно ни новой сумочкой, ни чем-то другим. Но эта скульптура… Только искусству под силу вызвать во мне такую бурю эмоций. Искусству и… Вновь бросаю взгляд на него. Он вальяжно откинулся на спинку стула и со скучающим видом наблюдает за происходящим. Но я знаю: за этой маской равнодушия скрывается нечто большее. Вот только заглянуть за фасад могут лишь единицы.

Неожиданно в зале раздается мелодичный голос Альбери:

– Пятьсот пятьдесят тысяч.

Повисает тишина – он поднял ставку на новый уровень, при этом сам излучает спокойствие, словно ничего сверхъестественного не произошло.

Аукционист реагирует первым.

– Пятьсот пятьдесят тысяч – раз! – громко восклицает он. – Пятьсот пятьдесят тысяч – два!

– Миллион. – Голос Тео разносится во все уголки зала. Красивый, с хрипотцой.

Люди начинают перешептываться. Альбери заметно краснеет и бросает прожигающий взгляд на Тео.

– Дежавю, – почему-то шепчет Огюст.

– Один миллион от месье де Лагаса! – подхватывает аукционист, глаза его горят, голос звенит. – Месье Альбери, вам есть что сказать? – подбрасывает он бревен в костер.

Альбери меняется в лице, сдержанно улыбается.

– Я пришел сюда за другим, – уклончиво отвечает он.

– Вас понял. В таком случае один миллион – раз, один миллион – два и один миллион – три!

Он стукает молотком, глухой удар звеняще прошивает мое тело. По коже бегут мурашки.

– Поздравляю, месье де Лагас, вы сделали потрясающую покупку! Планируете обустраивать новое жилище или, быть может, это для интерьера вашего знаменитого клуба? – Аукционист развлекает толпу, пытается дать ей материал для сплетен.

– Это подарок, – коротко отзывается Тео.

У меня сбивается дыхание.

– Что ж, этому человеку явно повезло иметь друга в вашем лице, я бы точно не отказался от такого подарка, – шутит мужчина.

– Ей, – произносит де Лагас, на его губах появляется едва заметная кривая усмешка, – подарок для нее.

Аукционист театрально округляет глаза, услышав столь личные подробности.

– Вы только что одним предложением разбили сердца всем дамам в зале! – восклицает он.

– Почему всем? – Тео нахально ухмыляется. – Быть может, она присутствует в зале?

Мужчина шутливо грозит ему пальцем:

– Интригуете нас, негодник!

Огюст застывает на месте. Я нервно сминаю подол платья. Если уйду сейчас, это привлечет внимание и он пойдет вслед за мной. Быть может, он не увидел меня в толпе, но узнал по голосу.

– Какая же я идиотка… я себя выдала, – шепчу я, не в силах унять страх и волнение.

– После аукциона мгновенно уезжаем, – предупреждает Огюст.

– Ты думаешь… – Голос срывается, не могу произнести. – Ты думаешь, он купил ее мне? Немыслимо.

– Он дал тебе понять, что знает, где ты. И уж лучше нам не думать, что у таких, как он, на уме… – отзывается Огюст. – Не переживай, я скрывался и не от таких. И тебя спрячу. Но, господи, Беренис. Что связывает вас? – Вопрос пронизан любопытством.

Я молчу. Никогда никому не расскажу эту историю. Огюст не настаивает.

Аукционист тем временем, сверкая улыбкой, продолжает:

– Не буду вас томить. Следующий лот… барабанная дробь! Сандро Боттичелли! – громко провозглашает он. – Та самая картина, ради которой мы все здесь собрались! «Портрет молодого человека с медальоном». Работа, написанная в 1470–1480-х, считается одним из лучших портретов Боттичелли.

На сцену выносят картину. На ней молодой человек держит в руках диск с изображением святого. Медальон является реальным произведением искусства, созданным в XIV веке художником Бартоломео Булгарини. Я подготовилась и почитала об этом произведении до прихода на аукцион. Полотно принадлежало американскому предпринимателю Шелдону Солоу, который приобрел его в 1982 году за один миллион триста тысяч американских долларов[25].

– Это изображение представляет эпоху Возрождения во Флоренции. Ничего подобного в жизни я еще не видел, – подогревает интерес аукционист. – Начальная цена – пять миллионов евро.

Это похоже на лавину, стремительно летящую вниз. Телефоны разрываются от звонков покупателей, большинство из которых предпочитает оставаться инкогнито. Весь зал погружается в напряженную атмосферу торгов, каждый мечтает урвать это полотно, но немногим это по карману. Цена растет как на дрожжах. За первые секунды она доходит до 20 миллионов евро. Но ставки продолжаются.

– Де Лагас подозрительно молчит, – говорит мне Огюст, а у самого глаза горят и на лице играет восторженная улыбка. Он обожает атмосферу торгов. – Беренис, мы с тобой присутствуем на историческом событии, – дрожащим голосом произносит он, в то время как одна из женщин с телефоном озвучивает новую ставку в пятьдесят миллионов евро.

– Ты посмотри на Альбери, как он пыхтит! – Огюст хохочет, словно малое дитя.

Альбери действительно красный как рак: нервничая, поднимает ставки, но его оппонент, чьего имени мы не знаем, стремительно завышает их так, словно ему принадлежат все деньги мира.

– Другой месье из России, – бормочет Огюст, расслабляя бабочку на шее. – Русские, как показывает практика, не сдаются, у них нет инстинкта самосохранения, прут напролом.

– Думаешь, Альбери не выхватит своего драгоценного Боттичелли?

Огюст качает головой.

– Этот тип на телефоне поимеет его, – фыркнув, отвечает он.

И словно в подтверждение его слов, покупатель из России ставит шах и мат.

– Девяносто два миллиона, – уверенно заявляет его представительница, хотя у нее раскраснелись щеки.

– Девяносто два миллиона! – не веря собственному счастью, кричит аукционист, ведь русский клиент зараз поднял ставку на пятнадцать миллионов.

– Вот это шоу! – Огюст взбудоражен; перешептывания заполняют комнату, аукционист светится от восторга.

– Я же говорю, эти русские – сумасшедшие! – восклицает Огюст.

Альбери весь багровый от злости, а аукционист продолжает свою речь:

– Это действительно потрясающая работа, единственная в своем роде, в вашей коллекции будет нечто столь таинственное, пришедшее прямиком из эпохи Возрождения! – Нервы у всех напряжены, люди замерли в ожидании новой ставки… – Итак, девяносто два миллиона – раз, – поднимая в воздух молоток, произносит аукционист, – девяносто два миллиона – два… – Он замолкает. – Возможно, мы должны дать чуточку больше времени на размышления, месье Альбери?

Тот, густо покраснев, резко качает головой.

– Так и быть, девяносто два миллиона – три! – Такое ощущение, что стук молотка оглушает. – Продано! – кричит аукционист. – Дамы и господа, мы только что стали свидетелями нового мирового рекорда!

Зал взрывается громкими аплодисментами. Представительница поздравляет покупателя на русском, салфеткой вытирая капли пота с собственного лба.

– Немыслимо! – Огюст взбудоражен. – Я ожидал чего угодно, но и представить себе не мог, что все выйдет из-под контроля до такой степени.

Я же буравлю взглядом Тео. Он не аплодирует, выражение лица невозмутимое. Он бросает взгляд на часы, словно находиться здесь ему в тягость.

– Что там следующее в программе? – спрашиваю я, обращаясь к Огюсту.

– Если тебя интересует Айвазовский, то они решили закончить им вечер, лучшее оставили напоследок. Ты же знаешь, как это работает: надо начать и закончить на громкой ноте. – Он отслеживает мой взгляд и, хмыкнув, сообщает: – Странно, что де Лагас не поучаствовал. Ему от отчима осталась потрясающая коллекция шедевров эпохи Ренессанса. Он мог бы ее расширить.

Я бросаю любопытный взгляд на Огюста:

– А ты откуда знаешь?

– Скажем так, Жозеф был той еще акулой в мире искусства. Мимо него не проходило ничего. После его смерти Альбери мечтал выкупить эту коллекцию, и ходили слухи, что он предлагал баснословные деньги этому отпрыску, – фыркает Огюст, – но тот явно в них не нуждался. У него-то деньжат побольше, чем у обедневшего аристократа. Теодор не продал ни одной картины. Более того, он отказывает всем организаторам разнообразных выставок. Говорят, шедевры пылятся в их семейном шато всем вокруг на зависть. – Огюст бросает многозначительный взгляд на Альбери. – Были времена, когда они с Жозефом противостояли друг другу не на жизнь, а на смерть. Дело даже доходило до попыток совершения кражи. В то время у Альбери все еще были деньги… Я говорю о крупных, баснословных суммах.

– Так вот что ты имел в виду, говоря «дежавю», – наконец понимаю я.

– Именно, Беренис.

– Как думаешь, за сколько Альбери готов выкупить Айвазовского?

Огюст задумчиво пожимает плечами:

– Без понятия, искренне надеюсь, что она не достанется этому индюку и что на горизонте появится новый русский. Возможно, в нем проснутся патриотические чувства и он захочет вернуть шедевр на родину?

Огюст говорит так, будто картина и вправду создана рукой Айвазовского.

– Это твоя мечта, да? Облапошить какого-нибудь Абрамовича?

Он довольно улыбается во весь ряд белых зубов:

– Ты только представь, как весело это будет!

Я закатываю глаза и ничего не отвечаю. Весело. Мы весело совершаем преступления…

Середина аукциона проходит спокойно. Альбери покупает несколько малоизвестных картин. Огюст тоже приобретает одну.

– На холсте этой ты воссоздашь Руанский собор! Те же года, та же эпоха.

– Ну разумеется, ты купил ее не для того, чтобы повесить у себя в столовой, – язвлю я, и Огюст хмыкает.

Когда очередь доходит до Айвазовского, он замирает на своем стуле. Картину поднимают на сцену, и он хватает меня за руку.

– Беренис, ты это видишь? – шепчет он. – Это создала ты.

Он поворачивает голову в мою сторону и заглядывает мне в глаза, его же сверкают безумным блеском. Для него это знаменательный момент.

– Я сделал это: ты вошла в историю… – Его голос хрипит.

– Под чужим именем, – отзываюсь я без всякого воодушевления.

Аукционист времени не теряет и начинает свое представление:

– Дамы и господа! Представляю вашему вниманию великого русского мариниста Ивана Константиновича Айвазовского. Картина, ранее не видевшая свет, томилась в коллекции семьи аристократов Пугачевых, которые эмигрировали во Францию в период русской революции. Правнуки же наконец решили явить ее большой публике! Перед вами, – он делает театральную паузу, – «Черная буря» тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.

Толпа затаила дыхание. Подбирая название картины, Огюст решил отталкиваться от более известных произведений мастера для звучности.

– Начальная цена – три миллиона евро! – провозглашает аукционист и набирает в легкие побольше воздуха, чтобы начать восхваление данной работы.

Но неожиданно, словно гром среди ясного неба, до нас доносится уверенный голос:

– Сто миллионов.

Тишина. Зал погружается в ошеломленное молчание.

– Пардон, – выскакивает у аукциониста; он пытается собраться, но это дается ему не так-то просто. – Нам всем наверняка послышалось, – неловко жестикулируя, шутит он. – Повторите, пожалуйста, вашу ставку, месье де Лагас.

Тео встает и, четко артикулируя каждую букву, громко повторяет:

– Сто миллионов евро.

Публика шепчется. Огюст рядом со мной теряет дар речи и просто распахивает ворот рубашки, делая глубокие вдохи. Внезапно Альбери взрывается и, подскакивая со своего стула, злобно кричит:

– Ты ненормальный! Кто отдает за Айвазовского такие суммы?!

Принять проигрыш ему не так-то просто. Тео даже не поворачивает голову в его сторону. Несколько секьюрити отлепляются от стен и смотрят на аукциониста. Стая собак в ожидании приказа, но тот слегка качает головой.

– Месье Альбери, прошу вас, присядьте. Мы все шокированы, но, друг мой, не стоит так печалиться. – Тон шутливый, но в нем сквозит предупреждение.

Альбери коротко кивает, его грудь вздымается от частого дыхания, но он находит в себе силы извиниться.

– Прошу прощения, – громко говорит он, – эмоциональный нынче выдался вечер.

– Эмоциональный – не то слово! – широко улыбаясь, произносит аукционист. – Итак, дамы и господа! Это определенно исторический вечер! Сто миллионов – раз! Сто миллионов – два! Сто миллионов – три! Продано, месье де Лагас! Приношу наши поздравления!

– Благодарю, – негромко произносит Тео.

– Скажите честно, вы решили не тратить наше время и поэтому сразу озвучили такую цену? – заигрывая с ним, шутит аукционист.

– Я решил не тратить свое, – спокойно отзывается де Лагас, чем вызывает всеобщий смех.

– Картина действительно прекрасна, – подводит итог мужчина, поправляя свои идеальные усы. – Завораживает… пленяет, да? – Он изучает де Лагаса.

Каждый пытается копнуть глубже. Узреть его истинное я. Но никому это не под силу.

– Не то слово, – доносится в ответ. – Пленяет и завораживает.

И в этот момент я отчетливо осознаю. Он знает. Он. Знает.

Глава 16

LE PASSÉ

Я ПРОВЕЛА ДВЕ НЕДЕЛИ в тюрьме. Они не пускали ко мне даже Габриэля. Дверь комнаты продолжала быть нараспашку открытой, а я на виду. Отец пытался вразумить маму, но Клэр была единственной, кого она слушала. А моя сестра жаждала для меня наказания. Ревность и ненависть, с которой она порой смотрела на меня, пугали. Я невольно задавалась вопросом: «На что еще она способна, дабы превратить мою жизнь в ад?» Я не могла рисовать. Эмоции вновь скапливались, уничтожая меня изнутри. Гнев перерастал в исступленную злобу, эти чувства сжигали внутренности, оставляя после себя кучки пепла. Ночами я пыталась брать в руки карандаш, мечтая освободиться. Но мне было так страшно, что меня застукают, что кисть дрожала, а я впадала в ступор. Я сходила с ума от одиночества, от упреков матери и довольного выражения лица сестры, которая считала, что я абсолютно точно заслужила подобное отношение. Отца дома практически не было, он уходил рано утром и приходил поздно вечером. В те редкие мгновения, когда он присутствовал, я не говорила с ним. Избегала. Не могла высказать все сестре и маме и решила игнорировать его тоже. На него я злилась больше, ведь он понимал, что мое наказание не имеет никакого смысла. В те моменты я думала, что не хочу так жить. Мысль была отчаянной, настоящей, правдивой. В голове вспыхивали аптечка и мамины таблетки. Снотворное. Я знала, что, приняв достаточно много, усну и не проснусь. На какой-то миг это показалось мне таким соблазнительным – заснуть и не проснуться. Заснуть вечным сном и оставить все тревоги и сомнения позади. Заснуть и освободиться. Мне даже не было страшно умереть. Собственное тело и моя жизнь стали для меня тюрьмой. Я лишь хотела, чтобы все это наконец закончилось. Мечтала оказаться как можно дальше от всего, что меня окружает.

Меня спасали мысли о Тео. Я убегала от себя, думая о нем. Рисовала в воображении его лицо. Улыбку, взгляд, искры в голубых глазах и хмурую задумчивость, с которой он смотрел на мир. Я вспоминала наш поцелуй. Мой первый поцелуй. И жалела, что не поцеловала его на прощание. Жалела, что тот вечер кончился таким образом. Жалела, что не задала главный вопрос: почему ты поцеловал меня, Тео? Мне так сильно хотелось услышать ответ, а чтобы его услышать, надо было продолжать жить. Мысленно воображала нашу новую встречу. Что я скажу ему, как посмотрю. Только такими фантазиями я и спасалась.

В воскресенье вечером, перед первым днем школы, ко мне в комнату вошел папа. Он не смотрел мне в глаза и избегал моего взгляда.

– Ты поела?

Я молча покачала головой. Аппетита не было.

– Я принес тебе телефон и компьютер. – Папа положил их на мою кровать и тихо добавил: – Не обижайся на маму. Ты знаешь, через что мы прошли с Клэр.

– Но я не Клэр, – пристально глядя на него, сказала я.

«Я не Клэр… Я не ее копия… Я не ее тень!» – хотелось кричать мне, но я была столь измотана, что не было никаких сил защищаться.

– Я знаю, Ниса, – прошептал он и вышел из комнаты.

В школу я выходила в семь утра. Мне не хотелось встречаться ни с родителями, ни с сестрой. Я тихонько вытащила огромную папку со своими работами из-под кровати. Крепко держа ее под мышкой, не позавтракав, вышла из дома. Город встречал меня холодным утренним воздухом, сумраком и свежими лужами после дождя. Было тихо, спокойно. А в душе происходил раздрай.

«Заберешь мою папку с рисунками? Не уверена, что мама не начнет рыться у меня в комнате», – написала я другу.

Он ответил сразу же, что показалось мне удивительным: Габриэль никогда не был жаворонком.

«Конечно, во сколько у тебя сегодня заканчиваются уроки?»

«В 16:30», – коротко отписалась я.

«Ты как вообще?»

Я задумалась на минутку, что именно ему ответить. Он не задавал вопросов о том, куда я пропала на две недели. Значит, родители предупредили его.

«Неважно», – честно написала я.

«Все наладится, Беренис».

Уверенности в этом у меня не было. Поэтому я спрятала телефон в карман. Сделала глубокий вдох и попыталась успокоить себя. Я знала, что после школы меня будут ждать дома. Однако я также знала, что если не увижу Тео, не обниму его, не посмотрю ему в глаза и не услышу его голос, то окончательно сойду с ума. Больше всего на свете мне хотелось увидеть его.

* * *

Школа, уроки, перемены. Гул голосов, крики учителей. Я растворилась в этом шуме. В гуще толпы назойливые мысли немного отпускали. В конце дня меня поймала мадам Дебраз.

– Пошли со мной, – сказала она и, взяв меня под локоть, отвела в учительскую.

Дебраз осмотрела меня обеспокоенным взглядом.

– Беренис, что происходит? – прямо поинтересовалась мадам.

Я равнодушно пожала плечами:

– Что вы имеете в виду?

– Твой вид. У тебя что-то случилось?

Я бросила взгляд в маленькое зеркало на стене рядом с расписанием родительских собраний и календарем учебного года с праздниками и каникулами. За две недели я осунулась, синяки под глазами стали глубже, на место круглых подростковых щек пришли высокие острые скулы. Я выглядела уставшей, замученной. Мои тревоги съели меня изнутри.

– Были сложные каникулы, – нехотя призналась я, прекрасно понимая, что мадам не отпустит меня, пока не получит ответа.

– В школе работает психолог, – доверительным тоном начала она, – ты можешь обратиться к нему в любое время.

Мне не нужен был психолог. Мне нужно было время, место, чистый холст, грифель и краски. Мне нужно было творить без оглядки и страха. Мне нужно было выпустить сгусток скопившихся эмоций на бумагу. Мой крик. Я не знала, как иначе сбавить напряжение, которое разрывало изнутри. Но было кое-что еще. Внутри меня жил монстр, который разрушал и крошил все на своем пути. Рвал и метал. Раздирал мою плоть в клочья, не давая вдохновению пробраться наружу. Я находилась в тисках собственного сознания. Мне нужен был Тео. Интуитивно я знала, что он единственный, кто поймет меня.

– Буду иметь в виду, – сипло ответила я. – Могу ли я идти, у вас больше нет вопросов?

Учительница коротко кивнула, и я быстрым шагом вышла из помещения и побежала прочь из школы. Остановившись у ворот, огляделась по сторонам. Габриэля не было. Толпа учеников собралась вокруг черного «гелендвагена» с тонированными стеклами. Автомобиль стоял прямо перед школой. На узкой улице парковаться было строго запрещено, но водителю это не помешало. У меня побаливала спина, и я решила прислонить папку к стене дома, а рядом на асфальт кинуть сумку. Постаралась расправить плечи и потянулась за телефоном в карман джинсов.

«Ты где?» – написала я Габриэлю. Позади меня хлопнула дверца машины, я почувствовала спиной чей-то назойливый взгляд. Только я хотела обернуться, как на меня налетел Габриэль.

– Беренис! – с облегчением произнес он и, резко притянув к себе, поцеловал.

От неожиданности я зажмурилась и замерла. Потрясенная его поступком, не сразу сообразила, что делать. В ушах начало шуметь, руки задрожали. От него пахло кофе и сигаретами. Теплые губы с силой прильнули к моим. На мгновение я подумала, что мне это все лишь кажется. Но ощущения были более чем реальными. Я кое-как выбралась из его объятий и уставилась на него во все глаза. Он смотрел куда-то позади меня. Я обернулась глянуть, на что он смотрит. Автомобиль разворачивался, а затем, резко надавив на газ, водитель сорвался с места. Толпа старшеклассников докуривала сигареты и с интересом провожала его взглядом.

– Серьезно, теперь ты разглядываешь тачку? – Я толкнула Габриэля в грудь, привлекая его внимание. – Какого черта ты творишь?

Габриэль перевел на меня взгляд и виновато понурил голову.

– Я…

– Никогда больше так не делай, – со слезами на глазах пробормотала я и отвернулась от него.

Губы неприятно кололо, напоминая о поцелуе, которого я не хотела.

– Беренис, – позвал мой друг, – не сердись.

– Не сердись? О чем ты только думал? – Я старалась изо всех сил наладить дыхание, чтобы от обиды не разрыдаться на улице.

– Это всего лишь поцелуй. Не конец света, – грубо бросил Габриэль, злясь на мою реакцию.

– Просто забери мою папку и уходи, – обессиленно прошептала я, устало потирая глаза.

– Конечно, ведь я мальчик на побегушках. Габриэль, приди, забери, унеси! – вскипел он. – Где твоя чертова папка?

Я повернула голову, чтобы указать ему на место, где пять минут назад оставила свои вещи. Но на асфальте валялась только моя сумка.

– Она… – я растерянно уставилась на фасад дома, – я положила ее сюда.

– Ее здесь нет, – раздражаясь, сказал он. – Ты точно принесла ее?

– Я оставила ее тут, – тихо повторила я. – Вы видели мою папку? – спросила я у ребят, которые стояли рядом. Они лениво выдыхали дым и равнодушно покачали головами.

Габриэль закатил глаза.

– Беренис, я понимаю, что каникулы были сложными. Но потерять огромную папку…

– Я оставила ее тут…

– Очевидно, ты не оставила ее здесь. Подумай головой, – поучительным тоном сказал он.

Сомнения… Как легко посеять семя сомнения в человеке. Как легко заставить его усомниться в собственном разуме, в собственных воспоминаниях. Я заколебалась и начала судорожно думать, куда могла положить папку. Где оставила ее? В каких местах была? В этой папке были все мои рисунки за последний учебный год. Я мысленно перебирала содержимое, и от волнения дыхание стало тяжелым. Я не могла потерять эти рисунки. Они были мне дороги, были неким символом того, что я могу творить, создавать, ведь в тот момент написать картину казалось невозможным. Та папка была единственным, что мне оставалось.

Паника. Страх. Шум в ушах усилился. Голова закружилась. В глазах потемнело. Я начала обессиленно падать, но Габриэль успел подхватить меня.

– Беренис? – с испугом произнес он.

– Мне плохо… – прошептала я.

– У кого-нибудь есть шоколад или любые конфеты? – закричала мадам Дебраз, и я почувствовала ее прикосновение у себя на лбу.

– У меня есть «Милка», – послышался чей-то незнакомый голос.

– Беренис, открой рот. Тебе нужен сахар, – скомандовала учительница.

«Я потеряла все, что имело для меня значение», – подумала я, чувствуя, как сладость тает во рту, вытаскивая меня из сумрака.

– Когда ты в последний раз ела, Беренис? – обеспокоенно спросила меня учительница.

Около нас собралась толпа учеников. Люди вытягивали шеи, пытаясь понять, что произошло. Я уткнулась в Габриэля, пряча лицо от нежеланных взглядов.

– Расходитесь, – грубо разогнала любопытных зевак Дебраз.

– Это был голодный обморок? – спросил у нее Габриэль.

Он продолжал держать меня на руках. Мадам утвердительно кивнула:

– Думаю, да.

– Можешь отпустить меня на землю, мне уже лучше, – пробормотала я.

– Точно?

– Да, в глазах не темнеет и все видно.

Он внимательно вгляделся мне в лицо.

– Сахар должен был помочь, – успокоила его учительница.

Габриэль аккуратно поставил меня на асфальт.

– Точно все хорошо?

– Сахар дает быстрый эффект, – вновь ответила за меня учительница.

Он кивнул:

– Я вызову такси и отвезу тебя домой.

Я медленно покачала головой:

– Только не домой.

– Не спорь. Ты поедешь прямиком домой.

– А что у тебя дома? – аккуратно спросила мадам.

Мы с Габриэлем переглянулись.

– Ничего, просто у меня дела, – не совсем соврала я: у меня были дела – я хотела увидеть Тео.

– Все дела отменяются, – тоном, не терпящим возражений, сказал мой друг.

Мадам Дебраз ободряюще мне улыбнулась.

– Отдохни и поешь, Беренис. – На мгновение она замолкла и неуверенно добавила: – Если нужна будет помощь, только дай мне знать.

Я глубоко вздохнула:

– Я потеряла большую папку с рисунками.

Признание далось мне тяжело. Я вновь бросила взгляд на то место, где, как мне казалось, я оставила ее. Было ощущение, что я схожу с ума.

– Машина приехала, – поторопил меня Габриэль.

– Я поспрашиваю у уборщиц в школе! – пообещала Дебраз. – А ты обязательно поешь!

Я не верила, что уборщицы мне помогут. В глазах собрались слезы. Я села на заднее сиденье старого седана, и Габриэль плюхнулся рядом со мной.

– Не переживай, найдется твоя папка. Она огромная! Ее же невозможно не заметить.

– Я вышла с ней из школы, – сказала я, пряча ледяные пальцы между ногами.

– Слушай, ты сегодня точно не в себе, – мягко начал Габриэль. – Давай успокоимся, и завтра уточнишь у своей учительницы, спросила ли она и видел ли кто.

Я замолчала, спорить и доказывать что-то не было никаких сил. Мы доехали до дома за пять минут. Габриэль помог мне выбраться из машины и забрал у меня сумку.

– Ты там что, кирпичи таскаешь? – спросил он, когда мы зашли в подъезд.

Лифт был на цокольном этаже, и друг придержал для меня дверцу.

– Почти… книги по каждому предмету. – Я нажала на кнопку с номером четыре, и мы медленно поднялись наверх.

– Кошмар, заработаешь себе сколиоз, – пробормотал он, выходя из кабинки.

Габриэль позвонил в дверь, переминаясь с ноги на ногу.

– Я расскажу, что случилось, ладно?

– Не смей, – предостерегла я.

Как раз в этот момент папа открыл нараспашку дверь. Он нас услышал.

– Не смей рассказывать что? – спокойно спросил он, переводя бесстрастный взгляд с меня на Габриэля.

– Беренис упала в голодный обморок, – на одном дыхании выдал мой друг.

Спокойствие испарилось с отцовского лица.

– Как упала? Ты ушиблась? – нервничая, спросил он.

Я бросила укоризненный взгляд на Габриэля.

– Этот болтун поймал меня, и я не пострадала.

Папа выглядел растерянным. Его телефон зазвонил, и, бросив взгляд на экран, он произнес:

– Мадам Дебраз звонит – случилось что-то еще?

– Нет, она была свидетелем этого маленького инцидента, – хмуро сказала я.

Отец коротко кивнул и, ответив на звонок, ушел в свой кабинет.

– Ты решил сегодня поставить точку в нашей дружбе? – глядя Габриэлю в глаза, спросила я.

– Давай навсегда забудем, что я сделал сегодня чуть раньше.

На нем была черная водолазка с высоким горлом. Абсолютно непривычный для него прикид. Он проследил за моим взглядом и неловко поправил ворот, на секунду спуская его чуть ниже и открывая моему взору крохотную часть свежего кровоподтека.

– Скрываешь от меня засосы, при этом целуешь после школы. Что вообще происходит?

Габриэль застыл на месте.

– Дай угадаю: ты не хочешь об этом говорить? – Мой голос был пропитан злой иронией.

– Просто забудь, Беренис, – отрезал он и, не дожидаясь моего ответа, развернулся и помчался вниз по лестнице.

С ним что-то происходило, но я была слишком занята своим личным сумасшествием, чтобы вникать в его.

Я прошла в квартиру, желудок неприятно побаливал.

– Ты только глянь на него, – послышалось из зала. – Поверь, однажды его обязательно посадят.

Я постаралась незаметно пробраться к себе в комнату, но в коридор ураганом выбежала Клэр. Вид у нее был злой и встревоженный. Она прошла мимо, даже не одарив меня своим фирменным уничтожающим взглядом.

– Детка, прости. Я не подумала, когда показала тебе этот журнал. – Вслед за ней из комнаты показалась мама: она расстроенно сжимала кулаки и мчалась вслед за старшей дочерью, словно меня в коридоре вовсе не было.

Мне стало интересно, что за журнал, и я зашла в зал. На диване валялся экземпляр, привлекая внимание дешевой яркой обложкой, на которой был изображен Тео.

«Секс, наркотики, рок-н-ролл! Как долго власти будут закрывать глаза на притоны Тео де Лагаса?»

При виде его фотографии мое сердце забилось с утроенной скоростью. Дрожащими пальцами я развернула журнал на нужной странице.

«Изнасилование. Очередное изнасилование. Жертву накачали наркотиками…» Я не успела прочитать дальше. Из рук грубо вырвали журнал. Часть обложки осталась у меня между пальцами.

– Нравится статья? – зло сверкнув глазами, спросила Клэр. – Как тебе сюжет? Захватывает?

Я невольно отшатнулась от нее, но она продолжила свое наступление.

– Ты побледнела. Что тебя так напугало? Изнасилование? Страшно, да? – Она подошла ближе. – Это именно то, что произошло со мной, – змеиным шепотом произнесла она и, резко развернувшись, выбежала из зала.

Ошарашенная ее словами, я уставилась ей вслед.

Мама бросила взгляд на кусок журнала у меня в руке и нахмурилась. Она не слышала, что именно мне сказала Клэр.

– Какая же я идиотка – нашла что ей показывать, – пробормотала она.

В ответ на мой непонимающий взгляд мама тихо сказала:

– Это был он, Беренис. – Ее голос дрожал от глубокой ненависти. – На терапии Клэр призналась, что на наркотики ее подсадил Тео.

Его имя она выплюнула словно ругательство, будто произносить его ей физически больно.

– Мы доверили ему свою дочурку, а он вот что с ней сделал…

– Ты знала, что она на лечении? – удивленно спросила я.

– Конечно, я же не вчера родилась. Ваш отец был прав: ей помогло. – Мамины глаза засияли. – Она абсолютно другой человек.

У меня не было сил слушать этот бред. Я подошла к ней ближе и настойчиво уточнила:

– Она сказала, что это был Тео, или этому есть доказательства?

Мама подняла на меня глаза и прищурилась.

– Ты не веришь родной сестре? – с упреком спросила она.

Я молчала. Слова Клэр эхом отзывались у меня в сознании. «Это именно то, что произошло со мной…» И я ей не верила. Ни единому ее слову. Не. Верила.

Глава 17

LE PRÉSENT

АУКЦИОН ПОДХОДИТ К КОНЦУ, и Огюст слегка наклоняет голову, демонстративно указывая в сторону двери для сотрудников музея. Я же бросаю взгляд на Тео. Рядом с ним трое мужчин – он дает указания, и они растворяются в толпе.

– Он притащил с собой ищеек, – нервничая, шепчу я.

– Мы воспользуемся дверью для персонала, поверь, это будет безопаснее всего. – Он печатает что-то в телефоне. Скорее всего, предупреждает своих людей о нашем внезапном побеге. – Куда делись эти чертовы дебилы? – бормоча под нос ругательства, шипит Огюст и тут же добавляет: – У нас нет времени прохлаждаться – идем, Беренис.

Но мы не успеваем отойти – неожиданно к нам подходит Альбери со своими людьми, и они перегораживают нам путь. Огюст заметно раздражен таким нахальным поведением, но все же сдержанно улыбается:

– Чем могу быть полезен?

– Огюст, друг мой! Прекрасная Сесиль. – Альбери учтиво кивает головой, а я задумываюсь: не представлял ли меня Огюст как Селин?

– Я хотел бы пригласить вас на ужин, – чинно продолжает коллекционер. Огюст набирает в легкие воздух, чтобы вежливо отказаться, но Альбери, предвидя это, демонстративно приподнимает руку, жестом останавливая его: – Нет-нет, приятель! Я не приму никаких отказов.

– Боюсь, вам все же придется войти в мое положение: я старик, а время нынче позднее, – посмеиваясь, отвечает ему Огюст.

На утонченном лице Альбери появляется хитрая, опасная улыбка.

– Я знал, что ты это скажешь, – что ж, боюсь, у вас все-таки нет выбора. У нас нет времени на споры.

Сзади меня встает мужчина, и внезапно я чувствую, как что-то твердое упирается мне в спину. От неожиданности я дергаюсь.

– Тише, смирно стой. – Над ухом раздается грубый голос.

Я сглатываю ком в горле и бросаю взгляд на Огюста. Он мгновенно все понимает.

– Вы пристрелите ее здесь и сейчас? На виду у всех? – ехидно спрашивает он, скрывая за иронией беспокойство.

– Хочешь проверить? – как ни в чем не бывало отзывается Альбери. – Видит Бог, я не хочу пачкать пол Лувра кровью. Но если придется… – Он многозначительно замолкает и маниакально скалится.

– Что вам от нас надо? – сузив глаза, спрашивает Огюст.

– Я всего лишь хочу поужинать в вашей компании, – дружелюбно отвечает Альбери – тон вежливый, безобидный, но в глазах сверкает предупреждение.

Огюст смотрит по сторонам.

– Ты ждешь своих людей, не так ли? У тебя ведь всегда все под контролем, старый хлыщ.

– Что ты с ними сделал?

– Тело твоего водителя найдут завтра в гетто – очередная жертва разборок преступных группировок? Или, быть может, очередной должник не успел вовремя заплатить по счетам? Как думаешь, какую версию выдвинет полиция? – издевательски спрашивает коллекционер. – А тела двоих охранников, возможно, всплывут в Сене, вот только когда, не могу сказать.

Холод пронизывает тело. Я не могу поверить, что люди, которых я видела перед началом аукциона, парни, которые подтрунивали над моим внешним видом… в данный момент мертвы. Я пошатываюсь на шпильках. Альбери бросает на меня уничтожающий взгляд, полный отвращения, ясно давая понять, что я следующая в списке.

– Держи себя в руках, соплячка, – гремит над ухом, – ты же не хочешь, чтобы я спустил курок? Будь паинькой.

– Время, время, – цокает языком Альбери. – Огюст, прошу, не забудь выбросить телефоны в мусор. – Он показывает ему в сторону выхода, указывая на бак по дороге.

Огюст кидает телефон, и моя сумочка летит вслед. Там все мои деньги… Коллекционер любезно пропускает его вперед. Огюст делает глубокий вдох и смотрит мне в лицо. Никогда бы не подумала, что увижу сомнение и страх в старческих глазах. Не сказав ни слова, он медленно оборачивается и следует к выходу. Вспоминаю его слова, сказанные мне перед началом вечера… Он продал Альбери ту фальшивую гравюру… Так радовался, что получилось его обмануть… Интересно, не заплатим ли мы за этот обман жизнями?

– Давай, Селена, следуй за ним, – глумливо бормочет Альбери.

Я заставляю себя сделать шаг в сторону выхода. Но ноги не слушаются, тело подрагивает в нервной дрожи. Лица ребят стоят перед глазами, а мысль о том, что они мертвы, холодит все внутри.

– Поторопись, – сквозь зубы шипит мне сзади тот, кто продолжает держать дуло, направленное мне в спину.

– Не будь груб с дамой, – одергивает его босс и приветливо мне улыбается.

Такой контраст доводит меня чуть ли не до паники. На выходе из музея мне в лицо ударяет прохладный воздух. Я сгибаюсь под порывами ветра и начинаю дрожать сильнее. То ли от холода, то ли от страха. Черный длинный «мерседес» припаркован у дороги перед пирамидой. Дверцы нараспашку раскрыты. Нас ждут. Огюст на заднем сиденье смотрит прямо перед собой. Я понимаю, что это конец. Нам конец. Огюст бы никогда не сел в машину – тот факт, что он в салоне, означает, что у него нет никакого запасного плана и выхода из сложившейся ситуации. Меня толкают в салон, и я падаю ему на колени. Он не успевает поймать меня, и я больно ударяюсь подбородком об его ногу.

– Я сказал, не будь груб с дамой, – рычит Альбери и, проскальзывая в салон, садится напротив нас.

Рядом с ним присаживается его собачонка, пистолет все еще в руках у этой псины, и он направляет его на меня. Его лицо ничего не выражает. Ни удовольствия, ни отвращения. Он просто выполняет свою работу.

– На всякий случай – вдруг ты решишь сделать глупость, – широко улыбаясь, объясняет коллекционер.

– Куда ты везешь нас? – грубо интересуется Огюст, глядя на него из-под опущенных бровей.

– Ты когда-нибудь бывал в нашем семейном поместье?

– У тебя осталось семейное поместье? Я думал, ты все продал, – ехидно бросает Огюст.

Альбери заметно напрягается:

– Это поместье я никогда не продам.

– Никогда не говори никогда, – отзывается Огюст и тут же добавляет: – Отпусти девчонку, у тебя счеты со мной. Ту гравюру продал тебе я, а не она.

Альбери начинает весело хохотать.

– А ты у нас, оказывается, герой! – Он припечатывает его грозным взглядом. – Но, боюсь, девчонка нужна мне больше тебя, старина. И она, как-никак, имеет прямое отношение к той работе.

– Ты взял не ту девочку, – блефует мой ментор.

– Ой, Огюст, ты сам толком не знаешь, что это за девочка, – отзывается Альбери и, глядя на меня пристальным взглядом, произносит: – Теодор де Лагас.

Я не могу сдержать шок, глаза округляются. Чувствую, как краска покидает лицо. Альбери веселит моя реакция. Он с наслаждением посматривает на меня.

– Видишь ли, Огюст, у всех свои слабости… Главное – найти правильную. – Произнося последние слова, он разражается звонким, мелодичным смехом. – А самое интересное только начинается.

Глава 18

LE PASSÉ

ЗА УЖИНОМ СТОЯЛА гнетущая тишина. Отец был молчаливым и хмурым, что ему совсем не свойственно. Мама внимательно следила за ним, пытаясь разговорить и понять, что происходит. Он продолжал односложно отвечать на ее вопросы, избегая зрительного контакта с ней. Напряжение, исходившее от него, вибрировало в воздухе. У меня подрагивали руки. Я хотела спросить разрешения выйти из дома и никак не могла собраться с духом. Тео… мысли о нем вселяли в меня смелость.

– Я все еще наказана? – прошептала я, пряча взгляд.

– Нет! – неожиданно громко и твердо произнес отец.

Мама с возмущением уставилась на него:

– Мы не обговаривали этого.

– Точно так же мы не обговаривали ее наказания, – грубо бросил он и резко встал, покидая столовую.

Мама отправилась вслед за ним. За столом остались лишь я и Клэр.

Папин телефон остался лежать около его тарелки. Мне нужен был номер. Я приподнялась со стула и, бросив взгляд в пустой коридор, взяла его трубку в руки. Клэр смотрела на меня в упор:

– Ищешь его номер, да?

Я не ответила, нашла в телефонной книге «Де Лагас» и уставилась на цифры, медленно повторяя их про себя несколько раз. Мой собственный телефон был в сумке. Я направилась за ним, чтобы по памяти записать номер. Клэр схватила меня за локоть, грубо останавливая на месте:

– Ты пойдешь к нему, не так ли?

– Тебя это не касается.

Она снисходительно ухмыльнулась.

– Рядом с ним ты чувствуешь себя особенной, да? – проговорила она с наигранным мечтательным взглядом. – Есть у него такой дар. Его таинственность манит, красота гипнотизирует. Его молчание каждая трактует по-своему, додумывая то, чего он никогда не подразумевал. Его скромность и учтивость влечет нас, неуверенных в себе, обиженных на эту жизнь, ведь, находясь рядом с ним, ощущаешь себя способной на все что угодно. А когда он смотрит на тебя своими кристально-голубыми глазами, создается ощущение, что ты одна-единственная, неповторимая на всем белом свете. Я права, Беренис? – издевательски спросила она.

Я выдержала ее взгляд, а она продолжила.

– Поверь, за всей этой шелухой скрывается сломленная душа. Мы романтизируем его, стараясь увидеть в нем то, чего нет. Но там скрывается лишь гниль. – То, с какой ненавистью она произнесла последнее предложение, вызвало у меня мурашки. – Он уничтожит тебя так же, как уничтожил меня. Только… – Она запнулась и внимательно оглядела меня. – Я понять не могу, чем ты его зацепила. Что именно он выжмет из тебя. Как именно уничтожит… У меня он забрал талант. А что такого особенного в тебе?

– Достаточно, – резко произнесла я. – Хватит нести бред, припаси его для матери, которая слушает тебя с открытым ртом и верит каждому произнесенному тобой слову.

Клэр фыркнула:

– Ты бесишься, потому что она наконец поняла, что именно ты из себя представляешь. Маски сорваны.

– Маски? – недоуменно переспросила я. – О чем ты вообще? Ты живешь в собственном выдуманном мире, где все вокруг плохие…

Клэр не успела ответить. На всю квартиру раздался пронзительный мамин крик:

– Видишь! Именно это она и делает с нашей семьей! Сначала она встала между нами и Клэр. Теперь она встает между тобой и мной!

– Она наша дочь!

– Эта негодяйка мне не дочь! Она змея! Все проблемы в нашей семье лишь от нее. Ты бы слышал, что рассказывала мне Клэр!

– Мне кажется, не стоит верить всему, что говорит Клэр! – не выдержав, выкрикнул в ответ папа. – Клэр предстоит еще лечение. Она все еще не здорова! Живет в своем мире, где все вокруг виноваты в том, что с ней случилось.

– А мы не виноваты?! – не своим голосом орала мама. – Мы сделали из нее изгоя! Взяв сторону Беренис, не разобравшись в том, что происходит у нас под носом. А Беренис и рада стараться…

– Ниса ни в чем не виновата! Хватит винить ее в том, что мы упустили пристрастие к наркотикам нашей старшей дочери!

– А как мы могли не упустить, когда все наше внимание было сосредоточено лишь на младшей?

– Этот разговор заходит в тупик, – устало пробормотал папа.

– Ты не хочешь открыть глаза и посмотреть на то, что мы сделали! Мы воспитали подлую, злую, эгоистичную девочку. Мы сами оттолкнули Клэр! Возвели стену между нами.

– О чем ты вообще говоришь? Ты продолжаешь свои сессии?

– Они мне не нужны!

– Ты принимаешь таблетки?

– Я полностью здорова! Почему ты сомневаешься во мне и Клэр, но не сомневаешься в Беренис?

Я посмотрела на сестру. Слышать подобное от матери было так больно… Лицо Клэр же излучало чистую радость, в то время как в моих глазах сверкали слезы. Я не узнавала свою маму, словно она стала абсолютно другим человеком. Я скучала по ее нежности и ласковому взгляду. В последние дни она смотрела на меня волком, и это разрывало мое сердце в клочья.

– Что ты ей наговорила? – не выдержав, грубо спросила я.

Мое терпение было на пределе. Злость звенела в венах. Ненависть перекрывала поток кислорода.

Моя сестра лениво потянулась:

– Вряд ли ты захочешь это знать. Но главное, что она теперь в курсе, – она сделала паузу и посмотрела мне в глаза наглым прямым взглядом, – что ты такое…

Не выдержав, я подошла к ней и схватила ее за горло. Все произошло быстро. В тот момент гнев попросту затуманил рассудок.

– Ты, случайно, не рассказала ей, как пыталась утопить меня в ванне, когда мне было пять лет? Или тот случай, когда я потерялась в Диснейленде? Ты не сказала, что отвела меня в другую часть парка и оставила там? Или как попыталась столкнуть с высокого аттракциона? Ты рассказала ей, а? Или ты думала, что я все забыла?

Я сжимала ее горло, наблюдая, как ее лицо краснеет, а глаза округляются от ужаса. Такое не забывается, пусть за последние годы я и пыталась спрятать эти воспоминания на задворках памяти. Я старалась убедить саму себя, что моя сестра этого не делала. Но она делала. И я прекрасно знала, что она способна на вещи гораздо хуже, чем просто пнуть меня или ударить.

– Ты всю жизнь ненавидела меня, – не своим голосом произнесла я, продолжая сжимать руки у нее на горле. Страх в ее глазах… мне так нравился этот страх. Наконец я была той, кто вселяет в нее ужас.

– Ты всю жизнь забирала у меня всех, кого я люблю! – прохрипела Клэр и неожиданно полоснула меня ножом по левой руке.

Из пореза хлынула кровь. Я резко отпрянула. Моя сестра смотрела на меня нечеловеческими глазами, дикая ненависть плескалась в недрах карих зрачков. Она продолжала сжимать в руке рукоятку ножа. И, громко закашлявшись, ловила воздух. Казалось, она набирается смелости, чтобы искромсать меня на кусочки.

– Что здесь происходит? – прогремел папа.

Он в неверии уставился на нас. Его взгляд остановился на ноже.

– Она пыталась задушить меня! – хриплым голосом прокричала кое-как Клэр. – Я защищалась! – Она бросила нож со следами моей крови на пол.

Мама подбежала к ней и крепко обняла. Я же не могла прийти в себя. Боль в руке постепенно возвращала в реальность. Содеянное пугало и вгоняло в панику. Я почувствовала себя монстром, таким же как и она. Неконтролируемые эмоции – я боялась их больше всего на свете. Я видела, что они делали с моей сестрой. Как уничтожали ее, превращая в нечто ужасное. Чудовище.

– Я не хотела, – едва слышно пробормотала я, глядя на отца. – Не знаю, что на меня нашло.

Ложь. Я знала, что со мной было. На меня нашла исступленная злоба. Неконтролируемый гнев, который я копила все эти недели в себе, выбрался на свободу. Тело сотрясала крупная дрожь, кожа побледнела, подбородок стучал.

– Все хорошо, Ниса. – Папа попробовал обнять меня, но я отпрянула от него. И словно ошпаренная выбежала из комнаты в коридор, надела первую попавшуюся обувь и, раскрыв нараспашку входную дверь, вылетела из квартиры, чуть не скатившись вниз по деревянным лестницам, убегая как можно дальше от этого места.

На улице было прохладно. Ветер ударил в лицо, расшвыряв мои волосы в разные стороны. Я бежала что было сил. Легкие горели, железный привкус крови во рту доводил до тошноты. В боку кололо с непривычки. Выдохнув, я остановилась на углу неизвестной мне улицы. Я больше не могла бежать. Из раны текла кровь. Порез саднил, но алые тоненькие ручейки не пугали меня. Я смотрела на свои ладони и не могла поверить, что мгновение назад они сомкнулись вокруг шеи моей родной сестры.

– Мадемуазель, вам помочь? – учтиво поинтересовался аккуратно одетый молодой человек.

Я смотрела на руки, не в силах оторвать от них взгляда.

– Рану надо бы обработать, – тихо сказал парень и подошел ближе.

Он внимательно осмотрел меня. Приятные черты лица и добрые глаза вызывали доверие.

– Там аптека, – указывая подбородком в сторону большого зеленого креста, произнес он.

– Я забыла сумку, – спустя минуту молчания наконец пробормотала я, – у меня нет денег.

Парень пожал плечами:

– Я заплачу, пош…

– Мне нужно позвонить, – перебив его, сказала я.

Он продолжал изучающе разглядывать меня; замешкавшись на секунду, все же достал телефон из кармана пальто.

– Позвонить в полицию? – аккуратно спросил он.

Я покачала головой и на одном дыхании назвала те самые цифры, что вспыхивали в сознании. Он быстро печатал под мою диктовку и, закончив, подал мне телефон. Но у меня так тряслись руки, что я не смогла его взять. Он поставил вызов на громкую связь и подошел ближе. Я посмотрела в его глаза, цвет которых не смогла разобрать при вечернем свете. Светлые, добрые, красивые.

– Спасибо, – прошептала я, слушая гудки на том конце.

– Да не за что, – замявшись, ответил он, глядя на мою окровавленную кисть.

Гудки продолжались, сработал автоответчик.

– Это Ниса, – разочарованно сказала я, оставляя сообщение.

Парень сбросил вызов и поинтересовался:

– Мы можем позвонить кому-нибудь еще?

– Нет.

Слезы подступили к глазам.

– Тогда предлагаю пойти в аптеку и перевязать… – Он не успел договорить – зазвонил телефон, прерывая его. – Это тебя, – сказал он, отвечая на звонок.

– Ниса? – на том конце раздался голос Тео.

– Тео, забери меня, – прошептала я и, не выдержав, расплакалась.

– Где ты? – мгновенно спросил он.

Я посмотрела на парня рядом, давая ему понять, что не знаю название улицы.

– Мы на рю Шевер, в седьмом округе, недалеко от Дома инвалидов[26], – сообщил он.

– А ты кто такой?

Парень бросил на меня растерянный взгляд.

– Он дал мне позвонить, – сипло произнесла я.

– Я сейчас заберу тебя, ладно? – более мягким тоном отозвался де Лагас. – Будь там и никуда не уходи, хорошо? Этот человек может подождать с тобой?

– Да, – ответил парень и ободряюще мне улыбнулся.

– Ниса? – позвал Тео.

– Я здесь.

– Я скоро буду, – словно давая мне обещание, произнес он и отключился.

– Твой парень? – спросил незнакомец.

Я молча пожала плечами. У меня не было ответа на этот вопрос.

– Я считаю, нам все же надо обработать рану. Дай глянуть. – Он взял мою кисть в свою руку и осмотрел. – Кажется, зашивать не придется.

– Ты врач?

– Фармацевт, – с улыбкой ответил он.

– Понятно, почему ты так спокойно реагируешь.

Он ухмыльнулся:

– После случая, когда у меня попросили вагинальную грушу, а потом потребовали объяснить, как ею пользоваться (стоит отметить, что в аптеке в тот момент была огромная очередь и все взгляды были направлены на меня)… мне вообще ничего не страшно.

Я подавила улыбку. Он отвлекал меня.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Матье, – представился он и, оторвав взгляд от моего пореза, сказал: – Я сейчас вернусь, принесу все необходимое и обработаю рану. Чем ты так порезалась?

Я молчала, и Матье тут же добавил:

– Я пытаюсь понять, было ли это сделано ржавым предметом, – порез неровный. Нужно ли тебе делать укол от столбняка, понимаешь?

– Это был не ржавый предмет.

Он кивнул.

– Тогда все, больше вопросов нет. В общем, жди здесь.

Матье побежал через дорогу в сторону аптеки. Я села на зеленую лавочку под фонарем и сделала глубокий вдох. Резкий шум двигателя прорезал тишину парижской узенькой улицы. Черная «ауди» затормозила прямо передо мной. Это было очень быстро. Так быстро, что я оказалась не готова к встрече с ним.

Я смотрела, как он выходит из машины, и мое сердце билось все сильнее. Он был в черном классическом костюме. Тео смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как его адамово яблоко дрогнуло, словно он тоже не был готов к этой встрече.

– Что случилось, Беренис? – Как всегда, спокойный, невозмутимый тон.

Он не подошел ко мне. Остался стоять около машины, вновь возводя стену между нами. Мне так сложно было его понять. По телефону он говорил обеспокоенно, а сейчас смотрит на меня с нескрываемым равнодушием.

– Так, я взял антисептик, бинт, пластырь и заживляющий крем. Этого должно хватить. – Из ниоткуда появился Матье.

Его дыхание было сбивчивым, будто он спешил изо всех сил. Он не заметил машину у обочины, слишком был занят содержимым свертка из аптеки.

– Еще купил тебе обезболивающее – порез выглядит довольно болезненным, – продолжил говорить он и сел рядом со мной.

Я молча протянула ему левую руку. Тео, сузив глаза, проследил за моим движением и бросил недоуменный взгляд на Матье.

– Что тут произошло? – тихо, но зловеще спросил он, и Матье от неожиданности выронил из рук антисептик.

Медленным шагом Тео подошел ближе и осмотрел мою рану. Он уставился мне в глаза, молча задавая свой вопрос.

– Я чуть не придушила ее, – не пряча взгляда, прошептала я, – это не была самозащита. – Мой голос дрожал. – Я чуть не придушила ее… – еле слышно повторила я.

Боковым зрением я видела, как неестественно застыл Матье. Шок отпечатался у него на лице. Но от де Лагаса исходило удивительное спокойствие.

– Иди сюда. – Тео тихонько помог мне встать с лавочки и обнял.

Я тряслась у него в руках.

– Я хотела убить ее, – промямлила я ему в грудь. Он крепче обнял меня.

– Ты не хотела, – твердо произнес он.

– Как ты можешь быть в этом так уверен? Я душила ее.

Он посмотрел мне в глаза:

– Ты потеряла контроль. Это не было осознанным решением.

– Но это не оправдывает меня! – не выдержав, крикнула я.

Его хватка на моих плечах усилилась.

– Ниса, послушай меня. Ты не хотела этого, поверь мне. Я знаю, каково это, когда ты теряешь контроль до такой степени, что перестаешь узнавать себя, – признался он, и голос его был пропитан сожалением. – Поверь мне. Ты. Не. Хотела. Этого.

Тогда я не задумалась о сказанных им словах, тогда мне хотелось, чтобы он снял с меня грязное чувство вины, которое не давало вздохнуть и гирями обложило грудную клетку.

Тео ласково повел ладонью вдоль линии моего позвоночника.

– То, что ты коришь себя за содеянное, доказывает, что ты не монстр.

– А вдруг я им и явлюсь, Тео? Вдруг Клэр права?

Он покачал головой:

– Ты не такая.

Он произнес это столь уверенно. Столь убедительно. Столь неоспоримо. И я поверила ему. Мне это было необходимо как воздух. Я доверилась ему. Это было нужно моей совести, которая рвала и метала в ужасе от происходящего.

– Прошу прощения, что прерываю, но кровь все еще капает – надо бы обработать рану, – подал голос Матье и неуверенно потупил взгляд в асфальт, словно пытался показать всем своим видом, что не слышал нашего разговора.

– Мне надо везти ее в травмпункт? – обращаясь к нему, спросил Тео.

Фармацевт медленно покачал головой и сделал глубокий вдох:

– Просто надо обработать: порез глубокий, но не настолько.

Де Лагас кивнул и выпустил меня из объятий. Я села напротив Матье, подавая ему руку. Тео полез во внутренний карман пиджака за бумажником. Он достал пару купюр, при виде которых глаза парня полезли на лоб.

– Спасибо за помощь.

– Я не возьму, – резко сказал тот и недоверчиво покосился на Тео, а затем заглянул мне в глаза: – Ты точно хочешь уехать с ним? Может, все-таки вызовем полицию?

Я посмотрела на де Лагаса. Он не напрягся: ноль эмоций, ноль реакции. Он просто продолжал стоять там и смотреть на меня, оставляя выбор за мной.

– Ты уверена в нем? – прошептал Матье, явно беспокоясь. Он аккуратно обрабатывал мою рану, терпеливо ожидая ответа.

– Да, – просто ответила я, глядя в пронзительные голубые глаза… Что-то в них изменилось. По его лицу пробежала тень сомнения.

– Как знаешь… я закончил, – сказал Матье и выпустил мою руку.

Я поднялась и, бросив последний взгляд на него, попрощалась.

– Спасибо. – Я неловко махнула перевязанной рукой и села на пассажирское сиденье «ауди».

Фармацевт остался на зеленой лавочке и проводил меня взглядом. Не имею ни малейшего понятия, что за мысли роились в его голове. Должно быть, это был самый странный вечер в его жизни.

В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом. Тео хлопнул дверью и, нажав на педаль газа, сорвался с места. Между нами повисло молчание. Рука болела, и эта боль отвлекала от плохих мыслей. Улицы расплылись за окном, превращаясь в один большой блик света от фонарей. Начался дождь, маленькие капли размазывались по стеклу. Де Лагас продолжал молчать, но я чувствовала исходящее от него напряжение и недовольство. Смена настроения насторожила меня.

– Ты был чем-то занят? Я отвлекла тебя? – тихо поинтересовалась я.

– Я был на ужине в честь победы нового мэра – ничего интересного, – подал он голос.

– Тогда почему ты злишься?

Он крепче стиснул руль, но на вопрос не ответил.

– Давай адрес своего парня – думаю, будет лучше оставить тебя там, – резко сказал он.

Я нахмурилась:

– Моего парня?

– Габриэль – или как его?

– Он не мой парень.

Тео сжал челюсть:

– Не люблю, когда мне врут.

Он не смотрел на меня, а я впилась взглядом в его профиль.

– Я никогда тебе не вру, – твердо произнесла я. – С чего ты вообще решил, что мы с ним вместе?

Я начинала злиться, и если с другими я всю жизнь пыталась обходить острые углы, подавлять эмоции, скрывать их, то от Тео не хотелось. Казалось, только рядом с ним я могу позволить себе полноценно чувствовать, не пытаясь слепить из себя идеальное подобие человека.

– Может, потому что он целует тебя на глазах у всей школы, а? – прямо спросил он и бросил на меня один из своих снисходительных взглядов, как бы подчеркивая свое равнодушие.

– Ты был там? Ждал меня после школы? – застывая на месте, спросила я.

– Ты исчезла на две недели. Нигде не появлялась. Не дала о себе знать… Я не знал, что думать. – Он запнулся, словно жалея о сказанном.

– Клэр сказала маме, что я была на наркоманской вечеринке, и меня наказали. У меня забрали телефон и ноутбук. Сегодня я планировала после школы зайти к тебе домой.

– Габриэль отвлек? – с иронией спросил он.

Мне стало мерзко от того, что он мне не верит. Стало гнусно, что он говорит со мной таким тоном. Он затормозил на красный свет, и, недолго думая, я открыла дверь и вышла из машины. Находиться рядом с ним не хотелось. Играть в игры, взвешивать каждое слово, что-то доказывать и тем более оправдываться – не было сил.

– Ниса! – крикнул он мне вслед, и я обернулась.

– Да катись ты к черту!

В этот момент я заметила кусок наклейки на пассажирском сиденье. Это были наклейки диснеевских персонажей. Те самые, что Габриэль наклеил мне на папку. Я моргнула и медленным движением оторвала кусок от кожаного сиденья. В руках у меня остался розовый бочонок Винни-Пуха.

– Моя папка… – растерянно прошептала я.

На дороге послышались громкие гудки.

– Сядь в машину, – потребовал Тео.

Но я не могла сдвинуться с места.

– Ты украл мою папку?

Выражение его лица было громче всех слов. Не веря в происходящее, я громко хлопнула дверью и побежала как можно дальше от него. В голове не укладывалось, как он мог так поступить со мной. Холодные капли рассекали воздух и барабанили по мне. Одежда быстро промокла, но я не могла остановиться.

– Ниса! – Он догнал меня и резко потянул назад, моя спина стукнулась об его грудь.

– Пусти. – Я попыталась вырваться, но он крепко удерживал меня.

– Куда ты бежишь?

– Подальше от тебя! Подальше от всех! Я хочу убежать от своей жизни, ясно?

Тео повернул меня к себе. Свет от фонаря освещал его лицо.

– Как ты мог украсть ее? – закричала я на всю улицу, силясь сдержать слезы.

И его ответ выбил весь воздух из моих легких.

– Мне нужна была частичка тебя, Ниса. – Признание слетело с его губ, а в глазах бушевала буря. – Я, как ненормальный, не находил себе места две недели. Я спал под твоими окнами. Думал, поймаю перед выходом… Я нашел твой номер и звонил. Но телефон был выключен. Я сорвался с важного ужина, стоило мне услышать твой голос! – выкрикнул он.

Было видно, что он жалеет о сказанном. Признание давалось ему нелегко.

– Сегодня я увидел, как он целует тебя… – В его взгляде что-то поменялось – его заволокла темная пелена. – И я понимаю, что он подходит тебе гораздо больше. Но когда я смотрю на тебя, я забываю, что ты девочка, которая обклеивает свою папку детскими картинками, Ниса. Я вижу в тебе… – Он запнулся и неловко опустил голову – его маска треснула, и ему было не по себе.

– Свое отражение? – шепотом спросила я. – Тот же голод? Ту же борьбу? Те же оковы? То же желание? – Я смотрела ему в глаза. – Я не понимаю, почему испытываю подобное к тебе. Но рядом с тобой…

Я не могла закончить эту фразу. Не было слов, чтобы объяснить, что я чувствую рядом с ним. Рядом с ним все вокруг теряло смысл. Не было ни Клэр, ни моих ужасов, ни упреков мамы, ни чувства вины. Он словно исцелял меня одним своим присутствием. Одним взглядом голубых глаз. Одним ласковым прикосновением.

Он аккуратно погладил меня по щеке.

– Ты меня совсем не знаешь, – хрипло произнес он.

Я доверчиво, словно щенок, прильнула к его ладони.

– Знаю, – эхом ответила я.

Глупая. Детская. Наивность.

Глава 19

LE PRÉSENT

В САЛОНЕ СТОИТ УДУШАЮЩЕЕ молчание. Машина гонит по автостраде – мы уже давно выехали за пределы Парижа и мчим в неизвестном мне направлении.

– Какие вы неразговорчивые, – пыхтит Альбери, – хотите, поведаю вам кое-что интересное?

– Я весь внимание, – сквозь зубы выплевывает Огюст.

Коллекционер откидывается на спинку сиденья и начинает свой рассказ:

– Одной из самых главных проблем в фальсификации картины является кракелюр[27]. Понимаю, что вы знаете об этом больше меня, но благодаря вам я расширил свои знания… – Он улыбается своей отточенной до совершенства улыбкой. – Масляная живопись сохнет очень медленно. Для полного высыхания требуется по меньшей мере полвека. Только вдумайтесь: пятьдесят лет! Долго же придется ждать, чтобы продать фальшивку, да?

– Расскажи нам то, чего мы не знаем, – скучающим тоном бросает Огюст.

– Где твои манеры? – отчитывает его Альбери. – Просто поддерживай беседу, друг мой. Так вот, на чем я остановился? – Он щелкает пальцами. – Ах да, кракелюр! Все знают, что это естественный и обязательный процесс. Многие фальсификаторы пишут на очищенном от прежнего изображения холсте, тщательно сохраняя каждую трещинку первоначальной подмалевки. А для того чтобы добиться надлежащего затвердения красок, они используют особые масляные краски, которые в специальной печи при температуре 105 °C затвердевают через два часа настолько, что их не берет даже обычный растворитель. Да, Огюст?

Тот кивает и добавляет:

– Но и это еще не все… на протяжении веков на поверхности картины накапливается пыль, которая въедается в малейшие трещинки живописи, Альбери. Поэтому, после того как высохнет слой лака на картине, я в далеких восьмидесятых годах покрывал полотно тонким слоем китайской туши, – с умным видом говорит мой ментор. – Тушь просачивается в трещины, затем мне нужно лишь смыть остатки с помощью скипидара. Та, что осталась, и создает видимость въевшейся пыли.

– Да вы гений!

– Это весьма старый способ. Сейчас же нам на помощь пришли компьютерные технологии и специальные лаки. Все стало значительно проще.

– Мне любопытно… неужели воссоздавать старое тебе нравится гораздо больше, чем творить новое? – Альбери задумчиво постукивает по подбородку.

– Все дело в цене, – подмигивая ему, говорит Огюст.

Автомобиль резко сворачивает с главной дороги и мчит по узенькой улочке. За окном темно, судя по пейзажу, мы находимся среди лесов и полей. Скорее всего, наши тела закопают где-то здесь же.

– Мы почти на месте, – сообщает нам Альбери.

Машина останавливается перед высокими железными воротами, створки которых медленно открываются нам навстречу.

– Надеюсь, вам у меня понравится. Давно не встречал гостей, даже немного нервничаю, – ухмыляясь, с иронией произносит он.

Под шинами слышится хруст гравия, когда мы въезжаем на частную территорию. В окнах двухэтажного мануара[28] темно, лишь молочный свет луны освещает красивый особняк, вдоль кирпичного фасада которого тянется плющ, заползая на маленькие кованые балкончики.

– Беренис, Огюст, представляю вашему вниманию мое фамильное гнездышко! – провозглашает Альбери и выпархивает из машины.

Мы с Огюстом переглядываемся.

– На выход, – гремит шестерка коллекционера, дулом указывая на дверь. – Быстро.

Огюст первым выходит, а я сбрасываю невыносимые туфли и ступаю босыми ногами на камни.

– Этот дом построил еще мой прапрапрапрадед, – вводит нас в курс дела Альбери.

– Слишком много «пра», – ехидно замечает Огюст.

– Смейся, смейся, друг мой. Скоро будет не смешно, – понизив голос, предупреждает коллекционер и открывает перед нами массивные двойные двери. – Прошу! Чувствуйте себя как дома!

Мои босые ноги ступают на холодный мрамор. Тусклый свет освещает просторный холл и крутую лестницу, ведущую наверх.

– Я смотрю, ты не из болтливых, – сузив глаза, говорит мне Альбери. – Или же от страха язык прикусила? – самодовольно шутит он.

Я выпрямляю спину и бросаю на него снисходительный взгляд. Если уж умирать, то с достоинством.

– Мой язык все еще при мне, – ровным тоном произношу я.

– Это пока, – не раздумывая отвечает Альбери и смотрит на меня таким веселым взглядом, что мне становится не по себе. – Я бы хотел провести вам экскурсию! Но дом большой, это займет время, а терпения у меня мало. Предпочитаю сразу перейти к самому интересному.

– Да уж, не томи нас, – огрызается Огюст.

Коллекционер хохочет.

– Смотрю, тебе не терпится! Следуйте за мной, – командует он.

Мы следуем приказу, а за нами как тени следуют его люди. Я ощущаю их цепкие взгляды на себе и покрываюсь мурашками от осознания: один неверный шаг – и в меня полетит пуля. Альбери проводит нас в кабинет. Комната, отделанная в стиле ампир: жесткий, колючий декор, созданный Наполеоном и столь ценимый мужчинами за детали. Золотые сфинксы, щиты, мечи и копья, ликторские связки с топорами[29], шлемы и панцири. Стены затянуты ярким золотым шелком; в орнаментах доминируют наполеоновские пчелы. Стиль Бонапарта подходит Альбери. Подчеркивает его снобизм. Единственное, что не вписывается в роскошный интерьер, – так это огромное, на всю стену, полотно, на котором изображены старинные улочки Монпарнаса. Картина кричит о своем неуместном расположении.

– Нравится? – проследив за моим взглядом, спрашивает коллекционер.

– Она сюда не вписывается.

– Согласен, здесь раньше висел Жак-Луи Давид[30], но мне пришлось продать его, – признается он. – Мой отец вложил практически все наше состояние в инвестиционную компанию «Fairfield Sentry»[31]. С семидесятых годов компания обещала сорок шесть процентов годовых от игры на фондовом рынке. Отцу посоветовал эту фирму его лучший друг, который тоже вложился в нее. На самом деле это была обыкновенная финансовая пирамида. Он расплачивался со старыми клиентами теми финансовыми поступлениями, что приходили от новых инвесторов. И если бы не экономический кризис в восьмом году, когда очень многие потребовали вывести инвестиции, афера Мейдоффа – главы компании – существовала бы еще дольше. Но случилось непредвиденное, и мыльный пузырь лопнул. Моя семья потеряла практически все свое состояние, что стало причиной для насмешек со стороны таких, как мой горячо любимый друг Огюст. Уверен, ты находишь Мейдоффа невероятно занимательным, ведь он смог обвести вокруг пальца не одну богатую задницу.

Огюст глухо посмеивается:

– Ты прав, этот сукин сын – мой чертов герой.

Альбери скалится и открывает со скрипом ящик своего стола. Он делает это настолько спокойно и с такой доброй улыбкой на лице, что, когда в комнате раздается оглушительный выстрел, я не сразу понимаю, кто стрелял.

– Из-за таких тварей, как ты, моя семья обанкротилась! – кричит коллекционер, прожигая взглядом Огюста, на рубашке которого алеет кровавое пятно.

Я прикрываю рот рукой, стараясь подавить крик. Огюст бледнеет, а на старческом, покрытом морщинами лице мгновенно выступает пот.

– Ты подохнешь как собака, и я вышвырну твое тело на помойку, – зло шипит коллекционер.

– Нет-нет-нет! – кричу я и падаю со стула.

– Сидеть! – орет Альбери, но меня не остановить.

Я ползу к Огюсту и пытаюсь остановить кровотечение. Зажимаю рану дрожащими руками, а у самой из глаз градом льются слезы. Я ненавидела его всем сердцем. Презирала и мечтала, чтобы его не стало. Грезила о свободе. Но сейчас, когда вижу, как он задыхается, как у него изо рта вытекает кровь, что-то во мне ломается. Сердце трещит по швам: последние два года он был моей единственной семьей.

– Не уходи, – шепчу ему я сиплым от плача голосом, – пожалуйста, не оставляй меня.

– Мне очень жаль, Беренис… – хрипит он и заходится в кашле.

Мучительные вздохи застревают у него в горле, он, хватаясь за ворот рубашки, на последнем выдохе произносит:

– Я заслужил.

Его рука опадает, а взгляд становится стеклянным. Мои руки в его крови, железный запах заполняет ноздри.

– Отойди от него! – командует коллекционер. – Для него ты была рабыней! Золотой жилой, источником денег! Как можно быть такой идиоткой?!

Я резко разворачиваюсь к нему и злобно шепчу:

– Давай, пристрели и меня. Закончи весь этот цирк!

– А ты с характером! – весело восклицает Альбери. – Не так быстро, Беренис. Тебе еще предстоит потерпеть мою компанию.

Это сказано таким зловещим тоном, что я невольно отшатываюсь назад.

– Не смей ко мне прикасаться, – цежу я сквозь зубы.

– Как получится, – легкомысленно пожав плечами, отвечает он и, переводя взгляд на огромное полотно, произносит: – Значит, тебе не понравился Монпарнас?

Я отползаю в угол комнаты и молчу.

– Ответь, – тихо просит он.

Я упрямо сжимаю губы. Все тело колотит крупная дрожь. Не могу смотреть на него. Упираюсь взглядом в ладони, на которых горят разводы крови. Он резко швыряет над моей головой стакан со стола, тот разбивается, и осколки сыплются прямиком на меня, царапая кожу.

– Я задал вопрос, – цедит он, – и я хочу услышать ответ.

Я продолжаю молчать. Огюст… Все мысли заняты им. Коллекционер поднимается со стула и идет медленными, размеренными шагами в мою сторону. Встает передо мной и, одним рывком поднимая за волосы, тянет в сторону картины. Жгучая боль пронзает меня, я пытаюсь подняться, но не могу. Он слишком быстро идет, и мои ноги скользят по паркету. Я чувствую, как он вырывает у меня клочья волос, когда подносит мое лицо к картине.

– В далеком тысяча девятьсот десятом году артистическая жизнь переходит с Монмартра на Монпарнас. На целых тридцать лет именно этот район станет мировым художественным эпицентром. Из разных уголков мира люди приезжали в Париж с уверенностью, что именно здесь рождается искусство. Однако монпарнасовцу был необходим не только талант, но и способность вести совершенно особенную жизнь: жалкий сарай из досок был и мастерской, и ночлежкой, груда тряпок – кроватью. Впрочем, нищая богема мало находилась «дома», проводя почти все время в кафе. – Он вещает мне историю тоном профессора из университета. – Посмотри, Беренис. Весь Монпарнас расстилается перед тобой. Включи воображение, и на бульваре появляется прекрасный юноша, который при знакомстве сразу же назовет свою национальную принадлежность: «Модильяни, еврей». Как бы ты изобразила его? – Он с любопытством посматривает на меня. – Если бы я был художником… если бы обладал хоть толикой твоего таланта… я бы написал его невысокого роста, ослепительно красивым, с бездонными черными глазами и веселой улыбкой, сводившей с ума женщин, которые, флиртуя, зазывали его к себе в постель, выкрикивая: «Моди!» Он ушел молодым, получив после смерти признание. Знаешь, зачем здесь эта картина?

Он наконец отпускает мои волосы и начинает что-то нащупывать пальцами под рамой. Неожиданно до меня доносится щелчок, и картина отходит вперед.

– Когда пришлось платить по счетам, я спрятал все самое драгоценное. Я знал, что мои братья и сестры ради денег готовы распрощаться со всем, что собрали наши предки. Но не я. Я отдал им несколько малозначительных картин, но сохранил бриллианты.

Коллекционер отворяет нараспашку дверь. И моему взору открывается узенький мрачный коридор.

– Иди вперед, – командует он.

Я поднимаюсь с колен и ступаю на каменное холодное покрытие. Сзади он светит фонарем, освещая старинную постройку.

– Тайные проходы сохранились с эпохи правления Луи Пятнадцатого, – рассказывает он с гордостью.

В самом конце коридора виднеется деревянная плотная дверь. Я слышу звяканье ключей.

– Подвинься, – произносит он, и я смотрю, как большой длинный ключ входит, как нож в масло, в скважину.

Альбери тянет дверь на себя, и перед нами появляется небольшая квадратная комнатка. На стенах рядом с многочисленными картинами висят кандалы. Ни окон, ни других дверей. Повсюду серый камень.

– Здесь раньше была темница, – сообщает он, изучая выражение моего лица и ликуя от страха, который виден в моих глазах. – Проходи, я покажу тебе свою коллекцию.

Я нехотя делаю шаг вперед. Все внутри меня дрожит от страха. Альбери абсолютно непредсказуем.

– Узнаёшь? – спрашивает он и светит фонарем на гравюру, созданную мной. – Я отдал за нее сто пятьдесят тысяч евро этому прохвосту. – Коллекционер скалится. – Ты чертовски талантлива. Даже жаль, что ты повстречалась мне на пути. Ведь, определенно, тебе есть что нести в этот мир. Ты бы могла оставить свой след в истории. Но выбрала легкий путь. Выбрала деньги. – Он разочарованно поджимает губы.

– У меня не было выбора, – хрипло произношу я.

– Выбор есть всегда! – кричит он. – Но вы все такие жалкие. Вы не понимаете. Бог даровал тебе талант, а ты спустила его на помойку!

В приступе гнева он неожиданно бьет меня по лицу. Я падаю на пол от силы удара. Щека горит, боль пронзает весь череп.

– Видишь пустое место? – как ни в чем не бывало продолжает он и светит на кусок стены, на котором ничего не висит. – Это место было отведено для Моди. – Он мечтательно прикрывает глаза. – Я представлял, как прихожу сюда и любуюсь им. Наслаждаюсь женщиной с голубыми глазами. Модильяни как-то сказал: «Когда я узнáю твою душу, я нарисую твои глаза»! И он нарисовал… ты понимаешь, он смог вдохнуть душу в картину.

Альбери взбудоражен, его трясет.

– Но этот сукин сын слишком похож на своего покойного отчима. Он выкрал ее у меня из-под носа! – кричит он, и его голос эхом отскакивает от стен, усиливая звучание. – Тварь! Как он посмел!

Коллекционер подходит ко мне и смотрит на меня сверху вниз.

– Но судьба подарила мне тебя. – Он довольно усмехается. – Даже любопытно, как интересна жизнь. Ты та, кто подделал Моне, и та, что дорога де Лагасу.

– Как ты нашел меня? – дрожащим голосом задаю я вопрос, не дающий мне покоя.

– Это долгая, запутанная история. Вначале я даже не верил, что это правда ты. Но мой человек узнал тебя… ты припоминаешь, два года назад?

Я медленно киваю и тихонько отползаю от него. Нутром чувствую: для меня он приберег нечто похуже, чем пуля.

– Де Лагас забрал у меня мою женщину, а я заберу у него его… – И, словно в подтверждение моих мыслей, он заявляет: – Нет, я не убью тебя. Я только что придумал кое-что поинтереснее. Мой компаньон, может, будет и не рад этому, но планы же имеют свойство меняться. Как насчет того, чтобы отправлять Теодору кусочки тебя? Пальчик, ухо, язык. Будет собирать пазл, – говорит сумасшедший коллекционер с усмешкой.

Альбери садится передо мной на колени и поглаживает мою голову, в то время как я трясусь от страха.

– Прости, малышка, его убить я не могу. Уж очень влиятельный у этого ублюдка папаша, но так даже лучше. Пусть живет. Пусть мучается. Пусть найдет тебя растерзанной.

Глава 20

LE PASSÉ

КОГДА ОН БЫЛ РЯДОМ, все плохое исчезало. Вся темная сторона моей жизни пропадала. Страхи, сомнения и пустота внутри. Все теряло смысл. В этом и заключалась моя глупость. В том, что я слепо верила ему. Я полностью доверилась своим чувствам, которые были столь сильными, что вытесняли все остальное. Я не хотела видеть его истинное лицо. Я наивно выдумала его. Когда он поцеловал меня тогда, появилось ощущение, что я лечу. Клубок в груди распутывался от близости с ним. Он словно снимал груз с моих плеч своим присутствием. А пустота в сердце заполнялась теплыми чувствами. Одиночество отступало. Я была не одна.

– Что будет дальше? – тихонько спросила я.

– Твои родители будут переживать.

– Я не могу вернуться. Жить с Клэр… мне не под силу, – сказала я и, сделав шаг назад, посмотрела ему в глаза. – Она свела с ума маму, воспользовавшись ее нестабильным состоянием. Она уничтожает все, к чему прикасается…

– Я знаю… Но, Ниса, не злись на нее. Ей все еще нужно лечение.

– Мама никогда не позволит этому случиться, – с грустью ответила я. – Она уверена, что с Клэр все в порядке. И что я – корень зла… Ты не представляешь, до какой степени она злится на меня.

– Уверен, все образуется.

– Не неси чушь! – разозлившись, выкрикнула я. – Ты не понимаешь: в следующий раз я точно убью ее.

Мой голос осип. Страх парализовал голосовые связки. Мелкая дрожь покрыла все тело.

– Не заставляй меня возвращаться туда, – умоляюще прошептала я. – Я не могу.

Тео смотрел мне в глаза с сомнением и желанием помочь. Словно взвешивал за и против. Наконец, коротко кивнув, он произнес:

– Поехали ко мне. – Он опустил голову и тихо добавил: – Это, конечно, вообще не выход. Но раз ты так сильно не хочешь возвращаться туда… – Он взял в свою ладонь мою перевязанную руку и аккуратно погладил ее. – Надо только предупредить твоего отца – он будет искать тебя.

– Сомневаюсь, что он успокоится, когда я скажу, что собираюсь пожить у тебя, – неловко проронила я.

Тео поджал губы:

– Тогда я сниму тебе номер в отеле. Да, это будет гораздо правильнее.

Я не знала, что ответить. Идея показалась мне ужасной.

– Я не хочу оставаться одна, – прошептала я, переплетая наши пальцы, – забери меня к себе.

Он был полон сомнений. На секунду мне показалось, что Тео точно оставит меня в отеле. Однако он молча потянул меня в сторону дороги, у которой стояла «ауди». Не знаю, что он увидел в моем взгляде, но что-то заставило его поменять решение.

– Ты оставил ее в неположенном месте, – нарушая неловкую тишину, отметила я.

– Ты слишком быстро бегаешь, – бросив на меня лукавый взгляд, отозвался Тео.

Он открыл мне дверь. Я села и, глядя на то, как он обходит машину, откинула голову на сиденье и закрыла глаза. Послышался хлопок двери, и я почувствовала его присутствие рядом. Я ощущала его на каком-то клеточном уровне. Дыхание и тепло, исходящее от него. Я впитывала все эти ощущения с закрытыми глазами, стараясь распутать клубок эмоций, который он во мне вызывал. Казалось, все происходящее нереально и я просто сплю. Тео тихо тронулся с места, и автомобиль плавно поехал по дороге. В салоне стояла тишина, но она не напрягала. Напротив, чувствовались умиротворение и покой. Я провалилась в сон, ощущая себя в безопасности. Впервые за долгое время.

В какой-то момент он аккуратно погладил меня по щеке. Я улыбнулась и открыла глаза.

– Мы приехали? – хриплым, сонным голосом спросила я.

– Почти, стоим на светофоре. Я все-таки позвоню твоему отцу, ладно?

Машина тронулась с места, а я молчала.

– Не стоит, – наконец тихо сказала я, боясь, что отец меня заберет.

Тео ничего не ответил, свернул на улицу, на которой жил, и, встав перед воротами, пошарил по карманам в поисках ключей.

– В бардачке есть пульт, маленький, серый, чтобы открыть ворота, – проговорил он.

– Сейчас. – Я заглянула внутрь и… застыла.

Помимо маленького пульта там лежал черный пистолет. Крошечная встроенная лампочка устрашающе подсвечивала железный корпус. Я бросила взгляд на де Лагаса, и он вопросительно приподнял бровь:

– Не можешь найти?

– Здесь пистолет…

Выражение его лица не изменилось. Он кивнул и с легкомысленной улыбкой сказал:

– Это всего лишь зажигалка, Ниса.

– А-а-а, – с облегчением протянула я, на расстоянии разглядывая резьбу на корпусе оружия. – Выглядит так реалистично… Не то чтобы я видела их в жизни хоть раз, это впервые, – с усмешкой закончила я и, подав ему пульт управления, решила посмотреть зажигалку поближе. Рука обхватила рукоятку, палец лег на курок. Волоски на коже встали дыбом. Ощущения были новые. Острые и немного пугающие.

– Вот это да, какая она тяжелая и холодная…

– Давай сюда. – Не дождавшись, что я протяну ему зажигалку, Тео аккуратно забрал пистолет из моих рук.

– Стой, я хотела посмотреть, как она загорается.

Де Лагас небрежно пожал плечами, въезжая на территорию дома.

– Она не работает, газ закончился. – Он улыбнулся. – С ней часто играли мои друзья. И, знаешь, я думаю, тебе все же надо позвонить отцу – он будет переживать.

Я нахмурилась.

– Такое ощущение, словно ты хочешь избавиться от меня.

– Не говори глупости… дело абсолютно в другом.

– В чем же? – с вызовом спросила я.

Он молчал. Я начинала злиться:

– Ответь мне.

Тео сделал глубокий вдох:

– Рядом со мной лучше не находиться.

– Кому лучше?

– Тебе.

– Бред.

– Я серьезно, Ниса.

– Говорит парень, который подарил мне первый поцелуй.

Тео не смог скрыть своего удивления.

– Черт… прости.

– За что ты извиняешься? За то, что поцеловал меня?

– Это было ошибкой.

– Какого черта, Тео? – вспылила я, не в силах подавить обиду и замешательство.

– Ниса, – оборвал он меня резким тоном, – вот именно поэтому тебе надо позвонить отцу, Ниса.

– Почему? Дай более развернутый ответ.

– Потому что это больше не повторится, это было ошибкой, – с нажимом сказал он.

Я выдержала его взгляд.

– Кого ты обманываешь сейчас? Меня или себя?

– Позвони отцу и скажи, чтобы забрал тебя, – вместо ответа потребовал он.

– Я не могу! – вновь повысив голос, крикнула я. – Ты не понимаешь, что я сейчас не могу говорить с ним?! Он там был. Я видела страх в его глазах, когда он смотрел на меня, он видел, на что я способна! Я не могу позвонить ему и как ни в чем не бывало начать диалог!

Я замолчала, слезы стояли в глазах.

– Не заставляй меня, Тео, – еле слышно пробормотала я.

Меня злила собственная слабость. Но я больше не могла проявлять стойкость.

– Он будет смотреть на меня иначе. Я знаю это. Я потеряла маму, моя сестра меня ненавидит. Я не могу встретиться лицом к лицу с отцом и понять, что он… что он тоже увидел во мне монстра, Тео.

Он поджал губы и напряженно кивнул:

– Пошли в дом.

Я почувствовала, что мой отказ звонить отцу ему не нравится и даже злит. Однако он больше не давил на меня. Тео спрятал зажигалку за ремень брюк, словно настоящий пистолет, и вышел из машины. Движение было механическим, будто он сделал это по инерции и точно не впервые. Уже тогда я заподозрила его во лжи, но тут же себя отругала. Я сказала себе, что ему нет смысла мне врать, и пошла вслед за ним, всецело желая доверять и не сомневаться. В тот момент он был единственным моим убежищем. Я не могла сомневаться в нем. Де Лагас был моим якорем.

Мокрая одежда подсохла у печки в машине. Дом встречал теплом и ярким светом, от которого рябило в глазах. Тео держался отстраненно. Мне не нравился этот холод. Я поймала его за локоть и примирительно улыбнулась.

– Я позвоню отцу завтра. – Я замолкла. – Если буду готова. Но скажу ему, что я с тобой.

– Думаешь, это хорошая идея – говорить обо мне?

– Я уверена, он знает, что Клэр врет.

Тео посмотрел на меня пристальным взглядом:

– То есть ты уверена, что она врет?

– Конечно, – пылко ответила я. – Ты думал, я засомневалась в тебе?

Он молча уставился мне в глаза.

– Я уверена в тебе на все сто процентов! – воскликнула я. – Ты не мог напичкать ее наркотиками и… – «Изнасиловать» я не смогла произнести вслух.

Де Лагас резко отвернулся и опустил голову, будто слышать подобное доставляло ему физическую боль. И мне стало так жалко его в тот момент. Я знала, каково это, когда на тебя наговаривают и настраивают против даже любящую мать. Я обняла его со спины и уткнулась носом ему между лопатками. Мышцы его спины напряглись от моей близости, но он не оттолкнул. В тот момент я не знала, каким разрушающим может быть чувство вины. И что именно оно заставляло плечи Тео опускаться под гнетом стыда.

– Порой я мечтаю сбежать от них и никогда больше не видеть, – шепотом призналась я. – Ночами представляю, как забираю паспорт, все необходимые вещи и просто-напросто исчезаю из их жизни. Словно меня никогда и не было. Я грежу этой свободой… Мечтаю о месте, где смогу раскидывать свои наброски по всему дому, без страха, что их кто-то увидит. Мечтаю жить в месте, где я не должна оправдываться и просто смогу быть собой.

В голосе было столько желания, столько отчаяния, что даже мне стало не по себе. Тео обернулся.

– Здесь ты можешь быть собой, Ниса. Ты можешь писать картины.

Я грустно покачала головой:

– Уже слишком поздно, Тео. Я не могу ничего написать… Я не могу ничего создать. Словно кто-то нажал на выключатель и в одно мгновение я разучилась всему, что знала.

– Выключатель в твоих руках, – уверенно произнес он.

– Я не контролирую то, что создаю. Оно приходило откуда-то сверху, лилось из меня на бумагу. А сейчас… сейчас внутри пусто.

Тео смотрел на меня таким взглядом, что я без слов поняла: он знает, каково это – не контролировать свое творчество, не иметь никакой власти над происходящим, попадать в поток и изливать свою душу на полотне или же гипнотизировать чистый лист, не в состоянии создать хоть что-то.

– Это невероятное ощущение, да? Когда что-то завладевает тобой и ты не знаешь, как получилось то, что ты сделал. Но в тебе столько всего, – прошептала я. – Ты горишь и горишь. Творишь и творишь. Время протекает незаметно, жизнь теряет всякие очертания. Самое главное – то, что происходит на бумаге. Жизнь, которую ты воссоздаешь взмахом кисточки или черканьем карандаша.

Он коротко кивнул, но не выглядел воодушевленным.

– А затем наступает пустота, – неожиданно отозвался он. – И вместе с ней чувство беспомощности – невозможность воссоздать жизнь и вдохнуть ее в полотно. Полнейшая апатия.

И по моей коже побежали мурашки.

– Ты тоже это испытываешь? – в неверии пробормотала я.

– На смену пустоте приходит мрак и порождает в тебе монстров. Они пожирают тебя изнутри. Питаются твоим страхом и бессилием. Но ты позволяешь им это делать. Отдавая всецело контроль, ведь в их присутствии начинаешь чувствовать себя живым. Боль. Страхи. Терзания. Ты ощущаешь эти эмоции всеми клеточками, но счастлив испытывать хоть что-то. Позволяешь им взять верх над собой.

– Я не позволяю, – глухо ответила я. – Клэр позволяла, и они уничтожили ее. Превратили в чудовище.

– Ты не Клэр, – успокаивал он.

– Хочешь сказать мне, что я не чудовище?

– У всех нас есть темная сторона… Вопрос в другом: больше ли в тебе света? Уверен, что да.

– Ты не посмотрел всю мою папку? – прошептала я. – На самом дне скрыты мои монстры. И, поверь, они не боятся света. Они сильнее. – Я смотрела ему в глаза. – Порой они вырываются наружу, и я пишу их… вдыхаю в них жизнь. Они питаются моей грустью, печалью и безнадежностью. Но чаще всего я боюсь их так сильно, что не позволяю выбраться. В редких случаях, когда сражаться уже нет сил, я выплескиваю их на бумагу.

Его взгляд изменился. То, как он смотрел на меня, было громче всех слов. Он понимал мое безумие.

– Покажи мне, Ниса. Твоя папка в мастерской.

Я переплела наши пальцы и поволокла его по коридору в сторону комнаты. От волнения у меня перехватило дыхание. Моя папка стояла на мольберте, несколько моих эскизов было разложено сверху. Анатомия человека и наброски глаз Тео.

– Я часто пишу тебя, – неловко произнесла я, опуская голову. Мне вдруг стало стыдно.

– Ниса, – позвал он, но я не отреагировала.

– Я думала, ты никогда не увидишь мои наброски. Хотя, работая над ними, я мечтала показать их тебе. Однако я не привыкла делиться своим творчеством. Я привыкла прятать его под кроватью. – После короткой паузы я призналась: – Как и свои эмоции.

Он поймал мою руку и повел меня к стене, у которой стояло несколько холстов.

– А я часто пишу тебя, – тихо ответил он. – И нет ничего постыдного в творчестве и в том, что ты чувствуешь.

Глядя мне в глаза, он перевернул холст, который стоял лицевой стороной к стене. На нем была я. Я уставилась во все глаза на свой портрет. Мой пристальный взгляд смотрел на меня с небрежного, но детального наброска де Лагаса.

– Я не такая красивая, – разглядывая его работу, сказала я.

– Ты красивее, – просто произнес он.

– Ты пожалеешь о том, что показал мне это? Точно так же, как пожалел о поцелуе?

– Возможно.

– Тогда зачем ты это делаешь?

– В данный момент это кажется мне правильным, – отозвался он.

– Но спустя время этот диалог перейдет в категорию ошибок?

– Да, – немногословно ответил он.

– Это значит, что у нас есть лишь мгновение. – Я повернула голову и встретилась с ним взглядом. – И я собираюсь выжать из него максимум.

Я подошла ближе к холсту и, присев на корточки, рассмотрела все до мельчайших деталей. Мои волосы были изображены в пышном беспорядке. Он изобразил меня по пояс. Высокий ворот плотно прикрывал горло, длинные рукава покрывали руки. На лице ноль косметики, губы слегка приоткрыты, словно еще секунда – и я произнесу что-то ценное, поведаю миру нечто невероятное, расскажу великую тайну. А взгляд… в нем теснилось столько эмоций. Я выглядела спокойной, как раннее утро. Но в глубине глаз таилось столько безумия, как в штормовой день в океане.

– На мне одежда, но ощущение… – я запнулась, – ощущение, что я возбуждена. От меня веет… – Я вновь неловко споткнулась на собственных словах, но, разозлившись на себя за детский лепет, я взяла себя в руки и твердо произнесла: – От меня веет сексом.

Я пристально посмотрела на Тео.

– Желанием. – Де Лагас поправил меня и продолжил: – Вроде тихая гавань, но внутри взрываются вулканы…

– Почему ты изобразил меня такой? – Вопрос тихим шепотом сорвался с губ.

– Ты так смотришь на меня, – не прерывая зрительного контакта, ответил он. И, подходя ближе, признался: – И это сводит с ума.

Я сглотнула нервный ком в горле и сделала шаг назад. В Тео незаметно что-то изменилось во время нашего разговора. Я почувствовала себя в один момент глупой и наивной. Он стоял передо мной: такой взрослый, с тихой уверенностью в себе, и от него веяло мужской силой, грубостью… желанием. Я растерялась.

– Вот поэтому я считаю, что тебе стоит позвонить отцу и попросить его забрать тебя. – Он продолжал смотреть на меня, изучая мою реакцию.

– Поэтому? Что ты имеешь в виду?

– Ты боишься меня.

Я покачала головой и в ту же секунду подошла ближе.

– Я не боюсь тебя, – прошептала я, – и я не боюсь этих чувств. Но просто не знаю, как совладать с этим, – призналась я. – Я боюсь потерять контроль.

– Почему?

Я запустила пальцы в волосы, нервным движением убирая их с лица.

– Потому что… – Я подошла к своей папке и заглянула в самый конец, доставая огромные листы, покрытые… трупами, завядшими цветами, смрадом и костями. – Потому что сейчас время чудовищ, Тео, – пробормотала я. – И я боюсь их, боюсь, что они со мной сделают. Это ты, – прошептала я, показывая ему готовую картину. – Ты захлебнулся собственной кровью, и я не смогла тебя спасти. Я утонула в ней же… Когда я рисую, я проживаю картину. Я не могу проживать это…

Он вгляделся в картину. Темный лес, верхушки сосен достигают серого мрачного неба. А внизу, среди грязи, в болоте и желтой осенней листве, мертвый де Лагас, вокруг которого трупы и кости животных, а также сверкающие фиолетовые цветы.

– Они впитали твою душу, – прошептала я, указывая на цветы, полностью отдавая себе отчет, что говорю словно обезумевшая. – В детстве я была уверена, что у меня неправильная фантазия. Позже ты сказал мне, что я впечатлительная. Я думала, что это нормально и обязательно пройдет. Пока не увидела работы Клэр…

– Ты не Клэр, – вновь напомнил он.

– У нас слишком много общего…

– Ниса, посмотри на меня. – Он взял мое лицо в свои руки. – Это потрясающе, – тихо сказал он и в ответ на мой недоуменный взгляд продолжил: – Темное искусство, Ниса, все же является искусством… и ты безумно талантливая. У твоей сестры нет твоего дара.

– Но чудовища…

– Часть твоего сознания. Каждый живет со своими демонами. Ты не сходишь с ума, ты просто… – Он замолк, стараясь подобрать правильные слова. – Как ты и говоришь, ты подключаешься к потоку и творишь, создаешь и не контролируешь это.

– И это не сумасшествие?

Тео покачал головой.

– Нет, ты просто художник, ты творческая личность, называй как хочешь. Поверь, твоя сестра проходила по абсолютно другому пути.

– Какой путь? Через что она проходила?

Он поджал губы:

– Она не могла подключиться, она искала это в наркотиках. Монстры, которых она видела… были созданы искусственно.

– Разве у искусства и искусственности не один корень?

– На этот вопрос ни у кого нет ответа. Но это не суть нашей темы. Знай, то, что творится в твоей голове во время процесса, не ужасно и этого не нужно бояться. – Он пытался убедить меня всеми силами, но это было не столь просто.

– И ты не злишься? – Я сделала шаг назад, избавляясь от его рук у себя на лице. – Тео, ради всего святого, я изобразила тебя мертвым!

Он скинул пиджак и расстегнул пару пуговиц черной рубашки, немного обнажая грудь.

– Ты видела мои работы?

– Некоторые…

– И?

– Они прекрасны.

– Прекрасны? Это точно тот эпитет, который ты хотела бы использовать? – Он смотрел на меня в упор.

– Они пугающе красивы, – призналась я.

Он подошел к холсту на втором мольберте, прикрытому белой тканью. Резким движением сбросил ее. Рыжие длинные волосы были разбросаны на белоснежной подушке, молодые руки прикрывали пышную грудь девушки… без лица… Пустые глазницы и очертания скелета с провалом вместо носа и рядом отвратительных зубов вместо обольстительной улыбки.

– Я тоже это не контролирую, – произнес он, прикрывая ее тканью. – Тоже не имею никакой власти над ними. Я знаю, каково это, Ниса. Я тоже прятал свои работы под кроватью. До тех самых пор, пока не стало слишком поздно. Ты не можешь убегать вечность.

– Что случилось, когда стало слишком поздно?

Он молчал и так пристально смотрел мне в глаза, словно пытался предупредить меня и уберечь. Но я очень долго жила со своим внутренним чудовищем и была готова познакомиться с его.

– Тебе вряд ли понравится услышанное.

– Я не боюсь тебя, Тео.

– Лучше бы боялась, Ниса… – ответил он и добавил: – Займи любую гостевую спальню на втором этаже и… закрой дверь на ключ.

С этими словами он направился к выходу из комнаты.

– Закрыть на ключ? – не веря своим ушам, переспросила я.

– Да.

– Зачем?

– Либо звони отцу и попроси его забрать тебя, – вместо ответа грубо бросил он и, не оборачиваясь, вышел из мастерской.

Я смотрела ему вслед и думала: как бы называлась наша сказка? «Красавица и чудовище»? Или «Чудовище и прекрасный юноша»? А быть может, «Чудовище и чудовище»?

Да. Два изголодавшихся монстра встретились.

Глава 21

LE PRÉSENT

Я ВЖИМАЮСЬ В ХОЛОДНЫЙ УГОЛ, спиной чувствую шероховатость камня. Твердая поверхность больно упирается мне в позвоночник, но я продолжаю прижиматься к ней, стараясь спрятаться от нависшего надо мной психа.

– Ты так мило трясешься, думаю, мы запишем видео для де Лагаса: пусть не упустит ни единой детали, – сладко, нараспев говорит Альбери. – Скажи, пожалуйста, тебя пугает осознание того, что я оторву тебе пальцы и ты больше не сможешь писать картины?

Коллекционер наслаждается своей властью надо мной. Упивается моим страхом и беспомощностью.

– Но ты же согласна, что заслуживаешь подобное? Сколько копий ты создала за последние два года, Беренис? Ты заслужила… – Он повторяет последнее предложение раз сто. И с каждым разом его глаза сверкают ярче, а голос все сильнее звенит от предвкушения.

У меня так трясется челюсть, что я не в состоянии ответить ему. Зубы стучат друг о друга. И я никак не могу это контролировать.

– Да, я, пожалуй, начну именно с правой руки. Хочешь написать мой портрет напоследок? – издевательски глумится он и, достав из кармана телефон, направляет на меня камеру. – Выглядит чертовски живописно, – выносится вердикт. – Подожди, я надену на тебя кандалы.

Коллекционер подходит ближе и приподнимает мои руки. У меня нет сил сопротивляться и противостоять ему. Я чувствую, как запястья обхватывает холодное железо, впивается в кожу, и закрываю глаза. Абстрагируюсь. «Это все происходит не с тобой», – говорю я себе. Не с тобой.

– Идеальная картинка, – довольно пыхтит Альбери, – не будем откладывать, я прямо сейчас отрежу тебе палец. – Он произносит это обыденным тоном, будто ничего особенного или ужасающего в этом нет. – Сейчас вернусь, мне все-таки понадобится нож, да поострее. – Он светит на меня фонарем и приказывает: – Открой глаза!

Я разлепляю веки и встречаю его ухмылку.

– Не переживай, ты отключишься от боли, – подмигивая, заканчивает он и оставляет меня одну в темнице, рядом с предметами высокого искусства, закованную в кандалы.

Я смотрю, как свет от фонаря удаляется вниз по коридору. Темница наконец оправдывает свое название и погружается в кромешную темноту. Я закрываю глаза. Что будет, то будет. Последние слова Огюста вспыхивают в сознании. «Я заслужил…» Быть может, это и мое искупление?

Мертвую тишину нарушает лишь клацанье моих зубов. Но у меня ощущение, что я слышу едва уловимый шорох. Крысы – для всеобщей идеальной картины не хватает этих омерзительных тварей. Я не открываю глаза: боюсь, меня стошнит. Желчь и так стоит в горле.

– Твою мать, – шепчет кто-то, и на меня падает тусклый свет.

Я открываю глаза и жмурюсь. Луч слепит, и я не могу разглядеть того, кто направляет его на меня.

– Твою мать, – отчетливее произносит он.

Я узнаю этот голос, но не доверяю себе. Это не может быть он. Аарон присаживается на корточки рядом со мной, подсвечивая железные браслеты на моих руках.

– Тео, я нашел ее, – говорит он, и я замечаю наушник у него в ухе, – кабинет на первом этаже. На ней кандалы, я не знаю, как их снять. У нее кровь на руках, возможно, она ранена, или же это… Здесь есть труп. – Аарон нервничает, ощупывая меня на предмет ранений.

– У меня… ниче-е-его-о не-е-ет, – сотрясаясь всем телом, пытаюсь произнести я.

– Ты знаешь, где ключи? – Зеленые глаза вглядываются в мои. Последний раз, когда я видела его, он сделал мне так больно. – Черт, с возрастом ты… – Он запинается и качает головой, словно отгоняет от себя ненужные мысли. Он бледнеет, будто увидел призрака.

– У Альб… – Я не могу произнести его имя.

– Тео, нам нужна помощь. Иди, мать твою, быстрее! – психует Аарон.

Как раз в тот момент, когда в коридоре мелькает свет. Нас ловят с поличным. Коллекционер довольно скалится и направляет на Аарона дуло дробовика.

– Какой сюрприз! Ну, ребятки, захаживать на частную территорию без приглашения чревато пулей во лбу, – усмехается он.

Аарон встает перед ним.

– А то, что ты сделал с ней, чем чревато? Несколькими годами тюрьмы как минимум, нет?

– Так вы пришли с полицией? – с сарказмом спрашивает Альбери.

Аарон поджимает губы. Разумеется, они пришли без полиции. Он тянется к стволу, но коллекционер цокает:

– Но-но, мон шер, поднимай руки, у меня здесь была вторая пара браслетов, рядом с твоими безвкусными «ролексами» они будут смотреться неплохо.

Он ненавидит богатых людей. Презирает их всем своим естеством и не скрывает этого. Аарон не двигается с места. Альбери подходит к нему вплотную, приставляя двойное дуло прямиком к сердцу.

– Один выстрел разорвет твою грудную клетку в клочья. Будет что-то типа рисунков, которые малюет твой лучший друг.

Я не понимаю, почему Аарон так спокоен. Тем более после увиденного трупа он должен осознавать всю серьезность Альбери. Но он молча стоит перед ним, не делая ни шага в сторону. Неожиданно в комнате с тихим скрипом спускают предохранитель.

– Ты про меня, что ли? – грубо интересуется Тео – его голос тихий, зловещий. – Что насчет того, чтобы одним выстрелом размозжить твою больную голову?

Альбери сжимает губы в тонкую линию.

– Вам все равно не выбраться – в доме мои люди.

– Я уже повстречался с тремя, больше не нашел. Или ты их тоже где-то прячешь? – спокойно спрашивает Тео и свободной рукой вынимает из рук психа дробовик.

– Какой же ты глупец! – хохочет, в свою очередь, коллекционер. – В этот раз папочка тебя не спасет. Ты даже не представляешь, во что угодил. Гнить тебе до конца твоих дней в одиночной камере.

– Аарон, – говорит Тео и кидает дробовик – тот ловит оружие на лету.

Тео замахивается рукояткой своего пистолета и оглушает Альбери, прерывая его маниакальную речь. Коллекционер валится без сознания на пол. Де Лагас наклоняется и рыщет по его карманам в поисках ключей.

Меня продолжает бить крупная дрожь. Тео молчит. Аарон все еще хмурится в замешательстве.

– Надо было все-таки вызвать полицию, – озвучивает он.

– Не было времени на раздумья, – отзывается Тео, звеня связкой.

Он подходит ко мне и присаживается на корточки. Наши лица на одном уровне.

– Я подгоню машину, – неловко откашливаясь, говорит Аарон и стремительным шагом выходит в коридор.

Тео молча расстегивает кандалы, но продолжает буравить меня взглядом. Он будто изучает меня. Видя кровь на моих ладонях, он тянется к моим рукам. Я вздрагиваю и отползаю назад.

– Не при… кас… айся, – заикаюсь я.

Он замирает и вглядывается мне в лицо. Взгляд пристальный, прожигающий насквозь, цепляющий каждую деталь на моем лице. Неожиданно он резко вздрагивает и хватается за плечо. Я не сразу понимаю, что происходит. Лишь когда Тео опускает руку, я вижу на ней следы крови. Догадка приходит мгновенно: его пырнули ножом. Позади него хрипит Альбери – он распластался на полу, из слабой, дрожащей руки выпадает охотничий нож.

– Бегите! – разносится по всему дому крик Аарона. – Это ловушка, я задержу их, бегите!

Тео поднимается и бросает на меня долгий взгляд:

– Идти можешь?

Я судорожно киваю и встаю на ватных ногах. Глядя на то, как он сжимает пораненное плечо, я понимаю, что там не просто царапина.

– Вылезем через окно и побежим вдоль сада. Там несколько кустов, перебегаем от одного к другому до ограждения. Машина стоит в конце улицы.

Де Лагас не пытается взять меня за руку и потянуть за собой. Он выходит первый быстрым, торопливым шагом, и я следую за ним. Я все же медлю, тело не слушается. Одним резким движением он отворяет окно и выбирается наружу. До меня доносятся звуки полицейских раций.

– Здесь труп, – отчитывается кто-то в соседней комнате. – Пистолет пробили, он на имя де Лагаса. На месте преступления обнаружили Аарона Верминаля. В этот раз этому ублюдку не удастся отмыться, – ехидно замечает полицейский. – Альбери просил лишь девчонку. У него на нее свои планы. Ищем, но куда они могут деться? – самодовольно фыркнув, говорит он.

Я ошеломленно замираю на месте. Слова, произнесенные психом, начинают обретать смысл. «Гнить тебе до конца твоих дней в одиночной камере». Это все ловушка!

– Ниса, быстрее! – громким шепотом зовет меня Тео.

Ниса… имя из прошлого. Из прошлого, в котором я умерла. Я не даю этим мыслям остановить меня. Перепрыгиваю через подоконник, мчусь вслед за своим самым страшным кошмаром. Инстинкт самосохранения сильнее любого страха. Из двух дьяволов выберешь того, с кем знаком. Мы следуем его плану. Перебегаем от одного куста к другому. За одним из них курят полицейские. Молодые ребята, судя по голосам.

– Аарона папаша звонил, его уже отпустили. Кажется, нам всем в очередной раз настучат по голове.

– Этот Аарон страшнее своего папаши. Но в этот раз против де Лагаса железные улики. Его сейчас никто не спасет: ни крестный с миллиардами на счету, ни лучший друг, ни даже папочка-дьявол, если он все еще жив, как говорит легенда.

– А мотив убийства ясен?

– Тот, кого убили, был фальсификатором, он продал Теодору одну копию, выдав за оригинал. Вот тот и пристрелил его как собаку. Месье Альбери все видел собственными глазами. Ему тоже досталось, он сейчас у медиков, – передает последние сплетни его напарник.

– Вы что там прохлаждаетесь? – орет на них капитан. – Нам надо найти двоих беглецов. Эскортницу и убийцу! А вы тут курите!

Они наконец отходят, и мы выбегаем к ограждению.

– Ты не перелезешь – я должен поднять тебя, – шепчет Тео, – тебе надо опереться о здоровое плечо.

Я прикасаюсь к нему, ощущая сквозь ткань рубашки жар его кожи.

– На счет три, – шипит он явно от боли и приподнимает меня над перекладиной.

Я хватаюсь за край и перепрыгиваю на ту сторону. Стою перед ограждением долгих пять секунд. Где же он? Почему так долго? Прислушиваюсь к посторонним звукам. Вокруг тишина. Наконец Тео приземляется на ноги и, не останавливаясь, рукой указывает мне в сторону тропинки:

– Нам сюда.

Я следую за ним, еле поспевая… В конце улицы виднеются очертания автомобиля. Подойдя ближе, я вижу старый «рено».

– Чтобы Альбери не понял, что за ним хвост. Я не успел поймать тебя в Лувре, – будто читая мои мысли, говорит он.

Де Лагас, тяжело дыша, облокачивается на капот. Где-то за гущей леса справа от нас слышны сирены и гул громких голосов, а также лай собак. На лице де Лагаса выступает пот.

– И как вы достали эту тачку? – все еще заикаясь, спрашиваю я.

– Это долгая история.

– Угнали?

– Нет, воспользовались даром убеждения Аарона, – нехотя рассказывает Тео. Между его бровями залегла глубокая складка.

– Альбери все равно знал, что за ним хвост. Похоже, тебя подставили, – делая громкие вдохи, произношу я.

Он ничего не отвечает.

– Ты теряешь много крови, – тихо шепчу я: свет луны падает на него, и только сейчас я замечаю, насколько сильно пропиталась кровью его черная рубашка.

– Знаю, – делая глубокий вдох, говорит он. – Вести придется тебе. – Он поднимает голову и встречается со мной взглядом. – Также ты можешь уехать одна и оставить меня здесь… – Он замолкает. – Решать тебе.

Если я уеду, чтобы выжить, ему придется сдаться полиции.

– Почему ты ставишь меня перед таким выбором?

– Потому что ты со страхом смотришь на меня, – не пряча взгляда, отвечает он.

– Я не понимаю…

– Я тоже, – отзывается он, – ничего не понимаю, Ниса.

– Не называй меня так, – с раздражением шиплю я.

– Это твое имя.

– Мое имя Беренис.

Он ничего не отвечает. Если я оставлю его, то, скорее всего, его посадят за то, чего он не совершал. «Он будет сидеть в тюрьме, и туда посадишь его ты», – говорю я себе. Одна часть меня согласна, считая, что там ему самое место, что он заслуживает этого. Но другая… Я смотрю ему в лицо и чувствую, как сердце – мертвая часть меня – заполняется знакомым теплом и беспокойством.

– Мы уезжаем вместе.

Я не узнаю свой голос. Как и тогда… я слишком слаба перед ним и ненавижу себя за это.

– А дальше каждый сам по себе, – заканчиваю я и протягиваю руку. – Ключи.

Он хмурится и достает связку из кармана.

– Я искал тебя, – говорит он, положив мне ее на ладонь. Он специально касается меня и, заглядывая в глаза, произносит: – Затем я оплакивал тебя. А ты все это время…

Он замолкает, в его взгляде торнадо из гнева, злости и бессилия. В данный миг он ненавидит меня почти так же сильно, как и я его.

Глава 22

LE PASSÉ

УТРЕННИЙ СВЕТ ЗАЛИВАЛ незнакомую комнату. Я нехотя приподнялась и потянулась. Моя первая ночь в доме Тео прошла спокойно. Перед сном я закрыла гостевую спальню на ключ, все еще не понимая зачем. «Что же будет дальше?» – думала я, разглядывая просторную спальню. Солнечные лучи слепили глаза и грели кожу. Просыпаться было приятно. Я встала с постели и прошла в ванную, гадая, встал ли Тео, чем именно он занимается. Сообщил ли он моему отцу, где я? У меня было много вопросов, поэтому я быстро приняла душ и вышла в коридор.

– Тео, – тихо позвала я – он не отозвался.

Я спустилась вниз и направилась в сторону кухни. В ней чувствовался запах свежего кофе. В доме стояла абсолютная тишина, лишь мои шаги нарушали идеальное отсутствие звуков. Не было ни шума машин, ни других признаков Парижа. Я медленно шла в сторону его мастерской. Интуиция подсказывала мне, что он там. Дверь была слегка приоткрыта. Де Лагас стоял в наушниках перед мольбертом и легким движением кисточки размазывал черную краску поверх своей работы. Он был без майки и босой. Черные спортивные штаны сидели низко на бедрах. У меня пересохло во рту. Мышцы на рельефной спине перекатывались от его движений. Я не могла оторвать взгляда: казалось, он совершенен. Черные волосы были взъерошены, руки покрыты каплями краски. Он будто почувствовал мой назойливый взгляд и медленно обернулся. Его лицо не дрогнуло, но в глазах я увидела тепло. Была ли это радость при виде меня? Он вытащил наушники и бросил их на столик рядом.

– Давно проснулась?

– Нет, только встала, а ты?

– Не ложился, – отозвался он и вернулся к работе.

Именно тогда я впервые увидела маленькую татуировку черной пики у него под правой ключицей.

– Почему пика? – с любопытством спросила я.

– А почему нет? – в шутку ответил он вопросом на вопрос.

– Это символ черной магии.

– Это просто тату, – не глядя на меня, ответил Тео; вид у него был сосредоточенный.

– Я помешала? – осторожно поинтересовалась я.

– Нет, – коротко бросил он и продолжил делать черные мазки.

Я подошла ближе: мне хотелось посмотреть, над чем он так сосредоточенно работает. Встав рядом с ним, я почувствовала, как наши плечи соприкоснулись. Его кожа была горячей по сравнению с моей.

– Это мой портрет, – в замешательстве произнесла я.

– Не мог уснуть, мысленно возвращался к нему.

– Ты так свободно используешь черный цвет… – Я не смогла скрыть удивления в голосе. – Обычно художники его избегают. Многие обходятся без него.

– Да, у многих страх перед этим цветом. Нас частенько учат писать без него.

– Не без причины – им легко испортить картину. Тени могут быть фиолетовыми, контуры абсолютно разного цвета, а серый можно намешать десятками разных способов, ни разу не прибегая к черному.

– Черный хорош только в чистом виде. А еще он выгодно подчеркивает яркие, насыщенные цвета, – просто сказал он, покрывая краской свой набросок, добавляя вокруг меня огромную черную воронку. Он продолжил наносить мазки, словно меня вовсе не было в комнате. Не смущаясь, не стыдясь и не пытаясь спрятать от меня работу. Будто все происходящее всего лишь обыденность.

– Ты такой… спокойный, – озвучила я свои мысли. – Неужели тебя не напрягает мое присутствие?

Он бросил на меня любопытный взгляд.

– А должно?

– Не знаю, за мной никто никогда не наблюдал во время работы. Мне кажется, это должно очень отвлекать.

Он добавил еще один слой черной краски и, пожав плечами, сказал:

– Это зависит от произведений. Есть те, которые я никому не покажу и которые были созданы… – Он замолк и признался: – Не знаю, как объяснить…

– Кровью души, – прошептала я первое, что пришло мне в голову. – Есть картины, которые ты пишешь душевной болью, извлекая из себя слишком личное.

Тео замер, я почувствовала, как его тело напряглось рядом со мной.

– Именно, – тихо отозвался он и крепче стиснул кисть в руке.

– И, работая над этими картинами, мы бываем беззащитными и обезумевшими.

Он коротко кивнул и резко повернул голову в мою сторону:

– Порой ты ставишь меня в тупик.

– Чем именно?

– Озвучиваешь мои мысли.

– Я озвучиваю свои…

Тео отвернулся и бросил кисть в краску.

– Мы слишком похожи? Это пугает тебя? – попыталась я разобраться в его реакции.

Он покачал головой.

– Меня пугает то, что ты все так остро чувствуешь. Тебе придется тяжко.

– Откуда ты знаешь?

– Я сам прошел через это, – хмуро произнес он.

– В таком случае ты можешь помочь мне, – мягко сказала я.

Он покачал головой.

– Я не могу утолить твой голод, Ниса, – он заглянул мне в глаза, – не могу справиться с твоей жаждой. Не могу потушить твое пламя.

– Как ты справился со своим?

Он напряженно стиснул челюсть:

– Кто сказал, что я справился?

– Как ты утоляешь свой голод, Тео? Как не сгораешь в этом пламени?

Он покачал головой, словно пытался сам себя убедить в чем-то.

– Ты убегаешь от этого, да? – шепотом спросила я. – Ты используешь наркотики для побега от себя?

– Сразу скажу тебе, что это не выход, – твердо произнес он.

– Почему?

– Порой они играют со мной злую шутку.

– Какую?

– Ты задаешь слишком много вопросов, – резко ответил он.

Но я продолжала стоять на своем:

– Я лишь хочу понять тебя, ты пытаешься сделать то же самое со мной.

Он выглядел злым, тема ему явно не нравилась.

– Наброски в первом ящике стола, – неожиданно еле слышно сказал он.

Я подошла к красивому античному резному столу. Тео наблюдал за мной. Я потянула за маленькую позолоченную ручку, и ящик скрипнул. В нем хранилась кипа бумаг. Я вытащила стопку листов. И, глянув на них, сжалась от омерзения и отвращения. На них были трупы. Но настолько изуродованные, что смотреть оказалось физически больно. Уродливые, ужасающие тела, разорванные в клочья. Они были изображены столь правдоподобно: разодранная человеческая грудь, вырванное сердце, лужи крови и вывернутые кости. К горлу подступила желчь, и я выронила листы на пол. Они с тихим шелестом упали мне под ноги.

– Галлюцинации были сильными, – глухо сказал Тео, – я убивал каждого из них. И не мог выбраться из собственного подсознания. Угодил в ловушку.

– Кто все эти люди? – хрипло спросила я, медленно поворачиваясь к нему.

На мгновение он замолчал, словно решал, стоит ли ему говорить мне правду.

– Моя семья.

Не в силах сдержать собственного шока, в страхе я отпрянула от него.

– Я тоже задавался вопросом, не воспоминание ли это…

Я смотрела на него во все глаза.

– В каком смысле «задавался вопросом»?

– Я не помню тот день.

– Не помнишь? – недоуменно переспросила я.

– В голове пробел, – пробормотал он.

– Про какой именно день ты говоришь, Тео? – вновь задала я мучающий меня вопрос, опасаясь самого страшного.

– День их смерти, – глухо ответил он.

– Ты его не помнишь? Совсем? – едва смогла произнести я, понимая, что хожу по кругу со своими вопросами. Но шок был сильнее здравого смысла.

Он коротко кивнул:

– Полная пустота: ни обрывков, ни отдаленных воспоминаний. Ничего. Словно того дня никогда не было в моей жизни. В голове лишь кошмары и галлюцинации.

– Ты был под чем-то?

– Вполне возможно. – Он напряженно сжал челюсти и нервным движением взъерошил волосы.

И я ощутила всю боль, исходящую от него, все его терзания и муки. Он опустил голову и потер глаза.

– «Мог ли я?..» – вопрос, не дающий мне покоя.

Признание давалось ему тяжело. Его голос был пропитан болью и сомнениями.

– Ты не мог, – глухо ответила я и сделала шаг ему навстречу. – Ты не мог сотворить с ними подобное. Это всего лишь галлюцинации. – Я не могла видеть, как он мучается.

Он поднял голову – его глаза блестели, кожа побледнела.

– А если мог? – просто спросил он. – Откуда подобное в моей голове?

– Откуда в моей? – тихо спросила я и обняла его.

Он не обнял меня в ответ, стоял обездвиженный. Я прошлась кончиками пальцев по напряженным мышцам его спины и оставила нежный поцелуй у него на ключице. Не знаю, зачем я это сделала. Мне хотелось, чтобы он почувствовал нежность, которую вызывает у меня.

– Это всего лишь галлюцинации, – повторила я и оставила еще один поцелуй на шее.

В тот момент, когда мои руки прикасались к его коже, губы целовали его тело, я не сомневалась в собственных словах.

– Ты не мог, – повторила я и подняла голову, встречаясь с его взглядом.

В нем кипела целая буря эмоций. Он весь горел. Тео пристально смотрел на меня, пронизывая насквозь своим взглядом. У меня перехватило дыхание. Внизу живота защекотало, пульс отзывался в ушах. Его кожа под моими пальцами будто пылала, и мне самой в одно мгновение стало невыносимо жарко. Спина покрылась испариной, а нервная дрожь окатила все тело.

– Воу, у меня чертово дежавю. – В проеме стоял Аарон и хмуро поглядывал на нас. – Малолетка, тебе лучше спрятаться, – произнес он, понизив голос, и, обернувшись, стал вглядываться в коридор, словно искал кого-то.

– Какого черта? – грубо поинтересовался Тео, глядя в упор на друга.

– Здесь Клэр, – обрушил на нас новость Аарон и неловко поежился под моим ошеломленным взглядом.

– Зачем ты привел ее? – Тео был зол. Хотя на лице не дрогнул ни один мускул, но я почувствовала это за его маской невозмутимости.

– Она сказала, что хочет извиниться… – растерянно пробормотал Аарон и в очередной раз посмотрел на меня. – Думаешь, она пришла за ней?

– Прикрой дверь, – сдержанно попросил де Лагас.

Аарон кивнул и потянулся к ручке, но не успел. Клэр, миленько улыбаясь, постучала по двери.

– Какую именно дверь? Эту? – снисходительным тоном переспросила она, открывая ее шире. – Так-так, вижу, история повторяется… – переводя взгляд с меня на Тео, пропела моя старшая сестра. – Он уже нарисовал твой портрет? Сказал, что ты столь же прекрасна, как и на его полотне? – Она издевательски расхохоталась.

Тео встал передо мной, закрывая от нее. Ее смех резко оборвался. На смену наигранному веселью пришел гнев.

– Ты сейчас пытаешься уберечь ее от меня?! – Она сжала челюсти.

– Уйди, – твердо произнес Тео.

– Ты говоришь мне? Ты гонишь меня?! – закричала она.

– Давай, Клэр. Зайдем в другое время. – Аарон приобнял ее за плечи.

Она грубо сбросила его руки и, выставив перед собой указательный палец, взревела:

– Не смей касаться меня, понял? Не смей!

Уверенным шагом, громко стуча каблуками, она прошла внутрь комнаты и кинула в ноги Тео журнал светской хроники.

– Поздравляю! Ты вновь на первой полосе, – ехидно заметила она и поправила отросшие светлые волосы. – Тебя, сестренка, я не поздравляю, так как твоего уродливого личика не видно и всем остается только гадать, кого же обнимал под дождем Теодор де Лагас, оставив свою машину в неположенном месте. Помчался за девушкой – какая романтическая история!

Я бросила быстрый взгляд поверх его плеча на обложку журнала. На ней были мы. И заголовок гласил: «Кто она, тайная пассия де Лагаса?»

– Уйди, – спокойно повторил он.

– Ты что, не рад меня видеть? А я приоделась! Видишь на мне розовое худи? Взяла потаскать у младшей сестры – школьницы… Видно, да, что сперла у малолетки? Или постой… ты, кажется, трахаешь ее? Может, не такая уж она и маленькая.

Я молчала, отчетливо понимая, что главной целью Клэр было вывести нас из себя. Сделать больно. Унизить. Увидеть, как ее слова попадают в цель, и восторжествовать. Но я была слишком гордой, чтобы позволить ей так легко выиграть.

Неожиданно выражение ее лица изменилось. Она нахмурилась, сузив глаза, подошла к мольберту, на котором хранилась моя папка, а поверх нее несколько моих эскизов. Она взяла набросок статуи Давида.

– Это не твой почерк, де Лагас, – хватая другие листы и пристально их рассматривая, сказала Клэр и резко подняла взгляд на Тео. – Чьи это наброски?

Я замерла, стоя у него за спиной и следя за ней поверх его плеча.

– Уйди из моего дома, Клэр, – стальным тоном повторил он, игнорируя ее вопрос.

– Я спросила, чьи это наброски?! – заорала она и встретилась со мной взглядом. Догадка ошеломила ее – она стремительно направилась в мою сторону. – Ты бы не посмела, ведь так? Ты бы не смогла. У тебя бы никогда не получилось. Это создал очень талантливый человек… а ты ведь тупая бездарность!

Клэр смотрела мне в глаза в неверии и страхе.

– Это не твоих рук дело, ведь так?! – кричала она, разрывая лист надвое. – Ты бы никогда не смогла… – обессиленно повторила она, словно пыталась убедить в этом саму себя.

– Аарон, уведи ее, – попросил друга Тео.

Он все еще стоял передо мной и не двинулся ни на миллиметр. Если бы не он, Клэр бы разорвала меня в клочья голыми руками. Аарон сделал шаг в ее сторону.

– Не смей! – завопила она; крик стоял невыносимый, она, обезумев, перебирала мои листы. – Как? Когда? Кто научил тебя? – задавала она вопрос за вопросом, изучая содержимое моей папки, судорожно перелистывая бумаги и впиваясь взглядом в мои работы. Чем больше она видела, тем злее становилась.

– Ты забрала у меня все. Ты отняла у меня мою жизнь! – кричала она, безжалостно сминая эскизы.

Она уничтожала созданное мною. Я не могла спокойно стоять и смотреть на это. Она словно вырывала мое сердце из грудной клетки с плотью и кровью.

– Прекрати! – закричала я, голос не слушался, слезы душили.

Клэр подняла голову, и в ее взгляде читалось ликование.

– Больно, да? Чертовски больно, когда уничтожают душу, не правда ли? – Она демонстративно вытащила набросок Тео и медленно, упиваясь моментом, разорвала его надвое. – Он никогда тебя не полюбит. Он любит только себя, да, Тео?

Она наслаждалась моей болью. Впитывала мое страдание с маниакальной радостью. В затылке закололо, в глазах потемнело, и я, ощутив слабость, упала без сознания.

* * *

Я очнулась ночью. В комнате стояла кромешная темнота. Я моргнула несколько раз, привыкая к ней. Голова болела и казалась невыносимо тяжелой. Шелест одеяла подо мной был единственным звуком среди полнейшей мертвой тишины.

– Тео, – тихо позвала я, но его не было в комнате.

Я приподнялась с постели и встала на ноги, ощущая легкое головокружение. На мне были мои вещи: футболка и джинсы. Я задалась вопросом, не кошмар ли все случившееся? Приснилось ли мне это? Есть один-единственный способ убедиться в этом. Спуститься в студию и посмотреть, что случилось с моими работами. Медленно ступая, я вышла в коридор. Вокруг было так тихо, словно весь оставшийся мир исчез. В этот раз тишина пугала и не вызывала восхищения и умиротворения. В темноте я обхватила перила и спустилась вниз. У меня вспотели ладони и перехватило дыхание от волнения.

– Только бы это был сон, – шептала я.

В кухне горела маленькая лампочка вытяжки над печкой. Она освещала столешницу, заваленную игрушками, открытками, детскими рисунками. Я прошла мимо, ничего не тронув. Все мысли были сосредоточены лишь на папке с моими работами. Звук рвущейся бумаги все еще стоял в ушах, пугая и ужасая. Я подошла к студии – дверь была нараспашку открыта. Свет круглой, полной луны серебряным полотном покрыл поверхность комнаты.

– Это всего лишь сон, – вновь попробовала я успокоить себя, но хрупкая надежда рассыпалась пеплом перед реальностью.

Остатки моих рисунков были собраны в стопку и лежали на столе. Груда разорванных бумаг, помятых и истерзанных. Гора мусора. Вот что осталось от них. В моей душе что-то надломилось от увиденного.

– Ниса? – сонный, с хрипотцой голос послышался за моей спиной.

– Она все уничтожила, Тео, – еле слышно отозвалась я. Голос дрожал от душивших меня слез.

Теплые руки обняли меня. Он носом зарылся в мои волосы и притянул ближе к себе, сокращая расстояние между нами. Я не стала анализировать его порыв, не стала задавать лишних вопросов. Я растворилась в близости с ним.

– Мне очень жаль, – тихий шепот коснулся уха.

Я повернулась к нему лицом. Он смотрел мне в глаза. В его взгляде читалось искреннее сожаление. Он словно винил себя в случившемся.

– Не смотри так, в этом нет твоей вины.

Тео отвел взгляд:

– Могу ли я что-то сделать для тебя?

Сердце защемило от его доброты. Эмоции накрыли с головой. Я встала на носочки и поцеловала его. Он был моим убежищем. Я закрыла глаза, растворяясь в моменте, упиваясь ощущениями. Его теплые губы на моих, его вкус заполняет мой рот, его дыхание перемешивается с моим, становясь одним на двоих. Поцелуй из нежного быстро перешел в пламенный. Я хотела потеряться в нем. Впитать в себя его спокойствие. Тео стал моим пристанищем. Тихая гавань, в которой я готова была остаться навечно. Я хотела быть такой же невозмутимой и сильной. Такой же несокрушимой. Я хотела оказаться в безопасности… И только он дарил мне подобное ощущение. Руки сами по себе пробрались под его майку, пальцы исследовали крепкое тело, впитывая жар его кожи, наслаждаясь прикосновениями и требуя большего.

– Стой, – резко останавливая меня, прохрипел он.

Я распахнула глаза. Тео крепко держал меня за плечи, сохраняя дистанцию между нами.

– Мне хочется, – вот и все, что смогла хныча ответить я, и вновь потянулась к нему.

Он покачал головой, удерживая меня на месте. Но я подняла руки и нежно повела вдоль его ладоней.

– Тео, пожалуйста, – прошептала я, заглядывая ему в глаза.

– Остановись, Ниса. – Его голос звучал напряженно. В глазах отражалась борьба с самим собой.

– Мне это необходимо, – пробормотала я, тихонечко спуская его ладони с моих плеч.

– Что именно тебе необходимо? – ледяным тоном спросил он. – Чтобы я тебя трахнул?

Ошарашенная такой грубостью, я замерла в его руках, и он бросил на меня взгляд, полный злой иронии:

– Так я и думал.

Одним движением он сбросил с себя мои руки и сделал шаг назад.

– Я понимаю, ты расстроена, но, поверь, это не выход.

На смену трепету пришли злость и непонимание.

– Ты вечно повторяешь одно и то же! Почему ты всегда говоришь со мной свысока? – Задавая свой вопрос, я подошла к нему вплотную.

Его лицо не дрогнуло. Ноль эмоций. Непробиваемая маска.

– Хватит говорить со мной так, словно я ребенок. Хватит воспитывать и учить, ясно? – Мой голос звенел от злости и негодования.

Тео продолжал молчать.

– Я не тупая идиотка, Тео.

– У меня для тебя сюрприз, – спокойно начал он, и уголок его губ приподнялся в издевательской улыбке, – ты абсолютно точно идиотка, Беренис.

Беренис – это возводило стену между нами. Я нахмурилась, не до конца осознавая, зачем он это делает – отталкивает меня. На кончике языка вертелся грубый ответ, который я была готова запустить в него, но он опередил меня.

– Если бы ты не была идиоткой, – Тео равнодушно пожал плечами, – тебя бы здесь не было, – уверенно бросил он.

Я задрала подбородок, выглядела оскорбленной, не могла скрыть обиду.

– Ты прекрасно знаешь, почему я здесь! – Жестом я указала на груду мусора, которая когда-то олицетворяла собой меня, мою душу, мое вдохновение, тайные желания, страхи, терзания и сомнения. Все, что было внутри меня, я выплескивала на бумагу. И это все было уничтожено за пару минут сегодняшним утром. – Если бы не ты, вместо бумаг она разорвала бы меня.

– Ты не там ищешь безопасное место, – почти шепотом закончил Тео, отворачиваясь от меня и избегая моего прямого взгляда. – Я не тот, с кем тебе надо быть.

Его уверенность в собственной правоте злила, его претенциозность и заносчивость бесили. Его желание возвести между нами стену доводило до бешенства, вместе с тем делало больно. Разбивало вдребезги сердце. Стремительным шагом я подошла к нему, мы оказались лицом к лицу. Я заставила его вновь посмотреть на меня.

– Хочешь сказать, что все происходит в моей голове? Моя детская наивная фантазия вырисовывает сюжет очередной глупой сказки про доблестного принца и принцессу в беде?

Он выдержал мой взгляд и коротко кивнул:

– Чудовище более привлекательно, не так ли?

Вместо ответа я грубо поцеловала его. Впилась губами в его губы, выпуская всю злость в этом поцелуе, показывая ему всю гамму эмоций, всю боль, обиду, страх и вместе с тем желание… и он ответил мне. Притянул мое лицо ближе и углубил поцелуй. Но я чувствовала, что он борется и сдерживается… пытается изо всех сил не потерять рассудок. Однако понимала, что могу победить. Я отстранилась и, тяжело дыша, прошептала:

– Мне не кажется, и это не плод моей фантазии. Ты можешь обманывать себя, но не меня. Тео, я тебя чувствую…

Вместо ответа де Лагас нежно погладил меня по волосам.

– Ты такая красивая, – просто прошептал он.

Глава 23

LE PRÉSENT

– Я В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ водила машину у дедушки с бабушкой во дворе, – бормочу я и трогаюсь с места.

– Просто веди, – отзывается он и откидывает голову на сиденье. Вокруг ни души, наша машина единственная движется вдоль узкой дороги.

– Куда мы едем, Тео?

Он подает мне телефон, на экране которого выстроен маршрут. Его рука подрагивает.

– Возьми.

Я забираю трубку и ставлю ее на приборную панель.

– Нас могут выследить по твоему телефону.

– По этому – нет.

– Ладно…

Бросаю взгляд на карту: конечный пункт – долина Луары, Амбуаз. Место, где похоронен Леонардо да Винчи.

– Ехать целый час, – обеспокоенно шепчу я. – Тебе окажут там помощь?

Он ничего не отвечает. Делает вид, что не услышал вопроса.

– Только не отключайся, – прошу я, надавливая сильнее на педаль газа. В моем голосе сквозит страх.

Де Лагас продолжает молчать. Я увеличиваю скорость. Мне страшно ехать так быстро. Деревья, дорога – все проносится с молниеносной скоростью, сливаясь в одну серую массу. Костяшки пальцев белеют от того, с какой силой я обхватываю руль. Но я понимаю, что ему не продержаться час. Он стягивает ремень и пытается затянуть его вокруг руки. Делает это так, словно не впервые ранен, но я вижу, что ему сложно одному.

– Тебе нужна помощь?

– Нет, – твердо произносит он.

Я бросаю на него взгляд: он сжимает губы в тонкую линию, ремень обхватывает его подмышку и плечо. На высоком лбу выступают капельки пота, когда он тянет ремень, сжимая как жгутом руку.

– Следи за дорогой, – грубо бросает он.

Я резко поворачиваю голову, понимая, что меня застукали.

– Почему ты исчезла?

Вопрос повисает в салоне и встречается с моим долгим молчанием.

– Я знал, что ты не ответишь, но все же решил попробовать.

Больно кусаю губу, стараясь подавить в себе гнев:

– Мне думалось, что о причине ты должен был догадаться.

– Не говори загадками.

– Да что ты… Я думала, это твой любимый вид общения.

Он тяжело вздыхает:

– Что именно ты узнала?

Я чувствую его пристальный взгляд на своем лице, но не поворачиваю голову. Всецело сосредотачиваюсь на дороге, как он того и просил.

– Что ты узнала, Ниса? – с нажимом повторяет он.

Я не хочу думать о том, что узнала… не хочу… отгоняя непрошеные мысли, сосредотачиваюсь на сером асфальте, что растекается перед фарами.

– Достаточно, чтобы желать тебе смерти, – тихо отзываюсь я, – но вот она я. Везу тебя в безопасное место.

Он не двигается, продолжает напряженно буравить меня глазами и молчит.

– Не знаешь, что ответить, да?

– До сих пор не могу поверить, что ты здесь… – как-то отстраненно произносит он. – Может, я сдох и ты лишь часть моего персонального ада?

Он тяжело вздыхает и закрывает глаза. Видеть его в таком состоянии страшно. Он откидывает голову на сиденье и замирает.

– Любопытно… – откашлявшись, говорю я, решая, что, возможно, если я буду поддерживать с ним диалог, он не отключится. – Хочешь сказать, что я часть твоих страданий? Какой именно круг из девяти, Тео?

Он открывает глаза. И прежде чем я с облегчением выдыхаю, он прожигает меня таким взглядом, от которого мое сердце начинает биться сильнее.

– Тот, что делает больнее всего…

Я стискиваю челюсть и бросаю сквозь зубы:

– Это вполне заслуженно.

Он изучает мое лицо с каким-то неведомым мне ранее сожалением и тоской.

– И все же ты хочешь меня спасти… – Тихий мужской шепот вызывает мурашки по коже.

– Мне все равно, умрешь ты или нет, – стараюсь произнести как можно более цинично, – я лишь не хочу быть свидетелем твоей смерти.

Потому что, сколько бы я себя ни обманывала, как бы ни убегала от чувств к нему, я не выдержу. Не смогу пережить его смерть. Я не могу пройти через подобное. Это выше моих сил. Все внутри меня подпитывается этим страхом и липким холодным ощущением расползается в теле. Ладони подрагивают, но я крепче сжимаю их, подавляя панику изнутри.

– Ты слишком быстро едешь, – предостерегает он.

– Ты ранен, подзабыл?

Он замолкает и больше не произносит ни слова. Двигатель старенькой машины работает на полную мощность и скрипит. Я продолжаю жать педаль газа. Тео смотрит на меня. Его взгляд вызывает озноб по всему телу, но я не прошу его отвернуться. Лучше пусть смотрит, чем отключится. Нервы на пределе. Чувства обострены. Я слушаю каждый его громкий вдох с замиранием сердца и молю лишь об одном: только бы он продолжил дышать. С этой мыслью длится вся наша поездка. Он сосредоточился на мне, а я на его дыхании. В какой-то момент он нарушает тягучую, напряженную тишину и хриплым голосом произносит:

– Сбавь скорость, нам на следующем повороте направо.

Я слушаюсь и максимально аккуратно поворачиваю машину. Мы выезжаем на узкую дорогу, вдоль которой тянутся высокие деревья. Наконец перед нами возвышаются большие деревянные ворота, вокруг которых огромная полукруглая каменная арка. На вид все очень старинное.

Тео забирает телефон с подставки.

– Мы на месте, – кратко говорит он в трубку, и ворота мгновенно открываются. Аарон оттаскивает в сторону одну створку, затем вторую.

– Куда мы приехали?

– Заезжай.

Я жму на газ и проезжаю на территорию огромного замка. Гравий хрустит под колесами автомобиля… Серый огромный фасад старинного сооружения практически сливается с ночным темным небом, на котором поблескивают многочисленные звезды. Масштабы постройки не могут не ошеломлять. Но лишь на первом этаже в одной комнате горит тусклый свет.

– Здесь точно безопасно? Чей это замок?

Аарон резко распахивает дверцу со стороны водителя и недоуменно на меня смотрит. Видимо, в темноте он не увидел, кто за рулем.

– Все плохо настолько, что ты пустил ее за руль? – фыркает он, но я слышу нотки беспокойства в его голосе. Не удалось за шуткой спрятать волнение.

Тео выходит из машины и оглядывает друга. У того на лице небольшие припухлости и покраснения.

– Спасибо, – просто произносит он.

– Тео, – нам навстречу бежит пожилой мужчина, – быстро в дом! Аарон сказал, что ты ранен.

Он показывает ему жестом следовать за ним. Мужчина низкого роста, на носу тяжелая оправа очков. Он даже не смотрит в мою сторону.

– Там просто царапина, – пытается успокоить старика де Лагас.

– Знаю я твои царапины – быстро за мной, пока не упал в обморок.

Тео поворачивает голову к другу.

– Не отпускай ее, – бросает он, не глядя на меня, и Аарон коротко кивает:

– Не переживай.

Пожилой мужчина поторапливает де Лагаса, подталкивая его в сторону дома.

– Не буди во мне зверя, иди в дом. – В старческом голосе слышится беспокойство и раздражение.

Они удаляются, и я смотрю, как оба исчезают за дверью.

– Кто этот мужчина? – задаю я вопрос Аарону. – И где мы?

– Château de paradis[32], – тянет он, – а это Грегори – врач и по совместительству хранитель этого места.

– Чей это замок? – вновь спрашиваю я.

Не спешу выходить из машины, и Аарон не упускает эту деталь.

– Ты никуда не едешь, – как-то злобно произносит он, и я не понимаю резкой смены его тона.

Я бросаю на него прямой взгляд, демонстрируя, что он меня не пугает:

– Я жду ответов.

Он ведет плечами:

– Выйди из машины – и я расскажу.

– Я сейчас нажму на газ, и ты меня больше никогда не увидишь.

– Ворота закрыты.

– Снесу их машиной, – уверенно заявляю я. – Отвечай, Аарон.

Он тяжело вздыхает и нехотя произносит:

– Фамильный замок достался Тео от отца… – Он замолкает и, замешкавшись секунд на пять, наконец добавляет: – От биологического отца.

– А почему мы здесь?

– Это место защищено. Никто никогда не сунется сюда.

– Откуда такая уверенность? – допытываюсь я.

– Мало кто готов прийти в гости к дьяволу, – тихо шепчет Аарон. – Это место под запретом даже у высших силовых структур. В нем мы под невидимым куполом.

У Сатаны райский замок – какая ирония.

– Класс, но я, пожалуй, поеду. Было приятно с тобой пообщаться, но желание не видеть тебя до конца своих дней все же преобладает. Если откроешь ворота и выпустишь без приключений, буду признательна.

Аарон грубо хватает меня за руки и одним резким движением тянет на себя, вытаскивая из машины. Он делает мне больно и знает об этом.

– Ты ненормальный?! Пусти!

– Ты никуда не едешь, – цедит он. – Соскучилась по Альбери? Давно не была прикована к стенке? Или тебя прет от угрозы смерти?

– Я спрячусь.

Аарон в неверии качает головой:

– Ты же сейчас несерьезно?

– Я пряталась два года, – напоминаю я ему.

– Беренис, даже если ты добудешь чертову мантию-невидимку, эти люди найдут тебя.

– А тебе какая, к черту, разница? – прожигая его взглядом, вспыхиваю я. – С каких пор моя безопасность – твоя проблема?

– С тех самых пор, как этот придурок влюбился в тебя! – кричит он мне в лицо, и я теряю дар речи. – Ты не понимаешь, что ты всего лишь наживка в ловушке для более крупного зверя? Он готов защищать тебя ценой собственной жизни – ты что, правда не понимаешь?

Аарон в бешенстве и не скрывает этого.

– Просто как можно быть такой эгоистичной дурой? – с отвращением спрашивает он.

– Я просто исчезну, – шепчу я. – Никто не найдет меня.

– В этот раз у тебя не получится. Твоего ангела-хранителя пристрелили у тебя на глазах. И ты, наверное, не успокоишься, пока Тео не пристрелят точно так же.

– Не говори так со мной.

– Прости, принцесса, если правда задевает тебя.

Я молчу, а Аарон, глядя мне в лицо, спрашивает:

– Ты хоть понимаешь, что он оказался там только из-за тебя? Ты хоть понимаешь, что он не успел ни позвать наших людей, ни продумать план, а ринулся сломя голову спасать тебя? Ты хоть понимаешь, что его подставили только потому, что он поехал за тобой? Ты вообще осознаешь, какую роль играешь в сложившейся ситуации? – хмуро бросает он, пытаясь до меня достучаться. – Он был там ради тебя, Беренис!

Аарон делает из меня виноватую, однако упускает одну маленькую деталь.

– Меня украли из-за него! – возмущенно произношу я.

– А два года назад я не говорил тебе держаться от него подальше?! – с вызовом спрашивает он. – Я предупреждал вас обоих, черт бы вас побрал! А ты наивно хлопала своими большими глазками, абсолютно не осознавая всей опасности! Сколько раз я говорил тебе, а? Тебе что, не приставляли курок к виску?

Я замолкаю, и Аарон бормочет под нос ругательства:

– Вот опять, округлила глаза, словно это все для тебя большой сюрприз. Ты тогда орала мне, что тот мужик – псих, совершенно не осознающий ничего!

– Он осознавал… – ошеломленно шепчу я – маленький пазл встает в правильное место, чуть приоткрывая картинку. – Вот почему он…

– Да, Беренис, именно поэтому он пытался держаться подальше.

– Во что вы ввязались, Аарон?

– Спроси у него, быть может, он тебе наконец все расскажет, а сейчас иди в дом…

Я качаю головой и пытаюсь выбраться из крепкой хватки Аарона.

– Ты не понимаешь – я не могу находиться с ним под одной крышей.

– Тебе все равно не убежать от него. Он будет искать тебя, его враги будут искать. Ты будешь под прицелом в прямом смысле этого слова! Ты что, не понимаешь? А кто потом будет спасать тебя, а?

– Я не хочу, чтобы он спасал меня, Аарон! – кричу я ему в ответ. – Я не просила его о спасении.

– Но он будет, Ниса, – уверенно отрезает Аарон, – он поедет за тобой еще раз и еще раз. Он поедет за тобой куда угодно и несмотря ни на что, неужели ты правда не понимаешь? Ради тебя он сделает все что угодно!

– Неправда, – шепчу я.

– Не обманывай себя, – отзывается Аарон, – и будь добра, пройди в дом, выбери спальню и сегодня не двигайся с места. Завтра, я обещаю тебе, мы подумаем, как тебя спрятать. Поверь, я тоже не прихожу в восторг от мысли, что буду находиться с тобой в одном доме, – небрежно заканчивает он и тянет меня ко входу в замок.

– Я все равно убегу, – предупреждаю я.

– Ну, попытайся… – нахально отзывается он и пихает меня внутрь, словно неодушевленный предмет. – У тебя получилось лишь раз, на второй такого везения не будет.

Я понимаю, что мне нужно бежать отсюда. Бежать как можно дальше. «От себя не убежать», – говорит мне внутренний голос. Но можно убежать от него. От него не убежать… Тео де Лагас – мое проклятие.

Глава 24

LE PASSÉ

– ТЫ КУДА? – спросила я однажды утром, увидев Тео в костюме на кухне.

– У меня совещание, – коротко ответил он, не вдаваясь в подробности.

– Что здесь делают эти игрушки? – указывая на столешницу подбородком, поинтересовалась я.

Тео даже не поднял взгляда, сосредоточенно застегивая на запястье часы.

– Я финансирую несколько фондов, и дети присылают мне подарки. Как правило, это бывают ненужные им игрушки, – ответил он обыденным тоном, нисколько не хвастаясь своей благотворительностью.

Я подошла поближе и взяла в руки несколько открыток и рисунков, Тео проследил за мной взглядом.

– Завтра придет Мануэла и разберет это все.

– Она кто? – отозвалась я, разглядывая разноцветные детские рожицы, многочисленные цветы и радуги.

– Она следит за домом: если тебе что-нибудь необходимо, Ману все организует.

Я кивнула и задумчиво пробормотала:

– Дети тебя любят, рисуют улыбчивым и счастливым, вот, посмотри. – Я протянула ему тоненький лист А4. Ребенок нарисовал его в розовой рубашке и ярко-желтых штанах. – Они тебя и приодели, – со смешком произнесла я.

Он взял бумагу из моих рук. На мгновение наши пальцы соприкоснулись, и он резко отдернул руку.

– Каждый видит то, что хочет видеть, – бросил Тео, но на его губах при виде детского творчества заиграла едва уловимая улыбка.

Я ничего не ответила, понимая его очередной намек.

– Тебе подарили набор для фенечек, – меняя тему, сказала я, показывая ему на коробку. – Умеешь их плести?

– Я похож на человека, который будет плести фенечки?

– С тобой никогда не знаешь, – хмыкнув, ответила я. – Ты полон сюрпризов!

– Но не таких безобидных, – подмигнув, возразил он и, указывая на кофемашину, добавил: – Я сварил кофе; позавтракай обязательно и позвони своему отцу, а также хочу напомнить, что у тебя еще есть школа. Ты не можешь прогуливать до конца года.

Я отвернулась от него, быстро налила себе в кружку ароматного напитка и, меняя тему, поинтересовалась:

– У тебя есть молоко или сливки?

– Нет, но я могу сейчас купить…

Я перебила его:

– Неважно, так выпью. – Я обхватила горячую чашку руками, согревая холодные пальцы.

– Насчет школы я серьезно.

– А я вот нет.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что все не имеет смысла… Ну, закончу я школу – что я буду делать дальше? Учиться на юриста, экономиста, политолога?

Тео поджал губы.

– Ты поступишь в любую школу искусств. Франция и Италия… Париж, Флоренция. Выбирай любую.

Я грустно улыбнулась:

– Буду изучать эпохи и затем работать гидом, а быть может, устраивать аукционы и стучать молотком с криком «продано!».

Тео подошел ко мне и обхватил щеки ладонями. Его пальцы нежно погладили мою кожу.

– Ты будешь писать картины, устраивать свои выставки, добьешься признания и станешь знаменитой, если захочешь.

Я резко вырвалась из его объятий, едва ли не проливая кипяток на его белоснежную рубашку.

– Нет, я ничего больше не напишу… Все, что я могла создать, походит на гору мусора и поедет на завод по переработке макулатуры.

Я сделала глоток кофе и нахмурилась от неприятного привкуса. Крепкий, слишком крепкий. Тео молчал.

– Я знаю, что тебе нечего мне ответить. Но что есть, то есть.

– Сядь перед мольбертом и попробуй, – тихо произнес он, – подави тревогу, нервозность и заткни перфекциониста, который не дает тебе насладиться процессом. Просто пиши первое, что придет в голову.

Я поставила чашку на столешницу. Дело было отнюдь не в перфекционизме.

– Внутри пусто, Тео, – прошептала я и вышла из кухни.

У меня в душе зияла дыра размером с бездну, и я не знала, как заполнить ее. Слезы скопились в глазах, но я сдерживала их. Забежала в ванную и включила душ. Ничто так не успокаивало, как теплые струи воды. Они смывали с меня весь страх и злость. Жаль, что ненадолго.

Когда я вернулась в кухню, Тео уже не было. Рядом с моей чашкой кофе лежала записка: «Молоко и сливки в холодильнике». Я открыла дверцу и не смогла подавить улыбку. Рядом с белыми пластиковыми бутылками лежало несколько шоколадных плиток. Я вспомнила, как в детстве объясняла ему, что холодный шоколад в разы вкуснее, чем комнатной температуры. Тео запомнил… Я взяла ту плитку, что была с орехами и изюмом, села за столешницу. Глупая улыбка все еще играла на моих губах. Его внимание окрыляло и дарило тепло.

Я взяла в руки набор с фенечками и от нечего делать начала читать инструкцию. Хотелось занять себя и не думать о плохом. Неожиданно для самой себя я стала плести. Время пролетало незаметно. Из-за тишины вокруг казалось, что оно остановилось. Я кропотливо плела, запутывая узлы и делая кривые линии. Но все же у меня получилось довольно сносно. Я сплела черную фенечку, на внутренней стороне которой белыми корявыми буквами было выведено «Ниса». Она оказалась мне велика. «Слишком увлеклась процессом», – подумала я, но знала, что это самообман. Я отчетливо понимала, для кого именно плету ее. Также осознавала всю детскую глупость собственного порыва, ведь мне казалось, что он никогда не будет ее носить. Потянувшись, я размяла спину и отложила сделанный собственными руками браслетик. Мне хотелось пойти в студию. Мысли невольно возвращались к совету Тео. Быть может, он прав и я все усложняю, подумала я и, не давая себе возможности передумать, стремительным шагом прошла в комнату, быстро села на табуретку перед мольбертом.

Я взяла в руки уголь для рисования и сделала одну линию, затем вторую. Рука тряслась. И вместе с ней полосы моего эскиза. Набросок получился неряшливым и бесформенным. Я пыталась по памяти воспроизвести тело Тео. Плечи, линию ключиц, мужскую шею и адамово яблоко. Все получалось размытым и нечетким, но я упорно продолжала. Внутри меня томилось желание прикоснуться к нему. Провести ладонью по его коже. Вдохнуть его запах. Почувствовать его вкус. Мне хотелось близости с ним, и это единственная возможность получить ее. Но у меня не получалось раствориться в этих чувствах и позволить им вдохнуть в меня прекрасное. Мне хотелось плакать при виде результата моих стараний. Чувство страха оказалось сильнее.

– Ты любишь изображать тело.

Я резко повернула голову и встретилась с задумчивым взглядом. Он стоял в дверном проеме, без пиджака. Рукава рубашки были закатаны до локтя, верхние пуговицы расстегнуты.

– Ты быстро вернулся, – вырвалось у меня.

– Не хотел надолго оставлять тебя одну, – признался он и, глядя мне в глаза, спросил: – Почему именно тело?

Я не знала, как ответить на этот вопрос. Мне было неловко. Отвернувшись, я вернулась к наброску.

– Как видишь, у меня ничего не получается… Тео подошел ближе и внимательно изучил эскиз.

– Что для тебя символизирует тело, Ниса? – Допытываясь, он задал еще один вопрос: – Что именно ты вкладываешь в набросок?

Я замялась. Он не отступал.

– А что оно может символизировать?

Тео потянул вторую табуретку и сел за моей спиной. Я почувствовала его дыхание у себя над ухом. Он был слишком близко, нарушая все личные границы. И мне так нравилась эта близость…

– В наше время нагота ассоциируется с сексом… Как думаешь, почему женский сосок запрещен?

– Потому что мы живем в идиотском патриархальном обществе.

Он хмыкнул:

– Голая женская грудь – чуть ли не символ всей существующей порнографии, Ниса. Не думаешь?

Я нахмурилась и недовольно поджала губы.

– Мужская грудь точно так же сексуальна.

– Женская возбуждает. Причем и мужчин, и женщин, – отозвался он.

Мне было сложно сосредоточиться. Он был так близко, его запах окутывал меня. Моя спина была прижата к его груди.

– В античные времена в людях все же присутствовал здравый смысл. Представь статуи Афродиты без сосков? – пробормотала я.

Тео испустил тихий смешок.

– В античные времена голое тело не ассоциировалось с порнушкой, вот и все.

– То есть не было сексуального подтекста? – скептически спросила я. – Это невозможно, в эстетике тела нас привлекает сексуальная энергетика. Мягкость форм, нежность кожи, сила мышц.

Тео взял мою правую руку и поднес ее к холсту. Так родители учат детей писать и вырисовывать линии. Его теплая кожа поверх моей. Его твердая рука на моей, полной сомнений и тревог. Уверенным движением он вывел вертикальную волну.

– В эпоху Античности голое тело было отражением божественной сущности. – Он продолжил вырисовывать плавные линии женских форм. – Статуи античных мастеров не изображают реальных людей. Идеализированные тела – воплощение божеств.

Я сглотнула нервный ком. Спиной чувствуя, как перекатываются мышцы его груди, я ощущала, как возбуждение во мне растет. Но я пыталась изо всех сил сосредоточиться и вести диалог.

– Разве в древние времена не существовал культ здорового, мускулистого тела? Бравые воины были защитниками и приносили славу своей родине, нет?

– Все так и было… Но женщины оставались символом божественного. Афродита – богиня любви, и она априори должна быть…

Тео поставил точку на месте пупка и растушевал рядом тень, оживляя силуэт.

– Манящей и сексуальной, – прошептал он мне на ухо, растирая линии под грудью на эскизе.

– А когда именно все изменилось? Почему человеческое тело перешло в категорию табу?

Я слегка отпрянула от него и нервным движением свободной руки спрятала непослушную прядь за ухо. Щеки пылали, и я боялась обернуться и показать ему, до какой степени он сводит меня с ума.

– Все изменилось в Средневековье, – как ни в чем не бывало продолжил он свой рассказ, вырисовывая новые детали. – Искусство в первую очередь стало религиозным. Католическая церковь ассоциировала наготу с первородным грехом. Художники изображали обнаженное тело как символ бедности, мученичества либо же, наоборот, невинности. В основном обнаженные фигуры покрывали тканью либо оставляли нагими некоторых святых, подчеркивая их страдания. Но культ сексуальности и силы тела канул в Лету. – Он вывел ключицы и придвинулся ближе, вновь сокращая расстояние между нами, припечатывая мою спину к своей груди.

По линии моего позвоночника пробежала нервная дрожь.

– Но эпоха Ренессанса возродила забытое. Микеланджело, Боттичелли, Тициан, Караваджо изображали своих героинь без одежды. Они тайно изучали анатомию, воплощая в своих работах реальное тело человека, – тихо произнес он, выводя возбужденный, стоящий сосок.

– Получается, что они освободили нас от гнета церкви? Освободили искусство? – делая глубокий вдох, сипло спросила я.

– Не совсем, – потянул Тео. – Даже в наше время люди с легкостью воспринимают одно течение и считают бесстыдным что-то выходящее за его рамки.

– Это как?

– Например, написанные в одном и том же году «Завтрак на траве» Эдуарда Мане и «Рождение Венеры» Александра Кабанеля произвели абсолютно разное впечатление. Первая повергла народ в шок и спровоцировала небывалую критику, а вторая пользовалась большим успехом. – Угольком Тео вырисовывал тоненькие кисти рук.

– Я видела обе картины… они обе прекрасны… Как мог «Завтрак на траве» повергнуть кого-то в шок, при этом «Рождение Венеры» – нет?

– Потому что изображение нагого тела приветствовалось, но лишь в определенных обстоятельствах. – Тео потянул мою ладонь вверх, чертя на полотне хрупкую женскую шею. – Фигура должна была изображать божество, аллегорию либо другую глубокую философскую мысль. Кабанель изображает богиню любви Венеру, а Мане – нагую самозванку, бесстыже глядящую на зрителя… Ее прямой взгляд многие восприняли как вызов, пощечину светскому обществу, и это разбудило праведный гнев в моралистах. Но Эдуарду было не впервой встречаться с подобной критикой. Тремя годами ранее его «Олимпия» вызвала точно такой же резонанс. Голая женщина, восседающая на простынях, черный кот у нее в ногах – символ разврата… Он изобразил проститутку, а не богиню, и многие не могли простить ему подобной вольности.

– Как думаешь, почему он изобразил ее? Она была его источником вдохновения?

– Отчасти… источником возбуждения, наслаждения и… – запнулся Тео, – разрядки.

– Разрядки? – переспросила я, не понимая, что он имеет в виду.

Он тем временем перешел на ноги. Уголек слегка скрипел, пока Тео выводил новые линии на бумаге. При виде того, что именно он изображает, мое сердце забилось чаще.

– Оргазм, Ниса, – наконец ответил он и опустил наши руки мне на бедро, продолжая держать мою ладонь в своей.

Эскиз был закончен. На меня смотрела абсолютно голая девушка. Ее лицо прикрывала копна волнистых волос. Они спадали ей на плечи. Хрупкость, нежность, плавность форм завораживали своей красотой.

– Ты прав, женская грудь возбуждает, – прошептала я, глядя на полную, налитую, возбужденную грудь.

Он ничего не ответил, я лишь слышала его равномерное дыхание у себя за спиной.

– Что люди чувствуют… – я замолчала, неловко прикусив губу, – когда испытывают оргазм? Что ты имеешь в виду, говоря «разрядка»? – почти беззвучно спросила я и почувствовала, как Тео напрягся.

Минуту он молчал – я тысячу раз прокляла себя за беспросветную глупость. А затем он тихо спросил:

– Ты никогда?..

Я медленно покачала головой.

– Даже сама?

– Нет, – на выдохе ответила я.

Тео вновь замолчал.

– Не получалось или не пробовала? – наконец прошептал он мне на ухо.

Мой пульс стучал в ушах, в горле пересохло.

– Не получалось… Я читала на эту тему, в интернете пишут о том, что зажатым людям сложно расслабиться. Я, если честно, не знаю, в чем проблема.

На короткий миг комната вновь погрузилась в абсолютную тишину.

– Тебе было приятно?

– Прикасаться к себе? – Я нахмурилась. – Это скорее было странно.

– Ты доходила до пика и останавливалась? Или же?..

– Недавно мне показалось, что я на грани, но все равно ничего не получилось. – От волнения мой голос звучал сипло. – Просто…

Я замолкла, понимая, что мой ответ будет слишком откровенным. Полностью оголяющим меня изнутри.

– Ниса? – тихо позвал Тео. – Просто?

Я сделала глубокий вдох, набирая как можно больше кислорода в легкие.

– Я представляла, как прикасаюсь к тебе… Я не хотела трогать себя, хотела… тебя. – Мое признание повисло в воздухе. Я зажмурилась, ругая себя за дурость.

– Ты остановилась, ведь так?

Я коротко кивнула и, понурив голову, призналась:

– Меня напугали мои ощущения. Они были слишком сильными.

– В твоей фантазии, – шепотом начал он, – где я касался тебя?

– Я не помню… слишком зациклилась на своем желании. Но порой мне снятся сны, в которых ты касаешься меня там… и это приятно.

От смущения я не знала, куда спрятаться. Я замерла на месте, боясь пошевелиться. Тео нежно провел носом вдоль моей шеи.

– Не нервничай так, всем порой снится подобное. – Его голос звучал спокойно и был пропитан теплом.

Я ошеломленно повернула к нему голову и уставилась на него во все глаза:

– Тебе тоже?

– Конечно.

– Сны бывают со мной?

На его губах расползлась легкая улыбка.

– Ты в главной роли, – попробовал он отшутиться.

– И часто тебе снится подобное?

– Хотелось бы чаще.

В его глазах появился нахальный блеск. Он пытался убить всю серьезность разговора, но я стояла на своем.

– Объясни мне, как достичь пика!

Он ласково пригладил мои волосы:

– Не бойся чувств, Ниса, иди у них на поводу.

– Даешь советы, которые сам игнорируешь?

Он вновь не ответил на мой вопрос.

– А что именно тебе снится? – набравшись смелости, спросила я, от волнения пульс стучал в ушах.

В одно мгновение спокойствие покинуло его лицо. Глаза заволокла темная пелена. Тео сжал челюсть и выпустил мою руку, отодвигаясь от меня, создавая между нами расстояние.

– Сейчас ты вновь скажешь, что все сказанное и сделанное – ошибка… – сказала я.

– Тебе не кажется, что разговор выходит из-под контроля? – пробормотал он, словно в шутку, но я знала, что он лишь пытается скрыть свои истинные эмоции.

Меня раздражало то, как он пытается убежать от этого разговора.

– Я была голой? – глядя ему в глаза, с вызовом произнесла я.

– Чего ты пытаешься добиться?

– Быть может, я просто хочу услышать ответ? Ты всегда уходишь от моих вопросов. – Я поджала губы и отвернулась. – Я открываюсь тебе, но ты… ты словно высмеиваешь меня.

– Вовсе нет, я лишь пытаюсь поступить правильно.

– Тогда ты запутался в том, что правильно.

– Или же это сделала ты…

Он резко встал и вышел из комнаты, оставляя меня наедине с ураганом внутри и своим чарующим эскизом. Мне хотелось прикоснуться к себе, ослабить возбуждение. Борясь с неловкостью и отвращением, я просунула руку в трусики. Я была мокрой и понимала, что это естественно, однако не могла подавить нервозность. Я начала трогать себя, пальцы скользили, приятные ощущения становились сильнее. С губ сорвался тихий стон, и вместе с тем я чувствовала, как теряю контроль над собой, и, испугавшись, замерла. Голова возводила барьеры. Мысли. Поток мыслей и страхов. Мне не нравилось терять контроль. Я не доверяла себе. Я боялась себя… Разозлившись, я попробовала вновь, вот только движения пальцем не доставляли удовольствия, тело онемело. Я вытащила руку и уставилась в потолок. И так каждый чертов раз…

* * *

Тео избегал меня. До самого вечера мы практически не пересекались в его огромном доме. В какой-то момент на кухне появилось несколько коробок с пиццей, чуть позже – доставка из суши-бара. Я не притронулась к еде. Аппетита не было, напряжение внутри съедало. Я злилась на Клэр за то, что она сделала. Чувствовала безысходность от того, что Тео отталкивает меня. Слишком много отрицательных эмоций скопилось в сердце. Но больше всего я злилась на себя. Вспоминала свой отвратительный набросок. Размытый, нечеткий, непонятный. И ненавидела себя так сильно, как никого и никогда.

– Ты можешь это сделать, у тебя получалось ведь до этого! Сядь и заставь себя это сделать! – Глядя на свое отражение в ванной, я отчитывала себя, давила и требовала.

Я заставила себя спуститься в студию и взять в руки грифель. Кисть дрожала от волнения. Тоненький голосок в голове шептал: «Оставь, не дави на себя, сделаешь только хуже». Но я не могла успокоиться и остановиться. «У тебя получалось, значит, получится и сейчас! Хватит себя жалеть! Прекращай ныть!» Я сделала несколько линий, ладонь с грифелем не слушалась – линии получались кривыми, убогими. Я смяла этот лист и резким движением схватила новый. Все повторилось. Я со злостью сминала листы и пробовала вновь и вновь. Результат был один и тот же. Рука не слушалась. Наброски получались неаккуратными, лишенными всякой грациозности и красоты. Отвратительными, ужасными, омерзительными. Я вышвыривала бумагу за бумагой. Хватала чистые листы и чувствовала, как ощущение безысходности разрастается у меня в душе. Ощущение безнадежности и собственной ничтожности.

– Я ни на что не гожусь! – В порыве крик сорвался с моих губ, а к глазам подступили слезы.

Чем больше я пробовала, тем хуже был результат. Голова трещала, дыхание сбилось.

– Я тупое ничтожество!

Я с силой ударила себя по щеке, острая боль пронзила, кожа запылала. Но я не могла успокоиться. Я ударила себя еще раз и еще раз. Выливая гнев, усталость и бессилие. Ненавидя себя до такой степени, что хотелось растерзать.

– Тише, тише! – В студию вбежал Тео и мгновенно обнял меня, останавливая мои пощечины.

Я попыталась вырваться. Не хотела получить ни грамма сострадания и понимания. Считала, что не заслуживаю ничего из этого.

– У меня не получается! – закричала я, отталкивая его, но он обнял меня сильнее. – Ненавижу себя! Так сильно ненавижу!

Он молча сдерживал мой гнев и желание разорвать себя на кусочки. Я брыкалась до тех пор, пока устало не обмякла в его руках.

– Я так хочу рисовать, Тео… – дрожащим от слез голосом сказала я. – Я так сильно хочу рисовать…

Крепкая мужская рука поглаживала мою спину. Тепло, исходящее от него, согревало, пробуждая во мне иные эмоции помимо злости и ненависти. Я подняла голову и заглянула ему в лицо.

– Как я могу помочь тебе, Ниса? – Искренность его тона растапливала холод внутри меня.

– Не оставляй меня одну, – жалобно попросила я.

– Не буду, – эхом отозвался он.

Но я хотела не только его присутствия.

– Тео, – я посмотрела ему в глаза, – дай мне что-нибудь, чтобы унять эту боль… я больше не могу… я не могу, – прошептала я.

Он покачал головой.

– Закрой глаза и прочувствуй, – произнес он, как всегда.

– Слишком много злости…

– Сосредоточься на другом. – Взгляд голубых глаз был столь проникновенным, словно ему было больно видеть меня в таком состоянии.

На мгновение мне показалось, что я смогу выпросить нужную мне дозу чего угодно, лишь бы убежать от реальности. Однако воспоминания о том, во что превратилась моя сестра под действием наркотиков, пугали. Я не была уверена, что не превращусь в нее со временем.

– Ты думаешь, я, как Клэр, не смогу вовремя остановиться? – тихо спросила я. – Мы с ней похожи, правда?

– Нет, – качая головой, ответил он. – Я не сравниваю тебя ни с кем.

– Что мне делать, Тео?

– Попробуй сосредоточиться на другом, на других эмоциях, – повторил он.

– Ты не позволяешь… – пробормотала я. – Ты всегда отталкиваешь.

Было лишь две эмоции внутри меня. Одинаково сильные и властные. Ненависть к себе. И любовь к нему.

– Чего ты хочешь, Беренис? – Его голос звучал напряженно.

– Нарисовать тебя, – отозвалась я и потянулась к краю его майки. – Я очень долгое время мечтала нарисовать тебя… без этого.

Он не пошевелился, продолжал пристально смотреть на меня.

– Тео, пожалуйста, – шепотом попросила я. – Позволь мне потеряться в тебе.

Мольба в моем голосе сработала. Он коротко кивнул, и я не спеша потянула вверх белоснежную майку, оголяя крепкий торс. Я сглотнула, глядя на него.

– Ты совершенен, – на выдохе произнесла я и повела ладонью по твердой груди.

Он был так красив, словно античная статуя молодого греческого божества. Я пробежалась кончиками пальцев по ярко выраженным мышцам живота. Тео сжал челюсти, напряжение так и витало в воздухе. Вязкое, наэлектризованное, оно окутало нас.

– Я хочу снять все, – глядя ему в глаза, прошептала я, и мои руки коснулись пряжки ремня.

– Это очень плохая идея, – предостерег он, голос его звучал низко.

Я оставила едва уловимый поцелуй на его татуировке. Мне так сильно нравилась эта пика. С его губ сорвалось тихое рычание.

– Все или ничего, – тяжело дыша, сказала я и медленно потянула за ремень, расстегивая его.

Дорогая кожа скользила в руке, пока я ослабляла затяжку. Тео смотрел на меня из-под низких темных бровей, словно хищник наблюдал за каждым мимолетным движением.

– Тебе хватит смелости? – прищурив глаза, с вызовом спросил он.

Вместо ответа я села перед ним и потянула вниз черные джинсы с боксерами.

– Ты сомневался? – поинтересовалась я и, глядя на его возбуждение, нахально добавила: – Похоже, тебе все нравится.

– Не играй с огнем, – предупреждающе, глядя на меня прожигающим взглядом, сквозь зубы выплюнул он.

Я подняла руку и медленным движением погладила выпирающую мышцу бедра. Тео сделал шумный вдох.

– Знаю-знаю, натурщиков трогать строго запрещено, – видя его реакцию, ехидно заявила я.

– Ты доиграешься, Ниса… рисуй уже. Пока я не передумал…

Ни капли не смущаясь, я пожала плечами.

– Облокотись о стенку и не шевелись, – скомандовала я и подошла к мольберту.

Я взяла в руки грифель и с опаской на него посмотрела. Неуверенность и тревога новой волной накрыли меня.

– Вот так? – подал голос Тео, привлекая мое внимание.

Я подняла взгляд, и у меня пересохло во рту. Он облокотился о белоснежную стену, его загорелая кожа сверкала на ее фоне. В теле чувствовалась мужская сила.

– Идеально, – прошептала я.

Сколько лет я мечтала об этом моменте! Сколько раз фантазировала…

– Сосредоточься на мне, Ниса. – Взгляд голубых глаз проникал в самую душу. – На мне.

Любовь к нему… страсть и желание. Тео был столь красив, что в горле пересохло. Он был прекрасен. Я подняла руку с угольком и сделала первую линию, затем вторую, а после потеряла счет. Его тело захватило меня. Сверкающая, эластичная кожа, перекатывание мужских мышц, дорожка темных волос внизу живота. Я упала в водоворот чувств к нему. Вдохновение волной окатило меня. Я не контролировала процесс. Из меня вытекало прекрасное и… пугающее. Линия за линией, штрих за штрихом. Картинка собиралась воедино. Я изобразила его полностью голым, а у его ног только что убитого оленя с окровавленной шеей и мертвым стеклянным взглядом. Тео возвышался над ним, стоя в тени, символизируя собой силу, ужас и смерть.

Бесподобное.

Великолепное.

Чудовище.

Оно смотрело на меня с эскиза, и я не могла поверить, что создала нечто столь невероятное, цепляющее и живое.

Я опустила руки, не имея понятия, сколько прошло времени. Реальность медленно спускалась мне на плечи.

– Закончила, – хрипло произнесла я.

Он коротко кивнул и, подняв с пола джинсы, сразу же надел их.

– У тебя получилось? – не глядя на меня, спросил он.

– Да, – отозвалась я и вдохнула полную грудь воздуха, наслаждаясь собственным спокойствием.

– Отлично. – Не глянув на мою работу, Тео направился к двери.

Спустя пять минут хлопнула входная дверь дома, а еще через две из гаража послышался шум двигателя. Он ушел…

Несколько минут я боялась пошевелиться. Мне казалось, что я сплю и все вокруг нереально: позирование Тео, набросок, сделанный моей рукой, – лишь часть фантазии. Вокруг было слишком тихо: помню, я ущипнула себя и зажмурила глаза в ожидании, когда проснусь. Но это был не сон, все произошло на самом деле. Я встала и оглядела студию. В этой крохотной комнате произошло два переломных момента в моей жизни. Первый – моя сестра уничтожила мою душу. Второй – Тео позволил мне собрать ее по кусочкам. На полу рядом с местом, куда он сбросил свои вещи, валялись его телефон и бумажник. Экран загорелся, привлекая мое внимание. Я взяла в руки трубку.

«Так ты едешь или как? Или решил поработать нянькой?» – гласило сообщение от Аарона. «В клубе сегодня довольно жарко», – в ту же секунду последовало еще одно оповещение. Я хмуро бросила взгляд на время. 23:57 – самое время идти в клуб и повеселиться… оставив меня при этом одну. Воспоминания о том, как Тео резко сорвался с места после того, как я сказала, что закончила, неприятно ужалили. Он словно ждал этого момента, чтобы оказаться как можно дальше от меня. Экран загорелся вновь, показывая входящий звонок от Аарона. Я ответила не подумав:

– Да.

На том конце меня встретило молчание.

– А где де Лагас? – наконец спросил он меня недружелюбным тоном, с нотками недовольства.

– Поехал к тебе, но забыл телефон, – ответила я.

– Бросил тебя и поехал ко мне? – уточнил Аарон, явно повеселев.

– Именно так, – резко отозвалась я.

– Бог ты мой, что ты ему сделала? – издевательски продолжил он.

Я проигнорировала его вопрос и уже хотела положить трубку, как вдруг он сказал:

– Хочешь – приходи, хотя тебе же нет 18 лет…

– Я совершеннолетняя, Аарон.

– Какая, к черту, разница, эта вечеринка все равно не для тебя, – нагло заявил он и сбросил вызов.

Я знала, что самые крутые вечеринки в городе проходят в их клубе «VIP room» на улице Риволи. Люди мечтали попасть туда. По всему Парижу ходили легенды про это место. «Лучшая ночь в моей жизни», – чаще всего именно так описывали его посещение. Многие утверждали, что в вентиляцию в клубе подбрасывают порошок, чтобы гости были счастливы и довольны. Я никогда там не была, но часто листала фотографии. Казалось, я знаю это место, изучила наизусть его роскошный интерьер. Слова Аарона разозлили; я понять не могла, почему он меня так терпеть не может, но слишком устала пытаться анализировать, что движет людьми, искать всем оправдания… Я швырнула телефон на стол и подняла бумажник де Лагаса. Наличка… много налички. Не помню, чтобы мой папа носил с собой столько денег. Карты, визитки. Я вышла в коридор и, недолго думая, направилась к выходу из дома. «Эта вечеринка точно не для тебя», – звучало в моей голове, когда я вышла за ворота, вдыхая прохладный ночной воздух. Что ж, посмотрим: я подошла к остановке такси и нажала на кнопку вызова. Проверим, что там за вечеринки.

Глава 25

LE PASSÉ

ТАКСИСТ БЫСТРО ДОВЕЗ МЕНЯ до клуба, перед которым стояла огромная очередь разодетых людей. «Черт, меня точно не пропустит фейсконтроль», – подумала я, но все же вышла из машины, оплатив деньгами Тео поездку. У входа было так много людей, что я мгновенно осознала свои возможности. Они равнялись нулю. Девушка в сверкающем под фонарем платье курила у дороги и с любопытством смотрела на меня. Я опустила рукава толстовки ниже, скрывая пальцы от холода. А она стояла как ни в чем не бывало на ветру в коротком вульгарном платье на тоненьких бретельках и босоножках на шпильке.

– Я и по девочкам, – с нахальной улыбкой сообщила она.

Я растерянно уставилась на нее, она, по-своему истолковав мой взгляд, обольстительно оскалилась:

– Могу отыметь тебя так, как ни один мужик не посмеет. 300 евро, и я вся твоя.

Я вросла в асфальт, а она продолжила:

– Был сексуальный опыт или все еще девочка?

– Я не ищу… мне не надо, – невнятно попробовала отказать я.

– Все еще не разобралась в своей сексуальной ориентации? Я помогу.

Качая головой, я наконец призналась:

– Мне нужно в клуб, я не ищу… секса.

– Все мы ищем секса, – с самодовольной улыбкой ответила она. – А в клуб в таком виде тебя не пропустят.

– А я могу здесь где-нибудь купить платье?

– Девочка, время близится к часу ночи, какое платье, о чем ты?

– А как же попасть в клуб?

Я поджала губы, проститутка затушила сигарету и подошла ко мне ближе. Она еле передвигала ноги в своей ужасающей обуви.

– Сильно надо?

Я коротко кивнула.

– А деньги есть?

Вблизи ее лицо выглядело уставшим. Морщины утяжелял тональный крем, делая их более глубокими.

– Есть, – сразу же ответила я.

Она фыркнула.

– Чтобы попасть в клуб, надо на руки охраннику дать пятьсот евро, я о таких деньгах говорю… а ты думала сколько? Но зато за ночь, перепихиваясь в туалете, соберешь в пять, а то и десять раз больше. Но, увы, сначала деньги, потом вход. Этот тупоголовый не понимает, что, впустив меня, поможет мне заработать эти самые деньги! – рявкнула она.

– У меня есть пятьсот евро, – тихо сказала я, не уверенная, что стоит об этом сообщать, но не видя другого выхода.

Проститутка окинула меня взглядом, прищурилась, пытаясь разглядеть в ночи.

– Я дам тебе платье, а ты мне пятьсот евро. Без платья, в таком виде, тебя точно не пустят, даже с деньгами. – Она окинула меня высокомерным взглядом, что показалось весьма комичным, учитывая, как именно одета была она.

– Хорошо, с тебя платье и пропуск. Договоришься с охранником за меня?

– Как нечего делать! – радостно завопила она. – Пошли, у меня в тачке есть сменка!

Она потащила меня за угол, где на парковке перед фонарем стояла ржавая колымага. Из маленькой сумочки на плече она достала сначала фляжку, сделав долгий глоток, наконец полезла за ключами.

– Шуруй в салон, что найдешь – твое, – открывая дверь, бросила она.

Я пролезла в маленькую машину, пропахшую сигаретами и пивом. Вещи были сложены в мусорный пакет, мне было мерзко даже прикасаться к ним, и на секунду захотелось прекратить весь этот абсурд и вернуться домой. Но я была слишком зла на Тео за его резкое исчезновение и на Аарона за самодовольство и унижение. Я схватила первое, что попалось мне под руку: ткань с пайетками. Затем кое-как разделась и натянула ее. Было холодно, я покрылась мурашками.

– Что ты там так долго возишься? – недовольно пробурчала моя новая подруга.

Я натянула на ноги свои потрепанные «конверсы» и вышла из машины.

– Холодно, – постукивая зубами, сказала я.

– Деньги, – протянув руку, потребовала она.

Я стукнула себя по лбу – из-за этого стресса я оставила бумажник в кармане джинсов.

– Секунду. – Я потянулась за ним в машину и вытащила оттуда пять купюр по сотне евро.

– Класс, тебя как зовут? – свернув деньги в трубочку, спросила она.

– Беренис, а тебя?

– Аннабель. На, выпей.

Она протянула мне фляжку, но я отказалась:

– Не хочется.

– Как знаешь. А туфли выбирать не будешь? Не то чтобы… у многих мужчин пунктик на девушках в кедах, но все же.

– У нас разный размер.

Я бросила взгляд на витрину магазина, в которой виднелось мое отражение. Короткое платье обтягивало каждый миллиметр и едва прикрывало бедра – было ощущение, что я напялила на себя чужой топ и растянула его. Грудь вываливалась, чашечки были мне малы, их края миллиметр за миллиметром опускались, приходилось подтягивать каждую секунду.

– Выглядишь круто! Когда зайдем внутрь, я объясню тебе, где твоя территория. Или можем держаться вместе. Сборище друзей – золотая жила.

– Я не иду туда зарабатывать деньги, – напомнила я.

Аннабель закатила глаза.

– Конечно…

Мы подошли к дверям клуба, минуя очередь под недовольные возгласы толпы и ругательства тех, кого не пускали.

– Давай еще пятьсот евро, ты же помнишь цену билета? – прошептала она мне на ухо, и я дрожащими от холода пальцами кое-как раскрыла бумажник.

– Вот. – Я передала ей купюры.

– Амаду, детка, как поживаешь? – проворковала она, и на черном лице охранника расползлась белая улыбка.

– Сколько здесь?

– Тысяча, я сегодня пришла с подружкой. Знакомься, это Сара.

Амбал бросил на меня равнодушный взгляд и добавил:

– Жаклин, правила изменились. Семьсот евро с каждой.

Я чувствовала, как Аннабель-Жаклин неестественно замерла.

– Ах ты сучье отродье, – процедила она сквозь зубы.

– Вот еще четыреста, – промямлила я у нее за спиной, дрожа от ветра.

Проститутка обернулась и с видом коршуна вырвала деньги у меня из рук.

– Засунь их себе в зад, – со сладкой улыбкой пропела она охраннику, тот хмыкнул и поднял алый велюровый канат.

– Приятно иметь с тобой дело, шлюха.

Его голос был пропитан отвращением. Аннабель сделала вид, что не расслышала его. Потянула меня за собой и под нос пробормотала:

– Мы забыли тебя накрасить, Мишель. Будем надеяться, что твое чистое, ангельское личико привлечет многих.

То, с какой легкостью она меняла мои имена, вызвало у меня вопрос, сколько вообще настоящего в ее жизни. В один миг вся глупость ситуации предстала передо мной как на ладони. Я в вонючем платье проститутки иду вслед за ней в ночной клуб Тео, чтобы… последний пункт состоял больше чем из трех точек. Многоточие можно было бы поместить на всю страницу. Чтобы… доказать Аарону, что я могу попасть в их клуб? Чтобы доказать себе, что я не маленькая? Чтобы найти Тео и посмотреть на него?

Все ответы сводились к тому, что я просто-напросто несусветная идиотка. Имея мозги, я прекрасно осознавала весь масштаб своей глупости. Но… как только мы переступили порог клуба, его атмосфера окутала меня.

Роскошь. Таинственная, восторгающая, пленяющая роскошь. Столы из темного дерева с позолоченными ножками в форме лап диких животных, стулья, обитые красным бархатом. Резные карнизы, алые стены с черными граффити поверх. «Кадавр»[33] – гласила небрежная надпись. Скульптуры, сделанные на античный манер, были забрызганы разноцветной краской. У некоторых мраморных дев на руках были кожаные наручники. У других завязаны глаза шелковыми черными лентами. Красная подсветка добавляла месту таинственности. Басы отдавались в ушах. Девушки танцевали в клетках в такт музыке. Люди на танцполе сходили с ума.

– Непередаваемая энергетика, не правда ли? – крикнула мне Аннабель. – Словно дьявол спустился на землю и создал притон для себя.

– Что теперь ты будешь делать?

– Искать клиентов. Видишь тех кукол с фальшивыми задницами? К ним не соваться, они, типа, инстаграмные инфлюэнсеры и приходят уже со своими клиентами. Нам нужны свободные лохи.

– Я пришла не работать, – напомнила я в очередной раз.

– Джули, детка, тогда зачем ты здесь? – кокетливо улыбаясь мужчине перед нами, проворковала Аннабель.

Он одарил ее взглядом, но прошел мимо.

– Мне нужно найти Тео.

Улыбка сползла с лица моей новой знакомой.

– Тео? Тео де Лагаса? – повторила она таким тоном, словно я сумасшедшая.

– Именно, – коротко отозвалась я.

Неожиданно она расхохоталась. Громко, надрывно.

– Я почти тебе поверила, – сквозь смех выкрикнула она. – Ну ты и шутница.

– Я не шучу.

Аннабель резко замолчала.

– Не шутишь? Ты потратила целую кучу денег, чтобы встретиться с де Лагасом? Ты одна из тех ненормальных, которые сходят по нему с ума?

Я устало вздохнула:

– Так ты знаешь, где он?

Она схватила меня за руку и грубо потянула за собой, останавливаясь перед лестницей, ведущей наверх. Около ступенек стояло двое секьюрити, и вид у них был пострашнее тех, кто стоял снаружи.

– Тебе туда, ненормальная. Но у меня для тебя сюрприз. Видишь этих двоих? – указывая на охранников, язвительно пропела она. – Они тебя в жизни не пропустят. Вот такие дела.

– У меня все еще есть деньги – может, договоришься?

– Боюсь, эти ребята неподкупные. Попасть можно лишь в двух случаях. Первый: ты идешь с кем-то, кто приглашен. Второй: ты сама в их тусовке, и тебе на телефон приходит секретное приглашение. Эсэмэс всегда с разными штрихкодами, типа паролями. И у каждого гостя свой код. Вход можно произвести лишь единожды по одному из них. Как ты понимаешь, возможность попасть равна нулю.

Я подняла голову, вглядываясь в то место, где Тео проводит свое время с друзьями. Это было похоже на огромный балкон с кованым ограждением. Люди танцевали и выпивали, не особо скрываясь. Я не увидела де Лагаса, но заметила Аарона, на плече которого повисла девушка в одном нижнем белье.

– Похоже, там весело…

– Не то слово. Там можно все.

– В каком смысле все?

– В прямом. Никаких правил, творишь что вздумается. Не видела последние новости? – спросила Аннабель.

Я покачала головой.

– Кто-то слил в Сеть происходящее на одной тусовке. Там девушка занималась сексом с двумя одновременно у всех на виду. – Глянув на меня, Аннабель весело фыркнула. – Видела бы ты сейчас свое лицо.

Не знаю, что именно она увидела, но я была ни капли не удивлена.

– Был скандал?

– Конечно. Те двое оказались отпрысками каких-то политических шишек – говорят, что через них де Лагас отомстил их родителям.

– Тео тоже был на видео?

– Нет, его не засняли. А присутствовал ли он там, никто из простых смертных вроде тебя и меня никогда не узнает, – подвела итог Аннабель. – Пошли отсюда.

Но я не спешила покинуть это место. К лестнице подошла группа парней, охранники бросили на них равнодушные взгляды:

– Приглашение.

– Чувак, ты еще не запомнил мое лицо? Какого черта я всегда должен показывать тебе приглашение? – вертя в руках ключи от «феррари», с ленцой протянул один из них. В его голосе слышался иностранный акцент. Светлые волосы пребывали в беспорядке, на груди огромными буквами было написано Fendi.

– Неплохая рыбка, но на нас не клюнет, – прошептала мне Аннабель, а я продолжила изучать его. Типичный нувориш. Ни воспитанности, ни такта – лишь деньги.

– Просто покажи приглашение, – ровным тоном потребовал секьюрити, глядя на него прямым, ничего не выражающим взглядом.

Парень выругался себе под нос на незнакомом мне языке и полез в карман за трубкой.

– На! Доволен?

Охранник взял в руки его телефон и вытащил из внутреннего кармана маленький сканер.

Парень недовольно нахмурился, словно он теряет драгоценные минуты своей жизни. Опустив взгляд, он обратил внимание на мои «конверсы» и расплылся в улыбке.

– Прикольные кеды, – со смешком сказал он и поднял голову. – Ты потерялась?

– Можно я пройду с тобой? – просто спросила я, прекрасно осознавая, что удивлю его. На это и был расчет.

Аннабель рядом со мной вжалась в пол. Парень недоумевающе поднял брови:

– А ты прямолинейная.

Я пожала плечами:

– Предпочитаешь пустословие?

Секьюрити вернул ему трубку и, делая шаг в сторону, освободил проход. Парень не двинулся с места.

– Энзо, – позвали его друзья, которые уже начали подниматься по лестнице.

Энзо продолжал смотреть на меня. Под его взглядом стало неуютно. Оценивающий. Пристальный. Похотливый. Липкий. Грязный.

– Что мне за это будет? – нахально сверкнув глазами, спросил он.

– Ничего, – не пряча взгляда, ответила я.

Он фыркнул и, прищелкнув языком, произнес:

– Весьма неожиданный ответ. И определенно неверный. Давай попробуем еще раз. – Он сделал паузу. – Что мне за это будет?

– Ничего, – повторил властный мужской голос, прорезая воздух между нами.

Тео возвышался на лестнице и переводил взгляд с меня на Энзо. Он был все в той же белой футболке и джинсах, которые я… Голубые глаза остановились на мне, вглядываясь в мои. Выражение лица невозмутимое. Однако интуиция подсказывала, что за спокойствием скрывается нечто опасное.

– Тео, ты куда?

Позади него появилась девушка в коротком черном платье – в отличие от моего, оно было дорогим, сшитым под идеальные пропорции ее тела. Ткань умело подчеркнула хрупкость фигуры и женские изгибы. Ремешок дизайнерских туфель обвел тоненькую щиколотку, делая акцент на стройности длинных ног. Они казались нескончаемыми. Без единого изъяна. Маленькая аккуратная кисть легла ему на плечо.

– Без тебя так скучно.

Соблазнительные полные губы расплылись в смущенной улыбке. Гладкие черные волосы покрывали всю спину. Даже в темноте ночного клуба они переливались под светом огней. Разрез раскосых глаз был подведен темным карандашом, а пушистые ресницы доходили до бровей. Высокие острые скулы казались столь идеальными, словно кто-то сверху решил создать совершенного человека. В отличие от нас с Аннабель, она не выглядела вульгарно. Напротив. Роскошно. Таинственно. Безукоризненно. Чертовски восхитительно. В ней чувствовалось азиатское благородство. Прямая спина, длинная аристократическая шея. И умный цепкий взгляд. Но меня уколола не ее потрясающая красота. А то, как они безупречно смотрелись друг с другом.

– Какие-то проблемы? – тихо спросила она и, проследив за его взглядом, осмотрела меня свысока.

Я неловко поправила свое нелепое платье.

– Никаких, – бесстрастно ответил Тео и, обращаясь к Энзо, добавил: – Она сюда не зайдет.

– Не понял, – прищурив глаза, с вызовом сказал Энзо.

Тео бросил на него скучающий взгляд и, отвернувшись, начал спускаться по лестнице.

– У меня есть приглашение. Значит, я могу позвать кого угодно, – твердо произнес Энзо и вновь покрутил брелок от своей тачки в руках.

– Его приглашение больше не действительно, – через плечо бросил Тео секьюрити.

Неожиданно Энзо расхохотался.

– Как скажешь, ты ведь здесь босс! – Он поймал мою руку и покрутил. – Ну что, детка, потанцуешь со мной на обычном танцполе?

Тео замер. Энзо проследил за ним, и гадкая улыбка расползлась по его лицу.

– Ты же не против, де Лагас? – нахально спросил он.

– Против. – Тео повернулся, словно в замедленной съемке, и посмотрел на меня в упор.

Девушка позади него неуверенно повела плечами.

– Тео? – позвала она.

Он не отреагировал. Я почувствовала прожигающий взгляд, полный ненависти, и, подняв голову, встретилась взглядом с Аароном. Он смотрел на меня, оперев руки на кованую изгородь балкона. Столько злости таилось в глубине его светлых глаз! Я невольно сделала шаг назад. Энзо обхватил меня за талию, заставая врасплох.

– Почему же ты против, а? Она явно предпочла меня тебе. В отличие…

Он бросил взгляд на девушку позади Тео. Уязвленная гордость. Хватка на моей талии усилилась. Он больно впился пальцами мне в кожу. Я попробовала сделать шаг в сторону, но его хватка стала железной. Он больно сжал кожу под ребрами, словно безмолвно приказывал не рыпаться. Аннабель, увидев, с какой силой он меня держит, с опаской посмотрела на него. По ее лицу было видно, что она знает о жестокости не понаслышке.

– Так что, детка? Ты сегодня со мной?

Я нашла в себе силы покачать головой и ответить:

– Нет.

На красивом лице появилась омерзительная улыбка.

– Передумала? Решила поймать рыбку покрупнее?

Он грубо ущипнул меня. Я дернулась.

– Ты делаешь мне больно.

– Какая ты неженка. То ли еще будет.

Тео спустился и остановился передо мной. Мне казалось, все вокруг затаили дыхание в ожидании его дальнейших действий.

– Отпусти ее, – тихо потребовал он, но от звука его голоса я покрылась мурашками.

Энзо напрягся. Его уверенность пропадала под прямым взглядом де Лагаса. Бормоча под нос ругательства, он выпустил меня из кольца своих рук.

– Я отпустил ее только потому, что мне стало скучно, – взъерошивая непослушные волосы и нагло ухмыляясь, сказал он.

Брелок от «феррари» все еще был у него в руках, и он, насвистывая ритм песни, принялся раскручивать его в воздухе.

– Аарон, – весело воскликнул он, – мне нужна дорожка.

С этими словами он поднялся вверх по лестнице, шумно приветствуя всех вокруг. Аарон полез в карман, доставая железную шкатулку. Девушка Тео продолжала стоять на том месте, где он ее оставил. Она словно вросла в пол, взгляд ее темных глаз пронизывал меня насквозь.

Аннабель позади меня неловко откашлялась.

– Вижу, ты в безопасности, а мне надо… – Она замолчала и, приподняв брови, поиграла ими, давая мне намек.

– Береги себя, – бросила я на прощание; она неловко помахала рукой и влилась в толпу танцующих.

– Дружишь теперь с проститутками? – Тео выглядел мрачнее тучи.

– О да! Друзья не разлей вода.

– Что за маскарад? – сквозь зубы произнес Тео, и, выпрямив спину, я ответила:

– В твой клуб не пускают в ином виде!

– Зачем ты вообще пришла?

– Я помешала хорошему вечеру? – Я демонстративно посмотрела на девушку, которая составляла ему компанию минуту назад. – А с ней можно? С ней правильно?

Он схватил меня за руку, повел подальше от лестницы.

– Я не понимаю такие идиотские поступки, Ниса.

Тео был зол, он крепче обхватил мою ладонь и вышел в пустой коридор.

– Что непонятного? А если я тоже захотела развлечься? Или можно тебе одному?

Он прожег меня взглядом и сжал челюсти.

– Ревность тебе не идет. Так же, как и это отвратительное платье.

– Ревность? – с наигранным смешком сказала я. – Напомнить тебе, как ты себя вел рядом с Энзо?!

Незаметно Тео открыл в стене потайную дверь, чем застал меня врасплох.

– Тайные проходы?

– В наше время они называются VIP.

– Что-то вип-гостей не видно.

– Они только для меня…

Он потянул меня внутрь, и очень скоро мы вышли на подземную парковку.

– Я не поняла, мы что, не будем веселиться?

– Хватит, ты уже повеселилась.

– А может быть, мне понравился Энзо!

– Садись в машину. – Он открыл черный «гелендваген» – тот самый, который я видела перед школой.

– А что, если я хочу остаться, Тео? Может, снюхаю дорожку кокса и пересплю с этим придурком? Может, наконец стану как все вокруг? – Я не двинулась с места, глядя на него в упор.

Он подошел ближе:

– Это действительно то, чего ты хочешь?

Он аккуратно положил мне руки на талию, но я сморщилась от боли. Тео задел то место, куда меня с силой ущипнул Энзо.

– Что такое? – отстраняясь, спросил он.

Я опустила глаза:

– Этот идиот сделал мне больно. Ущипнул…

Тео замер и тихим шепотом спросил:

– До такой степени, что до сих пор болит?

Голубые глаза напоминали грозовое небо. Он молча прошел к багажнику и вынул оттуда деревянную биту.

– Тео, – позвала его я, но он не отреагировал. – Что ты собираешься делать?

– Ничего.

Он, словно само спокойствие, подошел к ярко-красной, кричащей «феррари» и в одно мгновение с силой разбил лобовое стекло автомобиля. Это было так неожиданно, что я не сразу осознала случившееся. Грохот заполнил все закрытое помещение. Лобовое стекло будто покрыла огромная паутина. Сигнализация орала так, что хотелось закрыть уши.

– Хочешь треснуть? – громко спросил он.

Я была в растерянности от его поступка.

– Дай угадаю: ты никогда не даешь сдачи? – Он смотрел на меня в упор.

– Смысл? Мне станет менее больно, если я разобью его тачку?

– Не знаю, но разве не стоит попробовать?

– Месть не входит в список моих любимых занятий.

– Потому что ты боишься… ты боишься, что тебе сделают больнее.

Я подошла к нему вплотную и забрала из рук биту:

– Никто не сделает мне больнее, чем я сама себе. Я никого не боюсь, Тео.

– Неправда… Ты боишься мстить Клэр, потому что не хочешь терять маму. Ты боишься признаться им, что рисуешь, по той же причине. Ты отчаянно жаждешь, чтобы тебя любили. Поэтому ты позволяешь им очень многое и никогда не даешь сдачи, ведь они могут разлюбить и вычеркнуть тебя из своей жизни. Поэтому ты не мстишь… потому что месть – удел тех, кому нечего терять.

– Хочешь сказать, тебе нечего терять?

Он молчал, вглядывался мне в лицо, потом медленно потянулся к моим рукам и, вытаскивая биту из моих пальцев, произнес:

– До встречи с тобой мне было нечего терять.

Я наблюдала за ним как в замедленной съемке. Он размахнулся и швырнул биту в машину. Стекло с оглушительным треском рассыпалось, оставляя зияющую дыру в самом центре.

– Поехали домой, Ниса.

– На бите твои отпечатки. – Не знаю, откуда в моей голове появилась эта предусмотрительность.

Тео мрачно улыбнулся, словно это не имеет никакого значения.

– Сигнализация орет, разве страховка не подразумевает мгновенный вызов полиции?

Я подошла к машине – среди осколков внутри салона валялась его бита.

– Подразумевает, – отозвался он и хмуро предостерег: – Не лезь туда – порежешься.

Я аккуратно потянулась за торчащей деревянной рукояткой и, обхватив ее, потянула наверх.

– Почему ты так спокоен, Тео?

– Пошли домой. – Вместо ответа он развернулся и направился к своему автомобилю.

Я последовала за ним. В верхушку биты попал осколок и пугающе торчал из нее. Я сбила его на землю. Бита была покрыта мелким стеклом. Я дунула, словно ветром смахивая стеклянную пыль, и она, как блестки, посыпалась на пол. Но не это привлекло мое внимание. Дерево было покрыто бледно-красными крупными пятнами. Такие остаются, когда в дерево впитывается кровь. Я обхватила рукоятку крепче, вглядываясь в пятна в тусклом освещении парковки. Мне в голову закрались сомнения: быть может, это игра света? Однако некая интуиция подсказывала, что мои подозрения не беспочвенны. То, с какой легкостью Тео разбил лобовое стекло – не задумываясь, не сомневаясь… Было в этом поступке нечто, открывающее его для меня с другой, неизведанной, стороны. Он определенно не боялся полиции. Не боялся, что придется отвечать за содеянное. Либо он сделал это с глубокой уверенностью, что ему все сойдет с рук, либо он безумец, которому нравится ходить по краю в ожидании наказания.

– Ты идешь, Ниса? Не могу больше слышать этот ор… – не глядя на меня, недовольно бросил он.

Я молча встала прямо под круглой лампочкой, что светила белым светом с потолка. На бите были крупные красные пятна. Сомнений не оставалось. Со временем они побледнели, но одна из клякс была ярче других: бордовая, размытая. Я подняла глаза и уткнулась взглядом в широкую спину в белой футболке.

– Тео, – громко позвала я, мой голос звучал механически. Абсолютно безэмоционально.

Он обернулся и встретился со мной взглядом.

– На ней следы крови. – Я не задавала вопрос, а констатировала очевидное.

Он приподнял бровь и наклонил голову набок:

– Говоришь уверенно.

– Это следы крови, – твердо повторила я.

– Не знал, что можно одним взглядом провести судмедэкспертизу, – хмыкнув, ответил он.

– Это кровь!

– Откуда такая уверенность?

– Я видела, как дерево впитывает кровь.

– Ты видела? – сузив глаза, спросил он.

Я пожала плечами и отвела взгляд:

– В Нормандии… однажды Клэр рисовала на доске… кровью. Она заставляла меня смотреть, как делала надрезы на коже.

Воспоминания того дня встают перед глазами, а вместе с ними сердце сжимается от страха, детского ужаса, который я испытала много лет назад… но он все такой же живой. Тео подошел ближе, он всматривался мне в лицо в поисках ответа.

– Охотничьим ножом она вспарывала собственную кожу, будто не чувствуя боли, – проговорила я, – а затем собирала кровь и окунала в нее кисть. Дерево впитывало алую жидкость, оставляя бледно-красные разводы.

– Сколько тебе было тогда лет?

– Девять, но я запомнила на всю жизнь цвет этих разводов.

– Ты рассказала об этом родителям?

Я отрицательно покачала головой.

– Она сказала, что иначе использует мою кровь. Мне тогда впервые начали сниться кошмары…

– Что тебе снилось?

Я отрицательно покачала головой:

– Не хочу рассказывать.

– Родители о них знали?

– Я просыпалась с криками, но никогда не рассказывала подробности… никому. Мама решила, что я слишком впечатлительная. И посмотрела не те мультфильмы на ночь. Со временем я убедила себя, что все случившееся с Клэр всего лишь один из моих кошмаров.

– Мне очень жаль, Ниса.

Я, словно зачарованная, вела рукой по бледным разводам на гладкой деревянной поверхности.

– Кого ты ею избил, Тео?

Он молчал.

– Это тоже была месть?

Тео протянул руку, аккуратно вытащил биту из моих пальцев.

– Это не кровь, Ниса. Скорее всего, на нее попала краска, которой полно в багажнике. Этой машиной пользуется и Аарон. Да и бита его. – Он тепло улыбнулся. – Пошли домой?

– Ты мне врешь?

Я подняла голову и заглянула ему в глаза. Он врал – я знала это.

– Ты часто мне врешь?

– Тебе точно нужен ответ на этот вопрос? – серьезно спросил он.

– Какие дела ты проворачиваешь, Тео? Почему ты не нервничаешь, что в любую минуту может прийти полиция?

– Они не смогут войти в клуб.

– Почему?

– В этом клубе отдыхают люди, которые не хотят встречаться с жандармами.

– Потому что в твоем клубе легко найти наркотики и все остальное, что запрещено законом?

– Никто не распространяет наркотики в моем клубе, – сказал он хмуро.

– Никто, кроме Аарона?

– Это другое… – Тео замолчал и потер виски. – Ради всего святого, Ниса, давай перенесем нашу беседу в более тихое место.

– Если бы ты не разбил стекло, здесь было бы тихо.

– Если бы этот придурок держал руки при себе… вот тогда бы ничего не было, – грубо отозвался он.

– Почему Аарону можно принимать наркотики?

– Он знает, что делает.

– Я ему не нравлюсь – у этого есть причина?

– Он мне как брат.

– Это мне ничего не объясняет, – отозвалась я.

– Аарон, в отличие от нас с тобой, мыслит здраво.

– Хватит говорить намеками и загадками. – Разозлившись, я толкнула его в грудь.

– Сколько тебе лет, Ниса?

– Восемнадцать, – закатив глаза, сказала я, прекрасно понимая, куда именно он клонит.

– А мне двадцать семь.

– Вся причина в возрасте?

Он покачал головой.

– Если бы все было так просто, – с мрачной улыбкой ответил он. – Но твой возраст – напоминание о том, что ты…

– Наивная? Глупая? Чистая?

– Что ты не имеешь ни малейшего понятия, во что ввязываешься.

– Говори конкретнее! – потребовала я.

– Со мной опасно, – глядя мне в глаза, произнес он.

Голубые глаза говорили громче слов. Он смотрел на меня с непритворным сожалением и глубочайшим чувством вины. Я хотела спросить его: что же ты сделал, во что ввязался? Но не успела. Неожиданно дверь в гараж открылась. Красивый винтажный «роллс-ройс» въезжал на парковку.

– Черт, – пробормотал Тео, – прикрой лицо волосами и садись в машину.

Я вопросительно приподняла бровь.

– Быстрее. – Он был серьезен как никогда.

Коротко кивнув, я позволила прядям упасть на лицо и села на пассажирское сиденье «гелика». Я не видела, кто вышел из машины, с кем говорил Тео. Разговор же тонул в ужасающих звуках сирены.

Тео сел в машину спустя минуту. Напряжение, исходящее от него, наэлектризовывало воздух.

– Кто это был?

– Никто. – Он с силой обхватил руль и, сделав резкий поворот, надавил на газ. Машина резко взобралась на подъем, покидая парковку.

– Ни шлагбаума, ни оплаты?

– Парковка лишь для определенных гостей.

– Интересно, что скажет твой гость, когда увидит побитую тачку?

– Поверь, он знает, что заслужил.

– Не боишься, что и он захочет отомстить?

Тео усмехнулся:

– Пусть попробует.

– Его ты явно не боишься… в отличие от того, кто был в «роллсе».

Он ничего не ответил. Машина неслась по полупустым ночным улицам. Фонари и огни озаряли нашу дорогу. Было ощущение таинственности. Тишина в салоне, пустота улиц. Ни одной живой души.

– Хотела бы я жить в этом мире… – пробормотала я себе под нос.

– В каком именно?

– Пустом. Ни людей, ни шума, ничего… умиротворенность.

– Тебе вообще никто не нужен?

Я пожала плечами:

– Мне достаточно того, что я имею.

– Платья проститутки? – хмыкнув, спросил он.

– Признай, оно не так уж и плохо, – с улыбкой отозвалась я.

– Оно просто ужасно, так и хочется сжечь его к чертям.

– Это все потому, что тебе хочется сорвать его с меня, – подмигнув, сказала я.

– Не меняй тему, Ниса. Что является достаточным для тебя?

– Не менять тему? А ты делаешь не то же самое? – возмутилась я.

– Та тема, которую ты хочешь обсудить, под запретом.

– Может, и моя тоже.

– С чего вдруг?

– Все ведет к одному, Тео.

Он остановился на красный свет и бросил на меня любопытный взгляд:

– К чему?

– К кому.

На короткое мгновение Тео замер, понимая мой намек. Мне было достаточно лишь его рядом.

– Понятно, – наконец протянул он и, посмотрев на задравшееся платье, открывающее мои бедра, сглотнул.

– Отвратительная тряпка. Как ты только додумалась напялить это на себя?

– У меня была хорошая мотивация…

– И какая же? – Загорелся зеленый свет, и он тронулся с места.

– Увидеть тебя.

Я делала это специально. Давила на него. Мне хотелось, чтобы его самообладание наконец треснуло, открывая моему взору его истинные чувства. Его хватка на руле усилилась.

– Тебе стоит позвонить отцу и сказать, чтобы он забрал тебя.

– Сделаю это завтра, – закатив глаза, ответила я – мне надоело с ним спорить. – Не хочешь видеть меня – не будешь.

– Все гораздо сложнее, Ниса.

– Ну да…

Мы подъехали к зеленым воротам его дома. Фонарь бросал свет в сторону окна, подсвечивая профиль Тео.

– Нужен пульт? Найду ли я и тут очередную зажигалку? – едко спросила я.

– Пульт у меня в кармане, – тихо ответил он.

– Отлично – ненавижу открывать чужие шкафы… в них слишком много скелетов.

Как только ворота открылись, он молча загнал машину во двор дома. Я выпрыгнула из нее в ту же секунду, как он остановился, и громко хлопнула дверью.

– Ниса! – крикнул Тео, но я уже мчалась в дом.

Дверь была открыта, ведь последней уходила я и не заперла ее. Я побежала вверх по ступенькам. Так злилась на него за все недосказанное!

– Ниса, – в очередной раз позвал Тео и, зайдя ко мне в комнату, остановился у самой двери, словно предусмотрел план побега. – Я хотел дать тебе сменную одежду. – В руках у него была серая майка и шорты. Он кинул их на комод недалеко от двери. – Переоденься.

– Как предусмотрительно с твоей стороны! Еще скажи: ложись спать, ведь уже поздно!

Он покачал головой:

– Завтра же позвонишь отцу – поверь, так будет лучше.

– Ты хочешь, чтобы я ушла, – я поняла! Я уйду. Таким образом, тебе не придется в следующий раз уходить из собственного дома! Или… та…

Я запнулась, вспоминая, насколько прекрасной была его спутница в клубе.

– Она твоя девушка?

– У меня нет девушки.

– Ты променял меня на нее.

– Нет, это не так.

– Тогда почему ты ушел?

– Ты на самом деле меня об этом спрашиваешь?

– Да! Мне надо знать.

– Если бы остался там еще на секунду, то…

Он вновь прервался – молчание и недосказанность злили.

– То – что? В чем проблема, Тео? Почему ты убежал, оставив меня одну? После того как ты помог мне? Ты даже не глянул на мой набросок…

– Я видел его. Он прекрасен, ты очень талантлива.

– Это не то, что я хочу от тебя услышать, и ты прекрасно это знаешь. Я не понимаю тебя! То ты держишь меня в своих руках так, словно я единственное, что имеет для тебя значение… подпускаешь меня близко, слушаешь и вытаскиваешь из бездны, а в следующую секунду возводишь стену между нами!

Он молчал, до тошноты спокойный и уравновешенный, в то время как меня прожигали чувства к нему.

– Ты победил, – прервав тягучее молчание, сказала я, – дай мне телефон – я позвоню отцу. Раз мое пребывание здесь для тебя проблема… я больше здесь не останусь.

– Проблема гораздо хуже, – подал он голос.

– Тео, мне надоело говорить загадками! – закричала я, не в силах больше сдерживаться. – В чем проблема? Скажи мне! Назови истинную причину своего поведения!

– Я не хочу, чтобы ты уходила! – неожиданно взорвался он.

Маска спокойствия треснула. Эмоции. Я увидела те самые эмоции, которые так жаждала.

Под его долгим, пристальным взглядом я вся покрылась мурашками.

– Чего же ты хочешь, Тео? – непослушным голосом сказала я.

– Кого… – глядя на меня в упор, ответил он.

Мое сердце пропустило удар. Желание прикоснуться к нему было невыносимым. Сильнее обиды и непонимания. Сильнее страхов и сомнений. Тео развеивал все мои тревоги. Мне лишь хотелось потеряться в нем.

– Спокойной ночи. Не забудь запереться, – прошептал он.

– Зачем мне запираться, Тео?! – не выдержав, крикнула я.

– Затем, чтобы я не пришел к тебе! Ясно? – ответил он с тихой, бушующей злостью и с этими словами, резко развернувшись, покинул гостевую спальню.

Я смотрела, как за ним закрывается дверь, и пустота во мне росла. Взяв футболку с комода, я сняла с себя дурацкое платье и вышвырнула его в корзину для мусора. Через голову я натянула оставленную им майку, мягкая ткань коснулась кожи, а запах Тео окутал. Морская волна, свежесть. Я легла в постель, поглаживая край ткани, и закрыла глаза. Сна не было ни в одном глазу. Я была слишком взбудоражена, чтобы спать. В голове было слишком много вопросов. Мне хотелось понять его. Постичь все сомнения и страхи. Осознать, что именно стоит между нами. Почему он так сопротивляется. Я встала – лежать не было сил. Мне необходимы были ответы. Ступая босыми ногами по деревянному паркету, я вышла в коридор. Шаг за шагом приближалась к его комнате. Застыла перед дверью и неуверенно подняла руку. Тихий стук прорезал ночную тишину. Ответа не последовало, приглашения не было. Я повернула ручку и вошла внутрь. В лицо ударил прохладный ветер – окна были нараспашку открыты. В комнате стояла темнота, она сливалась с тишиной, которую нарушали легкие дуновения занавесок. Тео сидел на постели. На все еще заправленном одеяле.

– Тебе стоит выйти. – Его тихий голос звучал напряженно.

Я отрицательно мотнула головой:

– Мне нужно понять тебя, Тео.

Я подошла ближе и неуверенно села рядом с ним. Майка задралась к бедрам, и я опустила на них руки.

– Мне все равно… – тихо прошептала я. – Мне все равно, если в этой сказке ты и есть главный злодей, Тео.

Я взяла его теплую ладонь и положила себе на шею. В том самом месте, где пульс выбивал ритм сердца.

– Слышишь, как оно бьется, как будоражит кровь, пускает ее по венам, увеличивает ритм и согревает?

Большим пальцем Тео повел вдоль линии моей вены, нежно поглаживая ее.

– Это мои чувства к тебе, Тео. Именно этого и достаточно. Все сводится к одному. Все сводится к тебе. Все всегда сводилось к тебе. Мои картины, мое вдохновение.

Миллиметр за миллиметром между нами сокращалось расстояние. Миллиметр за миллиметром воздуха между нами становилось меньше. Его теплое дыхание коснулось моего лица. Этот миг до поцелуя казался вечностью. Я чувствовала его борьбу. Он отчаянно сражался изо всех сил с собственным желанием поцеловать меня.

– Мне все равно, – повторила я. – Все равно, что было в прошлом, все равно, что происходит в настоящем, все равно, что будет… я лишь хочу этот миг с тобой, Тео, – прошептала я.

– Ты заслуживаешь большего, – тихо прошептал он.

– Но я хочу тебя.

– Ты не понимаешь, во что ввязываешься…

Я не дала ему договорить:

– Ничего не имеет сейчас значения.

В ту секунду я действительно в это верила. Он был центром моей вселенной. Я откинулась на спину, увлекая его за собой. Опустила руки ему на шею, притягивая ближе. Это было идеально. Ощущать вес его тела на себе, видеть его лицо в считаных сантиметрах от своего. Чувствовать тепло, исходящее от него, вдыхать его запах. Я не могла надеяться на большее. Любовь к нему внутри меня расцветала с каждым сделанным вдохом. Она лечила мои раны, прижигая кровавые царапины на сердце своим теплом.

– Ты такая красивая… – прошептал он, разглядывая меня тем самым особенным взглядом, от которого я покрывалась мурашками.

Только он смотрел на меня так – как на сбывшуюся мечту, как на самое прекрасное творение мира. Рядом с ним я ощущала себя живой. Я приподняла голову и поцеловала его. Щетина колола подбородок, теплые губы ласкали мои, целуя меня нежно. Его руки скользили по моим бедрам, приподнимая ткань футболки и оголяя кожу, которая горела под его прикосновениями. Поцелуй стал глубже, более требовательным, более жадным. Я нуждалась в большем. Внутри меня растекалась лава. Его руки на моей талии, мягко поглаживавшие кожу, избегая того места, где назревала гематома. Нежность. Все всегда называют ее мягкой и ласковой. Но нежность сильная. Она разрушает стены, выжигает боль, заживляет раны и вдыхает любовь в легкие. Нежность… Поцелуй доводил меня до исступления. Воздуха не хватало, губы горели. Тео опустил ладонь мне на трусики и, отстранившись, заглянул мне в глаза.

– Можно? – тихо прошептал он.

В голубых глазах бушевала буря. Я не могла поверить, что вызываю в нем подобное. Это сбивало с толку, сводило с ума. Не в силах произнести хоть слово, я кивнула.

– Если захочешь остановиться, только скажи, – произнес он, но я знала, что слишком долго ждала этого момента.

Мое дыхание замерло, когда он просунул руку внутрь и коснулся меня. Нервная дрожь пробежала мурашками по всему телу. Он ласкал меня. Мягко, аккуратно, не спеша. Но ощущения оказались столь сильными, что, испугавшись, я не выдержала и отвернулась от него, задышав часто-часто. Никогда в жизни я не испытывала такого урагана чувств. Страх становился сильнее. Мои бедра приподнимались ему навстречу, в то время как моя голова пыталась найти выход, убежать и отвлечься. Я сосредоточилась на картине, которая висела на стене напротив. В темноте ее было плохо видно, но я пыталась угадать очертания композиции.

– Ниса, – тихо позвал он, останавливаясь. – Тебе не нравится?

Я не знала, как объяснить ему. Мне нравилось… но…

– Ниса, посмотри на меня.

Мне было стыдно, но я повернула голову и встретилась с ним взглядом. От него исходило столько тепла и заботы! Мне стало не по себе.

– Поделись со мной, – попросил он.

Тео всегда спрашивал меня, что я чувствую. Всегда интересовался именно мной и моими ощущениями. Ему было не все равно. И осознание этого вызвало во мне еще больше стыда и неловкости.

– Я не заслуживаю… – наконец ответила я и замолкла, не в силах продолжить предложение.

– Чего именно? – Он изучал меня, пытаясь понять недосказанное.

– Не заслуживаю любви, заботы и ласки, – еле слышно ответила я.

Я никогда никому не признавалась в этом, но всю жизнь ощущала себя девочкой, которая недостойна всего этого. Девочкой, которая должна умереть в одиночестве. Он убрал пряди с моего лица и нежно погладил по щеке.

– Почему ты так думаешь?

Я не знала, как правильно подобрать слова, чтобы рассказать ему. Обнажать душу всегда очень сложно. Но я попробовала – мне хотелось, чтобы он знал.

– Клэр права. Я забрала у нее родителей, все их внимание и любовь. Я видела, как они порой шикают на нее, игнорируют, при этом со мной… – Я споткнулась на словах и, сделав короткий вдох, призналась: – Я была любимицей, Тео. Я даже не могу злиться на маму. Потому что знаю: она наконец увидела всю картинку. Поняла свою ошибку. И я не могу отделаться от мысли, что, если бы они не любили меня так сильно, они бы заметили, что с Клэр что-то не так. Возможно, они бы оказали ей помощь раньше. До того, как все вышло из-под контроля. До того, как стало слишком поздно… Я часто задаюсь вопросом, какой была бы ее жизнь, если бы не было меня.

Тео смотрел на меня серьезным долгим взглядом, он молчал в поиске правильного ответа. Наконец тяжело вздохнул и твердо произнес:

– Любовь невозможно заслужить.

– Что ты имеешь в виду?

– Она просто случается.

– Ты правда так думаешь или пытаешься меня успокоить?

– Если бы все было иначе, ты бы не смотрела на меня таким взглядом и не целовала бы так…

– Как я целую тебя?

– Словно от этого зависит твоя жизнь.

Я сглотнула ком в горле:

– Ты считаешь, что не заслуживаешь этого?

– Не считаю – я в этом уверен.

– Иногда мне кажется, что ты отражение моей души. И мне становится страшно, что я одна это чувствую. – Я отвела взгляд, пряча свою беззащитность перед ним.

– А мне страшно от того, какие именно чувства ты во мне вызываешь, – поворачивая меня к себе, прошептал он.

– Какие, Тео?

Его лицо над моим. Одно дыхание на двоих.

– Сносишь ураганом. Вытаскиваешь из проклятой пропасти мою человечность.

Он коснулся моего живота и мягкими движениями поглаживал кожу, а я замерла, слушая его признание. Что-то надломилось во мне после его слов. Я поймала его ладонь и спустила руку ниже. Он проследил за ней взглядом, а после заглянул мне в лицо. Я коротко кивнула.

Мне хотелось починить нас. Каким-то образом наши надломленные части рядом друг с другом исцелялись. Быть может, все дело в доверии? Я доверяла ему больше, чем самой себе. Мое убежище находилось в этих руках. Он целовал меня, а его ладонь нежными движениями показывала, что такое чувствовать. Трепет в душе разрастался параллельно движениям его пальцев. С губ срывались тихие стоны. Ощущения были столь сильными, новыми, неизведанными. Голова кружилась. Мне хотелось раствориться в нем. Я просунула руку ему под майку, задирая ее до груди, касаясь животом его горячего бока. Кожа к коже. Что может быть прекраснее? Тео увеличил темп, вместе с тем мое дыхание начало учащаться. Ощущения нарастали, узел в животе сжимался сильнее. Стало страшно потерять контроль – я отвернулась и вновь уставилась на картину, но он поймал меня за подбородок и поцеловал.

– Закрой глаза, – прошептал он.

Закрой глаза. Убеги от страхов. Закрой глаза. Убеги от реальности. Закрой глаза и позволь себе чувствовать.

– Будь со мной, – сказал он, и я пошла на поводу у его голоса.

Мое тяжелое дыхание заполнило комнату, а тело жило само по себе. Я поймала его подбородок губами и, поддавшись порыву, слегка прикусила кожу, чувствуя, как язык покалывает от щетины. На вкус он был солоноватым, его терпкий запах заполнял мои легкие. Он был повсюду. Его тепло. Его вкус. Его запах. Я больше не цеплялась за контроль – я впилась пальцами ему в кожу, притягивая его ближе. Поднимая бедра ему навстречу, я терлась грудью об его грудь. Он ловил мои всхлипы губами. И крепко удерживал меня на месте. Я почувствовала приближение этого момента. Секунда – и внутри меня словно взорвалась целая вселенная.

– Тео, – прошептала я, и мое тело сотрясла дрожь.

Я хваталась за него, упиваясь этими неизвестными ощущениями. Прекрасные, полыхающие звезды горели внутри меня своим вечным пламенем. Их пыльца стекала по моей крови, оживляя изнутри и искря. Я открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Голубые глаза сверкали и внимательно разглядывали меня, изучая каждую деталь. На мои глаза отчего-то набежали слезы.

– Значит, вот каково… – хрипло прошептала я.

Тео кивнул и поцеловал меня в лоб, притягивая ближе к себе. Он крепко обнял меня. А я прильнула к нему, все еще ловя отголоски своего первого оргазма.

– Я не смогу отпустить тебя, – сказал он, и я не поняла, к кому именно он обращается больше, ко мне или к себе.

– Не отпускай, – прошептала я, закрывая глаза и упиваясь неожиданным умиротворением.

На душе было так спокойно. Тревога исчезла. Под тихую мелодию биения его сердца я провалилась в сон. Казалось, я наконец обрела дом…

Глава 26

LE PASSÉ

СОЛНЕЧНЫЕ ЛУЧИ ЗАПОЛНИЛИ ПРОСТРАНСТВО комнаты теплом. Я прикрыла глаза рукой, прячась от яркого света, что бил в окно. Под моей головой была подушка, одеяло собралось у самых ног.

– Тео, – тихо позвала я, шаря ладонью по пустой половине кровати.

Резко открыв глаза, я поняла, что его нет. Неприятное чувство укололо изнутри. Я сразу же встала с постели и оглядела спальню. Со стула свисали его вчерашние джинсы и майка, дверь в ванную была приоткрыта, но в ней никого не было. Я не знала, который час. Сомнения и тревога возрастали. Вдруг Тео передумал? «Успокойся, Беренис! – сказала я сама себе. – Нет причин для паники. Зайди в ванную, спокойно умойся, а затем пускайся в поиски». Но было сложно подавить чувство разочарования – оно съедало меня изнутри. Я так сильно хотела проснуться с ним рядом и рассказать о том, что чувствую к нему.

Стоя в ванной перед зеркалом, я разглядывала себя. С виду ничего не изменилось, мои черты остались прежними, но тело ощущалось иначе. Я не могла и представить, что оно способно на столь сильное наслаждение… Приподняв футболку, я рассмотрела свой живот, грудь и бедра. «Сколько же секретов ты таишь?» – пронеслось у меня в голове. При мысли о вчерашнем внизу живота все сжималось. Опустив майку, я почистила зубы и ополоснула покрасневшее лицо. От воспоминаний прошлой ночи кровь кипела. Тео был так нежен… его пальцы были… Я покачала головой, прогоняя непрошеные мысли, и, выйдя из его спальни, медленно пошла к лестнице. Мне было страшно: а что, если я увижу его и он вновь посмотрит на меня холодным взглядом? Вновь возведет между нами стену? Я не согласилась бы смириться с подобным. Не после той ночи и нежности, которую он мне подарил. Внезапно громкий мужской голос прервал поток моих жалких мыслей.

– Ты ненормальный! – Возмущенный злой крик донесся из той самой галереи, где висело огромное количество картин.

Я узнала этот голос. Аарон.

– Тише, она еще спит, – потребовал Тео.

– Так пусть проснется! – громко продолжал его друг. – Какого черта ты творишь? Ты не понимаешь, что в случае чего пострадает именно она?

– У меня все под контролем.

– Чушь! Никогда ничего не под контролем! И ты знаешь это лучше меня!

Тихими шагами я подошла к комнате и открыла дверь.

– Что происходит? – переводя взгляд с Тео на его друга, который кипел от негодования, спросила я.

Аарон оглядел меня сверху вниз и презрительно поджал губы. Футболка де Лагаса висела на мне мешком, и я неловко поежилась под издевательским взглядом.

– Уже успел развлечься? – Вопрос был адресован Тео.

– Держи язык за зубами, – предостерег тот его. – Ниса, подожди меня в спальне.

Я качнула головой:

– Ответьте на мой вопрос. Что происходит?

– Что бы ни происходило, звони отцу и говори, чтобы он забрал тебя. Тебе здесь не место, ясно?

– Аарон, – зарычал Тео.

– Ты эгоистичный ублюдок, я не позволю ей пострадать! – отозвался тот и бросил на Тео испепеляющий взгляд.

– Почему я должна пострадать?

Аарон повернул голову и уставился на меня своими красивыми зелеными глазами, полными негодования и возмущения:

– Потому что ты в неправильном месте в неправильное время.

Выражение лица Тео не изменилось.

– Ниса, выйди, пожалуйста. Мне нужно поговорить с ним.

– Обещаешь, что все объяснишь?

– Обещаю, – твердо произнес он.

Кивнув, я решила сделать то, о чем он меня просит, и вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Голова шла кругом. Я потерла виски.

– И что ты ей скажешь? «Дорогая, быть со мной смертельно опасно»?

От услышанного я вросла в пол.

– Аарон, мать твою, не неси бред! – взорвался Тео. – Я сказал, что все под контролем, значит, все под чертовым контролем, отвали!

– Мне интересно, кого ты пытаешься обмануть? Меня или себя?

– Тебя это не касается.

– Ты мне как брат, все, что касается тебя, касается и меня!

Тео ничего не ответил. Комната погрузилась в молчание. А я стояла в коридоре и медленно осознавала услышанное. Аарон пытался защитить меня? Уберечь? В тот момент мне казалось, что это все не имеет никакого смысла. Оберегать меня от Тео? Какой бред… Я наивно верила, что де Лагас сможет мне все объяснить, что я все пойму, у этого будет логика и смысл. А еще часть меня считала, что Аарон просто ревнует своего друга и не хочет его делить со мной. Я не доверяла ему. Интуиция подсказывала, что он не желает мне добра. Или же я просто-напросто выдавала желаемое за действительное. Мне хотелось доверять только Тео. Мне хотелось быть рядом с ним, несмотря ни на что и вопреки всему. Глупая детская влюбленность переросла в целый ураган неконтролируемого чувства. Я была готова на все, чтобы быть рядом с ним. Ничто не могло напугать меня или открыть мне глаза. Я отошла от двери галереи и, чтобы далеко не уходить, решила подождать в кабинете напротив. Повернув позолоченную ручку, я переступила порог и застыла на месте. В кабинете, напротив огромной библиотеки, стоял мужчина. Он был одет в темное, а лицо закрывала черная маска, открывая лишь свело-серые глаза. Мы встретились с ним взглядом. В руках у него были книги с полок, он будто перекладывал их с места на место. Крик застрял в горле в тот момент, когда он достал пистолет и направил его на меня. Приложив указательный палец к губам, он показал мне подойти поближе.

– Ты же не хочешь сдохнуть? – прошептал незнакомый голос, и я сделала шаг ему навстречу.

Он поймал меня за руку и прислонил холодное дуло к моему виску.

– Ты его подружка? Как тебя зовут?

– Аннабель, – дрожащим голосом я сказала первое, что пришло мне в голову.

– Отвратительное имя, – хмыкнув, произнес мужчина и сразу же изменил тон на более пугающий. – Ты знаешь, как открыть потайную дверь?

Я не знала… и покачала головой.

– Не ври, – зло предупредил он.

– Я даже не знала о ее существовании. Мужчина, не веря, сузил глаза.

– Ты мне врешь, – уверенно произнес он.

Мне было так страшно, что я не смогла ответить «нет».

– Мне нужно вот это. – Свободной рукой он достал из кармана джинсов сложенный лист А4. Пальцы в кожаных перчатках дотронулись до моих похолодевших. – Посмотри, видела где-нибудь эту картину?

Непослушными пальцами я раскрыла бумагу. На меня смотрела «Женщина с голубыми глазами» авторства Модильяни. Шокированная, я уставилась на мужчину, не веря в то, что он ищет эту работу именно здесь.

– Вы ищете эту картину? – сбитая с толку, пробормотала я.

– Она за библиотекой? – ответил он вопросом на вопрос.

– Я не видела эту репродукцию…

– Какая, к черту, репродукция! Мне нужен оригинал, идиотка.

«Он сумасшедший», – пронеслось у меня в голове. Он, должно быть, сумасшедший.

– Ну? – с нажимом спросил вор. – Где она?

– Оригинал в Музее современного искусства, – прошептала я.

Его глаза злобно сверкнули. И неожиданно он дал мне сильную пощечину, разбив внутреннюю сторону моей щеки о мои же зубы.

– Держишь меня за идиота? – гневно прошипел незнакомец.

Я ничего не ответила, щека горела от удара, металлический вкус заполнил рот, в глазах невольно собрались слезы.

– Куда де Лагас дел эту чертову картину?! – Он начал трясти меня.

– Ее здесь нет, – тихо пробормотала я. – Отпустите, ее нет. Она в музее…

– Ты врешь, дрянь!

Он замахнулся и огрел меня по новой, голова откинулась набок, из глаз прыснули слезы. Они застили все вокруг. Но я заметила, как позади незнакомца беззвучно открылась смежная дверь. Я моргнула несколько раз, приводя в порядок зрение. Тео ступил в комнату и жестом показал мне молчать. В руках у него был пистолет с глушителем. Я сглотнула и от страха потупила взгляд в пол. За ним появился Аарон. В его руках тоже было оружие. Безумец схватил меня за волосы, делая больно, он приподнял мою голову.

– На меня смотри, – грубо потребовал он и приставил дуло к горлу. – Я спрашиваю последний раз, Аннабель. – Он выплюнул имя, как грязное ругательство. – Мое терпение лопается! Хочешь, чтобы я вышиб тебе мозги? Где картина?

Тео оказался быстрее. Он приставил ствол к виску сумасшедшего, и комната погрузилась в мертвую тишину. Лишь железный клик – снятие предохранителя – зловеще прорезал воздух.

– Или я вышибу их тебе, – грозно прошептал де Лагас.

Мужчина побледнел и покосился вбок, нервно кусая губы.

– Руки убрал, – потребовал Тео, глядя на него в упор.

Хватка на моих волосах ослабла. Секунда – и Тео, поймав меня за локоть, свободной рукой подтолкнул к другу.

– Аарон, уведи ее, – попросил он.

– Я не оставлю тебя одного.

– Я сказал, – с нажимом повторил Тео, – уведи ее.

Аарон поймал меня за запястье и нехотя поволок из комнаты.

– Так и знал, что случится нечто подобное, но меня же никто не слушает, – бормоча под нос ругательства, сказал он.

Я бросила последний взгляд на Тео – он не смотрел на меня. Все его внимание было приковано к мужчине. Дверь перед моим носом хлопнула, и Аарон со всей силы потянул меня вниз по коридору. Я не сопротивлялась. Щека горела от боли, а привкус металла заполнил рот.

– Тебе надо приложить лед.

– Мне нужна вода, – невнятно пробормотала я.

Аарон молча отвел меня на кухню. Я взяла бутылку воды, пока он копошился со льдом в морозильнике.

– Сильно разбита? – спросил он.

Я неловко спряталась от него за волосами и сплюнула алый сгусток.

– Не смотри на меня, – тихо попросила я.

Отчего-то мне было стыдно. Он фыркнул, но отвернулся, и я быстро прополоскала рот.

– Закончила? На вот, приложи. – Он подал мне синий пластиковый контейнер со льдом. – Синяк все равно выскочит, но хоть что-то.

Я откинула волосы, открывая место, куда пришелся удар. Аарон сжал челюсть.

– Вот ублюдок… – вырвалось у него.

В доме послышались звуки борьбы, и я с опаской посмотрела на парня перед собой:

– Думаю, нам стоит вызвать полицию.

Он качнул головой:

– Забирай с собой лед, и пошли!

Я встала как вкопанная, он схватил меня за локоть и потянул в сторону коридора.

– Давай, перебирай ногами, что встала?!

– Кто этот мужчина?

– Какая, к черту, разница, кто он? Главное, что он не вышиб тебе мозги, не правда ли?

Широким шагом он быстро шел по коридору, все еще крепко стискивая мою ладонь в своей.

– Я сейчас упаду! – рявкнула я.

– Не упадешь, стоит только поторопиться… – легкомысленно заявил он и потащил меня к выходу из дома.

В этот момент все вокруг затряслось от громкого падения на пол.

– Стой, – запротестовала я, упираясь босыми ступнями в паркет.

Шум повторился, стены завибрировали.

– Вдруг он что-то сделал с Тео, – заволновалась я.

Аарон удивленно приподнял брови и глянул на меня снисходительным взглядом:

– Тео сейчас развлекается, а вот тебе, малолетка, и правда пора.

Он резко дернул меня на себя и вытолкал за дверь.

– У меня нет обуви!

– До гаража добежишь.

– И куда ты меня отвезешь?

– У тебя есть дом и родители, не правда ли?

Я закатила глаза:

– Какой ты умный, но боюсь огорчить тебя… я туда не поеду.

Аарон остановился перед своей машиной и наклонился к моему лицу, заглядывая в глаза. Насмешливая язвительность покинула его.

– Тебе здесь не место, Беренис, – тихо прошептал он, и его взгляд упал на мою опухшую щеку. В его голосе не было ни злости, ни раздражения. – Просто поверь мне. В следующий раз пуля окажется у тебя здесь. – Он мягко постучал по моему виску. – И никто не сможет тебя спасти.

– Аарон, это был какой-то сумасшедший, – отталкивая его руку, уверенно заявила я. – Не знаю, что за дела вы ведете, но этот человек просто больной, он явно не ваш враг.

– Можно поинтересоваться, с чего такие выводы, Шерлок?

Я облокотилась о капот его «порше» и собрала руки на груди.

– Он искал Модильяни в доме у Тео… «Женщину с голубыми глазами». Ты только вдумайся в этот бред!

Аарон не выглядел удивленным, что сбило меня с толку – я ожидала абсолютно другой реакции. Он просто поджал губы.

– Садись в машину, и поехали.

– Я никуда не поеду.

Он открыл дверцу и одним рывком бросил меня на пассажирское сиденье.

– У меня лопается терпение, Беренис. – Нависнув надо мной, он пристегнул ремень безопасности.

– Ты не понял, Аарон. Картина, которую ищет этот мужчина, находится в Музее современного искусства. Я неделю назад видела ее воочию!

– Да, я в курсе. Моди, проклятый Моди[34], получивший славу сразу после смерти… Не повезло так не повезло, – протянул он, включая двигатель.

– Тогда почему ты… – Я запнулась. – Ты не удивлен?

Он поджал губы и посмотрел перед собой.

– Знаешь, как говорят?

Я уставилась на него.

– «Меньше знаешь – крепче спишь».

– Сволочь, – не выдержав, обозвала я его.

Аарон обхватил руль и тронулся с места. Я отвернулась от него и, сомкнув ноги в коленях, попробовала опустить край футболки.

– Ты даже не дал мне переодеться.

– Я думал, ты в восторге от этого прикида. Чем не мечта девочки-подростка – спать в майке своего парня, да?

Я подобрала ноги, проглатывая грубый ответ и решая не реагировать на этого заносчивого придурка.

Он встал перед воротами и потянулся за ключами в карман джинсов. Нажимая на кнопочку, он как ни в чем не бывало насвистывал незнакомую мне мелодию. Темно-зеленые дверцы медленно разъезжались. Аарон засучил рукава синей рубашки, задумчиво хмурясь, утопая в собственных мыслях. А я, увидев кожу его рук, ахнула от неожиданности. Огромные красные царапины покрывали ее от запястья до самого основания локтя. Некоторые из них были кровавыми. Он устало вздохнул и бросил на меня недовольный взгляд, в котором читалось: «Даже не спрашивай». Но, конечно, я не смогла промолчать.

– Что с тобой случилось?

– Поиграл с кошкой, – со смешком ответил он, выезжая на дорогу и явно издеваясь надо мной. «Порше» гладко заскользил по асфальту.

– С какой еще кошкой?

– Может, заткнешься? Ты слишком много болтаешь! Как Тео только выдерживает это?

Он откинул голову на сиденье и хмыкнул, услышав телефонный звонок.

– А вот и Тео… – Аарон приложил трубку к уху. – Звонить уборщице?

Я не слышала, что ответил Тео, шум дороги и двигателя перекрывал его голос.

– Ясно… – отозвался Аарон и замолк. – Она в машине. Что? – Он резко затормозил на красный и посмотрел на меня. – Я везу ее к НЕЙ домой. Да, Тео. Это не наша проблема! Де Лагас, мать твою! – Аарон швырнул телефон рядом с переключателем скоростей и громко выругался. – Планы меняются. Едем в другое место, – сквозь зубы произнес он.

– С Тео все хорошо?

– Иначе и быть не могло.

– Он не ранен, ничего такого? – волнуясь, уточнила я.

– Беренис, прекрати играть в его мамочку, все с ним в порядке, – буркнул он в ответ, разворачивая машину.

– Он тоже подъедет туда?

– Чуть позже. – Аарон замолк, но выглядел так, словно хочет добавить что-то.

– Почему позже?

– Дела, понимаешь ли.

– Он вызвал полицию?

Красивое лицо озарила улыбка. Он так редко улыбался, что мне аж стало не по себе.

– Господи, сама наивность сидит у меня в машине, – с сарказмом пропел он. – Тебе стоит бежать прочь, Беренис. Прочь, понимаешь?

Я ничего не ответила. Голова шла кругом. Мыслей было слишком много. Хаотично одна за другой они всплывали в сознании, путая меня еще больше. Я сосредоточилась на той единственной, что дарила спокойствие. С Тео все хорошо. Он не ранен. И обязательно все объяснит.

* * *

Аарон вел машину в тишине, спустя минут 15 мы оказались на авеню Сан-Мишель. Проехали мимо фонтана и книжного Gibert Jeune[35].

– Тео не сказал, почему мы не можем вернуться к нему?

– А ты хочешь вернуться в тот дом? У тебя вообще нет инстинкта самосохранения?

– Именно потому, что он у меня есть, я спрашиваю об этом, – огрызнулась я.

– А, ты не хочешь оставаться со мной! – Он насмешливо расхохотался и завернул на площадь Сор бонны.

Огромный Пантеон возвышался в конце улицы.

– Не хочу рушить твои воздушные замки, но со мной безопаснее, чем с принцем твоей мечты.

Огромный купол короновал свинцовое небо. Аарон припарковал машину перед домом и сверкнул очередной бесцеремонной улыбочкой.

– Выходим, принцесса! И да, я тоже не особо в восторге от твоей компании, как ты могла заметить. – Бросив взгляд на контейнер в моих руках, он добавил: – А это оставь в машине.

На площади собрались студенты с сандвичами в руках. Я тяжело вздохнула и, выйдя в одной футболке и босая, сразу же поежилась от холода.

– Надеюсь, ты не заболеешь, – сказал он, накидывая на себя пиджак, и злая ирония так и сквозила в его голосе.

– Не могу поверить, что ты и Тео – лучшие друзья, – закатив глаза, разочарованно бросила я.

Было очень холодно, и я обхватила себя руками.

– Тогда ты, должно быть, удивишься, узнав, что я светлая сторона в наших братских отношениях, – хмыкнув, ответил он.

– А в это я никогда не поверю.

– Пошли уже.

Он повел меня к коричневой двери и набрал ПИН-код.

– Как давно вы знакомы?

– С Тео? С самого детства. Наши родители были близкими друзьями. – Он придержал для меня дверь.

Приподняв бровь, я не удержалась и ехидно подметила:

– Все-таки есть в тебе капля воспитания.

Он подмигнул:

– Это был рефлекс, Беренис. Не обольщайся. Нам на шестой этаж, – кивнув в сторону лифта, добавил он.

Крошечный лифт и лицо Аарона надо мной. Он изучающе разглядывал меня. Зеленые глаза с маленькими золотистыми крапинками словно проникали под кожу, он будто пытался уловить саму суть, разгадать ребус. Я неловко потупила взгляд.

– Чистое сумасшествие: если бы не цвет волос, вы могли бы сойти за близняшек, – неожиданно тихо прошептал он.

По моей коже побежали мурашки – мне не нравились такие сравнения. Я видела наше сходство с сестрой, но убегала от него как могла. Мои непослушные волосы – как же в детстве я ненавидела их, а потом они стали единственной частью моей внешности, которая не вызывала отторжения.

– А чем занимаются твои родители? – глухо откашлявшись, поинтересовалась я – все что угодно, лишь бы сменить тему.

Лифт наконец остановился на шестом этаже, и Аарон отпрянул от меня.

– Мои родители? – со смешком уточнил он. – Тогда мне стоит представиться: Аарон Орно Андре Верминаль. – Он отсалютовал мне и звонко провозгласил: – К вашим услугам!

Я замерла на коврике перед дверью.

– Верминаль? – глупо переспросила я. – Постой, твоей семье принадлежит компания LVMH[36]. Недавно все газеты пестрели заголовками о самой крупной сделке на рынке люкса. – Я потерла лоб, вспоминая детали. – Ваша компания выкупила «Тиффани» за пятнадцать миллиардов евро…

– Моей семье принадлежит часть акций компании, – поправил он, открывая передо мной дверь апартаментов. – У де Лагаса, кстати, тоже есть немаленькая часть. Как я и говорил, наши родители дружили.

– Значит, вы с ним знакомы с самого детства?

– Я родился в мае, он в августе. Вместе с самых пеленок. Заходи уже. – Он толкнул меня в просторный коридор. – Я бы сказал «разувайся и чувствуй себя как дома». Да, боюсь, ты без обуви, – подмигнув, произнес он. – Пошли, покажу тебе спальню для гостей. Прими душ и согрейся.

– Когда Тео вернется? – спросила я, следуя за ним.

Квартира, в которую привел меня Аарон, в отличие от дома Тео, была заполнена помпезной мебелью, явно сделанной на заказ, с потолка свисали хрустальные люстры, на стенах сверкали позолоченные бра. Шик и лоск. Ему подходило это кричащее место. Олицетворяло его сущность.

– Как только освободится. Справа дверь в спальню, – задумчиво пробормотал он.

Все его внимание было приковано к телефону. Я зашла в просторную комнату: в ней царил идеальный мертвый порядок. Подушки были взбиты, шелковые шторы аккуратно подобраны лентой.

– Мои поздравления, Беренис. Ты вновь на первой полосе всех светских хроник. – Он сунул мне под нос экран своего айфона и прочитал дикторским голосом избитый заголовок: – «Тайная пассия де Лагаса! Кто она и почему он скрывает ее?»

Я хмуро уставилась на снимки плохого качества, сделанные в темном помещении клуба. На одних Тео стоит передо мной, возвышаясь на целую голову. На других он берет меня за руку и тянет к себе. Был виден лишь мой силуэт и пышная грива волос. Эти волосы могли принадлежать кому угодно. Я с облегчением выдохнула.

– Меня не видно на снимках.

– Незнакомцы, возможно, тебя не узнают, но твои родители определенно в курсе. Твоя мать не перестает звонить мне.

Дабы подтвердить сказанные слова, он мгновенно включил голосовое сообщение, и мамин нервный голос заполнил комнату: «Если моей дочери не будет сегодня вечером дома, я пойду прямиком в полицию, Аарон! Одной испортили жизнь, вторую я вам не отдам, слышишь?! Верни мне Нису!»

– Таких сообщений свыше десяти. Кажется, у нее истерика, – подытожил он, а я почувствовала, как кровь отливает от щек. Мамин голос… звучал испуганно.

– А ты, кажется, наконец понимаешь последствия своих поступков, – глядя на меня, произнес он.

– Мне надо домой, успокоить ее. – Я потерла виски и села на идеально заправленную постель. – Я была уверена, что ей все равно, – сорвалось с губ тихое признание.

Аарон неуверенно переступил с ноги на ногу и присел на корточки передо мной.

– В семье случается всякое, но семья всегда остается семьей.

– Нашу разрушила Клэр.

Он поджал губы.

– Или вы разрушили ее.

Я не поняла, что он имел в виду. Мы разрушили Клэр или семью? Я не успела уточнить, да и не знала, как задать этот вопрос. Аарон поднялся и неловко пожал плечами:

– Прими душ, ты вся ледяная. Тео мне голову оторвет, если ты заболеешь.

Развернувшись, он направился в сторону двери.

– Аарон, ты был близок с Клэр? – кинула я ему в спину.

Шестое чувство подсказывало, что он все же имел в виду ее, говоря о разрушении.

Он замер и, не оборачиваясь, ответил:

– Мы все вместе учились.

– Учились? – недоуменно уточнила я.

– В школе искусств. – Он бросил на меня любопытный взгляд. – Ты не знала?

Я отрицательно качнула головой:

– Я не знала, что ты учился вместе с ними.

– Тео, я и Клэр… молодые таланты, чертовы художники, – с иронией произнес Аарон. – Не могу поверить, что Тео ничего тебе не рассказал о нас.

– Мы не особо говорили о прошлом, – отозвалась я.

– Да, избегать щекотливые темы порой необходимо.

– Щекотливые темы?

Аарон хмыкнул.

– Ты пребываешь в таком неведении, что я даже не знаю, как к этому относиться. Клэр же твоя сестра! Неужели она ни разу не рассказала обо мне?

– Мы не особо общались. Я знаю Тео не с ее рассказов, она приводила его к нам домой. Очень редко.

– Знаю, он буквально заставлял ее видеться с вами. Я, в свою очередь, не хотел в этом участвовать.

Я заправила за ухо прядь, вопрос вертелся на кончике языка. Но я никак не могла набраться смелости и озвучить его.

– Что такое? – изучая меня, поинтересовался он.

– Она всегда была такой? Я просто не помню… все мои воспоминания родом из детства, и ощущение, что она всю жизнь такая… – Я запнулась, не смогла заставить себя произнести «такая злая, такая ненормальная».

– Ты видишь то, что хочешь видеть, Беренис, – просто ответил он и с этими словами вышел из комнаты.

Говорить загадками… это точно их объединяло с де Лагасом.

Глава 27

LE PASSÉ

ОКАЗАВШИСЬ В КВАРТИРЕ, я приняла душ и проспала несколько часов. Усталость накрыла меня неожиданно. То ли от переживаний, то ли от холода и боли, но организм нашел выход. Проснувшись, я увидела, что за окном стемнело. Дверь в гостевую спальню была приоткрыта. Из коридора падал приглушенный свет и доносились голоса. Я встала, потерла глаза и вышла из комнаты. Тихо ступая, я шла на звук разговора и остановилась около двери, ведущей в зал.

– Энзо в бешенстве и не простит тебе фокус с его драгоценной «феррари»… – сказал Аарон, обращаясь к Тео.

Он вальяжно развалился на пестром диване. В зале горел камин, и легкая музыка служила фоном для их диалога. Аарон определенно любил комфорт. Столько подушек на диване я не видела ни у кого.

– Будто он может что-то сделать, – равнодушно отозвался де Лагас, присаживаясь на диван рядом с другом.

– Вот бы травку сейчас, – протянул Аарон.

– Не беси меня, нам нужно сосредоточиться.

– На чем конкретно? На твоих выдумках?

Тео нахмурился:

– Это не выдумки.

– Тео, тебе не кажется, что ты гонишь? Я понимаю, что существуют теории заговора и так далее и тому подобное. Но неужели ты думаешь, что он жив?

– Я видел его, – уверенным тоном ответил де Лагас, – Аарон, я видел его собственными глазами.

– Да прошло много лет! – воскликнул Аарон. – Ты бы даже не узнал его.

Тео дернул головой:

– Это все равно что смотреть в собственное отражение.

В комнате повисла тишина.

– Если это так, – наконец подал голос Аарон, – тогда он может быть причастен к тому, что случилось десять лет назад. Может, мы ищем ответы в неправильном месте? Может, зря мы придумали всю эту чертовщину с картиной? Зря сунулись к этому ненормальному?

– У Альбери точно рыло в пуху.

– Но, может, он не причастен к их смерти, а все дело рук… – Аарон многозначительно замолчал.

– Думаешь, это действительно мог быть он? Что-то типа мести моей матери?

– Не знаю, но если так, то тебе стоит быть осторожнее.

– Он не тронет меня, – уверенно ответил Тео. – Тогда ведь не тронул.

– Никогда ни в чем нельзя быть уверенным на все сто процентов, – потянувшись и громко зевая, сказал Аарон. – В любом случае давай лучше поговорим о девушке, которая спит в гостевой спальне и чья мать угрожает мне насильственной расправой. Не хочешь вернуть беглянку домой?

– Нет, – твердо произнес Тео.

– Мне нужен более развернутый ответ. Насколько я знаю, ты был готов вернуть ее домой.

– Кое-что изменилось. Я не отправлю ее под одну крышу с Клэр, – бросая на друга предостерегающий взгляд, раздраженно сказал Тео.

Аарон тяжело вздохнул и потер переносицу.

– Клэр в данный момент меньшее из зол, – тихо произнес он. – На нее сегодня напали в твоем доме, Тео.

Де Лагас нахмурился сильнее и промолчал.

– В следующий раз ты можешь не успеть, – добавил Аарон.

– Следующего раза не будет, – заявил Тео, – я не отпущу ее никуда, тем более к ее ненормальной сестрице.

– У нее нет школы? – поинтересовался Аарон, приподнимая бровь. – Ей не надо готовиться к выпускным экзаменам?

– Аарон, я не отправлю ее в этот сумасшедший дом. Насчет школы что-нибудь придумаем. Ей уже есть восемнадцать… она может перейти на домашнее обучение самостоятельно. Разрешение родителей не требуется.

– Ты спросил у нее, хочет ли она переходить на домашнее обучение, или сам все решил за нее?

– Я понимаю, к чему ты клонишь, и ответ: я поговорю с ней, и мы решим все вместе. Я знаю, что она не хочет возвращаться домой.

Аарон равнодушно бросил:

– Я бы так не сказал, она выглядела взволнованной, услышав голосовое от матери.

– Мы что-нибудь придумаем, я же не говорю, что она не должна видеть свою семью. Я лишь считаю, что ей нельзя находиться близко к Клэр.

– Что стряслось? Почему ты так боишься за нее?

Тео сделал протяжный вздох:

– После выхода той статейки в желтой прессе я получил от Клэр сообщения с угрозами. Она обещала облить Нису ацетоном и поджечь.

Аарон в неверии уставился на друга:

– Ты же не веришь, что она серьезно? Мало ли – от ревности брякнула. В конце концов, женщины же сумасшедшие.

– Она тогда пыталась поджечь мой дом, увидев портрет Нисы, Аарон. Я боюсь представить, что она сделает с ней, слетев с катушек.

– Тебе надо сообщить их родителям.

– Я поговорил с их отцом. Он в курсе всего и не требует вернуть ему дочь.

– Видимо, у них с женушкой разные мнения в этом вопросе, – протянул Аарон. – К тому же, я думаю, ты не сообщил ее отцу, что ей разбили лицо, ведь так?

Тео припечатал друга взглядом.

– Полегче, – со смешком пробормотал Аарон, – я лишь взываю к здравому смыслу, приятель. Послушай меня: не делай глупостей и отправь ее домой.

– Клэр больна, и она опасна, ты знаешь это точно так же, как и я, – повышая голос, сердито произнес Тео. – О каком здравом смысле ты говоришь?!

– Клэр прошла лечение.

– Ради всего святого, Аарон! Я тоже надеялся, что все позади. Но оно ей явно не помогло. А если вдруг она вздумает спалить ее заживо? Ты видел, как она психанула, обнаружив те рисунки.

– Хочу напомнить тебе, что у них есть родители. И что они не твоя ответственность. А вот если ей вышибут мозги в твоем доме, то ответственность будет полностью на тебе, – не сдавался Аарон.

– Родители, которые не в состоянии контролировать Клэр. Они никогда не могли обуздать ее.

– Мне кажется, Клэр сходит с ума от осознания того, что ты с ее сестрой, Тео, – ровным тоном говорил Аарон, продолжая стоять на своем. – Когда Беренис будет дома, она успокоится.

– Я не могу так рисковать…

– Неужели трахаться со школьницей так круто, что ты всеми правдами-неправдами пытаешься ее удержать?

Тео бросил на него грозный взгляд:

– Мы не трахались – это первое. Второе – тебя это не касается.

– Не трахались? – весело засмеявшись, переспросил Аарон и, наткнувшись на злой взгляд Тео, приподнял руки в знак капитуляции. – Молчу-молчу. – Но, явно не выдержав, он все-таки брякнул: – Она, типа, особенная? – И, поигрывая бровями, продолжил: – Да ну, брось. Развлечешься, как обычно, и забудешь, как ее звали.

– Не тот случай, – тихо ответил Тео.

– Не верю, – отозвался Аарон, все еще глупо скалясь. – Нет, пойми меня правильно. Я понимаю, почему она привлекает тебя. Загадочная, красивая и очень талантливая. Я, кажется, в жизни не встречал подобного самородка. Но, Тео, как только ты разгадаешь ее… все, интриги больше не будет.

– Ты не понимаешь, – произнес Тео.

– Так объясни, – просто отозвался он.

– Не могу. – Де Лагас повернул голову к другу и, глядя ему в глаза, произнес: – Тут чертова буря. – Он указывал на то место, где бьется сердце.

Аарон поджал губы.

– Побуянит и перестанет, как это всегда бывает. Вот только что с ней будет потом…

– Я не сделаю ей больно.

Аарон громко расхохотался.

– Какой же ты тупой! Ей сегодня к виску приставили дуло из-за тебя!

Тео дернулся так, словно получил пощечину:

– Этот ублюдок так и не сказал мне, каким образом смог пробраться в дом.

– Забей, ты опять упускаешь самое главное. – Аарон пожал плечами и посмотрел на него прямым, открытым взглядом. – Мы уничтожаем все, к чему прикасаемся. – Он замолк и откинул голову на спинку дивана. – Ты знаешь об этом лучше меня, Тео. Поэтому отпусти девчонку и не порти ей жизнь.

Тео встал с дивана и сказал одно-единственное слово:

– Нет.

Я же медленно отползла от двери и вернулась к себе в комнату. Я не знала, о чем думать, все было слишком запутанно. Щека болела, и я чувствовала языком на внутренней стороне засохшую корку крови. «Тут чертова буря», – сказал он… и я, как всегда, выбрала самый легкий путь.

Я достала листы бумаги из скрипучего ящика антикварного стола эпохи Наполеона Третьего. И, схватив ручку, аккуратно лежавшую на поверхности, забралась в постель. «Тут чертова буря…» Эхом раз за разом я воспроизводила его слова. Мне было все равно, кто злодей в этой истории. Все равно, какие темные тайны прячутся в его душе. Все потому, что я не знала, с каким именно злом имею дело. Я была слишком наивна и… слишком сильно влюблена. У меня в груди тоже была чертова буря… однако оставался один вопрос, ответ на который мне был остро необходим.

* * *

Я вырисовывала его губы, когда Тео, тихо постучав, зашел в спальню.

– Давно проснулась? – шепотом спросил он.

В руках у него было несколько пакетов, и Тео поставил их перед кроватью.

– Не знаю, – откладывая набросок, честно ответила я и попыталась улыбнуться. Скулу сковала боль, и я нехотя нахмурилась.

– Дай посмотрю.

Он сел на постель и ласково приподнял мой подбородок. В его взгляде вспыхнуло чувство вины и злости.

– Практически не болит, – быстро пробормотала я и потерлась об его ладонь. Это было сильнее меня. Тепло, исходящее от него, успокаивало.

– Я принес тебе вещи, ты наконец сможешь переодеться. Я так и знал, что Аарон даже новую футболку тебе не даст.

– Он меня, мягко говоря, недолюбливает.

– Дело не в тебе, – коротко обронил Тео.

– А где он сейчас? Странно, что не пришел нянечкой караулить тебя.

Тео хмыкнул:

– Он поехал к родителям, у его отца было несколько вопросов к нему.

– У него проблемы?

– Да нет, все как обычно, – отозвался де Ласкетч. – В пакетах всякие штучки для рисования, – указывая подбородком в сторону свертков, сказал он.

– Ты все-таки встречался с Клэр, да? – на одном дыхании выпалила я.

Тео застыл на месте и медленно качнул головой:

– Нет, мы не встречались.

– Вас связывало что-то помимо дружбы?

Мне нужно было знать, чтобы понять… Клэр была моей сестрой, частичка меня мечтала оправдать ее, найти причину этих поступков.

– Нет, Ниса… – нехотя ответил он. – Нас не связывало ничего, кроме дружбы. Я никогда не был с ней, никогда даже не думал об этом, у них… – Он сделал паузу. – Скажем так: в ее жизни есть другой.

– Я не думаю, что она с ним счастлива.

– Болезненная привязанность, Ниса, – тихо признался он. – Подобная любовь не в состоянии дарить счастье.

– Ты не скажешь мне, кто он?

– Это не моя тайна.

– Почему же они вместе, если это не делает их счастливыми? – наивно спросила я.

– Они не могут иначе.

– Ты выглядишь виноватым, отвечая на этот вопрос, но разве есть повод?

Я изучала его – тень сомнения пробежала по красивому лицу.

– Потому что мы втроем заигрались. Аарон предупреждал нас, но нам казалось, что все под контролем.

– Ты сейчас о наркотиках?

Он коротко кивнул.

– Как думаешь, что сейчас происходит в ее голове? Есть ли у ее поступков логика?

– Нет, в них нет логики. Я тоже искал ее и пытался найти объяснение, но это все вне моего понимания.

– Порой я хочу оправдать ее. Сказать себе, что она не так плоха, как нам кажется.

– Это потому, что ты ее любишь.

Я пожала плечами – во мне никогда не было особой привязанности к сестре.

– Причина более эгоистична. Дело не в любви к ней.

– Вы родные сестры, это нормально, что ты любишь ее, несмотря ни на что.

– Нет, Тео, – повторила я. – Я пытаюсь найти ей оправдание, потому что боюсь…

– Ее?

– Себя. – Я замолчала, но, набравшись смелости, продолжила: – Я боюсь, что она права и что именно я разрушила ее жизнь.

– Ты ни в чем не виновата, – тихо произнес он и легонько погладил меня по лицу. – Не виновата, веришь мне?

В глазах собрались слезы, я кивнула, изо всех сил сдерживая поток.

– Посиди вот так и не шевелись, я купил заживляющую мазь. Сейчас обработаем. – Тео сменил тему и потянулся за пакетом из аптеки. – Не могу поверить, что этот тип пробрался в мой дом… – произнес он, опуская глаза на мой ушиб и избегая моего прямого взгляда.

– Это был сумасшедший, да? – спросила я, следя за его движениями.

Тео выдавил из тюбика немного крема и нежными круговыми движениями распределил его по воспаленной части моего лица. Консистенция приятно холодила кожу. Он не ответил, молча гладил меня с поникшими, опущенными плечами.

– Он искал оригинал «Женщины с голубыми глазами», – тихо продолжила я. – Аарон никак не отреагировал на мои слова. Но, Тео, эта картина хранится в Музее современного искусства. Мне кажется, мужчина был явно не в себе.

Видеть тревогу и беспокойство в его взгляде было выше моих сил. Мне так отчаянно хотелось успокоить его. Снять груз вины с его плеч. Я приподнялась на постели и обвила руками его шею. Поглаживая короткие волосы на затылке, я сократила расстояние между нами.

– Посмотри мне в глаза, – попросила я, и он, выполняя мою просьбу, поднял голову.

Глаза цвета морской волны вглядывались в мои, и они были столь печальны. Данный факт доставлял мне куда больше боли, чем ушиб на лице.

– Это все неважно, это все пройдет, но есть вещи, которые никогда не пройдут, Тео.

Он заправил непослушную прядь моих волос за ухо.

– Таких вещей нет, Ниса. Все имеет начало и конец. – Грустная улыбка заиграла на его губах.

– Нет, есть, – шепотом, но с твердой уверенностью ответила я. – То, что я чувствую к тебе. – Я села к нему на колени, стирая все лишние сантиметры между нами. – Это, – я положила его руку себе на сердце, – не имеет ни начала, ни конца. Оно просто существует. Необъятное, неукротимое, всепоглощающее чувство, Тео.

Мне было страшно признаваться. Но после всех событий сегодняшнего дня я не могла держать эмоции в себе. Не тогда, когда он так бережно наносил крем на мою кожу, не тогда, когда его плечи были опущены, а чувство вины давило, не тогда, когда он касался меня и я ощущала тепло и заботу.

– Это сильнее тебя и меня, – пробормотала я и провела носом вдоль его скулы, вдыхая терпкий мужской запах. – Закрой глаза, – шепнула я ему на ухо так часто произносимые им мне слова.

Он замер, напряженный пристальный взгляд прожег меня насквозь, прежде чем, сделав глубокий вдох, Тео все-таки выполнил мою просьбу. Я опустила руки на край своей футболки. Сердце с глухим стуком истерично билось о грудную клетку, руки от волнения подрагивали, а дыхание стало тяжелым. Я смотрела на черты его лица и одним рывком потянулась вверх, снимая с себя все лишнее. Мгновенно покрываясь мурашками, я потянула вверх и его футболку, оголяя теплую упругую кожу. Он был идеален. Каждый изгиб красивого тела. Совершенен.

– Что ты задумала, Беренис? – хрипло спросил он.

Вместо ответа я обняла его, соединяя наши тела. Грудь к груди. Кожа к коже. Его твердые мышцы и мои женские мягкие формы. Это ощущалось как что-то остро необходимое. Я обняла его крепко, впитывая тепло его тела, растворяясь в этом ощущении близости. Он громко выдохнул, и его руки медленно поползли по моей талии.

– Я хочу тебя всего, – произнесла я надломленным, непослушным голосом.

Он открыл глаза, и я утонула в глубине его взгляда. Его руки на моей коже, его губы в миллиметре от моих. Прикосновения согревали меня изнутри. Он поднял ладонь и провел большим пальцем по моей нижней губе. Теплое касание вызвало трепет и отчаянное желание во всем теле. Я подалась вперед и поцеловала его. Этот поцелуй был таким, словно я сорвалась с цепи. Неконтролируемым и отчаянным. И он ответил мне на него, точно так же впиваясь губами в мои, точно так же хватая урывками воздух, не прекращая эту пытку. Он аккуратно перевернул меня на спину и навис надо мной. Видеть его лицо над собой, чувствовать вес его тела… Кончиками пальцев я пробежалась по крепкой спине, притягивая его ближе. Неспешно избавляясь от одежды, он не прекращал смотреть на меня. Его взгляд отпечатался в моем сердце. В нем читалась острая необходимость. Необузданный ураган чувств. Не верилось, что все это он испытывает по отношению ко мне. Что я – причина его безумно колотившегося сердца, сбитого дыхания и такого неприкрытого желания. Клянусь, его пальцы подрагивали, когда он касался меня. Нежные прикосновения к животу и груди, ласковые поглаживания бедер. Мое сознание выпорхнуло, оставив вместо себя лишь инстинкты и чувства, рвущиеся навстречу ему. Он вошел в меня медленно, сдержанно, изучая мое лицо, впитывая мою реакцию на свои касания. Боль ушла на второй план, когда я наконец почувствовала его внутри. Ощущения были незнакомыми, новыми. Я затаила дыхание, пытаясь разобраться в том, что испытываю. Тео не шевелился, давая мне возможность свыкнуться.

– Ты словно недостающая часть меня, – пробормотала я, поглаживая его предплечья.

Я наконец чувствовала себя наполненной. Целостной. Он провел ладонью по моим волосам и, заглянув мне в глаза, прошептал:

– Мы с тобой одно целое.

У меня было ощущение, что он дает мне клятву. Негласное обещание. Несмотря ни на что. Быть рядом.

Глава 28

LE PASSÉ

МНЕ НЕ СПАЛОСЬ. Равномерное дыхание Тео рядом со мной успокаивало, но на душе отчего-то было тревожно. Легким касанием я убрала челку с его лица и перевернулась на живот, разглядывая его тело. Я не могла насмотреться на него, теплое чувство раз за разом сбивало меня с ног, заполняя до кончиков пальцев трепетом. Мне захотелось попить воды, я нехотя выбралась из уютной постели и, накинув на себя его футболку, вышла в коридор.

Приглушенный свет горел где-то в зале, я пошла в ту сторону, надеясь по дороге найти кухню. Массивные двери были нараспашку открыты. Огонь догорал в камине. В другом конце комнаты стоял большой бар из темного лакированного дерева с резными узорами. Я прошла к нему, обнаружив несколько бутылок воды, взяла одну и с жадностью опустошила практически всю зараз. Разглядывая просторную комнату, забитую мебелью и разнообразными безделушками в виде статуй, подсвечников и хрустальных ваз, я наткнулась взглядом на огромную библиотеку. На темных лоснящихся полочках была в основном античная литература. Коричневые и черные фолианты с золотыми орнаментами, на которых название и автор указаны мелкими позолоченными буквами. Они так красиво стояли в ряд. Идеально. Совершенно. Я подошла ближе и кончиками пальцев прошлась по корешкам. Похожие друг на друга один в один. Неожиданно я наткнулась на корешок, который выбивался из общего единства. Он тоже был темным, твердым, с золотыми полосами, но он не был старинным. Слишком яркая и новая текстура у обложки. Я вытащила его: название на гладкой глянцевой поверхности гласило «Hell is paved with good intentions»[37]. Открыв первую страницу, я удивленно уставилась на содержимое. Это была тетрадь. Неряшливым почерком начинался рассказ:


Можно ли быть полностью уверенной в своем таланте? В своем даре? Можно ли чувствовать себя особенной? Не такой, как все, а человеком с высшей целью? Можно…

Когда с детства внушают, насколько ты невероятна и исключительна… Когда растешь с мыслью о собственной важности. Тогда можно свято поверить в то, что ты изменишь течение истории. Изменишь искусство. Станешь легендой, и твое имя запомнят на века. Я жила с этой мыслью с самого детства. Меня превозносили, мной восхищались. Стоило мне показать свою картину, как все задыхались от восторга. Мне прочили большое будущее. Славу, почет и деньги.

«Твое имя останется в истории!» – подбадривала меня мама. «Клэр, я не видел никого талантливее тебя», – вторил ей папа. Учителя в школе, знакомые и родственники – все всегда смотрели на меня с восхищением. А я… А я высокомерно посматривала на них сверху вниз, понимая, что мне уготована судьба гораздо интереснее и важнее, чем их собственная.

Все изменилось в одночасье.

Никогда не забуду мой первый день в школе искусств. Шум стоял невыносимый. Я смотрела на бумагу перед собой, стараясь заглушить посторонние звуки. Скрип угля, шуршание карандаша, гул голосов. Здесь всегда было шумно, а я остро нуждалась в тишине. Мы сидели в ряд за мольбертами перед гипсовыми копиями античных шедевров. Зал же получил свое имя в честь них. Античный. Самый просторный и ярко освещенный.

В зал вошел профессор Лякур, и все на одно мгновение замерли. Было ощущение, что с его приходом завибрировал воздух. Рядом со мной миловидная девушка, резко покраснев, опустила взгляд. И я понимала ее ощущения. Мужчина лет сорока, высокий, идеально сложен. Он шел по залу медленной, плавной походкой, чеканя по паркету каблуками мужских туфель. Светлые волосы зачесаны назад. Благородное лицо с высоким лбом, нос с горбинкой придавал характера, тонкие губы, сжатые в тонкую линию, добавляли суровости. И цепкий взгляд голубых глаз. Он словно символизировал собой слово «совершенство». Аристократическая длинная шея, идеальная ровная спина, он смотрел на нас свысока. Не скрывая своего явного нежелания находиться с нами в одном помещение. Но его высокомерие не вызывало отчуждения. Напротив, к нему хотелось тянуться. Как к солнцу. Хотелось сделать так, чтобы его взгляд упал на тебя, чтобы из всех в этой группе он заметил именно тебя. Лякур умело гипнотизировал окружающих. Не знаю, в чем был источник его притягательности. Когда он вошел в класс, мое дыхание сбилось. Его энергетика действовала так на всех. В тот миг мне захотелось обладать подобной силой. Быть ему равной.


– Вам необходимо изучить закон пропорций и форм. – Снуя между нами, профессор Лякур хмурился и поджимал в отвращении губы, глядя на наши потуги.

Он выглядел скучающим. Помню, ворот голубой рубашки подчеркивал цвет бирюзовых глаз. Его шаги сопровождались нервной дрожью вдоль моего позвоночника.

– Аарон, ты изображаешь Нимфу или Геракла? – без всякой жалости громко спросил он.

Зеленоглазый брюнет густо покраснел, а парень рядом с ним весело фыркнул. Вот так и случилась наша первая встреча…

– Я сказал что-то смешное, Теодор?

Услышав свое полное имя, столь официально произнесенное, Тео ухмыльнулся сильнее. Я тогда подумала, как же он красив. Действительно красив. И не утонченной женской красотой. В лице читался характер, в голубых глазах застыла дерзость, он с легкой небрежностью черкал на листе бумаги, показывая всем своим видом, что для него все происходящее – игра и он не нуждается в оценке. Меня задела такая претенциозность, такая беспечность. Мы все очень старались, чтобы попасть в этот самый класс, к этому самому профессору. Но Тео… он словно не понимал всей серьезности происходящего.

Лякур скептическим взглядом оглядел творение заносчивого наглеца… Весь зал замер в ожидании едких нападок, но он лишь поджал губы и коротко кивнул. Сказать, что все присутствующие были в шоке… значит ничего не сказать. Профессор медленным шагом направился дальше. Прямиком ко мне. Я приосанилась и гордо приподняла подбородок. Мне нравился мой набросок, я ожидала получить слова одобрения: «Продолжай в том же духе, Клэр», однако Лякур весь сжался и, бросив надменный взгляд, вынес приговор: «Пусто, безжизненно, неинтересно. Идеальная техника не сделает из тебя художника. – На секунду он замолчал – мне казалось, что это мгновение длится вечно. Сердце защемило в груди в ожидании продолжения. – Отвратительно, – не скрывая раздражения, произнес он. – Где жизнь и эмоции?» Он оглядел мой набросок еще раз и подтвердил сказанное: «Пусто». В мужском голосе сквозило разочарование. Я не знала, куда себя деть. В зале неожиданно воцарилась тишина, кажется, все вокруг боялись даже дышать. А профессор как ни в чем не бывало двинулся дальше. У меня на глазах выступили слезы. Уязвленная гордость, рухнувший воздушный замок. Со мной никогда не говорили таким пренебрежительным тоном. Меня никогда так публично не унижали. Комната слепила белизной, перед глазами все сливалось. Я чувствовала, как щеки предательски алеют, а в душе просыпается злость и незнакомое мне ранее чувство, трактовать которое я не умела. Оно горечью расползалось по венам. «Да кем он себя возомнил?» – хотелось мне крикнуть! Но я знала обо всех регалиях профессора Лякура, и семя сомнения превратилось в росток в моем сердце: «А что, если он прав? Вдруг я пустышка…» Сейчас же я знаю, что то чувство, что пронзило меня, называется БЕЗЫСХОДНОСТЬ. В тот день я впервые с ним познакомилась.


Я смотрела на эти строчки, и мурашки бежали по моей коже. Продолжения не было. Листы были выдраны, неаккуратно, с силой, корявая волна тянулась по всей длине дневника, вплоть до чистых и нетронутых. За моей спиной послышались шаги. Я захлопнула тетрадь и, обернувшись, встретилась взглядом с Тео. Он был без майки, в джинсах на голое тело, ремень болтался в разные стороны. Он взъерошил волосы и сонно потер глаза.

– Что-то не так? Ты почему ушла?

– Хотела выпить воды.

– И нашла что почитать? – с легкой улыбкой спросил он.

Я повела плечами, собираясь с мыслями:

– Это дневник Клэр.

Де Лагас изумленно приподнял брови.

– Ты не знал о его существовании? – спросила я, изучая его лицо.

Он качнул головой и коротко бросил:

– Нет.

– Это квартира Аарона?

– Моя, – ответил он и сразу же добавил: – Но ключи есть у него и… когда-то были у нее.

– У нее были ключи от твоей квартиры? – не сдерживая своего удивления, глупо переспросила я. – Почему?

– Школа искусств недалеко, плюс мы посещали лекции по истории искусства в Сорбонне. Это было что-то типа нашей штаб-квартиры. Она досталась мне от дедушки, и, как видишь, я в ней ничего не менял, разве только мы организовали здесь мастерскую. – Он небрежно махнул рукой в сторону коридора.

– Мастерскую? Вы здесь рисовали?

– Да, писали картины… Это место было нашим убежищем. Мы здесь искали вдохновение… – Он запнулся.

А я на мгновение представила. Двое парней и девушка. Живопись, история искусства и отчаянная молодость.

– Славное, должно быть, было время, – вырвалось у меня. – Я всю жизнь мечтала о таком убежище, где можно творить без оглядки.

– Нам так казалось. Время на самом деле было темное, пугающее и удушающее, – отворачиваясь, признался он.

– Почему?

– Мы не там искали вдохновение, – тихо ответил Тео, и до меня наконец дошло, что это место было не просто их убежищем от внешнего мира, но и защитой внешнего мира от них.

– Вы часто употребляли?

Тео молчал, наконец он бросил напряженный взгляд на тетрадь в моих руках и вместо ответа задал свой вопрос:

– Что там написано?

– Рассказ о первом учебном дне и о первой встрече с тобой и Аароном.

– И все? – глухо уточнил он.

– Остальных листов нет, вырвана большая часть тетради, а все, что осталось, чистое и нетронутое.

Тео выглядел задумчивым, будто пытался вспомнить, сопоставить факты.

– О чем ты думаешь? – прямо поинтересовалась я.

– Она, должно быть, оставила его давно. В последние годы мы не собирались в этом месте, и ключей у нее нет очень давно.

– Ты попросил вернуть их обратно?

– Я не просил. В тот день, когда я отказался от выставки, она швырнула мне их в лицо и сказала, чтобы я катился к черту.

– Почему она так поступила?

– Ее никуда не брали… Карьера художника не строилась. Мне кажется, она сделала это от безысходности.

Безысходность… слово эхом вновь и вновь всплывало в моем сознании.

– Думаешь, она завидовала тебе? – задумчиво поинтересовалась я.

Он покачал головой:

– Не совсем.

– Тео, скажи как есть, – попросила я.

– Клэр злилась на меня.

– За что?

– Я больше не давал ей ни таблеток, ни порошка, ничего другого. Она считала, что я делаю это специально.

Я нахмурилась, не совсем понимая:

– Специально?

Он убрал волосы со лба и посмотрел мне в глаза.

– Я часто делал наброски под действием всякого, Ниса. Клэр считала, что в этом и заключается… мой секрет, дар, талант, проклятье, называй как хочешь.

– Она хотела подражать тебе?

– Она хотела создавать свое, но у нее не получалось это так, как… – Он замолчал.

– Как это получалось у тебя, – закончила я.

Тео поджал губы, он словно хотел признаться в чем-то, но не находил правильных слов.

– Почему тебе нужны галлюцинации, Тео? – спросила я и подошла к нему ближе.

Я хотела задать этот вопрос с тех самых пор, как выпила тот чай в его комнате. Эффект произвел на меня впечатление, но что-то подсказывало мне, что на Тео все это действует иначе. Он возвышался надо мной, в темном помещении практически сливаясь с тенями. Молчание длилось долго. Мертвая тишина повисла между нами. Я терпеливо ждала ответа.

– Это единственная возможность увидеть их, – неожиданно прошептал он поломанным голосом.

Я переплела наши пальцы.

– Что же ты видишь? Сцены из жизни?

Он дернул плечами:

– Когда как.

– Что же ты надеешься увидеть? – Я подошла ближе. – Ведь есть что-то, ради чего ты это делаешь? Что ты пытаешься найти?

Я говорила тихо, боясь спугнуть его, но остро нуждаясь в ответах, мечтая понять тайные уголки души де Лагаса, постичь его душу. Он поднял руку и нежно погладил меня по волосам, притягивая ближе к себе. Я крепко обняла его, и он прошептал мне на ухо одно-единственное слово:

– Правду.

В тот миг я наконец поняла его… Он не знал, что произошло в тот вечер. А ответы были закопаны в могилу… вместе с его семьей. Был ли он виноват? Сделал ли это он? Что произошло в ту ночь?

– Мне порой кажется, что ответ скрывается на дне моего сознания. Но я никак не могу ухватиться за него.

– Что тебе мешает?

Минуту он молчал, затем тихо признался:

– Страх.

«Ведь лучше не помнить, чем жить с осознанием, что это твоих рук дело», – читалось в его взгляде.

– Я не хочу быть монстром.

– Ты не монстр.

Я свято верила в сказанные мною слова, я обняла его так крепко, как только могла, пытаясь передать ему свою уверенность. Свою всепоглощающую и невероятно сильную любовь.

– Ты не монстр, – повторила я ему на ухо. – Не монстр.

Я не ждала ответа, не ждала слов благодарности или признательности за веру в него. Мне лишь хотелось, чтобы он почувствовал это, услышал меня. И понял, что он не один.

Я вернула ему его же слова:

– Мы с тобой одно целое.

Одно целое. Тео и Беренис. Вместе. Одно целое.

Глава 29

LE PRÉSENT

В ХОЛЛЕ ОЧЕНЬ ТЕМНО, я на ощупь нахожу стену и облокачиваюсь на нее. Аарон наконец включает свет, тусклая желтая лампочка освещает пространство. На стенах в ряд висят картины в помпезных золотых рамках. Я с интересом посматриваю на них, и Аарон, проследив за моим взглядом, неожиданно мягко улыбается:

– Завтра сможешь устроить себе экскурсию по замку, а сейчас поднимись на последний этаж. Займи первую спальню от входа. – На секунду он замолкает. – Ты не голодна?

Я смотрю на него как на умалишенного.

– Ты правда спрашиваешь меня об этом и предлагаешь мне чертову экскурсию?

Он неуверенно пожимает плечами:

– Я просто так…

– Аарон, на моих глазах было совершено убийство, а меня были готовы пытать. – Мой голос едва слышен. – А затем ранили Тео, и я… умирала со страху, что не довезу его. – Мои руки начинают дрожать, и я сжимаю их в кулаки.

– Я знаю, – как-то отрешенно отвечает он, словно может прочитать мои мысли.

Ничего не сказав, я поднимаюсь по массивной крутой деревянной лестнице. Обхватываю черные резные перила, чтобы не упасть и не покатиться вниз.

– Беренис, если тебе что-нибудь понадобится, я на втором этаже, дверь напротив лестницы, смело приходи, ладно? – доносится до меня голос Аарона.

– Смены твоего настроения меня бесят, – огрызаюсь я.

– На самом деле я хотел у тебя кое-что спросить.

– Я вся внимание! – останавливаясь на ступеньке, произношу я, не скрывая своего нежелания вести с ним диалог.

Он неловко взъерошивает волосы.

– Твоя сестра… Клэр. – Он откашливается, словно ему больно говорить об этом. – У нее был дневник. Не знаешь, куда она могла его деть перед смертью? Имею в виду: может, у нее был друг, которому она могла оставить его?

Я смеряю его взглядом:

– Я думала, ты ее друг, Аарон.

– Это очень важно, Беренис.

– Я ничего не знаю о ее дневнике, – вру я, – так что отвали от меня.

Я возобновляю свое восхождение. На последнем этаже темно. Делаю неуверенные шаги в сторону темного узкого коридора. Срабатывает автоматический щелчок, и пространство освещается блеклым светом. Я берусь за ручку ближайшей двери, понимая, что это и будет моя спальня на сегодня. Но слышу в соседней спальне голос Тео и замираю на месте.

– Дай мне вколоть тебе обезболивающее, – шипит старик.

– Просто зашей, – недовольно бросает де Лагас.

– Ты можешь отключиться! Столько крови потерял!

– Ты же сейчас вливаешь ее в меня обратно. В чем проблема?

Тихо ступая, я направляюсь к его двери – она приоткрыта. Я вижу огромный камин и зеркало выше него. Чуть сбоку стоит софа, обитая красным велюром, стены покрыты алыми шелковыми обоями, на которых переливается орнамент из крупных лилий. Тео сидит на огромной кровати с балдахином. Он без рубашки, локти опираются о колени, новая татуировка тянется надписью по его руке. Мне не видно, что там написано. Грегори, сузив глаза, рассматривает его порез.

– Не будь таким упрямцем.

– Я хочу чувствовать себя, не смей колоть мне ничего.

Старик машет на него рукой.

– Как скажешь! – взрывается он.

Тео поднимает голову и встречается со мной взглядом. Он молча разглядывает меня, пока Грегори готовится зашить его рану. Я, должно быть, выгляжу отвратительно, так как неожиданно старичок оглядывает меня и с омерзением морщит носик.

– Мадемуазель, вам я прописываю в первую очередь душ.

Я поворачиваю к нему голову, чтобы съязвить в ответ. Но застываю на месте. Стена позади него полностью покрыта моими рисунками. Склеенные скотчем наброски захватили ее во всю длину и ширину.

– Это… – я делаю шаг в комнату и чувствую под ногами мягкий ковер, – мои работы!

Старик направляет на меня недовольный взгляд:

– Вы не против оставить нас наедине? Мне надо зашить рану идиоту, который не пользуется обезболивающими.

Он не дожидается, пока я покину комнату, и вводит иголку прямиком под кожу де Лагаса. Тео хмурится и сжимает губы.

– Еще не поздно что-нибудь принять, – злорадно сообщает ему мужчина.

– Грегори, просто зашей.

– Ты сам их склеил? – шепотом слетает с губ.

Плечи Тео напрягаются, но он молчит, не отвечая на мой вопрос. Там висит набросок моей мамы. Набросок, который она никогда не видела и не увидит. Я помню, как делала его ночью перед Днем матери – думала, подарю, сказав, что заказала у знакомой художницы. Но на следующий день услышала, как мама тихо просит отца снять все картины в доме, неловко признаваясь, что не может видеть ничего связанного с живописью. Скетч пришлось оставить в папке, а на День матери купить цветы.

– Зачем ты это сделал? – Вопрос повисает в воздухе.

– Мадемуазель, выйдите вон, – гремит Грегори.

Но ноги сами несут меня к этому наброску. Я отрываю его от стены и рассматриваю детали моей прошлой жизни. Я так сильно скучаю по ней. В глазах собираются слезы. Я обнимаю клочок бумаги, не в силах сдержать тоску, и прикрываю веки.

– Нет, вы, должно быть, издеваетесь! – Голос старика пропитан нескрываемым раздражением. – Тео, сядь, сейчас швы разойдутся.

Неожиданно я чувствую его прикосновение у себя на плече. Открываю глаза и встречаюсь взглядом с пасмурными голубыми глазами.

– Иди сюда, – шепчет он и притягивает к себе.

Я чувствую тепло его кожи. Ощущаю его запах. И в этот момент внутри меня что-то с хрустом надламывается. Я не плакала два года. Не проронила ни единой слезинки. Казалось, я не заслужила оплакивать их. И сейчас слезы за все эти годы крупными каплями катятся по моим щекам, прямиком ему на грудь. Он нежно и едва уловимо гладит меня по спине, не произнося ни слова. Его сожаление ощущается на каком-то ином уровне. И, ощущая это, я начинаю плакать сильнее, ведь он – главная причина всего случившегося. А я сейчас ищу в нем утешение. Два года прошло, и я должна была забыть его. Но случилось обратное. Я как никогда нуждаюсь в нем и за это ненавижу себя. Делаю резкий шаг назад, скетч выпадает из рук и летит на пол.

– Нет, нет, это неправильно. – Я качаю головой, пытаясь включить голос разума.

– Ниса. – Тео пытается поймать меня за руку, но я разворачиваюсь и убегаю прочь. Подальше от него и этой комнаты с рисунками из моего прошлого…

– Стоять! – рявкает Грегори. – Оставь ее и сядь.

Я залетаю к себе в спальню и хлопаю дверью. В нее вставлен ключ, и я поворачиваю его. «Пусть будет закрыта», – говорю я себе и обессиленно сползаю по стенке на пол. Голова кружится, боль разрывает сердце на части. Я прикрываю лицо руками и чувствую на них запах крови. В ужасе отдергиваю ладони и бегу в ванную. Огромная белая ванна с резными ножками стоит в центре. Дрожащими пальцами я стягиваю с себя платье и встаю под ледяные струи. Вижу, как вода под ногами окрашивается в бледный красно-коричневый цвет. Беру мыло и тру кожу – я вся покрыта царапинами и какой-то грязью. Я оттираю кожу до скрипа и думаю, как же жаль, что с душой нельзя проделать то же самое.

* * *

Я просыпаюсь в холодном поту. Отголоски кошмара не дают сделать полноценный вдох. Грудь словно обложили гирями. Мне снилось, что я очнулась в гробу. В руках откуда-то появилась зажигалка, и, когда я щелкнула ею, вместе со светом передо мной возник Тео. Его мертвые стеклянные глаза широко распахнуты. Изо рта вытекала кровь, горло было перерезано. Весь гроб залит его кровью. Мое тело купалось в алой теплой жидкости. Делаю глубокие вдохи. «Это всего лишь сон», – говорю я себе, но не могу прийти в себя. Сердце барабанит о грудную клетку, ощущение, что оно разорвется на части. Кисти рук дрожат. Его кровь все еще ощущается на пальцах, а запах стоит в ноздрях. К горлу подступает желчь. Во сне я обхватывала руками его холодное лицо и кричала: «Нет-нет-нет!» Это было настолько реально! Мой страх и ужас.

На ватных ногах я встаю с постели и в темноте, босая, делаю неуверенные шаги. Мое платье валяется где-то на стуле. Не соображая, что делаю, я хватаю его со спинки и натягиваю через голову. Вокруг стоит мертвая, устрашающая тишина. Мое громкое дыхание сопровождает меня, пока я, еле переставляя ноги, следую в его спальню. Ничего не могу с собой поделать. Мне необходимо увидеть его живым. Позолоченная ручка холодная на ощупь, пальцы неприятно покалывает. Холодное мертвое тело… Дверь открывается с тихим скрипом. Я боюсь сделать шаг и переступить порог. Боюсь найти его… мертвым. Но я собираю волю в кулак и проскальзываю в абсолютно темную комнату. Шторы плотно прикрыты, не пропускают никакого света. Я выставляю перед собой руки, стараясь вспомнить расположение мебели, и иду на ощупь. Софа, деревянные колонны балдахина. Прикроватная тумбочка. Кровать. Я подхожу вплотную. Глаза ничего не видят в такой темноте. Я поднимаю дрожащую руку и медленно прикасаюсь к его груди. Теплая кожа, под которой сердце выбивает пульс.

– Оно бьется, – шепчу я, сглатывая нервный ком. – Черт бы меня побрал – оно бьется!.. – Внезапно он обхватывает мое запястье и резко тянет на себя. От неожиданности я падаю вперед и чувствую на шее прикосновение ледяного лезвия ножа.

Мое громкое дыхание заполняет каждый уголок спальни. Мое лицо в нескольких сантиметрах от его, я едва различаю очертания в кромешной тьме. Но я чувствую его. Я всегда чувствую его. Не знаю, что движет мной, но я наклоняюсь ближе, ощущая, как лезвие впивается в кожу сильнее, делая крохотный надрез.

– Никогда не подкрадывайся ко мне, – шепчет он. Хриплый мужской голос вызывает нервную дрожь вдоль линии позвоночника. Он пытается убрать нож. Но я кладу руку ему на ладонь, останавливая его.

– Ты можешь забрать мою боль одним движением, – тихо говорю я. – Ты можешь подарить мне освобождение, Тео.

Мысль столь заманчива и не дает покоя. Сама я не могу. Пробовала. Мечтала иметь смелость закончить свою жалкую жизнь. Стояла на мосту, приставляла нож к венам, покупала таблетки снотворного.

– Мне это снится? – Он задает этот вопрос серьезно, не доверяя себе. Хватка на запястье становится мягче, и он нежно поглаживает мою кожу. – Ты настоящая?

– А какую тебе будет легче убить? – тихо спрашиваю я. – Настоящую или иллюзию?

Он молчит, я чувствую, как его рука поднимается, словно он рисует линию вдоль моих вен до самого локтя. Его трепетные прикосновения вызывают дрожь в моем теле. Он чувствует, как я реагирую на него, и резко отшвыривает нож на пол. Тот с лязгом приземляется на паркет, нарушая идеальную тишину ночи.

– Мне нужно уйти, – еле слышно говорю я.

Его руки ложатся мне на талию, и он с силой тянет мое тело к себе.

– Иди сюда, – шепчет он.

Мои бедра поверх его бедер, волосы падают, закрывая мое лицо и щекоча его плечи и шею. Он запускает в них пальцы и откидывает их мне на спину. Я чувствую его дыхание у себя на лице. Резко приподнимаю голову, отстраняясь от него. Его руки опускаются мне на бедра, ладони нащупывают голую кожу вдоль разреза. Он медленно поднимает ткань вверх, она скользит по коже, а тепло его прикосновений жжет сквозь нее. Мое дыхание останавливается.

– Я не должна позволять тебе трогать меня, – хрипло произношу я, борясь изо всех сил с наслаждением, которое вызывают его касания.

Он приподнимается, и мы вновь лицом к лицу. Он ведет пальцем вдоль моей шеи, вдоль ямочки, спускаясь к ключице.

– Почему же ты позволяешь? – Его рука затрагивает лямку платья, и он медленно ее спускает.

– Потому что это сон… – шепчу я, теряясь в ощущении его близости.

Он обнажает мою грудь.

– Это все не по-настоящему, – закрывая глаза, бормочу я.

Чувствую, как платье спадает вниз. Его ладони продолжают исследовать мое тело. Четыре длинных шрама тянутся вдоль моей кожи под грудью. Тео нащупывает их, и его рука замирает. Их невозможно не почувствовать. Толстые, кривые рубцы на идеально гладкой поверхности.

– Я нанесла каждый из них собственноручно, – признаюсь я. – Каждый из них – несостоявшееся самоубийство.

– Зачем? – коротко спрашивает он, и его глубокий тихий голос словно вызывает меня на исповедь.

– Я заслужила, – просто отвечаю я. Голова идет кругом. – Я заслуживаю гораздо худшего.

Большой палец опускается мне на губы. Он нежно поглаживает их, я чувствую, как подрагивает его ладонь, а затем он наклоняется и целует меня. Мои руки сами тянутся к нему навстречу. Пальцы пробегают по твердым мышцам спины, нащупывают перевязь, ладони опускаются на крепкие плечи. Его поцелуй становится глубже. Медленное сплетение языков. Мучительное. Болезненное. Восхитительное. Я покачиваю бедрами, требуя большего. С губ срывается тихий стон. Это круче всех наркотиков в мире. Теряться в ощущениях его близости. Растворяться в чувствах к нему. Он переворачивает меня на спину и нависает надо мной.

– Значит, это иллюзия? – Голос его не слушается. Напряжение, исходящее от него, гипнотизирует меня.

– Это сон, – произношу я в ответ, убегая от реальности.

– Мой или твой?

– Наш, – шепчу ему в губы.

Он приподнимается и оглядывает меня сверху вниз. Хватает за подол мое платье и тянет. Ткань поддается и соскальзывает, он опускает руку на край моих трусиков и, внимательно следя за моей реакцией, стягивает их, оставляя меня полностью голой. Я лежу перед ним и, приподняв ногу, веду носочком вдоль его живота. Мои волосы разбросаны пышным облаком по подушке. У меня учащенное дыхание и острое желание быть как можно ближе к нему.

– Что же происходит в нашем сне, Ниса? – шепчет он, опуская ладонь мне на живот.

Легкие поглаживания сводят с ума. Я ахаю и ерзаю под его прикосновениями.

– Чего ты хочешь? – Его голос надламывается.

– Тебя, – я делаю паузу, нащупываю его ладонь и не торопясь спускаю вниз, – в себе, – шепотом заканчиваю я.

Он аккуратно просовывает в меня палец. Я хватаю его свободную руку и тяну на себя.

– Этого мало. Твое тело на моем. Грудь к груди. Кожа к коже.

Наше дыхание становится одним целым, его лицо над моим, и я ощущаю его тепло каждой собственной клеточкой.

– Стань со мной одним целым, Тео, – прошу я, приподнимая бедра ему навстречу, наслаждаясь давлением, которое он вызывает. Но мне этого мало. – Я хочу тебя всего.

Он целует мою грудь.

– Одним целым, – эхом повторяет он и входит в меня.

Я смотрю ему в глаза, пока он заполняет меня. Это ощущается таким правильным. Я целостная рядом с ним. Темнота вокруг дарит таинственность. Остаются лишь ощущения. Мы оба знаем, что это не сон. Чувства реальны как никогда. Истинные эмоции выбрались на свободу, снося все на своем пути. Мы оба знаем, что это чистое безумие. Неконтролируемое. Необузданное. Но столь желанное.

– Я чувствую тебя, – шепчет он, – ты настоящая.

Истинная. Реальная. Правдивая.

Глава 30

LE PASSÉ

В ТОТ ДЕНЬ Я ПРОСНУЛАСЬ с гулко бьющимся сердцем, в которое словно вонзили иголку и прокручивали ее, сводя меня с ума. Необъяснимое чувство тревоги отзывалось эхом во всем теле. Унять ее было выше моих сил. Все нутро сжималось от чувства, что случилось нечто ужасное. Закрыв глаза, я попыталась досчитать до десяти и успокоиться. Но не могла. Страх был сильнее. Телефон Тео на прикроватной тумбочке издал звуки. Я взяла его в руки, чтобы поставить на бесшумный режим, но вместо этого увидела сообщение: «Клэр покончила с собой…»

Короткая эсэмэска от Аарона, которая гласила, что моя сестра умерла. Всего четыре слова, означающие, что ее больше нет. Я смотрела, как экран айфона гаснет. Жизнь продолжала свой отсчет. Секунды покатились вперед. Мозг сработал очень странно. «Это всего лишь продолжение моего сна, – сказала я себе. – Ведь это неправда? Как это может быть правдой? Клэр – сумасшедшая эгоистка. Она бы никогда…» Экран телефона ожил вновь: входящий звонок от Аарона. Я не успела включить беззвучный режим. Трель сотрясла тишину вокруг. Тео проснулся и, резко сев на кровати, качнул головой, сбрасывая с себя сон. Он рефлекторно протянул руку к тумбочке; не обнаружив там телефон, поднял голову, увидев меня.

– Что случилось? – хрипло спросил он. Я молчала. – Кто звонит, Ниса?

Я продолжала смотреть на него и крепко держать телефон в руках. Де Лагас придвинулся ближе, на маленькую татуировку пики упал лунный свет. Он изучающе смотрел на меня и аккуратно вытащил свою трубку из моих цепких пальцев.

– Да, – тут же ответил он на телефонный звонок, – что-то важное? Я могу тебе перезвонить?

В ожидании ответа он бросил озабоченный взгляд в мою сторону и ласково погладил меня по шее, по тому месту, где пульс выбивал бешеный ритм.

– Клэр покончила с собой, но перед этим… накачала таблетками их мать, та сейчас в реанимации, и прогнозы неутешительны, – слышала я голос Аарона. В ночной тишине он отчетливо доносился до меня. Все слова, нервная интонация. Я впитала в себя все сказанное, но продолжала сидеть на кровати.

– Это кошмар? – тихим шепотом спросила я.

Тео сбросил вызов и опустил телефон. Он выглядел растерянным.

Я поджала губы. Айфон зазвонил вновь – на этот раз номер, который не был записан в книжке у Тео. Но я знала эти цифры.

– Это Габриэль. – Я машинально потянулась и ответила на вызов: – Да.

– Слава богу, ты ответила… – Его голос нервно подрагивал. – Беренис, срочно приезжай домой. – Он замолк и едва слышно закончил: – Ниса, ты сейчас нужна папе.

«Папе», – пронеслось у меня в голове. Я не понимала, зачем я нужна папе… никак не могла зацепиться за цепочку событий.

– Ты знаешь, как ее мать? – задал вопрос Тео.

На том конце повисла тишина. Гнетущая, пугающая. Габриэль продолжал молчать, и это было громче всех слов в мире.

– Ее не стало, – наконец ответил он, сделав шумный протяжный вдох. Я слышала, как он борется со слезами.

Трубка выпала из моих рук. Я подскочила с кровати. В одну секунду осознание всего случившегося накрыло меня с головой. Словно неудержимая волна, что сносит все на своем пути. Сбивает с ног и уносит под воду, не давая выплыть и сделать вдох. Волна, что убивает, топит и не дает выбраться живым, унося в пучину океана.

– Ниса, – позвал Тео, хватая меня за локоть.

– Мне нужно… мне нужно… – Задыхаясь, я пыталась сказать ему, что мне нужно домой, к папе.

Но я не могла. Воздуха в легких не хватало. Все внутри горело жгучим пламенем, испепеляя меня изнутри. Моя мама… Я не хотела думать об этом. Я вырывалась из рук Тео, пытаясь освободиться от его хватки и найти путь к двери.

– Тише. – Он обхватил руками мою талию и поднял меня. – Тебе надо сесть и дышать.

Я покачала головой. Мне надо было домой. Но он силой усадил меня на кровать.

– Ради всего святого, дыши, Ниса. Просто дыши. – Он не мог подавить волнение в голосе.

Рваные вдохи, кислород обрывками поступал в легкие. Но сделать полноценный вдох не получалось. Грудь словно обложили гирями. Тео опустился на колени передо мной и заглянул в глаза.

– Я с тобой, – тихим голосом произнес он и крепко сжал мою руку.

Я позволила этому касанию вести себя. Идти ему навстречу. Я позволила ему вытащить меня из-под волны, что утаскивала на дно.

– Дыши, – сказал он, продолжая смотреть мне в глаза. Голубые с желтыми крапинками. Зрачок расширен, а взгляд такой напряженный. – Будь со мной, – попросил он, поглаживая руками мое лицо. Его кисти подрагивали, когда он касался меня. – Просто будь со мной.

Я кивнула и изо всех сил попыталась наладить дыхание, сосредотачиваясь на его теплых касаниях. Я подняла руки и схватилась за его предплечья, крепко стискивая пальцами его теплую кожу. Я нуждалась в поддержке. Нуждалась в его силе.

– Отвези меня к отцу, Тео, – хрипло произнесла я.

Он кивнул и, встав с пола, натянул на себя первую попавшуюся кофту и джинсы, затем помог мне влезть в свою огромную толстовку. Он крепко держал мою руку, ведя по коридору, а потом в сторону машины. Париж спал. Тихим, мирным сном. Ничто не тревожило его. Фонари освещали пустые улицы и дороги. Османовские[38] здания задумчиво подпирали друг друга. А Тео вез меня по пустынным дорогам в сторону моего дома, у двери которого… неожиданно нас ждала целая толпа. Медики, полиция… и пресса. При виде машины де Лагаса журналисты направили на нас свои вспышки.

– Накинь капюшон и спрячь лицо, – произнес Тео; я мгновенно выполнила его просьбу, он потянулся за телефоном и записал голосовое: – Аарон, мы около дома, помоги ей попасть внутрь.

Потом отшвырнул трубку и посмотрел на меня. Я куталась в его толстовку, и он нежно погладил меня по бедру. Телефон пискнул. Де Лагас пробежался глазами по экрану.

– Аарон сейчас подойдет, а мне надо выйти, чтобы отвлечь их, он позаботится о тебе, хорошо?

– Не оставляй меня, – еле слышно попросила я.

Он сжал мое колено:

– Как только охрана приедет и всех разгонят, я поднимусь, обещаю.

– Что здесь вообще делает пресса?

Тео нахмурился.

– Не знаю, – качнув головой, честно ответил он. – Возможно, они караулят меня.

– Но откуда они знали, что ты будешь здесь?

– Не знаю, Ниса…

– Пусть Аарон их отвлекает, я не хочу идти туда без тебя.

– Боюсь, им нужен не Аарон, Ниса, – извиняющимся тоном отозвался он и крепче сжал мое колено. – Я приду, как только наведу порядок.

Он посмотрел куда-то вдаль и кивнул:

– Аарон здесь, я пошел.

Я схватила его за руку, не давая выйти:

– Не оставляй меня.

Тео виновато поджал губы:

– Пресса здесь, скорее всего, из-за меня. Они не дадут нам прохода. Я не могу провести тебя через подобное… Тебе надо увидеть отца, но я обещаю: я приду, как только эти стервятники получат от меня желаемое.

– Тео, мне без тебя страшно, – призналась я.

Он ласково погладил меня по щеке:

– Доверься мне, это самый лучший выход. Я быстро.

– Что мне сказать папе? – растерянно спросила я, полностью отдавая себе отчет в том, что вопрос звучит до нелепости глупо.

– Обними его, у вас одна трагедия на двоих, – продолжая гладить меня, тихо ответил он.

– Ты вернешься быстро?

– Максимально быстро. Я не оставлю тебя одну, – пообещал он.

Я выпустила его ладонь. Тео наклонился и оставил едва уловимый поцелуй на моей щеке. Затем он открыл дверцу машины – щелканье камер затопило улицу. Аарон резким движением потянул на себя мою дверцу и сразу же вытащил меня из машины, скрывая мое лицо у себя на груди. Несколько репортеров попробовали преградить нам путь, но он со злостью отшвырнул камеру одного из них.

– Иди лови эксклюзив от де Лагаса, придурок, – выплюнул он.

Я не видела дороги в собственный дом. Аарон вел меня, крепко стискивая в руках; он пах дорогим пряным парфюмом, и мне не нравился этот запах.

Он толкнул меня в подъезд и наконец выпустил. Я подняла голову и отшатнулась, увидев его лицо. Глаза красные, капилляры полопались. Белая кожа была покрыта красными мелкими точками.

– Аарон…

– Не говори ни слова, – грубо, резко произнес он. – Поднимись в свою квартиру, и увидишь все собственными глазами.

Он грубо вцепился мне в руку, заставляя следовать за ним.

– Где мой папа?

– Ты наконец вспомнила про семью? – едко спросил он.

– Не говори со мной в таком тоне. – Я хотела, чтобы это прозвучало грозно, на деле же из меня вырвался жалкий писк.

– Закрой рот и иди. – Он толкнул меня в квартиру. – Иди прямиком в комнату своей сестры!

У двери стояли два амбала, они закрывали проход полиции. Страж порядка вещал, что сейчас приедут серьезные люди и всем не поздоровится, и как они смеют мешать расследованию?! Я бросила растерянный взгляд на двух огромных охранников, которые стояли и слушали гневные тирады офицера, не двигаясь ни на миллиметр.

– Что происходит, где папа? – обращаясь к Аарону, спросила я.

– Я сказал: зайди в эту комнату, я хочу, чтобы ты это увидела собственными глазами, – сквозь зубы выплюнул он и пихнул меня к двери.

Секьюрити, словно по команде, отошли в ту же секунду, когда я упала в дверной проем. Дверь не была заперта, лишь прикрыта, и я снесла ее своим весом. Она с громким стуком распахнулась. Аарон прошел вслед за мной.

Он не помог мне подняться. Напротив, присел на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне.

– Надеюсь, оно того стоило, Беренис, – произнес он, кладя руку мне на подбородок и поворачивая голову в сторону… мертвого тела Клэр.

Кровь была повсюду. Весь пол был в крови… и среди этой огромной алой лужи бездыханное тело моей сестры. Такое бледное на фоне огромного алого пятна.

– Знаешь ли ты, что в среднем у человека от четырех до пяти литров крови?

Я отшатнулась и попыталась отползти к выходу.

– Неа, не так быстро. – Он поймал меня за щиколотку и потянул к ней.

– Пусти, – закричала я, – пусти!

– Нет, ты должна оценить ее последнее творение. – Он подтянул меня к стене, на которой кровавыми разводами был написан портрет Тео. – Как тебе? Не столь талантливо, как выходит у тебя, но все же сходство вышло потрясающим, не находишь?

Я смотрела на стену и чувствовала, как мозг абстрагируется от увиденного, не позволяя мне в полной мере оценить происходящее, воздвигая защитные механизмы.

Аарон опустился рядом со мной и, взяв мое лицо в руки, прожег меня злым, ненавидящим взглядом.

– Я говорил тебе оставить его в покое! Говорил вернуться домой! Но ты… – Он замолк и с раздражением оттолкнул меня. – Это все случилось по твоей вине, из-за тебя! – В его глазах сверкали слезы, подбородок подрагивал. – ИЗ-ЗА ТЕБЯ! – заорал он мне в лицо. – Если бы не ты, она была бы жива.

– Ты любил ее, – прошептала я, наконец осознавая все недосказанное. – Ты любил ее, а она любила его… – Мой голос звучал так, будто не принадлежал мне.

Аарон резко дернулся, словно я дала ему пощечину. Он опустился на пол и завыл, как раненый зверь. Его крик заполнил всю комнату. Он бился об пол и кричал. Мне казалось, что все происходящее нереально. Тело моей сестры, рев Аарона. Все лишь иллюзия. Я смотрела на идеальные черты лица, кровавыми разводами нарисованные на стене. В какой-то момент я перестала вовсе воспринимать мир вокруг: крики Аарона, суматоху полиции, которая наконец смогла пробраться сквозь охранников, вопросы прессы и щелканье камер. Все это ушло на второй план. Я ничего не слышала, меня словно там не было. Никаких слез и истерики. Никаких криков и терзаний. В тот момент я не испытывала ничего. Абсолютная пустота поглотила меня. Это называют шоковым состоянием. Когда организм защищается от сильных потрясений.

По всему полу были разбросаны эскизы и исписанные смятые листы бумаги. Взяв в руки один из набросков, я внимательно разглядывала его. На нем была изображена наша мама. Ее взгляд был устремлен на меня, а на лице играла легкая улыбка. Я не видела ее в таком настроении очень давно. И в тот момент на задворках моего сознания поселилась мысль, что больше я ее никогда и не увижу. Но я отмахнулась от этих слов, как от назойливой мухи. Не думать, не чувствовать, не анализировать. Я подняла смятый в шарик лист и аккуратно раскрыла его. Бумага была так помята, что не поддавалась моим пальцам. Но я продолжала с усердием разглаживать ее. Кусочек дневника. Вот только слова сливались, и я не могла расшифровать написанное. Привстав с пола, я подняла второй такой лист и запихнула оба в карманы толстовки.

– Мадемуазель, на месте преступления ничего трогать нельзя, – обратилась ко мне женщина в форме.

Я кивнула, но листы доставать не спешила. В этот момент Аарон начал крушить все в комнате и привлек всеобщее внимание.

– Выведи этого больного. Мне все равно, кто его отец, – он изрядно подпортил нам сбор улик. И что-то подсказывает мне: он сделал это намеренно.

«Да, – пронеслось у меня в голове. – Он не позволил вам забрать тело, потому что хотел меня наказать». Я молча вышла из комнаты и направилась в свою. В моей все было как прежде. Отчего-то это казалось странным. Мамы не стало, труп сестры лежит в соседней спальне. А в моей комнате… все на своих местах, словно ничего не случилось. Я села на постель и стала рассматривать знакомые стены. Меня нашел Габриэль. Он заглядывал мне в глаза, что-то говорил, но я не слышала его. Наконец он плеснул мне в лицо холодной воды, и я дернулась.

– Слышишь меня? – спросил он озабоченным голосом.

Он был бледен, глаза красные, губы искусаны. Впервые в жизни я видела его в таком состоянии.

– Мне позвать врачей? – Слова вылетели хрипло, невнятно, он откашлялся.

– Где был папа? – наконец задала я вопрос, который вертелся на кончике языка с тех самых пор, как я увидела мертвую Клэр. – В тот момент, когда все произошло? – Я подняла глаза на своего лучшего друга. – Где он был?

Габриэль виновато опустил плечи:

– Его не было дома.

– И где же он был этой ночью? – лишенным всяких эмоций голосом поинтересовалась я.

– Не здесь – он ночевал в другом месте, – прошептал мой друг, явно стараясь избегать слова «любовница».

Я кивнула. Это не было сюрпризом. Я догадывалась. Он слишком часто убегал из дома. Возможно, он нашел свое безопасное место.

– Где Тео?

Габриэль не смог скрыть злости и негодования.

– Ты серьезно спрашиваешь, где этот ублюдок?

– Где он? – Я легла на постель в позе эмбриона.

– Его забрали в полицейский участок. Скорее всего, ему выдвинут обвинение в доведении до самоубийства. И надеюсь, что его посадят, – горячо продекламировал мой друг.

– Оставь меня, – попросила я.

– Беренис, я…

– Выйди вон, – не дав ему договорить, потребовала я.

Габриэль не двинулся с места.

– ВЫЙДИ. ВОН.

Он резко поднялся с моей постели и громко хлопнул дверью. Я знала, что полиция придет и за мной. Что меня будут допрашивать, задавать вопросы, отвечать на которые я не хотела. Но в тот момент я закрыла глаза и представила перед собой Тео. Я чувствовала себя одной во всем мире. Мама… я не могла даже думать об этом. Мама… я потянулась в карман за эскизом, который сделала Клэр. Но вместо него вытащила листы дневника. Знакомый почерк на выдранном клочке бумаги:


Он говорил мне, что чувства надо будить. Каждый раз, когда он наклонял меня над столом и врывался, он говорил, что это для моего блага. Что я должна разбудить свою сексуальность и прочувствовать этот мир. Но я не ощущала ничего, кроме боли и страха. Я хотела, чтобы это закончилось как можно быстрее, но он словно наслаждался моим отвращением. Касания его рук доводили до дрожи. Я мечтала оказаться как можно дальше от него и этой мастерской. Но я никогда не сопротивлялась, я позволяла ему брать меня, как только ему вздумается. Даже когда он ставил меня на колени и заставлял открывать рот, я послушно следовала его приказу. Мне хотелось, чтобы он заметил меня. Оценил, подарил частичку своего таланта. После секса он всегда рисовал, и я не могла оторвать взгляда от его работ. Иногда он сажал меня на колени и называл своей музой. Поглаживал мои волосы, перебирая их пальцами, он говорил, что они прекрасны. Золотые ангельские локоны. Он был зациклен на них. Порой он просто порол меня и выгонял вон. Все всегда зависело от его настроения. Но я была слишком влюблена в его талант. Я слишком завидовала его умениям. Я была готова на все, лишь бы быть рядом с ним. Он был разный: то насиловал, грубо и жестко, то любил меня так, словно это его последний день на земле. Игра в «горячо-холодно» сводила с ума. Но она была круче всех наркотиков. Я была помешана на нем. Это было сильнее меня. Он дарил мне ад и рай. Пусть это и разрушало меня. Я не могла перестать наслаждаться им. Он питался мной, выжимая из меня все соки. Я больше не могла творить, а ему все было мало… за красивым фасадом скрывался монстр.


Резко сев на постели, я перечитала еще раз. Игра в «горячо-холодно»… по телу побежали мурашки. Талантливый, прекрасный и опасный. Дыхание участилось. Я потянулась к следующему листу. Пальцы дрожали, пока я раскрывала смятую бумагу. «Кто он? – хотелось кричать мне. – О ком ты писала, Клэр?»


Эта квартира напоминала мне музей. Вот, значит, что остается от аристократа, который всю жизнь собирал всякий ценный хлам. На стенах картины в помпезных рамках, хрустальные люстры и статуэтки. Все, что чуждо мне. Я люблю простоту. Но здесь все кричит о роскоши и деньгах, а также об истории.

– Интересно, дедушка-аристократ мог себе представить, что мы будем трахаться на его драгоценном персидском ковре? – со смешком спросила я.

Он расхохотался и перевернул меня на спину:

– Мне так больше нравится.

– Хочешь смотреть на меня?

Он коротко кивнул и вошел в меня. Он был нежен и ласков. Я выгнулась ему навстречу, пробегая пальчиками по его коже. Маленькая татуировка пики, главное – сосредоточиться на ней. Тогда это может показаться сбывшейся мечтой.


Лист выпал из рук, тело оцепенело, сердце рухнуло в груди. Маленькая татуировка пики… В дверь постучали, я всполошилась и спрятала листы в карман. Стук повторился. Я замерла, глядя на дверь. Медленно она отворилась, но я не слышала скрипа – пульс в ушах затмил все посторонние звуки.

– Мадемуазель, – на пороге стоял полицейский, виновато понурив голову, – у нас есть к вам пара вопросов.

Я продолжала сидеть на постели.

– Вас не затруднит пройти с нами?

Меня била крупная дрожь.

– Себастьян, оставь ее, я с ней здесь поговорю. – Из-за его спины вышла женщина в форме.

У нее в руках была бутылочка воды, она натянула на лицо скорбное выражение и прошла в комнату.

– Послушай, я знаю, через что ты сейчас проходишь, но нам нужна твоя помощь, ладно? – Женщина протянула мне воду.

Я слабо кивнула, но от воды отказалась.

– Теодор де Лагас – говорит ли тебе что-нибудь это имя? – Не теряя времени, она приступила к расспросам; я видела, как дама включает диктофон на телефоне.

– Да, – хрипло ответила я.

Женщина-полицейский была явно удовлетворена тем, что дело сдвинулось с мертвой точки, и продолжила бомбардировать меня вопросами:

– Какие отношения связывали Клэр и Тео?

Листы в карманах – все, чем были заняты мои мысли. «Покажи их», – говорил мне внутренний голос. Сердце же сжималось от одной мысли об этом. От волнения перед глазами все сливалось, я чувствовала, как моя кожа покрывается пятнами. Я сделала глубокий вдох, старясь подавить панику.

– Они были друзьями, учились вместе в школе искусств.

– Твоя сестра… – Женщина замолчала, пытаясь подобрать правильные слова. – Клэр что-нибудь говорила о насилии, совершенном над ней? Рассказывала про дружбу с Тео?

Я покачала головой:

– Она была скрытной.

– Твой друг Габриэль сказал, что Клэр обвиняла Тео в изнасиловании. Неужели ты ничего об этом не слышала?

Пристальный взгляд темных глаз прожег меня насквозь.

– Нет, – сипло ответила я, сражаясь сама с собой.

Женщина разочарованно поджала губы.

– Хорошо, Беренис. Скажи, пожалуйста, знаешь ли ты профессора Лякура?

Имя казалось мне знакомым, я нахмурилась, пытаясь вспомнить, где именно его слышала. А потом меня осенило. Дневник Клэр.

– Да, это был их учитель в школе искусств, а зачем он вам нужен?

Дама замолчала и нехотя призналась:

– Его нашли мертвым в своей квартире. Соседка ночью слышала крики и вызвала полицию, но наряд приехал слишком поздно… Мужчина кричал имя «Тео», – бросила она, следя за моей реакцией, и мгновенно поинтересовалась: – А где ты была этой ночью?

Опустив глаза, я спряталась от ее назойливого взгляда. Учитель был мертв.

– Его убили? – глупо сорвалось с моих губ.

– Жестоко убили… – строго ответила она, внимательно следя за мной. – Беренис, я спрашиваю еще раз: где ты была?

– Я была с Тео.

В комнате повисла тишина. Она откашлялась и уточнила:

– Этой ночью ты была с Теодором де Лагасом? Я правильно поняла?

Кивнув, я сплела пальцы в замок:

– Да, мы весь день провели вместе в его квартире.

Я видела, как полицейские переглянулись.

– Кто это может подтвердить?

– Консьержка с утра принесла почту, и мы заказывали еду часов в восемь вечера.

– Ночью вы не выходили из квартиры?

– Вышли – Тео привез меня сюда. – Я отвечала механически, не давая себе возможности задуматься и осмыслить сказанное.

– До этого времени вы не покидали апартаменты? – настойчиво повторила она.

– Нет, мы спали. – Я рассказывала о событиях так, словно они произошли не со мной, – так проще было отвлечься. – Пришло сообщение от Аарона, затем звонок… потом нам позвонил Габриэль. Я говорила с ним, он может подтвердить, что Тео был со мной. Мы говорили втроем.

Женщина раздраженно поджала губы и нервным движением потерла лоб.

– Беренис, слушай, все очень серьезно, понимаешь? – Мне кажется, она еле сдержалась, чтобы не встряхнуть меня. – У нас есть теория, что Тео с твоей сестрой убили учителя, а потом он помог ей покончить с собой. Есть свидетели, есть люди, которые знали, как издевался Теодор над твоей сестрой. Поэтому если ты сейчас пытаешься защитить его по каким-то своим причинам…

Я подняла голову и уставилась на нее прямым и открытым взглядом.

– Он был со мной, – твердо повторила я. – Спросите консьержку, спросите Габриэля, отследите передвижения Тео по мобильнику.

Она резко встала с постели.

– С таким алиби мы точно не посадим эту тварь, – произнесла она своему напарнику.

– Если у него такое алиби, то он не виноват, – подытожил мужчина.

– Богатенький ублюдок заморочил девочке голову. – Она еле сдерживала эмоции.

– Давай проверим факты, – оставался беспристрастным ее коллега.

– Где мой отец? – спросила я, прерывая их диалог.

– В полицейском участке, – отозвался мужчина.

– Я могу идти?

Они озадаченно застыли в дверях:

– Куда?

Встав с постели, я пожала плечами:

– Я подозреваемая?

– Нет, – мгновенно ответил мужчина.

– Значит, у меня нет никаких ограничений по передвижению?

Полицейские растерянно переглянулись.

– Ты проходишь по делу как свидетель.

– Мои показания уже записаны, не так ли?

– Сейчас глубокая ночь, – начала женщина.

Я перебила ее:

– Не могу здесь находиться, простите.

Я прошла мимо них. Запирая все чувства на замок, не давая им возможности выбраться. Я отделила их от себя. Спрятала в дальний ящик сознания. «Сейчас не время», – повторяла я про себя.

Габриэль сидел на полу в коридоре.

– Беренис, – позвал он с нескрываемым облегчением. – Я жду тебя… С тобой хотел поговорить один полицейский.

– Я уже сказала все, что знала, – бросила я на лету.

Листы в карманах казались слишком тяжелой ношей. Я не знала, сколько времени смогу сдерживать эту боль внутри. Она готовилась лавиной сбить меня с ног.

– Он хотел поговорить о чем-то другом. – Он поймал меня за руку, останавливая. – Это очень важно.

Вид у него был напуганный.

– Что случилось?

– Он расскажет тебе сам.

Холодок бежал вдоль позвоночника, пока Габриэль вел меня к нужному человеку на улицу.

– Извините, – неловко позвал он низкого и полного мужчину. – Это она.

Тот кивнул и жестом позвал меня подойти ближе.

– Садись в машину. – Он указал в сторону обычного «пежо».

Я бросила взгляд на Габриэля.

– Просто доверься мне, Ниса, – подталкивая меня в спину, сказал он.

Нервничая, я опустилась на сиденье. Машина тронулась с места, и мужчина отъехал на соседнюю улицу, а затем завернул за угол и выключил двигатель.

–