Читать онлайн Разбойник бесплатно

Керриган Берн
Разбойник

Kerrigan Byrne

THE HIGHWAYMAN


© Kerrigan Byrne, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Глава 1

Шотландское нагорье, графство Аргайл

1855 год

Кровь потекла по предплечьям Дугана Маккензи, когда он прислонился к древней каменной стене, отделявшей территорию приюта «Эпплкросс» от диких гор. Больше никто из детей не осмеливался забредать сюда. Стена защищала покосившиеся, выцветшие надгробия, которые поднимались из толстого ковра мха и вереска, питавшихся костями мертвых.

Грудь Дугана тяжело вздымалась, и он на мгновение задержал дыхание, прежде чем соскользнуть вниз по стене и сесть, прижав к груди покрытые синяками ноги. Дуган осторожно раскрыл ладони, насколько позволила его израненная кожа. Теперь ему было еще больнее, чем когда в них впивался острый кончик хлыста. Мрачные чувства помогали удержаться от крика, когда сестра Маргарет пыталась сломить его, и до сих пор не давали слезам пролиться. Дуган встретился взглядом с ее холодными и яркими глазами, но не смог не моргать, когда хлыст снова и снова вонзался в его ладони, превращая красные рубцы в истекающие кровью раны.

– Скажи мне, почему ты плачешь?

Этот тихий голосок как будто совладал с резким ветром и превратил его в невидимую ленту, которая принесла к Дугану эти ласковые слова.

На фоне черных и зеленых горных вершин, выступавших из-за серых камней «Эпплкросса», виднелась девочка, и стояла она к нему ближе чем в десяти дюймах. Вместо того чтобы сбить ее с ног, яростный ветер лишь подбрасывал и дразнил ее кудряшки – такие удивительно светлые, что казались серебристо-белыми. Бледные щеки разалелись от холода, а губы изогнулись в робкой улыбке.

– Убирайся! Отсюда! – прорычал Дуган и, спрятав изнывающие от боли руки под мышки, пнул комок грязи, который угодил в ее чистое черное платье.

– Ты тоже потерял семью? – спросила она с выражением любопытства и невинности на лице.

Дуган все еще был не в состоянии подбирать слова. Он вздрогнул, когда она поднесла к его лицу край своего белого фартука, но позволил ей очень осторожно вытереть слезы и грязь. Ее прикосновения были легки, как крылья бабочки, и так заворожили Дугана, что он перестал дрожать. Что ему ей сказать? Дуган никогда раньше не разговаривал с девочками. Он подумал, как ответить на ее вопрос. Он потерял мать, но сиротой не был. На самом деле большинство детей «Эпплкросса» были не детьми, а страшными тайнами, спрятанными и забытыми, как те позорные ошибки, в результате которых они появились на свет.

Чьей тайной была она?

– Я видела, что тебе сделала сестра Маргарет, – ласково проговорила девочка, глаза ее светились жалостью.

От этой жалости в груди Дугана вспыхнул огонь унижения и беспомощности, и он отвернулся, чтобы избежать ее прикосновений.

– Я, кажется, велел тебе убраться отсюда.

Она заморгала.

– Но твои руки…

С диким рыком Дуган поднялся на ноги и замахнулся, чтобы не видеть больше жалости в ее ангельских глазах.

Она упала на копчик и закричала, съежившись на земле у его ног.

Дуган замер, его лицо напряглось и запылало, зубы оскалились, а тело изогнулось для удара.

Девочка просто смотрела на него в ужасе, не в силах отвести глаз от кровоточащей раны на его ладони.

– Убирайся отсюда! – рявкнул он.

Она отползла от него, с трудом поднялась на подгибающихся ногах и, обежав широкое пространство вокруг огороженного кладбища, скрылась в приюте.

Дуган сел, прислонившись спиной к камням, и прикоснулся к щеке дрожащими костяшками пальцев. Эта девчушка стала первым человеком в его жизни, притронувшимся к нему не для того, чтобы причинить боль. Дуган не понимал, почему нагрубил ей.

Он уткнулся лицом в колени и закрыл глаза, готовясь целиком отдаться горю. Ледяная влага на задней части его пылающей шеи приятно холодила, и он попытался сосредоточиться на этом ощущении, а не на жгучей боли в руках.

Не прошло и пяти жалких минут, как рядом с его ногами появилась миска с чистой водой. К ней тут же присоединилась чашка – на сей раз с жидкостью цвета карамели.

Изумленный, Дуган поднял глаза и увидел, что девочка вернулась, только теперь она размахивала длинными, опасными на вид ножницами, а между ее бровей пролегла решительная морщинка.

– Дай я осмотрю твои руки, – попросила она.

Разве он не достаточно напугал ее? Дуган с подозрением посмотрел на ножницы. Они казались и гигантскими, и острыми в ее крохотной руке.

– А это еще зачем? – спросил он. – Для защиты? Или мести?

Его вопросы вызвали у нее щербатую улыбку, и его сердце, подскочив, приземлилось в животе.

– Не говори глупостей, – мягко укорила его она и, отложив ножницы, потянулась к его рукам.

Дуган отдернул их и, насупившись, спрятал за спину.

– Да будет тебе, – уговаривала девочка. – Покажи мне руки.

– Нет!

Она нахмурилась еще больше.

– Как мне лечить твои раны, если ты продолжаешь прятать их от меня?

– Ты не доктор, – выплюнул Дуган. – Оставь меня в покое.

– Мой отец был капитаном в Крыму, – терпеливо объяснила она. – На поле боя он лечил раны, чтобы те не гноились.

Это привлекло внимание Дугана.

– А он убивал людей? – не удержавшись, спросил он.

Девочка на мгновение задумалась над его вопросом.

– На его мундире было много медалей, так что, думаю, должно быть, убивал, хотя никогда не говорил об этом.

– Бьюсь об заклад, он использовал ружье, – проговорил Дуган, отвлекаясь от разговора на мысли, которые считал мужественными и взрослыми. На мысли о войне и славе.

– И еще штык, – с готовностью добавила девочка. – Я как-то раз даже потрогала его, когда он чистил свое оружие у камина.

– Расскажи мне, каким он был, – потребовал Дуган.

– Позволь мне полечить твои руки, тогда расскажу. – Устремленные на него глаза цвета штормового моря сверкнули.

– Что ж, хорошо. – Он очень осторожно вытащил руки из-за спины. – Но ты должна будешь начать с самого начала.

– Договорились, – торжественно кивнула она.

– И ничего не упускай.

– Не упущу. – Она подняла миску с водой.

Наклонившись вперед, Дуган протянул к ней руку ладонью вверх.

При виде истерзанной плоти девочка поморщилась, но бережно взяла его руку в свои, как человек взял бы птенца, и только потом потянулась к миске с водой, чтобы промыть раны.

Когда Дуган зарычал от боли, она начала описывать ему отцовское ружье. Как маленькие катушки соединяются вместе. Как щелкают рычаги. Пыль, зловоние и блеск черного пороха.

Она плеснула спиртного на его раны, и Дуган со свистом выдохнул сквозь зубы, дрожа от напряжения и желания отстранить от нее свои руки. Чтобы отвлечься от боли, он сосредоточил затуманенный взор на каплях воды, которые, словно бриллианты, сверкали на копне ее кудрей. Вместо того чтобы пропитать ее волосы, сделать их тяжелыми и прямыми, дождь, казалось, еще туже завил ее кудряшки и добавил серебристым прядям более темный блеск золотой канители. Ему так и хотелось потрогать кудряшки пальцем, покрутить и потянуть их, чтобы проверить, вернутся ли они на место. Но он держался абсолютно спокойно, пока она старательно бинтовала его ладони полосками своей нижней юбки.

– Скажи мне свое имя, – потребовал он хриплым шепотом.

– Меня зовут Фара. – Дуган понял, что его вопрос был ей приятен, потому что на ее щеке появилась крохотная ямочка. – Фара Ли. – Она резко замолчала, хмуро посмотрев на аккуратный узел, который только что завязала.

– Ну, – настороженно проговорил он, – Фара Ли, а дальше?

Ее глаза стали скорее серыми, чем зелеными, когда их взгляды встретились.

– Мне запретили называть свою фамилию, – ответила она. – Иначе я навлеку неприятности на себя и на человека, которому сказала ее, а, похоже, лишние неприятности тебе ни к чему.

Дуган кивнул. Нельзя сказать, чтобы здесь, в «Эпплкроссе», в этом было что-то необычное.

– А я – Дуган из клана Маккензи, – гордо представился он. – И мне одиннадцать лет.

Его слова произвели на Фару должное впечатление, чем она снискала еще большее его расположение.

– А мне – восемь, – сообщила она. – А что же такого ты натворил?

– Я… стащил на кухне буханку хлеба.

Она, похоже, была потрясена.

– Я чертовски голоден все время, – пробормотал Дуган, заметив, что она вздрогнула от его брани. – Настолько голоден, что готов есть мох на этих скалах.

Завязав узелок на последней повязке, Фара откинулась назад, чтобы осмотреть свою работу.

– Слишком большое наказание за буханку хлеба, – печально заметила она. – От этих ран, наверное, останутся шрамы.

– Это уже не впервые, – признался Дуган, пожимая плечами более небрежно, чем ему хотелось. – Только обычно дело заканчивалось волдырями на заднице, и я предпочел бы именно это. Сестра Маргарет сказала, что я – демон.

– Дуган Демон. – Она улыбнулась, явно забавляясь.

– Уж лучше, чем Фея Ли. – Он усмехнулся, играя с ее именем.

– Фея? – Она сверкнула глазами. – Можешь меня так называть, если хочешь.

– Хорошо. – Губы Дугана растянулись, и мальчик поймал себя на том, что улыбался, наверное, впервые в жизни. – А как ты будешь звать меня?

– Друг, – мгновенно ответила Фара и, оттолкнувшись от влажной почвы, отряхнула землю с юбок, прежде чем поднять миску и чашку.

Грудь Дугана наполнилась необычным теплом. Он не знал, что сказать.

– Пойду-ка я лучше в дом. – Фара подставила свое маленькое личико дождю. – А то меня будут искать. – Когда их глаза снова встретились, она добавила: – Не сиди под дождем, а то насмерть простудишься.

Дуган смотрел ей вслед, преисполненный интереса и восхищения. Он наслаждался ощущением, что теперь в его жизни появился кто-то особенный, кого раньше не было никогда.

«Друг…»

– Эй! Дуган! – Громкий шепот так напугал Дугана, что он чуть из штанов не выпрыгнул. Он резко повернулся, готовый отразить удар кого-то из мальчишек, но тут вдруг увидел пару совиных глаз, сияющих в окружении завитков из лунных лучей. Ее остальная часть была искусно скрыта в тени висевшего в холле гобелена.

– Что ты тут делаешь? – спросил он. – Нас обоих высекут, если поймают.

– Вот ты где! – вызывающе воскликнула она.

– Ну… да. – Дуган пытался заполнить пустоту в желудке водой. Однако двумя часами позже, когда мальчик без сна метался в постели, он понял, что его план провалился. Хуже того, выяснилось, что кто-то спрятал ночной горшок, и Дугану пришлось отправиться на поиски уборной.

– А у меня кое-что для тебя есть. – Фара весело выскочила из-за гобелена и подхватила его под локоть, стараясь не задевать повязку на руке. – Иди за мной!

Дверь в конце коридора была слегка приоткрыта, и Фара, подтолкнув его вперед, бесшумно прикрыла за ними дверь. Одинокая свеча мерцала на одном из маленьких столиков, отблески ее света плясали на стенах, заставленных исключительно книжными шкафами.

Дуган поморщился. Библиотека? С какой стати она привела его сюда? Он всегда избегал этой комнаты. Здесь было пыльно, пахло плесенью и старыми людьми.

Потянув Дугана к столику со свечой, Фара указала ему на стул, придвинутый к открытой книге.

– Садись сюда! – К этому моменту девочка едва не дрожала от возбуждения.

– Нет! – Дуган нахмурился, взглянув на книгу, его любопытство гасло. – Я иду спать.

– Но…

– И тебе следует сделать то же самое, пока они не поймали тебя и не содрали с тебя шкуру.

Сунув руку в карман фартука, Фара вынула что-то завернутое в льняную салфетку. Развернув ее, девочка показала Дугану недоеденный кусок сыра, немного пересохшего жаркого и большую горбушку хлеба.

Рот Дугана тут же наполнился слюной, и он изо всех сил старался не выхватить у нее еду.

– Я не смогла доесть это за ужином, – сказала Фара.

Дуган набросился на ее дар, как дикарь, и сначала схватил горбушку, так как знал, что хлеб лучше всего дает чувство насыщения. Он слышал, как после каждого проглоченного куска из глубины его горла вырываются рычащие звуки, но ему было наплевать.

Когда Фара снова заговорила, ее голос был полон слез.

– Дорогой друг… – Ее маленькая ручка прижалась к его сгорбленной спине и утешающе похлопала по ней. – Я больше не позволю тебе голодать, обещаю!

Наблюдая за тем, как Фара потянулась к книге, Дуган засунул в рот большой кусок жаркого, который едва поместился внутри.

– Че это такое? – спросил он с набитым ртом.

Она разложила свои маленькие ручки на раскрытой книге, осторожно разгладила страницы и подтолкнула том к Дугану.

– Мне было не по себе из-за того, что днем я совсем немного знала о ружьях, поэтому весь вечер я искала, и вот, смотри, что нашла! – Она ткнула своим крохотным пальчиком рядом с изображением длинной винтовки Энфилда. Под ним были картинки поменьше, с изображением частей разобранного оружия. – Это образец 1851 года, – сообщила Фара. – И смотри! Вот и штыки. В следующей главе рассказывается о том, как их изготавливают и как они крепятся к верхушке… Что? – Девочка наконец посмотрела на Дугана, и что-то в выражении его лица заставило ее залиться краской.

Дуган уже почти забыл о еде, потому что все его тело заполнилось самым сильным и восхитительным ощущением, какое он когда-либо испытывал. Это было что-то вроде голода и вроде насыщения. Изумление и благоговение, тоска и страх, заключенные в нежном блаженстве. Оно заполняло его грудь, пока не добралось до легких и не вытеснило из них весь воздух.

Дуган поймал себя на мысли, что ему хочется найти подходящее слово для этого ощущения. Может, такое слово и было, затерянное где-то в этих бесчисленных томах, которые он никогда не открывал.

Фара вернулась к книге и, откашлявшись, вновь заговорила:

– Смотри, прямо под картинкой каждой детали написано ее название.

– Откуда ты знаешь? – Дуган опустил глаза на значки под картинками, на которые она указывала, но они для него были бессмысленными.

– Так вот же, тут все написано, – сказала Фара. – Ты не умеешь читать?

Нарушая тишину, Дуган отломил кусок сыра, сунул его в рот и принялся яростно жевать.

– Тебя что, никто не учил этому? – догадалась Фара.

Не обратив внимания на ее вопрос, Дуган покончил с горбушкой хлеба, опустив глаза на картинки и изнывая от желания узнать, что же там было написано.

– А ты… ты сможешь прочесть мне эти надписи, Фея?

– Конечно, смогу! – Фара наклонилась вперед, стоя на стуле на коленях, потому что стол был слишком высок для нее и она не могла смотреть на страницы книги сидя. – Но только завтра, когда мы тут встретимся, я научу тебя читать самостоятельно.

Впервые в жизни испытав ощущение сытости и удовлетворения, Дуган стал указывать ей на картинки, а Фара рассказывала ему, что под ними написано, пока он, смакуя, доедал последние крошки сыра.

К тому времени, когда они добрались до главы о штыках, голова Фары упала ему на плечо, и так они и сидели, склонившись к своей книге и свече. Дуган неутомимо тыкал одним пальцем в картинку за картинкой, а другой его палец добрался до одного из ее локонов, лениво распрямил его, а потом позволил ему отскочить на место.

– Вот что я думаю, – промолвил он через некоторое время, когда Фара замолчала, сонно зевая. – Поскольку у тебя нет семьи и тебе некого любить, ты могла бы полюбить меня… – Вместо того чтобы посмотреть Фаре в глаза, Дуган разглядывал белоснежную повязку, сделанную из полосок ее юбки, на фоне которой его рука казалась еще грязнее. – Если, конечно, ты этого захочешь, – добавил он.

Фара зарылась лицом в его шею и вздохнула; она моргала, а ее ресницы касались его нежной кожи.

– Конечно, я буду тебя любить, Дуган Маккензи, – с легкостью приняла она его предложение. – А кто же еще, если не я?

– Никто, – серьезно отозвался он.

– А ты попробуешь тоже полюбить меня? – тихо спросила она.

Дуган задумался.

– Попробую, Фея, но я еще никогда никого не любил.

– Этому я тебя тоже научу, – пообещала Фара. – Сразу после того, как научу читать. Любовь очень похожа на чтение, мне кажется. Как только ты поймешь, как любить, то уже и представить себе не сможешь, как не делать этого.

Дуган лишь кивнул в ответ, потому что его горло пылало. Он обнял свою собственную Фею, наслаждаясь тем, что наконец-то у него появилось что-то хорошее и никто не сможет это у него отнять.


Дуган много узнал о себе за эти два блаженных года, проведенных с его Феей. А именно, что когда он любил, то любил безгранично. Даже одержимо.

Фара поведала ему, что ее отец заразился холерой, навещая друга в госпитале, и принес это заболевание в их дом. Старшая сестра Фары Фэй Мари умерла первой; вскоре за ней последовали их родители.

Дуган рассказал Фаре, что его мать служила горничной в доме лэрда Маккензи. Она родила лэрду очередного внебрачного сына, он жил с ней около четырех лет, пока ее не убил другой любовник.

Еще в раннем детстве Дуган понял, что у него есть особенность, отличавшая его от других людей, а именно – он запоминал все. Он помнил даже разговоры, которые они с его Феей вели через год, и представлял, как шокирует и обрадует ее, напомнив ей о каком-нибудь из них.

– Я совсем забыла об этом! – скажет она.

– А я никогда не забываю, – похвастается он.

Эта способность позволила ему на лету схватывать знания, и он быстро превзошел ее навыки чтения. Однако Дуган всегда внимательно прислушивался к урокам Фары, даже когда ему этого не хотелось. К тому же она выбирала книжки, которые могли его заинтересовать: о кораблях, пушках и череде исторических войн, начиная от римлян и заканчивая Наполеоном. Особой любовью Дугана пользовались истории о пиратах.

– Как ты думаешь, я смогу когда-нибудь стать хорошим морским разбойником? – спросил он однажды с полным ртом печенья, которое она принесла ему в качестве особого угощения.

– Нет, конечно, – терпеливо ответила Фара. – Пираты – злые воры и убийцы. К тому же они не пускают на свои пиратские корабли девушек. – Она посмотрела на него увлажнившимися, испуганными глазами. – Ты бросишь меня, чтобы заняться морским разбоем?

Дуган привлек ее к себе.

– Я никогда не оставлю тебя, Фея! – истово поклялся он.

– Правда? – Ее глаза обрели цвет грозовой тучи, угрожающей разразиться дождем. – Даже для того, чтобы стать пиратом?

– Обещаю! – Дуган откусил кусок печенья и улыбнулся ей с набитыми щеками, прежде чем вновь вернуться к книге. – Хотя я мог бы стать разбойником с большой дороги. Разбойники очень похожи на пиратов, только на суше.

Немного подумав, Фара кивнула.

– Да, думаю, тебе больше подошла бы жизнь разбойника, – согласилась она.

– Да, Фея, а тебе придется свыкнуться с мыслью о том, что ты – жена разбойника с большой дороги.

Девочка захлопала в ладоши и восхищенно посмотрела на него.

– Звучит как обещание приключения! – воскликнула она. Но потом ее лицо посерьезнело, словно она вспомнила нечто особенно неприятное.

– Что такое? – встревожился Дуган.

– Только… Мне кажется, я должна выйти замуж за кого-то другого, – призналась Фара.

– За кого? – прорычал Дуган, встряхнув ее за хрупкие плечи.

– За мистера Уоррингтона. – Она продолжила, увидев гнев и недоумение в его глазах: – Он… он работал с моим отцом, и это он оставил меня здесь. Мистер Уоррингтон сказал, что, когда я стану женщиной, он приедет за мной и мы должны будем пожениться.

Холодное отчаяние пробралось в его кровь.

– Ты не можешь выйти замуж за другого, Фея! Ты принадлежишь мне! Только мне!

– Так что же нам делать? – разволновавшись, спросила Фара.

Дуган лихорадочно размышлял, пока они дрожали, прижавшись друг к другу в скучной библиотеке, потому что угроза будущей разлуки свела их еще ближе. Внезапно его осенила гениальная идея.

– Иди спать, Фея! А завтра вечером, вместо встречи здесь, в библиотеке, давай встретимся в ризнице.


Дуган ждал Фару в ризнице с единственным предметом, напоминавшим ему о семье: с обрывком пледа клана Маккензи[1]. Он помылся, отскреб с себя грязь и расчесал спутавшиеся черные волосы, прежде чем перехватить их шнурком на затылке.

Непокорные кудри Фары появились из-за тяжелых дверей часовни, и когда она заметила Дугана, стоявшего у алтаря, освещенного одинокой свечой, сияние ее улыбки осветило ей путь по проходу. Фара надела простую белую ночную рубашку, которая бесконечно ему нравилась, и при каждом ее шаге из-под длинного подола показывались ее босые ножки.

Дуган протянул ей руку, и она без раздумья взяла ее.

– Ты отлично выглядишь, – прошептала Фара. – А что мы тут делаем, Дуган?

– Я пришел сюда, чтобы жениться на тебе, – пробормотал он.

– Да ты что? – Она с любопытством огляделась по сторонам. – Без священника?

– Нам в горной стране священники не нужны, – проговорил он с легкой усмешкой. – Наши браки благословляются многими богами, а не одним. И они приходят, когда мы их просим, а не когда к ним обращается священник.

– Звучит еще лучше, – согласилась Фара, с воодушевлением кивая головой.

Они встали на колени лицом друг к другу перед алтарем, и Дуган обвернул обрывком выцветшего пледа их соединенные правые руки.

– Просто повторяй за мной, Фея, – пробормотал он.

– Хорошо.

Фара подняла на него свои глаза, и он ощутил прилив такой сильной и неистовой любви, которая, казалось, была неуместна в этой святой комнате.

Дуган начал магический обряд, за которым когда-то ребенком наблюдал из-за материнских юбок:

Ты кровь от крови моей и кость от кости моей,
Я тело свое отдаю тебе, чтобы мы двое могли стать одним,
И душу свою отдаю тебе до конца наших дней[2].

Фаре нужно было иногда подсказывать слова, но она произносила их с таким пылом, что Дуган был тронут.

Надевая своей Фее на палец кольцо из ивовой лозы, он очень четко произносил священные древние клятвы, но ради Фары перевел их на английский язык:

Я делаю тебя своим сердцем.
При восходе Луны.
Чтобы любить и почитать тебя,
Всю нашу жизнь.
И пусть мы возродимся,
Пусть наши души встретятся и все узнают.
И снова будут любить
И помнить[3].

Мгновение она казалась растерянной и ошеломленной, но потом объявила:

– И я тоже.

Этого было довольно. Отныне она принадлежала ему. Вздохнув, словно он сбросил тяжелый груз, Дуган освободил их руки и отдал Фаре обрывок пледа.

– Оставь его себе и храни у сердца, – сказал он.

– О Дуган, а мне нечего подарить тебе! – с сожалением воскликнула Фара.

– Ты подаришь мне поцелуй, Фея, и на этом дело будет сделано.

Фара бросилась к Дугану и неумело прижала свой маленький ротик к его губам, а затем с громким чмоканьем прервала поцелуй.

– Ты – лучший муж, Дуган Маккензи, – заявила она. – Я не знаю другого мужа, который мог бы заставить лягушку так высоко прыгать, придумывал бы такие умные клички для лис, живущих под стеной, или бросать три камня одновременно.

– Только мы не должны никому об этом рассказывать, – предупредил Дуган, все еще пошатываясь от поцелуя. – До тех пор, пока не станем взрослыми.

Фара согласно кивнула.

– Мне лучше вернуться, – сказала она неохотно.

Дуган согласился и, опустив голову, поцеловал ее еще раз более нежным поцелуем. В конце концов, это было право мужа.

– Я люблю тебя, моя Фея, – прошептал он вслед девочке, которая, сжимая в руках плед, молча побрела по проходу, украшенному яркими цветами.

– Я тоже тебя люблю.


На следующую ночь маленькая Фея разбудила Дугана, приподняв одеяло и проскользнув к нему на узкую койку. Он открыл глаза и в тусклом свете одинокой свечи увидел копну серебристых кудряшек, рассыпавшихся у него на груди.

– Что ты делаешь, Фея? – сонным голосом спросил он.

Она не ответила ему, просто вцепилась в его рубашку с несвойственным ей отчаянием. Ее тело сотрясала дрожь, а из ее горла вырывались тихие, бессловесные рыдания.

Дуган инстинктивно обхватил ее руками и крепко прижал к себе, паника охватила его до мозга костей.

– Что случилось? Тебе больно?

– Н-нет, – запинаясь, ответила она, не поднимая головы.

Дуган немного успокоился, однако тревога не оставила его: он увидел, что его поношенная ночная сорочка спереди вымокла от ее слез. Он приподнял голову, чтобы проверить, не заметил ли ее присутствия кто-то из двадцати или около того мальчиков, койки которых стояли рядом или напротив, однако все было тихо, насколько он мог судить. Фара никогда не ложилась в его постель прежде, так что привести ее сюда могла только очень серьезная причина.

Слегка изогнувшись, чтобы посмотреть на нее, Дуган в серебристом лунном свете увидел такое, отчего кровь застыла в его жилах.

На Фаре была ее чудесная ночная рубашка – та самая, в которой она была прошлым вечером, когда он взял ее в жены, – только теперь на ней от талии до кружев на шее не было крохотных пуговок. Она сжимала половинки рубашки одной рукой, а другой вцепилась в него. Безрадостное спокойствие охватило Дугана, когда он принялся укачивать в руках свою десятилетнюю жену.

– Расскажи мне. – Это было все, что он смог произнести прерывающимся от страха голосом.

– Он притащил меня в свой кабинет и начал говорить такие уж-ужасные вещи, – прошептала Фара ему в грудь. Ее лицо залилось краской, и она все еще не решалась поднять на Дугана глаза. – Отец Маклин сказал мне обо всем, что я искушаю его сделать со мной. Это было ужасно, страшно и неприлично. А потом он усадил меня на колени и попытался поцеловать.

– Попытался? – Кулаки Дугана, прижавшиеся к ее рубашке на спине, затряслись от ярости.

– Я… вроде как… ударила его в плечо ножом для писем и убежала, – призналась Фара. – Прибежала сюда. К тебе. Это единственное безопасное место для меня. Ох, Дуган, он за мной охотится! – Девочка разрыдалась, и все ее тело содрогнулось от усилий не плакать громко.

Несмотря ни на что, губы Дугана скривились в усмешке: он был удовлетворен поведением своей маленькой жены.

– Ты отлично поступила, Фея, – пробормотал он, поглаживая ее волосы и желая про себя, что лучше бы она ударила отца Маклина ножом в глаз, а не в плечо.

«Эпплкросс» был большой, древней каменной крепостью с множеством уголков для укрытия, но старому священнику не понадобится много времени, чтобы прийти с обыском в спальню мальчиков.

– Я не знаю, что делать, – раздался тихий голосок из-под его одеяла.

Под дверью спальни появилась полоска света, и Дуган замер, зажав ей рот рукой и затаив дыхание, пока свет не исчез.

Потом он встал с кровати, открыл свой сундук и вытащил оттуда две пары брюк. Одну пару он бросил Фаре вместе с одной из своих рубашек.

– Надень это, – шепотом приказал он ей.

Кивнув, Фара принялась неловко натягивать на себя одежду под ночной сорочкой. Дуган быстро помог ей закатать рукава и подол рубашки и подвязал брюки вместо ремня куском бечевки на ее худеньких бедрах.

Надев сапоги с потрескавшимися подошвами, он решил, что они стянут сапоги для Феи у кухарки, когда зайдут в кухню за едой для своего путешествия. Они не могли рисковать и зайти в спальню для девочек за вещами Фары.

Ее маленькая ручка в его руке казалась хрупкой и в то же время весомой, когда они в темноте шли в кухню, то и дело останавливаясь, чтобы заглянуть за угол, и пробираясь сквозь тени. До Рассела на озере Лох-Кишорн было почти десять миль пути. Там они смогут отдохнуть, поспать и полакомиться устрицами на устричной банке[4], прежде чем продолжить путь в Форт-Уильям. Дугану оставалось только надеяться, что его маленькой Фее хватит сил все это выдержать. Впрочем, это неважно, потому что он был готов при необходимости всю дорогу нести ее на руках.

Оказавшись в кухне, они набрали хлеба, сушеной свинины и немного сыра и потеряли драгоценные секунды, засовывая куски марли в сапоги кухарки. Та была женщиной мелкой, с маленькими ногами, но даже ее обувь Фаре оказалась велика.

Дуган был рад видеть, что его Фея перестала плакать, а ее лицо обрело целеустремленное и решительное, правда, немного встревоженное выражение.

Он надел на нее свою куртку, досадуя, что у него не нашлось для нее одежды потеплее.

– А ты разве не замерзнешь? – запротестовала она.

– У меня на костях больше мяса, – похвастался Дуган.

Открывая кухонную дверь, он вздрогнул, когда петли заскрипели так громко, что могли бы пробудить от вечного сна половину душ, покоящихся на кладбище.

Глинистый запах росы напомнил ему, что рассвет близок, но это означало еще и то, что ночь перестала морозить воздух, а это хороший знак.

Вглядевшись в темноту, Дуган определил, в какой стороне находится восток. Они должны идти по прямой, никуда не сворачивая, насколько это возможно, и тогда дорога выведет их прямо на берег Лох-Кишорна. Он был в этом уверен.

Сдавленный вскрик Фары не успел насторожить Дугана, потому что через миг ее ручку вырвали из его руки.

Резко повернувшись, он увидел возвышавшуюся над ним сестру Маргарет, удерживающую вырывавшуюся Фару; в это же мгновение в кухню, пыхтя, ввалился отец Маклин в сопровождении двух крепких монахов.

– Не-ет! – завопил Дуган, застывая от презренного ужаса.

– Дуган, беги! – закричала Фара.

Отец Маклин подошел к сестре Маргарет и с усмешкой потянулся к тонкой, узловатой, окровавленной руке, чтобы помочь в усмирении Фары с помощью порки.

– Не смейте прикасаться к ней, черт возьми! – приказал Дуган. – Она моя! – Вынув нож, который он стянул с кухонной доски, Дуган предупреждающе замахнулся им на двух своих противников. – Если только не хотите влипнуть дважды за ночь. – Он сделал угрожающий шаг вперед, и отец Маклин оторвал тонкие губы от своих острых, неровных зубов. Его лысая макушка блестела в свете факела, который держал в руке один из монахов.

– Девчонка слишком дорога, чтобы отпустить ее. – Быстрый, как ястреб, Маклин вцепился длинными, костлявыми пальцами в тонкую шею Фары. – Тебе надо было выбрать другую принцессу себе в добычу.

Принцессу?

– Хищник тут не я, а вы! – обвинил отца Маклина Дуган, будучи не в силах оторвать глаз от полного ужаса взгляда его Феи, которая извивалась, пытаясь вырваться и вздохнуть. – Отпустите ее, или я вас обоих зарежу.

Фара сдавленно всхлипнула, и Маклин полностью перекрыл ей воздух.

Дуган выдохнул. Бросившись вперед, он замахнулся ногой и ударил своим сапогом прямо в слабое колено отца Маклина. Тот упал с надрывным воплем, и, не успев понять, что делает, Дуган вонзил нож в грудь священника. Раздались женские крики – слишком низкие для его Феи, хотя Дуган был уверен, что слышит и ее крик тоже. Внезапно он понял, что пришла пора отомстить от имени его Феи за все побои и голод. Дуган выхватил нож как раз вовремя, чтобы замахнуться на приближавшегося монаха, который успел отскочить в сторону. Он был так сосредоточен на этом человеке, что не заметил, как второй монах занес руку с факелом для удара. Сопротивляться было поздно. Последним, что услышал Дуган, был голос его Феи, его жены, которая выкрикивала его имя. Его последней мыслью была мысль о том, что он подвел ее. Он потерял ее навсегда.

Глава 2

Лондон, 1872 год

Семнадцать лет спустя

Уже почти десять лет назад у миссис Фары Ли Маккензи вошло в привычку проходить до работы пешком одну милю. Она выходила из своей небольшой, но модной квартиры, расположенной над одной из многочисленных кофеен на Феттер-лейн, прогуливалась по Флит-стрит, пока та не сворачивала на Стрэнд, печально известную авангардным театром и искусством улицу. С Темпл-Баром[5] и театром Адельфи слева, районом Ковент-Гарден и Трафальгарской площадью справа, каждое утро становилось настоящим праздником для ее чувств.

Фара часто пила утренний кофе в компании хозяина ее квартиры и владельца кофейни «Букенд» мистера Пьера де Голя, который радовал ее рассказами о знаменитых поэтах, писателях, художниках, исполнителях и философах, нередко заглядывавших в его заведение вечерами.

В то утро разговор зашел о странном парижском авторе Жюле Верне и о споре, который у них как-то зашел об их общем знакомце, недавно скончавшемся Александре Дюма.

Фара была особенно заинтересована, потому что являлась большой поклонницей произведений мистера Дюма и стеснялась признаться, что еще не читала работ мистера Верна, но чувствовала, что ей следует добавить их в постоянно растущий список книг для чтения.

– Не беспокойтесь, – произнес де Голь со своим сильным французским акцентом, который так и не уменьшился за те десять лет, что Фара была с ним знакома. – Это еще один претенциозный писатель-деист, который считает себя философом.

С улыбкой оставив де Голю месячную ренту и расцеловав его толстые щеки, Фара взяла себе на завтрак круассан и отщипнула от него кусочек, пробираясь по людному Стрэнду. Единственными домами на ее пути, которые не могли похвастаться красочной компанией постоянных посетителей, были дома для отдыха и развлечений, которые, как и многие их служащие, казались обманчиво привлекательными по вечерам, когда освещение было более подходящим.

Утренняя прогулка показалась Фаре удручающе скучной, несмотря на ошеломляющую суматоху самой известной рыночной улицы Лондона. По крайней мере до тех пор, пока она не срезала путь по Нортумберленд-стрит, чтобы миновать Чаринг-кросс и попасть к задней части дома номер четыре на площади Уайтхолл, знакомой всему английскому обществу как «задний холл» штаб-квартиры Полицейского управления Лондона, известного также как Скотленд-Ярд.

Окружающая здание толпа была гораздо больше и злее, чем обычно, и выплескивалась на главную улицу.

Фара осторожно приблизилась к краю толпы, желая узнать, принял ли парламент еще одну поправку к закону о браке. Потому что на ее памяти последний раз она видела такой переполох в Скотленд-Ярде, когда он разделил здание с уполномоченным по лицензированию.

Заметив в западном углу растущей толпы сержанта Чарлза Кромптона, сидевшего верхом на пятнистом мерине, Фара направилась прямо к нему.

– Сержант Кромптон! – позвала она, положив руку на уздечку Хьюго. – Сержант Кромптон, могу я попросить вас помочь мне попасть в здание?

Сержант Кромптон, дородный мужчина лет сорока, хмуро посмотрел на нее сквозь щетинистые усы, свешивавшиеся с лишних подбородков, образованных ремешком форменного шлема.

– Вы не должны пользоваться задним холлом в такие дни, как сегодня, миссус Маккензи! – крикнул он со спины своего беспокойного скакуна. – Старший инспектор отберет у меня жетон, не говоря уже о том, что и голову точно снесет.

– Да что тут происходит? – спросила Фара.

Ответ сержанта потонул во внезапном реве, пробежавшем над толпящимися телами. Фара развернулась как раз вовремя, чтобы увидеть тень человека, вошедшего в штаб-квартиру и направившегося к ведущей в подвал лестнице. Она не разглядела черт его лица, но успела заметить темные волосы, впечатляющий рост и длинные, уверенные шаги.

Короткое появление этого человека так раззадорило собравшихся, что из толпы бросили какой-то предмет в окно канцелярии.

Канцелярии, в которой она работала.

В одно мгновение Кромптон соскочил со своего коня и, подхватив Фару под локоть, вывел ее из толпы и повел к передней части здания, выходившего на площадь Уайтхолл.

– У нас там сам дьявол! – закричал он ей. – Я послал за полисменами с Боу-стрит и из полицейского участка района Сент-Джеймс, пусть помогут.

– Кто это был? – выкрикнула Фара.

Но как только она оказалась на углу Ньюбери и площади Уайтхолл, Кромптон оставил ее, чтобы вернуться к толпе, держа наготове дубинку на случай беспорядков.

Разгладив надетый поверх платья черный форменный жакет, Фара с удовлетворением подумала, что ей больше не приходится надевать мешающие под кринолином нижние юбки. Она просто не смогла бы их носить в постоянно уменьшающихся кабинетах Скотленд-Ярда, если бы одевалась по моде. Кивнув клерку в приемной уполномоченного по лицензированию, Фара пробралась по лабиринту коридоров и холлов к смежному входу в штаб-квартиру лишь для того, чтобы обнаружить, что столпотворение внутри Скотленд-Ярда едва ли было более управляемым, чем на улице.

Фаре доводилось оказываться в подобных ситуациях и раньше. Был ирландский бунт 68-го года, когда взрывчатка рванула рядом с парламентом, в двух шагах от Скотленд-Ярда, не говоря уже о постоянно перегораживающих дорогу преступниках, ворах и шлюхах, ежедневно разгуливающих по дому четыре на площади Уайтхолл. И все же, прокладывая себе путь локтями через приемную Скотленд-Ярда, Фара подумала, что не может припомнить, чтобы у нее на душе прежде бывало такое же ощущение неминуемой катастрофы. Тревожная дрожь пронзила ее, нарушая неизменное безупречное самообладание.

– Миссис Маккензи! – Фара услышала, как ее имя поднимается над гулом голосов констеблей, журналистов, преступников и инспекторов, толпившихся в заднем холле. Повернувшись, Фара увидела Дэвида Бошана, первого клерка, протискивавшегося к ней сквозь толпу по залу с приемными. Его худощавое, жилистое телосложение не соответствовало минимальным требованиям к офицерам Лондонского управления полиции, так что, к его нескончаемому сожалению, он был нанят только клерком.

Фара бросилась ему навстречу, то и дело извиняясь перед кем-то по пути.

– Мистер Бошан! – Она взялась за предложенный им локоть, и они вместе стали пробираться в относительную безопасность холла. – Вы не окажете мне любезность, сообщив, что тут происходит?

– Он попросил вас позвать, – сообщил Фаре Бошан с властным хмурым взглядом.

Фара сразу же поняла, кого он имеет в виду. Ее нанимателя, старшего инспектора сэра Карлтона Морли.

– Одну минуту, – отозвалась она, сняв шляпку и бросив ее на свой письменный стол. Фара поморщилась, увидев осколки оконного стекла на полу кабинета, но тут же почувствовала себя виноватой из-за чувства облегчения, охватившего ее, когда она поняла, что наибольший вред был причинен столу мистера Бошана, потому что ее стол стоял ближе к двери. Эррол Картрайт, третий клерк, еще не пришел.

– Вам понадобятся ваши инструменты, – без всякой нужды напомнил ей Бошан. – Будет допрос. Я должен остаться здесь, общаться с прессой и координировать дополнительных бобби. – Таким прозвищем лондонцы окрестили местных полисменов, но Фаре показалось смешным услышать его от Бошана.

– Разумеется, – с кривой усмешкой произнесла она, собирая с собой ручку, чернильницу и блокнот из толстого пергамента, в котором она обычно делала заметки, записывала признания и показания преступников или полисменов под присягой. Игнорирование криков толпы под разбитым окном требовало стойкости, но она справилась. Ее кабинет был расположен достаточно высоко, так что они не смогли бы использовать ее голову в качестве мишени, а вот их головы находились в поле ее зрения. – Будьте добры рассказать мне, что за неразбериха тут происходит, – попросила она, казалось ей, уже в сотый раз.

Мистер Бошан самодовольно усмехнулся, наслаждаясь тем, что именно он первым сообщит Фаре новость.

– Это единственный человек, задержание которого может составить сэру Морли целую карьеру. Самый печально известный криминальный гений новейшей истории.

– Но вы же не хотите сказать, что это…

– Именно он, миссис Маккензи, – подтвердил ее невысказанное предположение Бошан. – Я могу иметь в виду только Дориана Блэквелла, Черное Сердце из Бен-Мора.

– Ничего себе! – выдохнула Фара, которой внезапно стало не по себе от того, что она будет находиться с этим человеком не только в одном здании, но и в одной комнате.

– Только, пожалуйста, не говорите мне, что вам грозит бухнуться в обморок или устроить еще какую-нибудь женскую истерику. Не знаю, заметили ли вы, но у нас тут разгар кризиса, и я не смогу прикрывать подобные женские штучки. – Бошан посмотрел на Фару с отвращением.

– Когда это вы видели, чтобы я падала в обморок? – нетерпеливо спросила она, засовывая блокнот под руку, в которой уже держала ручку и чернильницу. – В самом деле, мистер Бошан, после всех этих лет! – Взмахнув юбками, она пронеслась мимо него, обиженно хмурясь. И хоть он был первым клерком, то есть по должности старше ее, второго клерка, настало время ей захватить власть.

«Но сначала о главном». Расправив плечи, Фара подобрала юбки, чтобы спуститься по лестнице в подвал. Хоть падать в обмороки ей и не было свойственно, она почувствовала, что легкие сжались под корсетом сильнее обычного, а сердце затрепетало, как воробей, бьющийся о стенки грудной клетки в поисках выхода.

Дориан Блэквелл, Черное Сердце из Бен-Мора.

Несмотря на предчувствия, Фара осознавала, что принимает участие в чем-то беспрецедентном. Само собой, Блэквелла не раз арестовывали за годы его жизни, но каким-то образом ему всегда удавалось избежать тюрьмы и виселицы. Фара стала про себя повторять информацию, известную ей о Дориане Блэквелле.

Его повсеместная скандальная слава началась чуть больше десяти лет назад вместе с тревожащими и таинственными исчезновениями половины преступников, дела которых расследовал Скотленд-Ярд. Это имя всегда всплывало во время первоначального расследования и упоминалось в слухах, исходивших из наиболее опасных и коварных недр города – таких, как Флит-Дич, Уайтчепел и Ист-Энд.

«Черное Сердце». Злоумышленник нового, почти континентального вида, который безжалостно подчинил себе преступный мир Лондона, прежде чем кто-либо это осознал. И все с помощью несанкционированного проникновения и любопытной организации – составных частей хорошо обученной полиции.

Невероятное количество разыскиваемых воров, сутенеров, букмекеров, торговцев людьми, владельцев трущоб и правящих глав существующих криминальных предприятий также исчезали, но нередко вновь появлялись в Темзе в виде разбухших трупов.

Безмолвная, скрытая война бушевала в Восточном Лондоне, и только когда кровь переставала литься рекой, полиция что-то прознавала об этой войне. По мнению все более недостоверных источников, Черное Сердце заменял этих пропавших преступников на подлых агентов, преданных ему самому. Таких, которые сохраняли свои прежние должности, но внезапно становились богаче и более неуловимы для правосудия.

Если бы таинственный неизвестный по прозвищу Черное Сердце оставался в своей части Лондона, то, вероятно, его так и не стали бы преследовать чудовищно недофинансированные и перерабатывавшие полицейские силы. Но как только этот человек обеспечил себе полный контроль над грязными воровскими логовищами и игорными притонами, его фигура показалась из тени, грязи и крови того, что называли войной преступного мира.

И внезапно Черное Сердце обрел имя. Дориан Блэквелл. Это имя стало синонимом кровавой бойни совсем другого года. Денежной бойни. Полиция все еще пыталась связать случайных, казалось, людей, которых Блэквелл поднял или (и?) уничтожил с бездушной и продуманной оперативностью. Полями его сражений стали банки и залы заседаний, где росчерк пера или тихий скандал привели к гибели нескольких представителей лондонской элиты. Чтобы как-то обуздать растущий ужас, охвативший город от всех этих потрясений, он немного унял мрачные опасения, щедро жертвуя на благотворительность, особенно направленную на детей, спонсировал художников и исполнителей и стимулировал зарождающуюся экономику среднего класса несколькими весьма внушительными инвестициями. Чем и заработал себе у низшего и среднего сословий репутацию Робин Гуда.

Ходили слухи, что он был одним из самых богатых людей империи. У него был дом в Гайд-парке, огромное количество недвижимого имущества и другой собственности, либо инвестированной, либо захваченной при неудачных деловых сделках, и довольно известный замок на острове Малл, от которого он и получил вторую часть своего имени. Замок назывался Бен-Мор, уединенное место в горах, где, как говорили, он проводил бо́льшую часть времени.

Дойдя до сырого кирпично-земляного подвала, Фара проверила окно-иллюминатор сквозь защищавшие его железные прутья решетки и с огорчением увидела, что толпа удвоилась. Похоже, еще немного, и она дойдет до Чаринг-кросса. И что тогда? Фара ускорила шаг, не обращая внимания на возбужденные разговоры дюжины или около того полицейских, слонявшихся под лестницей возле железных дверей помещений для хранения улик, архивных записей и хозяйственного склада. Все их внимание было сосредоточено на одном. На забранной решеткой двери первой бронированной комнаты, из-за которой сквозь прутья доносились проклятья и безошибочно узнаваемые звуки ударов о человеческое тело. Все говорили о Блэквелле. Причем в некорректных выражениях. Пока Черное Сердце из Бен-Мора оставался таинственной публичной фигурой, все его деловые сделки в целом были законными, хотя часто неэтичными, и все же полиция могла оставить его со всеми его личными помыслами. Так происходило, пока таинственные исчезновения не начали терроризировать город. Несколько тюремных охранников. Полицейский сержант. Комиссар тюрьмы Ньюгейт. И – совсем недавно – судья Верховного суда лорд Роланд Филипп Кранмер-третий, один из самых влиятельных судей во всем королевстве. Если Фара что-то и понимала в этих делах, так это то, что ничто так не побуждало полицию к действию, как насилие по отношению к «своим». Фаре, конечно, было известно, что сэр Карлтон Морли преследовал Блэквелла с тех пор, как стал новым инспектором, а произошло это около десяти лет назад, и с тех пор эти двое играли в игру наподобие кошки-мышки, причем игра стремительно обострялась.

Старший инспектор несколько раз даже доводил Блэквелла до предъявления обвинений, но это было давным-давно, когда он работал в участке Уайтчепел. И все же Черное Сердце, кажется, вызвал настоящую одержимость у ее нанимателя, и Фара задавалась вопросом, не удалось ли тому, наконец, загнать в угол свою добычу. Она искренне надеялась, что это так. Ее чувства к Карлтону Морли в последнее время стали гораздо более неопределенными. Даже сложными.

Запах под лестницей являл собою противоречивое сочетание приятного и отталкивающего. Манящие запахи бумаги, мускуса и холодной, плотно утрамбованной земли противостояли вездесущим запахам камня, железной бронированной комнаты и камер, которые становились все более невыносимыми, чем дальше кто-то рисковал зайти туда. Запахи тел, мочи и прочих нечистот, как всегда, оказались оскорбительными для ее чувств, пока она по привычке не абстрагировалась от них, чтобы выполнить свою работу.

– Я удивлен, что Бошан позволил вам прийти сюда, миссис Маккензи. – Эван Мактавиш, невысокий, но крепкий шотландец, давно служивший инспектором, приподнял форменную фуражку, когда она остановилась у двери. Они хорошо ладили, так как работники Скотленд-Ярда знали, что ее умерший муж тоже был шотландцем. – Мы ведь не каждый день ловим кого-то столь же опасного, как Черное Сердце из Бен-Мора. Он, вероятно, забыл об уважении к вам. – Опасный огонек вспыхнул в голубых глазах Мактавиша.

– Я ценю вашу заботу, мистер Мактавиш, но я давно занимаюсь такими делами и уверена, что слышала уже все. – Наградив красивого, медноволосого шотландца уверенной улыбкой, Фара вынула из кармана юбки ключи, отпирающие дверь комнаты для допросов.

– Имейте в виду, мы будем здесь, если вдруг вы попадете в опасность или вам что-то понадобится, – чуть громче проговорил Мактавиш, возможно, как для того, чтобы предостеречь находящихся в комнате, так и для собственного спокойствия.

– Спасибо вам, инспектор, за все. – Фара напоследок благодарно улыбнулась ему и вошла в допросную.

Запах в бронированной комнате стал еще сильнее, и Фара поднесла к лицу кружевной носовой платочек, пропитанный лавандовым маслом, который всегда носила в кармане. Она хотела дождаться, пока обычный приступ тошноты пройдет, а уж потом оглядеть присутствующих в комнате.

Подняв наконец взгляд, она застыла на месте при виде открывшейся ей картины.

Старший инспектор сэр Карлтон Морли был в одной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Его ухоженные руки были опущены, на костяшках пальцев багровела кровь, а обычно причесанные волосы были всклокочены.

Крупный темноволосый мужчина сидел на единственном стуле в центре комнаты со скованными за спиной руками; его поза была обманчиво расслабленной.

Они оба тяжело дышали, потели и истекали кровью, но не это больше всего поразило Фару. Не это, а почти одинаковое выражение их лиц, когда они посмотрели на нее. Их взгляды были полны удивления и тоски, к которым примешивалось что-то едва сдерживаемое… Голод?

Неистовство повисло в вибрирующем между ними пространстве, оно было физически ощутимо, но когда узник начал рассматривать ее, все вдруг замерло и утихло.

Фара когда-то была очарована экзотическими хищниками, увидев их прикованными в больших клетках на Всемирной выставке в Ковент-Гардене. Она стала читать о них и узнала, что большие кошки вроде львов и ягуаров, охотясь, могут стать невероятно тихими. Они прячут пугающе мощные тела в тени, за деревьями или в высокой траве и замирают таким образом, что их добыча может пройти мимо, даже не осознавая, что хищник готов вот-вот наброситься на нее и перегрызть ей глотку. Пока не стало слишком поздно.

Она одновременно жалела и боялась их. Конечно, такие подвижные и сильные животные ничего не могли сделать ей, будучи прикованными в маленьких клетках, так что им оставалось только ненавидеть, слабеть и наконец умирать. Фара наблюдала за особенно темным ягуаром, который метался за решеткой, делая каких-то жалких четыре шага в каждую сторону, а его желтые глаза обещали возмездие и боль этим ярко одетым массам, которые пришли поглазеть на него. Их взгляды встретились. Фары и хищника. И он продемонстрировал ей эту невероятную неподвижность, когда, ни разу не моргнув, целую вечность удерживал ее взгляд. Она была зачарована этим зверем, а по ее щекам катились горячие слезы. В его глазах она увидела отражение страшной участи, которую он уготовил ей. Ягуар отметил ее как добычу, как самую слабую и лакомую жертву среди толпы, проплывавшей мимо них. И в это мгновение она ощутила благодарность за то, что проклятые цепи удерживают хищника на месте.

Именно эта тревожащая неестественность охватила ее сейчас, когда она встретилась глазами с таким непонятным взглядом Дориана Блэквелла. На его лице застыло выражение жестокой безжалостности. В его единственном здоровом глазу горел тот самый янтарный огонек, который она видела в глазах ягуара. Мерцающий свет лампы отражался золотом на его блестевшей коже. Правда, внимание Фары привлек другой его глаз. Начинаясь над бровью и заканчиваясь на переносице острого носа, его лицо уродовал неровный, сердитый шрам, прерываемый лишенным всех пигментов, кроме голубого, глазом, и все из-за раны, что бы ни стало ее причиной.

И в самом деле, он прожигал ее взглядом, как хищник, узнавший свою любимую еду и поджидавший в засаде, пока она, себе на беду, не подойдет слишком близко. Его щека была рассечена, и кровь стекала по ней вдоль его резко очерченной мужественной скулы; еще одна струйка крови капала из его правой ноздри.

Затаив дыхание, Фара оторвалась от интригующего взгляда узника и поискала глазами знакомые аристократические и красивые черты ее работодателя.

Сэр Морли, человек вообще-то сдержанный, казалось, хватался обеими руками за конец изношенной веревки, чтобы удержать самообладание. Совсем не в духе Морли было бить арестованного со скованными за спиной запястьями.

– Вижу, вы пришли подготовленной, – бросил он. Его тон никак не вязался с мерцанием тепла и тоской в его глазах, когда он коротко ей кивнул.

– Да, сэр. – Фара заставила себя встряхнуться и устремила взгляд на письменный стол в конце комнаты, надеясь, что дрожащие ноги донесут ее до него и она не уронит чего-нибудь по пути или сама не свалится. Она скрыла свое замешательство под тщательно подобранной маской безмятежности, когда стук каблуков ее ботинок резким эхом отозвался от стен бронированной комнаты.

– Как бы я ни одобрял смену вами тактики, Морли, размахивание передо мной этим лакомым кусочком все же не принесет желаемого эффекта. – Голос Блэквелла доносился до нее как первые нежеланные покалывания мороза зимой. Глубокий, гладкий, едкий и горький – как холод. Несмотря на это, его произношение было на удивление правильным, хотя глубоко скрытого в его языке акцента с протяжными, твердыми «р» было достаточно для того, чтобы намекнуть, что Черное Сердце из Бен-Мора мог родиться и не в Лондоне.

Его шея повернулась на мощных плечах, когда он следил за ее продвижением к письменному столу, стоявшему по диагонали позади него. Он не оторвал от нее тревожных глаз, даже обращаясь к Морли:

– Предупреждаю, что более жестокие мужчины, чем вы, пытались выбить из меня признания, и более красивые женщины, чем она, пытались обольстить меня, чтобы выманить мои тайны. Но ни тем ни другим это не удалось.

Стул за столом двинулся навстречу Фаре раньше, чем она ожидала, и она рухнула на него, едва не уронив все, что сжимала в руках. Несказанно радуясь тому, что сидит позади Блэквелла и он не видит ее смущения, Фара раскрыла перед собой блокнот, неуверенной рукой разгладила страницы и, как полагается, поставила перед собой чернильницу с ручкой.

– Блэквелл, вы узнаете, что нет более жестоких мужчин, чем я, – усмехнулся Морли.

– Сказала муха пауку.

– Но если я – муха, то как вы попали в мою паутину?

Морли кружил вокруг Блэквелла, дергая наручники, сковывавшие тому руки за спиной.

– Вы уверены, что верно понимаете происходящее здесь, инспектор? Вы уверены, что это вы используете меня в своих интересах? – Блэквелл по-прежнему держался невозмутимо, но Фара заметила, что его широкие плечи под отлично сшитым сюртуком напряглись, а по виску и за подбородком заструились ручейки пота.

– Я знаю, что это так, – ответил Морли.

Глухой смешок Блэквелла снова напомнил Фаре о темном ягуаре.

– «Настоящее знание – это знать степень своего невежества», – проговорил Блэквелл.

Этот мужчина цитировал Конфуция? Как несправедливо, что такой человек, как он, мог быть таким умным, опасным, богатым, могущественным и эрудированным.

Фара сдержала вздох, а затем, встревоженная собственной реакцией на Дориана Блэквелла, приосанилась и взяла в руку перо, готовая быстро заполнить листок стенографическими значками.

– Довольно! – Морли подошел к ней. – Вы готовы к началу допроса, миссис Маккензи?

Ее имя прожужжало в комнате, как залетевшее туда случайно насекомое, ударилось о сталь и камень и эхом вернулось к прикованному посередине комнаты человеку.

– Маккензи.

Фара не была полностью уверена в этом, но ей показалось, что имя было поглощено этим человеком, а затем произнесено им. Но, посмотрев сквозь ресницы на Морли, она поняла, что он, кажется, ничего не заметил.

– Конечно, – ответила она и демонстративно обмакнула перо в чернильницу.

Морли повернулся к Блэквеллу, на его квадратном лице появилось выражение мрачной решимости.

– Скажите мне, что вы сделали с судьей Кранмером? И не трудитесь отрицать, что это были вы, Блэквелл. Мне известно, что он был магистратом, который приговорил вас к заключению в тюрьме Ньюгейт пятнадцать лет назад.

– Да, это так. – На лице Блэквелла и мускул не дрогнул.

Пятнадцать лет назад в Ньюгейте? Голова Фары рывком поднялась вверх, ее ручка громко царапнула стол. Не может быть, что он был там, когда…

– И эти пропавшие тюремщики, – продолжал Морли. Его голос стал громче, отчаяннее. – Должно быть, именно они караулили вас в камере, пока вы там сидели.

– Неужели?

– Вам это отлично известно, черт побери!

Блэквелл беспомощно приподнял плечо, словно желая сказать: «Я бы помог вам, если бы мог», – что привело Морли в безграничную ярость.

– Все вы, бобби, для меня на одно лицо, – заметил узник. – Эти нелепые усы и дурацкие шляпы. Вас почти невозможно отличить друг от друга, даже если бы я захотел.

– Слишком много совпадений на этот раз, чтобы суды проигнорировали их! – торжествующе промолвил Морли. – Всего лишь дело времени, когда вы запляшете на конце веревки, свешивающейся с виселицы перед Ньюгейтом, той самой тюрьмой, из которой вы ускользнули.

– Подтвердите, что у вас есть хоть какая-то улика. – Мягкое возражение Блэквелла было пронизано сталью. – А еще лучше, приведите хоть одного свидетеля, который решится дать против меня показания.

Морли так и ходил вокруг западни.

– Всему Лондону известно о вашей склонности к быстрой и жестокой мести. Да я мог бы выбрать на улице любого слабоумного, и он протянул бы руку к богу и поклялся, что это вы прикончили судью, который приговорил вас к семи годам тюрьмы.

– Мы с вами оба знаем, что для того, чтобы осудить такого, как я, потребуется нечто большее, чем ересь и репутация, Морли, – насмешливо произнес Блэквелл. Вывернув шею, чтобы посмотреть на Фару здоровым глазом, он обратился прямо к ней, отчего у нее сжался желудок, а кулаки затряслись еще сильнее: – Добавьте мое торжественное признание в протокол, миссис Маккензи, и отметьте, что я клянусь в его абсолютной правдивости.

Фара ничего не сказала в ответ, как всегда продемонстрировав свой профессионализм узнику, игнорируя его. Хотя, конечно же, он безраздельно владел ее вниманием. Это лицо. Это дикарское, мужественное лицо.

Сплошные углы, интриги и тьма. Красивое, если бы не шрам и этот поразительно голубой глаз, казавшийся ей одновременно неотразимым и отталкивающим.

– У меня, Дориана Эверетта Блэквелла, никогда не было эмоциональной несовместимости с верховным судьей лордом Роландом Филиппом Кранмером-третьим. Я был виновен в мелкой краже, за что он приговорил меня к семи годам заключения в тюрьме Ньюгейт, и я торжественно клянусь, что усвоил полученный урок. – Разумеется, это было сказано ироничным тоном, что заставляло усомниться в правдивости каждого его слова.

Фара была в состоянии смотреть только на него, она полностью сосредоточилась на том, чтобы понять, что он хочет до нее донести, прожигая ее полным непонятного и тревожного отчаяния взглядом одного здорового глаза. Ей казалось, что сам дьявол одновременно играл с ней и пытался о чем-то предупредить.

– Вы ведь понимаете, не так ли, миссис Маккензи? – тихо проговорил Блэквелл, едва шевеля жесткими губами, в то время как сила его взгляда пригвоздила ее к месту. – Проделки своенравного юнца.

Дрожь опасности пробежала по ее позвоночнику.

– Дерьмо лошадиное! – взревел Морли.

Дориан снова повернулся к инспектору, черные чары, которыми он окутал ее, развеялись, и Фара наконец смогла выдохнуть, хотя даже не заметила, что задерживала дыхание.

– Какой стыд, Морли, – насмешливо обратился к инспектору Блэквелл. – Так разговаривать в присутствии леди?

– Она моя служащая, – процедил сэр Морли сквозь зубы. – И я буду вам благодарен, если вы перестанете донимать ее, если хотите сохранить зрение единственного зрячего глаза.

– Я просто не могу удержаться. Такая зрелая, привлекательная штучка.

– Прикуси. Свой. Язык.

Фара никогда не видела сэра Морли в таком гневе. Он оскалился. На его лбу запульсировала вена. Это был человек, с которым она раньше не встречалась.

– А скажите мне, Морли, – спокойно, но безжалостно продолжал Блэквелл, – сколько времени она проводит за своим письменным столом, а сколько – под вашим, прижимая губы к вашему…

Взорвавшись, сэр Морли всадил кулак в лицо Дориана Блэквелла с такой силой, какой Фара в нем и не подозревала. Голова Блэквелла дернулась в сторону, в уголке его нижней губы появился сердитый разрыв. Но, к изумлению Фары, этот большой, темный человек не издал ни единого звука от боли, даже не застонал. Он просто вновь поднял голову, чтобы посмотреть в лицо стоявшего перед ним разъяренного инспектора.

Сэр Морли посмотрел на Фару поверх эбеново-черных волос Блэквелла, и в его взгляде промелькнул отблеск стыда.

– Собирайте свои вещи, миссис Маккензи. Вы свободны. – Его голубые глаза полыхнули ожидаемым гневом, когда он вновь посмотрел на узника. – Вам ни к чему это видеть.

Фара внезапно встала, ее стул резко заскрежетал, когда она стала возражать:

– Но, сэр… я… я не думаю…

– Уходите, Фара! Немедленно! – скомандовал инспектор.

Едва дыша, Фара собрала бумагу, ручку и чернильницу, удивляясь тому, что дрожащие, холодные руки выдают ее. Когда она проходила мимо Дориана Блэквелла, он повернулся в ее сторону, выплюнул полный рот крови на камни рядом с собой, хотя та и не попала на подол ее юбок.

– Да, Фара Маккензи, вы должны бежать. – Его голос был таким беспощадным и холодным, что Фара решила, будто это разум подшучивает над ней. И что, когда он произнес ее имя, она могла вообразить, будто в его речи прозвучали какие-то теплые, узнаваемые нотки. – А мы тут побудем еще немного.

Охнув, она повернулась к нему, но, к ее удивлению, Блэквелл не смотрел ей вслед. Вместо этого он поднял лицо к Морли, стоявшему над ним с опущенными по бокам руками, сжатыми в кулаки.

Улыбка Дориана Блэквелла, полная крови, зубов и откровенного вызова, была самым пугающим из всего, чему Фара стала свидетельницей в своей жизни.

Его глаза были мертвыми, в них не было ни капли надежды или человечности, молочно-голубой оставался совершенно неподвижен, лишь пляшущий отблеск огня факела придавал ему неестественный языческий блеск.

Отвернувшись от этого зрелища, Фара вырвалась из допросной и прошла мимо молчавших инспекторов, следивших за ней с пристальным вниманием. Это отняло у нее все силы, но она сдерживала дрожь, пока не осталась одна.

Глава 3

Три ночи спустя инспектор Эван Мактавиш чиркнул спичкой по серым камням церкви Сент-Мартин-ин-зе-Филдз и, прислонившись спиной к задней части здания, подкормил тлеющий уголек своей потрепанной сигары. Оглядев тени Данканнон-стрит, он подумал, что раз уж он завершил встречу, то можно нанести визит в заведение мадам Реджины на Флит-стрит. Как всегда после этих тайных встреч, инспектору так и хотелось порадоваться жизнеутверждающему ощущению, что он избежал смерти. Понадобится два-три визита к проститутке, чтобы снова стать самим собой.

– Думаете об этой новой парижской юбке у мадам Реджины? – От звука голоса, преследовавшего Мактавиша в ночных кошмарах, он едва не выпрыгнул из своей кожи.

– Господи Иисусе, Блэквелл! – прохрипел он и, раздраженно хмурясь, подобрал с сырой земли упавшую сигару. – И как только человек вашего размера может пробираться в тени, не издавая ни звука?!

Если бы у Мактавиша был выбор, он хотел бы никогда больше не видеть оскал Черного Сердца из Бен-Мора, потому что еще несколько часов спустя тонкие волоски на его теле продолжали стоять дыбом от ужаса.

– Отличная работа, – заметил Блэквелл. – Вы превосходно выполнили приказы.

– Это оказалось непросто, – проворчал Мактавиш, которому было трудно смотреть на поразительно расчетливое выражение жестоких черт Блэквелла. – Распустить вашу шайку, тайком пронести записи в вашу камеру, да еще пытаясь скрыть это от всего участка. Вам повезло, что я – не единственный преданный вам человек в Скотленд-Ярде.

Если смотреть в лицо Блэквеллу было трудно, то встретиться с его жутким, испытующим взглядом было почти невозможно. Никто не знал, насколько хорошо видел голубой глаз Черного Сердца из Бен-Мора, но когда он устремлял его на человека, у того появлялось ощущение, будто с него содрали кожу и обнажили самые страшные его грехи.

– У меня много разных качеств, инспектор, но везение никогда не было одним из них.

Мактавишу пришло в голову, что хотел бы он быть таким же невезучим, как этот безупречно одетый мерзавец перед ним. Богатый, как Мидас, как о нем говорили, могущественный, как Цезарь, и безжалостный, как дьявол. Да, у него не было красивого лица, которое восхищало бы женщин, но тем не менее Дориан Блэквелл привлекал женское внимание, где бы ни появлялся. Страх и очарование – давнее и мощное орудие обольщения, и женщин тем или иным образом влекло к темному гиганту.

– Все-таки зачем вы это сделали? – поинтересовался Мактавиш. – Зачем призвали своих людей к бунту лишь для того, чтобы прогнать их?

Проигнорировав вопрос, Блэквелл сунул руку в карман своего черного пальто и вытащил оттуда золотой цилиндр. Из него он достал новехонькую сигару и вручил ее Мактавишу, который мгновение таращил на нее глаза, надеясь, что проживет достаточно долго, чтобы выкурить ее.

– Благодарю вас, сэр, – задумчиво произнес он, взяв сигару и поднеся ароматное сокровище к усам, прежде чем откусить кончик. Блэквелл рукой в перчатке зажег спичку, и Мактавиш с усилием заставил себя придвинуться ближе, чтобы раскурить сигару. Его желание было выполнено, однако он был уверен, что у него больше никогда в жизни не будет повода для такого дорогого удовольствия. – Вам только придется скрываться от верховного судьи Синглтона, и можете гулять по улицам, как бродячая кошка. У Морли ничего против вас нет.

– Знаю.

Пламя свечи осветило черты Блэквелла, и Мактавиш сочувственно поморщился.

– Да уж, он хорошо поработал над вашим лицом. – Инспектор заметил заживающую губу и многочисленные синяки на скулах Блэквелла. – Какую бы обиду он против вас ни держал, она очень сильная.

– Если учесть, как в полиции избивают людей, это можно счесть пустяком, – произнес Блэквелл почти добродушно.

Мактавиш побледнел.

– Позвольте мне первым принести извинения за…

Блэквелл поднял руку, призывая инспектора к молчанию.

– Мне нужна кое-какая информация, прежде чем я вам заплачу, – сказал он.

Выдохнув свой маленький кусочек рая, Мактавиш согласно кивнул.

– Все что угодно.

Черное Сердце наклонился ближе к нему.

– Расскажите мне все, что вам известно о миссис Фаре Маккензи.

Затянувшись, Мактавиш уточнил:

– О миссис Маккензи, клерке?

Блэквелл был спокоен и молчалив, но его странный взгляд можно было интерпретировать даже в темноте.

Озадаченный, Мактавиш почесал затылок, пытаясь сообразить, что бы такого интересного можно было рассказать об этой женщине.

– Она работает здесь, сколько мы себя помним. Она пришла даже раньше меня, хотя я служу в Скотленд-Ярде уже семь или восемь лет. Но, честно говоря, если подумать, я не так уж много знаю о ней. Работает она хорошо, ее любят, но держится она особняком. Спокойная. И это редкая и достойная похвалы женская черта, насколько подсказывает мне опыт. Вкалывает больше, чем два других клерка, но платят ей меньше.

– Какого рода работу Морли заставляет ее выполнять?

– О, да обычную работу, какую выполняют клерки! Бухгалтерия, записи, делопроизводство, поставки, заказы курьерам, оформление документов в суде и так далее.

Блэквелл оставался неподвижным. Безучастным. Но Мактавиш снова почувствовал, что волосы на его шее встают дыбом. Он был обучен понимать, что у людей на уме, и хотя Черное Сердце из Бен-Мора оставался для него загадкой, инспектор заметил, что руки того в перчатках сжались чуть сильнее.

– Ее муж?

– Поверите ли, шотландец!

– Что вам о нем известно?

– Да почти ничего. Говорят, она рано вышла замуж, и он очень давно умер.

– И-и?.. – подсказал Блэквелл, проявляя больше нетерпения, чем Мактавиш ожидал от него.

Мактавиш пожал плечами. Он был заинтригован, однако понимал, что лучше не показывать этого.

– В общем-то, это все, что нам известно, если подумать. Естественно, за долгие годы мы обсуждали ее между собой, но миссис Маккензи никогда не проявляла желания говорить об этом, а спрашивать леди о таких вещах невежливо.

– А она… у нее есть романтические отношения с кем-то из мужчин, работающих в Скотленд-Ярде?

Мактавишу это предположение показалось настолько нелепым, что он рассмеялся.

– Если бы она не была такой хорошенькой пташкой, многие из нас забыли бы даже о том, что она женщина.

– Стало быть… никого?

– Ну-у, ходят слухи, что она все чаще ходит куда-то вечерами с сэром Морли.

Мужчины одновременно плюнули на камни при упоминании старшего инспектора, а разбитая губа Дориана скривилась от отвращения.

Мактавиш застыл. Было в нарастающей интенсивности вопросов Блэквелла что-то такое, от чего сердце инспектора забилось быстрее.

– Думаю, он вынюхивает не те юбки, которые ему нужны, – поспешил сказать Мактавиш, взмахивая рукой, как будто это не имело никакого значения.

Блэквелл проницательно посмотрел на него здоровым глазом.

– Что вы хотите этим сказать?

– М-м-м, с одной стороны, она безупречная, достойная вдова, но я не знаю мужчины, который захотел бы иметь дело с такой.

– С какой «такой»?

– Ну, знаете… Таких называют «синими чулками». Холодная. Пуританка. Э-э… фригидная, сказали бы некоторые. К тому же ей ближе к тридцати, а не к двадцати, и хотя у нее лицо ангела, уложить ее в постель хочется не больше, чем ежа, если вам интересно мое мнение.

– Если бы меня интересовало ваше мнение, Мактавиш, я бы так прямо и сказал.

– Что ж, это справедливо. – Сердце Мактавиша уже колотилось как бешеное, и он пыхтел сигарой, с каждой затяжкой надеясь, что она не станет последней. Чего Блэквелл хочет от Маккензи? Получить доступ к записям? Документам? Или речь о взяточничестве? Не мог же он в нее влюбиться. Таких мужчин, как Дориан Блэквелл, не привлекают столь прямолинейные женщины, как Фара Маккензи. По городу ходили слухи, что он нанял множество экзотических иностранных куртизанок и поселил их в своем особняке, устроив там настоящий частный гарем. Что может утратившая цвет юности вдовушка Маккензи предложить такому мужчине, как он?

– Где она живет? – спросил Блэквелл.

Мактавиш пожал плечами.

– Не знаю точно. Кажется, я слышал, что где-то на Флит-стрит, в богемном секторе.

Ноздри Блэквелла раздувались от участившегося дыхания, он довольно долго молчал, прежде чем Мактавишу показалось, что он слышит его шепот:

– Все это время…

– Прошу прощения?

– Нет, ничего.

Черное Сердце из Бен-Мора казался… потрясенным, другого слова не подобрать. Мактавиш не мог поверить своим глазам.

– Вот вам за ваши услуги и постоянную осмотрительность. – В ладонь инспектора была вложена банкнота.

Мактавиш опустил глаза и от потрясения едва не уронил вторую сигару.

– Но… это же половина моего годового жалованья!

– Знаю.

– Я не могу это взять. – Мактавиш попытался вернуть деньги Блэквеллу. – Я не сделал ничего, чтобы столько заработать.

Дориан Блэквелл отступил назад, избегая банкноты и любого физического контакта.

– Позвольте мне дать вам вместе с этой купюрой несколько бесплатных советов, Мактавиш. – Удивительно, что звучание его жестокого, холодного голоса нисколько не изменилось, но угроза в нем ощутимо усилилась. – Угрызения совести – опасная вещь для таких людей, как вы. Если я не смогу доверять вашей алчности, то не смогу доверять вам вообще ни в чем. А если я не буду вам доверять, то ваша жизнь не будет стоить для меня ничего.

Мактавиш прижал банкноту к груди.

– Вы правы, Блэквелл. Поблагодарю-ка я вас за вашу щедрость и пойду своей дорогой. – Если бы только ноги не дрожали так сильно, чтобы его нести.

Кивнув, Блэквелл надел эбеново-черную фетровую шляпу, тень от которой скрывала его глаза от любого света, и повернул на Стрэнд.

– Хорошего вечера, инспектор. Передайте мадам Реджине мое почтение.

Казалось, этот человек прочел его чертовы мысли. По глупости Мактавиш решил, что его привычки слишком мало значат в списке важных дел Блэквелла, чтобы тот обратил на них внимание. Когда вы шантажируете герцогов и подкупаете судей, как можно помнить о склонностях одного из сотен работающих на вас полисменов? Но не успел Мактавиш остановить себя, как его охватили угрызения совести.

– Вы ведь не сделаете ей ничего плохого, а? – окликнул он Блэквелла. – Я имею в виду миссис Маккензи.

Тот медленно обернулся, открыв взору Мактавиша свой неестественно голубой глаз.

– Вы же знаете, что лучше не задавать мне вопросов, инспектор.

Сглотнув, Мактавиш стянул с головы котелок и стал мять в руках его поля.

– Простите меня… Просто… Ну, она… действительно нежная и добросердечная птичка. Я бы не смог жить с осознанием того, что был как-то причастен… к чему-то… неприятному для нее.

Казалось, что воздух вокруг Блэквелла потемнел, словно тени собрались вокруг, чтобы укрыть его.

– Если угрызения совести слишком беспокоят вас, Мактавиш, то для жизни есть альтернатива… – Черное Сердце сделал угрожающий шаг по направлению к нему, и Мактавиш отскочил назад.

– Нет! Нет, сэр! Я не встану у вас на пути! У меня и в мыслях не было проявлять к вам неуважение.

– Очень хорошо.

– Я… я не усомнился в вас. Просто… не у всех такое черное сердце, как у вас.

Блэквелл сделал еще один шаг, и Мактавиш зажмурился, уверенный, что пришел его конец. Но Блэквелл не убил его, и инспектор услышал лишь спокойный и холодный шепот, который коснулся его, как дыхание проклятия:

– А вот тут вы ошибаетесь, инспектор. Каждый человек может иметь такое сердце, как у меня. Ему просто нужно дать подходящий… стимул.

Трясясь, Мактавиш снова нахлобучил котелок на голову.

– Д-да, сэр. Но я бы не хотел получить такой стимул, если у вас есть такая цель.

Жестокое, хищное удовольствие полыхнуло в глазах Блэквелла, и в этот момент Мактавиш возненавидел мерзавца за то, что тот таким образом его разоблачил.

– Подойдите ближе, Мактавиш, и я открою вам один секрет. Кое-что обо мне, что знает только несколько человек.

Не было на свете ни единого живого человека, который хотел бы быть посвященным в тайны Дориана Блэквелла. Потому что за такие тайны убивают.

Инспектор шагнул в сторону темного великана.

– Д-да?

– Никому не нужен такой стимул, инспектор. Даже мне.

Быстро моргая, Мактавиш кивнул, глядя вслед Дориану Блэквеллу, растворившемуся в тумане и тенях лондонского вечера.

Инспектор был уверен, что сбежал не только от смерти, но и от самого дьявола.

Глава 4

Фара любила вечерний Лондон. Она смешивалась с представителями высшего света в Ковент-Гардене, посещала лекции, концерты и вечеринки вместе с временной компанией писателей, которые приезжали в Англию на такой срок, чтобы успеть впасть в уныние, и возвращались в Париж, чтобы об этом написать. Сегодня она надела новое, роскошное шелковое платье-полонез цвета морской волны поверх особенно пышных нижних юбок, украшенных лентами, в знак уважения к своим планам посмотреть последнюю постановку Тома Тейлора в сопровождении Карлтона Морли. Охваченная порывом безрассудства, Фара стянула вниз пышные и прозрачные рукава, обнажая ключицы и верхнюю часть плеч.

Как только часы пробили шесть, она встала из-за своего рабочего стола, стряхнула с себя строгий жакет и заменила его на шаль с мягкими складками и белые шелковые перчатки. Картрайт, новый клерк, который был по крайней мере на пять лет младше Фары, смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Ни разу не видел на вас одежды такого цвета, мисс Маккензи. Он отлично подходит к вашим глазам, если вы не против того, чтобы я это сказал.

– Благодарю вас, мистер Картрайт. – Фара улыбнулась, не в силах сдержать легкую дрожь удовольствия, вызванную его словами.

– Вы так выглядите, что сэр Морли встанет перед вами на одно колено, прежде чем вечер закончится, – продолжал Картрайт, поглаживая тонкие золотистые усики, дразнившие его верхнюю губу, как будто он все еще был в восторге от того, что смог их отрастить. – Если Морли этого не сделает, позовите меня, и, быть может, меня можно будет уломать расстаться с желанным статусом холостяка.

Удовольствие исчезло, но Фара заставила себя улыбнуться шире.

– Мне никогда и в голову бы не пришло сотворить такую трагедию, мистер Картрайт. Я, в свою очередь, не имею ни малейшего желания становиться для любого мужчины «бедой и раздором». – Теребя край перчатки, она нарочно употребила эти слова, как называли жену на кокни[6]. Фаре все больше надоедало, что почти все, кого она знала, считали ее давний статус вдовы таким жалким. За последние десять лет многие мужчины предлагали ей стать им женой лишь потому, что их совесть не могла смириться с тем, что она живет и спит одна. Чтобы отвадить их, Фара почти четыре года носила черные траурные платья, пока не достигла такого возраста, когда ее стали считать не привлекательной для роли супруги. Через некоторое время все успокоилось, и ей посчастливилось работать в среде, где все мужчины были либо женаты, либо твердо отвергли для себя институт брака. И это вполне устраивало Фару, потому что она испытывала такое же разочарование в идее выйти замуж. Ее состояние, пусть и весьма скромное, оставалось ее собственностью. Как и ее время, развлечения, мнения и, что самое важное, воля. Будучи вдовой среднего класса все более и более почтенного возраста, Фара могла позволить себе такие социальные свободы, о которых большинство женщин могли только мечтать. Она никогда не нуждалась в компаньонке, ей были дозволены самые неблагородные компании, и она даже могла бы завести себе любовника, если бы захотела, и никто, кроме разве викария, глазом бы не моргнул.

Нет, короткое и трагичное столкновение Фары с браком, похоже, было единственным в ее жизни. И это к лучшему, считала она, потому что у нее были более неотложные дела, которыми она могла занять свое время, среди которых не последнее место занимали поиски справедливости.

Решительно отогнав от себя приступ меланхолии, Фара пожелала Картрайту хорошего вечера и направилась в быстро пустеющую приемную Скотленд-Ярда. Сержант Кронтон и дежурный сержант Уэстридж тихо присвистнули, когда она вышла из своего кабинета.

– Выглядит так, точно ее собираются представить самой королеве! – проревел Кронтон, лицо которого покраснело от холода во время полуденного обхода реки.

– Джентльмены! – Рассмеявшись, Фара сделала перед ними глубокий безупречный реверанс.

– Нечего приседать перед ними, миссус Маккензи! – с развязным добродушием обратилась к ней Джемма Уорлоу, уличная шлюха, работавшая в доках. – Они недостойны чистить ваши туфли!

– Заткни свою глотку, Уорлоу! – рявкнул Кронтон, но в его голосе не было настоящей враждебности.

– Сам заткни свою, сержант! – огрызнулась Джемма, тряхнув грязно-русыми волосами. – Если только у тебя в штанах хватит сил дотянуться до моего горла.

Повернувшись к огороженному пространству посреди приемной, Фара обратилась к Джемме.

– Мисс Уорлоу, что вы тут делаете? – приветливо спросила она. – Разве я не устроила вас в исправительное заведение?

– Друтерз разыскал меня и приволок обратно на пристань. Меня забрали за то, что я трахалась во время торгов. – Джемма пожала плечами, как будто это не имело значения. – Вы были очень добры ко мне, миссис Маккензи, но я должна была понять, что так просто он меня не отпустит.

Эдмонд Друтерз был сутенером и организатором игр, который безжалостно управлял торговлей пороками в доках. Его страсть к жестокости уступала лишь его жадности.

– О Джемма! – Подойдя к проститутке, Фара взяла ее за руку. – Что же нам с этим делать?

Наручники Джеммы загремели, когда она отдернула свои руки от Фары.

– Не испачкайте свои чудесные перчатки цвета белых лилий, – предостерегла она Фару с веселой улыбкой, растянувшейся на ее румяных щеках.

Джемма, должно быть, была ровесницей Фары, но годы оказались не так милостивы к ней, поэтому она выглядела лет на десять старше. Глубокие борозды расходились от ее глаз, а обветренная кожа туго обтягивала мелкие кости.

– Скажите мне, куда это вы собрались в таком красивом платье?

Фара попыталась за улыбкой скрыть печаль и беспокойство за женщину.

– Этим вечером я иду в театр в сопровождении джентльмена, – ответила она.

– Ну разве это не грандиозно! – В глазах женщины сверкнуло неподдельное удовольствие. – И что же за счастливчик будет вас сопровождать?

– Этот счастливчик – я. – Карлтон Морли появился рядом с Фарой. При виде ее его голубые глаза засияли под полями вечерней шляпы.

– Вот что! – громко воскликнула Джемма. – Ну разве это не самая красивая пара в Лондоне? – обратилась она к компании пьяниц, воров и других проституток, ожидавших за перегородкой своей очереди в камеру.

Все согласно закивали.

– Ну что, пойдем? – Морли, великолепный в своем вечернем сюртуке, предложил Фаре руку, и та приняла ее с довольной улыбкой.

Но прежде чем уйти, она снова обратилась к Джемме:

– Пожалуйста, будьте осторожнее. Завтра утром мы попробуем разобраться в вашей ситуации.

– Ни минуты обо мне не думайте и не беспокойтесь, миссус Маккензи! – настойчиво проговорила женщина, закутывая тощие плечи в красную изношенную шаль. – А я в кои-то веки проведу ночь и засну на спине!

Как офицеры, так и преступники разразились хохотом, а Фара с Морли вышли на улицу и направились в сторону Стрэнда. Некоторое время они шли молча, разгоняя ногами жидкий туман, который, клубясь, поднимался с реки и прятал ноги от глаз. Газовые светильники и фонари сдерживали унылый сумрак и придавали серой мгле золотистый отблеск. Вечер был наполнен музыкой и весельем, но Фаре казалось, что они находятся в стороне от всего этого. Вместо того чтобы быть ослепленными яркими красками и веселой музыкой, они смотрели, как уличные сорванцы снуют между ног богатеев, а нищие тянутся к бездушным и безучастным гулякам. Город всегда был разделен избытком богатства и бедности, цивилизованного прогресса и криминальной эрозии, а образ Джеммы Уорлоу весь вечер тяжким грузом лежал на душе Фары.

– Иногда в такие вечера, как этот, я бы все на свете отдала за сладкие ароматы сельской местности, – проговорила Фара, чувствуя себя виноватой за то, что отвлеклась.

Сэр Морли издал тихий утвердительный звук. Подняв на него глаза, Фара заметила, что его светлые брови озабоченно хмурились, он смотрел на толпу людей на Стрэнде, но не сфокусировал взгляд ни на ком из них. Он был очень красив в вечернем костюме и белом галстуке. Непревзойденный английский джентльмен. Высокий, но не слишком. Подтянутый, но сильный. Красивый в классическом, аристократическом стиле, одновременно приятный и доступный. Его зубы были хорошо ухоженными и не слишком кривыми, и хотя ему было под сорок, его золотистые волосы все еще оставались густыми и сопротивлялись седине. Морли ходил, держась так, что люди перед ним расступались, и Фара невольно подумала о том, что это лишь увеличивает его привлекательность.

Сэр Морли был человеком незаурядным, а возможно, в его жилах даже текла голубая кровь; на первый взгляд казалось, что он пользовался уважением большинства полицейских, не говоря уже о том, что у него была репутация самого известного старшего инспектора в истории лондонской полиции.

– Мне кажется, я сегодня вечером в одиночку выпила бы две бутылки вина, – промолвила Фара, проверяя его, потому что ни один из них никогда не выпивал больше одного бокала за обедом.

Морли кивнул и что-то пробормотал, его крючковатый подбородок задвигался кругами, как будто он пережевывал ее слова.

– А потом, – продолжила разговор Фара, – я с удовольствием искупалась бы в Темзе. Скорее всего, я была бы голой. Я же не захотела бы испачкать свое новое платье, понимаете?

– Как пожелаете, – дружелюбно согласился Морли, так и не взглянув на нее.

Накрыв другой рукой их сцепленные руки, Фара увлекла его в какой-то дверной проем, подальше от пешеходов.

– Карлтон, – проговорила она, поворачиваясь к нему лицом, – вы озабочены. Все в порядке?

То, что она небрежно назвала его по имени, наконец привлекло внимание инспектора. Это был новый шаг к близости между ними, к которой оба все еще приспосабливались.

– Простите меня. – Он поднес ее руку к губам и поцеловал. – Я был непростительно неучтив. Пожалуйста, повторите, что вы только что сказали.

«Ни за что», – подумала она, но ее губы растянулись в улыбке. Поцелуй руки, затянутой в перчатку, вызвал прилив жара в ее груди, и она тут же простила его.

– Я заметила, что Дориан Блэквелл был сегодня оправдан в суде, – сказала она. – Это и давит тяжким грузом на ваши мысли?

При упоминании этого имени лицо Морли напряглось от досады, и он крепче сжал ее руку.

– Каждый раз, когда я ловлю его на чем-то, он ускользает из моих пальцев! Мне известно, что у него половина полиции в одном кармане, а половина парламента – в другом! – Выпустив ее руку, он снял шляпу и раздосадованно провел руками по волосам, прежде чем снова надеть ее. – Черт бы его побрал! – взорвался он. – А знаете, что имел наглость сделать этот мерзкий судья Синглтон? – спросил Морли и, не дожидаясь ее ответа, продолжил: – Он публично сделал мне выговор за злонамеренное обращение с подонком!

Фара продолжала молчать. У нее было иное мнение на этот счет, но она понимала, что сейчас не время говорить об этом. Раньше она считала Морли человеком очень строгих принципов, который выше того, чтобы бить человека со скованными руками, даже если негодяй может вполне этого заслуживать.

– Может, нам стоит развлечься сегодня как-то более расслабленно и не ходить в театр? – мягко предложила она. – Можно было бы прогуляться в садах или…

– Нет, – перебил Фару Морли, ласково приподнимая пальцем ее подбородок. – Нет. Я думаю, мне нужно отвлечься на комедию сегодня вечером. Это поможет мне стереть из головы все мысли о Дориане Блэквелле.

– Да, – согласилась Фара, наслаждаясь фамильярностью его прикосновения. – Вам лучше выбросить его из головы на весь вечер.

Правда, едва она произнесла эти слова, ее осенило, что когда в дело замешан такой человек, как Дориан Блэквелл, легче что-то сказать, чем сделать.

Уж так вышло, что сама Фара почти три дня беспрестанно о нем думала. Все время, пока Блэквелла держали в камере под лестницей, он непрошеным гостем поселился в ее мыслях и захватил их, как навязчивая мелодия, пока его присутствие в помещении под ее кабинетом не стало действовать ей на нервы, постоянно напоминая о себе.

– Да. Да, я так и поступлю и сегодня вечером сосредоточусь только на вашей ослепительной компании. – Полный решимости, Морли смотрел на ее запрокинутое лицо, пока его настроение снова не омрачилось. – Но дело в том, что, когда он сказал все это о нас с вами… я почувствовал, что смог бы его убить.

Фара попыталась воспользоваться своей обезоруживающей улыбкой.

– Не стоит слишком переживать из-за этого, – проговорила она. – За годы работы я, без сомнения, слышала и кое-что похуже. – И разве это не правда?

– Вы хотите этим меня утешить? – пробормотал Морли. Его голова опустилась ниже, пространство между их губами все сокращалось.

– Да, – решительно сказала Фара, выталкивая его из дверного проема на улицу, чтобы продолжить совместный вечер. – Дориан Блэквелл даже не входит в список самых грубых и отвратительных людей, которые обращались ко мне в бронированной комнате. – «Но каким-то образом он оказался самым страшным», – добавила она про себя. Хотя это странно, если подумать. За годы карьеры ей угрожали и предлагали взятки, ее унижали и умоляли, но Дориан Блэквелл не сделал ничего подобного. Он просто произнес ее имя. Возможно, было несколько инсинуаций. Фара была уверена, что неправильно поняла тонкий намек в его голосе, но ее до сих пор бросало в дрожь, когда она вспоминала об этом.

– Вам нравится работать со мной, Фара? – каким-то мальчишеским тоном спросил Морли, словно ему не хотелось задавать этот вопрос. – Я часто ловлю себя на мысли о том, что вам было бы лучше поселиться в каком-нибудь тихом и прекрасном месте.

Фара махнула рукой перед лицом, словно отгоняя неприятный запах.

– Мне нравится быть занятой, – ответила она. – Мне кажется, я бы чокнулась, если бы не сделала чего-то полезного за день. Я люблю работу в Скотленд-Ярде. Я чувствую себя хранительницей лондонских записей и всех его грязных тайн. И я горжусь своей работой.

– Я знаю, что это так и есть, – кивнув, сказал Морли, который, кажется, опять отвлекся на мысли о каких-то неприятностях. – А вы намерены работать в Скотленд-Ярде бесконечно? Неужели вы никогда не мечтали о семье? О детях?

Фара молчала, а вопросы так и роились в ее груди, пытаясь добраться до сердца. Сначала ей не хотелось работать в Скотленд-Ярде, но она устроилась туда в надежде когда-нибудь найти то, что ей было нужно. Открыть замки к тайнам ее прошлого. Но время шло, и она стала впадать в отчаяние, сомневаясь, что это когда-либо произойдет. А его второй вопрос… Она никогда не позволяла себе об этом думать. Такие слова, как «семья» и «дети», перестали для нее существовать, когда она была еще совсем маленькой, и она так и не решилась воскресить их, чтобы не разбить собственное сердце. Хотя что-то глубоко внутри ее сжималось и ныло при мысли о ребенке.

О семье.

– Я умираю с голоду! – весело объявила она, надеясь, что это поможет сменить тему разговора. – Давайте устроим себе ранний ужин перед театром… Что-нибудь итальянское?

Морли неохотно оставил прежнюю тему, но согласился.

– Я знаю одно местечко прямо рядом с «Адельфи», – сказал он.

– Отлично! – Фара засияла.

За легким итальянским ужином они избегали разговоров и о Черном Сердце из Бен-Мора, и о ее будущем, позволив себе вместо этого выслушать серенаду в исполнении бродячего скрипача и наслаждаясь восхитительной пастой «помодоро» с отличным красным столовым вином. Они болтали о несущественных вещах вроде строительства новых линий подземных железных дорог или растущей популярности детективной художественной литературы. Пьеса в «Адельфи» была увлекательной и хорошо написанной, и у обоих существенно улучшилось настроение, когда они шли по Флит-стрит к ее квартире, расположенной над кофейней мистера де Голя. Вечер перешел в ночь, и чем дальше на восток они уходили, тем опаснее становились улицы Лондона, и Фара радовалась тому, что ее спутник всегда носит с собой оружие.

– Держу пари, мистер Морли, что дальше они начнут писать о вас романы за полпенни, – поддразнила она его. – Возможно, туда даже войдут истории о вашем преследовании того, кого мы не будем этим вечером называть. Насколько это будет грандиозно?

– Смешно! – бросил Морли, но его румянец можно было разглядеть даже в свете фонаря, а взгляд его был довольным, когда он сверху вниз посмотрел на Фару.

Очередное поэтическое чтение у де Голя растворилось в кутеже, пропитанном абсентом. Звуки цыганской музыки и громкий смех разливались по улице и смешивались с криками проституток и торговцев джином.

– Я так и не смог понять, почему вы предпочли остаться здесь, после всех этих лет. – Морли еще крепче сжал ее локоть, провожая по темной задней лестнице в ее квартиру. – Эти… эти особы, из так называемых богемцев, не из тех, над кем может подшучивать женщина вашего происхождения.

Рассмеявшись, Фара повернулась к инспектору, встав на ступеньку выше, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

– Вы можете представить себе, как я над кем-то подшучиваю, Карлтон? Хотя, признаться, в некоторой степени я увлекаюсь богемцами. Они все такие творческие и свободные духом.

Морли ее слова не вдохновили, а скорее обеспокоили.

– Но ведь вы никогда… не посещаете эти вечеринки, правда?

– А что, если и посещаю? – игриво бросила она вызов Морли. – Что, если я бываю в обществе самых ярких и наиболее прогрессивных умов нашего времени?

– Меня волнует не то, что вы бываете в их обществе, – пробормотал Морли, – а кое-что другое.

– Дорогой Карлтон! – Взгляд Фары смягчился, она положила руку ему на плечо и позволила большому пальцу коснуться аккуратно подстриженных волос на затылке. – Я слишком стара, чтобы «бывать в обществе», «подшучивать» или какой там еще эвфемизм вы придумаете для скандального поведения. – Она посмотрела вниз, на булыжную мостовую, на которой, под окнами кафе, были нарисованы золотой краской два пересекающихся квадрата. – Но я люблю эту часть города. Она такая живая, полная молодости, искусства, поэзии…

– … карманников, распутников и проституток, – договорил инспектор.

От этих слов из ее горла вырвался еще один теплый смешок.

– Большинство из них знают, что я из Ярда. Я осторожна и чувствую себя здесь вполне безопасно. К тому же, – добавила она беспечно, – мы ведь не можем позволить себе террасу рядом с Мейфэром, не так ли? – Фара хотела пошутить над его недавним приобретением – домом, но ее слова, похоже, отрезвили Морли, и он посмотрел на нее там, в полутьме, с еще большим пылом.

– Вам понравился этот вечер, миссис… м-м-м… Фара? Со мной?

– Я нахожу, что ничье общество не доставляет мне такого удовольствия, как ваше, – честно ответила она.

– Это хорошо. – Его дыхание участилось, глаза метались в нерешительности. – Отлично. Вот что… Я хочу сегодня вечером обсудить с вами кое-что особенное.

Ее пронзила легкая дрожь, когда она поняла, к чему клонит Морли. Как, черт возьми, ей отреагировать?

– Конечно. – Похоже, она тоже задыхалась. – Не хотите ли… зайти на чашку чаю?

Инспектор долго смотрел на ее дверь.

– Боюсь, будет неразумно приглашать меня в дом прямо сейчас. Учитывая, насколько я… Боже! Я боюсь все испортить.

Пальцы Фары проскользнули с его плеча к щеке, и она попыталась придать себе как можно более обнадеживающий вид, хотя ее сердце помчалось вскачь вместе с мыслями.

– Просто скажите, о чем вы думаете?

Он накрыл своей рукой ее руку, лежащую на его щеке.

– Я хочу должным образом ухаживать за вами, Фара, – быстро проговорил Морли. – Мы с вами вместе управляем таким успешным предприятием, так что представьте себе, как хорошо мы стали бы управлять общим домом. Нам нравится находиться в обществе друг друга. И, кажется мне, в последнее время наши чувства друг к другу стали сильнее, чем многолетняя дружба. – Сжав ее руку, он поднес ее к своей груди, прямо к сердцу. – Нам больше не придется быть одинокими, и вы – единственная, с кем я хотел бы проводить каждую ночь до конца своей жизни.

Приятное тепло окутало Фару, хотя она и была немного разочарована его словами. Итак, выходит, он не Россетти и не Китс[7]. Стоит ли использовать это против него?

– Подумайте о том, что вы мне предлагаете, – спокойно промолвила она. – Я вдова и давно вышла из подходящего для замужества возраста. Мужчина вашего положения с вашими заслугами нуждается в молодой жене, которая будет рада создать для него уютное местечко, дом, в который ему будет приятно возвращаться. Которая подарит ему пухлых деток и обеспечит уважаемое общество. А все мои знакомые – либо преступники, либо богемцы. – Она усмехнулась, а затем добавила с оттенком сухой иронии: – Иногда и то и другое сразу.

– Но вам двадцать семь лет, – заспорил Морли со своей собственной улыбкой – недоуменной. – Так что едва можно говорить о старости.

– В прошлом месяце исполнилось двадцать восемь, – поправила его Фара. – Мне кажется, я пытаюсь предупредить вас, что привыкла слишком твердо настаивать на своем, чтобы стать для вас послушной женой. – Хотя внутри у нее все затрепетало при мысли о детях.

Морли молчал несколько мгновений, хотя казался он скорее задумчивым, чем оскорбленным. Протянув руку, он отбросил ей на спину локон с обнаженного плеча, открывая взору белую кожу, не прикрытую шалью.

– Ваше первое замужество… – Морли помолчал. – Неужели оно было таким ужасным?

– Вообще-то наоборот. – Фара печально улыбнулась. – Просто… трагически коротким.

– Мне бы хотелось, чтобы вы как-нибудь рассказали мне о нем, – попросил инспектор.

– Может быть. – Фара солгала, потому что в это мгновение она сосредоточилась на тепле его пальцев, скользящих по ее коже.

Желание накрыло их, как лондонский туман, его нежная и мужественная форма успокаивала и возбуждала одновременно.

– Я также хотел бы вступить в состязание с вашим покойным мужем за ваши чувства. Я бы даже стремился быть достойным его памяти.

Эти изящные нежные пальцы наконец-то сомкнулись на ее плече, и он привлек Фару к себе.

– Эта перспектива не пугает меня, как испугала бы других мужчин.

Тронутая словами Морли, Фара прижалась к его сухопарой фигуре.

– Вы очень необычный человек, – сделала она инспектору комплимент, опуская ресницы от такой неожиданной близости. – И к тому же довольно красивый. Такие вещи лучше никогда не решать быстро. Дайте мне вечер-другой – проверить собственные чувства?

– Мне следовало бы догадаться, что такую деловитую и требовательную женщину, как вы, не сбить с толку. Но дайте мне хоть один шанс, Фара, – взмолился инспектор, прижимая ее тело к своему и скользя ладонью к изгибу ее спины. – Что-то, за что сможет ухватиться мое одинокое сердце.

– Не скажешь, что это не блестящее предложение, – искренне проговорила Фара. – Даже соблазнительное.

В его глазах вспыхнула надежда. Жар.

– Соблазнительное? Да, но наполовину не так соблазнительно, как вы. Боже, Фара, вы даже не представляете, как это слово на ваших устах воспламеняет меня. Хоть вы и были замужней женщиной, думаю, вы могли бы соблазнять. Черт, да ваш муж, должно быть, был самым счастливым человеком во всей империи, пусть и недолго.

Одна его рука скользнула ей под подбородок, а вторая прижала их тела еще ближе. Фара постаралась скрыть печаль за улыбкой.

– Мы оба были счастливы некоторое время. – Хотя и не так, как предполагал Морли.

– Могу я поцеловать вас, Фара? – Пыл в его голосе одновременно пугал и волновал.

Фара подумала, а потом подняла голову. Их первый поцелуй был мягким, робким, но в целом приятным. Фара была рада, что они находятся в относительной темноте лестничной клетки, так что ей не приходилось следить за выражением лица, а также думать о том, следует ли ей открыть или закрыть глаза. Она могла просто наслаждаться теплом его близости. Ощущением его наглаженного льняного сюртука под кончиками пальцев. Мастерством его рта, танцующего и двигавшегося на ее губах. Поцелуй на мгновение стал более настойчивым, но Морли снова ослабил натиск. Легкое ощущение влаги, когда его язык потянулся к ее губам, – не сильнее шепота.

«Дориан Блэквелл, вероятно, целуется совсем не так, – почему-то подумала Фара. – Наверняка в любовной игре он дик и жаден. Возможно, он чересчур сильный и испепеляющий в своих страстях». Его рот показался ей таким жестким. Циничная усмешка над упрямым подбородком. Нет, Черное Сердце из Бен-Мора был бы самоуверенным и требовательным. Конечно, он не так сдержан и почтителен, как… О господи! Что она творит, думая о губах преступника, в то самое время как ее губы развлекают губы джентльмена! Разозлившись – скорее на Блэквелла, чем на себя, – Фара прокляла этого человека за то, что он опять незваным гостем вторгся в ее мысли. Опять! Какой же он наглый! Как только тепло в ее животе обратилось во всепроникающий жар, окрасивший ее кожу румянцем, любопытство и чувство вины подтолкнули Фару к исследованию.

Вцепившись в плечи Морли, она подумала о том, не воспользоваться ли ей собственным языком. Это допустимо? Не возмутит ли его французская манера целоваться? По правде говоря, Фара слышала о ней только из уст проституток, но сама эта идея уже некоторое время интриговала ее. Может, ей следует еще раз пригласить его в дом? Может, несмотря на то, какой ответ она решит дать Морли, она все же не доживет до тридцатилетия нетронутой?

Как только эта блестящая идея посетила ее, Морли прервал поцелуй, и в холодный воздух стали подниматься клубы пара от его прерывистого дыхания.

– Давайте пойдем завтра вместе в церковь, – выдохнул он. – Я не хочу ждать до понедельника, чтобы увидеть вас.

Фара с досадой вздохнула, услышав самую скромную просьбу, какую только можно было представить. Как он мог думать о церкви в такой момент? И ей пришло в голову, что раз уж он настойчиво исполняет роль джентльмена, то и ей следует быть леди.

– Я не религиозна, – призналась она. – Более того, я не хожу в церковь. Но если вам захочется выпить со мной чаю, когда служба закончится, вы можете зайти за мной днем. – Фара улыбнулась: перспектива изучить еще больше поцелуев Морли была ей приятна.

Отступив назад, Морли выпустил Фару из своих объятий, но перед этим еще раз поднес ее руку в перчатке к своим губам.

– Я хотел бы этого больше, чем могу выразить словами.

Так же быстро, как тепло вспыхнуло в ее душе, его погасил вечерний холод, и Фаре было невдомек, стало ли это ощущение ответом на поцелуй Морли или же… реакцией на навязчивые мысли о другом человеке, которые не давали ей покоя. Встревоженная, Фара подобрала юбки, поплотнее закуталась в шаль и стала медленно подниматься по лестнице.

– Тогда спокойной ночи, Карлтон, – бросила она.

– Хороших снов, Фара Ли.

Остановившись, она очень медленно повернулась к инспектору, смотревшему на нее снизу вверх.

– Как вы меня назвали?

– Фара Ли. А вам что послышалось?

– Мне показалось, что я услышала слово «Фея». – Она шепотом произнесла это слово.

Волосы сэра Морли полыхнули медью, когда он рассмеялся, откинув назад голову.

– Должно быть, поцелуй подействовал на вас так же, как на меня, – сказал он.

– Ну да. – Фара отвернулась и прошла остаток пути до двери, не желая показывать инспектору неожиданно охватившую ее грусть.

Потому что сэр Морли был не прав, и ее неверный слух не имел никакого отношения к его поцелую.

Когда она отперла дверь своей квартиры, на сердце у нее было так тяжело, как не было уже несколько месяцев. Старая, знакомая тоска обвилась вокруг нее, и лезвие этой тоски было таким же острым, как десять лет назад. Закрыв за собой дверь, Фара прислонилась к ней и на мгновение замерла в холодной тьме, поднеся дрожащие пальцы к губам. Как же получилось, что после всех этих лет она испытывала столь противоречивые чувства? Будто она каким-то образом изменила ему? Нет, это слишком сильно сказано. И все же ей не давало покоя именно это.

«Прекрати, Фара!» – ругала она себя. Прошло уже десять лет с тех пор, как мальчик, которого она любила, умер. Семнадцать лет – с тех пор как они расстались. Ей было почти одиннадцать. Конечно же, она заслуживала того, чтобы построить жизнь с тем, кого выберет. Конечно, Дуган поймет. Чувство вины смешивалось с печалью до тех пор, пока Фара не ощутила себя настолько несчастной, что поняла: сегодня ночью ей не заснуть.

Фара пересекла уютную гостиную и дольше обычного зажигала свечу на каминной полке, чтобы в ее свете разжечь огонь в очаге. Подняв свечу, она потянулась к корзине с дровами.

Какое-то быстрое шевеление позади заставило Фару подскочить и оглянуться. Пламя свечи мерцало, плясало и яростно шипело, словно пытаясь спастись от дьявола, чье лицо маячило над ней. Одним темным глазом, полным греха, и голубым – полным злобы, он смотрел на нее сверху вниз, а его губы, обнажив белые хищные зубы, сложились в презрительную усмешку.

Крики Фары застряли у нее в горле и не могли вырваться наружу, пока она шарила за спиной в поисках кочерги. К ее ужасу и отчаянию, еще две крупные фигуры вышли из тени и приблизились к ней с двух сторон.

– Надеюсь, вам понравился поцелуй, миссис Маккензи. – Дориан Блэквелл облизнул пальцы и затушил огонь ее свечи, снова погружая их в темноту. – Потому что он будет для вас последним.

Глава 5

«Ты могла бы полюбить меня… Если, конечно, ты этого захочешь… Конечно, я буду тебя любить, Дуган Маккензи… Кто еще…»

Фара плыла сквозь туман воспоминаний, прерываемый быстрым, но далеким щелкающим ритмом, который прорезал приятную дымку с громкой, приводящей в недоумение последовательностью.

«Я никогда не оставлю тебя, Фея… Правда?.. Даже для того, чтобы стать пиратом?.. Обещаю… Хотя я мог бы стать разбойником с большой дороги… Щелк-щелк-щелк…»

Голова Фары была словно в стороне от всего остального, когда мягкий плывущий туман начал рассеиваться и реальность проникла в ее приятный сон.

– Мы уже довольно близко к Глазго, сэр, так что, может, вы захотите снова усыпить ее, чтобы она не успела на паром. – Грубый голос с шотландским акцентом, напомнивший ей о пиле и крепком напитке, вторгся в голоса юности.

– Через минуту, Мердок. – Тот голос. Мрачный и мягкий, с легким оттенком… чего-то чужого и в то же время знакомого. Где она слышала этот голос?

«А ты попробуешь тоже полюбить меня?.. Попробую, Фея, но я еще никогда и никого не любил… Этому я тебя тоже научу…»

– Вы правда думаете, что она вам поможет?

Грубый голос, похоже, приблизился вместе со сводящими с ума ритмичными звуками, которые заставляли все ее тело покачиваться из стороны в сторону.

– Я не оставлю ей шанса. – Мрачный голос тоже был ближе. Он был пугающе близко.

Фара была зла на них обоих. Этим мужчинам не место здесь, в ее драгоценных воспоминаниях. Они каким-то образом портят их. Особенно этот, мягкий и мрачный. Ей хотелось сказать ему, чтобы он оставил ее. Дуган Маккензи был для Фары заветной трагедией, которая принадлежала лишь ей одной, и ей хотелось приказать этому опасному голосу держаться от него подальше. Однако она не могла, потому что он проник в ее странную полудрему и обвил холодными пальцами страха ее горло.

«Любовь для сказок… Любви не существует. Но они же любили друг друга, разве не так?»

Фаре хотелось протянуть руку, но тут серьезные темные глаза Дугана начали исчезать. Его милый мальчишеский голос отдалился от нее, и на смену ему пришло что-то жестокое и пугающее.

«Да, Фара Маккензи, вам надо бежать».

– Что вы ей скажете, когда она проснется? – спросил тот, кого звали Мердок.

– Вопрос, который тебе следовало задать, Мердок, заключается в том, какой информацией, которая может оказаться мне полезной, она владеет?

Встревоженная, Фара попыталась осмыслить услышанное, но, похоже, все мысли унеслись от нее, как упавшие листья в первую зимнюю метель. Ее конечности стали напряженными и одеревеневшими, тяжелыми и несгибающимися. И все же она раскачивалась, как ветка на разгулявшемся ветру. Щелк-щелк-щелк…

– Вы хотите сказать, что не намерены ей сообщить…

– Никогда! – В мрачном голосе прозвучала страстная нотка, будто он произносил клятву, но она быстро затихла.

– Но я подумал, что…

– Ты. Подумал. Что?

Холод. Этот человек был таким холодным. Как Темза в январе. Или как самые низкие круги ада, куда души, слишком темные, чтобы гореть, приходят, чтобы составить компанию дьяволу.

Глубокий, многострадальный вздох был слышен даже сквозь шум поезда.

– Да какая разница, что я подумал! – Голос Мердока звучал скорее раздраженно и разочарованно, чем испуганно, и Фара подумала, что он, вероятно, самый смелый человек на свете.

«Поезд!» Фара узнала дребезжащий грохот. Ритмичные щелчки, покачивание, слабые запахи угольного дыма и влаги. Когда она решила отправиться в путешествие? Тревога разгорелась еще больше, когда она ухватилась за недавние воспоминания. Разве она собирала дорожный сундук? Она путешествовала по работе? Почему она была не в состоянии вынырнуть из этого тумана достаточно надолго, чтобы поднять тяжелые веки или пошевелить еще более тяжелыми конечностями?

Паровозный гудок расколол воздух, и Фара заметила, что они начали замедлять ход. Боже, ей было необходимо пошевелиться! Нельзя, чтобы ее застали спящей, когда они прибудут к пункту назначения, не так ли? Но кто ее попутчики?

Тут еще одно слово ворвалось в ее возвращающееся сознание.

«Глазго!»

Да что она вообще делает в Глазго? Веки Фары затрепетали, она почувствовала, как напрягаются ее мышцы, и сочла это признаком выхода из одурманенного состояния. Это было так на нее не похоже. Она никогда не принимала препаратов, которые помогли бы ей заснуть. И никогда не пила большого количества спиртного из страха оказаться в подобной ситуации. Так что же происходило? Может, ее отравили?

Страх пронзил прорехи в ее памяти, и Фаре стало казаться, что она несется к истине со скоростью парового двигателя поезда.

«Могу я поцеловать вас, Фара?»

Она была с Карлтоном. Он сделал ей предложение – в некотором роде, – и она сказала… Что?

– Ну ладно. – Грубый голос Мердока прервал ее сосредоточенность. – Пойду приготовлю все, что нужно, Блэквелл, а вы последите за девочкой.

«Блэквелл!» Сердце Фары бешено забилось, а разум попытался наверстать упущенное. Она ведь почти добралась до разгадки. Блэквелл… Шотландия… Поцелуй… Ну почему у нее не выходит сложить вместе части этой мозаики!

«Надеюсь, вам понравился поцелуй, миссис Маккензи… Потому что он станет для вас последним…»

Дориан Блэквелл, Черное Сердце из Бен-Мора. Она у него! Он ее забрал!

Глаза Фары распахнулись как раз в тот миг, когда два джентльмена в черном передавали друг другу флягу, хотя достаточно было взглянуть на их лица, чтобы понять, что эти мужчины вовсе не похожи на джентльменов.

Они были одни в частном вагоне, и такой роскоши Фара не видела никогда в жизни. Неясные образы винно-шелкового дамаста и бархата на окнах и мебельной обивке поразили ее ошеломленные чувства. Цвет крови. Если не считать крупных мужских теней в середине вагона, этот цвет преобладал в декоре.

«Это бессмысленно, – подумала Фара. – Если кто-нибудь и был пропитан кровью, так это Дориан Блэквелл». Судя по тому, что она о нем слышала, он просто плавал в реках, полных густой крови своих врагов. Так почему же казалось таким невероятно неправильным, что его шелковый галстук и воротничок под жестким подбородком столь чисты и белоснежны?

Веки Фары сопротивлялись ей, но охватившая ее тревожность требовала бежать. Бороться. Кричать.

– Не забудьте подпоить ее, прежде чем поезд остановится, – напомнил Мердок до того, как его тень приоткрыла дверь вагона, впустив в него поток холодного воздуха и дневного света.

– Не беспокойтесь! – Дориан повернулся к ней, и черты его лица стерлись в тенях ее размытого зрения. – Я никогда не забываю!


Когда Фара проснулась в следующий раз, переход от сна к реальности показался ей гораздо проще, потому что она не слышала пугающих ее голосов, и ее тело не сотрясалось от движения. Правда, ощущение парения на облаке продолжалось еще некоторое время, и она постаралась как можно дольше задержаться в этом мягком и безопасном промежуточном месте. Еще не в бодрствовании. Но уже не совсем во сне. Первым, на что она обратила внимание, был шум океана, охваченного штормом. Где-то вдали грохотал гром.

Завывающий ветер сильными порывами кидался на дождь, воздух был тяжелым и холодным от чистой, но соленой влаги. Фара вдохнула его, позволив ему пробудить воспоминания о месте, которое она покинула семнадцать лет назад.

Шотландия.

Ее глаза распахнулись. Ночь приветствовала ее тяжелой бархатной мглой. Судя по размеру окон, комната была большой, впрочем, Фара видела лишь часть их очертаний, потому что луна со звездами были скрыты грозовыми тучами.

Все еще слишком растерянная, чтобы паниковать, Фара пошевелила онемевшими конечностями и, к своему огромному облегчению, обнаружила, что она не связана и не скована. Мысленно вознеся благодарственную молитву, она попыталась собраться с мыслями. Она лежала на кровати, застеленной самым мягким бельем, к какому когда-либо прикасалась ее щека. Еще несколько движений – и она поняла, что все еще полностью одета, хотя корсет, кажется, был расшнурован.

«Кто это сделал? Блэквелл?»

При мысли об этом ее пробрала дрожь, несмотря на теплое, тяжелое одеяло. Ей нужно встать. Вычислить, куда ее привезли и как отсюда убежать. Середина ночи казалась подходящим временем для попытки к бегству, хотя шторм, бесспорно, мог стать проблемой. Если ее догадка верна, она находится в крепости Блэквелла, замке Бен-Мор. А это означает, что остров Малл окружен океаном, что делало бегство более чем рискованным.

Быть может, даже невозможным.

Но сначала о главном. Фара произнесла одну из своих мантр, не желая, чтобы ее парализовал страх. Человек должен уметь стоять, чтобы избежать чего-то, поэтому ей не следует бежать впереди себя. Гадая, что он ей оставил, Фара осторожно выпростала ноги из-под одеяла. Как можно найти тапочки в темноте?

Может, она сможет отыскать где-то поблизости лампу или свечу.

Ее руки немного тряслись, когда она попыталась оттолкнуться от кровати, чтобы сесть. Комната закружилась, или… голова? Фара несколько раз моргнула и вцепилась руками в одеяло, чтобы не упасть назад.

Серебристый росчерк молнии пронзил алмазные стекла окон. Фара была поражена размерами высокой и очень широкой кровати и камина, в котором поместился бы довольно крупный мужчина, но тут же забыла о них, потому что заметила затененную фигуру, неподвижно сидящую в кресле с высокой спинкой рядом с ее кроватью.

Дориан Блэквелл. Он следил за тем, как она спала. Он был настолько близко к ней, что мог протянуть руку и коснуться ее.

Молния погасла, погрузив их обоих в темноту, и Фара замерла на несколько секунд, пока гром сотрясал камни замка. Она не могла ничего разглядеть, но все-таки моргнула несколько раз, пытаясь унять биение охваченного страхом сердца.

Она ожидала, что в любой момент Блэквелл может броситься на нее, как хищник, воспоминание о котором он вызвал в ее памяти, и знала, что у нее нет сил бороться с ним или бежать.

– Прошу вас, – прошептала Фара, ненавидя себя за слабость в голосе, – не надо…

– Я не причиню тебе вреда, – отозвалась тьма.

Он был так близко, что ей казалось, будто она чувствует его дыхание на своей коже. Фара не была уверена, что поверила ему.

– Тогда… зачем?.. Что я здесь делаю?

Ей хотелось ощутить какое-то движение, но тени оставались неподвижными и непроглядными. Прошло несколько беззвучных мгновений, прежде чем из чернильной тьмы до нее донесся голос:

– Я должен сделать нечто очень важное. У вас есть возможность либо помочь мне, либо встать у меня на пути. Независимо от этого, будет лучше, если я смогу за вами присматривать.

– Почему это вы решили, что я буду вам помогать? – властно спросила Фара, когда гнев начал заглушать ее панику. – Особенно после того, как вы похитили меня из дома, из моей жизни? Это был безрассудный поступок. Я работаю в Скотленд-Ярде, и меня станут искать. – Фара надеялась, что ее угроза попала в цель. Она вспомнила Блэквелла в бронированной комнате. Он был собран, казался бесстрашным, но она увидела пот на его лбу, напряжение натянутых мышц и пульсирующую на его мощной шее вену. – Полагаю, вы не любите замкнутые пространства, – рискнула Фара. – Если меня обнаружат здесь, вы не сможете избежать обвинения в похищении. Вас наверняка снова отправят в Ньюгейт.

– Вы не допускаете, что я могу сделать так, что вас никогда не найдут? – Его интонация оставалась прежней – холодной и безразличной, но Фара охнула, как будто он ее ударил.

Она молча боролась с охватившей ее от ужаса дрожью. Неужели он имел в виду, что ее не найдут? Или ее тело? Фара вспомнила, что Черное сердце из Бен-Мора оставлял после себя полный разгром – гору трупов и множество пропавших людей. Сожалея о своих угрозах, она стала искать в мрачных мыслях хоть что-то, что можно было сказать в этой ситуации.

– Вы его любите?

Фара опешила.

– Прошу прощения?

– Морли, – пояснил Блэквелл таким тоном, будто имя инспектора было сковано льдом. – Вы собирались принять его предложение?

У Фары появилось странное чувство, что этот вопрос удивил их обоих.

– Не понимаю, какое вам до этого…

– Отвечайте. На. Вопрос, – перебил ее Блэквелл.

Фара негодовала, когда ей приказывали.

Как ни странно, что-то в этой ночной пелене делало ее непривычно откровенной.

– Нет, – призналась она. – Хоть я испытываю большое уважение и симпатию к Карлтону, я его не люблю.

– Вы позволили ему поцеловать вас. – В этих бесстрастных словах каким-то образом прозвучало обвинение. – Он положил на вас руки. Вы имеете обыкновение позволять мужчинам, которых не любите, такие вольности?

– Нет! Я… Морли был первым мужчиной, который поцеловал меня после… – Фара быстро заморгала. Как мог такой человек, как Дориан Блэквелл, вынудить ее защищаться из-за какого-то жалкого поцелуя? Разве он не держит гарема с прекрасными куртизанками? Разве он не самый отъявленный мерзавец в королевстве? – Я не обязана объяснять вам свои действия! Я не воровка, не похитительница и не убийца. Я респектабельная, работающая, хладнокровная вдова и могу позволить себе любые вольности, которые удостою счесть уместными. – Голова у Фары все еще кружилась, и чем больше она волновалась, тем хуже себя чувствовала. То, чем он ее напоил, делало ее безрассудной, импульсивной и эмоцио-нальной.

Темнота оставалась безмолвной и неподвижной так долго, что Фара спросила себя, не был ли призрак Блэквелла галлюцинацией, вызванной наркотиком в ее венах.

– Вдова? – пробормотал наконец Блэквелл, словно она поразила его своими словами. – Вы можете разыгрывать почтенную матрону с другими, миссис Маккензи, но вы – женщина со страшными тайнами. И уж так вышло, что мне эти тайны известны.

Самонадеянность Блэквелла раздражала Фару, но от его слов ее сердце сильнее забилось. Это было абсолютно невозможно. Разве не так? Ее тайны умерли десять лет назад и были похоронены в мелкой, безымянной могиле.

Вместе с ее сердцем.

– И что же, по-вашему, вам известно? – прошептала она. – Чего вы хотите от меня?

Еще одна вспышка молнии разветвила грозу, осветив его огромную тень, окрасив эбеново-черные волосы в синеву и придав неестественно серебристый оттенок больному глазу. Фаре удалось лишь на миг увидеть выражение его лица, но он не успел нацепить маску бездушия в этот миг, и то, что она увидела, ошеломило ее.

Блэквелл наклонился ближе к ней, опустив голову, и его глубоко посаженные глаза, пылая, смотрели на нее сквозь темные ресницы. Его рука зависла в пространстве между ними, на его лице застыло выражение изысканной боли и тоски одновременно. Видение исчезло так же быстро, как и появилось, и Фара сидела в темноте, ожидая прикосновения его пальцев. Но он не тронул ее, а его тень стала казаться широким контуром на фоне окна, когда он встал и отошел прочь.

– Ваши вопросы лучше оставить на утро, – проговорил он.

Смутившись, Фара не могла отогнать от себя картину того, как он потянулся к ней. Шрам портил резную симметрию черт его смуглого лица. Конечно, он придавал Блэквеллу еще более угрожающий вид, но обнаженная, томительная агония, свидетельницей которой она стала на мгновение, придала ее страху мистический оттенок. Было ли это следствием грозы или ее еще не восстановившегося полностью зрения?

В дальнем конце комнаты открылась дверь, и Фара снова удивилась. Он двигался так осторожно в кромешной тьме, не натыкаясь на мебель и не издавая ни звука.

– Как долго вы намереваетесь держать меня здесь пленницей, мистер Блэквелл? – спросила Фара. Ее руки на простынях дрожали, веки отяжелели.

– Я вовсе не намерен делать вас своей пленницей, миссис Маккензи, – ответил он после короткой паузы.

– Ну, узницей. – У нее создалось впечатление, что она его позабавила, или это была озлобленность? Изданный им звук невозможно было правильно истолковать, не видя его лица.

– Поспите немного, миссис Маккензи, – посоветовал Блэквелл. – Сегодня вы вне опасности, а завтра все прояснится.

Сказав это, он оставил ее, заставив размышлять о том, что он подразумевал под словами: «сегодня вы вне опасности».

Глава 6

Слова Дориана Блэквелла оказались пророческими, это Фара поняла, пробудившись от сна без сновидений, когда солнечный свет пролился на ее кровать и приятно согрел ей кожу. Ее мысли и зрение очистились наконец от грозовых туч минувшей ночи, и она почувствовала себя отдохнувшей и обеспокоенной одновременно.

Моргая от яркого солнечного света, Фара услышала в комнате какие-то громкие шорохи. Вскрикнув, она резко вскочила, когда в огромном камине вспыхнул огонь, разведенный невысоким, но крепким мужчиной, одетым слишком хорошо, чтобы быть слугой. Мужчина повернулся к ней лицом, над его седеющей бородой засияла веселая улыбка.

– Доброе утро, миссис Маккензи! Какое удовольствие наконец-то познакомиться с вами. – Он пересек комнату с удивительной для такого невысокого и плотного человека скоростью.

Встревожившись, Фара поспешно натянула одеяло на расстегнутый лиф, хотя под ним виднелась только шелковая сорочка.

– Не… не подходите ближе. – Фара подняла руку, чтобы остановить его, и тут же поняла, насколько это было нелепо.

Но, как ни странно, ее жест произвел на него впечатление: он замер у изножья кровати.

Взгляд ласковых голубых глаз смягчился, морщины на его щеках слегка разгладились, что придало ему отеческий вид.

– Тебе незачем бояться меня, дорогая девочка, я здесь только для того, чтобы разжечь огонь в камине и принести тебе завтрак. – Он указал на поднос с едой, стоящий у его левой руки около кровати. – Не сомневаюсь, что в животе у тебя переполох, поэтому я принес немного рисового пудинга, перепелиное яйцо, тост и чай.

Пока Фара смотрела на искусно расставленную посуду, ее желудок издал голодный протестующий звук.

Улыбка вернулась на лицо мужчины, светящееся от удовольствия.

– Ну вот, так я и думал. – Взяв поднос, он осторожно поднес его к Фаре и поставил ей на колени. – Ты можешь позавтракать, как истинная леди. – Он, сияя, подал ей льняную салфетку.

Фара, повинуясь привычке, протянула руку, чтобы взять салфетку и положить ее куда надо, пока он наливал чай в изящную фарфоровую чашечку самого чудесного оттенка зеленой мяты.

– Вы – мистер Мердок, – сказала Фара, узнав ворчливый голос. – Из поезда.

Взгляд, который он бросил на нее из-под ресниц, было невозможно разгадать.

– Ага, – наконец подтвердил он. – Хотя я надеялся, что ты ничего не вспомнишь о путешествии. Мы специально не давали тебе прийти в себя, чтобы ты не испытывала стресса.

Фара вытаращила на него глаза. Стресса? Да как человек может не испытывать стресс, когда его похищают и увозят в эту изолированную часть света? И что на уме у этого мужчины, который обращается с ней как с желанным гостем, а не как с заложницей?

– Сахар? Сливки? – Мердок заботливо указал на сливочник, полный свежих пенистых сливок, и на сахарницу с кубиками сахара.

– Нет, благодарю вас. – Правила хорошего тона требовали быть вежливой даже с тюремщиками. Фара изучающе посмотрела на Мердока, поднося чашку к губам, но ее рука замерла на полпути, когда она осознала, что в заварке может быть что-то еще, кроме чая.

– Не бойся, девочка, это всего лишь чай на завтрак, не больше. – Он правильно расшифровал ее мысли.

Фара выпила. Если он намеревался снова накачать ее тем, что недавно лишило ее сознания, то, скорее всего, как и раньше, зажмет ей рот и нос куском пропитанной наркотиком ткани. Чай оказался вкусным и крепким, и хотя Фара привыкла по утрам пить кофе, чай помог ей разогнать паутину, путавшуюся в уголках ее сознания.

– А разве тут нет горничной, которая могла бы мне прислуживать? – спросила Фара, надеясь, что в женской компании она могла бы найти сочувствие и шанс убежать.

– Ты, очевидно, слишком важна, чтобы вас обслуживал кто попало. – Судя по лукавой искорке, промелькнувшей в его не сходящей с лица улыбке, Мердок опять понял, что у Фары на уме. – Он сказал, что ты будешь столь же умна, сколь красива, – отвесил ей комплимент Мердок, подталкивая к узнице хрустальное блюдо с рисовым пудингом.

Фара надеялась, что он не заметил, как она побледнела от комплимента, будучи знакомой с источником, на который ссылался Мердок.

– Видишь ли, здесь, в Бен-Море, нет женщин, а я – единственный из мужчин в замке, которому хозяин разрешает заходить в твой будуар. А теперь поешь! Набирайся сил.

С этим приказанием Фара не могла не согласиться. Если она намерена выбраться из нынешнего положения, то ей нужно держать голову холодной, собирать информацию и, да, восстанавливать силы.

– Почему именно вы? – спросила Фара, прежде чем откусить первый кусочек медово-сладкого пудинга, который растаял в смеси специй у нее на языке. Она не могла не наслаждаться изысканным вкусом угощения, которое, несмотря ни на что, было таким простым на вид.

Мердок неловко переступил с ноги на ногу.

– Видишь ли… детка… дело в… м-м-м… отсутствии… романтического интереса к женщинам, вот…

– Вы предпочитаете мужчин, – догадалась Фара, проглотив второй кусочек пудинга.

Мердок заморгал, явно не ожидая от нее такой прямолинейности.

– Ну да, так оно и есть, – признался он. – Надеюсь, это вас не обидит.

– Это как раз ничуть не обидит, – заверила его Фара. – Однако мне не нравится, что вы – похититель и неизвестно кто еще, и служите самому отъявленному преступнику на острове.

Услышав это, Мердок закинул голову назад и расхохотался, схватившись за бока своей куртки, словно хотел свести вместе ее швы.

– А ты храбрая девчонка для такой крошки, – сказал он наконец. – Думаю, отвага пригодится тебе в ближайшие дни.

От этих слов сердце Фары дрогнуло, и она с трудом проглотила кусок.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она, вспоминая слова Дориана Блэквелла о том, что тут она будет вне опасности. Или он сказал «в» опасности? Сейчас прошедшая ночь казалась ей сном, который быстро растаял. Если не считать вспышки в его глазах и того, как он к ней потянулся. Как человек в пустыне тянется к миражу.

– Это простой вопрос со сложным ответом, детка, так что оставим Блэквеллу возможность все тебе объяснить.

При мысли о том, что ей придется снова встретиться с Дорианом Блэквеллом, Фару слегка затошнило.

– Мистер Мердок… – начала было она.

– Просто Мердок, – поправил ее он.

– Хорошо. Мердок. Не могли бы вы просто… дать мне представление о том, зачем меня сюда привезли? – взмолилась она. – Все, что я могу, это придумывать худшие возможные сценарии, а я хотела бы приготовиться к встрече с… вашим нанимателем.

– Прошу прощения, детка, но приказ есть приказ.

К чести Мердока, он, похоже, действительно искренне сочувствовал Фаре.

– Но я хочу, чтобы вы знали: ни один из обитателей замка Бен-Мор не поднимет руку, чтобы сделать вам что-нибудь, разве только вы его об этом попросите.

– До тех пор, пока я не попытаюсь сбежать, – заметила Фара, разрезая перепелиное яйцо.

Улыбка Мердока погасла.

– Верно. Да.

– И только если я буду вести себя как подобает заложнице.

Она отправила кусочек в рот и с удовлетворением заметила про себя, что яйцо было приготовлено на масле.

– Ну-у… это не… я хочу сказать… мы все были бы вам обязаны, если бы вы…

– И пока мои просьбы не будут противоречить приказам Блэквелла, – перебила его Фара.

– И это… тоже… – Чувствуя себя все более неуютно, Мердок попятился к двери. – Но ты в безопасности, вот что я хотел сказать, независимо от того, какими устрашающими на вид могут показаться здешние парни.

– Ну что ж, тогда я постараюсь быть лучшей узницей, какая только попадала в этот замок. – Фара сделала маленький глоток чаю, наслаждаясь неловкостью Мердока. Он заслужил это, подлец, несмотря на свою заботливость. Он приложил руку к ее похищению, и ей следует помнить об этом. И это поможет ей бороться с растущим желанием проникнуться к нему привязанностью.

– Ох, детка, я бы попросил тебя не смотреть на вещи в таком свете, – серьезно проговорил он, хмурясь от беспокойства. – Дай Блэквеллу шанс разъяснить тебе ситуацию, и тогда, может, ты немного иначе воспримешь происходящее. – Взявшись за ручку двери, Мердок смотрел, как Фара ест, и словно ждал ее ответа.

– Очень хорошо, Мердок, – промолвила Фара, надеясь, что ее голос звучит достаточно убедительно.

Мердок явно испытал облегчение.

– Кстати, на чердаке есть дамская одежда, – сказал он. – Хочешь, я пойду поищу что-нибудь, пока ты допиваешь чай, а потом вернусь и заберу твое платье постирать? Хочешь, чтобы приготовили ванну?

Фара кивнула, жуя тост, и хриплый шотландец, шаркая ногами, вышел из комнаты. Дождавшись, пока стук его сапог утихнет, она сунула в рот последний кусок тоста и запила его обжигающим чаем. Он не запер за собой дверь. Это могло быть ее единственным шансом. Если Фара что и знала наверняка, так это то, что пропавших женщин находят очень редко, и хотя искать ее будут лучшие и самые талантливые сыщики, никто и никогда не догадается, что ее увезли в замок Бен-Мор. Ей самой придется позаботиться о своем освобождении, и она намеревалась рискнуть, а не ждать своей участи в шелковой роскоши замковых покоев. Свою сумочку, шаль и туфельки она обнаружила на мягком синем бархатном стуле. Фара заглянула в атласную сумочку, чтобы убедиться, что в ней достаточно денег, чтобы выбраться с острова. Потом она попробует найти местного констебля и посмотрит, не удастся ли ей вернуться в Лондон, воспользовавшись небольшим кредитом и профессиональной любезностью.

После безуспешной проверки белого деревянного шкафа, Фара отчаялась найти плащ с капюшоном или ротонду и взмолилась, чтобы солнце светило еще несколько часов. Подойдя к большим окнам, она оглядела территорию замка. Открывшееся ее взору ослепительное зрелище заставило ее вздохнуть.

Замок Бен-Мор раскинулся на широком полуострове на фундаменте из скалистых серых и черных камней. Фара провела взглядом по пологому склону холма, по изумрудной траве, ползущей к берегу, рядом с которым в спокойных серо-голубых водах пролива отражалось солнце. Эту пастораль дополняли пасущиеся овцы, и ее красота отвлекала Фару от неотложных дел. По другую сторону узкого пролива виднелись горы на основной территории Шотландии – близкие, но недосягаемые. Окна выходили на восток, то есть земля находится к северо-западу отсюда.

Возле замков всегда прячутся деревушки, и если у нее есть шанс найти кого-то, кто поможет ей пересечь канал, она найдет этого человека среди рыбаков или грузчиков, которые, без сомнения, там живут.

По пути к двери Фара накинула на растрепанные волосы шаль и надела туфли. Она лишь раз оглянулась назад, когда остановилась, чтобы обдумать варианты бегства. Несмотря на то что она рвалась бежать, ее охватило мучительное любопытство. Почему Черное Сердце привез ее сюда? Какую пользу она могла ему принести?

Темный страх нашептывал ей, что она, вероятно, не захочет задержаться тут достаточно долго, чтобы это выяснить. С колотящимся сердцем Фара осторожно приоткрыла дверь удивительно твердой рукой и прижалась глазом к щели, проверяя, нет ли охранника. Ничего не обнаружив, она проскользнула в приоткрытую дверь и тихо закрыла ее за собой.

Вместо холодного серого камня залы замка Бен-Мор были украшены роскошными бордовыми коврами и итальянскими мраморными полами. Фара молча шла по коридору вдоль темных деревянных панелей к большой лестнице с открытой галереей. Ковры заглушали звук ее легких шагов, но если бы кто-то вздумал проследить за ней, его шагов тоже не было бы слышно, поэтому Фара внимательно посматривала, не крадется ли за ней Мердок или еще какой пугающий тип, который мог служить Блэквеллу. Передняя галерея, должно быть, представляла собой старое крыло постройки, потому что она могла быть большим залом любого средневекового замка. Ледяной камень был согрет роскошными ткаными гобеленами, а над широкой лестницей висела кованая люстра. Едва замечая роскошное окружение, Фара спряталась за каменными резными перилами, когда под изогнутой каменной лестницей открылась боковая дверь и два гулких мужских голоса эхом разнеслись по залу. Лакеи, догадалась Фара, когда они пересекли фойе в своих тяжелых ботинках и вышли через великолепные, изысканно украшенные парадные двери.

Что ж, она ведь не думала, что сбежит, просто выйдя из замка через парадные двери, не так ли? Фара вспомнила еще одну попытку к бегству… Через кухню. Кухни располагались на первом этаже или ниже, и там были уголки, в которых при необходимости можно спрятаться. И если ее поймают на пути туда, она может сказать, что ищет еду. Затаив дыхание, Фара на цыпочках спустилась по каменной лестнице и бросилась к широкому каменному проходу. Если этот замок походит на другие замки в Англии, кухня должна быть расположена в задней части постройки и, к счастью, именно в северо-западной части.

Чувствуя себя так, словно провидение на ее стороне, Фара пробиралась по лабиринту коридоров первого этажа мимо манящей к себе библиотеки, заброшенного жилища священника и бесчисленных гостиных. Оказавшись в столовой комнате, она поняла, что идет в правильном направлении. Кроме тех двух лакеев, она не встретила ни одной живой души.

В кухне на плите в большой кастрюле тушилось аппетитное мясо, а на посыпанном мукой столе аккуратными рядами лежали восхитительные, дымящиеся тарталетки с фруктами. У Фары слюнки потекли от их аромата, а пальцы так и потянулись к ним, но она сдержала себя, понимая, что шансов на бегство меньше с каждой секундой. Мердок в конце концов вернется в ее комнату и обнаружит, что ее нет, а ей к этому мгновению надо быть по крайней мере в миле от замка.

Дверь в другом конце большой, хорошо оборудованной кухни была приоткрыта – как и дверь расположенной рядом кладовки. Возможно, повар был там или в подвале. Лучшего момента для побега и представить нельзя. Едва касаясь пальцами ног пола, Фара промчалась мимо стола и плит с дымящейся едой, прижимая к подбородку шаль и приподнимая пышные юбки.

Солнечный свет разливался по камням и на одно восхитительное мгновение коснулся ее лица, когда она приоткрыла тяжелую дверь настолько, чтобы выскользнуть из замка.

Плечо Фары едва не вывернулось из сустава, когда ее единственная надежда на спасение была уничтожена мясистой рукой.

– Нет, – сказал гигант с терновыми глазами, грозя ей пальцем, словно ругая плохо воспитанную собаку. – Уйти нельзя.

Фара отскочила назад и ударилась об острый край стола. Сдерживая проклятье и крик, она схватилась за бедро и попыталась не отшатнуться с перепугу от неуклюжего, плохо сложенного лысого мужчины, похожего на чудовище Франкенштейна, со шрамами, отметинами, но очень нежными карими глазами.

– Пожалуйста, – отчаянно взмолилась она. – Пожалуйста, отпустите меня! Меня удерживают здесь против моей воли. Никто не узнает, что вы позволили мне уйти. Сжальтесь надо мной!

В ответ на ее слова великан захлопнул дверь кладовки и встал перед кухонной дверью, как безмолвный часовой, предотвращающий ее побег.

– У меня есть деньги, – попыталась Фара, выкладывая монетки из своей сумочки на стол. – Они ваши, если вы позволите мне пройти.

Франкенштейн молчал, сложив руки на животе и по-прежнему глядя на нее с терпением и жалостью.

Заметив столовые приборы, Фара схватила самый большой нож и замахнулась на гиганта.

– Вы позволите мне уйти! Немедленно!

Судя по его кривой ухмылке, она просто позабавила его.

– Я… я серьезно… Я не хочу причинять вам боль. – При мысли о том, что она применит к кому-то силу, Фаре сделалось нехорошо, но она постаралась придать своему лицу самое решительное выражение, на какое была способна.

Веселье гиганта превратилось в обезоруживающую улыбку, обнажившую его острые зубы, расположенные пугающе широко друг от друга.

– Да вы и не сделаете этого, – произнес он медлительным тоном простофили. Английского простофили. Странно это.

– Я точно это сделаю, если вы не отойдете в сторону и…

Молниеносным движением, слишком быстрым для такого медленно говорящего зверя, он избавил Фару от ножа, даже не прикоснувшись к ней, и положил его на стол подальше от нее.

Что он сделает дальше? Фара почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, но глаза мужчины сверкнули, как будто она неведомым образом сделала ему что-то приятное.

– Вы ему нужны, – добродушно сообщил Франкенштейн. – Идите к нему.

– Да я скорее пойду к дьяволу! – выплюнула Фара. Ей опять не понадобилось уточнение относительно того, о ком шла речь.

Отвернувшись от гиганта, она устремила взгляд на кухонный стол позади себя, кипя от негодования, но не испытывая ни капли страха. У нее за спиной раздался тяжелый вздох, по которому можно было судить о медлительном характере этого человека со статью быка.

– Вы были Феей Дугана, – сказал он с оттенком благоговения в голосе.

Фара резко повернулась к нему.

– Что?! – вскричала она.

– Он мне так вас и описывал. Серебристые локоны, серебристые глаза и мелкие веснушки. – Он указал на волосы Фары, словно желая продемонстрировать ей их цвет.

Фара быстро заморгала, глядя на стоявшего перед ней гиганта, уголки ее глаз наполнились слезами.

– Вы знали Дугана Маккензи? – выдохнула она.

– Я был с ним в тюрьме. Мы все были. Очень давно.

– Расскажите мне! – взмолилась Фара. Все ее мысли о страхе и побеге растворились при упоминании имени Дугана. – Пожалуйста, сэр, можете рассказать мне, что он вам говорил? Скажите мне о…

– Сначала идите к нему. – Мясистая рука Франкенштейна почесала большой шрам у себя на голове. – В кабинете. Это даст мне время вспомнить его слова.

– Я могу остаться здесь, пока вы вспоминаете. – Фара медлила, гадая про себя, было ли слабоумие этого человека врожденным или оно развилось в результате многочисленных очевидных травм головы. В поисках хоть чего-нибудь, что могло бы отвлечь его, она заметила тарталетки.

– Это ведь вы готовили мне завтрак, не так ли?

Гигант кивнул.

– Завтрак был очень хороший, – честно сказала она. – Как вы думаете, может быть…

– Идите. Сейчас. Поговорим позже. – На лице повара появилось упрямое выражение, когда он ткнул пальцем в сторону двери.

– Я не хочу идти к Блэквеллу. Я хочу домой!

– Вы нужны ему, Фея! – Подмигнув, он ободряюще кивнул ей.

– Никогда больше не называйте меня этим именем! – Не осознавая, что делает, Фара угрожающе шагнула к повару, он попятился к двери, широко распахнув полные недоумения глаза. – Вы меня понимаете? У вас нет права так меня называть!

Фара понимала, что озадачила их обоих такой бурной реакцией, но ситуация приводила ее в ярость и, надо признать, интриговала. Так много вопросов о ее прошлом осталось без ответов, но, возможно, они ждали ее в этом загадочном замке. И все же, что, если ее здесь не ждет ничего, кроме опасности? Что, если за внимательным персоналом и роскошным убранством ее поджидает макиавеллианский хищник, который попросту играет с ней, перед тем как она станет его следующим блюдом? Она больше не могла этого выносить.

– Я пойду к нему! – рявкнула Фара. – Вы не оставляете мне выбора.

Как будто ее вспышки и не было, он удовлетворенно кивнул.

– Можете взять несколько тарталеток, – предложил он.

– Ни за что! – Фара ссыпала монетки назад в сумочку и понеслась к двери, так и кипя от негодования. Ну почему всякий раз, когда она приближалась к ответам на вопросы, к истине, у нее на пути вставали тупоголовые мужчины? Это невероятно раздражало. Остановившись, она оглянулась. – А с чем тарталетки?

– С клубникой. – Франкенштейн вытер руки о фартук и протянул ей поднос.

Проклиная свою неспособность отказаться от лакомства, Фара взяла одно из крохотных пирожных.

– Это не означает, что я прощаю вас за похищение человека.

– Нет, конечно, – согласился он. – Просто чтобы все разъяснилось.

Фара сунула пирожное в рот, и тут же масло, сахар и терпкость весенней клубники захватили ее вкус.

– Боже мой! – не в силах сдержаться, восхищенно простонала Фара.

Его зубы – или их отсутствие – обнажились вновь, а губы растянулись в приветливой улыбке. Жуя, Фара рассматривала стоявшего перед ней мужчину. Он казался абсолютно неуместным в этой кухне в парижском стиле, оборудованной самыми современными и дорогими инструментами и приборами, хотя куда больше ему бы подошла конюшня кузнеца или… ну-у… тюремная камера. Однако, несмотря на это, он был очень талантливым шеф-поваром.

– Как вас зовут? – не удержавшись, спросила Фара.

– Уолтерз.

– Уолтерз. – Она взяла еще одну тарталетку, а потом еще одну. – Это ваше имя или фамилия?

Он раздумывал над ответом больше времени, чем требовал вопрос.

– Честно говоря, не помню, – признался он. – Просто Уолтерз, хотя я хотел бы иметь и имя.

Фара задумалась на несколько секунд, прежде чем принять решение.

– А что скажете насчет Фрэнка? – предложила она, перекладывая третью тарталетку в другую руку, прежде чем потянуться за четвертой. – Фрэнк Уолтерз.

Он смаковал это имя так же, как она смаковала его пирожные.

– Подходящее, правильное имя, – заключила Фара. Под стать монстру Франкенштейна. – А теперь, с вашего позволения, у меня, кажется, назначена встреча с черносердечным криминальным гением.

Фара заблудилась в бесконечных поворотах извилистых коридоров, прежде чем нашла кабинет. Она на несколько минут задержалась в библиотеке, отвлекшись на книжные шкафы до потолка вышиной и железную винтовую лестницу, ведущую на второй этаж. Кабинет, как Фара и предполагала, находился в великолепной комнате рядом с парадным входом. Хотя, сунув голову в дверь – явно никто не запирал двери в этом чертовом замке, – Фара обнаружила красивую и массивную комнату пустой.

Нет, не пуста per se[8]. Пусть внутри никого не было, странное, почти физическое ощущение присутствия хозяина чувствовалось в каждом уголке этого мужского кабинета. Фара слышала его в едких нотах сигарного дыма, льнущего к мягкой темной кожаной мебели. Запах сигар смешивался с ароматом кедра и какого-то цитрусового масла, которым натирали огромный письменный стол, окруженный еще более темными деревянными шкафами. Ни единого солнечного луча не проникало сюда сквозь тяжелые бархатные портьеры цвета красного вина. Единственным источником света служили две лампы на аккуратном столе и очередной камин размером с жилье небольшой семьи с Чипсайда.

Словно манимая невидимыми руками, Фара сделала робкий шаг в кабинет, потом еще один. Лишь шелест ее юбок и хриплое дыхание нарушали царящую здесь тишину.

Удары ее сердца – громкие, как пушечные выстрелы, – эхом отдавались в ушах, когда она вошла в личное логово Дориана Блэквелла.

Фара попыталась представить в этой комнате такого человека, как Черное сердце из Бен-Мора, занимающегося чем-то прозаическим, вроде написания письма или просмотра бухгалтерских книг. Но, пробежав пальцами свободной руки по бронзовому пресс-папье в форме корабля, она поняла, что вообразить такую картину невозможно.

– Я вижу, вы уже пытались бежать.

Отдернув руку от пресс-папье, Фара прижала ее к вздымающейся груди и повернулась лицом к своему похитителю, стоящему в дверях.

Он был даже выше, чем она помнила.

Темнее.

Крупнее.

Холоднее.

Даже когда он стоял в солнечном свете, проникающем в кабинет через окна фойе, Фара ощущала, что Блэквелл неотъемлемая часть теней этой комнаты.

Словно для того, чтобы проиллюстрировать ее мысли, он вошел в комнату и захлопнул за собой дверь, успешно перекрыв все источники естественного освещения.

Повязка закрывала его поврежденный глаз, позволяя увидеть лишь край шрама, а в здоровом глазе, освещенном огнем, можно было прочесть мысли, для передачи которых двух глаз и не нужно.

«Теперь ты моя».

Как это было верно. Ее жизнь зависела от милосердия этого человека, печально известного отсутствием милосердия.

Черный сюртук, едва скрывавший его широкие плечи, растягивался в такт его движениям, но если что и привлекло внимание Фары, так это до боли знакомая черно-синяя с золотом клетка его килта. Плед Маккензи. Фара и не знала, что мужские колени могут быть такими мускулистыми или что покрытые черной порослью мощные ноги в больших черных ботинках могут быть такими привлекательными.

Фара попятилась назад, к столу, когда он сделал к ней шаг, вновь вызывая в ее памяти образ крадущегося ягуара. Отблеск огня играл на широких чертах его загадочного лица и отбрасывал тени на нос, сломанный так много раз, что его больше нельзя было назвать аристократическим. Разумеется, несмотря на дорогой галстук, сшитый на заказ костюм и эбеново-черные волосы, подстриженные по моде, больше ничто не выдавало джентльмена в Дориане Блэквелле. На его челюсти красовался исчезающий синяк, а на губе заживала рана. Вчера во время бури она этого не заметила, однако знала, что это Морли поранил его. Неужели с тех пор прошло так мало времени?

Что он только что ей сказал? Что-то о бегстве?

– Я… я не знаю, о чем вы говорите.

Взгляд его здорового глаза устремился на почти забытые Фарой тарталетки, которые она сжимала в руке.

– Полагаю, вы пытались убежать через кухню, но вас задержал Уолтерз.

«О черт!» Воздух в кабинете внезапно стал слишком плотным. Слишком густым, наполненным, изобилующим… Блэквеллом.

Решив не поддаваться страху, Фара вздернула подбородок и заставила себя посмотреть ему прямо в глаза… Точнее… в глаз.

– Ничего подобного, мистер Блэквелл, я проголодалась. И я не хотела встретиться с вами лицом к лицу, не подкрепившись.

Блэквелл приподнял бровь.

– Подкрепившись? – От его безучастного голоса волоски на затылке Фары встали дыбом. – Пирожными?

– Да, именно так, – стояла на своем Фара.

В доказательство своих слов она сунула одну тарталетку в рот и принялась яростно жевать, о чем тут же пожалела, потому что та оказалась суше сухаря. Проглотив комок, Фара постаралась сдержать гримасу, пока он медленно и очень неприятно продвигался к ее желудку.

Блэквелл подошел к ней чуть ближе. Если она не ошибалась, его холодная маска на мгновение незаметно соскользнула и в его взгляде мелькнул намек на нежность, если его лицо, конечно, вообще способно выражать подобные чувства.

Фара подумала, что оказаться более обескураженной невозможно. Как она ошибалась! Она моргнула – и его лицо вновь стало холодным и расчетливым, и ей подумалось, что это игра света обманула ее.

– Большинству людей требуется перед встречей со мною гораздо более сильное подкрепление, – произнес он с усмешкой.

– Нет, я обнаружила, что хорошо приготовленный десерт может принести пользу любому в плохой ситуации.

– Серьезно? – Он обошел ее слева и повернулся спиной к огню, отчего его лицо погрузилось в глубокую тень. – Пожалуй, мне хочется проверить вашу теорию.

Это была последняя тема, которую Фара ожидала обсудить с Черным сердцем из Бен-Мора наедине.

– Хм, вот. – Она протянула ему тарталетку, держа лакомство дрожащими пальцами.

Блэквелл поднял свою большую руку. Глубоко вздохнул. Снова опустил руку и сжал по бокам оба кулака.

– Положите ее на стол, – попросил он.

Озадаченная странной просьбой, Фара бережно положила пирожное на сверкающее дерево, замечая, что он подождал, пока она уберет руку, прежде чем потянуться к лакомству. Оно исчезло между его губ, и Фара затаив дыхание наблюдала, как двигаются мышцы его челюсти, пока зубы медленно и методично перемалывают пирожное.

– Вы правы, миссис Маккензи, тарталетка действительно подсластила этот момент.

Жжение в легких заставило Фару выдохнуть, и она попыталась вложить часть своего недавнего раздражения в этот звук.

– Давайте покончим с любезностями, мистер Блэквелл, и перейдем к насущным делам. – Фара вложила в свой голос каждую частичку бодрого британского профессионализма, приобретенного за последние десять лет, когда она успокаивала дрожь страха искусством, рожденным усердной практикой.

– К каким делам? – поинтересовался Блэквелл.

– Что вам от меня надо? – спросила она. – Прошлой ночью я думала, что вижу вас во сне, но ведь это не так, правда? И там, в темноте, вы пообещали… сказать, почему привезли меня сюда.

Он наклонился к ней, вглядываясь единственным глазом в каждую клеточку ее лица, словно запоминая его.

– Да, так оно и было.

Глава 7

– Не хотите ли скотча? – предложил Дориан, направляясь к стоявшему между двух кожаных кресел столу с подносом, заставленным хрустальными графинами и бокалами.

Довольная тем, что теперь их разделяет какое-то расстояние, Фара сначала хотела отказаться, но, немного подумав, сказала:

– Да, благодарю вас.

– Считайте это поклоном от вашего родственника, маркиза Рейвенкрофта.

Фара моргнула.

– Родственника?

Внимательно наблюдая за ней, он взял два одинаковых бокала и щедро плеснул в них густой жидкости карамельного цвета.

– Я имею в виду Лиама Маккензи, нынешнего лэрда клана Маккензи. Он – родственник вашего покойного мужа, без всяких сомнений.

Порывшись в памяти, Фара попыталась унять бешено колотившееся сердце.

– У меня… не было возможности познакомиться с ним, – промолвила она. И это было правдой.

Блэквелл загадочно на нее посмотрел.

– Прошу вас, садитесь. – Он указал на кресло, стоявшее ближе к огню.

Фара осторожно села, будучи не в силах отвести от него глаз. На всякий случай. На случай, если он… что? Впадет в убийственное безумие? Внушит ей ложное чувство безопасности, а потом скажет как бы между делом: «Вы не должны больше пытаться сбежать».

Вместо того чтобы подать ей бокал, Блэквелл поставил его на небольшой столик около ее локтя, прежде чем опустить свое высокое тело в кресло напротив. Это было все равно что сидеть лицом к лицу с дьяволом, готовясь заключить с ним соглашение и пытаясь не задумываться о вечной цене такой сделки. Ваше сердце. Ваша жизнь.

Ваша душа.

– Я говорила вам, – начала Фара, – что мне захотелось есть.

Блэквелл опустил на нее насмешливый взгляд.

– Давайте не будем оскорблять наши интеллекты, обманывая друг друга.

Чтобы скрыть чувство вины, Фара потянулась к своему виски и сделала глоток больше, чем следовало бы. Охнув, она зажала рот рукой, когда жидкость обожгла ей грудь и вызвала слезы на быстро моргающих глазах. Как тут удержать самообладание!

Уголки его губ слегка дрогнули от смеха, но улыбки так и не последовало.

– Вы чуть не до слез напугали беднягу Мердока, – сказал он.

Фара приоткрыла рот, чтобы ответить ему, но смогла лишь икнуть. Плотно сжав губы, она откашлялась и сделала еще одну попытку:

– При любых других обстоятельствах я бы испытала чувство вины, узнав, что мои действия каким-то образом огорчили кого-то, но похитить леди посреди ночи и не ждать, что она попытается убежать… Это, знаете ли, ставит под вопрос ваши умственные способности. – Она сделала еще один глоток крепкой жидкости – поменьше на этот раз, – хорошо усвоив предыдущий урок.

Блэквелл еще не выпил, а всего лишь покачивал виски в бокале, не отрывая от нее глаз.

– Я ничуть не сомневался, что вы попытаетесь сбежать, поэтому велел одному из моих людей следить за каждым выходом из замка, – сообщил он Фаре. – И я лишь хочу предостеречь вас от дальнейших попыток. Если вам удастся проскочить мимо одного из моих стражников, я бы очень не хотел посылать за вами собак. Это сделало бы сложившуюся ситуацию еще более неприятной для нас обоих.

– Вы бы этого не сделали!

– Не сделал бы?

Фара разинула рот, потому что была не в состоянии оценить его жестокость. Хотя особо изумляться не стоило, ведь она имела дело с самыми страшными преступниками почти треть своей жизни. Однако почему-то ее поразило, что человек столь культурный, спокойный, богатый и хорошо одетый мог произнести подобную угрозу вежливым тоном. Преступники, с которыми она была знакома, были грязными и мерзкими, с взрывными характерами и грубым языком. А Блэквелл угрожал ей насилием, как будто обсуждал цену на ирландскую картошку.

– Я начинаю понимать, мистер Блэквелл, что не существует глубин, на которые вы бы не опустились, чтобы получить желаемое.

Блэквелл наконец поднес бокал к губам и сделал глоток, старательно скрывая выражение лица. А опустив его, взглянул на Фару с непримиримой самодовольной усмешкой.

– Что ж, вы наконец начинаете узнавать меня, миссис Маккензи.

– Мне бы этого не хотелось, – сдавленным тоном произнесла она.

– У вас нет выбора.

Фара покончила со своим виски одним безрассудным глотком, будучи на этот раз готовой к тому, что спиртное обожжет ей горло.

– Тогда продолжайте, – бросила она вызов Блэквеллу томным от скотча голосом.

– Отлично. – Держа бокал на колене одной рукой, Блэквелл наклонился ближе к Фаре, внимательно наблюдая за ее лицом. – Вам известно, что должен сделать мужчина, чтобы добиться всего, что есть у меня, за короткий срок?

– Уверена, что нет.

Он проигнорировал нотку сарказма в ее голосе.

– Он должен всегда возвращать долг и всегда выполнять свои обещания, – проговорил Блэквелл.

– Это разные вещи? – усомнилась она.

– Необязательно.

Прикусив ноготь большого пальца, Фара задумалась над его словами.

– Ни вы мне ничего не должны, как и я – вам. Мы никогда не давали друг другу обещаний.

Наступило долгое неловкое молчание. Фара ерзала в большом, туго набитом кресле, чувствуя себя ребенком, ноги которого едва достают до пола.

– Помните, что сказал Морли в бронированной комнате несколько дней назад? – спросил Блэквелл.

– А мне надо помнить? – Разумеется, она помнила каждое слово.

Он снова издал звук, который мог означать как веселье, так и раздражение.

– Семнадцать лет назад я был приговорен к тюрьме Ньюгейт за воровство. Из-за некоторых предыдущих опрометчивых поступков мне дали солидный срок в семь лет каторжных работ.

Теперь стало ясно, почему он так крепко сложен. Если он провел большую часть юности, копая тоннели, ломая скалы и таская рельсы для новой лондонской подземной железной дороги, как делали многие английские заключенные, то такая работа вполне могла сформировать широкие плечи и тяжелые кости.

– Среди моих новых сокамерников был мальчик-сирота, привезенный из Шотландского нагорья. Убийца был слишком юн для виселицы, потому что ему было всего тринадцать лет, а публика негодует при виде с петлей на шее кого-то моложе шестнадцати.

Вздрогнув, Фара уставилась на него.

– Дуган… – прошептала она.

– Именно так. – Блэквелл допил виски одним глотком, но не двинулся, чтобы подлить новую порцию спиртного. – Как же мы сначала друг друга ненавидели! Я считал его сопливым слабаком, который был готов к издевательствам, а он принимал меня за безмозглого громилу.

– Так оно и было?

По лицу Блэквелла пробежала ностальгическая улыбка.

– Конечно. Я бросался камнями в его руки, когда он таскал ведра с грязью. Добивался того, чтобы он все ронял и разбивал в кровь костяшки рук.

Фара ощутила, как выражение ее лица ожесточается, а в крови начинает бурлить доселе неизвестный ей вид гнева. Если Блэквелл это и заметил, то не подал вида и продолжил:

– Однажды мой камень промахнулся мимо его рук и попал ему между ног. Дуган упал на землю, его рвало, он трясся не меньше пяти минут, а все мы стояли вокруг и смеялись над ним, даже охранники. А потом он сделал нечто совершенно невероятное. Он потянулся к камню, встал и запустил его в мою голову с такой силой, что я упал. А потом он набросился на меня и превратил мое лицо в такое кровавое месиво, что моя собственная мать не узнала бы меня.

Фара поставила бокал на столик, потому что ее рука дрожала все сильнее.

– Хорошо, – яростно процедила она сквозь зубы. Она начала испытывать отвращение к одному его виду. То, что прежде было интригующим и опасным, стало врагом не только ей, но и Дугану, а этого она вынести не могла.

Но он не обиделся на ее гнев, более того, выражение его лица слегка смягчилось, а жесткая линия рта стала менее напряженной.

– После этого я стал уважать Дугана настолько, что оставил его в покое. И не только я, но и все наши ребята. Он был одним из самых молодых среди нас, но его ненависть и неистовство пылали ярче, чем у других. Мы все поняли это в тот день, и все стали бояться этого.

У Фары перехватило горло. Она не хотела больше слышать об этом, не желала, чтобы их прекрасные воспоминания были омрачены подробностями его страданий. И все же это было ее наказание, не так ли? Оказаться лицом к лицу с последствиями безрассудных поступков собственной юности. Если память Дугана чего и заслуживала, так это того, чтобы ей рассказали его историю, а она бы заставила себя сидеть и слушать. Она все еще была обязана ему этим.

Обязана всем.

– Настал день, когда нас должны были распределить по трудовым линиям. Поначалу большинство из нас, молодых парней, ставили в очередь на плавучие тюрьмы, стоявшие у побережья. Адские, гниющие корпуса, которые ни военно-морской флот, ни судоходные компании больше не могли использовать, с уровнем смертности заключенных более семидесяти процентов. Нас разделили на четыре шеренги, наши направились к судам. – Тут Дориан остановился и внимательно посмотрел на нее. – В ту пору никто из нас этого не знал, но Дуган оказался единственным из нас, кто умел читать и разбирать знаки и записи охранников. Мы все пошли бы на верную смерть, если бы он не вытащил двух моих лучших друзей, Арджента и Тэллоу, на железнодорожную трудовую линию. Я до сих пор не знаю, что заставило его сделать это, но в последний момент он схватил и меня тоже, а охранник этого не заметил. Этим Дуган, скорее всего, спас мне жизнь.

Фаре было невыносимо его слушать, но ее голос еще не восстановился настолько, чтобы сказать об этом.

– С тех пор мы стали неразделимы – Дуган и я, – продолжил Блэквелл. – Мы объединились в банду мальчишек, которые работали на железных дорогах, сначала только вчетвером, при возможности защищая друг друга от старших мужчин и – иногда – от охранников. Обучая друг друга выживать в таком месте. В течение семи лет мы скапливали милости, долги, союзников и нескольких врагов среди мальчиков и мужчин, приходивших и уходивших из тюрьмы Ньюгейт. Мы были лидерами среди них, молодыми и сильными, нас боялись и уважали. Нас с Дуганом прозвали Братьями Черное Сердце, поскольку у нас обоих были черные волосы, темные глаза и крепкие кулаки.

Теперь, разглядев его – по-настоящему разглядев, – Фара попыталась сопоставить свои воспоминания о мальчишеских чертах Дугана со скульптурным и жестоким лицом сидевшего перед ней мужчины. Нет, это было невозможно. Хотя волосы Блэквелла действительно были черными, а один глаз – темным, на этом сходство заканчивалось. Сглотнув, она заставила свой застывший язык сформировать слова:

– Откуда мне знать, что вы меня не обманываете?

– Да ниоткуда, – просто ответил он. – Но это неважно, потому что на этом месте вся эта информация становится для вас значимой.

– Не понимаю, каким образом, – заметила Фара.

– Позвольте мне кое о чем спросить вас, – с пристальным вниманием произнес Блэквелл. – Откуда вы узнали о том, что Дуган Маккензи умер?

В животе Фары образовался комок страха.

– Мне сказали, что он подхватил чахотку, заболел, да так и не оправился, – ответила она.

– И кто же вам это сказал?

– Охранник в приемной Ньюгейта, – честно ответила она.

– А в тот день, когда это случилось… – Блэквелл стал очень спокоен, но его рука, сжимавшая бокал, побелела. – Что вы делали в тюрьме Ньюгейт десять лет назад, в тот самый день, когда умер Дуган Маккензи? – требовательно спросил он, и его голос окрасился эмоциями впервые с тех пор, как они познакомились.

– Это вас не касается, – отрезала она.

– Вы скажете мне, Фара, даже если мне придется силой выбивать из вас ответ, – процедил Блэквелл сквозь зубы.

Фара побледнела, услышав, с каким напором он обратился к ней по имени, но упрямо держала губы сжатыми.

– Черт возьми, зачем вы туда ходили?! – проревел он, вскочив на ноги и швырнув хрустальный бокал в камин.

Фара вздрогнула, когда хрусталь ударился о камни. Он подошел к ее креслу, и она, к собственному стыду, съежилась от страха. Блэквелл ее не тронул, а просто навис над ней, тяжело дыша и кипя от ярости.

– Почему ваша нога ступила в это проклятое место именно в тот день?

– Я… я… – Она не могла собраться с мыслями, не говоря уже о том, чтобы выразить их словами.

– Отвечайте мне! – проревел он таким голосом, от которого – Фара была готова в этом поклясться – в окнах зазвенели стекла.

Фара была не в состоянии больше смотреть на него. Не могла видеть, как его ярость пронзает ее с точностью стрелка из лука. Не могла оставаться лицом к лицу с его ложью или, что еще ужаснее, его правдой.

– Это было не именно в тот день, – проговорила она. – Я приходила в Ньюгейт каждый вечер в течение семи лет и передавала Дугану сыр и хлеб.

– Нет. – Он отступил на шаг – скорее пошатнулся, давая ей мгновение, чтобы собраться с духом.

Фара встала, ее голова едва доставала до его галстука, так что ей пришлось вытянуть шею, чтобы посмотреть на него.

– Видите ли, мистер Блэквелл, похоже, вы не единственный, кто сдерживает свои обещания. Я тоже много лет назад дала обещание, что никогда не позволю Дугану Маккензи голодать, и я держала это обещание до того дня, когда он… того дня… он… – Самообладание наконец изменило ей, и она отступила, чтобы справиться с переполнявшими ее эмоциями.

Блэквелл позволил ей это, вооружившись на ее глазах своими собственными доспехами в виде надменного спокойствия.

– Он так и не узнал, что эта дополнительная еда была от вас. Мы считали, что это семьи других заключенных присылали ее в качестве подношений или своего рода платы за наши постоянные услуги или благосклонность.

– Но я каждую неделю писала ему письма и передавала их вместе с едой, – возразила Фара.

– Он их не получал.

Одного этого было достаточно, чтобы разбить ее сердце. Шея Фары утеряла способность держать ее голову поднятой.

– Я считала, что, по крайней мере, даю ему хоть немного надежды. Что, даже находясь под замком, он будет знать, что он не один в мире. – Она не смотрела на него, лишь бросила один взгляд из-под ресниц.

Блэквелл по-прежнему стоял там же, где и раньше, желая донести до нее еще больше информации, которую Фара не хотела, но должна была узнать.

– Расскажите мне, как он умер, – тихо приказала она. – Если не от болезни, то от чего?

– Его убили. – Этими двумя холодными словами Блэквелл пронзил ей сердце.

– Как? – шепотом спросила она.

– Забили насмерть посреди ночи три тюремных надзирателя.

Фара зажала рот рукой, потому что тарталетки закружились у нее в желудке и стали подниматься наверх по пищеводу, обжигая кислотой. Она сглотнула раз, потом другой, довольная тем, что еда не смогла обойти комок слез в ее горле и ее не стошнило прямо на дорогие ковры в кабинете.

– Почему? – выдохнула она.

– Вечный вопрос, не так ли?

Фара была слишком потрясена, слишком безутешна, чтобы сердиться на отсутствие эмоций в его голосе. Она даже не знала, сколько времени стояла, уставившись на подол своего красивого платья – того самого, которое носила уже так долго и которое вдруг стало ей таким тесным, что впивалось в кожу. Ей захотелось избавиться от него. Избавиться от этой комнаты, своего прошлого – от всего. Она хотела вернуться в свой кабинет, где ей и следовало находиться, занимаясь бумагами и извлекая упорядоченный смысл из хаоса. Притворяясь, что у нее нет времени на чувство, на горе, на вину, а есть лишь ответственность и бесконечный список неотложных дел, необходимый, чтобы занимать ее разбредавшиеся мысли.

Она не слышала приближения Блэквелла, пока он не оказался перед ней.

– Зачем вы мне сейчас об этом рассказываете? – Ее вопрос скорее походил на обвинение.

Блэквелл выдержал очередную долгую паузу, прежде чем наконец ответить ей:

– Потому что я был в долгу перед Дуганом Маккензи, и мне понадобилось десять лет на то, чтобы тщательно подготовиться к его возврату. Когда я увидел вас в комнате для допросов и понял, кто вы, то подумал: с кем еще за него мстить, если не с вами? Вы сможете помочь мне отомстить всем, кто разорвал ваши жизни на части много лет назад.

Фара уставилась на Блэквелла, пытаясь разглядеть ложь в его безжалостном лице. Но ничего не нашла, по-прежнему сомневаясь в своей интуиции. Дориан Блэквелл был вором, лгуном и преступником. Могла ли она ему верить? Возможно ли, что даже сейчас он ведет какую-то ужасную, беспощадную игру?

– Возьмите меня за руку, посмотрите мне в глаза и поклянитесь, что вы не лжете. – Ее слова больше походили на мольбу, а не на требование.

Морли как-то сказал ей, что ложь можно определить по дрожи в руке мужчины, по расширению его зрачков и по прямоте взгляда. У Фары не было в этом опыта, но она захотела попробовать.

Блэквелл смотрел на ее протянутую руку, будто она предложила ему слизняка или паука.

– Нет, – коротко ответил он.

– В таком случае вы лжете, – настаивала Фара.

– Нет.

– Докажите это, – вызывающим тоном проговорила она. – К чему отказывать в безобидной просьбе, если вам нечего скрывать? – Она еще ближе протянула руку к Блэквеллу, и он едва сдержал дрожь.

– У меня есть много чего скрывать, но можете быть уверены, что в этом я абсолютно искренен.

– Я никогда не могла доверять человеку, который не мог чистосердечно ответить на рукопожатие.

Блэквелл подозрительно долго смотрел на ее протянутую руку.

– Боюсь, я не смогу вам помочь, – наконец промолвил он.

Фара уронила руку.

– Не могу сказать, что я удивлена. – Выходит, он солгал ей о смерти Дугана? Обо всем? Чему ей верить?

Спустя некоторое время он, кажется, пришел к какому-то решению.

– Однако я сделаю жест доброй воли. Я сообщу вам такую информацию о себе, которую мало кто, кроме нас двоих, знал или когда-либо узнает.

Фаре этот жест показался странным, но она молча стояла в ожидании продолжения.

– Годы, которые я провел в тюрьме… скажем… отбили у меня желание каким-либо образом контактировать с человеческой плотью. Именно поэтому я не ответил на ваше рукопожатие. – Блэквелл выдал ей эту информацию таким тоном, будто говорил о погоде, но впервые за время их разговора его глаз не встретился с ее взглядом. – Я также готов признаться, что не прочь солгать вам, чтобы получить желаемое, хотя я уверен, что в этом наши цели совпадают, поэтому у меня нет нужды вами манипулировать. Я считаю, что вы хотите добраться до тех, кто причинил зло Дугану и вам, чтобы они заплатили за свои преступления.

– Месть. – Фара испробовала это слово на вкус – идеал, который она всегда презирала и к которому стремилась. – А вы в этом деле кем себя вообразили? Кем-то вроде графа Монте-Кристо?

Блэквелл небрежно пожал плечами.

– Не совсем, хотя эта книга – моя любимая.

Фара нахмурилась.

– Мне кажется, вы говорили, что не умеете читать? – заметила она.

Ее поразило, что Дориан Блэквелл был в состоянии смеяться в такой момент. Но он рассмеялся. Но смех его был настолько лишен настоящей радости, что у Фары по коже побежали мурашки, а ее соски болезненно напряглись. Мрачный звук, как и все остальное в нем, нахлынул на нее с леденящей полнотой.

– Не понимаю, что тут смешного, это был всего лишь вопрос.

– Должно быть, вы считаете меня дураком.

– У меня самые разные мысли о вас.

Блэквелл подошел ближе. Крылышко моли не выжило бы в оставшемся между ними пространстве, и все же он так и не прикоснулся к ней, хотя она ощущала его близость каждым дюймом своей кожи.

– Вот что я вам скажу, – мрачно начал он, прожигая ее взглядом единственного глаза, и с силой этого взора могла потягаться лишь мощь вчерашней бури. – Существует огромная разница между графом Монте-Кристо и Черным Сердцем из Бен-Мора. Эдмону Дантесу достались сокровища. Ему никогда не приходилось унижаться, как унижался я, чтобы их получить. В тюрьме его выпороли лишь однажды. Он сидел в собственной одиночной камере, и Александр Дюма понял бы, что это предпочтительнее, если бы знал, что нам пришлось пережить. Эдмона Дантеса никогда не ударяли ножом, не насиловали, публично не пороли, не унижали, не избивали до полусмерти, а если он заболевал, его не оставляли умирать.

С каждым его словом глаза Фары округлялись все больше, и она снова почувствовала, что пытается съежиться и отпрянуть от Блэквелла, но он не дал ей отступить, склонившись над ней так, что его лицо с угрожающим выражением оказалось всего в нескольких дюймах от ее.

– Именно это делали со мной тюремщики.

Если до этого мгновения Фара еще могла сдерживать слезы, то теперь уже нет. Они катились по ее ресницам и текли по щекам, заставляя судорожно вдыхать и выдыхать воздух. Вот почему Дориан больше не хотел контактировать с человеческой плотью, даже если близость могла быть приятной. Как он смог вынести это? Неудивительно, что он стал таким отстраненным. Как может тепло согреть твое сердце, если ты не подпускаешь его даже к своей коже?

Возможно, сожаление чуть смягчило его черты, но Фара не могла бы заявить это уверенно.

– Вы думаете о Маккензи, – пробормотал он.

Устыдившись того, что на самом деле думает о Блэквелле, а не о своем Дугане, Фара кивнула, но не решилась издать ни звука.

Во второй раз с тех пор, как они познакомились, он поднес руку к ее лицу лишь для того, чтобы тут же ее отдернуть.

– Неужели в вашем сердце нет ни капли жалости ко мне?

Отвернувшись от него, Фара с неистовством схватилась за щеки. Жалость к Блэквеллу была, конечно же, но она не смела ее показать.

– А вы заслуживаете моей жалости? – спросила она срывающимся от слез голосом.

– Наверное, не заслуживаю, – честно ответил он. – Но тот мальчик, которым я тогда был, должно быть, заслуживает.

Фара продолжала плакать из-за него, но согласилась бы скорее умереть, чем признаться ему в этом.

– Дуган… Он был таким… таким маленьким для своего возраста. Таким тощим и вечно голодным. Каждый мог с легкостью… мучить такого, – прошептала она.

– Так и было, – подтвердил Дориан. – Но он быстро учился.

Рыдания, которым Фара так отчаянно сопротивлялась, начали вырываться из ее груди крохотными взрывами. Они перекрыли ей дыхание, и она наконец выпустила их на волю в потоке горячих слез и отчаянных вздохов.

– Он умер много лет назад. – Голос Дориана стал теплее, и она осмелилась не поворачиваться к нему. – По крайней мере, десять лет назад. Но боль не может быть так свежа, как все это.

Фара была с ним согласна. Она думала, что со временем жгучее горе и сокрушительное чувство вины ослабнут, но все вышло не так. Как будто Дуган Маккензи отказался умирать, и из-за этого она была обречена снова и снова переживать благословенные времена и ужасы того времени, которое они провели вместе.

– Вы не понимаете! – взвыла она. – Это была моя вина! По моей вине все это с ним случилось! Разве он не рассказал вам, почему его заключили в тюрьму?

– Он убил священника.

– Из-за меня! – Резко развернувшись, Фара была ошеломлена тем, как близко к ней он все еще стоял. – Он убил того священника из-за меня. Он был подвергнут всем этим страданиям и унижениям, которые вы только что описали, и даже бо́льшим испытаниям потому, что пытался защитить меня. Вы не понимаете, как я сожалела об этом каждый день своей жизни. Я постоянно думаю об этом. И ненавижу себя!

– Он не винил вас за это. – Впервые с тех пор, как они познакомились, Дориан, похоже, растерялся. Возможно, он не знал, как успокоить обезумевшую от горя женщину. Но Фаре было все равно: она избавлялась от чего-то ужасного перед кем-то, кто мог оказаться ей и врагом, и союзником.

– Вы не можете этого знать! – настаивала она на своем. – Этот мерзавец всего несколько раз меня поцеловал да пару раз омерзительно коснулся. Если бы только я не пришла к Дугану той ночью! Если бы только я подчинилась этому мелкому бесчестью… возможно, это спасло бы ему жизнь. И возможно, мы до сих пор были бы… вместе.

– Никогда. – Черты Блэквелла вновь ожесточились, и вид у него теперь был такой, словно ему хотелось встряхнуть ее. – Дуган скорее предпочел бы снова подвергнуться тысяче пыток, чем допустить, чтобы вы подверглись хоть одной. Он бы не пережил ваших страданий. Он так сильно вас любит.

– Любил, – всхлипывая, поправила его Фара. – Любил меня и из-за этого не выжил. Любовь ко мне убила его.

Удушающая тошнота охватила ее, образы мальчика, которого она так любила и страдания которого так ужасно описал Блэквелл, оскорбляли ее воображение до тех пор, пока Фаре не захотелось выбраться из собственной кожи, чтобы сбежать от них. Ей было нужно бежать из этой комнаты, бежать из темноты и от человека, который был окутан этой тьмою.

– Простите меня, – выдохнула она. – Я должна… должна идти. – С затуманенным от слез зрением, пошатываясь, Фара направилась к дверям, радуясь тому, что Блэквелл не двинулся, чтобы остановить ее. Свет вспыхнул в окнах парадного входа и ослепил ее, потому что глаза ее уже привыкли к полумраку. Фара уловила аромат маффинов или тостов, исходивший от огромной молчаливой фигуры, которая ошеломленно смотрела на внезапно распахнувшиеся двери кабинета. Фара ухватилась за солнечный свет с безумным отчаянием и распахнула тяжелые двери замка. Два лакея, караулившие дверь в кабинет по бокам от дверей, хотели было остановить ее, но вдруг замерли, как будто кто-то приказал им остановиться.

Фара промчалась мимо них, вслепую направляясь к беседке, примостившейся на краю самых высоких скал и затененной рощицы. С высоты она могла смотреть на другую сторону канала и видеть черные скалы и зеленые мхи на побережье Шотландского нагорья. Она видела, как бурлящие волны разбивались об утесы с силой, способной разрушить самый мощный из кораблей. Осколки ее кипящих эмоций так и метались внутри. И, впервые после всех этих месяцев после смерти Дугана Маккензи, Фара разрыдалась со всей силой, на которую оказалось способно ее разбитое сердце.


Стоя в арочном проеме своего замка, Дориан наблюдал, как женщина убегает, словно спасая свою жизнь.

– Отпусти ее, Уолтерз, – приказал он, останавливая повара, который хотел пойти за Фарой и вернуть ее в замок.

– Меня зовут Фрэнк, – поправил его Уолтерз, хотя послушно стал рядом с Дорианом.

Дориан не сразу осознал слова повара – слишком сосредоточился на удаляющейся фигурке, которая с отчаянием неслась к беседке с развевающимися позади нее юбками цвета морской пены. Наконец он взглянул на своего самого крупного и послушного работника.

– Фрэнк? – переспросил он.

Уолтерз мотнул головой в сторону беседки.

– Это она дала мне имя сегодня утром.

– Ну да, конечно, – пробормотал Дориан.

Уолтерз тоже смотрел ей вслед, и в его карих, как у лани, глазах вспыхнуло беспокойство.

– Что происходит с твоей Феей, Дуган?

Дориан вздохнул: ему пришлось сталкиваться с этой проблемой чаще, чем хотелось бы.

– Уолтерз, перед тобой я. Я, Дориан. Дуган умер, помнишь?

– О! – Смутившись, гигант долго рассматривал его черты, сведенные вместе брови. – Я забыл. Память подводит меня.

– Да все в порядке, – стал успокаивать его Блэквелл.

– Она скучает по Дугану, – сказал великан, принюхиваясь к своему маффину.

– Да. Да, скучает.

– И я тоже, Дориан.

Дориан почувствовал, как знакомая тьма наполняет его жилы. В последние дни ему уже казалось, что сама его кровь почернела. «Но уже неважно», – сказал себе Блэквелл, возвращаясь в кабинет.

– Мы все по нему скучаем, Фрэнк, – сказал он, прежде чем закрыть за собой двери. – Мы все.

Глава 8

Мердок приподнял обессиленное, безвольное тело Фары. Он суетился над ней, пока она не позволила ему отвести ее в замок. Рука, которой он ее поддерживал, казалась такой сильной под рукавом сюртука, когда он почти нес ее вверх по ступенькам.

– Я приготовил тебе горячую ванну, детка, и нашел подходящую одежду, чтобы ты переоделась, пока я стираю твое платье. – Нелепо, но Мердок напомнил Фаре курицу-наседку, нервно кудахчущую над своим цыпленком.

Фара благодарно кивнула ему. Ее горло пересохло, и она не могла говорить.

Заботливый, как всегда, Мердок продолжал, решив проигнорировать или простить ее попытку к бегству. Даже более заботливый теперь, когда слезы заливали ее щеки и окрасили красным белки глаз. Приведя Фару в спальню, Мердок забрал у нее шаль с сумочкой и положил их на ярко-синее кресло.

– Блэквелл напугал тебя? – спросил он с фальшивым воодушевлением. – Видишь ли, хоть он и выглядит опасным ублюд… м-м-м негодяем, на самом деле он не так уж…

– Вы были в тюрьме вместе с Дуганом Маккензи. – Это был не вопрос, а скорее мягкое утверждение – такое, которое Мердок не мог отрицать, не лжесвидетельствуя против себя.

Мердок застыл. Его крепкое тело пробила дрожь, когда он заметил что-то интересное в ее шали, лежавшей на кресле.

– Да, – хрипло подтвердил он. – На протяжении пяти долгих лет.

– И в чем же состояло ваше преступление?

Мердок медленно повернулся к ней, на его лице застыла маска стыда и боли.

– Моим единственным преступлением была любовь, дорогая девочка. – Должно быть, Мердок разглядел недоумение на ее лице и продолжил: – У меня был долгий роман с сыном графа из Суррея. Когда об этом узнал его отец, против меня были выдвинуты обвинения, а человек, которого я любил, отвернулся от меня и заклеймил меня в суде… злодеем.

И без того израненное сердце Фары дрогнуло, когда очередной приступ боли пронзил его, на этот раз – из-за муки, отразившейся на лице коренастого шотландца.

– Мне очень жаль, – прошептала она и сама удивилась своей искренности.

– Теперь это уже давняя история. – Он пожал плечами, вызвав у нее болезненную улыбку.

– Прошлое может долго оставаться с нами, Мердок.

– Ты права, детка.

– Вы с Дуганом были… друзьями? – рискнула спросить Фара, зная, что его воспоминания о прошлом будут добрее, чем у Дориана Блэквелла.

Мердок сдвинулся с места и начал отступать к двери ванной комнаты.

– Я обязан ему жизнью, причем не один раз. А в связи с этим я обязан жизнью и тебе, – заявил он.

– Это еще почему? – изумилась Фара, чувствуя себя неловко от почтения на его милом лице.

– Ну как же, ты ведь его Фея, его жена-леди во всех смыслах и целях. Мы пообещали Дугану Маккензи, что разыщем тебя. Что будем защищать тебя. Что, если сможем, обеспечим тебе такую жизнь, какая у тебя должна быть, какую он желал бы для тебя.

Слезы опять начали застилать глаза Фары, и она яростно заморгала, смахивая их.

– А он рассказал вам о нашем обручении, когда мы были еще совсем юными?

– Да, это была одна из наших любимых историй, – отозвался Мердок.

– Правда? – Приятное удивление стало заполнять ее грудь, и Фара ухватилась за него. – Вы хотите сказать, что Дуган что-то обо мне рассказывал? Должно быть, это было очень утомительно и неинтересно.

Подойдя к Фаре, Мердок ласково взял ее за руку и повел к двери, ведущей в примыкавшую к спальне ванную.

– Ты не можешь понять, что такое тюрьма, детка. Когда каждая ночь проходит в страхе и отчаянии, неделя может показаться целой жизнью, а год становится вечностью.

Босые пальцы ног Фары свернулись на холодном белом мраморном полу с серебристыми и голубыми прожилками. Позолоченные серебряные зеркала и изящная белая мебель, обитая тканью самого смелого оттенка кобальта, казались почти лишними в этой комнате.

Здесь было еще несколько окон, сквозь которые, проникая через тонкие сапфировые занавески, трепетавшие на весеннем ветерке, в комнату лился солнечный свет. Фарфоровая ванна стояла на возвышении в окружении мягчайших розово-голубых узорчатых ковриков.

Мердок занялся установкой обтянутой шелком железной ширмы, которую вытащил из угла и пристроил рядом с ванной, не переставая болтать.

– В Ньюгейте любая история, заставлявшая время течь быстрее, ценилась больше золота. – Он накинул большой халат из тяжелой голубой ткани на шелковый экран ширмы.

Притяжение дымящейся в ванне воды возобладало над ее опасениями, связанными с раздеванием в одной комнате с малознакомым мужчиной. Конечно, она не повторит этого, когда вернется в Лондон, но, став узницей Черного Сердца из Бен-Мора, не станешь сильно переживать из-за мелких скандалов.

– Благодарю вас. – Шагнув за ширму, Фара расшнуровала лиф и стянула платье с плеч. Она слышала, как Мердок хлопочет в комнате, стараясь занять себя – ради ее блага, догадалась она.

– А вы расскажете мне об этом, Мердок? О том времени, что вы провели в тюрьме Ньюгейт вместе с Дуганом?

Беспокойная суета в комнате прекратилась, и пожилой шотландец порывисто вздохнул – хотя, возможно, он просто вздохнул, присаживаясь на изящный стул.

– Как я уже говорил, ночами было хуже всего, – начал он отстраненным голосом. – Часы тьмы ломают даже самых храбрых мужчин, не говоря уже о перепуганных маленьких мальчиках. Закончив дневную работу на железной дороге, мы возвращались в наш мир железных прутьев слишком измученными, чтобы двигаться, не говоря уже о том, чтобы защищаться от опасностей, которые ночь могла преподнести нам. Звуки. Крики. Шорохи в тени… Все это ужасно. Если у тебя не было друзей, которые могли прийти на помощь… – Он замолчал, предоставив остальное ее воображению.

– Мне очень жаль, – еще раз сказала Фара, стягивая юбки и набрасывая грязное платье на устойчивую ширму.

– Спасибо тебе, – поблагодарил ее Мердок. – К тому времени, когда я попал в Ньюгейт, Блэквелл и Маккензи провели там уже почти три года. Чертовски проницательные, ребята были неразлейвода, каждый из них черен, как дьявол, и так же безжалостен. Меня всегда поражало, что такие юнцы могли где-то обучиться подобной жестокости.

К счастью, корсет Фары был зашнурован спереди, и она продолжала возиться со шнурками, вдумываясь в слова Мердока.

– Мне трудно представить Дугана жестоким, – призналась она. – Но… к вам-то он был добр?

– Со временем стал, – уклончиво ответил Мердок. – Как только я доказал, что от меня есть польза, меня взяли под защиту в их банду, и тогда жизнь стала чуть легче, в особенности по ночам. Как тебе, вероятно, известно, Дуган обладал даром слова и пугающе точной памятью. В самые темные и холодные ночи он рассказывал нам о книгах, которые прочел вместе с тобой, или о каком-нибудь приключении, которое вам довелось пережить вместе.

– Неужели? – выдохнула Фара, замерев, прежде чем снять сорочку и подставить грудь холодному воздуху.

Покончив с этим, она наклонилась и спрятала свое единственное сокровище под коврик в ванной, не желая, чтобы кто-нибудь обнаружил его.

При воспоминании о давних событиях голос Мердока потеплел, а сердце Фары сжалось, когда она представила, как ее Дуган – еще не мужчина, но уже не мальчик – веселит целую камеру, полную ожесточившихся преступников, услаждая их слух о веселых играх на кладбище и приключениях десятилетней девочки на болотах Шотландского нагорья.

– Дуган столько раз описывал нам тебя, что, мне кажется, любой из нас узнал бы тебя, если бы встретил на улице. Он поведал нам о твоей красоте, твоей невинности, твоем нежном нраве и безмерном любопытстве. Ты стала кем-то вроде нашей покровительницы, которую каждый боготворил. Нашей дочкой. Или сестрой. Нашей… Феей. Даже не зная этого, ты давала нам – ему – чуточку солнечного света и надежды в мире теней и боли.

– О! – В очередной раз проиграв битву слезам, Фара стояла за ширмой, нагая и дрожащая, обхватив себя руками и впитывая воспоминания Мердока, как будто могла сделать их своими. Она почти не замечала своей наготы, потому что полностью обнаженной и уязвимой была не столько ее телесная оболочка, сколько ее душа.

– А вы абсолютно уверены, что Дуган никогда на меня не сердился? Что никогда не винил меня в том, что попал в заключение из-за меня?

Пожилой мужчина молчал некоторое время, и Фару стала охватывать паника.

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Вы должны сказать мне правду!

– Забирайся сначала в ванну, – ласково посоветовал ей Мердок.

Фара подчинилась, шагнула в ароматную ванну и опустилась в благоухающую лавандой воду.

– Правда в том, детка, что Маккензи бы убило, если бы он услышал, как ты задаешь этот вопрос, – продолжал Мердок, когда, казалось, обрел уверенность в том, что она устроена. – Только мы двое были к нему ближе всех и точно знали глубины его страхов за тебя. Он никогда и никому не говорил твоего имени, кроме меня и Блэквелла. Для всех остальных ты была его Феей, и ни твоего имени, ни фамилии никто не знал. Дуган охранял тебя, как ревнивый муж, каким он и был.

– Наш брак не был легитимным, Мердок, – призналась Фара, позволяя горячей воде и лаванде согреть ее напряженные мышцы и унять в них боль.

– Это ты тоже должна знать. – Грубый голос Мердока эхом отразился от камня и мрамора ванной комнаты, усиливая его презрение к ее словам. – Дуган Маккензи был тебе самым верным и преданным мужем, какого только можно представить, – настаивал он. – И все эти годы, миссис Маккензи, мне кажется, вы оставались такой же верной женой его памяти, как если бы он был жив.

Фара провела рукой по спокойной, чистой воде, когда его слова вонзились в нее иглами вины.

– Это не полная правда, – призналась она. – Вам известно, что я… целовала другого мужчину в тот вечер, когда вы с Блэквеллом увезли меня из дома.

– Ну да… – По его интонации Фаре показалось, что Мердок пожал плечами. – Женщину, жену-леди во всех смыслах и целях, овдовевшую не меньше десяти лет назад, никто не может обвинить в том, что она попыталась скрасить свое одиночество.

– Ваш мистер Блэквелл явно с этим не согласен, – заметила Фара. Ей было не по себе думать о хозяине Бен-Мора, будучи обнаженной. Ощутив внезапное желание что-то сделать, она схватила кусок мыла, благоухающий вереском и медом, и принялась яростно скрести себя, словно желая смыть тяготы последних дней.

– Блэквелл привязан к Маккензи, как и все мы, – загадочно промолвил Мердок. – Он может быть злее змеи и вдвое смертоноснее, но из всех живущих он для тебя – лучший шанс.

– А вот этого я тоже не понимаю, – начала Фара, поднимая ногу над водой, чтобы натереть ее куском мыла сверху и до самых кончиков пальцев. – Похоже, вы все убеждены, что мне угрожает какая-то опасность, но я и представить себе не могу, в чем она заключается, а никто из вас не собирается мне это объяснить.

– Выходит, Блэквелл так до этого и не дошел, а?

Нахмурившись, Фара сжала губы.

– Думаю, это моя вина, – сказала она. – Я убежала от него, не дав ему закончить.

– Ты не стала бы первой, – проворчал Мердок, больше напоминавший раздраженного отца, чем верного домочадца.

Судя по скрипу мебели, Мердок встал и направился в сторону ванны. Фара застыла, но как только услышала, что он собирает развешанные на ширме ее вещи, она вновь расслабилась.

– Миссис Маккензи, – начал он.

– Вы можете называть меня Фарой, – сказала она, поднимая руки, чтобы вытащить шпильки из безнадежно растрепавшихся волос и позволить кудрям упасть в воду. – Я чувствую, что к этому моменту мы перешагнули какие-то социальные ограничения, Мердок.

Судя по многозначительной паузе Мердока, он был не совсем готов к этому, и его замешательство вызвало у Фары любопытство.

– Что касается опасности… – наконец заговорил он. – Я не хочу, чтобы вам казалось, что здесь вам следует чего-то бояться. В этом замке вы в полной безопасности.

– Да, вы это уже говорили. – Откинув голову назад, чтобы промочить кожу головы, она принялась намыливать густые локоны.

– Я хочу сказать, что сейчас вам, вероятно, так не кажется, но вы можете доверять ему. Все остальные – да мы свою жизнь готовы за вашу положить, но Блэквелл… он сделает то же и гораздо больше. Он вырвет из груди свое бьющееся сердце. Да он бы отдал за вас свою душу, если бы вы только…

– Это довольно большое и обманчивое предположение, что у меня есть сердце, которое я готов отдать… или душа. – Спокойный голос Блэквелла не отдавался эхом в ванной комнате, как их голоса. Он проскользнул в их беседу со змеиной хитростью, нанес удар, прежде чем Мердок раскрыл хотя бы одну из его тайн.

Вскрикнув, Фара нырнула глубже в воду, радуясь, что та стала мутной от мыла. Однако она все равно подтянула колени к подбородку и обхватила их руками – просто на всякий случай.

– Уходите! – неуверенно крикнула она. – Я веду себя неприлично.

– Что ж, не вы одна.

Он подошел ближе. По сути, он был так близко, понимала Фара, что если она оглянется, то увидит, как его разноцветные глаза смотрят на нее. Вероятно, он может рассмотреть ее тело даже в мутной мыльной воде. При мысли об этом Фара ощутила прилив жара и почувствовала себя униженной.

– Уходите! – приказала она, будучи не в силах повернуться к нему лицом из страха лишиться самообладания.

– Встаньте и заставьте меня.

Фара опустилась в воду еще глубже, и от ее быстрого дыхания по поверхности воды побежала рябь.

– Блэквелл, – попытался отвлечь его Мердок, – если хотите подождать ее в комнате, я подам ей платье и…

– Это все, Мердок, – сказал Дориан.

– Но, сэр. – Ударение, которое Мердок сделал на этом обращении, озадачивало. – Я не думаю, что есть какой-то способ…

– Ты свободен.

Лишь человек, жаждущий смерти, пустился бы в спор, поэтому Фара стала винить Мердока в том, что он бросил ее. Щелчок замка в двери ванной прозвучал как скрежет железного засова, запиравшего Фару в золотой клетке с самым черносердечным преступником. Беспомощную, загнанную в ловушке, нагую.

Если Фара чему и научилась на своей работе, так это тому, что перешедшие в наступление обычно держались на высоте.

– Чего такого вы хотите, что не может подождать, пока я закончу мыться? – нетерпеливо поинтересовалась она, гордясь тем, что ее голос не выдавал ни страха, ни слабости.

Блэквелл прошел вперед, ведя длинными пальцами по краю ванны. Одетый только в рубашку с короткими рукавами, темный килт и жилет, он был без сюртука, но это ничуть не умаляло удивительную ширину его плеч. Он снял с больного глаза повязку, заметила Фара, и теперь его голубой глаз сверкал над ней на весеннем солнце.

– Мне пришло в голову, когда я размышлял о неудачном повороте нашего предыдущего разговора, что наша следующая беседа может стать более полноценной, если у вас не будет возможности сбежать от меня.

Даже находясь в горячей воде, от которой поднимался пар, Фара почувствовала, что кровь в ее жилах превращается в лед, однако она все же выпрямила спину и вздернула подбородок.

– Вы глубоко заблуждаетесь, полагая, что я не убегу или не буду бороться, если меня спровоцируют.

Блэквелл встал у другого конца ванны, и солнечный свет обрисовал голубой ореол вокруг его эбеново-черных волос, когда он наклонился, чтобы взяться руками за ее края.

– Тогда, конечно, считайте себя спровоцированной, но будьте осторожны: мокрый мрамор очень скользкий. – Его внимательный взгляд с неприличным интересом коснулся ряби на воде, и Фара ощутила жар. Он счел ее слова блефом, черт бы его побрал, и его, похоже, ничуть не смутила сила ее презрительного взгляда, что приводило Фару в ярость. Она никогда не была особенно хороша в игре угрожающих взглядов или конфронтации, но ей пришло в голову, что до того, как они с Дорианом Блэквеллом разойдутся в разные стороны, ей придется немало попрактиковаться и в том и в другом.

– Что ж… начинайте в таком случае, – подсказала Фара, ненавидя себя за то, что не может задержать на нем взгляд хоть сколько-нибудь продолжительное время.

– Именно это я и намерен сделать. – В его голосе, обычно схожем с текстурой холодного мрамора, появились грубовато-хриплые нотки, что и тревожило, и интриговало одновременно. – Я буду говорить, пока вы домываетесь.

– Это невозможно! – возмутилась Фара, сильнее прижимая колени к груди.

Одна черная бровь приподнялась.

– Неужели? – Его пальцы слегка взболтали молочного цвета воду, отчего по ее поверхности к ее коленям побежала рябь. – Я буду счастлив помочь вам, если для вас это слишком сложно.

Фара вспомнила, что он говорил в кабинете: он не выносит физических контактов. Хотя, судя по тому, как подушечки его пальцев шлепали по воде в ее ванне, он, возможно, лгал. Или сейчас он просто блефует? Хватит ли у нее смелости проверить достоверность его признания?

– Прикоснитесь ко мне, и я…

– Вы – что? – Его взгляд стал холодным, как и его голос, но он вынул пальцы из воды.

Фара безуспешно пыталась сказать хоть что-то, но из ее головы мигом улетучились все мысли.

– Вы скоро поймете, что я не слишком благосклонно отношусь к угрозам, – чуть ли не в шутку сказал он, вытирая пальцы полотенцем, висевшим на вешалке в ногах ванны.

– И я тоже, – парировала Фара, на что вторая его бровь присоединилась к первой у нее на глазах. – Полагаю, вам что-то от меня нужно, мистер Блэквелл. Так вот, позвольте мне сообщить вам, что это – не лучший способ достичь сотрудничества.

– И все же мне всегда удается получать от людей то, что я хочу.

– Я очень сильно сомневаюсь, что среди этих людей много уважающих себя женщин.

Блэквелл усмехнулся и потер свой тяжелый подбородок, гладкий после утреннего бритья, и лед в его глазах частично растаял.

– Я с вами соглашусь, – сказал он и, сойдя с возвышения, направился к мягкому бархатному креслу. – Но, как вам известно, мой мир управляется множеством законов, так что quid pro quo – услуга за услугу. – Он опустил свое длинное тело в кресло, расставил ноги и положил руки на подлокотники с вальяжностью королевской особы. – Я могу ответить на ваши вопросы, Фара Ли Маккензи, а вы спокойно продолжайте мыться. – Он многозначительно посмотрел на кусок мыла.

Фара подумала, какие вопросы волнуют ее настолько сильно, чтобы ради ответа на них терпеть такое унижение, но тут вспомнила прежние слова Блэквелла. Дугана, возможно, жестоко убили. Блэквелл жаждал отомстить за его смерть, и ему требовалась ее помощь. Если в этих словах была хотя бы доля правды, Фара должна выслушать его до конца.

Собравшись с духом, она вытянула ноги на дне ванны и подняла руку, чтобы дотянуться до мыла. Ей казалось, что, пока грудь скрыта под мутной водой, она выглядит достаточно невинно.

– Скажите мне, чего же именно вы хотите? – потребовала она и сразу смутилась, что ее голос стал хриплым и низким, а слова прозвучали как приказание совсем иного рода. Приказание любовницы. Впрочем, они оба знали, что это не так.

Необычные глаза Блэквелла заблестели, следя за дорожкой, оставленной мылом на ее шее, но, как ни странно, он подчинился.

– Семь лет – долгий срок, чтобы проводить с кем-то почти каждое мгновение. За то время, что мы провели вместе с Маккензи, мы стали почти как братья. Мы не только боролись, работали и страдали вместе – мы делились всем, чтобы сохранить нашу связь – как лидеров, как братьев – сильной. И наверное, для того, чтобы скоротать бесконечное время. Он делился со мной едой, которую вы ему приносили, хотя сейчас я сомневаюсь в том, что он стал бы это делать, если бы знал, кто о нем печется. Мы делились всеми грязными подробностями нашего прошлого, каждым именем, каждой историей, каждой… тайной.

Фара вздернула голову, рука с куском мыла застыла на полпути к плечу.

– Тайной? – переспросила она.

Блэквелл многозначительно кивнул, хотя его глаза не отрывались от куска мыла. Он сохранял молчание, пока мыло не продолжило двигаться по ее телу.

– В тюрьме желания, эмоции и страхи – это всего лишь слабости, которыми можно воспользоваться, – объяснил он. – Главным страхом Маккензи были вы. Его мучила мысль о том, что он не знал, что с вами произошло после его задержания. Его единственное утешение состояло в том, что он убил отца Маклина, то есть хотя бы от исходящей от него опасности он вас избавил. – Блэквелл чуть повернул голову так, что его здоровый глаз смог следить за куском мыла, скользящим вдоль ее другой руки.

Фара вдруг поняла, что не скрытые водой участки кожи кончаются, и, судя по напряженности взгляда Блэквелла, тот тоже это понял и с нетерпением ждал продолжения. Момента, когда она перейдет от рук к другим частям тела. До какого же абсурда дошла эта ситуация! Унижающие воспоминания, пробирающая до костей, саднящая боль тюрьмы Ньюгейт – все это никак не вязалось с залитой солнцем комнатой, согревающим их ароматным и влажным теплом, отчего все вокруг обрело нечеткие, туманные очертания. Фаре все это напоминало сон, стирающий грань между реальностью и воображением. Блэквелл говорил о непререкаемых и достоверных истинах, но то, как он наблюдал за куском мыла, оставлявшим на ее коже скользкие дорожки сверкающего шелка, рождало самые развратные и греховные образы, какие только могли прийти ей на ум.

– Как вам повезло, что вода так много скрывает, – заметила Фара.

Блэквелл заерзал в кресле, его колени раздвинулись еще шире, ноздри затрепетали.

– Интересно, простил ли бы Дуган Маккензи такое принуждение? – вызывающе спросила она, изо всех сил стараясь не замечать реакцию собственного тела. – Если вы должны ему так много, как утверждаете, то разве он не захотел бы, чтобы вы пощадили мою скромность?

Искра жара в его глазах погасла на мгновение, прежде чем тут же вспыхнуть еще ярче, чем прежде.

– Когда мы с ним повстречаемся в аду, я попрошу у него прощения. – Его губы сжались в жесткую линию, кожа на острых углах скул и подбородка натянулась. Его темный глаз сиял торжеством и одновременно недовольством, голубой был полон противоречия и возбуждения, но их взор не отрывался от куска мыла, зависшего над ее плечом.

Фара понимала, что ей нужно сделать, чтобы он снова заговорил. Приоткрыв губы в обеспокоенном вздохе, она медленно помыла верхнюю часть груди, прежде чем опустить мыло под воду и провести им по другой ее части. Мгновенная реакция ее тела оказалась неожиданной и острой. Блаженные ощущения пронзали ее, начиная с соска, когда мыло прикоснулось к нему, и пробегая через ее конечности, прежде чем осесть между ее сжатыми бедрами. Фара заставила себя держать глаза открытыми, наслаждаясь этими новыми и глубокими впечатлениями. Более того, она внимательно посмотрела на Блэквелла, пытаясь понять, как происходящее подействовало на него. Не просто происходящее, а то, что она делала в его присутствии. Однако его внимание было так сосредоточено на том месте, где исчезла ее рука, что Фара усомнилась, что он вообще заметил ее реакцию.

– Продолжайте, – задыхаясь, потребовала она, надеясь отвлечь Блэквелла, пока она разбирается с настойчивым давлением, которое теперь пылало в ее крови и боролось с холодом в ее костях, вызванным содержанием их разговора.

Верный данному слову, Блэквелл подчинился. Бесстрастное звучание его голоса вновь смешалось с настойчивостью его смелого взгляда.

– Поскольку Дуган, скорее всего, должен был провести в тюрьме Ньюгейт двадцать лет, прежде чем корона вернется к его делу, он попросил меня поклясться, что я выполню долг перед ним за спасение моей жизни. – Блэквелл замолчал, когда у нее при мытье второй груди перехватило дыхание.

– Что же вы пообещали сделать в ответ на ту клятву?

– Что когда меня освободят, я разыщу вас и удостоверюсь, что вы в безопасности и о вас кто-то заботится, – пояснил он.

– Что ж, как видите, мистер Блэквелл, я совершенно невредима, и обо мне хорошо заботятся. Вы можете с чистой совестью вернуть меня в мою жизнь. – Фара усмехнулась. – Ну это в том случае, если у вас когда-либо была чистая совесть.

– Полагаю, это еще предстоит выяснить, – спокойно произнес он, хотя так и не оторвал взгляда от ряби на воде. – Мое семилетнее заключение закончилось почти через месяц после смерти Дугана. И первым делом я начал искать вас. – Он наклонился вперед, словно большая кошка, готовящаяся к смертельному удару. – Хотите знать, что я нашел?

– Нет. – Кусочек страха начал смешиваться с жаром в животе Фары как раз под тем местом, где мыло парило в ее дрожащих пальцах. – Расскажите мне.

– Расскажу. Как только вы закончите мыться.

– Я… я закончила, – солгала Фара. – Я уже чистая.

Пламя лизнуло лед его голубого глаза.

– Вы кое-что пропустили.

В ответ глубоко внутри ее расцвел жар. В низу ее живота – нет, еще ниже, в ее женском лоне. Фаре хотелось возненавидеть Дориана. Он держал ее в плену. Манипулировал ее чувствами. Использовал это порочное принуждение, чтобы удовлетворить собственные извращения.

И все же…

Когда мыло сквозь редкие завитки проскользнуло в расщелину между ее бедрами, ленты неожиданных ощущений зашевелились у самого интимного уголка ее тела и развернулись по всей поверхности ее кожи. Рот Фары приоткрылся, но она успела сдержать стон, прежде чем тот сорвался с ее губ.

Их взгляды встретились, пламя в его глазах потемнело, а зрачки расширились.

Блэквелл знал. И хоть он ничего не видел, он точно знал, где задержались ее пальцы и где мыло скользит по уже увлажненной коже.

Несмотря на унижение, Фара была в восторге. Вот уже почти три десятилетия она принимала ванну, но именно в этой ощутила дрожь наслаждения, которая никогда еще не была так болезненно настойчива, так полна требований и обещаний.

И это требование, и эти обещания отражались во взгляде Дориана Блэквелла. А то, что он увидел в ее глазах, заставило его закрыть глаза, позволив Фаре беспрепятственно разглядеть злой шрам, пересекающий его бровь и веко. Эта рана казалась такой глубокой и сердитой. Просто чудо, что он не потерял глаз. Когда Дориан вновь поднял веки, Фара обнаружила, что увлеченно и внимательно смотрит на его голубую радужку. К ее досаде, он вновь призвал характерный для себя холод, хоть и откашлялся, прежде чем говорить:

– Я расскажу вам, что у вас была своя доля тайн, причем не таких, которые лучше оставить во тьме, как мои, а таких, которые сотрясут всю Британскую империю.

Мыло выпало из ее руки, прокатилось по ее женской плоти и исчезло в воде. Все тепло и наслаждение улетучились, и Фара ошеломленно замотала головой.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

Пугающей скорости, с которой атмосфера вокруг них нагревалась и остывала, было бы достаточно для того, чтобы вызвать чахотку. Разве она только что не пережила одно из самых интимных мгновений в ее жизни? И вот теперь он хочет вернуться к разговору о прошлом. Раскрывая тайны. Разрывая старые раны.

Она передумала. Она действительно его ненавидела. Ей было ненавистно видеть, как он качает темноволосой головой с притворным осуждением.

– Разумеется, свои поиски я начал с «Эпплкросса», – проговорил Блэквелл. – Судя по архивам приюта, некая Фара Ли Таунсенд умерла от приступа холеры, потому что ее способность противостоять болезням была ослаблена фатальным семейным заболеванием.

Фара все это знала, но поймала себя на мысли, что не может понять, действительно ли Черное Сердце из Бен-Мора собирается сидеть в единственном темном месте этой светлой комнаты и раскрыть ту единственную тайну, которая, по ее мнению, у нее осталась. Он назвал ее настоящую фамилию. Ту, что она никогда не раскрывала никому, даже Дугану Маккензи.

– Ужасное заболевание эта холера, – продолжил он, внимательно наблюдая за ее реакцией. – Оно распространяется по тесным закуткам таких заведений, как «Эпплкросс», оставляя за собой массовое опустошение. Так что единичный случай – это неслыханно. Итак, с некоторым принуждением, как вы это называете, мне удалось установить, что через две недели после смерти Маклина и ареста Дугана из «Эпплкросса» исчезла десятилетняя девочка, а сестра Маргарет скрыла это исчезновение. Под предлогом того, что девочка была заразной, она якобы сожгла ее труп, чтобы скрыть исчезновение ребенка.

В этом для Фары не было ничего нового. Проработав бок о бок с архивным комиссаром почти десять лет, она смогла украдкой взглянуть на свое собственное свидетельство о смерти.

– Куда же вы направились после этого? – еле слышно спросила она.

Дориан искоса посмотрел на нее.

– Это был сложный поиск, требующий денег, которых у меня не было. Поэтому я немедленно взялся за их добывание и добился небольшого успеха.

Обведя глазами свое роскошное окружение, Фара закатила глаза.

– Всему миру известно, как вы их добываете, – заметила она.

– Не совсем. Несколько лет я зарабатывал на жизнь, будучи разбойником с большой дороги. В те дни поезда еще не ездили так далеко, так что богачи часто преодолевали оставшуюся часть пути в экипажах.

Выпрямившись в воде, Фара слишком поздно заметила, что темный сосок выскочил над ее поверхностью, прежде чем она снова нырнула.

– Разбойником с большой дороги? – переспросила она. – Вы причиняли кому-то боль? – продолжала она расспросы, надеясь, что Блэквелл не заметил ее оплошности.

Он, разумеется, заметил.

– Я причинял боль многим людям, – сказал он, будто обращаясь к ее пышному бюсту. – Мы сможем обсудить это позже. Я чувствую, что мы уже исчерпали темы разговора обо мне.

Сердце Фары подскочило, как испуганный кролик.

– У меня нет прошлого. Я была сиротой, когда сбежала из «Эпплкросса», отправилась в Лондон…

– Не лгите мне, Фара. – Тихий голос Блэквелла звучал так страшно, что она бы предпочла, чтобы он кричал. – У вас ужасно получается.

Фара пыталась нащупать на дне ванны упавший туда кусок мыла, используя это как предлог не смотреть на него.

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Мне известно, что вы были… кто вы?

– Это невозможно, – настаивала Фара. – Я никто.

Вот.

Она нашла мыло, но притворилась, что продолжает поиски, хватая мыло скользкими пальцами.

– Уж никем-то вас никак не назвать, – усмехнулся Дориан. – Фара Ли Таунсенд, дочь покойного Роберта Ли Таунсенда, капитана стрелковой бригады принца-консорта в Крыму и, что еще важнее, графа Нортуока. Вы – единственная живая наследница того, что до последнего времени считалось самым противоречивым и спорным состоянием в Британии.

Каждое его слово пригвождало Фару к дну ванны. Она опустилась в воду до подбородка, жалея, что не может просто нырнуть под воду и спрятаться в ее темной и безопасной глубине без смертельных последствий. Он видел слишком много. Знал слишком много, и это могло все испортить.

– Вы ошибаетесь, – сделала она еще одну попытку разубедить его. – Фара – не такое уж редкое имя, а Ли – обычная фамилия, так что ваша ошибка вполне объяснима. Но на всякий случай, если вы вдруг не знали. Фара Ли Таунсенд была недавно обнаружена в одной лондонской больнице, где она чудесным образом оправилась от амнезии. – Фара наконец собралась с силами, чтобы противостоять скептицизму Блэквелла. – Она вышла замуж за мистера Гарольда Уоррингтона, эсквайра, меньше месяца назад. Они давно были с ним обручены. Так что, как видите, мистер Блэквелл, я никак не могу быть той, за которую вы меня принимаете.

Блэквелл прищурился и произнес следующие слова очень осторожно, хотя едкий сарказм ядом сочился из его губ:

– Вообразите мое удивление, когда я увидел газетные заголовки. «Давно пропавшая наследница графа Нортуока тайно вышла замуж! Титул графа был пожалован ее мужу, оказавшемуся управляющим ее покойного отца! У мужа почти не было голубой крови!» Разумеется, я не забыл о клятве, данной мною много лет назад, а потому договорился о встрече с миссис Фарой Ли Уоррингтон. Но, едва взглянув на нее, я сразу понял, что она самозванка.

– Это же нелепо, – усмехнулась Фара. – Как вы могли это понять?

Едва сдерживаемая улыбка угрожала суровым линиям его рта.

– Мне кое-что известно о самозванцах, мошенниках, ворах и жадности.

– Да, я слышала, что вы своего рода эксперт в таких делах. – Фара обычно не отличалась вспыльчивостью, но, похоже, в отличие от страха, гнев заставил ее почувствовать себя менее беспомощной.

– Да-да, – подтвердил Блэквелл. – Так что верьте мне, когда я говорю, что узнал душу, столь же черную, как моя, и столь же коварную.

– Ваша версия мне не кажется правдоподобной. – Фара начала всерьез задумываться о попытке сбежать, и черт с ней, со скромностью. Впрочем, было достаточно одного взгляда на длинные и мощные ноги Дориана Блэквелла, чтобы подавить в себе порыв паники.

Далеко ей не убежать, но она могла только представить, как он накажет ее на этот раз. Фара не знала, подействовали на него ее колкости или нет, но была не в состоянии придумать другой причины, заставившей его так долго молча изучать ее.

– Хотите верьте, хотите – нет, но есть злодеи и похуже меня, – вымолвил он наконец.

– Сомневаюсь.

Обивка кресла заскрипела, когда сильные пальцы Блэквелла сжали подлокотник.

– Я ведь не причинил вам боли, не так ли? Даже не задел вас! – В его хрипловатом голосе послышался вызов. – Я знаю мужчин, которые разорвут вас на части, лишь бы иметь удовольствие услышать ваши вопли. Они заставят вас молить о смерти, прежде чем покончат с вами. Они используют каждую частицу вашего тела и души, пока и то и другое не сморщится и не умрет, и тогда они выбросят вас в канаву. – С этими словами Блэквелл встал и, двигаясь по мраморному полу удивительно бесшумно, подошел ближе к ней. – Может, я и негодяй, и злодей, но я не такой, как они.

– Нет, вы только общаетесь с ними и нанимаете их. – Бравада Фары стала ослабевать, и она ухватилась за нее с отчаянием, с каким человек, которого вот-вот унесет вниз по реке, хватается за свисавшую над водой ветку. – Ваши руки могут казаться чистыми, но всем известно, что вы осквернены реками крови. – И ей стоит не забывать об этом.

– Вот в этом вы ошибаетесь, Фара. Мои руки по локоть в крови и никому не кажутся чистыми. – Мороз покрыл льдом все тепло и интерес, который он проявлял, и внезапно вода в ванне стала ледяной и несвежей.

– Я не собираюсь помогать вам причинять кому-то боль, – заявила Фара.

– А я вас об этом и не попрошу. – Блэквелл выпрямился, глядя на нее своим дьявольским взором. – Я лишь требую, чтобы вы заявили права на то, что по праву принадлежит вам.

– Кто-то другой уже заявил эти права! Законные…

– Снова отрицайте это, но вам не понравятся последствия.

Фара начала быстро осознавать, что чем безучастнее был голос Блэквелла, тем опаснее он становился.

– Да, хорошо! – прошипела она. – Я и есть… я была… Фарой Ли Таунсенд. Но вам не пришло в голову, что я никогда не объявляла себя ею по какой-то причине? Что я намеренно взяла себе чужое имя и выбрала жизнь в относительной безвестности?

– Я полагал, что дело в Уоррингтоне, – проговорил Дориан.

– Нет, не только в Уоррингтоне. Бо́льшая часть богатств моего отца была добыта тем же способом, что и ваши богатства. Военные трофеи, смерть врагов, шпионские сети, ложь, шпионаж.

– Откуда вы это знаете?

– Я помню, как отец с мамой ссорились из-за этого, когда он вернулся из Крыма. – Грудь Фары сдавило, что случалось всегда, когда она думала о прошлом. – Родители любили меня, по крайней мере, насколько я помню. И зачем они обручили меня с таким гадом, как этот Уоррингтон, – полная для меня загадка.

– Иногда жадность сильнее любви.

– Нет, это не так, – заспорила Фара. – Жадность не может быть сильнее настоящей любви. Только страх может… И это лишь в том случае, если вы позволяете ему одолеть любовь. Должно быть, мои родители чего-то боялись, попали в какую-то беду.

– А потом умерли.

– Именно так. – Фара положила мыло на поднос, и от ее внимания не ускользнул проблеск чего-то, смахивающего на сожаление, промелькнувшее на лице Блэквелла. Решив его проигнорировать, Фара провела влажными пальцами по глазам, уставшим и распухшим от пролитых слез. – Для меня мысль о браке с Уоррингтоном всегда была невыносимой. Он был ровесником моего отца и вечно огорчал меня, когда я была ребенком. Мне сказали, что мои родные умерли от холеры… Хотя, становясь старше, я все время спрашивала себя, что, может… – Фара прервалась, не желая озвучивать эти мысли. Неужели ее жизнь действительно так жестока? Неужели все, кого она любила, были отобраны у нее из-за злых поступков другого человека?

Отвлекаясь от своего гнева, Дориан задумчиво сжал подбородок.

– Все это начинает обретать смысл, – заметил он.

– Не представляю, каким образом. У меня голова идет кругом, – призналась Фара.

– Неделю назад некий аристократ обратился к одному из моих людей, Кристоферу Ардженту, по поводу делового контракта весьма чувствительного характера. – Блэквелл многозначительно посмотрел на нее.

– Арджент. – Это имя резко всплыло в памяти Фары. – Один из ваших друзей в Ньюгейте.

– Один из моих ближайших деловых партнеров, – озорным тоном поправил он. – Арджент тут же связался со мной. Королевское состояние было обещано за исчезновение определенного служащего Скотленд-Ярда.

Ошеломленная, Фара ахнула.

– Не хотите же вы сказать, что…

– Да, миссис Фара Ли Маккензи. Уоррингтон наконец разыскал вас и захотел, чтобы вы умерли.

– Нет. – Фару начало знобить в ванне, и Блэквелл крепко прижал к себе сложенные на груди руки, словно пытался силой заставить их не двигаться.

– Видите, вам уже не вернуться к прежней старой жизни, – торжествующе проговорил он. – Если бы я не помог вам исчезнуть, он бы нанял кого-нибудь, чтобы вас больше никто не увидел.

– Но к чему Уоррингтону моя смерть? Он уже получил все, что только мог желать, я ему больше не угроза.

– Напротив, – возразил Дориан Блэквелл. – Вы угрожаете всему. Вы могли бы разрушить все и предать огласке историю того, как он присвоил титул.

– Но… Я не собиралась делать это!

– У него нет в этом уверенности. О риске лучше позаботиться сразу, пока не появилась реальная угроза.

Фара не могла поверить своим ушам.

– Именно так вы ведете свои дела?

– Совершенно верно. – Блэквелл произнес это без стыда и раскаяния, и Фара поняла, что больше не хочет смотреть на него.

Она закрыла глаза, а ее мысли понеслись вскачь. Что ей теперь делать? Она была счастлива… Ну хорошо, довольна своей жизнью. У нее была цель, и она знала свое место в мире. А теперь все изменилось. Пути назад не было, но она не понимала, как теперь двигаться вперед.

– У меня нет никаких доказательств, что я и есть Фара Ли Таунсенд, – начала она. – Особенно теперь, когда кто-то другой присвоил мое имя. К тому же женщина не может предъявить права на титул и земли пэра, не будучи замужем. А главное – мне придется объяснять, почему я все это время называла себя вдовой, и у меня нет никаких доказательств того, что кто-то причастен к смерти моих родных. Я даже не знаю, с чего начать!

– Предоставьте все это мне, – предложил Блэквелл.

Фара подняла голову. Когда она увидела, что он стоит, как генерал, обозревающий устроенную им резню на поле битвы, ей стало не по себе.

– И вы займетесь всем этим, отдавая долг другу, ушедшему десять лет назад? – с сомнением спросила она.

– Нет, конечно, – усмехнулся Дориан. – В конце концов, я – деловой человек. Я могу вернуть вам ваше состояние в обмен на доступ к единственной части лондонского общества, которая все еще меня не приемлет.

– Я… я не понимаю, – запинаясь, пробормотала Фара. – Как я смогу это сделать?

Блэквелл наклонился к ванне, держась за нее по бокам, его мощные плечи напряглись, поддерживая его значительный вес.

– Очень просто, – сказал он. – Вы выйдете за меня замуж.

Глава 9

«Да, Фея, придется тебе смириться с мыслью о том, что ты – жена разбойника с большой дороги».

«Звучит как приключение!»

Фара молча смотрела на человека, зависшего над ней, не веря своим глазам, а воспоминания пробирались сквозь ее кости, как душа, затерявшаяся на кладбище. Серьезные, темные глаза Дугана, полные любви, власти над ней, нежной уязвимости, смотрели на нее сквозь темную пелену, которую время набрасывает на все воспоминания. Какой романтичной казалась перспектива стать супругами, когда они были детьми, не осознающими реальности, которая могла бы сдержать их буйные мечты о будущем. Но теперь на нее смотрели совсем другие глаза, полные надменной расчетливости и власти совсем иного, взрослого, качества.

И в самом деле жена разбойника.

– А почему вы решили, что я выйду за такого, как вы? – запальчиво спросила она, снова обретая дар речи. – Это попросту самое нелепое предложение, которое я когда-либо слышала.

– Пожалуйста, – усмехнулся Блэквелл, с отвращением кривя губы. – Вы забываете, что я был рядом, когда Морли делал вам предложение. Кроме того, предложение подразумевает вопрос, а я не задал его вам. – Он оттолкнулся от ванны и отвернулся от Фары, а его плечи напряглись еще сильнее, чем прежде. – Я сообщил, что вы выйдете за меня замуж, и вы выйдете.

Фара подавила детское желание обрызгать его водой.

– А я говорю, что этого точно не будет! – воскликнула она.

– Глупо отрицать неизбежное, – бросил он через плечо.

Вот и все. Фара взглядом метала острые кинжалы в его широкую спину, зная, что они достаточно отточены, чтобы он ощутил их удары.

– Объясните мне, каким образом брак с Черным сердцем из Бен-Мора может улучшить мои обстоятельства? Кроме денег, полученных сомнительным путем, что еще вы можете мне предложить из того, что я могу захотеть? Вы же сами говорили, что у вас нет ни сердца, ни души. Ваша репутация подмочена. Вы меня не любите. Для вас невыносимо даже прикоснуться ко мне. Почему такая женщина, как я, может захотеть стать женой такого, как вы?

– В самом деле, почему? – Блэквелл повернулся, чтобы взглянуть на нее, и Фара сжала губы. Только теперь она поняла, каким образом он вселяет страх в души своих врагов. Он не обжигал яростным гневом. Он не пугал внушительными размерами или грубой силой, хотя его комплекция была внушительна. Все дело определенно было в суровой безмятежности его завораживающих черт. Блэквелл был лишен живости, эмоций, благодарности, словно считал жизнь перед собой недостойной его внимания, как жизнь безобидного насекомого. Он мог как пройти мимо вас, так и раздавить вас подошвой своего сапога и даже не удосужиться соскрести вас в сточную канаву. Он был выше снисхождения. Он спокойно смотрел бы, как жестокий ребенок отрывает вам конечности, или наблюдал бы за уничтожением цивилизации без единой морщинки на своем гладком лице.

Неужели он действительно так холоден? Неужели ее слова ничуть не задели его? Фаре хотелось, чтобы в ответ на ее гнев он продемонстрировал обиду, злость, страсть – что угодно, лишь бы показать ей, что он не так бездушен, как утверждает.

– Я могу предложить вам защиту от человека, который хочет вашей смерти, безопасность и престиж моего имени, а также возвращение наследства родителей. В ответ вы можете предложить мне титул графа и место в парламенте. – Хоть голос и манеры Блэквелла говорили, что ему все это безразлично, Фара представляла, как много это для него значит. – Мы не только отомстим за смерть Дугана Маккензи, но и многого достигнем, объединив силы.

Объединив силы?

– Вы говорите о браке так же, как военачальник обсуждает стратегию битвы, – возмутилась Фара.

– Не худшее сравнение в данном случае, – заметил Блэквелл. – Мы стали бы двумя союзниками с набором собственных преимуществ у каждого, и мы стратегически нацелились бы на противника ради общей выгоды.

– Ну да, только ваша выгода превосходила бы мою. Уверена, вам известно, что если я выйду за вас замуж, титул моих родителей, богатство, собственность и их наследство не вернутся мне, а будут по закону принадлежать вам.

Блэквелл взмахнул рукой в знак того, какими незначительными для него были ее аргументы.

– Мне хватает моих богатств и собственности, – заявил он. – Что мне проку от поместья, нескольких доходных домов в Гэмпшире и особняка в Мейфэре? Мои земли приносят больше прибыли, чем земли королевы. Я подпишу документ, дающий вам полное право на имущество вашего отца, прежде чем мы поженимся. Оно будет вашим, и вы сможете делать с ним все, что пожелаете.

Странное, парализующее оцепенение, рожденное шоком и недоверием, охватило конечности Фары. Память ее милого Дугана отомстила за нее. Любимый дом отца вернется к ней. Бриллианты матери и бесценные произведения искусства снова станут принадлежать ей, она сможет беречь их и восхищаться ими. Передать их будущим поколениям. С такими ресурсами она смогла бы раскрыть тайну смерти своих родителей. Потребовать правосудия над захватчиком Уоррингтоном и его фальшивой невестой.

О боже! Неужели она действительно думает об этом… безумии? Фара смерила взглядом стоявшего перед ней мужчину, оценивая его силу, суровость, беспощадное самообладание. К чему же приведет согласие стать женой самого печально известного человека во всей империи? При мысли об этом у нее похолодела кровь.

И все же…

– К чему вам титул и место в парламенте? – поинтересовалась она.

Он с усмешкой посмотрел на нее.

– Чего хочет каждый мужчина? Престижа. Большей власти. Доступа к элите. Есть еще некоторые инвестиции и схемы, осуществить которые невозможно без титула и благословения королевы. Уж на что американцы излишне самоуверенно настроены в том, что касается отсутствия у них аристократизма, но и они, скорее всего, предпочтут иметь дело с титулованным английским джентльменом, что существенно облегчит мои заморские начинания.

– Никто и никогда не спутает вас с джентльменом, – язвительно проговорила Фара.

Эти слова вызвали низкий звук в глубине его горла и веселую искорку в его здоровом глазу. Версия улыбки и смеха Дориана Блэквелла.

– Целая минута прошла с последнего оскорбления, – произнес он. – Означает ли это, что мне удалось убедить вас пересмотреть свой отказ?

– А у меня есть выбор?

– Он вам действительно нужен?

Озадаченная, возбужденная, оскорбленная, удивленная, Фара никак не могла решить, какую эмоцию предпочесть. Как она могла принять такое важное решение не где-нибудь, а в ванной комнате? Женщина по крайней мере должна быть одета соответствующим образом, раздумывая над предложением руки и сердца – или команде выйти замуж? – или чем там это было. Блэквелл был не только убедителен, как дьявол, но еще и так же соблазнителен, честно говоря. Но она же гордилась своей практичностью, не так ли? Нельзя ли каким-то иным способом справиться с опасностью, в которой она оказалась? Фара отказывалась верить, что брак с преступником был ее единственным выходом. А как же карьера? Ее жизнь? Как же Морли? Он наверняка разыскивает ее сейчас. Вероятно, он не слишком встревожился из-за того, что она не пришла на воскресный чай, потому что планы часто меняются, но когда она не появилась на работе этим утром, он уже начал ее искать.

Не сможет ли Морли тоже предложить ей защиту от некоего человека, который хочет ее смерти?

Возможно, но, несмотря на ее сомнения относительно Черного Сердца из Бен-Мора, она не могла отрицать ни его безжалостной жестокости, ни его ума, ни изобретательности. Блэквелл безжалостно одолевал своих врагов; он мог и ей помочь избавиться от своих.

Но кто защитит ее от него?

Более того, может ли она поверить, что он сдержит слово? Что он от нее скрывал? Чего еще она в нем не рассмотрела? Фара знала, что у Дориана Блэквелла были свои тайны – настолько глубоко спрятанные, что добраться до них сможет лишь адское пламя. Может ли она привязать себя к нему как жена? Осмелится ли?

«Ты не можешь выйти замуж еще за кого-то, Фея! Ты принадлежишь мне! Только мне!»

– Этого он бы не захотел, – сказала она себе дрожащим голосом.

– Вы ошибаетесь.

Что-то в этих жестких словах, произнесенных более мягким тоном, заставило Фару посмотреть на Дориана, но когда она вновь открыла глаза, он снова от нее отвернулся.

– Кроме вас, я был единственным человеком в целом мире, которого Дуган любил и которому доверял. И, честно говоря, он был единственным человеком, который когда-либо что-то для меня значил… Может, потому, что у меня не было Феи, которая могла бы захватить мое сердце?

Не потому ли, что у него просто не было сердца? Фара очень хотела, чтобы он посмотрел на нее. Чтобы она смогла увидеть холод его жестоких черт. Чтобы его пугающая внешность заморозила робкое тепло, пробравшееся в ее сердце и угрожающее растопить ее решимость.

Блэквелл остался стоять лицом к окну, его темная тень купалась в пасторальном солнечном свете. Для кого-то, кто говорит на правильном английском, он точно казался частью этого дикого, холмистого, вероломного пейзажа.

– Что вы говорите? – подсказала она.

– Вам не кажется, что если бы он был жив, то захотел бы нас познакомить? Захотел бы даже, чтобы мы поладили. Его самый близкий друг и любимая жена?

Вопросы Блэквелла лишили Фару дара речи. Скрытый в них смысл был чем-то, о чем она не подумала, чем-то, что могло изменить все ее перспективы.

– Я же говорил вам, что он просил меня разыскать вас. Разве это нельзя счесть возможностью того, что даже в случае его смерти он мог бы благословить наш брак? Что, возможно, он даже хотел, чтобы мы поженились – чтобы заботиться друг о друге? – сделал тревожно убедительный вывод Блэквелл.

– Заботиться друг о друге? – переспросила Фара. – Разве это возможно? – выдохнула она, тут же пожалев о том, что у нее не хватило ума держать свои мысли при себе.

Молчание Дориана Блэквелла стало более осмысленным, чем любые слова, а мысли Фары закружились, пока он рассматривал изумрудные берега, целуемые весной, и собирающиеся вдали облака. Фара заметила, что с возрастом и опытом стала все чаще заниматься самоанализом, на который редко бывают способны молодые. Бо́льшую часть своей жизни она считала способность к заботе и состраданию одной из своих сильных сторон. Смогла ли бы она заботиться о Дориане Блэквелле? Конечно, смогла бы. Он же человек, не так ли? С потребностями, амбициями и… чувствами. Хотя в последнее и трудно было поверить. А что, если Блэквелл превратит ее способность заботиться о ком-то из одной из самых сильных ее сторон в глубокую слабость? Если кто и способен на что-то подобное, так это, скорее всего, именно Блэквелл, человек без совести и жалости… Вот в чем заключалась опасность!

– Независимо от того, какие чувства мы друг к другу испытываем, я клянусь заботиться о вас. Не стоит ли с этого и начать? – Он наконец повернулся к ней, его шрам в солнечном свете казался почему-то еще белее и глубже. Даже на свету в его больном глазу таилась тень, намекавшая на таинственную, ужасающую пропасть, в которую можно заглянуть и никогда не найти ее дна. Какая-то бесшабашная часть Фары хотела рискнуть, и это был самый опасный импульс, какой она испытала во взрослой жизни.

Фара поймала себя на мысли, что ей хотелось бы знать, заботился ли кто-то когда-то о Блэквелле?

– Я мог бы разогнать некоторые ваши страхи, – продолжал он, явно приняв молчание Фары за задумчивость. – Это будет брак только по имени и титулу. Я бы избавил вас от более… интимных обязанностей жены. – Говоря это, он не смотрел в глаза Фары и быстро перешел к следующей мысли: – Также после того, как мы справимся с угрозой вашей жизни, я лишь попрошу вас один месяц в году проводить со мною здесь, в замке Бен-Мор, и один месяц – в Лондоне, в сезон. Для видимости и просто на всякий случай. Остальные десять месяцев в году ваше время и состояние будут принадлежать только вам, и вы сможете использовать их по своему разумению. Вы сможете занять одну из резиденций вашего отца или любое количество моих домов.

– Сколько же их? – полюбопытствовала Фара.

Блэквелл ответил не сразу, видимо подсчитывая свои жилища, а значит, его владения очень обширны.

– Полагаю, вы хотите, чтобы я включил в список и свои резиденции за границей. Итак, включая средиземноморские виллы и виноградники во французском регионе Шампань…

– Виллы? – изумилась Фара. – Так их много?

Призрак усмешки коснулся его губ.

Фара прижала ладони к разгоряченным щекам. Жена разбойника с большой дороги. Омерзительно богатого разбойника, конечно, но все же преступника. Неужели они с Дуганом в детстве оказались пророками? Неужели она вообще об этом думает? Думает… о Блэквелле?

Охваченная внезапной потребностью примириться, Фара захотела разбить сгусток постоянного напряжения в его плечах. Растопить морозную патину в его взоре. Сделать трещину в гладкой, покрытой броней маске его лица. Если ей суждено еще немного поразмыслить об этом, то придется найти что-то человеческое в Черном Сердце из Бен-Мора.

Фара провела сморщившимися кончиками пальцев по поверхности воды.

– Прежде чем я скажу что-то еще, мне кажется правильным отметить, что я вовсе не хотела оскорблять вас раньше. Признаться, я чувствую себя здесь не в своей тарелке.

Блэквелл издал сухой смешок.

– Не говорите ерунды! Я последний из всех живых, кто осудил бы плохое поведение. Кстати, несмотря на это, я вынужден признать, что у вас есть все основания сомневаться, презирать и бояться меня.

– Вовсе я вас не презираю! – Спорить с тем, что сомневается и боится его, она не стала.

– Дайте немного времени, – насмешливо проговорил Дориан.

Эти слова вызвали у Фары улыбку, и она изучающе посмотрела на него из-под ресниц, с некоторым удовлетворением заметив, что кое в чем она все же добилась успеха. Блэквелл разжал кулаки, и в его беспокойных глазах появилась если не теплота, то вполне приемлемая степень уравновешенности.

Сердце Фары забилось с такой силой, что все ее тело завибрировало. Это биение можно было услышать в ее шумных выдохах, когда они смотрели друг на друга. Весь остров, раскинувшийся за ним океан, сам горный воздух, казалось, ловили ее дыхание и ждали, когда слово, замершее на кончике ее языка, вырвется из темницы ее губ.

И когда этот узник будет освобожден, вернуть его больше не удастся.

«Да». Обычно это не такое уж ужасающее словечко, но в этот момент оно, казалось, означало либо спасение, либо проклятие.

Конечно, она всегда могла сказать «нет». Хотя, судя по тому, как Блэквелл в это мгновение уставился на нее, Фара ощутила, что слова для него мало значат. Не многие люди отказывали Дориану Блэквеллу и доживали до того, чтобы поведать об этом миру. «О Дуган, зачем ты послал мне эту темную лошадку? – вскричала Фара мысленно. – Зачем попросил дьявола во плоти найти и защищать меня?»

Юному Дугану и в голову не могло прийти, как подействует на его Фею стоявший сейчас перед ней человек. Каким же опасным он был в действительности из-за безрассудных импульсов, пульсирующих в его жилах и оседающих в самых потайных местах.

Дуган не мог знать, как сильно Дориан Блэквелл втайне взволнует ее. Как его взгляд, устремленный на Фару, заставит ее чувствовать себя беспомощной и могущественной одновременно.

Она никогда не признается Блэквеллу, что именно его слова о Дугане в конце концов убедили ее. Если бы Дуган был жив, могло ли все это повернуться иначе? Остался бы Дориан Блэквелл по-прежнему меньшей половиной так называемых Братьев Черное Сердце?

Даже сейчас Дугану осталось бы три года до освобождения из того дьявольского места. Может, они втроем создали бы что-то вроде совместной жизни?

Фара понимала, что этого ей никогда не узнать.

В любом случае ей, похоже, было суждено стать женой разбойника с большой дороги.

Дьявол, о котором шла речь, стоял молча и неподвижно, пока Фара спорила сама с собой, но наконец потребность дышать овладела обеими сторонами спора, и она поняла: сейчас или никогда.

– У меня есть одно условие. – Слова вырвались из ее груди на порывистом выдохе.

– Это, должно быть, интересно. – Блэквелл нетерпеливо скрестил свои мощные руки на еще более мощной груди, но в его глазах вспыхнул торжествующий огонек. – Давайте-ка послушаем!

– Я не стану добиваться состояния Нортуоков только для того, чтобы потом, когда я умру, оно досталось какому-нибудь дальнему родственнику. Так что если я должна выйти за вас замуж, вы обеспечите меня еще кое-чем, что я захочу.

– Богатство Таунсенда, титул графини и относительная автономия. – Он загибал пальцы при перечислении. – Что еще вы можете от меня хотеть?

– Если не считать Дугана, я больше двадцати лет жила без семьи. – Фара рывком поднялась из ванны и оказалась перед Черным Сердцем из Бен-Мора абсолютно нагой. – Чего я хочу от вас, так это ребенка.

Глава 10

Дориан не мог припомнить, когда в последний раз кто-то до такой степени шокировал его. Годы. Быть может, десятилетия. Он видел так много разных обнаженных женщин, так много вещей, которые сломали бы других людей, что со временем способность удивляться его покинула. Или ему так казалось. Его мысли стали такими же рассеянными и бесцельными, как ручейки, стекающие по ее роскошным формам. Богиня, поднимающаяся из воды. Как на картине Боттичелли «Рождение Венеры», только с тяжелыми серебристыми волосами, потемневшими от ванны, которые, в отличие от Венеры, она не использовала, чтобы скрыть свои женские тайны. Она стояла, упрямо вздернув подбородок, расправив плечи и приосанившись, а ее мягкие серые глаза смотрели на него со смесью решимости и ожидания.

Фара предлагала Блэквеллу свое тело. Она хотела, чтобы он сказал хоть что-нибудь. Ответил на ее требования. Но как он мог говорить, когда вся эта великолепная плоть, раскрасневшаяся от теплой воды, без намека на стыдливость, обнажилась перед ним? Пар в воздухе затуманивал все резкие линии и яркие цвета с мечтательной двусмысленностью, которая привлекала его ближе к ванне.

Изо всех сил стараясь сохранить маску безразличия, Дориан буквально прилип ботинками к мрамору и отказывался сделать еще один шаг. Вспомнилась поговорка о мотыльке и пламени. О том, что нельзя подлететь слишком близко к Солнцу.

Ее груди – это что-то. Бледные, шелковистые, безупречные шары, увенчанные тугими сосками самого изумительного оттенка розового. Изящный изгиб ее талии, маленькая ямка в центре живота, которая, казалось, так и манила его взгляд ниже, к небольшому гнездышку золотистых кудряшек между ее…

– Не-ет! – процедил Дориан сквозь зубы, которые отказывались разжиматься, как бы он им ни приказывал.

– Нет? – эхом отозвалась Фара, ее тонкие, изящные брови сошлись на переносице. – Вы не хотите меня?

– Нет. – Это не было ложью. Но и правдой тоже не было. С того мгновения, как Блэквелл вошел в ванную и увидел, как волосы спадают на ее обнаженные плечи, тело предало его. Пока она мылась, его естество стало тяжелым, раздутым и твердым. А теперь? Теперь даже легчайшее прикосновение килта причиняло ему непостижимое удовольствие и мучительную боль. Ее трепетные ресницы опустились, а он продолжал рассматривать ее тело, не в силах обратить взор к лицу.

– Что же во мне кажется вам неприятным?

– Дело не в этом. – Блэквелл не мог подавить инстинкт защищать ее от боли.

– Тогда… – Ее взгляд метнулся в сторону, руки медленно потянулись вверх, чтобы прикрыть грудь, теперь так и дрожащую от холода. – Может, вы и мистер Мердок каким-то образом увлечены…

– Боже, нет! – Пробежав пальцами по волосам, Блэквелл отошел от Фары, желая увидеть что-то еще, кроме роскоши ее великолепной кожи, но тут же вернулся назад, потому что уже через миг страстно захотел снова полюбоваться ею. Как часто, с тех пор как они познакомились, он тайно фантазировал? Сколько мучений эта женщина уже причинила ему? Сколько он еще выдержит?

– Тогда… почему? – спросила Фара, ее голос так и сочился дерзостью.

Другой, более достойный, чем он, мужчина прикрыл бы ее, чтобы пощадить ее скромность. Согрел бы, чтобы избавить от дрожи, теперь заметной на ее нежной плоти. Заключил бы ее скользкое от воды тело в объятия, отнес в постель и нырнул в ее мягкость, прежде чем влага на ее теле успела обсохнуть.

Но единственным мужчиной здесь был сам Блэквелл, и он был не в состоянии дать ей то, что она просит, потому что…

– Об этом просто не может быть и речи, – проговорил он сквозь все еще стиснутые зубы.

Взгляд Фары смягчился, и она украдкой посмотрела на его килт. Еще никогда Дориан не был так доволен тем, как спорран[9] скрывает выходки его плоти.

– Значит ли это, что ваше тело… не способно? – Шум, произведенный горлом Блэквелла, прозвучал более жестоко, чем ему того хотелось, но он не мог объяснить, что хотел направить этот возглас на себя.

– Мое тело… – Его тело не было проблемой. Даже теперь, когда Дориан заставил себя посмотреть на нее, волна болезненного удовольствия, агонизируя, прокатилась по его позвоночнику. – Мое тело могло бы иметь ваше, пока вы не взмолитесь о пощаде.

Ее сочная нижняя губа приоткрылась, а зелень в ее глазах уступила место серебру, как он это видел и раньше.

– Тогда сделайте это, – прошептала она дрожащим голосом. – Я выйду за вас замуж, и вы получите от меня разрешение… делать со мной все, что захотите, пока я не забеременею. – Сказав это, Фара часто заморгала, крепко сжав по бокам крохотные кулачки, но ее поза и выражение лица по-прежнему выражали решительность.

Для любого другого мужчины ее предложение было равноценно получению ключей от Царства небесного. Для Дориана это было все равно что оказаться в самой глубокой яме ада.

Блэквелл боролся за то, чтобы сохранить самообладание, оторвать от нее взгляд, но подвиг ему совершить не удалось. Его глаза еще никогда так не пировали. Его тело никогда так не реагировало ни на одно зрелище.

А почему бы и нет? Она принадлежала ему.

Только ему!

Все это время часть его существа ждала эту маленькую фею с серебристыми волосами, чьи истории до сих пор преследовали его каждую ночь. Дориан не был готов увидеть смелую, элегантную женщину, которая будоражила ему кровь и распаляла тело.

Нет, его тело не было проблемой. Все дело в его разуме.

Пламя, лизавшее лед, сковавший его сердце, быстро погасло в порыве разочарованной ярости и отвращения к самому себе.

– Мы не будем лгать друг другу, – мрачно объявил он, и перед его глазами все слегка помутнело. – Я отклоняю ваше условие.

Прищурившись, Фара развернулась, но, прежде чем поднять ногу и выйти из ванны, дала ему возможность увидеть ее ягодицы в форме сердечка. Если бы такой человек, как Дориан Блэквелл, мог скулить, он бы заскулил. Может ли судьба быть более жестокой?

Фара потянулась к халату и прикрыла им свою очаровательную наготу.

– Если вы отклоняете мое условие, то я отклоняю ваше предложение, – заявила она. И, схватив полотенце, стала отжимать воду из своих роскошных кудрей.

– Вы забыли, что это не было предложением, – напомнил ей Блэквелл. Он никак не ожидал, что она окажется такой сильной. Такой волевой.

Разве ребенком она не была самым сладким ангелочком?

Фара бросила на него раздраженный взгляд, все еще вытирая волосы.

– Вне зависимости от того, как вы это называете, я откажусь. И выйду замуж за инспектора Мор…

– Не-ет! – взревел Блэквелл, направляясь ближе к ней. – Вы его не любите.

Обезумев, Дориан потянулся к плечам Фары, чтобы вытрясти из нее хоть немного чертового здравого смысла, но, прежде чем он заставил себя сделать это, его пальцы сжались, а суставы затрещали от силы его ярости.

В ее милых глазах полыхнул ужас, но она не отступила от него.

– Вас я тоже не люблю, – парировала она. – Но это не является частью нынешней дискуссии, не так ли?

Легкие Блэквелла лишились воздуха, когда их пронзила острая боль, и ему пришлось бороться за возможность снова вдохнуть.

– Я хочу подарить кому-то детство, которого меня саму лишили, – тише произнесла Фара. – И мужчина, за которого я выйду замуж, должен с этим согласиться.

– Вы. Не. Понимаете.

– Я понимаю, что вы самый отважный и самый страшный человек на свете. Вы можете, не задумываясь, убить человека или разрушать целые семьи одним росчерком пера. И если вы настолько смелы, чтобы делать это, то у вас должно хватить храбрости, чтобы всего-то несколько раз переспать со своей женой, пока я не смогу зачать ребенка.

Они уставились друг на друга, их воли столкнулись с физически ощутимой силой.

– Ваше тело обещано еще кому-то? – спросила она.

– Господи, нет!

– Тогда, может, ваше сердце?

– Мне казалось, мы договорились о том, что его у меня нет.

Фара выглядела еще краше в гневе, передающем ее нетерпение.

– Тогда объясните мне, если я чего-то не понимаю.

Дориан не мог передать это словами. По крайней мере, ей.

– Я уже все объяснил, – сказал он.

Мгновение она изучала Блэквелла, а потом протянула к нему руку. Он отступил назад, чтобы она до него не дотянулась.

Брови Фары задумчиво насупились.

– Дориан, сколько времени прошло с тех пор, когда вы позволяли кому-то прикасаться к вам?

Его желудок сжался, когда он услышал, как Фара называет его по имени. Он не мог ответить ей, не раскрыв слишком многого.

– Целая жизнь, – ответил Блэквелл.

– И, честно, именно поэтому вы не можете… м-м-м… иметь отношения со мной?

Он отвел глаза, сожалея о том, что позволил себе подобную слабость. Избегая контакта с другими, он делал вид, что считает людей недостойными даже его рукопожатия.

В этом случае все было иначе. Только не с ней.

– Как же вы убиваете людей, не прикасаясь к ним? – с любопытством спросила Фара, а потом покачала головой, и какое-то непонятное выражение скривило ей губы.

– Я часто ношу перчатки, – честно ответил Блэквелл. – К тому же не каждое оружие требует физического контакта.

– Разумеется, – автоматически ответила Фара, хотя ее брови по-прежнему хмурились, словно она пыталась решить какую-то проблему. – Но в перчатках вам приходится прикасаться к кому-то?

– Редко. Если этого нельзя избежать.

Фара кивнула, погрузившись в размышления.

– Хоть я и живу как вдова, но остаюсь девственницей, – призналась она. – Пусть мы не смогли договориться о ребенке, нам необходимо консумировать брак на случай, если его законность окажется под вопросом.

У Дориана пересохло во рту. Он-то считал, что предусмотрел все, однако интимные отношения были так далеки от сферы его возможностей, что эта деталь как-то ускользнула от него. Но сквозь охватившую его панику прорывался довольный шепот, ликующий по поводу того, что к Фаре не прикасался другой мужчина.

Постучав пальцем по крохотному пятнышку у себя на щеке, Фара сняла с головы полотенце, взяла с туалетного столика щетку и принялась расчесывать кудри.

– Полагаю, если бы я была достаточно практична, то могла бы завести любовника. Это решило бы обе наши проблемы, не так ли?

– Я убью любого, кто осмелится прикоснуться к вам, – холодно сообщил ей Дориан.

– Не самое лучшее, что можно предложить для решения проблемы, правда? – Фара раздраженно вздохнула. – Может, вам понравилось бы наблюдать? Похоже, вы склонны к таким вещам.

Уязвленный ее заявлением, Блэквелл угрожающе шагнул к ней. Да он всю жизнь был лишь наблюдателем и манипулятором человеческой воли и желания. Стоит ли так уж поражаться тому, что эта его склонность распространилась и на тревожную сексуальность?

– Это я заставлю вас наблюдать за тем, как я разрежу на кусочки ту часть его тела, которой он вас коснется, а затем скормлю ее ему, – мрачно заявил он.

– Тогда вам придется все сделать самому, – настаивала Фара.

Несколько мгновений они обдумывали тупиковую ситуацию. Одна лишь мысль о том, что к ней прикасается другой мужчина, всколыхнула в нем самые порочные, зловещие порывы. Блэквелл ощутил их, еще когда она целовалась с Морли, и едва сдержал желание свернуть тому шею у нее на глазах.

Несмотря на гнев, ему нравилось смотреть на нее, когда она была такой. Раскрасневшаяся после ванны, тяжелая завеса кудрей, курчавившихся вокруг глаз цвета лунных лучей… Да как только мужчина мог отказать ей? Он так хотел притронуться к ней. Жаждал этого.

Но Дориан не мог запятнать ее таким образом. Почему она отказывается это понимать? Как она могла пригласить в свою постель Черное Сердце из Бен-Мора? Одно дело брак. И совсем другое – секс. Неужели она действительно так отчаянно хочет ребенка, что готова опуститься до того, чтобы позволить кому-то вроде него войти в ее роскошное тело? Неужели она не знает, кто он? Разве он не нарисовал ей явственную картину того, что делал?

А также того, что делали с ним?

– Ваши перчатки, – пробормотала Фара таким тоном, будто ее осенила гениальная идея.

– Что?

Румянец на ее щеках разгорелся еще сильнее, и она явно собиралась с духом, чтобы все объяснить.

– За последние годы я провела немало времени в компании уличных и портовых проституток, – начала Фара. – От них я узнала, что для того, чтобы вести свои дела открыто, как они это делают, им редко приходится раздеваться.

Эта идея разозлила Дориана, потому что показалась ему соблазнительной.

– Вы хотите, чтобы я обращался с вами, как с чертовой портовой потаскухой?

Фара бросила на него насмешливый взгляд, хотя ее щеки все еще пылали от робости.

– Не совсем, – объяснила она. – Я подумала, что мы сможем совершить… половой акт, почти не прикасаясь друг к другу.

Губы Блэквелла скривились, но чресла сжались в ответ на ее слова.

– Вы не можете говорить это серьезно.

– Вы могли бы надеть свои перчатки, рубашку, килт или брюки, даже жилет или вечерний сюртук, если вам так захочется.

– Так вы этого хотите? Чтобы вас поимели, как девку из Ист-Энда, а потом попросту вышвырнули? Потому что именно это я и сделаю, – предупредил он, и тьма окутала его сердце, как мрачные тучи – ее черты.

Прищурившись, Фара посмотрела на него глазами цвета жидкого серебра, в которых было столько же загадок, как в звездах на ночном небе.

– Я хочу семью, – тихо проговорила она. – И я буду делать все, что должна, чтобы обзавестись ею.

Беззащитная, болезненная честность в ее голосе вонзилась в Дориана, как отравленная стрела, и он почувствовал, как этот яд распространяется в его крови. Скоро он окажется полностью парализованным, став жертвой противостоящих сил, сражавшихся в нем, как два волка дерутся за доминирование. Два самых сильных чувства, известных человеку.

Дориан глубоко вдохнул аромат ее медового мыла и лавандовой воды, захвативших его обоняние с коварством римского легиона.

– Что ж, пусть это будет на вашей совести, – произнес он, проходя мимо Фары к двери. – Мы поженимся завтра утром, – объявил он и захлопнул за собой дверь.

Глава 11

Фару поразило, что Франкенштейн… то есть Фрэнк Уолтерз, не помнил своего христианского имени, но был в состоянии вспомнить рецепт индийского карри с бесконечным количеством экзотических специй.

Когда Мердок пришел одеть ее в чистую, хоть и немного старомодную, белую кружевную сорочку и длинную юбку из тяжелого шерстяного пледа цвета клана Маккензи, Фара сделала все, чтобы унять его беспокойство и убедить его, что она не пострадала после стычки с Блэквеллом в ванной комнате, а затем стремительно направилась в кухню.

Возможно, все, чего требовала сложившаяся ситуация, – это много пирогов.

Фара застала Фрэнка терпеливо надрывавшимся над роскошным пиршеством и провела остаток послеполуденного времени, пробуя его еду, снимая пробы с вина и изо всех сил стараясь забыть о том, что завтра в церкви она скрепит свою клятву с дьяволом.

После этого она будет принадлежать ему.

Ее тело будет принадлежать ему. В половине девятого, стоя в роскошной столовой комнате, Фара изучала пейзажное полотно с изображением Бен-Мора, подозрительно смахивавшее на работу кисти Томаса Коула, американского художника-пейзажиста. Лакей Грегори Тэллоу, которого она узнала по серьезному заиканию, разжег свечи в неприличном количестве канделябров для человека, обедавшего в одиночестве. Облака и закат над горными вершинами были настолько естественными, что Фара потянулась к картине в надежде поймать вечер, прежде чем он исчезнет.

– Я питаю слабость к американским художникам, которые работают в романском стиле, – раздался голос Блэквелла из тени у двери в столовую.

Отдернув руку от полотна, Фара повернулась к нему лицом.

– Да? – Ее раздражало, что каждый раз, когда она заявляла о своем присутствии, у нее появлялось ощущение, что он некоторое время наблюдал за ней, и она замечала его лишь тогда, когда ему этого хотелось.

Фара сделала бодрящий глоток вина, не обращая внимания, что ее лицо уже покраснело, а кровь разогрелась от нескольких бокалов, выпитых в течение дня.

– М-мастер Блэк-к-квелл! – Лакей вытянулся перед ним, будто приветствовал британского полковника, поправив галстук-бабочку и пригладив редеющие светлые волосы. – М-м-мы под-думал-ли, что в-в-ы пообед-дает-те в своем каб-бинете. Как об-б-б…

– Я понял, – мягко остановил его Дориан, заметив, что речь лакея совсем подводит его.

Тэллоу, худощавого телосложения и невысокого роста, густо покраснел и отказался смотреть в сторону Фары.

– Уолтерз уж-же прислал п-поднос.

Подозрительно много англичан работало в этом шотландском замке. Неужели все они были преступниками?

Фара почувствовала жалость к этому человечку, вибрировавшему с нервной энергией лесного оленя, который, казалось, так же легко был готов скрыться в лесной чаще при малейшей провокации.

– Я вижу. Но я решил присоединиться за обедом к своей невесте, – сообщил Блэквелл.

Фара не знала, чьи глаза расширились больше при слове «невеста», ее или лакея. Тэллоу исчез, не проронив больше ни единого сложного слова.

Даже в своем безупречном черном вечернем смокинге, рубашке с воротником и галстуке Блэквелл вызывал в памяти образ пирата. Возможно, все дело в килте, подумала Фара, или, скорее, в повязке на глазу, которую он снова надел. Хотя, не исключено, что и в его густых волосах – чуть более длинных, чем диктовала мода. Хотя, предположила Фара, все дело в его манере осматривать окружавшее его великолепие, как будто он и не считает его своим, но убьет, лишь бы оно было в безопасности.

И на нее он смотрел так же. Как на собственность.

Фара не могла понять, в чем дело, ведь она же пообещала стать его женой, не так ли? Жена считалась законной собственностью, и этот факт привлекал ее больше, чем следовало бы.

Она поставила бокал на стол, решив, что с нее довольно.

– Что все это значит? – Он указал жестом на стол, заставленный подносами.

– Это обед.

Фырканье послужило свидетельством его недоверия.

– Это не обед. Это… обжорство.

Фара, нахмурившись, оглядела стол. Индийское карри из ягненка, окруженное ароматными лепешками, было главным блюдом. Затейливое яство из куропаток дымилось рядом с острым деликатесом из жареного мясного фарша, приготовленного с чесноком, петрушкой, эстрагоном, зеленым луком и говяжьим салом и запеченного в тесте с маслянистой румяной корочкой.

Закуска включала в себя устрицы, которые вынули из раковин, запекли, а затем вернули в раковины, залив растопленным сливочным маслом с укропом.

Лакей вернулся, и пока он сервировал второе, Фара насчитала абсолютно неприличное количество десертов. Возможно, им следовало отказаться от шоколадного бисквитного торта или маленьких рогов изобилия с начинкой из сливок и фруктов под шоколадным соусом. Она никак не могла решить, что выбрать: миндальные пирожные с соусом из выпаренного хереса, пироги шрусбери с кориандром… или ванильный крем-брюле с патокой. Боже, вероятно, они с Уолтерзом немного увлеклись днем, когда он все это готовил.

Покосившись на Блэквелла, Фара едва сдержала гримасу.

Взгляд его единственного глаза был устремлен на ее тонкую талию, перехваченную широким черным поясом, словно оторопевшим от ее намерений на вечер.

– А я люблю поесть, – защищаясь, промолвила она, опуская уточнение, что обычно переедает во время стресса или тревожности.

– Все любят поесть. Пища поддерживает в нас жизнь. Но я ожидал тушеную баранину с овощами, что мне обычно подают по понедельникам. – Блэквелл уставился на угощения, словно не зная, что с ними делать.

Фара поморщилась.

– Я уверена, что тушеная баранина – очень… питательна, – дипломатично проговорила она. – Но вы должны признать разницу между едой, которая питает тело, и едой, питающей душу.

– Но у меня нет души, вы не забыли? – Он метнул быстрый взгляд на ее прищуренные глаза, и уголки его рта чуть изогнулись.

Дориан Блэквелл величественно обошел Фару и отодвинул высокий стул во главе стола.

– Миледи!

– Разве это не ваше место?

– Место за моим собственным столом никак не отмечает меня как хозяина замка и не лишает меня этого статуса, где бы я ни сидел. – Взяв льняную салфетку, он указал затянутой в перчатку рукой на стул. – Сегодня вечером это место приготовлено для вас. Я не хотел бы потеснить вас.

Фара изо всех сил старалась не удивляться и не быть очарованной одновременно.

– Как-то это у вас нескладно выходит, – заметила она, усаживаясь. У нее перехватило дыхание, когда он положил салфетку ей на колени.

– М-да, наверное. Но я могу себе это позволить.

Такое преуменьшение позабавило Фару сильнее, чем бы ей того хотелось.

Блэквелл уселся слева от нее, расположившись так, чтобы видеть обе двери, и разложил салфетку поперек килта. Хотя стол был настолько длинным, что дальний его конец едва не пропадал за горизонтом, Дориан Блэквелл своим присутствием превратил именно это место за столом в, бесспорно, главное.

– А почему еда стоит не на боковом столе и здесь нет обслуживающего вас лакея? – поинтересовался он, обводя взглядом горы еды, расставленной перед ними.

– Я сказала им, что будет нелепо стоять рядом и подавать еду единственному человеку за столом. К тому же уже поздно, и я уверена, что они найдут лучшее применение своему времени. – Фара положила на свою тарелку несколько устриц.

– Нет, не найдут, – заявил Дориан, бросив неодобрительный взгляд на пустой дверной проем, ведущий в кухню. – Их первая обязанность – прислуживать вам и развлекать вас.

– Я сказала им, что люблю обедать в одиночестве.

– Мне жаль, что я вас разочаровал, – любезно проговорил он, потянувшись за пирогами с фаршем и карри.

Фара пожалела о своих словах. Она имела в виду вовсе не то, что ей не нравилось его присутствие за обедом, а то, что ей не хотелось, чтобы слуги наблюдали за ней, пока она ест. Может, она, конечно, и была дочерью графа, но вырастили-то ее точно не как знатную особу. Ее язык был слишком неповоротлив, чтобы быстро отпускать нужные реплики, поэтому Фара в тревожном молчании наблюдала за тем, как Блэквелл четкими движениями кладет на свои тарелки щедрые порции обоих главных блюд.

Часто было невозможно сказать, подействовали ли на него ее слова. Фара едва успевала замечать мимолетные перемены в облике Дориана, и в такие мгновения, когда в атмосфере происходил ледяной сдвиг, у нее оставалось лишь легкое ощущение, что она вызвала его недовольство. Да, его черты оставались гладкими и холодными, как стекло, что заставляло ее спрашивать себя, не придумала ли она все и действительно ли он был таким бессердечным, как утверждал.

Посмотрев на Фару, Блэквелл перехватил ее взгляд. Его глаза были бездонным омутом тайн. Чудовищность того, на что она согласилась, настолько ошарашила Фару, что она отвела глаза и отправила в рот устрицу.

– Могу ли я спросить… – заговорила она, – ваш глаз… он болит? Вы поэтому иногда прикрываете его повязкой?

Блэквелл сделал паузу, разрезая пирог, и помедлил, прежде чем ответить.

– Я не очень хорошо вижу при слабом освещении, и это часто вызывает головные боли. Повязка на глазах предотвращает их, и в ней мне легче читать.

– Конечно, – пробормотала Фара, поднося к губам очередной кусочек и едва сдерживая желание спросить, как он получил такую рану.

Рука Дориана с первым куском пирога застыла на полпути ко рту.

– Ты все еще так говоришь, – выдохнул он, отчего по воздуху пробежал холодок.

– Прошу прощения?

Он помолчал.

– Дуган говорил мне, что это слово служило вам ответом на все вопросы. «Конечно», как будто все, что вы узнали, было самим собой разумеющимся.

– Он вам это сказал? – Услышав имя Дугана, Фара предпочла допить вино.

– Да.

Фара очень хотела спросить, что еще Дуган говорил о ней, но не желала показаться самовлюбленной. Вместо этого она доела закуску, а Блэквелл осторожно отправил в рот кусок пирога, и Фара замерла, глядя на его двигавшуюся нижнюю челюсть и на то, в каком тяжелом ритме он жует, словно проверяя пищу.

Фара отвлеклась на карри с лепешками.

– Очевидно, я недооценивал таланты Уолтерза, – наконец заметил Блэквелл. – Я предпочитаю есть, чтобы жить, а не для удовольствия. Думаю, вы указали мне на ошибочность моей позиции.

– Мне трудно поверить в то, что вы делаете что-то, что вам не совсем нравится, – сказала Фара, откусывая кусочек нежной пряной баранины и мягкого сытного хлеба.

Выражение его лица смягчилось, будто его что-то развеселило.

– Это почему же? – поинтересовался он.

– У вас репутация гедониста, – ответила Фара.

– Возможно, это и так, но у вас вкус одного из них. – Дориан кивнул на заставленный едой стол.

Неохотная улыбка помешала ей откусить следующий кусок.

– Туше́![10] – Господи, неужели ей действительно хорошо? Только вчера она презирала этого человека. Всего несколько часов назад она боялась его, каждая их встреча была переполнена эмоциями, откровениями, признаниями и, наконец, покорностью. Все это оставило ее совершенно измученной и явно голодной.

Три люстры сверкали ирландским хрусталем над длинным столом, и лишь одна из них у их конца стола добавляла света мерцающим канделябрам. Постукивание дорогих столовых приборов об изысканный фарфор превращалось в музыкальный аккомпанемент танцу пламени, наполнявшему атмосферу золотым сиянием.

Фара поняла, что зачарована тем, как неровный свет затенял суровые очертания мужественного лица Блэквелла и отражался от его волос редкого эбеново-черного оттенка.

Именно такой будет жизнь жены Черного Сердца из Бен-Мора? Роскошной. Даже декадентской. Полной интриг и тайн, добродушных шуток и столкновений воли. Воспоминаний о болезненном прошлом и потерянных близких, теней зыбкого будущего.

Оторвав от Дориана любопытный взгляд, Фара посмотрела на стол. Ну что ж, по крайней мере, там были сласти и шоколадный соус, а стало быть, и надежда на более сладкий результат. Отодвинув в сторону почти закончившиеся закуски, Фара заполнила десертную тарелку всеми сластями и подвинула ближе шоколадный соус, который существенно улучшал потенциал момента.

Жаль, что у нее кончилось вино.

Фара с удовольствием наслаждалась кусочком темного, горьковатого шоколадного торта, отведя глаза от своего загадочного компаньона и разглядывая все тонкости искусной работы по дереву и роскошные, бордовые с золотом ткани, украшавшие столовую комнату.

– Все гадают о том, что происходит здесь, в замке Бен-Мор, – задумчиво произнесла Фара. – А я весьма удивлена отсутствием жертвоприношений девственниц и пыточных камер. Хотя у вас на службе есть весьма интересные персонажи.

– Пыточные камеры обычно устраивают под лестницей, а мне кажется, вы еще не осмотрели эту часть замка. – Дьявольский изгиб его губ заставил Фару задуматься, действительно ли он сказал это в шутку.

– Вы никогда не развлекаете здесь людей? – спросила она.

– Вы имеете в виду развлечения, не включающие жертвоприношения и пытки? – Его губы опять скривились, причем на этот раз их уголки поднялись выше, чем Фара когда-либо видела.

Она обвела его притворно-раздраженным взглядом, не отрываясь от крем-брюле.

Сдавленный стон потерялся в тяжелых слоях сладкого заварного крема, взрывающегося ванилью и поцелованного капелькой патоки.

Почти так же, как в ванной комнате, его взгляд был прикован к ее губам, больше очарованный ее действиями, чем словами.

– Нет. – Это слово прозвучало более хрипло, жестко. – Я никого сюда не приглашаю.

– Но здесь так просторно и красиво, – запротестовала Фара, жестом указывая на стол, за которым мог бы разместиться целый полк.

Взгляд Блэквелла также скользнул по фарфору, канделябрам, тяжелым портьерам, дорогим произведениям искусства.

– У меня есть и другие владения, где я принимаю гостей. Бен-Мор стал чем-то вроде убежища для меня и тех, кто здесь живет, – объяснил он.

Фара кивнула, внезапно поняв, о чем он толкует. Похоже, большинство мужчин, оказавшихся здесь, нуждались в убежище. Мердок с его печальными глазами и непонятым сердцем. Фрэнк, чувствовавший себя потерянным повсюду, кроме кухни. И бедняга Тэллоу, который заикался больше, чем говорил.

– Но зачем вы привезли в свое убежище меня? – рискнула она спросить.

– Мне оно показалось подходящим местом, – загадочно ответил Дориан, наблюдая за тем, как Фара нарезает миндальный торт, прежде чем увести разговор от его слов, наводящих на размышления. – Мне известно, что люди говорят обо мне, но, надеюсь, вы понимаете, что не каждая история моего гедонического злодейства заслуживает внимания, – сказал он.

– Конечно. К примеру, я не увидела никаких свидетельств существования в вашем тайном горном замке гарема экзотических куртизанок. – «И слава богу», – добавила Фара про себя, а потом задумалась, с чего вдруг ее это волнует.

– Так это здесь, по всеобщему мнению, я их держу? – спросил он.

Фара резко повернула голову в его сторону и уже приготовилась было произнести насмешливый ответ, но тут заметила искорку удовлетворения в его глазах и первое настоящее подобие улыбки, раздвинувшей скобки по бокам от его рта.

– Да вы просто подлый плут!

Блэквелл либо дразнил ее, либо говорил правду. В любом случае он заслуживал быть публично выпоротым. Фара в ярости бросила в него салфетку. Дориан поймал ее.

– Вы меня не любите, – легкомысленно заметил он. – Но какое это имеет значение?

– Я… ну-у… да никакого, – запинаясь, пробормотала Фара, отрезая неприлично большой кусок торта.

– Никакого? Правда? – Дориан взглянул на свою тарелку и, увидев, что та пуста, осмотрелся по сторонам, как будто удивился, что сам все съел. Отодвинув опустевший фарфор в сторону, он сказал: – А что такой человек, как я, стал бы делать с гаремом куртизанок?

– Уверена, что понятия не имею, – уклончиво ответила Фара. – Но, может, одна из них уговорила бы вас заняться чем-то еще, кроме подглядывания.

Лицо Блэквелла обрело серьезное выражение.

– Ты – единственная женщина, с которой я подумывал переспать, – заявил он.

Фара, моргнув, застыла на месте, не зная, что сказать. Все мыслимые объяснения его намерения, прятавшегося за слова, заставили ее сердце подпрыгнуть, как у кролика, охотящегося на лису.

– Во всяком случае, многое из того, что обо мне говорят, – полная чушь, – заметил Блэквелл.

– Например? – вызывающим тоном спросила Фара, ненавидя себя за то, что ей стало трудно дышать.

– Ну, например, что я голыми руками убил больше тысячи человек. Что я сбежал из Ньюгейта, разогнув железные прутья решетки. Что я одолел мужа герцогини Корк в бешеном приступе ревности. О, а вот это мое любимое: что я лично убил печально известного преступного лорда Кровавого Родни Грейнджера с помощью гусиного пера.

Фара порылась в своей памяти.

– Родни Грейнджер был убит тридцать пять лет назад, – заметила она.

– Ну да, еще до моего появления на свет, – усмехнулся Блэквелл, поднося к губам бокал красного вина.

– Тогда почему бы вам не опровергнуть эти выдумки?

Дориан небрежно пожал плечами.

– Все эти пересуды скорее помогают, чем мешают, – вымолвил он. – Чем больше люди меня боятся, тем большей властью я обладаю.

– Но это ужасно!

Он одарил ее лихой полуулыбкой.

– Знаю, – сказал Блэквелл.

Фара добавила к куску торта кусочек наполненного кремом рога изобилия. Вино пробудило в ней безрассудство, и она широко растянула губы над десертом, наполнившим ее рот смесью сладкого декаданса.

Немигающий глаз Блэквелла впился взглядом в ее рот, пытающийся удержать избыток жирных взбитых сливок. Кожа вокруг ее губ побелела. Фара поискала салфетку. Ну да, она же бросила ее в Блэквелла, потому что он этого заслуживал, и дурно воспитанный негодяй даже не подумал вернуть ей ее. Пожав плечами, Фара обтерла губы пальцем, а затем слизнула сливки языком.

Винный бокал вдребезги разлетелся в руке Дориана. Пролетел миг, прежде чем кто-то из них отреагировал на это. Вино цвета запекшейся крови растеклось по золотой скатерти. Осколки стекла отражали свет от свечей в многочисленных блюдах.

Глаз Дорина вспыхнул черным пламенем. Не от ярости, а от более сложного, темного чувства. Его ноздри раздувались от глубоких, неровных вздохов, как у скакуна, несущегося в ночи.

– У вас идет кровь! – Фара ахнула, когда красные ручейки потекли из его сжатой ладони и загустили винное пятно кровью. Встав, она потянулась к его руке, ища салфетку, чтобы зажать рану.

– Нет! – Блэквелл так резко вскочил, что его стул перевернулся и упал на пол. Он возвышался над Фарой, пряча раненую руку за спиной и предупреждая ее опасным блеском глаза.

Фара хотела шагнуть к нему.

– Если вы не позволите осмотреть…

– Не приближайтесь ко мне! – прорычал он, крепко сжимая оба кулака, в один из которых, без сомнения, впился кусок стекла. – Это понятно?

– Я просто…

– Никогда!

Лед в его голосе сковал то немногое тепло, что расцвело было между ними. Фара отшатнулась от него, хоть и вздернула подбородок.

– Можете не беспокоиться, что я еще раз совершу эту ошибку, – отозвалась она.

Верхняя губа Блэквелла скривилась в леденящей ухмылке.

– Смотрите, чтобы этого не случилось, – бросил он.

– Б-б-блэквелл! – Тэллоу выскочил из-за угла кухни, больше всего смахивая на пугало в лакейской ливрее; за ним спешил краснолицый Мердок. – М-мы ус-слыш-шали ш-ш-ш… – Похоже, при виде разбитого бокала и крови речь Тэллоу застыла на неопределенное время.

– Мы услышали шум, с вами все в порядке? – Мердок прикоснулся к руке Тэллоу.

Фара, конечно, огорчилась, но не настолько, чтобы не заметить этот защищающий жест.

– Мы закончили трапезу. – Дориан сделал это холодное замечание таким тоном, словно кровь не капала из его кулака на дорогой ковер под ногами, а осколки разбитого винного бокала не искрились при свете свечей. – Позаботьтесь о миссис Маккензи и убедитесь в том, что все на завтра приготовлено. – Последнее приказание было отдано им через широкое плечо, когда Дориан повернулся.

– Блэквелл, – начал Мердок, – позвольте мне…

Один его взгляд заставил Мердока замолчать, а затем Блэквелл ушел, оставив за собой лишь тени и кровь.


Челюсть Дориана болела, с такой силой он ее сжимал. Дрожь в руках никак не была связана с крючковатой иглой, которой он зашивал подушечку большого пальца, так же, как за годы зашил уже столько собственных ран, что и не сосчитать. Но вот с дрожью, похоже, совладать не получалось.

После того как он вытащил осколок бокала, застрявший в его плоти, кровь пропитала две импровизированных повязки и окрашивала воду в тазу, стоявшем возле его кровати, в темно-розовый цвет, пока он не остановил кровотечение.

Огонь в его крови казался предательством. Сила желания потрясла Блэквелла. Правда, слово «потрясать» было недостаточно сильным для описания чистой, горячей энергии, опалявшей его кожу, но Дориан не мог подобрать другого. Что было странно, потому что он прочел словарь и запомнил все слова. И их значения. Их синонимы, антонимы, словосочетания с ними и спряжения.

– Черт! – выругался он, слишком глубоко проткнув мышцу иглой. К счастью, он держал бокал с вином в левой руке, когда желание обрушилось на него с силой удара палицы викинга, заставив кулак сжаться, а хрупкий бокал – лопнуть. Зашивание раны правой, рабочей, рукой всегда позволяло сделать более аккуратный шов. Если бы у него не было так много ран! В некоторые из них он не мог проникнуть достаточно глубоко, чтобы свести их края, поэтому они оставались открытыми и кровоточили, гноясь, пока не отравляли тело гнилостной грязью.

Дориан сосредоточился на уколе иглы и жале нити, прорывавшейся сквозь кожу и плоть. Но этой боли оказалось недостаточно для того, чтобы отвлечь его от бушевавшей в нем страсти. Она лишь притупила постоянное болезненное напряжение в чреслах, но не устранила его.

Ничто не могло справиться с ним.

С того дня как Блэквелл увидел Фару, светящуюся, как серебряный ангел, в темной, серой бронированной камере Скотленд-Ярда, он хотел ее. Его тело, которое Дориан всегда считал невосприимчивым к позывам страсти, ожило от волнений и ощущений, до сих пор ему незнакомых.

Дориан слишком рано понял, что любовь и страсть имеют мало общего друг с другом. Любовь была чистой, бескорыстной, доброй и всепоглощающей. Она естественным образом приходила к таким, как Фара. Страсть, с другой стороны, была испорченной и эгоистичной. Она подавляла человеческую природу и превращала человека в темное существо, повинующееся влечению и инстинкту.

Женщины пользовались страстью, чтобы манипулировать.

Мужчины – чтобы доминировать. Унижать.

Даже сейчас Блэквелл испытывал желание подмять Фару под себя и продемонстрировать ей свою невероятную силу. Заявить, что рот, который так манил его за обедом, принадлежит ему. Молочно-белый крем, который она слизнула со своих губ, и ее палец вызвали в нем нежелательную картину того, как он клеймит ее рот сливочным доказательством собственного освобождения, которое она слижет с таким же наслаждением, как и десерт.

Фара была права. Он был негодяем, монстром, убийцей и вором. Человеком без совести и милосердия. Прошлое превратило его желание во что-то темное и извращенное. Ему нравилось наблюдать за ней. Рассматривать ее, когда она понятия не имела, что за ней наблюдают. Ему нравилось выражение ее лица, освещенное неприкрытым любопытством, с которым, как ему было известно, она родилась. То, как Фара тянулась к заинтересовавшим ее вещам, которые ей хотелось потрогать руками, а не только увидеть. То, как она водила пальцами по своим открытиям с почти плотским наслаждением, как будто в собственной невинной манере получала чувственное удовольствие от всего мира.

Это поразительное зрелище оказалось для него непостижимым.

Ее тонкие, бледные, изящные руки и ловкие, проворные пальцы. Исследующие. Обнаруживающие.

Поглаживающие.

Член Блэквелла подергивался и трепетал, требуя от него что-то, чего он не мог дать. В прошлом он пытался удовлетворить потребности своего тела. Но даже прикосновение собственной руки показалось ему отталкивающим.

Желание и отвращение бурлили в его животе, почти не оставляя места роскошному обеду, который он разделил с Фарой, и усиливая дрожь в его конечностях.

Нынешний вечер станет еще одной вечностью.

Блэквелл уже почти чувствовал покалывание и зуд под кожей. Потом его охватил жар. Лихорадочная, пульсирующая пытка. Его тело и разум оказались в тупике желания и враждебности. Его природный инстинкт совокупляться был подавлен воспоминаниями о мечущихся тенях и необузданной похоти. О жестокости. Беспомощности. Слабости. Криках. Воспоминаниями о том, как он шептал любимое имя, прикасаясь отчаявшимися, кровоточащими губами к холодной и зловонной земле. Но он отрешится от боли. Представит, что держит ее маленькую руку в своей руке. Кудри цвета лунных лучей, сделанные из шелка. Глаза, напоминающие озера из жидкого серебра. Улыбка с ямочками на щеках.

Один долг удержал его от погружения во тьму этой сырой, гниющей тюрьмы. Одна клятва. Это дало ему силу вести за собой людей, храбрость, которую Дориан превратил в безжалостность, отчаяние, которым он владел как клинком, пока его враги не оказывались лицом в грязи.

В такие ночи, как эта, пока она не задремала под его крышей, Дориан бросал попытки заснуть. Если желание одолевало его, то же самое делали и тени, рвущиеся в его душу, пока он не просыпался в поту, с криками и с клинком в руке. В другие ночи вместо теней его лизал огонь. Он рвал Блэквеллу кожу и выкручивал ему мышцы до тех пор, пока он не просыпался в постыдной влаге своего освобождения, испачкавшей простыни.

В такие утра Дориан мылся в обжигающей воде, отскребал себя до тех пор, пока огонь не умирал, а кожа не становилась красной, припухшей и кровоточащей.

Вместо того чтобы спать, Дориан отправлялся бродить по коридорам, и обычно его прогулка завершалась в библиотеке, где он находил убежище в книге.

Блэквелл посмотрел на кровать, аккуратно застеленную, с отогнутым для его удобства одеялом. Красное белье служило постоянным напоминанием о пролитой им крови. О той крови, что он потерял.

Внезапно ему не захотелось смотреть на нее, не говоря уже о том, чтобы лечь под одеяло. Этой ночью он не станет пищей для ужасов прошлого.

Сделав последний стежок, Дориан оглядел свою работу. Рана быстро затянется в аккуратный шрам.

Тут его внимание привлек другой шрам, и он провел пальцем по давно зажившей ране. Он должен быть уверен, что она никогда не увидит его, потому что это раскроет тайну, которую он ни за что не выдаст.

Потому что это может привести их обоих к гибели.

Дориан забинтовал рану и направился к двери. Этой ночью сна не будет. Этой ночью он будет наблюдать.

Глава 12

Тяжелые тучи грозили испортить день свадьбы Фары. Она допоздна боролась со сном, поэтому не просыпалась до полудня, хотя обычно такие поздние подъемы были ей не по нраву. Вместо того чтобы встать, она лежала под уютным покрывалом, наблюдая, как грозовые тучи наползают друг на друга, торопясь добраться до берега, собираются вместе, подчиняясь порывам ветра, и толкаются, как непослушные дети на школьном дворе.

Потянувшись за стаканом с водой, стоявшим на прикроватном столике, Фара замерла, заметив, что стул с высокой спинкой стоит у самой кровати. Неужели он был так близко, когда она ложилась спать? Ей так не казалось, хотя, с другой стороны, прошлым вечером она была довольно рассеянна, потому ломала голову над произошедшими за обедом событиями.

Она обнаружила еще одну трещину в фасаде Дориана Блэквелла, причем довольно большую. Щель в ледяной броне, которой он сковал собственную человечность. Несмотря на его отвращение к прикосновениям и связывающую их обоих клятву, взгляд Блэквелла был прикован к ней. Его тело отреагировало на вид ее рта. Ее языка. Наблюдение за тем, как она ест, радуется, облизывает пальцы и губы – все это воспламенило Дориана.

Фара и не думала соблазнять его своими действиями за десертом. Но она поняла, что это произошло, потому что увидела жар в его взоре. Тревогу. Разгоравшуюся страсть.

Но не только его тело отреагировало на то, что происходило между ними, чем бы это ни было. В Фаре тоже что-то пробудилось. Что-то, отсутствовавшее прежде или, быть может, просто дремавшее все это время. Лежавшее в ожидании идеального сочетания тени и интриги, способного вытащить его. Какая-то нехорошая, игривая штука, состоящая в равной степени из любопытства и женского знания. Из робости и желания.

И Фара поняла, что эта штука ожила под загадочным взглядом Дориана Блэквелла. Он наблюдал за ней с такой проницательностью, какой она прежде никогда не встречала, и Фаре захотелось наполнить его ненасытный разум образами, которые он вряд ли забудет.

Эти порывы пугали Фару. И окрыляли. Лишали ее дыхания и разгоняли ее сердце до такой степени, что оно начинало колотиться о ребра.

До вечера. Их первой брачной ночи. Сможет ли он пройти через это?

Сможет ли она?

Пришел Мердок с платьем девственно-кремового шелка, отделанного на шее и рукавах дорогими кружевами ручной работы и украшенного лишь бесконечным рядом перламутровых пуговиц, спускавшихся от высокого воротника к талии, где юбка вздымалась и опускалась простыми и элегантными слоями.

Фара сразу узнала это платье, потому что оно висело в ее собственном шкафу в Лондоне, где она решила, что если ее замужество когда-либо окажется под сомнением, то она сможет предъявить это платье в доказательство своей истории.

Фара знала, что платье не предназначалось для свадьбы, но оно позвало ее из витрины магазина на Стрэнде, и она пропала в тот самый момент, когда ее рука коснулась перламутрового шелка.

Блэквелл заглядывал в ее шкаф. Трогал ее вещи. Фара представила, как он проводил своими грубыми руками по ее одежде, шелковому нижнему белью, и мысли об этом так увлекли ее, что ей пришлось очень тщательно сосредоточиться на одевании и разговоре с Мердоком, чтобы тот не догадался, что у нее на уме.

Заплетя волосы в косу, Фара свернула ее в пучок и заколола на макушке, оставив свободными несколько локонов на щеках и у шеи. В общем, если она и не была готова к свадьбе, то по крайней мере выглядела как невеста.

Часовня замка Бен-Мор оказалась заброшенной, потому что никто туда не ходил, и Фара объявила о своем присутствии, громко чихнув, чем потревожила белую кружевную фату, которую дал ей Мердок.

Музыка не зазвучала в часовне, когда Фара с Мердоком пошли по проходу, слышен был только стук ее каблуков по старым камням, стаккато сильного дождя, начавшего барабанить по крыше, да пульсирующий шум крови в ее ушах.

Мердок прошептал Фаре что-то, но она не расслышала, правда, неестественно кивнула, и, похоже, он счел это приемлемым ответом.

Разношерстая толпа живущих в замке изгоев выстроилась вдоль скамьи, ближайшей к пустому, почти не используемому алтарю, перед которым стоял весьма издерганный молодой священник. Его круглые очки криво сидели на носу, а взъерошенными рыжими волосами он напомнил Фаре маленьких цыплят, которые теряют пушок неровными клочьями.

Мужчины встали, когда они вошли, а Фрэнк вежливо и абсолютно неуместно благословил ее чихание своим громовым голосом. Облаченный в костюм, который, должно быть, приходился ему по размеру, когда он ел меньше пирожных, Фрэнк теребил криво повязанный галстук, а Тэллоу следил за их уверенным продвижением по проходу, пожирая взглядом не невесту, а Мердока.

Фара насчитала еще пять работавших в замке слуг, а также хозяина конюшни, мистера Уэстона, и его помощника. Садовника с бегающими глазами и греческим именем и еще пару других людей, с которыми она не была знакома.

Она была рада тому, что не может разглядеть выражений их лиц сквозь фату и что та, в свою очередь, скрывает ее выражение от них. Это помогало скрыть тот факт, что ей еще предстояло посмотреть на него.

Ее жених неподвижно стоял справа от священника – высокая, широкая фигура, укутанная в черное. Тени и углы его сильной челюсти и копна волос цвета эбенового дерева были различимы, но остального она разглядеть не могла. Фара обнаружила, что вуаль облегчает ей это испытание. Она могла притвориться, что сегодня был ее счастливый день, полный таких слов, как «надежда», «обещание», «будущее», а не омраченный «местью», «долгом» и «прошлым».

Дойдя до священника, Фара повернулась к Дориану, как только Мердок отпустил ее. Во время церемонии они оба стояли молча и неподвижно, разве что ноги Фары дрожали. Тем временем священник торжественно декламировал Священное Писание с легким шотландским акцентом и так часто поправлял очки на носу, что его вполне можно было бы счесть одержимым.

Когда священник попросил кольцо, вперед вышел Мердок, держа в руках маленькую деревянную шкатулку с таким видом, словно он нес им Священный Грааль. Открыв шкатулку, Блэквелл взял с черного бархата кольцо из белого золота, украшенного единственным бриллиантом в форме слезы. Ну да, слезы, если Голиаф когда-то плакал. Или, может, Циклоп. Массивный алмаз был не белым, а серебристо-серым, и он ловил каждый оттенок бледного света, льющегося из окон часовни, а его блеск подчеркивался более темными тенями, которые делали его еще ярче.

– Какое красивое! – прошептала Фара, протягивая ему дрожащую левую руку.

Блэквелл поднял кольцо в затянутых черной кожей перчаток пальцах, чтобы оно поймало свет.

– Серые бриллианты – самые редкие и дорогие в мире, – промолвил он. – Мне показалось уместным преподнести его вам.

Если бы сейчас не был разгар ее свадебной церемонии, Фара не преминула бы фыркнуть. Ясное дело, он вообразил, что жена Черного Сердца из Бен-Мора должна иметь какое-то неприлично дорогое кольцо, чтобы продемонстрировать его богатство и власть всему миру. Впрочем, какой бы ни была причина, Фаре следовало признать, что она будет рада носить его, потому что у нее никогда в жизни не было ничего, столь же красивого и ценного.

– Что ж, поскорее нацепи эту проклятую штуку на ее чертов палец, парень, иначе мы тут все передохнем с красными рожами, если будем вынуждены еще дольше сдерживать дыхание.

Нетерпеливая подсказка Мердока разрушила гипнотическое очарование кольца, и Дориан внимательно посмотрел на ее вытянутые пальцы.

Священник вздрогнул от ругани старика, а Блэквелл бросил на него мрачный взгляд, но все наблюдали за происходящим в зачарованном молчании, пока Дориан готовился. Зажав кольцо и бриллиант между большим и указательным пальцем, он легко надел его на руку Фары, едва коснувшись ее своей кожаной перчаткой, прежде чем опустить кулак.

Фара поняла, что сам Дориан решил воспользоваться привилегией мужа, отказавшись от обручального кольца, так что церемония продолжилась. Ее память вернулась к другому венчанию, в другой маленькой и пыльной церкви. К тому, на котором присутствовали только две души, пожелавшие связать свои судьбы воедино. Фара была рада, что нынешняя церемония оказалась христианской, а не более архаичной, как у них с Дуганом. Она не смогла бы сказать тех слов другому.

– Берешь ли ты эту женщину в законные жены…

«Ты кровь от крови моей и кость от кости моей…»

Произнесенное Блэквеллом «беру» было более решительным, чем ее. По сути, когда Фара произносила эти слова, она вполне могла бы отвечать на вопрос вроде: «Не возражаете ли вы против того, чтобы сесть рядом с маркизом де Садом и потолковать с ним о литературе?»

Тем не менее это имело значение, и не успела Фара опомниться, как священник объявил их мужем и женой. Заключительные слова, которые ее муж прочитал из Библии приглушенным голосом, вызвали в ней легкий шок страха и желания.

– «…и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть»[11].

«Я тело свое отдаю тебе, чтобы мы двое могли стать одним…»

«Одна плоть», – сказано в Библии. Соединенные. Верные друг другу.

Праведные слова вызвали влажный прилив тепла, который, как грех, распространился между ее ног. Этой ночью они соединятся не только словами. Их тела будут двигаться как одно. Разумеется, такие мысли кощунственны в церкви. Фара искоса посмотрела на темную фигуру Дориана. Конечно, когда выходишь замуж за дьявола, что там одна-две кощунственные мысли!

– «…что Бог сочетал, того человек да не разлучает»[12].

«…И душу свою отдаю тебе до конца наших дней».

– Аминь, – сказал Дориан.

– Аминь, – эхом отозвались собравшиеся.

– Видите ли, мистер Блэквелл, эта часть канона не требует заключительного «аминь», – заметил священник.

– Для меня требует, – возразил он.

– Что ж, в таком случае… вы можете поцеловать невесту.

Дориану понадобилась целая вечность, чтобы приподнять ее фату. И еще одна – для того, чтобы склониться к ней, причем оба его глаза хоть и отличались на вид, но каждый был полон решимости.

Фара была абсолютно неподвижна, как будто даже легкое подергивание века могло заставить его передумать. Оба довольно тяжело дышали, причем вдохи Дориана казались глубже, чем ее. От него пахло мылом и пряностями с легким оттенком древесного дыма, как будто адское пламя опалило его отлично сшитый костюм.

Губы Дориана приоткрылись, и его легкое дыхание порывами нежного ветерка коснулось ее рта. В его глазах Фара увидела тоску. Сомнение. Потребность. Панику. И она сделала то, что ему было нужно: сократила узкое пространство между ними легким движением шеи и прижалась губами к его губам в целомудренном, но великолепном поцелуе.

Его губы оказались теплыми, твердыми и неподвижными, но он не отодвинулся от нее. По сути, Блэквелл не шевелился, пока она не оторвалась от него и не повернулась к ухмыляющемуся Фрэнку, не упустила из виду, как Мердок вытирает слезы носовым платком, который ему в руку сунул Тэллоу.

Фара сделала это. Теперь она стала миссис Дориан Блэквелл.

Пока смерть не разлучит их.


Естество Дориана отвердело. Оно давило в ткань его сшитых по заказу брюк с болезненной настойчивостью, из-за чего ходить стало чертовски неудобно. Блэквелл опасался, как бы кровь, пульсирующая в его ушах, груди и горле, не лишила его мужского достоинства.

Такое случалось и раньше.

Он официально взял Фару в жены, но не мог по-настоящему назвать ее своей, пока не завладел ее телом и не орошил ее лоно своим семенем. Фара понимала это, требовала этого. Как и его жезл.

Дориан стоял перед дверью комнаты Фары несколько минут, а может, и час, вцепившись в ручку двери рукой в кожаной перчатке.

Теперь она принадлежала ему, ее имя в большей степени было связано не с ее прошлым, а с ним. Милая, невинная девушка, ставшая легендой тюрьмы Ньюгейт, теперь невыразимо желанная женщина, которую вот-вот запятнает его развращенное, отвратительное, гадкое тело.

Он не мог допустить, чтобы она прикоснулась к нему. Или даже посмотрела на него. Оно оттолкнет ее, вызовет ее отвращение или что похуже. Были ли у нее таинственные и романтические ожидания от девственных изысканий нежного любовника? Или она уже смирилась с тем, что он не способен ни на любовь, ни на нежность?

Дориан много чего желал, но в список его желаний никогда не входила брачная ночь, и вот она все-таки наступила. А что же его жена? Она мечтала об этом дне, этой ночи? Его жена не была дурой. Она согласилась выйти замуж за Черное Сердце из Бен-Мора. За человека, от которого нечего ждать. Ни сострадания, ни милосердия. За отъявленного вора, который брал лишь тогда, когда ему нравилось.

Он дал обещание взять ее этой ночью, а Дориан Блэквелл всегда выполнял свои обещания.


Фара места себе не находила и лишь полчаса назад поняла, что желание становится все сильнее. Готовясь к встрече с Дорианом, она сначала живописно раскинулась на своем красивом кремово-голубом покрывале с книгой в руках, расстегнув одну или две пуговицы на высоком воротнике, а ее юбки растеклись по ногам лужицей шелка.

Фара представила, что позирует британской художнице греческого происхождения Марии Спартали Стиллман и выглядит при этом безмятежной, таинственно отстраненной, но доступной.

Это продолжалось всего пять минут.

Соскользнув с кровати, Фара зажгла свечи и расставила их на разные поверхности в комнате, в надежде, что они дадут необходимое количество мерцающего золотистого света. Сделав это, она устроилась на краю кровати, сложив руки на коленях и решив не шевелиться, пока он не войдет.

Боже, а вдруг предполагалось, что это она пойдет к нему? Что, если даже сейчас он ждет ее в своем логове? Они ведь ничего не обсудили после обеда, к которому ни один из них не притронулся, а лишь слушали звуки веселья вокруг них.

Подвыпивший Мердок сопроводил Фару в ее спальню и громко объявил, что ждал этого дня десятилетия, и наконец, черт возьми, наступило время, когда она и Дориан обретут свое счастье и друг друга.

Фара уже довольно хорошо изучила шотландца, чтобы не вступать с ним в спор, когда он затронул свою любимую тему, поэтому не стала напоминать ему, что они с Блэквеллом знакомы всего несколько дней и что ни один из них не искал счастья в этом браке. Хотя Фара не чувствовала себя несчастной, и это ее поражало. Можно было бы подумать, что такой союз заставит ее ощутить угрюмый трепет. Но она не почувствовала ничего подобного. На самом деле она была удивительно спокойна, даже полна надежды. Почти как будто…

Как будто, если Дориан Блэквелл не появится перед ней в ближайшее время, она обезумеет.

А что, если он не придет к ней этой ночью? Что, если он солгал, пообещав сделать ей ребенка?

«Я готов и солгать, чтобы получить то, что я хочу».

Да она живьем сдерет с него кожу! Если Дориан Блэквелл задумал подставить Фару в ее собственную брачную ночь, она найдет, что сказать об этом!

Фара несколько минут мерила шагами комнату, разбивая свою речь на определенные и хронологически важные моменты, причем последний начинался со слов «и, кроме того, с…», потому что когда человек начинает с них утверждение, его невозможно проигнорировать. Даже если ты – чертово Черное Сердце из Бен-Мора.

Накопив необходимое количество праведного негодования, Фара направилась к двери.

И тут дверь резко распахнулась, едва не задев ей лицо. Фара взвизгнула.

Блэквелл оторопело смотрел на нее.

– Что, по-вашему, вы делаете? – возмущенно спросила она.

– Что, по-вашему, вы делаете? – произнес он в унисон с Фарой.

Она ответила первой:

– Я собиралась пойти на поиски своего мужа.

– Ну вот он я, – промолвил он, весело оглядывая комнату, сморщив нос от запаха розовой воды, которой она обрызгала подушки, и скривив губы при виде аккуратно расставленных свечей.

– Вы могли бы и постучать, – укоризненно вымолвила Фара, не желая показывать Дориану, какая боль сжала ее грудь.

Блэквелл вошел в комнату, заставив Фару сделать шаг назад.

– Да я скорее умру, чем постучусь в дверь комнаты в собственном замке, – заявил он.

– А если бы я не была готова?

Дориан пронзил ее взглядом. Тем, который мог быть полон тайн и огня. Тем, который мог быть таким безжизненным и холодным. Как сейчас.

– Да что там готовиться к тому, что мы собираемся сделать. – Блэквелл прошел мимо Фары, едва бросив на нее оценивающий взгляд, и развалился в кресле. Тени по обыкновению сгущались вокруг него, несмотря на свечи, которые она так тщательно расставляла по комнате. Холодная угроза и опасная, переменчивая стихия скатилась с Дориана и потянулась к Фаре, как туман, накрывающий берега Шотландского нагорья по утрам и скрывающий опасности, кроющиеся в древней вулканической скале, и силуэты хищников.

Потому что Блэквелл и сам был хищником, что никогда не было столь очевидно, как в это мгновение.

– Ну что ж, – произнес он своим низким, ледяным голосом, осматривая отличную кожу перчаток, обтягивающих его руки, – снимай платье.

Глава 13

Фара вцепилась в лиф своего платья, хотя пуговицы по-прежнему были застегнуты, и устремила взор на большого смуглого мужчину в кресле.

Он спокойно встретил ее взгляд.

– Что-то не так, дорогая? Уже передумала? – У него и в мыслях не было ласково обращаться к ней, и они оба это знали.

В его словах был вызов, ответ на тот, который первой бросила она.

Фара предложила Дориану свое тело, почти потребовала, чтобы он взял его, и вот он пришел, чтобы выполнить ее требование.

Было бы опрометчиво думать, что он стал бы облегчать ей задачу.

Фара вздернула подбородок.

– Нет, просто я подумала, что, может, вы сами захотите его снять. – Она затеяла опасную игру и поняла это по угрожающей вспышке в его глазах.

– Если бы это было так, я бы тут же сорвал его с тебя. Хватит тянуть время. Снимай. Свое. Платье.

Конечно. Он хотел бы посмотреть. Это волновало его. И возбуждало.

«Очень хорошо, мистер Блэквелл, – подумала Фара. – Смотрите».

Дориан видел, что Фара притворяется, будто недрожащие пальцы лишают ее ловкости движений. Она попыталась удержать его взор на своих вызывающих глазах, вспыхивающих небольшими серыми грозовыми тучами, но Дориан был не в состоянии удержаться от пожирания глазами любого, даже самого маленького кусочка ее кожи, обнажающегося с каждой расстегнутой пуговицей. Стройной колонны ее шеи. Мягкого пространства тонкой плоти, растянувшейся на ее груди и ключицах, где так много нервных окончаний.

Фара не спешила, черт бы ее побрал!

Свет свечей целовал ее серебристые волосы, ее нежную кожу цвета слоновой кости, как будто царь Мидас не удержался от искушения и прикоснулся к ней своими про́клятыми пальцами.

Сожаление пыталось закрасться в его разум, разбудить в нем человечность, погребенную глубоко под слоями алчности, самобичевания, насилия, ненависти и злобы, которые он замуровал в эту непроницаемую ледяную оболочку.

Это была Фара. Его жена. Следует ли ему воспринимать ее как сексуальный объект?

Еще одна пуговица высвободилась из петли, обнажив первый намек на выпуклость груди.

Вопрос вот в чем: сможет ли он остановиться, если захочет?

Ответ Дориану был уже известен.

Ни за какие деньги и власть в империи.

Когда она открыла его взору тенистую долину между грудей, Блэквелл ощутил, что его опьянила почти химическая смесь трепета и стыда, которая, как он полагал, терзала бездомных наркоманов, пристрастившихся к опиуму и бродивших по закоулкам китайских иммигрантских магазинов в Ист-Энде.

Его тело готовилось получить то, чего жаждало.

По чему пылало. Кричало от напора желания.

А утром он возненавидит самого себя.

Черт, она его тоже, вероятно, возненавидит.

Тем временем Фара продвигалась вперед, расстегивая пуговицы до пупка, и вот уже Дориан заметил один сосок, просвечивающий темно-розовым безупречным бутоном сквозь белый шелк сорочки, выглядывавшей над туго зашнурованным корсетом. Все связные мысли рассеялись, как туман под солнечными лучами, и все вокруг него растворилось – все, кроме Фары. Каждый его следующий вдох зависел от следующей расстегнутой пуговицы. Следующий кусочек ее обнаженной плоти, открывшейся его взору, Дориан поглощал, как изголодавшийся человек – трапезу.

Ему хотелось остановить ее. Потребовать, чтобы она продолжала. Но несмотря на все самообладание Блэквелла, слов у него не осталось, общение стало выше его сил. Все, что он мог сделать, – это беспомощно сидеть и ждать ее следующего шага. Наблюдать.

Фаре показалось странным, что чем больше она открывает, тем смелее становится. Быть может, это было связано с тем, как руки Блэквелла в перчатках сжали подлокотники кресла, когда она позволила своему платью соскользнуть с изгибов ее тела. Или с тем, как затрепетали его ноздри, когда она подняла руки, прекрасно понимая, что от этого движения под тонкой сорочкой приподнимаются и ее груди. Потом она стала одну за одной вынимать шпильки из волос, распустила тяжелую косу, которая упала ей на плечо, и тряхнула головой, отчего кудри рассыпались до локтей.

Фара видела, что Блэквелл пытался противиться этому, но желание растопило лед в его взгляде, заставило его веки тяжело опуститься на глаза, а губы – приоткрыться, чтобы помочь участившемуся дыханию.

Помедлив всего одно мгновение, она потянулась к своим завязкам.

– Нет! – приказал он. – Еще рано.

Блэквелл напоминал статую, лишь его сюртук приподнимался в такт тяжелому дыханию. Его взгляд путешествовал по ее обнаженной плоти почти с физически ощутимой нежностью, постепенно прокладывая себе путь к ее панталонам.

– Избавься от них! – Голос Дориана стал почти неузнаваем.

Чувствуя, что ее сердце вот-вот выскочит из груди, Фара зацепила большими пальцами пояс панталонов, приготовившись спустить их вниз.

– Подожди! – процедил он сквозь зубы.

Фара замерла.

– Повернись!

Удивленная его просьбой, Фара молча подчинилась, намереваясь слушаться его указаний. Каким-то образом она поняла, что если Блэквелл будет чувствовать, что держит ситуацию под контролем, то он скорее пройдет через все это. Фара была и готова, и не готова. Испугана и не испугана. Смущена и смела. Желание, таившееся за холодом его глаз, заставило ее забыть о присущей ей скромности. Она была уже не так молода, чтобы испытывать робость девственницы, потому что повидала слишком много ужасов, которые этот мир навязывал людям.

Мужчины были визуально стимулируемыми существами, а женщины – прекрасными. Поэтому казалось вполне естественным, что Блэквелл испытывал желание увидеть то, что ему было трудно заставить себя потрогать. Фара осознавала, что для создания такой семьи, которую она хотела, ей требовалось вынудить его сделать больше, чем просто посмотреть, и это было ее прерогативой. Чтобы подтолкнуть Дориана к месту, где желание побеждает страх, а животный инстинкт спаривания управляет происками тела.

В общем, Фара повернулась лицом к огню, низко горевшему в камине, закрыла глаза, глубоко вдохнула и наклонилась, чтобы стянуть панталоны с бедер.

– Медленно! – прошипел он.

Неспешно стягивая кружевные панталоны по выпуклостям ягодиц, Фара вдруг поняла, что в ее плане таилась опасность. Чтобы такой человек, как Дориан Блэквелл, дошел до безумия от страсти, ему надо было разорвать узы прошлого.

Не исключено, что достанется и ей.

Дориан часто изучал женские формы в разных вариациях, начиная от картин и заканчивая проститутками. Он видел их всех. Некоторых ценил, несмотря на собственные пристрастия. Однако ничто не могло подготовить его к виду тела Фары – темного и безупречного силуэта на фоне пылающего в камине пламени. Его слабый глаз не мог разглядеть детали и видел лишь размытую картину, контрастирующую с огнем, поэтому он инстинктивно пододвинулся ближе. Фара вспыхивала во всех местах, в которых должна вспыхивать женщина, наклонялась, чтобы создавать новые изгибы, становившиеся мягким ответом на жесткие мужские углы. Когда она находилась в такой согнутой позе, ее ягодицы были полностью открыты его взору, а пониже их, темной тайной в слабом свете виделись едва заметные очертания входа в ее лоно.

Во рту у Дориана пересохло. Его дыхание наполняло легкие и выходило из груди тугими, болезненными толчками, обжигая его, как это было, когда он мчался куда-то зимой. Мороз и жара. Лед в его крови и огонь – в чреслах.

Прошло почти двадцать лет с тех пор, как кто-то прикасался к нему не для того, чтобы причинить боль. Унизить, лишить возможности действовать и контролировать. Прошло столько же времени с тех пор, как он использовал свои руки для чего-то, кроме защиты, насилия или доминирования.

Кожа Фары. Ее безупречная, без единой отметины, кожа. Без шрамов, никем не заклейменная, принадлежащая ему.

Наконец.

Как может мужчина заставить себя осквернить своим прикосновением такую безупречную кожу?

Как ему удалось удержаться от этого?

Перчатки Дориана заскрипели, когда он вцепился в кресло, удерживая себя на месте. Он не был уверен, какому импульсу подчиниться – схватить ее или убежать.

И он сел. И наблюдал. Получая удовольствие от мучительно медленных движений ее тела, напомнивших ему, как она прошлым вечером наслаждалась десертом. Фара получала наслаждение не только от вкуса лакомств – ликовало все ее тело, все нутро.

Дориан никогда в жизни не испытывал такого предвкушения пира, не получал такого удовольствия, как Фара – от торта с кремом. Ни от богатства, ни от роскоши, ни от побед над многочисленными врагами. По крайней мере, до того мгновения, когда округлый, крутой изгиб ее бедер и ягодиц оказался перед ним, как военная добыча.

Однако он пока не мог объявить на нее права, потому что битва еще не закончилась. Она бушевала в нем. Лилась кровь, были людские жертвы, потери земли и захват власти. Это было жестоко. И исход битвы был неопределенным.

Фара изо всех сил старалась не замечать шепот ледяного воздуха, коснувшегося влажных и теплых складок ее тела, когда она переступила через стянутые панталоны и отбросила их в сторону. Приподняв торс, Фара принялась дрожащими пальцами распускать шнурки подвязок, чтобы избавиться и от чулок кремового цвета.

– Оставь их! – прохрипел Блэквелл.

Фара выпрямилась. На ней остался только корсет, сорочка и чулки, и она не знала, что делать дальше.

– Ляг на край кровати! – скомандовал Дориан.

Ее взгляд метнулся к кровати – удобному, красиво застеленному, абсолютно безобидному предмету мебели. Если только не знать, что она навсегда изменится к тому моменту, когда в следующий раз встанет с нее.

Хотя, по правде говоря, Фара испытала облегчение, когда Дориан сообщил ей, чего от нее хочет, поскольку у нее не было ни навыка, ни практики в искусстве обольщения и она чувствовала себя совершенно потерянной, пока он не сказал ей, что делать. И Фара затаила дыхание в ожидании следующего требования.

Она на цыпочках подошла к кровати на нетвердых ногах и опасливо опустилась на покрывало. Она искала в его взгляде подбадривания, но он был прикован к тонким прядям золотистых волос на стыке ее бедер, как будто ответы на загадки Вселенной можно было найти именно там. Фара застыла, настоящий страх впервые в жизни перехватил ей горло. Даже когда Блэквелл сидел, он умудрялся принимать угрожающие размеры. Даже когда молчал, он угрожал. Хотя свечи освещали его высокую, широкую фигуру, он казался призраком мускулов, тьмы и тени.

Она только что ошиблась. Так ошиблась. Любой воображаемый ею контроль был иллюзорным. Дориан Блэквелл никогда и никому не позволял брать контроль в свои руки в его присутствии.

Фара смотрела на него, гадая, что последует дальше. Она понимала, какой будет кульминация, знала, когда все это кончится. Но ему нужно было подойти к ней, войти в нее.

– Откинься! – Его голос был как сера, обволакивающая души про́клятых. – Раздвинь ноги!

Наконец-то! Дрожа, Фара медленно перекатилась на спину. Вцепившись пальцами в пухлое покрывало, как будто в его швах можно было почерпнуть храбрости, она зажмурилась, потому что не могла смотреть на него.

Вытянувшись поперек кровати, она так и чувствовала на себе его взгляд. Знала, что он смотрит в те уголки ее тела, которых не видел ни один мужчина.

Фара уперлась пятками в спинку кровати, глубоко вздохнула и раздвинула колени. Потянулись молчаливые секунды, она открыла глаза и уставилась на балдахин. Ее муж действительно был безжалостным. Примитивным. Непростительно жестоким. Оставил ее без утешения и заботы в таком виде – безыскусную, невинную, впервые обнажившуюся. Подхватив свое раздражение, как плащ, она собралась с духом и посмотрела на него.

Представшая взору Фары картина сковала ее льдом и растопила одновременно.

Между ложбинкой на ее груди и стыком бедер Фара увидела дрожащего Дориана Блэквелла, Черное Сердце из Бен-Мора. Это не было трепетом или мелкой дрожью. Дориана колотило так, что у него подскакивали плечи и прерывалось дыхание.

Фара и не думала, что на грубых чертах его лица могут появляться и, прежде чем она успевала их распознать, тут же исчезать самые разные выражения. Страстное желание. Опасение. Нужда. Ярость. Контроль. Отчаяние. Страсть.

Поклонение.

Она выдохнула его имя, и он тут же повернул к ней голову.

– Иди ко мне, – рискнула Фара. – Скажи мне, что делать.

Дориан покачал головой, но его глаза были по-прежнему прикованы к ней.

– Ты не готова, – произнес он, не шевельнув сжатыми челюстями.

– Нет, готова, – подбодрила она его. – Я хочу…

– Ты… ты должна быть… влажной. – Блэквелл с таким трудом выдавливал из себя каждое слово, будто оно причиняло ему боль.

Фара нахмурилась. Она ничего не могла с этим поделать. Не простое это дело – соблазнить мужа, который не желает быть соблазненным, впервые обнажиться перед мужчиной, и все это даже без поцелуя, без каких-либо утешений.

– Но как же я…

– Потрогай себя!

Фара сразу поняла, что он имел в виду. Она почувствовала это еще в ванной, когда мылась перед ним, – эти первые влажные всплески удовольствия, влага, которая расцвела в ее теле. И сейчас ей нужно снова добиться ее появления.

Оторвав кончики пальцев от того места, где она цеплялась ими за покрывало, Фара провела ногтем по чувствительной коже своей груди.

Глаза Блэквелла полыхнули.

Ее тело тут же отозвалось на это. К первому пальцу присоединились другие, и они стали пробираться вниз по изгибу ее груди. Теперь, когда она лежала на спине, ее сосок так и рвался наверх, настойчивый, как всегда. Потянулась к краю корсета, тоже сшитого из кремового шелка, и поиграла на этом препятствии пальчиками, прежде чем позволить им нырнуть под него.

Фаре не верилось, что она испытывает такие чувства. Трепет чувств, влажный шепот грядущего наслаждения. Ее больше не волновало, что он может все видеть, что он наблюдает. Фаре даже хотелось, чтобы он наблюдал. Она была не только робкой девственницей, но и дерзкой эксгибиционисткой, что делало все это еще более волнующим.

Услышав звук, вырвавшийся из ее приоткрытых губ, Блэквелл окончательно утратил холодный наблюдательный вид хищной птицы и обрел свирепость зверя. С горячей кровью. Крадущегося. Преследовавшего. Приготовившегося к прыжку. Оскалив зубы в гримасе удовольствия и боли, он напрягся, словно отбивался от чудовища силой собственной воли.

Блэквелл был ее черным ягуаром, который мог просто разорвать ее на части.

Дориан понимал, что дрожит сильнее Фары, когда ее рука скользнула от безупречной груди вниз, по жесткой ткани корсета. Прикосновения ее пальцев были легкими и нежными, когда они порхали по освещенной свечами дорожке к ее бедрам и ниже.

Мог ли он так же прикасаться к ней? Мог ли научиться этой мягкости, этой нежности, наблюдая за тем, как она сама ласкает себя?

Потому что, конечно же, он не мог позволить ей вот так же прикасаться к его плоти.

Конечно, она этого не захочет. Даже если когда-нибудь посмотрит на нее.

Она будет возмущена, а он – отвергнут. В этом он не сомневался.

Прекрасная. Она так чертовски прекрасна. Ее бедра – длинные кремовые цилиндры бледной, мускулистой плоти. Голубые бантики на ее подвязках довели его до грани безумия.

Ее лоно. Розовый, чудесный цветок, уютно устроившийся в легкой паутинке светлых кудрей. Его рот наполнился слюной. Его кровь забурлила. Его плоть пульсировала под брюками.

Ее любопытные пальцы помедлили, прежде чем нырнуть под мягкие волоски. Когда они прикоснулись к женским складочкам ее лона, Фара вскрикнула.

Дориан перестал дышать.

Легко проверив это место, Фара нашла бугорок, который дрожал и пульсировал на вершине податливых складок. Благоговейный трепет пронзил Блэквелла, когда ее женские мускулы стали сжиматься в том же ритме, что и его собственные чресла.

Если бы Дориан не был привыкшим к терпению, мучениям и агонии, он бы выпустил свое семя здесь и сейчас. Но он снова сдержал оргазм, думая о ее руках на его отталкивающей плоти, позволяя страху бросить лед в пламя.

Тем временем Фара раздвинула складки лона, нырнула внутрь и издала стон, способный пробудить самого Эроса.

Ее палец поблескивал, когда она вынула его из лона и повела его к бугорку, который, казалось, требовал больше внимания, чем что-то другое. Когда палец его коснулся, все ее мускулы напряглись, Фара откинула голову на покрывало, и из ее груди вырвался такой низкий, утробный стон, что воля Дориана была сломлена.

И он бросился в бой.

Глава 14

Животный рык насторожил Фару за мгновение до того, как Блэквелл схватил ее руки и прижал их к кровати по бокам от нее.

Его лицо зависло над ней, когда он согнулся, стоя между ее разведенных ног. У Блэквелла был обезумевший вид человека, который вот-вот проиграет свою самую главную битву, но оружие сложить не хочет.

– Я намерен дать тебе один шанс, – пригрозил он. – Ты поняла. Лишь один шанс на то, чтобы оттолкнуть меня, остановить меня. Поэтому хорошенько подумай об этом, жена, ты этого хочешь? – Дориан повернулся к Фаре своим голубым глазом, позволяя ей получше разглядеть сердитый шрам на его лице.

Если бы он подошел к ней с этим чуть раньше, она бы, возможно, отступила. Но теперь ее тело пробудилось к самым примитивным желаниям. Желание и тревога бурлили в Фаре, преодолевая волнение, которое она должна была испытывать. Немногие люди подходили так близко к Черному Сердцу и выживали.

А она выживет?

Фара встретила его взгляд с абсолютной уверенностью.

– Я хочу, чтобы ты… взял меня, – проговорила она.

– Тогда помоги нам обоим господь!

Темный глаз Блэквелла вспыхнул на мгновение, прежде чем его жесткий рот накрыл ее губы. Его поцелуй походил на наказание, только Фара не понимала за что. За то, что он хотел ее? Или за то, что его хотела она?

Когда давление стало чрезмерным, Фара издала страдальческий стон, и Дориан прервал поцелуй.

– Черт бы тебя побрал, – сказал он и снова набросился на ее губы.

Впрочем, на этот раз он был более осторожен. Не нежен, но давление его рта подарило Фаре новое удовольствие, какого она раньше не испытывала. Дориан целовал каждую частичку ее губ – их уголки, кайму, мягкую полноту, пожирая ее со сноровкой опытного мужчины. Но вместо того, чтобы действовать более жестко, он замедлил движения.

Блэквелл пробовал ее на вкус, как человек, отмеряющий и потягивающий хороший скотч. Там, где его рту не хватало умения, он прибегал к врожденному мастерству.

Наконец эти твердые губы смягчились, раскрылись над ее ртом, и его язык толкнулся в ее сжатые губы, требуя впустить его. Дрожь Дориана начала утихать, хотя напряжение, сковавшее мышцы под сюртуком его отличного костюма, усилилось.

Фара со стоном прильнула к нему, ее мускулы плавились под натиском его тела. Если их супружеская близость станет чем-то вроде этого влажного, испытующего поцелуя, то она будет с нетерпением ждать ее.

Пальцы Дориана ослабили карающую хватку на ее запястьях, тонкая кожа перчаток отодвинулась от ее кожи, и он приподнялся настолько, чтобы иметь возможность посмотреть на Фару сверху вниз.

В разгар растущего в них безумного желания вдруг расцвел спокойный миг. Миг тишины и приятия. Его недоверчивый взгляд искал ее лицо, а его губы приоткрылись, словно какое-то признание вертелось у него на языке, но не могло прорваться сквозь жесткость рта.

– Что случилось, Дориан?

– Не называй меня так, – мягко предупредил он. – Только не здесь.

– Но как же тогда мне тебя называть? – спросила Фара, озадаченная тем, что интимность его имени может быть запрещена интимностью их брачного ложа.

– Муж. – Это слово ласково коснулось ее щеки. – Называй меня мужем.

Фара почувствовала, как робкая улыбка тронула уголок ее губ.

– Ну тогда, что случилось, муж?

– Твой рот, – признался он со всем благоговением святого и страданием мученика. – Я мечтал о твоем рте. – Рука Дориана поднялась к ее лицу, и его дыхание сбилось, когда пальцем в перчатке он провел по ее нижней губе. – Я представлял, как твои уста произносят это слово больше раз, чем ты можешь предположить.

Тронутая его словами, Фара крепче сжала губы. Могло ли быть, что Дориан Блэквелл нуждался в ней не только ради своих коварных планов, но еще и хотел просто жить с нею? Ей так хотелось, чтобы он снял свои перчатки – хотелось больше всего на свете, но она понимала, что лучше его об этом не просить. Фара желала, чтобы его кожа касалась ее кожи, чтобы исходящее от него тепло, которое она так и чувствовала, было поглощено ее плотью. «Может быть, когда-нибудь, – подумала она с надеждой, – но не этой ночью».

– Еще раз прижмись ко мне всем телом, муж, – пригласила она. – И снова меня поцелуй.

Его глаза впились в ее губы, и он отпустил ее другую руку.

– Только не тянись ко мне, – предупредил он.

Фара кивнула, снова вцепившись пальцами в покрывало. Положив руки по бокам от ее головы, Дориан оперся на нераненную ладонь, чтобы осторожно опустить свое тело. Глаза их встретились – оникс и лед, и он потянулся к Фаре, как набожный человек тянется к религиозной реликвии или безбожник – за спасением.

Фара не смела моргнуть, боясь потерять его. И того, что этот миг – первый в своем роде – ускользнет из ее рук, а ведь сейчас Дориан Блэквелл приподнял завесу тайны и не использовал слова, чтобы властвовать над тенью и сбивать с толку. Вместо этого он шептал ей на ухо правду.

Ни один из них не дышал, когда его длинный, тяжелый торс прижался к ней. Даже сквозь слои его одежды и стягивающий ее грудную клетку корсет Фара чувствовала силу, которую Дориан старался сдерживать.

Оба охнули, когда его бедра опустились в колыбель ее бедер, заставляя их раздвинуться шире. Толстый стальной жезл прижался ко входу в ее лоно, и даже сквозь брюки Фара ощутила его жар. Он пульсировал в одном ритме с ее сердцем, и эти легкие движения посылали волны удовольствия в ее уже разгоряченное женское естество.

Широко распахнув глаза, Фара с такой силой вцепилась в покрывало, что заболели пальцы.

– Ты испугалась, Фея… то есть Фара?

– А ты? – выдохнула она. – Я должна испугаться?

– Да!

У нее было времени подумать, на какой из ее вопросов ответил Дориан, потому что в это мгновение его голова опустилась, чтобы снова завладеть ее ртом.

– Я хочу увидеть всю тебя, – потребовал Блэквелл, прежде чем снова проникнуть языком в ее рот, лаская ее отзывчивый язык глубокими, восхитительными движениями. Не прерывая слияния их губ, он дернул за шнурки корсета и освободил ее грудную клетку. От этого его восставшая плоть сильнее ударилась о ее лоно, и Фара по напряжению его лица поняла, что до Дориана, по крайней мере, донеслось эхо того удовольствия, которое испытала она.

Когда корсет перестал сдавливать ей грудь, Фара с удовольствием наполнила легкие воздухом, как она поступала всегда, только на этот раз воздух был полон его мужского аромата и тепла его дыхания.

Вдруг горло у Фары перехватило и воздух задержался внутри, потому что она вспомнила о своем сокровище.

– Погоди! – вскрикнула она прямо у его рта, поворачивая голову вбок. – Погоди!

Но она опоздала. Дориан уже отодвинулся назад, чтобы осмотреть свою находку, пристегнутую к ее корсету. Сжав ее в кулаке, он уставился на нее с тем же ужасом, какой охватывает человека после смертельного укуса гадюки.

– Я… Я… прошу прощения, – прошептала Фара.

– Почему? – спросил Дориан, проводя большим пальцем в черной перчатке по сложенной, выцветшей полоске клетчатой ткани с какой-то странной напряженностью. Не похоже, что находка рассердила его, но и не обрадовала. Он хотел спросить, почему она до сих пор хранит этот кусок пледа? Или почему она извинилась?

Почему она не спрятала от Дориана плед, это воспоминание о другом браке? О совсем иной первой брачной ночи, скрепленной лишь несколькими целомудренными поцелуями и клятвой верности.

Полной противоположности ночи нынешней.

Они смотрели на кусок пледа, на память о давно умершем мальчике и о любви, которой не могло больше быть.

– Я пообещала никогда не расставаться с ним, – рискнула признаться Фара. – Ты сердишься?

Дориан посмотрел на нее, потом – снова на плед, стараясь не измениться в лице.

– Нет, – вымолвил он, возможно даже более горячо, чем хотел, бережно переложив сложенный кусок пледа к лампе. – Возможно, этот плед может теперь стать символом нас обоих – его и меня. Как напоминание о том, что связывает нас.

Глядя на плед, Фара впервые за ночь ощутила свою наготу.

– Нас связывает закон, – ответила она.

Дориан снова улегся на нее, а в его светлом глазе вспыхнул темный блеск.

– Нам обоим известно, сколько во мне уважения к закону. – Свой следующий поцелуй они разделили, улыбаясь, когда Дориан разложил корсет Фары в стороны и приподнял подол ее сорочки.

Изгиб ее спины, вероятно, еще больше распалил Дориана, когда она повернулась, чтобы он снял оставшуюся одежду с ее распростертого тела, открывая своему голодному взору последние ее секреты.

Его естество, скрытое за швами костюма, вдавилось в Фару, когда его рот вернулся к ее рту с такой жадностью, словно оазис начинался на ее губах, а не ниже, между бедер.

– Твои брюки! – вскрикнула Фара, когда он обнаружил что-то интересное на изгибе ее подбородка. – Они же влажные! – Она почувствовала, как они намокли, впитав влагу ее желания: трение создало более сильную, скользкую волну, за которой последовал шокирующий взрыв удовольствия, когда Дориан сильнее толкнулся в нее.

– Мне наплевать, – проворчал он, проводя большими пальцами по камешкам ее сосков, завладевая ее ртом и глотая ее ошеломленный крик, когда Блэквелл снова, а потом еще раз ткнулся в нее бедрами.

Ее ноги дрожали, живот сжался, а восторг, для которого у нее не было названия, растекся по ее конечностям огненным потоком.

– Это тебе нравится? – Он сделал это еще раз, и его собственный стон пророкотал у ее губ.

Нравится ли ей? Больше, чем клубничные тарталетки и неприлично вкусные десерты. Больше тех мгновений, когда он наблюдал за ней. Больше всего того удовольствия, что она когда-либо могла себе представить. Но Фара была не в состоянии сказать хоть что-то, поэтому просто прошипела «Да!», когда с ее мышцами стало происходить нечто такое, чего она еще не понимала.

С каждым его движением, каждым поцелуем восхитительное ощущение усиливалось, наэлектризовывалось, пока, не в силах удержаться, ее голова не уперлась в кровать, а ее бедра не приподнялись. Ее сердце бешено билось, разгоняя кровь по всему телу, а затем замерло, чтобы снова броситься в атаку.

Ей показалось, что она слышит свое имя. Фара понимала, что из ее горла вырываются какие-то непонятные звуки. Возможно, она выкрикивала слова, но не слышала их или, о боже, не помнила. Быть может, что-то бессвязное, что, находясь в экстазе, бормочут религиозные фанатики, потому что, конечно же, так оно и было. Ее пульс стал таким быстрым, что если она его не остановит, то увидит лицо бога, потому что это ее убьет.

Фара в отчаянии вцепилась в Дориана, впилась в него ногтями, силясь найти голос, потерянный в агонизирующем блаженстве освобождения.

– Не-ет! – Блэквелл отпрянул от Фары с яростным проклятием, оторвался от нее, чтобы встать над ее содрогающимся телом. Наблюдая за тем, как он срывает с себя галстук, Фара слишком поздно поняла, что натворила.

– Мне очень жаль…

Внезапно она оказалась в его лапах, безжалостные пальцы подтащили ее к изголовью кровати и закинули ей руки за голову.

– Я же сказал, чтобы ты ко мне не прикасалась. – Эти глаза, такие живые и выразительные всего каких-то несколько мгновений, опять стали такими, к каким она привыкла. Холодными. Расчетливыми. Безжизненными. С пугающей быстротой прижав одно ее запястье к затейливому изголовью кровати, он обвел взглядом комнату.

Когда его взгляд упал на кусок пледа, пледа Дугана, он усмехнулся, а затем потянулся за ним, используя его для того, чтобы привязать ее второе запястье.

Она ошибалась. Ей не увидеть лица бога, потому что она лежит под дьяволом.

Паника прорвалась сквозь насыщение. Он не понимал. Она не собиралась предавать его еще неопытное доверие. Ее тело больше не принадлежало ей, им овладело наслаждение, которое Дориан ей подарил.

– Дориан. Я…

Он зажал ей рот рукой в перчатке.

– Вот как должно быть, – сказал он.

Блэквелл пытался подавить тьму, грозившую погасить его желание. Он прошел какую-то демаркационную линию. Точку невозврата. Несмотря на то что его кожа покрывалась мурашками, а разум сжимался от чьих-то цепких рук, отвердевшая плоть меж его ног настаивала, чтобы он довел дело до конца.

Он затянул последний узел на ее запястье, а потом проверил его на крепкость, не отрывая руки от ее соблазнительного рта. Она не могла дотронуться до него. Не могла кричать. Не могла убежать.

Дориан глубоко вздохнул, сумев вернуть из бездны немного своей человечности.

Он решил не смотреть на нее. Если он увидит страх, то может проявить милосердие. Если он увидит готовность подчиниться, то может этим воспользоваться. Если увидит жалость… невозможно сказать, что он сделает. Сглотнув избыток слюны во рту и чувствуя, что его челюсть ноет от напряжения, Блэквелл уставился на ухоженные ногти своей жены-клерка. Повинуясь инстинкту, его губы накрыли ее указательный и средний пальцы, полускрытые пледом Маккензи.

Они были такими холодными в тепле его рта. Вздрогнув от неожиданности, они замерли.

А он получал удовольствие.

У нее был привкус соли, мускуса и… женщины. Дориан втянул ее пальцы глубже в свой рот, разделив их языком.

К его полному изумлению, она застонала и прикусила кожу его перчатки, ее бедра сжались и оторвались от кровати. Он выпустил ее пальцы, поводив губами по их кончикам. Едва освободившись, они сжались в крепкий кулак.

Блэквелл все еще не встречался с ней взглядом. Вместо этого все его существо сосредоточилось на покрытых золотом складках ее тела. Он продолжал зажимать ее рот рукой, опуская губы к ее уху и наблюдая за тем, как дрожит ее плоский живот.

– Я попробовал твою плоть, – предупредил он ее. – И хочу еще.

Ее дыхание стало прерывистым, а грудь раздвигалась с каждым отчаянным движением ребер. Соски дрожали, как маленькие розовые конфетки на бледных холмиках. Как и Фара, Дориан был шокирован собственными словами, но не удивлен.

Еще час назад сама мысль о любом человеческом контакте вызывала у него отвращение.

Но это же Фара. И он дал ей обещание.

Его тело реагировало на нее так, как ни на какое другое. При виде ее освобождения он едва не лишился рассудка.

Если бы только она не прикасалась к нему. Если бы у него не возникло ощущения, что его кожа охвачена огнем, а каждая полученная им рана снова открылась, и он чувствовал при этом, как кровь стекает по его израненной плоти, борясь с интенсивностью его плотского желания.

Для того чтобы добраться до ее лона, он должен был отпустить ее рот.

– Не говори ни слова, иначе я заткну твой рот кляпом, – сказал он.

Господи, он же настоящий монстр! Но Дориан знал, что не сможет отказать ей, если она взмолится о пощаде. Но он же предупреждал ее, не так ли? До того, как она заявила, что ей нужна эта ночь.

Ее кивка под его ладонью было достаточно. Дориан отпустил Фару, и она не издала ни звука.

«Слава богу!»

Его сердце бешено колотилось, рот все еще был переполнен слюной, а член пульсировал от желания. К радости Дориана, Фара почти не сопротивлялась, раздвигая ноги.

Горя от неистового желания, Дориан оперся на локти, силясь сдержать себя. Ее влажное лоно так и манило его. Разведя рукой в перчатке ее женские складочки, он провел по ним пальцем, а затем смазал ее нектаром выдающийся вверх бугорок.

Фара дрожала, но не произносила ни слова, как и обещала. Боже, если он немедленно не прикоснется к ней губами, то сойдет с ума.

Дориан не представлял, что делает, черт побери, но ее запах так и манил его вниз, пока он не прижался губами к ее лону. Ее бедра шевельнулись под ним и слегка приподнялись. Черт, он бы сказал, что Фара изо всех сил старалась оставаться безучастной, но ее тело предавало ее. Хорошо. Потому что его тоже предали.

У нее был вкус рая. Желания и освобождения. Желания и свершения. Женщины… Хищник в нем собрался пообедать и наесться до отвала.

И у него была целая жизнь, чтобы утолить голод.

Отчаянная потребность бороться с оковами исчезла у Фары в то мгновение, когда рот мужа накрыл ее пальцы. Язык Блэквелла провел длинную дорожку по ее лону. Он зарычал, и Фара всхлипнула в ответ, не в силах сдержаться.

Но она не произнесла ни слова. Ни. Единого. Слова.

Блэквелл превратился в того самого ягуара, которого Фара вспомнила, увидев своего будущего мужа. Его плечи перекатывались и сгибались, когда он готовился к пиру. Он не оставил без внимания ни единой части ее тела. Его дерзкий язык находил места, о существовании которых она и не подозревала. Он раздвинул ее плоть пальцами, и она едва могла выдерживать это. И все же она видела благоговение на его лице, когда он смотрел на нее, пробовал ее на вкус, будто запоминая каждую щелочку и бугорок.

Дориан быстро понял, от чего Фара вскрикивает, что заставляет ее изгибаться или отступать. Он вел себя как мужчина, который только что понял, что к чему. Проверяя ее реакцию, воссоздавая ощущения и даже немного наслаждаясь жестокостью, на что был способен только Черное Сердце из Бен-Мора. Доводя ее до пика, а затем отталкивая назад, заставляя ее стонать, напрягаться и потеть.

Она дернулась, когда его палец нашел путь внутрь ее скользкого лона, и вибрация его стона против ее мягкой плоти, которую он втянул в рот языком, разрушила ее самообладание.

Фара закричала. Желание схватить, мять, взмахнуть руками охватило ее, и она проверила прочность своих уз. Чем сильнее она боролась с ними, тем сильнее блаженство разливалось по ее крови и вырывалось из горла в отчаянных криках. Дориан был рядом, он сдерживал неистовые толчки ее бедер, когда Фара уперлась пятками в матрас и выгнулась дугой. Несколько мгновений ей казалось, что освобождение разорвет ее пополам, но он не оставлял ее, прижал ее бедра к постели и заставил испытать потрясающий финал.

Фара рухнула на кровать, тяжело дыша и дрожа от усталости.

Чувствуя себя пойманной в ловушку и все же освобожденной.

Ее голова повернулась набок, и она посмотрела на Блэквелла из-под тяжелых ресниц. От увиденного ее глаза широко распахнулись.

Дориан, расстегнув брюки, опустился на колени между ее дрожащими ногами и обхватил ладонями свою набухшую плоть. Поступок, который они собирались совершить, до сих пор не пугал Фару. Выражение на темных чертах его лица было одновременно безжалостным и почти извиняющимся.

Его рука в перчатке снова зажала ее рот.

– Я никогда не хотел причинять тебе боль, – прошептал Дориан ей на ухо. – Мне очень жаль.

У Фары не было времени подумать, за какие именно из нанесенных ей обид он извиняется, потому что в это мгновение он рывком вошел в нее, лишая ее девственности.

Его перчатка заглушила крик боли, когда Дориан заклеймил ее горячей, твердой плотью.

Дориан ругался, изрыгая богохульства, которых Фара даже не слышала за все годы работы в Скотленд-Ярде.

Хотя ее плоть растягивалась и кровоточила, его покрытое шрамами лицо исказилось, превратившись в маску боли.

Фара напряглась, пытаясь освободиться от оков, от его руки, желая успокоить его, вернуть контроль над своими конечностями.

Но потерю контроля Черное Сердце из Бен-Мора никогда бы не допустил.

Дориан заставил себя поднять на нее глаза. Стать свидетелем боли в ее взгляде. Боли, причиной которой был он. Как же жесток был господь, сделав так, что для него первое соитие с ней стало самым сладким наслаждением, а для нее – острейшим мучением?

«Она этого хотела», – напомнил себе Блэквелл.

«Не так сильно, как ты», – прошептал его мрачный внутренний голос.

«Я никогда не хотел причинить ей боль, – заспорил он. – И мне это не понравилось».

«Ты бы не остановился, пока не овладел ею. Пока не испробовал ее так, как ты это сделал, пока не завоевал ее».

«Она бы никогда не отказала мне», – лихорадочно оправдывался Дориан.

«Тогда убери руку с ее рта».

Он этого не сделал. Он не мог.

До такой степени увлекшись борьбой с самим собой, Дориан почти пропустил то мгновение, когда ее интимная плоть, плотно обхватившая его жезл, стала постепенно уступать. Постепенно, медленно он все глубже входил в ее теплое, скользкое нутро. Борьба и страх покидали ее мышцы, пока они не стали мягкими и податливыми под его напором, а боль и паника не исчезли из ее серых глаз, пока они снова не стали серебряными лужицами.

Блэквелл замер, каждая мышца его тела была напряжена, как пружина. Ему казалось, что он стоит на краю пропасти, выпрыгнуть из которой не сможет.

Фара испустила тихий вздох облегчения, и ее ресницы затрепетали, когда она, приподняв бедра, с наслаждением ощутила его жезл внутри себя.

Горячая волна страсти проникла в него, а за ней последовала приливная волна удовольствия. Инстинкт взял верх над интеллектом, и Дориан снова и снова нырял в ее скользкое податливое тепло.

Наслаждение уступало место экстазу, впивавшемуся в его плоть, разрывавшему ее на части, высасывавшему его сущность и омывая ею ее нутро. Это превратило его в пустой сосуд, Дориан ощутил себя насыщенным, но не удовлетворенным. Он был сильным человеком, плывущим против течения и слишком поздно осознавшим, что сражается с силой природы, которая сильнее его самого.

И он пропал.

Фара почувствовала, как его естество набухает внутри ее, растягивая ее и без того напряженную плоть. Дориану потребовалось всего несколько движений, чтобы освободиться. Он склонил голову к ее шее, молча, не дыша дольше, чем казалось ей возможным, и тут неистовая дрожь сотрясла его мощное тело. Как и всю ночь, его раненая ладонь все еще была прижата к ее рту, пульс эхом отдавался в его сжатых пальцах, и он держал свой вес на одной руке.

Когда буря утихла, Дориан выпустил затаившийся вздох на ее волосы. Она не знала, что делать после того, как он дошел до пика, но, похоже, ему самому это пиком не показалось.

Блэквелл не остановился и даже не успокоился.

Он продолжал двигаться в медленном, пульсирующем ритме, его мужское достоинство было таким же твердым и неподатливым, как и при первом толчке. Его вскрики перешли в тяжелое дыхание, которое растаяло в стонах.

Дориан приподнялся, чтобы посмотреть на нее сверху вниз, на его резких тревожных чертах появилось несвойственное ему выражение недоверия. Дорогая шерсть его сюртука терла ее чувствительные соски. Тонкая кожа его перчатки путешествовала от ее рта к подбородку, горлу и груди. Его семя облегчило ему путь, когда он вновь и вновь входил в ее неопытное тело глубокими толчками.

Фара решила, что ее роль сыграна, что он вытянул из ее тела все то удовольствие, которое оно должно было ему дать. Но, к ее крайнему удивлению, тугой, ноющий жар снова распустился в низу ее живота, начавшись в ее утробе и обволакивая раскаленный жезл, ритмично входящий в нее.

Дориан внимательно посмотрел на нее. Вопросительно.

Тело Фары мгновенно ответило на незаданный вопрос.

Она изогнулась дугой, крепче сжала его бедрами и издала тихий поощряющий стон.

Это было все, что ему нужно.

Блэквелл не стал целовать или пробовать Фару на вкус. Вместо этого он смотрел на ее лицо с такой напряженностью, что она смутилась. О смущении говорил каждый взмах ее ресниц, каждый вдох, то, как она приоткрывала или сжимала губы. Его тело снова стало проводником ее наслаждения.

Фара была поражена тем, что он все это время поддерживал вес своего тяжелого тела на одной мощной руке, но эта мысль рассеялась, когда Дориан воспользовался второй рукой, чтобы исследовать ее, делая ее разум бесполезным и управляя ее сознанием, как дирижер управляет музыкантами оркестра. Его палец пробежал по линии ее подбородка, по изгибу скул, то ли запечатлевая их в памяти, то ли снова здороваясь с ними, Фара точно не поняла. Интимная плоть и кожа. Она сомкнула губы, зажав палец в перчатке между языком и небом и ощущая его давление.

Дориан зашипел, зарычал, отдернул руку, опустил ее ниже, к ее бедру, и сжал ее ягодицу, освобождая больше места для своих ускоряющихся толчков.

Фара откинула голову на подушку и закатила глаза, другие чувства, переполнявшие ее, потребовали внимания.

Кожа и плоть. Темнота. Холодный воздух. Горячая кровь. Ткань. Гладкая, скользкая плоть. Большой и твердый жезл.

Губы на ее губах. Язык, проникающий внутрь, пробующий на вкус ее сущность.

Фара ощутила волны наслаждения, прокатившиеся по ее позвоночнику. Она испугалась этого, как пугаются первых признаков землетрясения, тихого дыхания после ослепляющей вспышки молнии.

Фара ждала ответного грома, который, без сомнения, пронзит ее до костей. Растягивая свои путы ослабшими, дрожащими мышцами, она думала, что едва ли сможет перенести еще одно невероятное освобождение.

Бежать было невозможно. Наслаждение накатывало на ее беспомощное тело, захлестывая ее с каждой волной ощущений. Блэквелл глотал ее отчаянные крики, пока внезапно не оторвался от ее рта и не отпрянул назад, издав глубокий хриплый рык, а затем еще один.

Что-то в их мире изменилось. Какое-то космологическое знание или тайная мысль, потерявшаяся в море и вдруг всплывшая на поверхность. В этот спокойный, ничем не стесненный момент она узнала Блэквелла по-настоящему, увидела таким, каким он был. Жестким, безжалостным тираном. Оскорбленным, израненным мальчиком. С пустым сердцем, полным обещаний, и охваченной тенями душой, нуждающейся в солнечном свете.

Не только ее глаза распахнулись шире – шире распахнулось и ее сердце.

Будь проклято ее выразительное лицо: он, должно быть, прочел ее мысли. Потому что, не успев даже выйти из нее, Дориан вновь скрылся за ширмой из тени и льда, оставив ее замерзшей, ранимой и одинокой.

«Не уходи!» – в отчаянии подумала Фара. Что-то в ней открылось. Оказалось на виду. Но она еще не могла понять, что именно и чем это было. Ей было нужно больше времени, всего лишь еще одно мгновение рядом с ним. Под ним.

– Я должен, – бросил он, выходя из ее тела и вставая с кровати.

Фара нахмурившись смотрела на спину Дориана, пока он приводил в порядок костюм и застегивал сюртук, прикрывающий верхнюю часть его брюк. Фара не понимала, что говорит вслух, пока он не ответил ей.

– Почему?

Отмахнувшись от вопроса, Дориан подошел к тазу с кувшином и плеснул воды на полотенце.

Почему? Причин было великое множество. Блэквелл был защитником и трусом одновременно.

Защитником, потому что его ночные кошмары, физически безвредные для него, могли оказаться смертельными для нее. Если он проснется в панике, пытаясь отогнать свои вспоминания, то, скорее всего, причинит ей вред, не осознавая это.

Трусом, потому что утром он не сможет оказаться лицом к лицу с ее ненавистью. Не захочет посмотреть на выражение сожаления и отвращения на ее лице, которое появится, когда Фара поймет, что сделала. Что он с ней сделал. Что он забрал ее драгоценную невинность и оставил в ней свое испорченное семя.

Дважды.

Выжав лишнюю воду из полотенца, Блэквелл вернулся к ней. Фара напоминала плененную богиню. Как трофей древней войны, связанный и выставленный на всеобщее обозрение для удовольствия ее нового господина.

Он относился к ней именно так. И заслужил за это смерть.

Он должен был остаться и вымыть ее. Но вид ее кровоточащего лона мог довести его до крайности. Лучше бы ему сбежать, пока он еще в состоянии. Пока он еще держится, что удивительно. Но он силен. Он сдержал свое слово. Его долг был отдан. Она могла с относительной легкостью развязать узел на своем пледе.

На пледе Дугана.

Его самообладание пошатнулось.

– Может, останешься? – тихо спросила Фара, глаза которой были почти спрятаны за тяжелыми веками и густыми ресницами. – Я… я не прикоснусь к тебе.

– А ты теперь спи! – приказал Блэквелл, отворачиваясь от манящих полушарий ее груди. Потушив свечи по пути к двери, он даже не оглянулся, оставив ее в темноте. Но как только замок на двери щелкнул позади Дориана, самообладание окончательно покинуло его. Заграничные ковры заглушили стук, когда он рухнул коленями на пол. Он был дураком, считая себя сильным. Чертовым дураком!

У него, черт возьми, появилась одна чертова слабость. С блестящими серыми глазами и серебристыми кудрями.

И помоги ему господь, если она когда-либо узнает об этом.

Глава 15

– Доброе утро, миссис Блэквелл! – Дневной свет ворвался в комнату, будя Фару, когда портьеры, отдернутые веселым Мердоком, разъехались в стороны по карнизу. – Надеюсь, вы хорошо спали?

Солнце пробивалось сквозь высокие белые облака и низкий серый туман, но все же умудрялось освещать все вокруг ярким светом.

Только в Шотландском нагорье.

– Доброе утро, Мердок. – Фара, зевнув, заморгала, смахивая с глаз пелену сна. – Который час?

– Я дал тебе поспать как можно дольше, детка, но Блэкв… Всемогущий господь, этот болван связал тебя?

Удивившись, Фара пошевелила одной рукой и только сейчас заметила, что ее левая рука все еще находится у нее за головой, привязанная к изголовью куском пледа. Должно быть, она была так вымотана прошедшей ночью, что заснула, не успев отвязаться.

Фара подняла глаза на руку, потерявшую с тех пор всякую чувствительность и безвольно лежавшую у изголовья кровати. Рука по-прежнему была завернута в кусок выцветшей ткани, сотканной из черной, голубой и золотой пряжи.

«Напоминание о том, что нас связывает», – подумалось ей. Интерпретация слов ее мужа теперь стала пугающе буквальной, а не фигуральной.

Мердок бросился к ней, напоминая, что она уснула совершенно голая. Натянув одеяло до шеи, Фара позволила ему развязать узел.

– Неудивительно, что утром он умчался отсюда с такой скоростью, будто сам дьявол гнался за ним. Знал ведь, что мы все набросимся на него и сдерем тупым ножом кожу с его костей, если узнаем, что он так с тобой обошелся. Да еще в первую брачную ночь! Плевать я хотел на то, что он Дориан, черт бы его побрал, Блэквелл, и как только я его увижу, я…

– Все в порядке, Мердок, – успокоила его Фара, проверяя свои онемевшие пальцы и вздрагивая, когда после освобождения от пут кровь хлынула в руку, покалывая ее маленькими огненными иголочками. – Это надо было сделать, чтобы… Видите ли, в какое-то мгновение я потянулась к нему и… – Фара закрыла глаза, чувствуя, как горячий румянец заливает ее щеки. Когда она снова открыла их, Мердок посмотрел на нее с сожалением, к которому примешивалось понимание, и осторожно вернул ей плед.

– Но он не сделал тебе больно, не так ли?

Фара покачала головой, садясь и осмотрев небольшие синяки вокруг запястий и чувствуя боль в мышцах, о существовании которых она раньше даже не знала.

– Я бы скорее сказала, что прошлая ночь была более тяжелой для него, чем для меня.

– Ага, – согласно кивнул Мердок. – Могу себе представить. Но это на него совсем не похоже…

Губы Фары сложились в сардоническую усмешку.

– А я должна была догадаться, что это как раз очень на него похоже, – заметила она.

– Нет, когда дело касается тебя, – настаивал Мердок.

– Что вы имеете в виду?

Крупный шотландец отвел глаза и, отвернувшись от Фары, поднял знакомое кружевное белье с того места, где оно висело, и положил его в изножье кровати рядом с шелковым платьем-полонез, в котором она была в ночь похищения.

– Я только хотел сказать, что ты – Фея Дугана. Он должен был быть нежен и очень заботлив с тобой.

Воспоминания о минувшей ночи живо нахлынули на нее. Дориан не был нежным, по сути, хотя…

– Он был… осторожен, – призналась Фара. – И вам ни к чему сердиться на него. Как видите, я в порядке. – Она улыбнулась Мердоку, слегка удивляясь тому, что улыбка вышла искренней. Пока до нее не дошел смысл слов, ранее сказанных Мердоком: – Так вы хотите сказать, что мистер Блэквелл, то есть… мой муж утром уехал?

Мердок отвернулся, чтобы разжечь огонь в камине и дать ей возможность уединиться.

– Ага! Ему надо обеспечить наше возвращение в Лондон поздним вечерним поездом, – сообщил он.

– В Лондон? Так скоро? – Фара подумала, что неплохо бы им выделить хоть несколько дней на привыкание к семейной жизни. А еще, быть может, устроить несколько таких же ночей, как минувшая, чтобы узнать, какие еще удовольствия можно получать на брачном ложе.

– В туалетной комнате для тебя приготовлена ванна. – Мердок пошевелил угли кочергой, чтобы огонь разгорелся быстрее. – И я бы посоветовал тебе поторопиться. Не хотел бы я оказаться тем, кто сообщит Блэквеллу, что мы сорвали его планы, так сказать. – Он усмехнулся.

«Ну конечно», – подумала Фара, осторожно вставая на дрожащие ноги и протягивая руку к шелковому халату, лежащему рядом с кроватью. Теперь, взяв ее в жены, Блэквелл будет очень торопиться получить титул Нортуоков.

А для этого надо притащить ее назад в Лондон и выставить напоказ перед мерзавцем, который когда-то пожелал получить ее в жены, а теперь просто хотел убрать с дороги.

Убив ее, если понадобится.

Фара прикусила губу, спрашивая себя уже не в первый раз, действительно ли Дориан Блэквелл с такой же одержимостью держит свои обещания, как утверждает? После того, как она дала ему все, что он хотел, будет ли ее жизнь значить для него хоть что-нибудь? Действительно ли он был меньшим негодяем, чем Уоррингтон? Чье слово у нее было, не считая слов живущих в замке каторжников и преступников, что ее новобрачный муж и Дуган Маккензи действительно были так близки, как он утверждал?

Фара зажала рот рукой, наблюдая за неторопливыми движениями Мердока. Она так быстро им поверила. Так отчаянно нуждалась в связи со своим прошлым, с мальчиком, которого у нее забрали, что с готовностью приняла все, что они говорили. Она уже даже начала привязываться… Что если она совершила огромную ошибку, став женой Черного Сердца из Бен-Мора?

О чем она только думала?

Терзаясь сомнениями, испытывая боль в мышцах, Фара посмотрела на кровать, вспоминая благоговение на лице мужа, дикую одержимость его прикосновений, вожделенное наслаждение, смешанное с трепетом и изумлением.

Так притворяться нельзя. Или можно? Во всяком случае, она не смогла бы. Нет, произошедшее прошлой ночью было реальным. Настолько реальным, что он отступил. От нее.

Бо́льшую часть последних десяти лет Фара провела среди преступников и лжецов. И, опираясь на собственное суждение, она поверила, что Блэквелл говорил ей правду, обещая обеспечить ее безопасность.

Боже, Фара очень надеялась на это, потому что как бы она ни любила Дугана Маккензи, как бы ни скучала по нему, но присоединиться к нему в могиле она еще не была готова.


Поезд из Глазго в Лондон дал последний предупреждающий свисток. Теплый поток пара, сговорившись с туманом, скрывал окружающее от поздних пассажиров. Лакей повернул изящную задвижку и протянул Фаре руку, чтобы помочь ей подняться в личный вагон Дориана Блэквелла.

– Мы уложили багаж мистера Блэквелла, но я не вижу вашего багажа. Может, задержать поезд, пока мы не принесем все необходимое? – Широко раскрытые карие глаза молодого лакея хорошо сочетались с россыпью веснушек на его лице, когда он удерживал ее на ступеньке.

Только ради такого человека, как Черное Сердце из Бен-Мора, могли изменить расписание всех поездов. «А теперь, – предположила Фара, – и для его жены тоже».

– Нет, благодарю вас, мистер Макфарли, я путешествую без чемодана. – Сунув руку в сумочку, она вытащила монету и дала ему на чай.

– Благодарю вас, миссис Блэквелл. – Его глаза блеснули, когда он взглянул на нее. – Пожелать вам хороших покупок в Лондоне, а?

Миссис Блэквелл. Почему фальшивая фамилия Маккензи казалась более правдивой, чем реальная – Блэквелл?

Опустив глаза на свое вечернее платье – самое красивое из всех, что у нее были, Фара поняла, что для представителей высшего общества такое платье вполне сойдет за одежду для путешествий.

– Пожалуй, да, я похожу по магазинам, почему бы и нет? – Без сомнения, ее будничные форменные костюмы скотленд-ярдовского клерка не подойдут графине.

– Скоро ли вы вернетесь в Шотландию, мэм?

– Я обязана регулярно приезжать к вам, – честно призналась Фара.

– Очень хорошо, миссис Блэквелл, приятного вам путешествия. – Приподняв фуражку, лакей отступил назад, спеша к путевым рабочим, толпившимся на платформе рядом с дверью железнодорожной конторы.

Как только Фара взглянула на них, они подскочили и сделали вид, что смотрят куда-то в сторону или просто ходят тут по делу, а не глазеют на нее. «К этому придется привыкнуть», – предположила Фара. Анонимность приводила в восторг, и Фара оплакивала невозвратную потерю, когда повернулась и заперла дверь на щеколду, услышав крик кондуктора: «Все по вагонам!»

В центре каждого помещения, которое занимал Блэквелл, стояло большое кресло, на котором он мог развалиться и возвышаться одновременно. Он был похож на мрачного деспота, который пропитал бархат и дамаск кровью своих врагов, а затем украсил эти ткани золотыми кистями и осветил их хрустальной люстрой. Деспот со вкусом к роскоши.

Глазная повязка Блэквелла пересекала лоб и приподнимала блестящие волосы щегольской волной. Здоровый глаз был устремлен на что-то на полу перед ним, явно вызывавшее у него досаду. Забытый хрустальный бокал с карамельной жидкостью стоял на одном его колене, сжатый рукой в кожаной перчатке, при виде которой мышцы в лоне Фары сжались.

Те ли это самые перчатки, в которых он был прошлой ночью?

Блэквелл встал, когда Фара вышла из тени узкого коридора и направилась к двум роскошным шезлонгам, служившим дополнительными сиденьями, рядом с которыми стоял небольшой обеденный стол в окружении изящных стульев времен Людовика XVI. Выпив виски, Дориан поставил бокал на подсобный столик.

Наступила долгая молчаливая пауза, прежде чем он начал внимательно осматривать ее, начиная от чинно затянутых в узел волос и заканчивая парой ее единственных хороших туфель, причем под его обычным холодом проступало вопросительное беспокойство.

Длинные ноги в два шага преодолели расстояние между ними, но он все же остановился за пределами ее досягаемости.

– А ты… я…

Уверенная, что поймать Черное Сердце из Бен-Мора заикающимся и лишившимся дара речи было делом редким и значительным, Фара поморщилась и приподняла бровь.

– Ну-у?.. – спросила она.

Блэквелл вмиг помрачнел, по бокам его жесткого рта залегли глубокие складки, и он озабоченно нахмурился.

– Как только мы приедем в Лондон, сразу же отправимся к портнихе, – заявил он.

– Да? А почему сразу? Разве у нас нет более важных дел?

Дориан скривил губы так, что сразу стало ясно: он собирается сказать что-то жестокое.

– Мне ужасно не нравится это платье, но я заметил, что в твоем гардеробе платьев лучше нет.

– А что не так с этим? – Опустив глаза, Фара провела рукой по пышному зеленому платью, стоившему месячных сбережений. – Мне казалось, что этот цвет мне идет.

– Да, Карлтону Морли тоже так казалось, – бросил он.

Улыбка вернулась на лицо Фары. Для человека, славившегося своим безразличием, ее муж оказался настоящим ревнивцем. Такое откровение не должно было бы сильно обрадовать ее, но обрадовало.

– Что ж, если мой гардероб оскорбляет тебя, то, полагаю, мне придется смириться с приобретением нового и дорогого приданого. – Фара страдальчески вздохнула. – Таково мое бремя.

По настороженному взгляду Дориана Фара поняла, что сбила его с толку.

– И это… тебе не по нраву?

«Неужели это для него важно?»

– Хотя женщины не любят, когда их вкус в моде подвергается сомнению, нельзя ошибиться, предоставляя им шанс приобрести новое платье. – Она посмотрела на него с широкой улыбкой. – Или несколько, как в твоем случае.

Дориан внимательно разглядывал ее улыбку, хмурясь все сильнее, а между черных бровей залегли две морщины. Казалось, ее хорошее расположение духа портило ему настроение, как будто он ожидал, что она будет раздраженной или сердитой.

– Тебе надо сесть, – приказал он, указывая на обитое плюшем кресло, которое он только что освободил.

– Разве это не твое место?

– Садись, – настаивал он, по-прежнему как-то странно разглядывая Фару. Одно мгновение он смотрел на ее запястья, полускрытые под шелковыми перчатками. Потом перевел взгляд на ее левую грудь, словно сквозь слои одежды смог увидеть кусок пледа, защищавший ее сердце. Дальше он осмотрел другие части ее тела, ее губы, талию, ее юбки.

– Пожалуй, я бы предпочла стул, – сказала Фара, недоумевая из-за его странного поведения.

Блэквелл посмотрел на стул, обитый бордовым бархатом, и в его взгляде промелькнуло что-то, смахивающее на тревогу.

– Ты… не можешь сидеть? – У него дернулась жилка под глазом, а потом – под подбородком.

– С чего бы это? – Внезапно ясность прорезала недоумение Фары, и ей пришлось вцепиться руками в юбки, чтобы сдержать почти непреодолимое желание дотянуться до него. Ее муж беспокоился о ее самочувствии после первой брачной ночи. Задетая этим, она сделала шаг в его направлении и порадовалась, что он не отступил. – В корсете долго не посидишь, это неудобно, – ласково объяснила она. – Я считаю, что лежать гораздо приятнее.

Подозрительный взгляд Блэквелла выдавал его недоверие, но первый же толчок поезда не дал ему ответить.

От этого же толчка и без того нетвердые ноги Фары подогнулись, она качнулась и замахала руками, когда поняла, что не сможет вовремя удержаться на ногах.

Фара оказалась в его руках, прежде чем поняла, что случилось, и ее пальцы ухватились за его плечо, чтобы удержать равновесие.

Оба замерли.

– Прости, пожалуйста, – выдохнула Фара, тут же отпуская его плечо, успев, правда, обратить внимание, что его руки оказались еще мощнее, чем она полагала.

Удивительно, но Дориан не отпустил жену, а привлек ближе к себе и обхватил так, что ее руки оказались прижатыми к бокам, прежде чем он опустил голову и завладел ее губами.

В его поцелуе была та же одержимость, что и прошлой ночью, вся сдержанная страсть, за которой, правда, крылось еще что-то. Разочарованная сдержанность. Уточняющее изыскание.

Застонав, Фара растворилась в поцелуе, раскрываясь под его губами и прижимаясь к его мощной груди. Быть может, если ему не понравится платье, он смог бы избавить ее от него, и тогда они преодолели бы долгую поездку из Глазго в Лондон, как и подобает молодоженам.

Настойчивый жезл прижался к ней через юбки – свидетельство того, что его тело поддерживало ее планы на этот день. Фара что-то промурлыкала ему в рот и потерлась о его восставшее естество, показывая, что она не просто отреагировала на его поцелуй, но и возбудилась.

Фара поняла, что ее сажают в шезлонг, а ее тяжело дышащий муж стоит посреди вагона недалеко от нее, наливая себе еще одну порцию спиртного. Очень большую порцию.

– Дориан… – начала было она.

Он ткнул в ее сторону дрожащим пальцем и опрокинул в себя столько виски, что понадобилось сделать лишь еще два глотка, чтобы допить оставшееся спиртное.

– Не. Двигайся.

– А то что, ты выбросишься из поезда на полном ходу? – «Господи, кажется, это была не лучшая идея – подбросить ему такое предложение. Да и поезд еще не набрал скорость».

Его глаза прищурились и превратились в опасные щелочки.

– Думай, о чем говоришь, жена!

Получив выговор, Фара поняла, что ее слова были чрезмерно подстрекательскими, но она была не из тех, кто избегает неловких ситуаций.

– Ну да, человека можно без конца отвергать и отталкивать, прежде чем он может обидеться, да?

– Отталкивать? – оторопело переспросил Блэквелл.

– Ты оставил меня вчера ночью. Почему? – Едва произнеся эти слова, Фара пожалела об этом. Какое право она имела вести себя как брошенная невеста? Он пообещал сделать ей ребенка, а о привязанности в их сделке и речи не было, не так ли?

Налив себе еще виски, Дориан повернулся к ней спиной.

– Ты бы не захотела, чтобы я остался.

– Я бы тебя не попросила об этом, если бы не хотела, – сказала Фара.

– Ты не понимаешь.

– Ты все время говоришь это. – Она фыркнула. – Но я понимаю больше, чем тебе кажется!

Дориан замер, его широкая спина напряглась, и он стал неподвижен, как гора.

– Что, по-твоему, ты обо мне знаешь? – холодно спросил он.

Фара тщательно подбирала свои следующие слова:

– Только то, что прошлая ночь была первой для нас обоих, и, кажется мне, это был весьма редкий и неожиданный опыт. Мне кажется, я ждала… не знаю… какого-то признания за то удовольствие, что мы разделили.

– А я подумал, что наше удовольствие было признано довольно громко, – криво усмехнулся он, плеснув себе еще скотча.

– Да, – согласилась Фара, чувствуя, что при воспоминании об этом ее кожа запылала. – Но потом ты ушел, не сказав больше ни слова.

– Так будет всегда, – заявил Дориан. – Я не буду с тобой спать. Никогда. И буду благодарен, если ты больше не станешь просить меня об этом.

– Не будешь? Или не сможешь? – ласково подсказала она.

Бокал издал сердитый звук, когда Блэквелл с треском поставил его на стол.

– Боже, женщина, ты можешь не посыпать солью хотя бы одну рану? Не осветить хоть одну тень? – Он подошел к шезлонгу, на котором она сидела, и встал над ней. – Неужели у тебя нет каких-то темных мыслей или тайн, которые ты предпочла бы не открывать мне? Ты не боишься, что я использую их против тебя? Потому что именно так поступают люди! Так поступаю я! – Выражение его лица было скорее неуверенным, чем сердитым, скорее отчаянным, чем опасным.

– Ты – единственный человек, перед которым все мои тайны были раскрыты, – честно ответила Фара. – И у меня не было иного выбора. Я была не просто обнажена перед тобой, но и раскрыта перед твоим взглядом во всех отношениях. – Она подождала, пока он поймет, что она говорит правду. – И, – продолжила Фара, устремив взгляд на его плотно облегающие брюки и выпирающий под ними бугор, – я пришла к выводу, что некоторые из моих экспозиций были весьма раскрепощающими.

Его взор потемнел и обрел тот опасный блеск, который, как уже понимала Фара, был непредсказуемым. Но Дориан нравился ей таким: все лучше, чем стена льда.

– Видишь ли, муж, мне больше нечего бояться, кроме смерти.

– А вот тут ты ошибаешься. – Его обычно шелковый голос сгустился до текстуры зазубренных горных камней. Только Фара не поняла, что стало тому причиной – крепкий алкоголь или мрачные воспоминания, промелькнувшие в его глазах. – Есть много вещей куда более страшных, чем смерть.

В этот момент Фара поняла, что он перенес все это. Она закинула голову назад, чувствуя, как напрягается ее обнаженная шея, когда подняла взгляд на его торс и увидела опасный блеск в его дьявольском глазу.

– Чего же боишься ты, муж? – поинтересовалась Фара, позволив себе едва наклониться к Блэквеллу. – Почему отказался от моей компании ночью?

Тот наблюдал, как она приближается к нему, но не сделал попытки ее остановить. И не отступил.

– Своих снов, – пробормотал он. – Часто они не больше, чем воспоминания. Они возвращаются вместе со мной в этот мир, и они чудовищны. Я мог причинить тебе боль, Фара, очень сильную боль, и даже не понять, что я сделал это, пока не стало бы слишком поздно.

Так он поэтому ушел? Чтобы защитить ее?

– Может, нам стоит поработать над этим? – предложила она. – В следующий раз мы могли бы…

– Для этого может и не понадобиться следующего раза.

Фара нахмурилась.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Возможно, ты уже зачала ребенка.

Рука Фары метнулась к животу.

– Конечно, но это вовсе не означает, что мы не будем… в общем, ты понимаешь. Обычно для этого требуется больше одного раза.

– Мы продолжим эту дискуссию, когда узнаем, уместна она еще или нет.

– Но ты бы этого не хотел, да?

Дориан тоже наклонился ближе к ней, на его лице появилась жестокая ухмылка.

– А ты? Хочешь, чтобы я снова так же осквернил тебя? Связал тебя и использовал твое тело как сосуд для моего семени, объект для доставления мне удовольствия?

Конечно же, она этого хотела. Без сомнения. Но слова, которыми он описал этот процесс, вызвали у нее недоумение.

– Не только ты получил удовольствие.

– Но если ты не получила?

– Нет, получила.

– Но не таким образом, как должна была получить, особенно в первый раз.

Фара пожала плечами.

– А кто имеет право утверждать, как мы должны получать удовольствие друг с другом?

– Я причинил тебе боль, – процедил Дориан сквозь зубы.

– Да, на одно мгновение, но, насколько мне известно, все девственницы в первый раз испытывают некоторый дискомфорт. Но ты также доставил мне неописуемое наслаждение. И мне бы хотелось думать… что я могла бы сделать то же самое и тебе, если бы ты только позволил. – Фара сжала пальцы в своих перчатках. Ей было особенно трудно не потянуться к нему. Его тело, разговаривавшее на разных языках с его разумом, напрягалось и манило ее, но она же пообещала не тянуться к нему, как бы сильно им обоим этого ни хотелось. Поэтому она продолжала наклоняться вперед, к плоской поверхности его живота, к тени цвета плоти, просвечивающей сквозь накрахмаленную белую сорочку, заправленную в прилегающие темные брюки. Под их темной шерстью длинный жезл его мужской плоти изгибался и напрягался, и тело Фары вспыхнуло, когда она представила, как все будет.

Прошлой ночью муж припал своим порочным ртом к ее лону, доставив ей невообразимое удовольствие. Сможет ли она сделать то же самое с ним? Что, если она прижмет губы к его отвердевшему естеству? Что почувствует он?

Повернув голову, Фара прикоснулась щекой к слегка потертой ткани и почувствовала жар его плоти под ней.

– Фара! – предостерегающе прорычал Блэквелл.

– Что? – Фара выдохнула, ее грудь неожиданно напряглась, наполненная до краев предвкушением, ее лоно увлажнилось от желания.

– Я принес вам чай и закуски! – объявил Мердок, распахивая дверь с мостика, соединяющего вагоны, и впуская в их вагон порыв холодного вечернего воздуха. – Они берут за это плату как за первый класс, но коли это так, я готов съесть собственную шляпу! – заявил он, пинком захлопывая дверь позади себя. – Радуйтесь, что Фрэнк остался дома, а то он был бы в ужасе.

– Мистер Мердок! – к собственному удивлению, Фара резко встала и почти прижалась грудью к торсу мужа, который поспешил отступить назад.

Если Дориан Блэквелл и мог выглядеть виноватым, то только в этот самый момент.

Мердок задержал на нем взгляд чуть дольше, чем требовалось.

– Кажется, я… чему-то помешал…

Вглядываясь в таинственное лицо мужа, Фара искала надежду вернуться в недавнее мгновение, но он снова нацепил свою привычную маску, и она разочарованно вздохнула.

– Ничуть, Мердок, чай – это замечательно. – Она повернулась к мужу. – Присоединишься к нам?

Посмотрев на изящный столик с еще более изящными стульями, Блэквелл нахмурился. Если они будут пить чай втроем, то им придется сесть очень близко.

– Мне надо привести в порядок кое-какие бумаги и дела, прежде чем мы прибудем в Лондон. – Он оставил их пить чай, а сам направился к своему плюшевому трону, игнорируя их так успешно, словно захлопнул за собой невидимую дверь.

Фара смотрела на его отступление страдающими глазами. Неужели он смог полностью отключить реакцию своего тела на жену? Неужели он всегда будет оставлять ее такой неудовлетворенной?

Впрочем, чай и беседа с Мердоком стали приятной переменой в беспрестанном напряжении общества ее мужа. Они болтали о приятных вещах: о книгах, театре, Стрэнде. Фара невольно украдкой поглядывала на Блэквелла, который что-то писал, сидя за передвижным столом, склонившись над бухгалтерскими книгами и ломая печати на важных на вид документах. Если он и слушал их разговор, то не подавал виду.

После чая Фара с Мердоком уселись играть в карты, потешаясь над забавными историями из Ярда и еще над более нелепыми происшествиями в кафе Пьера де Голя, расположенном под ее квартирой. После одного из ее оживленных рассказов о соперничестве парижского художника и английского поэта за весьма известную русскую балерину Мердок поднял руку, призывая Фару остановиться, и вытер слезы смеха в уголках глаз.

Они немного пришли в себя, и Мердок встал, чтобы налить им по бокалу вина.

– Могу я спросить у вас кое о чем, что мы все хотели бы знать, миледи?

Рука Фары, поднесшая бокал с вином к ее губам, застыла в воздухе.

– Я пока еще не леди, Мердок, но вы можете спрашивать меня о чем хотите. Я – открытая книга.

«В отличие от некоторых», – подумала она, скользнув взглядом по изогнутой, жилистой шее Дориана. Несмотря на то чем они занимались прошлой ночью, он все еще оставался для нее загадкой. Из всей его плоти она увидела только его лицо и горло, да и то мельком. Под слоями его одежды скрывалась мощная мужская фигура. Появится ли у нее когда-нибудь шанс взглянуть на нее?

Мердок уселся с бокалом в руке и посмотрел на свои карты.

– Где ты была, детка?

Фара помолчала, покатав по рту сладкое красное вино, прежде чем проглотить его, и пытаясь отвлечься от мыслей о муже. Господи, привыкнет ли она когда-нибудь к этому слову?

– Что вы имеете в виду?

– Ты уехала из приюта семнадцать лет назад, – напомнил Мердок. – Куда ты направилась? Чем занималась, чтобы заработать на жизнь?

Кулак Дориана, с грохотом обрушившийся на стол, заставил обоих подскочить с места.

– Мердок! – прорычал он.

– Только не притворяйтесь, что вы не умираете от желания услышать ответы на эти вопросы! – Мердок, вероятно, был единственным человеком на свете, который мог пренебрежительно махнуть рукой в сторону Черного Сердца из Бен-Мора и не лишиться ее за это.

– А вам в голову не пришло, что это может быть чем-то, о чем ей невыносимо рассказывать или что вам будет невыносимо слушать? – прогремел сквозь стиснутые зубы низкий голос ее мужа.

– Да нет, все нормально, – проговорила Фара, ставя бокал на стол. – Это история не слишком увлекательна и не слишком травматична. Я не против того, чтобы поведать ее.

– Я в этом не участвую, – заявил Дориан, не поднимая глаз от стола.

– Тогда порадуй меня, детка. Как получилось, что дочь графа пришла работать в Скотленд-Ярд? – поинтересовался Мердок.

Фара устремила взгляд на вино приятного сливового цвета в изящном хрустальном бокале. Она давным-давно не вспоминала те ужасные, полные тоски недели после того, как забрали Дугана.

– От сестры Маргарет я узнала, что Дугана отвезли в Форт-Уильям. В тот же день мне также стало известно, что она сообщила о моей… привязанности к Дугану мистеру Уоррингтону, и тот уже отправился в путь, чтобы забрать меня из приюта.

– И ты сбежала?

Фара усмехнулась.

– В некоторой степени. Я была настолько мала, что смогла спрятаться за сундуком, привязанным к багажной полке в задней части кареты мистера Уоррингтона. Как только меня перестали искать, я проехала там прямиком до Форт-Уильяма, правда, то путешествие было куда менее комфортабельное, чем нынешнее.

Мердок улыбнулся.

– Негодяй и не догадывался, что ты была в его собственной карете! Умница, детка!

Чокнувшись с бокалом, который протянул ей Мердок, Фара криво улыбнулась.

– Да, но когда я добралась до Форт-Уильяма, Дугана уже отправили в тюрьму в южной части Глазго, которая называется Бург. Поэтому я продолжила путь в почтовой карете из Форта-Уильяма в Глазго.

– И тебя не поймали в дороге? – спросил Мердок.

– Конечно, поймали. – Фара рассмеялась. – Я была злостным зайцем. Но я сказала поймавшему меня почтальону, что меня зовут Фара Маккензи, что мы с братом сироты и мне нужно отыскать его в Глазго. Тот человек сжалился надо мной, купил мне еды, позволил сесть впереди и продремать под одеялом оставшуюся часть пути до Глазго.

Блэквелл фыркнул в своем конце вагона.

– Тебе повезло, что он повел себя так.

– Теперь я это понимаю, – согласилась Фара. – Я тогда была ужасно наивной.

– Мне даже не верится, что ты была настолько глупа, чтобы сбежать в одиночку, – мрачно добавил Блэквелл, бросая на стол письмо. – Это просто чудо, что…

– Мне казалось, что вы не собирались участвовать в этом разговоре, – перебил его Мердок, подмигивая Фаре.

– Я и не участвую. Но при мысли о крошечной десятилетней девочке, которая оказалась одна на улицах Глазго…

– Если хотите поговорить, идите сюда и разговаривайте с нами, а если нет – заткнитесь, ради бога, и дайте леди закончить свою историю.

Фара была уверена, что Мердок подписал свой смертный приговор, но Блэквелл лишь выругался себе под нос, обмакнул перо в чернильницу и вернулся к работе.

– Так ты говорила?.. – подсказал Мердок.

– О да… м-м-м… где я была?

– В Глазго.

– Верно. В Глазго случилась та же история, что и в Форт-Уильяме. Тюрьма Бург была рассчитана всего на сорок человек, а в то время в ней находилось уже более ста. Так что Дугана уже отправили в Ньюгейт для работы на железной дороге. Почтальон, которого звали Роберт Маккензи, сказал, что в Лондоне у него есть кузен, который работает разносчиком продуктов. Он сказал, что не может оставить такую малышку из его клана, как я, без защиты, поэтому купил мне билет на поезд и отправил меня в Лондон. Прекрасный человек, – добавила Фара. – В течение десяти лет я каждый месяц писала ему письма, пока он не скончался от болезни сердца.

– А его кузен тоже был добр к тебе? – полюбопытствовал Мердок.

– О да! Крейг Маккензи и его жена Колин смогли завести только одного ребенка, довольно болезненную девочку по имени Агата. Как только я похвасталась, что у меня такая же фамилия, как у них, никто больше не спрашивал, что я делаю в их доме. Мистеру Маккензи нужен был помощник в доставке еды, так что я уж позаботилась, чтобы мой путь проходил мимо тюрьмы Ньюгейт, куда я приносила для Дугана еду и кое-какие вещи, деньги за которые вычитались из моего жалованья. Я работала с мистером Маккензи около семи лет и не возражала против этого. До того года, когда Дуган… умер. Мне казалось, что все переменилось после его смерти. Крейг оставил Колин ради молодой испанской танцовщицы. Они сбежали на континент, и его бизнес пошел прахом. Сестра Колин сообщила мне, что в Скотленд-Ярде нанимают прислугу. Таким образом, в семнадцать лет мы с Агатой начали работать там горничными.

Перо Дориана, поцарапав бумагу, замерло, но он по-прежнему не смотрел на Фару.

– Я искал тебя по всему чертовому Шотландскому нагорью, а ты тем временем отскребала полы в нужниках Скотленд-Ярда?

– Не так уж долго это продолжалось, – с гордостью объявила Фара. – Прежде чем Карлтон…

Вскинув голову, Дориан пронзил ее взглядом.

– Я хочу сказать, что, прежде чем старший инспектор Морли возглавил офис, это место занимал Виктор Томас Джеймс. Видите ли, из-за слабого здоровья Агаты я часто задерживалась на работе допоздна, чтобы выполнить и ее обязанности, одна из которых состояла в разжигании всех каминов в кабинетах. За всю историю Скотленд-Ярда ни у кого не было такого количества наград, как у старшего инспектора Джеймса, вот только зрение стало подводить его, хоть он и не был готов уйти в отставку. Как-то раз вечером, наводя порядок в его кабинете и разжигая огонь в камине, я помогла ему прочитать особенно неопрятный документ. На следующий день он приготовил для меня целую пачку документов и дополнительный полупенсовик за беспокойство. За два года я стала для него незаменимым помощником, и в конце концов он нанял меня на работу клерком, представив двадцатилетней вдовушкой. – Фара пожала плечами. – Характер работы в Ярде довольно скоротечный. Мужчины приходят и уходят, их переводят с места на место, увольняют, убивают или повышают в должности. Лет через пять Агата вышла замуж, и никто из тех, кто знал меня горничной, больше не работал в том офисе. Я стала просто миссис Фарой Маккензи, овдовевшим синим чулком. Спустя шесть лет с начала этой истории старший инспектор Джеймс ушел в отставку, Морли занял его место, и я продолжала там работать до сих пор. Точнее, до нескольких дней назад.

Двое мужчин с совершенно непохожими чертами лица так долго с недоверием смотрели на Фару, что ей захотелось съежиться.

– Подумать только, сколько неприятностей нам пришлось пережить, чтобы разыскать эту маленькую фею, Блэквелл, а она, оказывается, все это время была у нас под носом. Все, что вам нужно было сделать, – это добиться того, что вы поклялись не допустить. – Мердок повернулся, чтобы бросить на своего работодателя полный боли ироничный взгляд.

– Что же это? – полюбопытствовала Фара.

– Позволить себя арестовать.

– Так вот как вы меня нашли!

Мердок усмехнулся.

– Да, только мы сами все организовали, так что это не считается.

Фара на мгновение задумалась над тем, кто из работников Ярда был вовлечен в дело и помог им с этой организацией.

– Инспектор Мактавиш? – спросила она.

Расхохотавшись, Мердок хлопнул себя по ляжке.

– Дуган всегда говорил, что ты – смышленая девчонка!

Фара вспомнила, как Блэквелл был избит в бронированной комнате. Следы от ушибов и почти затянувшийся разрыв губы на его лице напомнили ей, как далеко зашло дело.

– Мне очень жаль, что Морли был так жесток с тобой, – промолвила она. – Уж не знаю, что на него нашло.

Взгляд Дориана коснулся некоторых уголков ее тела, отчего воспоминания плясали на нервных окончаниях ее кожи, пока она не ощутила жар и боль.

– Зато я знаю, – заявил Дориан.

Лицо Фары вспыхнуло, и она, опустив голову, выложила свои карты:

– Просто из любопытства… Это ты ответствен за смерть тех трех тюремщиков Ньюгейтской тюрьмы, в которой тебя обвинял Морли?

Ее муж не оторвал глаз от работы, его перо, не замедляясь, продолжало бегать по бумаге.

– Нет, я не был ответствен за их смерть, – мрачно проговорил он.

Фара испустила тихий вздох облегчения.

– Я убил каждого собственными руками, – договорил Дориан.

Глава 16

Лондон, конечно, выглядел иначе в глазах тех, кто знал, что их жизнь в опасности. И хотя тени расступались перед ее влиятельным мужем, Фара замечала, что все еще избегает темных переулков и заглядывает за угол, опасаясь увидеть там убийцу или самого Уоррингтона, который выслеживает ее, чтобы схватить.

– Прекрати! – приказал Дориан из темного угла, наблюдая, как мадам Сандрин превращает его жену в живую подушечку для булавок.

– Я ни на шаг не сдвинулась с места за последние три часа. Сначала мне нужно что-то сделать, а уж только потом перестать это делать. – От бесконечного стояния на одном месте Фара стала раздражительной, и после примерки четвертого наряда новизна такого прекрасного для женщины занятия перестала ее радовать.

– Ты все время смотришь в окно, выискивая опасность, – упрекнул муж.

Черт возьми, именно это она и делала – разглядывала богато одетых жителей Вест-Энда в нелепом поиске потенциального убийцы. Стиснув зубы от зуда на ключице, Фара едва сдерживала непреодолимое желание почесать ее. Откуда ей было знать, как может выглядеть убийца?

– Разве можно винить меня при таких обстоятельствах? Возможно, быть мишенью для могущественных врагов – для тебя дело привычное, но мне еще нужно привыкнуть.

– Нет, не нужно, – небрежно вымолвил Дориан. – Еще немного, и мы увидим голову Уоррингтона на шпиле с Лондонского моста.

– Ты это не в буквальном смысле? – Хотя, признаться, этот образ не вызывал у нее такого отвращения, как следовало бы.

Блэквелл бросил на нее взгляд, полный притворного раздражения.

– С тобой ведь никогда не угадаешь, верно?

Муж Фары выглядел довольным собой, и мадам Сандрин усмехнулась.

– Вы выбрали хорошую жену, мсье Блэквелл. Она, как у нас говорят, сильная женщина.

Подчиняясь заботам портнихи, Фара внутренне чувствовала себя виноватой за все нехорошие мысли об этой женщине.

– Вы слишком добры, мадам Сандрин.

– Ха! Ваш муж знает лучше, n’est-ce pas?[13]

Улыбка Фары исчезла, когда она заметила, каким лукавым взглядом прелестная брюнетка посмотрела на Блэквелла. Еще несколько нехороших мыслей ошеломило ее, когда Дориан наградил портниху вежливым кивком, который весьма смахивал на абсолютное признание ее любви к нему.

Фара прищурилась, глядя на женщину, которая ничего не замечала, потому что в это мгновение как раз оценивала ширину плеч Блэквелла. Насколько хорошо они знали друг друга? Неужели эта дама прикасалась к нему? Неужели он позволял ей снимать с себя мерки и шить одежду на его внушительную фигуру? Странно, но Фару раздражало, что, хотя она и спала со своим мужем, тот, кто шил ему одежду, все равно знал больше интимных деталей о его теле.

Дориан смотрел на Фару с таким странным выражением, что она невольно бросила на него неодобрительный взгляд. Смог ли он разглядеть странную смесь любопытства и подозрения на ее лице? А вот взгляд негодяя выражал недоверие и удовлетворение.

Блэквелл казался почти довольным. Большинство мужчин не осмелились бы даже подумать о сопровождении своих жен на примерку платья, не говоря уже о том, чтобы наблюдать этот процесс, не отвлекаясь на газету или книгу.

Но только не Дориан Блэквелл. Верный себе, он со сдержанным интересом наблюдал, как мадам Сандрин заправляет, прикалывает, измеряет, подворачивает и подшивает. Иногда Фаре казалось, что он не в силах оторвать от нее глаз, словно поглощая ее взглядом. Смакуя ее. Под таким напором она почувствовала себя более чем неловко.

Ее муж. Вор, разбойник с большой дороги, преступник. Хладнокровный убийца.

Но ведь все это было ей известно, не так ли? Почему-то ему казалось вполне оправданным уничтожать отбросы общества. Чтобы исчезали люди еще более ужасные, чем он сам, монстры, преступные лорды и сутенеры. Но блюстители закона? Мужчины, которых она, возможно, знала и с которыми, быть может, даже дружила.

Она вспомнила их первый разговор в кабинете Бен-Мора. Его страшное описание адских пыток, которые они с Дуганом пережили в детстве.

«Именно это тюремщики делали со мной».

Уняв сильное волнение, Фара встретилась с ним взглядом. Больной глаз Дориана мерцал в полумраке голубым огнем. Он словно скопил в себе множество того, чего он никогда не произнесет вслух. Блэквелл не выносил, когда к нему прикасались. Не мог потерять ни капли самообладания или контроля.

Трудно было представить этого сильного, смертельно опасного хищника, сидевшего перед ней, маленьким мальчиком, да еще ставшим жертвой. Впрочем, нетрудно было бы предположить, что такой человек, как Блэквелл, всегда был силой природы. И сейчас тоже.

Что, возможно, с помощью какого-то олимпийского подвига он появился на этой земле в своем зрелом и сильном теле, рожденный могущественной, мистической тьмой.

«Но это не так», – подумала Фара, и ей захотелось прижаться к нему грудью. Он был таким же детенышем прошлого, как и она, – возможно, даже в большей степени – и провел долгие годы своего становления беспомощным, раненым и напуганным.

Блэквелл разработал хитроумную стратегию, в которой его месть была выстроена вокруг ее мести, так что Фара не смогла бы отделиться от него, даже если бы захотела этого. Дориан Блэквелл был не из тех, кто убивал без необходимости. Те охранники, в убийстве которых он признался, скорее всего, плохо обращались с ним и, вероятно, мучили Дугана и бесчисленное множество других заключенных мальчиков. Сколько из этих детей были невинны так же, как Дуган? Если так оно и было, то Фара не только понимала его смертоносные действия, но и сдерживала мрачное одобрение. Конечно, это было неправильно, но она не могла заставить себя осудить его за эту месть.

Странно, но при виде того, как дружелюбно Блэквелл кривил губы, глядя на мадам Сандрин, Фара испытывала больше негодования, чем когда он признался ей в убийстве трех человек. Что же это за женщина из нее выйдет?

– Отец мадам Сандрин, Шарль, – мой портной, – объяснил Дориан, и довольная улыбка заиграла в уголках его губ. – Он провел со мной некоторое время в Ньюгейте. Я знаю их семью уже некоторое время, включая мужа Сандрин, Огаста. – Он сделал особый акцент на слове «мужа».

– Прежде чем стать портными, мы занимались контрабандой, – с гордостью сообщила мадам Сандрин. – Но мой отец был ранен полицейскими и заключен в тюрьму. Он всегда говорил мне, что не смог бы выжить в английской тюрьме без Братьев Черное Сердце. А после этого мсье Блэквелл купил и даже сдал нам в аренду этот дворец в Вест-Энде, так что теперь мы принадлежим к числу самых элитных портных и портних в высшем свете. Единственная плата, которую он от нас принимает, – это исключительный опыт моего отца, а теперь и мой опыт для вас, мадам Блэквелл.

– Merci, – пробормотала Фара. Качнувшись назад и все еще глядя в глаза своему мужу, она пожалела о своей злости на француженку. Как получилось, что она начала считать его скорее филантропом, чем филистером? Неужели он каким-то образом растлевает ее? Или она наконец увидела правду? Что у Черного Сердца из Бен-Мора и впрямь может быть очень большое сердце.

– Думаю, это платье потрясет аристократов и заставит их оцепенеть от зависти и желания, – с удовольствием объявила мадам Сандрин.

– Я очень рада, что оно не малиновое, как все твои драпировки, – сказала мужу стоявшая на подиуме Фара, любуясь своим преображением в расположенных напротив зеркалах от пола до потолка. Произведение из синего шелка, окутывавшее ее грудь и талию, украшенную узорами из драгоценных камней, и низвергавшееся с ее бедер темным водопадом, вызывало в памяти полуночное небо. Намек на добропорядочность неприлично глубокому вырезу придавали складки мерцающей серебристо-прозрачной ткани, свисавшей с ожерелья из драгоценных камней на шее и струившейся по плечам, как лунные лучи. Назвать их рукавами было бы ошибкой, ибо они не скрывали ничего.

Мадам Сандрин через плечо бросила на Блэквелла дразнящий взгляд.

– Как же этот цвет подходит к цвету крови, который вам так нравится! – заметила она.

– Только не для нее, – прорычал Дориан.

Портниха приподняла крылатую бровь, но ничего не сказала.

– Ну вот… Полагаю, это все, что мне нужно от вас сегодня, мадам Блэквелл. Я могу закончить эти туалеты к утру, а пока у меня есть для вас прелестное мягкое серое платье, расшитое крошечными розовыми цветочками, которые подчеркнут румянец на ваших щеках.

– Благодарю вас, мадам Сандрин. Прошу прощения за то, что отняла у вас столько времени.

– Чепуха! – Женщина поднялась с пола из лужи юбок. – В этой мастерской время останавливается для Дориана Блэквелла, а теперь и для его жены. – Она осторожно помогла Фаре снять платье, оставив ту только в корсете и нижнем белье. – А потом я принесу вам на выбор нижнее белье.

– О нет, не надо, – запротестовала Фара. – У меня много приличного…

– Да, принесите, – вмешался Дориан. – Только самое лучшее.

– Само собой разумеется. Новобрачному мужу не захочется и смотреть на приличное нижнее белье.

Портниха взглянула на Фару с распутной улыбкой.

– У меня есть только такое белье, которое оставит постели любовниц пустыми и холодными. – С этими словами мадам Сандрин вышла, прихватив с собой синее платье.

Любовниц? Фара посмотрела на Блэквелла. У него никогда не будет любовниц, не так ли? Нет. Он едва заставил себя лечь с ней. А как же в будущем? Вдруг у него появится вкус к сексу, который она не сможет удовлетворить? Вдруг он встретит женщину, прикосновения которой не вызовут у него отвращения?

На мгновение взгляд Дориана, сидевшего в темном углу, ярко сверкнул. Но то было не веселье или радость в его глазах, а лишь небольшая расслабленность, быть может, подобие покоя.

– Только не говори, что тебе это нравится, – предупредила Фара.

Самодовольный взгляд Блэквелла сменился широкой ухмылкой.

– Она считает, что у тебя целый гарем любовниц, – добавила она.

– Полагаю, ты уже заметила, что это распространенное заблуждение, – парировал Дориан.

– Я абсолютно уверена, что мадам Сандрин хотела бы занять место в их рядах, – пробормотала Фара.

– А я считаю, что ревность тебе идет, жена. – Он произнес эти слова ласкающим тоном, проникшим вплоть до самых ее приличных панталон.

– Не льсти себе. – Фара не ревновала. Хотя, надо признать, предположение о том, что она не сможет угодить такому мужу, как Черное Сердце из Бен-Мора, и не удержит его от измен, ранило ее сильнее, чем она ожидала.

– Ты можешь приписать мне множество грехов, но самодовольства среди них нет. – Голос Дориана подрагивал от веселья, и Фаре пришлось сдерживать угрожающую улыбку.

– Если бы самодовольство было твоим единственным грехом, тебя можно было бы считать честным и даже добродетельным человеком, – саркастическим тоном заметила Фара, опуская ресницы, чтобы скрыть удовольствие от их словесной перепалки.

– Не похоже, что ты была в поисках добродетели, когда нашла меня, – тихо заметил Дориан.

Издав звук притворного негодования, Фара швырнула в Блэквелла скомканный чулок, и он его поймал.

– Ты прекрасно знаешь, что это не я тебя искала! Ты взял меня в плен!

– Так вот как ты это помнишь?

– Именно это и произошло! – настаивала она.

– Помнится, я был совершенно очарован, когда мы только познакомились, – с улыбкой произнес он. – Пожалуй, даже беспомощен.

Улыбка Фары сменилась неохотным смехом.

– Не будь таким очаровательным, – заявила она. – Это тебе не идет.

Мерцание в его голубом глазу превратилось в огонек, а изгиб губ приподнялся слишком высоко, чтобы это можно было и дальше называть усмешкой. Неужели улыбка?.. Почти…

– Никто и никогда прежде не обвинял меня в том, что я очарователен.

– Не говорил?!

Боже, неужели они флиртовали?

Шелест юбок мадам Сандрин известил о ее возвращении.

– А вот и мы! Последняя парижская мода. – Она продемонстрировала Фаре особенно тонкую кружевную сорочку бледно-лавандового оттенка. Тележка швеи была набита всем, начиная от корсетов и панталон и заканчивая чулками, подвязками и ночными рубашками, которые почти ничего не прикрывали, чтобы заслужить называться одеждой. – Эта сорочка подойдет к тем чулочкам…

– Заверните по одной штуке или паре всего, – приказал Дориан.

Фара представила, что ее ошарашенный взгляд, пожалуй, был таким же забавным, как и у портнихи.

– Но это означает вложить небольшое состояние в нижнее белье, – пробормотала она. – Мне не нужно так много белья.

– Так уж получилось, что у меня как раз есть небольшое состояние, которое я могу на него потратить.

Гортанный смех мадам Сандрин заставил Фару стиснуть зубы. Она залезла в тележку и вытащила оттуда длинный прозрачный пеньюар из тонкого черного кружева.

Фара не пропустила мимо внимания, что черты лица ее мужа напряглись.

Возможно, это одеяние заставит его снова перейти грань, «осквернить» ее. Румянец залил щеки Фары, когда она представила, что на ней нет ничего, кроме этих кружев, и на нее устремлен страстный взгляд разномастных глаз ее мужа. Надеть такое неприличнее, чем остаться голой. Что-то такое могла бы носить любовница. Или проститутка.

Внезапно ужасное осознание овладело ею, и Фара ахнула, позволив пеньюару выскользнуть из ее пальцев, прежде чем закрыла внезапно вспыхнувшие глаза обеими руками.

Проститутка!

– Джемма! – простонала Фара. Слезы хлынули из-под ее сжатых век, когда она подумала обо всех ужасах, с которыми столкнулась женщина в ее отсутствие. Фара пообещала бедной проститутке, что она будет в Скотленд-Ярде, пока ту не выпустят оттуда. Что она поможет ей вырваться из лап Эдмонда Друтерза. Она была так занята тем, что ее накачали наркотиками, похитили и впоследствии выдали замуж, что почти забыла о бедной женщине. – Что я наделала?!

– О чем ты говоришь? – Голос Дориана – настороженный, озабоченный – прозвучал ближе. – В чем дело?

Фара медленно опустила руки, открывая взору широкую фигуру, возвышавшуюся прямо перед ней. На периферии ее сознания закружилась темная мысль. Ее муж был не кем иным, как грозным и печально известным Черным Сердцем из Бен-Мора. Одно его имя, не говоря уже о грозных чертах его лица и мощной фигуре, вселяло страх в сердца самых закоренелых преступников.

Она очень надеялась, что ее муж-преступник пожелает предоставить в ее распоряжение свои нечестно приобретенные навыки. Сделав глубокий вдох, Фара приготовилась произнести слова, которые могли бы окончательно утвердить заключение ее союза с дьяволом.

– Дориан, мне нужна твоя помощь.


В тихой, настороженной тишине тонкие волоски зашевелились на затылке Дориана, когда он оглядел зловонные туманы лондонских доков. Но у него не было времени думать о них. Кроме того, ему не хотелось приводить сюда Фару. Опасности лондонского района Уоппинг были несравнимы с опасностями Уайтчепела, но никто не привозил сюда свои сокровища в надежде сохранить их. По крайней мере, не в этот ранний утренний час, когда все речные пираты и контрабандисты собираются на темных причалах вдоль Темзы.

Три вещи помогали его плечам оставаться расслабленными, когда он шел по Уоппинг-Хай-стрит рядом с Фарой.

Первой была густая медная шевелюра, широкие плечи и длинные шаги Кристофера Арджента, охранявшего Фару с другой стороны. У этого лондонского наемного убийцы были глаза ястреба и рефлексы мангуста. Ничто не могло выскочить из тени, чего бы не предвидел Арджент.

Во-вторых, позади Фары шел Мердок. Несмотря на свое крепкое телосложение и преклонные годы, он неплохо управлялся с пистолетами. Дориан прихватил пистолеты на крайний случай, так как стрельба в городе могла привлечь внимание полиции. Сегодня им это ни к чему. Впрочем, как и всегда.

Третье и самое важное заключалось в том, что он оставался Дорианом Блэквеллом, владеющим на Темзе интересами, товарами и лояльностью более чем половины портовых контрабандистов и речных пиратов. Это был его мир. Не потому, что он принадлежал этому месту, а потому, что он здесь правил. Любой, кого они тут скорее всего встретят, будет обязан ему верностью, деньгами или кровью. Любой, кто встанет на его пути, получит по заслугам.

Если Темза – река грязи и нечистот, то Уоппинг-Хай-стрит – река кирпича и камня. Местные постройки состояли в основном из заплесневелых складов и крошащихся производственных зданий, ставших ненужными в результате новой промышленной революции. Булыжники сияли голубым светом от полной луны, так как уличные фонари здесь были расставлены гораздо реже, чем на оживленном Стрэнде или в богатом Мейфэре. Лунный свет никогда не проникал в глубокие переулки или узкие улочки, которые вели от главной улицы к докам.

Это было место для людей, живущих в тени. Таких людей, как он.

Дориан опустил глаза на жену. Ее объемные кудряшки сияли в лунном свете, как серебряный маяк на фоне зернистой грязи, которую не скрывала даже ночь. Не следовало ему брать с собой Фару. Надо было настоять, чтобы она осталась в безопасности его дома.

Они вообще не должны находиться здесь, гоняясь за заблудившимися проститутками. Они опросили больше дюжины человек между Куинз-Хед-элли и тем местом, где они сейчас стояли на углу Брюхаус-лейн. Фара предлагала этим людям деньги, поддержку и место для ночлега за любую информацию о своей подопечной Джемме Уорлоу.

Дориан не мог понять ее мрачной решимости. Слишком много проституток надо было спасать. Слишком много сирот и мальчишек нужно было приютить. Слишком много несчастных и голодных, чтобы их прокормить. Скорее всего, они пойдут на все поджидающие их неприятности, а шлюха убежит обратно к своему хозяину, как только ее синяки заживут и мужчина позовет ее к себе с беспечными извинениями.

Дориан знал и ненавидел Эдмонда Друтерза уже много лет. Этот тип был чем-то вроде ядовитого ила, который скапливался на берегу во время отлива. Никто не хотел видеть этот ил, но никто не знал, как избавить от него город.

Боги, это была пустая трата времени!

Однако сильное огорчение и искренние слезы Фары задели Дориана за живое, а он уже давно понял, что не сможет отказать ей ни в чем. Даже в этом дурацком деле.

Кристофер Арджент продолжал украдкой бросать недоверчивые взгляды на Фару, его голубые глаза, как глаза уличной кошки, отражали окружающий свет. Дориан понимал, почему этот человек осмелился на такое в его присутствии.

Во-первых, потому, что Кристофер Арджент был бесчувственным и бесстрашным наемным убийцей.

А во-вторых, потому, что большинство заключенных в Ньюгейте считали Фею Дугана каким-то мифическим существом, зрелищем слишком редким и прекрасным, чтобы его мог лицезреть обычный человек. Может быть, даже фантазией, рожденной воображением, настолько острым, чтобы не попасть под влияние тюрьмы. Познакомиться с ней означало увидеть воплощенную фантазию, вспомнить отчаянные желания одинокого пленника, лишенного доброты, милосердия или красоты. Быть ослепленным олицетворением всех трех этих вещей. Это зрелище могло заставить рожденного в тюрьме Арджента пересмотреть некоторые свои давние циничные взгляды.

Однако, судя по любопытному и в то же время расчетливому мерцанию в бледных глазах Арджента, Дориан понял, что, возможно, он ошибался. За семнадцать лет знакомства с Арджентом Блэквелл почти ничего не узнал об этом человеке, кроме того факта, что тот убивает, не задавая вопросов, и что он предан ему.

Фара не замечала Арджента, так поглощена она была спасением своей знакомой. Она также не обращала внимания на звуки, издаваемые пьяными докерами в подземных преисподних – распивочных джина, где они спускали выигранные деньги на дешевые совокупления. Наконец она подошла к стоявшим на улице женщинам – достаточно храбрым или отчаявшимся, чтобы обслуживать воров, контрабандистов или портовых пиратов. Самообладание Фары производило впечатление, ведь она разговаривала с падшими женщинами без страха и осуждения, а к некоторым даже обращалась по имени. Как будто они были респектабельными леди, встретившимися ей в городском парке, а не призраками, смердящими потом, соитием, а иногда – болезнями.

Проблема заключалась в том, что Фаре не удавалось что-то узнать, и с каждой неудачей ее плечи поникали все больше, а в глазах оставалось все меньше надежды. Притащив с собой Дориана и Арджента, Фара гарантировала себе откровенность собеседников, потому что никто не рискнул бы иметь с ними дела, но, похоже, найти Джемму Уорлоу не представлялось возможным.

– Я начинаю задаваться вопросом, не убил ли ее Друтерз, – встревоженно проговорила она. – А если так, то это моя вина.

– Господи, да с какой стати это могло стать твоей виной? – спросил Дориан, поглядывая на двух матросов, подпиравших плечами заброшенное здание. Наемные рабочие, возможно, ожидали прибытия контрабандных товаров, чтобы прикарманить то, что должно было быть уплачено короне в виде налогов на импорт.

Но это не его груз. У них не было никаких планов, пока флот компании не прибудет с Востока через неделю.

Услышав свое имя, произнесенное благоговейным шепотом, Дориан понял, что эти люди не причинят ему беспокойства. Правда, им не следовало так пялиться на его жену, поэтому он не отводил от них глаз, пока они не нашли что-то заслуживающее внимания на своих ботинках.

– Уезжая из Скотленд-Ярда с Морли, я пообещала Джемме вернуться утром и помочь ей выяснить, как навсегда избавиться от Друтерза. Но я так и не приехала, и она, должно быть, почувствовала себя так… Погодите-ка минутку! – Фара остановилась, и ее передовой отряд замедлил шаг, когда она повернулась к Дориану. Ее глаза, еще минуту назад широко распахнутые и наполненные слезами, прищурились, и в них появилось обвиняющее выражение. – Так это же не моя, а твоя вина!

Арджент спрятал веселую улыбку за поднятым воротником длинного черного пальто, а Мердок даже не потрудился скрыть унижающую насмешку.

Дориан заморгал.

– Не понимаю, почему? – пробормотал он.

– Если бы ты меня не похитил, я бы пришла к ней!

– Да, только тебя тоже могли убить по пути на работу, – сдавленным голосом напомнил ей Дориан. – Не забывай, что за твою голову назначена цена.

– Да, но, возможно, Джемма Уорлоу уже убита, – возразила Фара. – Неужели моя жизнь важнее ее жизни? – вызывающе спросила она.

– Для меня – да.

Три пары глаз широко распахнулись в синей тьме, а Дориан с вызовом прищурился. Да он бы перешагнул через гору убитых Джемм Уорлоу, если бы это понадобилось для спасения Фары, и он не испытывал ни капли стыда за эту правду. Хотя, судя по лицу Фары, ее шок снова превратился в осуждение, и поэтому Дориан счел за лучшее промолчать.

– Я слышала, вы ищете Джемму, – неожиданно проворковал голос с лестницы, которая вела вниз, к пабу «Палач», и выходила на Брю-Хаус-лейн.

Вмиг забыв о своем гневе, Фара бросилась вверх по лестнице, умоляюще глядя на стареющую темноволосую женщину, одетую в одни лохмотья.

– Да! Джемма Уорлоу! Вы ее не видели?

Шлюха откинула спутавшиеся волосы с горящих расчетливым взглядом глаз. Потом она посмотрела сквозь Фару на Дориана – и увидела Шанс.

– И скока ж ты за это дашь, Черное Сердце? – спросила она на кокни. – Нам всем известно, как глубоки у тебя карманы. И все вы знаете, что в доках на вопросы без деньжат не отвечают.

Шагнув вперед, Дориан вынул из кармана монету и поднес ее к бледному свету уличного фонаря, висевшего на углу улицы.

– Да я б за это взяла капусты со всех четверых, – сказала шлюха с жадностью и вожделением.

Дориан сглотнул отвращение, гадая, сколько времени прошло с тех пор, как женщина мылась в последний раз. Скорее всего, теперь ей доставались только самые слепые и отчаянные клиенты, ведь возраст и годы работы оставили глубокий след на ее коже и гнилых зубах.

– Уорлоу, – напомнил он ей.

Проститутка пожала тощими плечами.

– Ее рожа слишком разбита, чтоб вкалывать, так что она теперь высматривает корабль с грузом для Друтерза. Она должна послать за ним гонца в Квинз-Хед-паб, как только корабль приплывет.

Дориан постарался не обратить внимания на испуганный вскрик Фары.

– Где именно? – требовательно спросил он.

Женщина ткнула костлявым пальцем в сторону реки, где Брю-Хаус-лейн упиралась прямо в Док палача.

– Отлично! – Дориан бросил монету женщине.

– Береги себя, Черное Сердце! – прокаркала шлюха, протянув руку и на лету поймав монету. – Нынче ночью тени будут полны людей в темных плащах и с блестящим оружием. Они велели всем идти по домам.

– Вот и хорошо, – коротко бросил Дориан. – Будем надеяться, что они там и останутся и не помешают мне.

Кудахтанье проститутки перешло в сдавленный кашель.

– Коль вы с Арджентом будете болтаться на улицах, все решат, что в Уоппинге готовится война.

– Если бы это было так, я бы привел с собой целую армию. – Дориан повернулся, надеясь добраться до Уорлоу прежде, чем прибудет ожидаемый корабль. – Держись подальше от Дока палача – это я так, на всякий случай, – бросил он через плечо.

Фара поспешила следом за ним, и он замедлил шаг, чтобы она догнала его.

– Док палача? – переспросила она. – Звучит зловеще.

– Он больше не используется по прямому назначению, – сообщил Дориан, пытаясь успокоить явно расшатанные нервы Фары. – Столетия назад корона вешала в Доке палача речных пиратов и контрабандистов и оставляла повешенных там же для устрашения других. Сейчас это больше не практикуется.

– И именно этим доком пользуются контрабандисты?

Дориан ухмыльнулся.

– Устрашение не помогло. Большинство преступников увидели в нем вызов. Уоппинг, особенно этот док, с тех пор и стал эпицентром подпольной торговли.

У выхода с пирса, где камни под ногами сменились досками, Дориан кивнул Ардженту, который растворился в тени и исчез в боковой улочке в почти таинственной тишине.

Док, протянувшийся параллельно реке, был достаточно широк, чтобы вместить грузовую тележку или горстку людей, стоящих плечом к плечу. От него ответвлялись небольшие причалы, заполненные разнообразными лодками и досками, которые покачивались на ленивой черной ленте Темзы. По давнему приказу короны причал, завершавший Док палача, должен был оставаться таким же пустым, как и сейчас. Но ночь за ночью темные лодки и еще более темные люди превращали его в свой порт для лондонской торговли.

– Кажется, я ее вижу! – Фара указала на штабель ящиков, небрежно накрытых брезентом, который перегораживал более половины ведущего к северу пирса. На вершине беспорядочной кучи сидел маленький мальчик лет восьми и более высокая женская фигура, сгорбившаяся от холода.

– Ты останешься со мной, пока я не позволю тебе отойти, – приказал Дориан жене. – Это понятно?

Вытянув шею, чтобы взглянуть на мужа, Фара ошеломила его взглядом своих мягких серых глазах. В них сияла благодарность. Доверие.

– Конечно, – пообещала она.

Дориан на мгновение задумался над ее словами. Возможно, это не такая уж колоссальная трата времени, в конце концов.

Мердок откашлялся.

– Щенок уже заметил нас и смылся, – предупредил он. – Я думаю, у нас не так уж много времени, прежде чем мы наткнемся на нежелательную компанию.

Дориан оторвал взгляд от жены. Как же она мешала им здесь! Ему нужно было быть резким и безжалостным. Уже не в первый раз он проклинал ее присутствие. Фара убедительно заявила, что Джемма не пойдет с ними, пока она сама не приблизится к ней. При этом никто из них не был знаком с проституткой, так что они не смогут опознать настоящую Джемму. И все же Дориан не мог отделаться от чувства, что ему следовало бы вмешаться, взять шлюху, хочет она того или нет, и доставить ее к ногам Фары в целости и сохранности.

И как только жена умудрилась втянуть его в такую дурацкую ситуацию? После нынешней ночи ему надо будет обдумать это.

Ящики были составлены на затененном участке прохода, равноудаленном от газовых фонарей, которые что было сил светили на пирс. Едва они приблизились, пухлая женская фигура спрыгнула со своего насеста, готовясь бежать.

– Джемма! – окликнула ее Фара. – Джемма, подождите!

Фигура замерла, и Фара протянула руку в ее сторону, хотя женщина была еще за пределами досягаемости.

– Миссис Маккензи? – Изумленный, тоненький голосок прорвался сквозь разбитые и распухшие губы. – Что вы здесь делаете?

Фара прибавила шаг и потянулась к знакомой, несмотря на приказ мужа. Женщины рухнули в объятия друг друга, испытывая разного рода облегчение. И хотя чумазая проститутка была выше и гораздо крупнее Фары, Дориан увидел, что его жена привлекла подругу к груди и прижала ее к себе поистине материнским жестом. Она, казалось, не думала ни о своем прекрасном новом сером платье, ни о том, что на грязных волосах женщины запеклась кровь.

Первой заговорила Джемма:

– Меня прям тошнило от беспокойства за вас, – укоризненно промолвила она, глядя на Фару через плечо. – Вы ж никому не сказали, что уезжаете, миссис Маккензи.

– Вы тревожились обо мне? Моя дорогая! – Фара погладила волосы женщины, и ее шелковая перчатка сливочного цвета испачкалась, когда она посмотрела на Дориана. – И я теперь… миссис Блэквелл.

– То есть миссис Дориан Блэквелл?! Если вы вышли замуж за Черное Сердце из Бен-Мора, то я – герцогиня Йоркская, черт возьми! – Высвободившись из объятий Фары, Джемма изумленно уставилась на Дориана тем глазом, что не распух, словно только что заметила его. – Разрази меня гром! – выдохнула она.

– Ваша светлость! – Дориан склонил перед ней голову, внутренне морщась от ее травм.

– Боже, Джемма, что этот изверг сделал с вами! – Фара осторожно отодвинула грязные каштановые волосы от ран.

Друтерз не оставил нетронутой ни одну клеточку лица несчастной шлюхи. Темный гнев захлестнул Блэквелла, и он тут же проникся уважением к этой грубой женщине.

– А зачем такой даме, как вы, окольцовывать Дориана, мать его, Блэквелла? Я уже поспорила на собственные подвязки, что вы прижмете к ногтю Морли.

– Нам лучше убраться отсюда, если мы не хотим неприятностей, – предупредил Мердок.

– Вы поедете с нами. – Фара взяла Джемму под руку. – Мы забираем вас отсюда.

Вывернувшись, Джемма бросила испуганный взгляд на шрам, ведущий к больному глазу Дориана.

– Лучше не надо, добрая девочка, – мягко возразила она. – Вы же не захотите, чтобы Друтерз погнался за вами. Он уже впал в ярость, когда вы в первый раз добрались до меня.

– Я не девочка, – запротестовала Фара. – Мы с вами одного возраста.

Джемма снова отступила от Фары, и Дориану было ненавистно выражение боли и обиды на лице жены, когда та остановилась. Он даже знал, о чем думает проститутка, – еще до того, как она это сказала.

– Ничего подобного, – утомленно проговорила женщина. – Я стара, как море, и я устала от этой игры. Не стоит больше возиться со мной.

– Не говорите так, Джемма! – настаивала Фара. – Вам не удастся меня шокировать.

Шлюха сделала еще один шаг назад.

– Но это правда. Друтерз не стал бы так уродовать мое лицо, если бы считал, что оно еще будет приносить ему деньги.

Но Фару этим было не остановить.

– Джемма, немедленно пойдемте с нами, нам надо поторопиться. Мы должны идти немедленно.

– Куда идти? – покачав головой, спросила Джемма.

– Ко мне домой, разумеется. Мы дадим вам кров, еду и безопасность.

– А потом что? Как я буду себя обеспечивать? Я не смогу пользоваться благотворительностью, а кто наймет на работу такую, как я? Вы?

Фара с готовностью закивала головой.

– Ну да, конечно, я! – Увидев скептическое выражение на лице Джеммы, она быстро продолжила: – Так уж случилось, что я приобрела дом своего отца. И мне понадобится там прислуга.

Джемма всплеснула руками. Из-за всей этой болтовни рана на ее губе снова открылась, но она, похоже, даже не заметила этого.

– Что еще я могу делать, кроме как ложиться на спину и раздвигать ноги? Что вы будете делать со шлюхой в своем прекрасном доме? Убирайтесь отсюда, все убирайтесь, пока не пролилась кровь!

Только человек, желающий умереть, мог говорить такое в присутствии Дориана, и он действительно прочел это желание в жестких, мертвых глазах Джеммы. Ей было все равно, ее живость в эти мгновения больше походила на привычку, чем на что-либо другое.

– Джемма, пожалуйста! – Голос Фары охрип от слез и стыда. – Пожалуйста, пойдемте со мной. Я не вынесу, если вы останетесь здесь. – Ее отчаянные, тщетные увещевания разрывали нутро Дориана.

Он шагнул вперед, но остановился, когда проститутка испуганно отступила.

– Мы отправим вас в Бен-Мор, чтобы вы смогли там подлечиться, – тихо предложил он, пытаясь не напугать женщину еще сильнее. – Пока вы будете там находиться, Уолтерз сможет обучить вас кухонным премудростям. А мы к вам присоединимся, как только с делами в Лондоне будет покончено.

Восхищенный взгляд, которым наградила мужа Фара, вызвал у него странное волнение в груди. Как будто кто-то запустил туда целую армию мотыльков.

Джемма Уорлоу смотрела на него с совершенно иным выражением лица. Это было похоже на скептицизм, или, точнее, на откровенное недоверие.

– С какой стати? С какой стати самый богатый вор Англии будет надрываться ради такой падшей особы, как я? Вы не славитесь милосердием, Блэквелл.

Дориан встретился с ней взглядом, но не смог произнести ни слова, поэтому перевел глаза на Фару, которая с надеждой сжала руки перед собой. Она была единственной причиной. Его единственной причиной.

Побуждавшей его к любому действию.

Отчетливый птичий свист сообщил Дориану, что у них появилась компания, прежде чем он услышал стук тяжелых сапог по доскам. Арджент выбрал для себя подходящее место.

– Если твоя женщина хочет немного пошалить, Блэквелл, ей придется заплатить за это, как и всем остальным.

Дориан и Мердок обернулись на хриплый голос позади них.

Эдмонд Друтерз был канализационной крысой с манией величия. Мало того что у него было внешнее сходство с этим животным, он еще был отвратителен, от него несло мусором и отбросами, и он обладал способностью к выживанию и находчивостью, которые удерживали его на вершине его собственной маленькой навозной кучи.

Друтерз пришел не один. Его сопровождали три широкоплечих, вооруженных матроса, которые шагали вдоль Дока палача.

– Не приближайся к ней! – Фара встала перед Джеммой, защищая ее.

Дориан, в свою очередь, занял место перед женой. Ему не нужно было говорить Мердоку, чтобы тот, прикрывая женщин своей плотной фигурой, помог загнать их обратно за ящики. Звук взведенного пистолета Мердока подсказал Блэквеллу, что в случае неудачи четырех мужчин ждут шесть пуль. Шансы Мердока были велики. Дориан встал между ящиками и стеной, добиваясь эффекта бутылочного горлышка. Только двое противников могли напасть на него одновременно, и если он не совершит какой-то несвойственной ему глупости, его невозможно будет окружить с фланга, так как единственный просторный подступ располагался справа от него.

Как только женщины, скрывшись из виду, оказались в безопасности, Дориан сделал несколько быстрых расчетов. Он насчитал три вида оружия. Нож был в руках долговязого типа, которого Блэквелл знал по уличной кличке – Кости, прозванного так, потому что его сухая кожа натягивалась не на развитые мускулы, а на тяжелые кости. Дубинкой размахивал крепкий длинноволосый моряк африканского или островного происхождения. И если Друтерз походил на канализационную крысу, то монстр, проводящий большим пальцем по острому краю своего кривого ножа кукри, был не кем иным, как медведем. Огромным, неуклюжим, мускулистым и абсолютно нескладным под густой шкурой темных волос. Впрочем, не его размер произвел впечатление на Дориана: Джордж Перт был одним из самых беспощадных людей на свете.

До Друтерза дошло, что Черное Сердце из Бен-Мора подобрался к его владениям, поэтому он и привел с собой на драку самых опасных из своих людей. На такую битву, от которой не ушел бы никто.

Их было четверо, если говорить точно.

Если у кого из них и был пистолет, то у самого Друтерза, но он ожидал прибытия корабля с товаром, поэтому стрелять рискнет в последнюю очередь, чтобы не привлекать внимания патруля.

Возможно, Дориану придется положить на это свою жизнь.

– Джентльмены! – ироничным тоном приветствовал он их.

– Что ты вынюхиваешь вокруг моей потаскухи, Блэквелл? – рявкнул Друтерз, явственно выдавая своим произношением крестьянскую родословную йоркширского происхождения. Друтерз ткнул пальцем в сторону Джеммы и Фары, прячущихся за ящиками: – Тебе разве своей мало?

– Я хочу сделать тебе деловое предложение. – Дориан попытался говорить с ублюдком на понятном тому языке.

Друтерз жестом приказал Костям и Африканцу пройти вперед, что они и сделали.

– С чего это ты взял, что я захочу вести дела с загнанным в угол самозванцем и парой шлюх? Если я завалю короля лондонского преступного мира, мне больше никогда не придется покупать себе выпивку, не говоря уже о том, что остальные лондонские причалы окажутся готовыми к захвату.

В переулке промелькнула тень, и Дориан отступил на несколько шагов, привлекая преступников ближе к себе.

– Тщательнее обдумай свой следующий шаг, Друтерз! – произнес он с арктическим спокойствием, заставившим многих потенциальных нападавших на него пуститься в бегство. – Вижу, что все это приведет к твоей смерти.

Тем временем Кости со своим соотечественником миновали переулок и добрались до груды ящиков, хотя и бросали друг на друга тревожные взгляды.

– Ничего ты не видишь своими жуткими глазами, Блэквелл. – Друтерз обращался к Дориану, но насмешливо смотрел на женщин, которые благоразумно молчали за ящиками. Он втиснулся в проход к своим приближающимся людям, так что медведь с кукри оказался рядом, как гигантский дозорный со шрамом. – Зато я вижу каких-то нескольких ублюдков, которым нужно преподать урок.

– Не могу не согласиться, – ответил Дориан, пряча руки под сюртук и подставляя грудь в качестве мишени.

– Моя шлюха слишком страшна для нас четверых. – Друтерз провел кончиком языка по потрескавшимся, облезающим губам, устремляя взгляд на частично скрытую от его взора Фару. – Но как только мы избавим мир от Дориана Блэквелла, твоя хорошенькая, тугая потаскушка начнет искать себе нового ухажера.

Некоторые мужчины чувствуют, как огонь пронзает их насквозь, когда они собираются убивать. Этот огонь заставляет их краснеть, потеть, наполняет их мышцы силой и жаром и сжигает дотла их чувство логики и контроля.

У Дориана вместо огня был лед.

Он сковывал его мышцы и потрескивал в венах, замораживая все, что делало его живым. Человеком. Лед расширялся, чтобы заполнить полые места и усилить любые хрупкие части его тела. Это притупляло боль до тех пор, пока люди не начинали снова и снова откалывать его, но лишь оказывались укушенными осколками. Холод держал его в напряжении. В состоянии боевой готовности. В ярости. И ничуть не сковывал его движений.

С таким количеством противников драка должна пройти быстро. Как только тело упадет на землю, его заменит другое, а Дориан не мог допустить, чтобы кто-то был в состоянии встать и снова атаковать его. Нельзя тратить время на наказание или нанесение увечий.

Смертельные удары. Вскрытые вены. И никаких выживших.

Когда нож Костей коснулся его горла, Дориан присел и вытащил два длинных ножа из ножен, спрятанных у него на спине под сюртуком. Он повернул их так, что его большие пальцы легли на рукоятки, а лезвия вытянулись вдоль предплечий. На обратном пути один нож рассек плоть под мышками нападавшего.

Разрубив мышцу и сделав руку противника абсолютно бесполезной, Дориан тут же бросил нож. Пронзительный вопль Костей был прерван вторым ножом Черного Сердца, глубоко вонзившимся ему в горло.

Дориан был слишком сосредоточен на следующей угрозе – дубинке, зажатой в жесткой руке человека с кофейной кожей, чтобы почувствовать теплую струю артериальной крови, хлынувшую, когда он выдернул лезвие из шеи Костей. Истекающий кровью человек издал чудовищный булькающий звук, когда инерция понесла его вперед, и тело приземлилось где-то вне поля зрения.

Дориан едва не пропустил вспышку рыжих волос, когда Кристофер Арджент показался из переулка и нанес удар, как гадюка. Только что медведь Джордж Перт стоял прямо за спиной Друтерза, готовя свой кукри к удару, а в следующее мгновение его обмякшие ноги исчезли в черном переулке.

Еще одна ничего не подозревающая жертва знаменитой гарроты Арджента.

Дориан бросился на темного противника, давая тому возможность занести правую руку для удара, который будет иметь всю силу разгоняющегося парового двигателя. Конечно, если Дориан позволит нападавшему нанести удар. Бросив левое колено в незащищенный торс, Блэквелл с удовлетворением услышал последний вздох мужчины, покинувший его тело, когда тот рухнул поясом ему на ногу. Одного сильного удара ножом в затылок было достаточно, чтобы повредить противнику спинной мозг.

Подняв глаза от упавшего тела, Дориан увидел, что Друтерз вытаскивает свой пистолет.

– Больше ни шагу, – предупредил разбойник, широко раскрывая глаза от страха. – Я не хочу стрелять в тебя, это привлечет внимание патруля.

– И что же ты предлагаешь? – спросил Дориан, с трудом сдерживая желание оглянуться и проверить, как там Фара. Она никогда раньше не видела, как он убивает. Что она теперь о нем думала?

– Отдай мне шлюху, она моя, и я пойду своей дорогой, – сказал Друтерз.

– Боюсь, для этого уже слишком поздно. – Дориан покачал головой, одним взмахом запястья стряхивая капли крови с лезвия ножа. – Такой человек, как я, не может оставить такое нападение без ответа и надеяться сохранить свое место на вершине.

– Но у меня все еще есть Джордж, – пригрозил Друтерз. – Он – самый опасный человек в Уоппинге. Ты не сможешь убить нас обоих, не проглотив пулю.

Кулак Дориана сжался на ноже, готовясь к тому, что ему нужно будет сделать дальше.

– Я полагаю, ты хотел сказать, что Джорджем был довольно крупный джентльмен с кукри.

От внимания Друтерза не ускользнуло, что Дориан использовал прошедшее время, и его бровь недоуменно опустилась, когда он сделал именно то, что было нужно Блэквеллу. Повернув голову, разбойник посмотрел на пустое место, с которого исчез походящий на медведя моряк.

Как только Друтерз опустил глаза, Дориан метнул свой нож. Тот глубоко вонзился в правое плечо противника. От силы удара Друтерз упал на колени. Мерзкий негодяй попытался поднять пистолет, но нож мешал ему двигаться, и Дориан оказался рядом прежде, чем разбойник успел перехватить оружие другой рукой. Лицо Друтерза удовлетворенно хрустнуло под сапогом Дориана, и он с жалким видом рухнул на доски. Бросив пистолет через причал в реку, Дориан склонился над Друтерзом, прижав второй нож к его горлу, и одним коленом ударил сутенера по здоровому плечу.

Кровь хлынула из носа и рта Друтерза, заливая ему глаза и уши. Человек, некогда считавшийся опасным, теперь корчился и извивался, как пойманная в ловушку змея, издавая тихие мяукающие звуки боли.

Поддавшись низкому порыву, Дориан протянул руку и повернул нож, все еще торчавший в плече Друтерза. Удовольствие пронзило его насквозь от хрипа, вырвавшегося из горла врага. Вероятно, иногда боль была такой сильной, что тот не мог вдохнуть достаточно воздуха, чтобы издать настоящий крик.

Дориан слишком хорошо это понимал.

– Я перережу тебе горло, – успокаивающим тоном прошептал Дориан. – Я буду наблюдать, как жизнь гаснет в твоих глазах, пока ты силишься вздохнуть, но легкие наполняются лишь твоей собственной кровью.

– Не-ет! – Отчаянная мольба Фары остановила руку Дориана, готовящуюся полоснуть ножом по горлу Друтерза. Легкие шаги раздались у него за спиной.

– Не подходи, Фара! Дай мне покончить с этим.

– Ты не можешь убить невооруженного человека.

– Вообще-то, – процедил он сквозь зубы, вонзая нож в тонкую, покрытую щетиной кожу шеи Друтерза, – убийство проходит более гладко, когда я их обезоруживаю.

– Дориан… – прошептала Фара, позволяя его имени раствориться в тихих звуках реки. – Пожалуйста!

– Он угрожал тебе, Фара. – Его снова охватила холодная ярость. – Ему нельзя позволить остаться в живых.

– Это будет убийством. – В ее голосе, звучавшем позади Дориана, вместо осуждения слышалась нежность, Фара использовала тепло, чтобы медленно растопить лед, а не силу, чтобы ударить по нему. – Если ты хладнокровно убьешь его, этот ужасный тип станет еще одним черным пятном на твоей душе. Неужели ты это допустишь?

Опустив взгляд на отвратительное, разбитое лицо Эдмонда Друтерза, Дориан понял, что не хочет добавлять этого человека к сонму тех, кто преследовал его в ночных кошмарах. Более того, он не хотел оборачиваться назад, чтобы кровь, которую Фара увидит на его руках, стала его позорным пятном.

Когда он вытаскивал нож из плеча Друтерза, тот издал еще один мучительный крик, но Дориан не остановился на этом. Он перерезал сухожилие на правой руке мужчины. Эдмонд Друтерз никогда больше не сможет владеть оружием.

– Дориан! – вскрикнула Фара.

Вытерев кровь с ножей о куртку Друтерза, Блэквелл встал и повернулся лицом к жене.

– Ни единого пятнышка, моя дорогая, – сказал он, убирая оружие в ножны, спрятанные под сюртуком. – Хотя что такое еще одно пятно?

Кажущееся неземным окружавшее Фару сияние лунного света усилилось, когда уголки ее рта задрожали, прежде чем она подавила веселье и сжала губы, принимая строгий вид.

– Господи, какой же ты злой человек, – проговорила она сухо, как будто не могла думать ни о чем другом, и в полном недоумении тряхнула головой.

Темноту разорвал выстрел. Крики ниже по реке эхом отдались от причалов. Всплеск. Повторные выстрелы.

Толкнув Фару за спину, Дориан повел их к ящикам, из-за которых стрелял Мердок.

Досада охватила Блэквелла, когда он увидел темные силуэты, пуговицы на одежде которых отражали яркий лунный свет, льющийся на Док палача.

Трактирная шлюха была права, когда говорила, что ночь полна теней. На самом деле эти тени были сотрудниками Полицейского управления Лондона.

Из армии копов выступила высокая фигура в безупречном сером костюме и с выражением превосходства на лице.

– Лейтенант? – Пистолет Карлтона Морли был нацелен точно в сердце Дориана, его палец чувственно ласкал спусковой крючок.

Крупный белокурый бобби вышел из группы полисменов.

– Да, старший инспектор?

– Арестовать их!

– Кого именно? – недоуменно спросил узнавший Фару лейтенант, переводя глаза на настороженного Дориана.

Морли метал взглядом ножи не в Блэквелла, а в Фару.

– Всех до единого! – приказал он.

Глава 17

Сложив руки на коленях, Фара уставилась на мириады благодарственных грамот, висевших за устрашающим письменным столом Карлтона Морли. Рядом с ней в такой же позе сидела Джемма, тихая и подавленная.

Вместо того чтобы занять свое место начальника в кресле с высокой спинкой, Морли ходил перед ними взад-вперед, его длинные ноги поглощали пространство, пока он изучал документ, который держал в дрожащих от ярости руках. Его воротник был расстегнут, а развязанный галстук тряпкой висел на шее. Без сюртука серый жилет Морли подчеркивал ширину его плеч и тонкую талию. Он был таким взъерошенным, каким Фара никогда его не видела, и она ощутила чувство вины.

Возможно, ей следовало начать с извинений.

– Карлтон…

Он поднял руку в знак молчания, не потрудившись оторвать проницательный взгляд от официального листка бумаги.

Поджав губы, Фара поморщилась. Ей не хотелось, чтобы он узнал об этом таким образом.

Она подумала о своем муже и бедняге Мердоке, застрявших в сырой бронированной комнате прямо под ними. После всего пережитого им пришлось так дорого заплатить за то, чтобы их заперли в камере, и она вынуждена напрячь все свое остроумие, чтобы как можно скорее освободить их.

В конце концов, это была ее вина. Она молила их о помощи. Через мгновение Морли с явным отвращением швырнул документ на заваленный бумагами стол и провел рукой по своим и без того взъерошенным волосам.

– Скажите мне, что это какая-то шутка. – Он резко повернулся к ней. – Или кошмарный сон.

– Я могу объяснить, – успокаивала его Фара.

– Вы чертовски правы, вы сами все объясните! – прогремел он, и в его голубых глазах начался шторм. – Начнем с того, где вы, черт возьми, пропадали целых четыре дня?

– Я пряталась в замке Бен-Мор на острове Малл, – честно ответила она, приподняв брови от несвойственной Морли брани. – Моя жизнь была под угрозой.

– И там вы вышли замуж за гребаного Черное Сердце из Бен-Мора?

Фара прикусила губу.

– Да, – ответила она.

Сжав кулак, Морли обвел взглядом свой кабинет, украшенный своего рода организованным хаосом из бумаг, свидетельств и нескольких замысловатых старинных часов, которые он со страстью коллекционировал и реставрировал. Он явно хотел всадить кулак во что-то, но никак не мог найти подходящее место.

Это был тот самый Карлтон Морли, которого Фара знала уже шесть лет. Всегда обдумывавший последствия своих действий. Рассчитывавший риски и взвешивавший причины и следствия каждого решения.

Засунув оба кулака в карманы брюк, он прислонился к столу и сердито посмотрел на нее.

– Он вас заставил?

– Нет. – Фара не хотела лгать ему, поэтому дала себе обещание сказать правду.

– Причинил вам боль?

– Нет. – По крайней мере, не больше, чем необходимо, и совсем не нарочно.

– Принудил вас?

Фара сглотнула.

– Нет, – солгала она. Черт! Ей нужно было вытащить их отсюда, прежде чем закончится эта ночь, чтобы не оказаться такой же испорченной, как ее муж. – Мне очень жаль, что я отсутствовала, Карлтон. Если меня еще не уволили, то я откажусь от должности клерка в Скотленд-Ярде, заберу своего мужа и его… слугу и отведу Джемму в безопасное место.

– Черта с два вы это сделаете! – взорвался Карлтон. – Половина Скотленд-Ярда видела, как ваш муж убил двух контрабандистов. Кроме того, хирург накладывает Эдмонду Друтерзу швы и вправляет сломанную челюсть. – Он поморщился при слове «муж», как будто оно было отвратительным на вкус. – Затем следует необъяснимая и, несомненно, связанная с этим смерть Джорджа Перта, чье тело было найдено задушенным в Доке палача. Вы имеете к этому какое-то отношение?

– Вы ведь всерьез не думаете, что я могла задушить человека размером с Джорджа Перта? – спросила Фара.

Сидевшая рядом с ней Джемма заерзала, но мудро отказалась от комментариев.

– Вы знаете, кто его убил?

– Могу честно сказать, что… человек, виновный в смерти Джорджа Перта, не является моим знакомым, – уклончиво ответила Фара, пребывая в уверенности, что сама роет себе яму в аду.

Глаза Морли сузились до щелочек, сияющих чистым скептицизмом.

– Я спрашивал не об этом, – бросил он.

– Кроме того, – продолжала Фара, надеясь отвлечь своего бывшего босса более важными вещами, чем неуловимый и таинственным образом пугающий Кристофер Арджент, – если ваши люди стали свидетелями этой стычки, они могут добавить свои показания к показаниям мисс Уорлоу, мистера Мердока и моим, что мистер Блэквелл только защищался и защищал нас от нападения портовых пиратов, которые заслужили все, что получили.

Нижняя челюсть Морли выдвинулась вперед, когда он заскрежетал зубами.

– Я был слишком далеко, чтобы разглядеть детали, – пробормотал он. – Но от моего внимания не ускользнула та часть, где вы уговорили его не совершать хладнокровное убийство. – Морли бедром оттолкнулся от стола. – Вы спасли ему жизнь, потому что в тот момент, когда он перерезал бы Друтерзу горло, я бы получил шанс увидеть его повешенным.

– Я была обязана ему за то, что он спас мне жизнь, – осторожно заметила Фара. – Могу я полюбопытствовать, что вы все делали в ночной час в порту?

– Нам сообщили, что сегодня вечером к Друтерзу прибыла большая партия контрабандных товаров. Мы пришли на пристань в надежде произвести массовый арест.

– И вы это сделали. – Фара осторожно улыбнулась Морли. – Друтерз и большая группа его контрабандистов либо мертвы, либо находятся под вашей охраной. Вечер удался на славу, и, если вы не возражаете, я бы хотела собрать свою компанию и отправиться домой. – Она встала, подобрав юбки.

– Сядьте! – приказал Морли.

«Черт!» – пронеслось в голове у Фары. Она со вздохом села.

Морли долго изучающе смотрел на нее, и она решительно встретила этот взгляд. Она не сделала ничего постыдного. Только Морли, добрый и честный человек, оказался задет всем этим безумием, и только об этом Фара жалела.

– Мне очень жаль, что я исчезла, Карлтон. Я понимаю, какую тревогу и страх мое исчезновение должно было вызвать не только у вас, но и у всех присутствующих. Это несправедливо по отношению к вам, особенно после того вечера, который мы провели вместе. – Фара вспомнила его поцелуй, предложение руки и сердца. Если бы она приняла его прямо тогда, была бы она все еще жива? – Я была… точнее, я нахожусь в опасности. Что бы вы ни говорили о Дориане Блэквелле, он действительно спас мне жизнь.

Морли бросил смущенный взгляд на Джемму Уорлоу, прежде чем сказать:

– Вы могли бы обратиться ко мне.

Фара понимала, что ей следует ступать по этим водам осторожно, ради всех, кто замешан в этом деле.

– Мне не дали такой возможности. И я не уверена, что вы могли бы это сделать, учитывая обстоятельства.

– Но… Дориан Блэквелл? Теперь вы принадлежите ему? Ваш брак законен?

Фара поняла, что Морли интересуется тем, вступили ли они в супружеские отношения, поэтому, покраснев, она всего лишь кивнула, будучи не в силах произнести и слова.

– Но почему? Он же чудовище! Убийца! Я думал, вы умнее. И найдете себе кого-нибудь получше, чем он.

Как ни странно, Фаре захотелось защитить своего мужа-преступника.

– Вы не знаете его, Карлтон.

Отвращение вернулось в чистые глаза инспектора.

– Боже, Фара, только послушайте себя! Кажется, будто вы говорите дурацкими заученными фразами.

Эти слова задели Фару, потому что Морли говорил искренне. Она не возражала против потери его романтического внимания, но потеря его уважения была одним из самых тяжелых ударов, с которыми ей пришлось столкнуться за долгое время.

– Может быть, – пробормотала она. – Может быть, и так. Но вы не понимаете, что поставлено на карту, Карлтон. Благодаря Блэквеллу у меня есть шанс вернуть себе нечто очень важное, что давным-давно у меня отняли.

– И что же это такое?

– Мое прошлое.

Фыркнув, Морли обошел вокруг стола и застегнул воротник.

– Будьте чуть менее туманны, пожалуйста, – решительно попросил он.

– Со временем все это обретет смысл, – мягко проговорила Фара. – Но вы должны дать нам время. У вас нет законного права держать нас здесь. Если бы Дориан не отбился от тех речных пиратов, я бы, наверное, уже была мертва, а то и хуже. – При мысли об этом по спине Фары пробежала холодная дрожь.

Гнев, казалось, оставил плечи Морли, и он замер, завязывая галстук, выглядя не более чем усталым и печальным.

– А вы его любите?

Фаре пришлось отвернуться. Ее глаза нашли Джемму, которая, казалось, тоже ждала ее ответа. Ее чувства к Дориану становились все более сложными. Но как заметил Морли, они были знакомы с Блэквеллом всего четыре дня. А она уже начала заботиться о Дориане. Понимать его. Хотя нет… Они были далеки от понимания друг друга. Она была ему благодарна. Хотела помочь ему и исцелить его. Желание познать и понять загадку, которой был ее муж, заставляло Фару надеяться на то, что в будущем, которое им предстояло пережить вместе, все будет хорошо. Он едва коснулся ее тела, однако определенно оставил след на ее сердце. Но… любовь?

– Я не могу сказать. – Это был самый честный ответ на вопрос Морли. – Но я точно знаю, что, хоть вы мне и нравитесь и я очень вас уважаю, я вас не люблю, да и вы меня не любите. – Фара мягко произнесла эти слова, в которых не было жестокости и жалости. – Принять ваше предложение было бы ошибкой. Мы бы оба со временем пожалели о ней.

Морли наконец завязал галстук и натянул сюртук, сосредоточив внимание на ее свидетельстве о браке, лежавшем на его столе. Взяв документ в руки, он еще раз осмотрел его.

– Возможно, вы правы. Вы – женщина с бо́льшим количеством тайн и теней, с которыми смог бы смириться человек, занимающий такое положение, как я.

Огорчившись, Фара нахмурилась. Она никогда не думала о себе ничего подобного. Тайнами и тенями владел Дориан Блэквелл, а не она. Хотя, оглядываясь назад, она могла бы насчитать не так уж мало крупных секретов. Просто они так долго были ее частью, что она начала думать о них как о правде.

Потому что настоящая правда была не только болезненной, но и опасной.

Где-то на этом пути она окончательно потеряла Фару Таунсенд и стала миссис Дуган Маккензи.

Обойдя свой стол, Морли сунул свидетельство ей в руки, шлепнув пальцем по ее имени на бумаге.

– Таунсенд? – Он недоверчиво приподнял бровь. – Не о той ли самой графине Фаре Ли Таунсенд, инаугурации которой ожидают в будущем, речь? Что все это значит? Какой-то план, который вы состряпали со своим муженьком-преступником?

– Не будьте жестоким, Карлтон, – резко оборвала его Фара. – Вы потеряете свой высокий моральный уровень.

– Долго же мне придется падать, чтобы опуститься до его уровня.

– Может быть, и так, – согласилась Фара. – Но, что бы вы ни говорили, я родилась Фарой Ли Таунсенд, и с помощью фамилии Блэквелл смогу вернуть себе титул и данные мне родством права.

– Вы хоть понимаете, как это невероятно звучит? Пропавшую Фару Таунсенд нашли несколько недель назад. Она уже встречалась с королевой Англии.

Знакомый страх клокотал в сердце Фары. Она обхватила себя одной рукой, словно пытаясь сдержать его, и посмотрела Морли прямо в глаза. А что, если это была ошибка? А что, если они потерпят неудачу?

– Женщина, которую все знают как Фару Ли Таунсенд, – самозванка, – заявила она.

– Докажите это.

– Это совсем нетрудно, – вмешалась Джемма, приподняв грязное плечо. – Каждая шлюха в Восточном Лондоне знает, что в газете – фотография Люси Боггс. Многие из нас собирались шантажировать ее, когда она получит деньги. – Джемма осеклась, заметив, что Фара и Морли смотрят на нее с одинаковым недоверием.

К Фаре первой вернулся дар речи.

– Что?.. Как, вы сказали, ее имя?

– Люси Боггс. Она такая же шлюха, как и я, только моложе и красивее. Ее подобрали на улице и взяли на работу в вычурное местечко на Стрэнде, которое называется «У Реджины». А потом мы узнали, что она – процветающая графиня, о которой пишут в светских газетах. – Раненая проститутка несколько раз хохотнула, казалось, не чувствуя боли в распухших губах и щеках. – Если Люси Боггс – знатная леди, то я – Дева Мария, черт побери!

– Джемма! – Второй раз за ночь Фара обняла свою знакомую. – Кажется, вы только что спасли мое положение!

– Ну да, ну да… – Проститутка высвободилась из объятий Фары, чувствуя себя неловко из-за такого искреннего проявления чувств. – Едва ли я смогу помочь вам в реальном мире. Никто не поставит слова потаскухи выше слов ейного мужа-магистрата, мистера Уоррингтона.

– А что сама Реджина? – спросила Фара. Ее волнение и тревога одновременно усилились. – Разве слова нанимательницы Люси Боггс не примут во внимание? – Она посмотрела на Морли, стоявшего над ними со скрещенными на груди руками и с застывшим на лице ошеломленным выражением.

Тряхнув головой, словно желая избавиться от него, он даже не взглянул на нее, а вместо этого обратился к Джемме:

– Мисс Уорлоу, вы не оставите нас наедине ненадолго? Мистер Бошан приготовит вам чай и принесет что-нибудь поесть, пока хирург не будет готов осмотреть ваши раны.

– Спасибочки, старший инспектор. – Джемма озабоченно посмотрела на Фару одним глазом, прежде чем соскользнуть со стула, выйти из кабинета и закрыть за собой дверь.

Морли покачал головой, глядя на Фару с таким видом, словно видел ее впервые в жизни.

– А ведь она права, – проговорил он. – Всем известно, что легко заплатить проститутке или мадам, чтобы они сделали или сказали все, что нужно.

– Я отлично это понимаю. Но мы станем действовать по-другому.

– Официальное решение Королевской скамьи[14] по этому делу будет принято завтра утром. – Морли кивнул на газету, валявшуюся на его столе.

– Не напоминайте мне об этом. – У Фары засосало под ложечкой, и она прижала руку к животу. Казалось, что все это происходило со скоростью и неизбежностью уносящегося вдаль локомотива. Чудесное выздоровление фальшивой Фары Ли Таунсенд. Спасение от Уоррингтона в Ярде. Ее похищение и последующий брак с Черным Сердцем из Бен-Мора. Возвращение в Лондон. А завтра она заявит о своих наследственных правах.

– Все это время? – спросил Морли. – Графиня? Но почему вы не?.. Как давно вы?.. Что произошло?

– Это очень долгая история. – Фара подняла руку к голове, чувствуя, как острая боль пронзает глаза.

– И в ней замешан Дориан Блэквелл?

– Что интересно, да, правда, опосредованно. – Вздохнув, Фара встала и придвинулась ближе к красивому, опущенному лицу Морли. И скрепя сердце потянулась к его подбородку. – Обещаю объяснить, когда все это дело будет улажено.

Оправившись от шока, Морли закрыл глаза, но тут же отстранился от ее прикосновения и отступил на свою территорию по другую сторону стола.

– По сути, официально я всегда был только вашим работодателем. Независимо от того, что я говорил раньше, вы не обязаны мне ничего объяснять. – Глубоко вздохнув, Морли взял папку и уставился на нее, хотя Фара была уверена, что в этот момент он был не в состоянии даже прочитать написанное на ней имя. – Кстати, как вы собираетесь вернуть свое наследство? – добродушно поинтересовался он. – Полагаю, у Блэквелла имеется какой-то гнусный план?

По лицу Фары пробежала легкая улыбка.

– Все, что мне нужно сделать, – это доказать, что я настоящая Фара Таунсенд. Ребенком я была ею, и я смогу рассказать о своих родителях, о своем доме, о своем прошлом то, чего самозванка знать не может. Мне нужно только убедить суд.

– Боюсь, понадобится не только это. – Морли пожал плечами. – Работа с бумагами. Документы – такие, как записи о рождении и о том, где вы провели свое детство как сирота.

Фара побледнела.

– А как вы узнали, что я сирота?

Инспектор насмешливо посмотрел на нее, и она осознала всю нелепость вопроса, прежде чем он ответил.

– Фара, ваше детство, ваше чудесное воскрешение – об этом уже несколько недель пишут все светские газеты. – Фара, конечно, слышала об этом, но она редко тратила время на чтение светских газет, когда можно было почитать книгу. – Я мог бы вам помочь, – не глядя на нее, предложил Морли. – Как вам известно, офис уполномоченного по делам архивов находится в этом здании, и поскольку сейчас середина ночи, я мог бы…

– Мистер Блэквелл уже позаботился об этом. – Фара поморщилась.

Морли прищурился, и ей показалось, что она почти слышит его мысли.

– Когда его доставили сюда, он каким-то образом… – Сжав переносицу пальцами, Морли проворчал: – Мне следовало бы догадаться. Арестовать такого, как он, оказалось слишком просто, черт побери.

Он поднял на нее глаза, и они обменялись понимающими, раздраженными смешками по поводу этого несносного типа, за которым она теперь была замужем. И точно так же напряжение между ними вдруг рассеялось, а прошлые неурядицы остались в прошлом, как и печальная мысль о том, что могло бы быть и чего никогда не будет.

– Я отпущу вашего мужа и его камердинера, – сказал Морли с усталым вздохом. – Но это не значит, что я не буду следить за каждым его движением.

– Это я знаю. – Фара поддалась порыву обнять его, но объятие было коротким и отстраненным – ради них обоих.

– Вы – хорошая женщина, Фара. Я всегда восхищался вами. – Морли сделал паузу, его подбородок напрягся, словно он пытался что-то сдержать. – Если он когда-нибудь причинит вам боль… да, черт возьми, если он просто каким угодно образом сделает вас несчастной, приходите ко мне. Я с ним разберусь.

Фара постаралась вложить в улыбку всю свою нежность.

– Спасибо вам, Карлтон. И, знаете ли, вы ошибались, когда сказали, что были всего лишь моим нанимателем. Вы также были… очень хорошим другом.

Морли криво улыбнулся, не сводя глаз со стола.

– Не надо больше поворачивать нож в ране, – вымолвил он.

– До свидания, – пробормотала Фара, потянувшись к потускневшей, потертой ручке двери его кабинета.

– Фара!

Она обернулась, услышав серьезные нотки в его голосе.

– Да?

– Если уж говорить о мадам Реджине… Так уж вышло, что вы весьма близки с нею.

– Да нет! Я никогда не встречалась с ней, – заверила инспектора Фара. – Она всего лишь хозяйка заведения «У Реджины».

Веселая усмешка скривила губы Морли:

– Владелец заведения – ваш муж, Дориан Блэквелл.

Глава 18

Еще никогда в жизни Фара не чувствовала себя такой маленькой и ничтожной. За годы своей карьеры в Скотленд-Ярде она бесчисленное количество раз бывала в Королевских судах и каждый день по пути на службу проходила мимо впечатляющего готического белокаменного здания. Но ее присутствие всегда было частью безмолвного юридического процесса, под рукой были документы и все прочее. Никогда ее голос не отдавался эхом в зале Высокого суда ее величества и никогда не звучал перед Королевской скамьей.

Фару поразило, что даже здесь, в величественном Большом зале с контрфорсами, мужчины, женщины и аристократы старались не попадаться на пути Дориана Блэквелла. Несмотря на то что в зале собралось больше знати и агентов короны, чем Фара когда-либо видела, они с мужем все еще могли передвигаться довольно быстро.

Начиная с одиннадцатого века и вплоть до прошлого года Королевская скамья вершила суд в Вестминстер-холле. Теперь, по приказу королевы Виктории, Королевская скамья переехала в здание суда на Стрэнде. Хотя, как и на протяжении сотен лет, Высокий суд остался эпицентром официальных заявлений правителя и королевской администрации. Главный лорд-судья давно уже заменил регента на судебных заседаниях, и эта должность стала одной из самых влиятельных в империи.

Фаре было трудно смотреть кому-либо в глаза, поскольку все собравшиеся следили за их продвижением к залам Высокого суда. Голоса присутствующих замолкали при их приближении, но тишина была полна не почтения, а любопытства и размышлений.

Фара была уверена, что биение ее сердца слышат все присутствующие, пока она наблюдает за тем, как затейливый геометрический рисунок мраморного пола исчезает под волнами юбок шелкового платья цвета полуночного неба, которое мадам Сандрин доставила ей вчера поздно вечером.

Предыдущая ночь не сделала ничего особенного, – если вообще что-то сделала, – для того, чтобы развеять тревогу Фары. Как только она забрала мужа и Мердока из приемной сержанта в Скотленд-Ярде, они наняли кеб, чтобы доехать до роскошного жилища Дориана в Мейфэре. Кровь с его лица стерли, но она все еще пятнала накрахмаленный воротничок рубашки и темнела на его без того черном сюртуке. Ее мужу еще предстояло вымолвить нечто большее, чем четко и односложно ответить на мириады ее вопросов, благодарностей и извинений.

– С тобой все в порядке? – спросила Фара.

– Вполне.

– Они причинили тебе боль?

– Нет.

– Ты ведь знаешь, что спас нам жизнь в доках.

– Да.

– Прости, пожалуйста, что втянула тебя в такую опасную заваруху. Но мы с Джеммой очень благодарны за то, что сделал ты и твои люди.

– Хм! – Как только душераздирающая лаконичность Блэквелла сошла на нет, Мердок подхватил разговор от его имени.

– Не думай об этом, девочка, – успокоил он ее, бросив мрачный взгляд на Блэквелла. – Утром мы заберем мисс Уорлоу с собой.

– Я очень рада, что мне удалось убедить старшего инспектора Морли так быстро отпустить вас. Мысль о том, что вы останетесь здесь на ночь, а то и дольше, была невыносима.

– Ты и не представляешь, как мы это ценим. – Мердок отечески похлопал ее по руке.

В этот момент Блэквелл наклонился вперед, отворил щеколду дверцы кеба и соскочил на землю, прежде чем кучер остановил экипаж. Он растворился в ночи, и Фара не видела его до следующего утра, когда он пришел, чтобы отвезти их в суд. Мердок вновь и вновь убеждал ее, что их пребывание в бронированной комнате прошло не только без происшествий, но даже довольно спокойно.

– Бобби были справедливы и вежливы, а Дориан и вовсе беседовал с одним из своих знакомых, хотя я и не расслышал, о чем именно.

– Так почему же он так расстроен? – спросила Фара.

Пожав плечами, Мердок посмотрел на нее с легкой жалостью.

– Не знаю, детка, но с Блэквеллом иногда такое бывает. Не ломай над этим голову. Просто поспи немного, у нас завтра большой день.

Спать было почти невозможно, даже в этой прекрасной, роскошной постели. Наконец Фара погрузилась в какое-то беспокойное забытье, ворочаясь в темноте, ее желудок подводило, а челюсти сжимались, когда образы прошлого преследовали ее во сне. Бледное восковое лицо ее отца в гробу, щеки ввалились от обезвоживания, вызванного ужасной болезнью. Уоррингтон, казавшийся семилетней девочке гигантом, наклонился, чтобы сообщить ей об их помолвке. Устрашающее одеяние и апостольник сестры Маргарет. Тонкий распутный рот отца Маклина. Темные глаза Дугана и резкие черты его лица: мелкие и симметричные, искривленные мальчишеским озорством и непрестанным любопытством.

Фара окликала его во сне, умоляла бежать. Чтобы выжить. Жить дальше, чтобы ей не пришлось столкнуться с этим ужасным миром, когда рядом с ней будет только темный и сломленный человек.

– Я здесь, – пропел сквозь ее сон Дуган, лицо которого было печальным и свирепым. Но его голос… Его голос стал совсем не таким, каким она его помнила. Он растаял, превратившись в нечто темное и глухое. Это был голос взрослого мужчины. Зловещий, опасный и спокойный.

– Нет, тебя здесь нет, – пронеслось в голове у Фары, почувствовавшей, что она погружается в пустоту забвения. – Я совсем запуталась. Мне так одиноко. Я так боюсь.

– Спи, моя Фея. Ты в безопасности. – Судя по легкому щекотанию, Дуган намотал ее локон на палец, мягко потянул его и проследил, как тот пружинкой подскакивает на место, а потом повторил сделанное. Как всегда.

Он был здесь. Она в безопасности.


Фара понимала, что пока они стоят перед позолоченными дверями Высокого суда, ей следует подумать о масштабности того, что сейчас произойдет. Но она поймала себя на том, что изучает профиль Дориана, пересеченный черной лентой его глазной повязки, и гадает, преследовали ли его когда-нибудь ночные кошмары.

Или она сама.

Когда ее муж потянулся к двери, Фаре захотелось крикнуть ему, чтобы он подождал, но она заставила себя держаться стоически. Как он. Если Дориан Блэквелл был в состоянии сохранять самообладание после всего пережитого, то и она сможет. Расправив плечи и приосанившись, Фара вздернула подбородок, так что теперь у нее было уже не упрямое выражение лица, а чуть надменное.

Забыв о правилах приличия, Дориан вошел в зал суда первым, вместо того чтобы распахнуть дверь перед ней.

Благодарности Фары не было предела.

Разбирательство уже началось, и Фара с самого начала с недоумением поняла, что формально их действия направлены против короны.

Ошеломленная тишина окутала темное дерево величественного зала Высокого суда. Те, кто теснился на напоминающих церковные скамьях, обернулись при их появлении, так что все это было очень похоже на свадебную церемонию. Вот только никто не был рад их появлению. Самым приветливым выражением лица, которое Фара смогла разглядеть у присутствующих, был шок. Все остальное сводилось к неодобрению, недоверию, а в некоторых случаях и возмущению. Она следовала за мужем по широкому проходу, толстый бордовый ковер заглушал ее шаги.

– Мистер Блэквелл! – рявкнул невысокий мужчина с неподобающе большой головой, казавшейся еще более крупной из-за длинного завитого белоснежного парика. Он сидел за высокой трибуной, между двух мужчин в таких же одеяниях, а о его положении говорила серебряная печать, прикрепленная к середине его черной мантии. – Что означает эта бесцеремонность?

Без сомнения, главный лорд-судья, сэр Александр Кокберн, был знаком с Дорианом Блэквеллом или, по крайней мере, узнал его с первого же взгляда. У судьи была репутация человека спортивного, образованного, общительного и распутного. Несмотря на то что он был своего рода признанным гением, ходило много разговоров о том, каким образом шотландец со своей запятнанной репутацией поднялся до столь выдающегося положения.

Фара в изумлении уставилась на широкую спину своего мужа. Неужели Дориан имеет какое-то отношение к потрясающей карьере лорда – главного судьи Кокберна? Хотя это нисколько не удивило бы ее.

– Милорд! – Дориан отвесил официальный поклон в такой манере, которую вполне можно было бы назвать насмешливой. – Могу я представить вам достопочтенную Фару Ли Таунсенд, графиню Нортуок?

Громкий вздох эхом прокатился по залу суда и за его пределами, когда некоторые из стоявшей за дверьми толпы стали протискиваться вперед, ближе к Фаре, чтобы стать свидетелями беспрецедентных событий в уже громком деле.

– Это возмутительно! Я требую немедленно арестовать этих дерзких преступников! – У Гарольда Уоррингтона всегда был такой вид, словно он только что высосал лимон. Несмотря на это, у него была красивая и крепкая фигура человека, родившегося в крестьянской семье, а не в исторически кровосмесительной аристократии. Печально известный гедонист, кожа и волосы которого не слишком хорошо сохранились после долгих лет чрезмерных злоупотреблений, однако фигурой он походил на Голиафа, когда оглядывал зал суда с видом скорее королевского, чем гражданского служащего.

Резкий стук молотка заглушил разговоры, но воспользовался им не главный лорд-судья. Перед человеком слева от него стояла табличка с именем судьи Роланда Филиппа Кранмера-третьего, хотя все знали, что судья Кранмер недавно исчез таинственным образом.

Фара узнала лицо этого человека: им оказался сэр Фрэнсис Уидби, недавно назначенный судья Высокого суда. Обращаясь к сэру Уоррингтону, он украдкой переглянулся с ее мужем:

– Садитесь, Уоррингтон. Я напомню вам, что вы еще не член высшего сословия и все еще служите в суде, поэтому должны знать, что говорить без позволения не следует!

Фара остро осознавала, что они с Дорианом только что совершили такой же поступок, но она благоразумно придерживалась собственного плана. Кроме того, она не смогла бы сейчас говорить, даже если бы ей приказали. Вот и вся цена ее самообладанию. Дориан подошел к скамье без приглашения, что вызвало еще больше возмущения и даже заставило двух гвардейцев королевы в красных мундирах, стоявших по бокам скамьи, поспешно остановить его.

– Милорды, у меня здесь есть официальные документы, подтверждающие обоснованность наших притязаний. – Он взмахнул папкой с документами, которую вытащил из кармана. – Среди них – свидетельство о рождении леди Таунсенд, церковные записи о годах ее жизни в приюте для сирот «Эпплкросс», фальсифицированную запись о ее смерти, а также…

– Откуда у вас эти записи, Блэквелл? – потребовал главный лорд-судья, подняв руку, чтобы остановить гвардейцев.

– Я также прихватил копию нашего свидетельства о браке. – Блэквелл беззаботно проигнорировал вопрос судьи. – Важность которого мы сможем обсудить позднее. – Он бросил взгляд в сторону публики, что вызвало волну ироничного смеха, пробежавшего по залу.

– Это невозможно! У меня есть законный и обязательный контракт, подписанный ее отцом! – Уоррингтон вскочил на ноги, не обращая внимания на настойчивые мольбы своего адвоката в парике.

Третий судья наклонился вперед.

– Но вы же утверждаете, что уже женились на ней, Уоррингтон. Почему в таком случае вы возражаете?

– Вы… вы правы, милорд. – Он указал на стоявшую рядом с ним изящную, хорошо одетую блондинку с широко распахнутыми голубыми глазами. – Это моя жена, Фара Ли Уоррингтон, графиня Нортуок. В прошлом Фара Ли Таунсенд. Как ты смеешь посягать на ее первородство, коварная лгунья?! – Уоррингтон обратил свой гнев на Фару, его и без того румяная кожа приобрела помидорный оттенок.

Однако внимание Фары было приковано к третьему судье, она была потрясена догадкой, которая не имела никакого отношения к последним семнадцати годам ее жизни в качестве миссис Маккензи.

– Гребец! – выдохнула она, прочитав надпись на табличке перед его морщинистым лицом.

– Говорите громче, леди, – приказал главный лорд-судья.

Фара устремила взгляд к лицу из своего прошлого, которое было испещрено двумя потерянными десятилетиями, но все еще имело те же пронзительные глаза и суровые черты.

– Вы – баронет, сэр Уильям Патрик Роу, и ваше поместье находится в Хэмпшире, – сказала она.

Толпа застыла, чтобы расслышать ее тихий голос; тишина была такая, что можно было услышать, как из чьих-то легких громко вырывается воздух.

– Вы… вы были лейтенантом Королевской стрелковой бригады под командованием моего отца, капитана Роберта Таунсенда, графа Нортуока. Вы вместе занимались греблей в Оксфорде, и мой отец называл вас Гребцом.

Мужчина в парике ошеломленно посмотрел на Фару и прищурился.

– Подойдите ближе! – приказал он.

Фара подошла к скамье.

– Я помню ваше тридцатилетие, – сказала она ему, – потому что вы были так добры ко мне, что поделились со мной пряником, потому что на следующий день мне исполнялось пять лет. Ваш день рождения, полагаю, двадцать первого сентября, а мой – двадцать второго.

– Боже правый! – воскликнул судья Роу, заглядывая в глаза Фары с таким же выражением узнавания, с каким она смотрела на него. – Я помню это.

– Да кто угодно мог раздобыть эту информацию! – запротестовал Уоррингтон. – Не позволяйте этому… этому прославленному разбойнику и его шлюхе издеваться над уважаемым судом!

– Я уже достаточно наслушался от вас, Уоррингтон! – предупредил главный лорд-судья. – Еще одна вспышка гнева, и я прикажу вышвырнуть вас из зала суда!

Красный цвет физиономии Уоррингтона усилился до пурпурного оттенка, но он сидел, дрожа от едва сдерживаемой ярости.

«И ни капли страха», – заметила про себя Фара.

Главный лорд-судья Кокберн снова повернулся к Дориану, бросив на Фару лишь беглый взгляд.

– Мистер Уоррингтон отчасти прав. Он предоставил документы, идентичные вашим, и имеет добавленное высшее требование. Он был управляющим покойного графа Роберта Таунсенда и попечителем его поместья. Он знаком с Фарой Таунсенд с самого рождения и давным-давно сговорился с ее отцом о помолвке. Какие у нас основания сомневаться в притязаниях его жены на наследство Таунсендов?

Фара впилась взглядом в Люси Боггс, которая молча вертела на одном беспокойном пальце колечко, явно изготовленное с помощью щипцов для завивки волос.

– У меня есть свидетели, господа. – Дориан указал рукой на скамью в дальнем конце судебного зала.

Адвокат Уоррингтона наконец-то вступил в спор:

– Это абсолютно против правил, и я бы хотел потребовать, чтобы мы встретились в переговорной и обсудили, как вести себя дальше.

– Что за чушь! – Стул Уоррингтона заскрежетал ножками по полу, когда он опять вскочил на ноги. – Нет никаких причин снова откладывать дело. Блэквелл привел фальшивых свидетелей, и я хочу иметь возможность вывести их на чистую воду. Спустя почти двадцать лет я разыскал пропавшую наследницу Нортуока и требую, чтобы мне вернули то, что принадлежит мне!

Судья Уидби обратил свое ястребиное лицо в сторону Уоррингтона.

– Не хотите ли вы сказать, что это ваша жена получит то, что принадлежит ей? – поинтересовался он. – Наверняка вам известно, что если человек не рожден пэром королевства, то, как мужа графини, его будут величать «графом» только из вежливости. Да, он будет считаться лордом, получит право распоряжаться имуществом, но другие права и привилегии пэра будут предоставлены только наследнику титула и другим детям.

Разинув рот, Фара через плечо посмотрела на Блэквелла широко раскрытыми глазами. Он стоял у начала прохода, заложив руки за спину, и казалось, слова судей его не трогали.

Его черные глаза встретились с ее глазами, и Фара ахнула. Дориан знал! Он с самого начала знал, что не получит прав и привилегий аристократов. Он связался с этим делом, затеял эту опасную и сложную шахматную партию, возможно, даже манипулировал местами в Высоком суде Англии, чтобы помочь ей вернуть принадлежавшие по рождению права.

Зачем?

Конечно, у его имени появится приставка «лорд», но, насколько она могла судить, это не шло ни в какое сравнение с его властью и уважением, полученными благодаря его богатству и репутации.

Почему же он все это сделал? Что он задумал?

– Мы выслушаем ваших свидетелей, Блэквелл, но позвольте мне предупредить вас, что в этом суде у вас под ногами весьма зыбкая почва. Вам и этой леди грозят тяжкие последствия. – Главный лорд-судья одарил обоих привычным предупреждающим взглядом.

Уоррингтон бросил на Фару яростный взор, но все-таки позволил своему адвокату силой усадить себя на стул.

– Так всегда и было, милорды. – Поклонившись в пояс, Дориан повернулся к скамьям в глубине зала и махнул рукой. – Позвольте представить вам синьору Реджину Висенте, единственную владелицу весьма популярного джентльменского клуба здесь, на Стрэнде.

Высокая, статная женщина в роскошном платье цвета темной сливы поднялась и, извинившись, направилась к ним по проходу. Ее карамельная кожа и стать гордо заявляли о ее итальянском происхождении, и она походила на бронзовую римскую богиню в море бледных британцев. Ее шлейф был таким же длинным, как у какой-нибудь графини, а темные глаза светились умом и радостью.

Хоть кто-то наслаждался собой!

– Мадам Реджина готова засвидетельствовать, что около пяти месяцев назад она нанимала на работу в свое заведение эту женщину, называющую себя Фарой Таунсенд, как Люси Боггс. А потом за крупную сумму передала ее в распоряжение Уоррингтона. – Дориан указал на пачку бумаг в руке женщины, затянутой в шелковую перчатку.

Уоррингтон стукнул кулаком по столу, но все же с трудом сдержался.

– Это правда? – спросил судья Уидби у женщины, известной как мадам Реджина.

– Да, милорд, – промурлыкала она с мягким итальянским акцентом. – Я принесла подтверждающие законность моих действий документы, которые я требую от своих служащих, а также квитанцию о получении денег от мистера Уоррингтона.

Уидби протянул руку в сторону мадам Реджины, и она скользнула к нему, чтобы вручить хрустящие официальные бумаги.

Адвокат Уоррингтона встал.

– Это шутка. И эта история, и эти документы могут быть подделками, сотворенными печально известным Черным Сердцем из Бен-Мора и этой поставщицей грязи и греха! – Он указал на Реджину, которая в ответ лишь изогнула одну темную бровь.

– Он приводит превосходный аргумент, Блэквелл, – заявил главный лорд-судья Кокберн.

– Полагаю, что да. – Блэквелл устремил очень серьезный и многозначительный взгляд на Уидби и Кокберна, не обращая внимания на Роу. – У мадам Реджины есть много, много историй, которые она готова рассказать. Кто решит, правда это или клевета?

Это ей показалось, подумала Фара, или двое мужчин за скамьей слегка побледнели? Неужели Дориан только что высказал завуалированную угрозу высшему судебному органу Британской империи? На глазах у всех? Фара ощутила прилив тошноты.

В наступившей тишине Дориан жестом указал на другую женщину на скамье.

– Если вам нужен еще один свидетель, как насчет этого?

Еще одна волна изумления отразила внутренние чувства Фары, когда к ним направилась сутулая старуха в черно-белом одеянии.

– Сестра Маргарет? – выдохнула она.

– Теперь – мать настоятельница, – поправила женщина своим безошибочно узнаваемым резким тоном холодного благочестия.

Фара прищурилась, глядя на старуху и вспоминая все те резкие слова и жестокие побои, которые та обрушила на Дугана. Фара не хотела смотреть на нее, не могла понять, почему вдруг своенравная монахиня встала на ее защиту.

– Это ваша свидетельская подпись стоит на документе о смерти Фары Ли Таунсенд, датированном семнадцатью годами ранее, не так ли? – спросил Дориан голосом, утратившим всю свою прежнюю насмешливость или даже дерзкую надменность. Его руки в перчатках сжались в кулаки.

– Да, – подтвердила она.

– Тогда объясните суду, почему вы подделали этот официальный документ, – приказал Дориан, отвечая на резкий взгляд монахини собственным тяжелым взглядом.

– Она была чрезмерно физически развитым и необузданным ребенком. – Несмотря на то что Фара стояла перед ней, монахиня говорила о ней так, будто ее тут не было. – Вечно она связывалась со смутьянами и негодяями, особенно с одним из них, в котором прятался сам дьявол!

– Не было такого! – защищалась Фара.

– Он убил священника! – прошипела старуха. – Даже вы не можете этого отрицать. А ты была там же, рядом, в моих руках, пока он это делал. Да еще выкрикивала его имя как одержимая.

– Вам же было известно, что этот священник…

– Это не имеет отношения к делу, – жестким и холодным тоном перебил обеих Дориан. – Сейчас важно другое: было ли вам известно, что Фара Ли Таунсенд не умерла?

– Она убежала за этим дьяволенком Дуганом Маккензи, когда его забрала полиция, – ухмыльнулась Маргарет. – А на моем попечении было еще пятьдесят детей. Я не могла рисковать репутацией «Эпплкросса» из-за одной пропавшей девчонки. Поэтому, да, я подделала свидетельство о смерти по просьбе сэра Уоррингтона. – Она указала своим узловатым артритным пальцем на мужчину.

Собравшиеся в зале суда ахнули, и все как один повернулись в сторону обвиняемого.

– Это ложь! Я женился на Фаре Ли Таунсенд! Состояние Нортуока принадлежит мне! – завопил Уоррингтон, снова вскакивая с места. – Скажи им, кто ты, Фара, скажи им! – С обезумевшими глазами он тряхнул Люси за плечи с такой силой, что та тихо вскрикнула от страха.

Молоток главного лорда-судьи угрожающе застучал по столу.

– Я предупреждал вас, Уоррингтон, что вы будете немедленно удалены! – Судья кивнул одному из королевских гвардейцев, который схватил кричащего Уоррингтона и вывел из зала.

– Я получу то, что мне принадлежит! Я добьюсь справедливости, – грозил Уоррингтон. – Фара, докажи им! Докажи им, кто ты такая!

Люси встала, ее голубые глаза наполнились страхом и слезами, казалось, она была готова убежать из суда.

Главный лорд-судья указал на нее своим молотком, при этом его большая голова вращалась на почти комично узких плечах.

– Следующее слово, произнесенное вне очереди, будет стоить оратору недели за решеткой, ясно?

Люси молча кивнула, и внимание присутствующих как по команде вернулось к монахине.

– Вот что… – начал главный лорд-судья. – За ложь вас могут лишить облачения и почетного имени в вашей папистской церкви. Не говоря уже о вероятности того, что вас обвинят в мошенничестве. Зачем вы пришли сейчас сюда?

Сестра Маргарет взглянула на Дориана, прежде чем ответить:

– Когда живешь так долго, как я, понимаешь, что приближается время предстать перед богом и ответить за свои грехи. Это еще одна отметина на моей душе. Меня уже не интересуют земные дела. Я хочу только мира с Господом.

– И вы готовы поклясться, что женщина, стоящая здесь перед нами, – Фара Ли Таунсенд? – спросил судья Роу, указывая на Фару.

– Да, она почти не изменилась за двадцать лет. – Монашка метнула в Дориана полный ненависти взгляд. – И по-прежнему не может противостоять притяжению дьявола.

При этих словах старухи Фару пробрала дрожь. Дуган назвал себя демоном, когда они познакомились. Если тот милый мальчик был демоном, то Дориан Блэквелл определенно был дьяволом. И Фара действительно была не в состоянии противиться его темному обаянию.

– Признаться, Блэквелл… – главный лорд-судья внимательно посмотрел на них обоих, – я просто не знаю, что с этим делать. Две женщины, претендующие на звание графини Нортуок. Каждая замужем за эгоистичным негодяем. Я почти уверен, что удовлетворю требование вашей жены. Но я не уверен, что мое решение останется в силе, если другая сторона обратится к лорду верховному канцлеру или ее величеству.

Дориан добродушно приподнял широкое плечо:

– Все, кто меня знает, пребывают в уверенности, что я бы не женился на самозванке. Милорды, эту женщину звали Фара Ли Таунсенд, а в браке она стала Фарой Ли Блэквелл. В этом я совершенно уверен. Скажите мне, что требуется для дальнейших доказательств, и я вам их предоставлю.

Встав, судья Роу сунул руку под парик, чтобы почесать голову.

– Я не готов принять решение, – заявил он. – Без разрешения главного лорда-судьи.

– Конечно. – Кокберн жестом велел ему продолжать. Французская армия могла бы вторгнуться в Лондон, а конгрегация все равно осталась бы там, где сидела, молчаливая и сосредоточенная на мыслях о том, что произойдет дальше.

– Подойдите обе! – приказал Роу, указывая на ковер перед своей скамьей.

Промокнув ладони внутренней стороной перчаток, Фара отчаянно сглотнула, отчего расшитый драгоценными камнями воротник ее роскошного платья чуть приподнялся. Она надеялась выглядеть более достойно, чем чувствовала себя, когда прошла несколько шагов и остановилась перед судьей Роу. Или, точнее, под ним, поскольку места в Высоком суде были невыносимо высоки.

Шуршание юбок подсказало ей, что Люси Боггс оказалась рядом с ней, но Фара не удостоила ее и взглядом.

– Ответьте мне на один вопрос, и я порекомендую этому двору и ее величеству вернуть вам ваш титул и земли. – Хотя судья говорил негромко, его голос разнесся по безмолвному залу. Он прищурился, глядя на Фару: – Вы упомянули мой тридцатый день рождения, на котором присутствовали в Нортуок-Эбби.

– Да, милорд, – хриплым голосом подтвердила Фара.

– Кто из вас вспомнит, что я в тот год подарил вам на день рождения? Я даже помогу вам освежить память: подарок был в маленькой шкатулке для ювелирных украшений с изображением балерины на крышке. Помнится, Фара Таунсенд была в восторге от балерин.

Сердце Фары подскочило и замерло. Она лихорадочно рылась в памяти. Когда это не помогло, она посмотрела в лицо судьи, который казался таким же холодным и равнодушным к радостям жизни, как и Дориан. У нее перехватило дыхание. Этого не может быть. Не может быть, что будущее ускользнет от нее из-за того, что она не может призвать на помощь память пятилетней девочки. Фара снова посмотрела на Дориана, который внимательно изучал ее. То, что она прочла на его лице, едва не заставило ее упасть в обморок.

Возможно, Черному Сердцу из Бен-Мора удалось настойчивостью взгляда помочь ей справиться с беспомощностью.

Обернувшись, чтобы посмотреть на трех внушительных мужчин в париках, Фара искала слова, которые поддержали бы степень доверия этих людей. Слезы жгли ей глаза. Комок ужаса и потери образовался в ее горле, угрожая задушить ее. О, если бы только он поторопился!

– Ну? – резко спросил Роу.

– Я… я… – Горячая слеза скатилась из уголка ее глаза и прожгла дорожку вниз по щеке. – Милорд, я не помню такого подарка в тот или любой другой день рождения. От вас или… или от кого-то еще.

Фара невольно посмотрела на стоявшую рядом с ней Люси, чьи голубые глаза теперь сверкали злобой и победой.

– Это была безделушка, милорд, – сдержанным тоном предположила она, оценивающе глядя на лицо мужчины. – Мои детские воспоминания смутны, с тех пор столько всего произошло, к тому же я восстанавливаюсь после ранения в голову… – Она театральным жестом прижала руку в кружевной перчатке ко лбу. – … но, кажется, это было ожерелье, не так ли? Такое сверкающее… Или браслет? – Пожав плечами, Люси скромно потупила глаза. – Видите ли, я была такой маленькой, а память у меня из-за травмы плохая, поэтому я просто не могу вспомнить, какое именно украшение было в шкатулочке.

Фаре пришлось судорожно сглотнуть. Хорошая догадка, как всегда бывает с догадками. Убедительно и вероятно, пусть и не совсем точно. Да и ранение в голову – хорошее оправдание.

Черт возьми, почему она сама не могла вспомнить?! Почему она потерпела такую неудачу? Какая-то шкатулка для драгоценностей? Балерина? Она была такой подвижной девчушкой, что любые драгоценности, которые ей дарили, тут же терялись или ломались. Вот Фэй Мари, которая любила…

– Моя сестра! – выдохнула она, а потом громче повторила: – Моя сестра! – Фара умоляюще сложила руки. – Милорд, прошу прощения, но вы ошибаетесь. Я думаю, что вы подарили эту шкатулку моей старшей сестре, Фэй Мари. Это она любила балерин. А я была одержима… Пегасом.

Холодные глаза старого судьи согрелись.

– Это был вопрос с подвохом. Я забыл, что ваш день рождения был так близок к моему, и, чтобы хоть как-то загладить вину, поделился с вами пряником. – Его старое лицо сморщилось, когда эти воспоминания заставили его улыбнуться. – Вы были доброй маленькой душой, не испорченной у девочки, выросшей в таком богатстве. И вы сразу же простили меня, сказав, что любите пряники больше всех подарков.

Фара задрожала так сильно, что у нее подкосились ноги. Но Дориан был рядом, его сильные руки в перчатках поддерживали ее за плечи.

– Спасибо, – прошептала она, даже не зная, к кому обращается, когда комната накренилась и закружилась вокруг нее. – Спасибо вам.

– У вас копна светлых волос вашего отца и прекрасные серые глаза матери, – продолжал судья. – Едва вы вошли в зал суда, я почти обрел уверенность, что это действительно вы.

Главный лорд-судья удивленно откашлялся, прежде чем постучать молотком, чтобы призвать к тишине собравшихся, шепот которых волной поднялся в зале.

– Решение не будет окончательным, пока я не получу приказ королевы, – сказал он. – Но я не думаю, что поздравить вас слишком самонадеянно, леди Фара Ли Блэквелл, графиня Нортуок.

– Благодарю вас, лорд-судья! – Лицо Фары расплылось в такой широкой улыбке, что у нее заныли щеки. Она повернулась к Дориану и обняла его. – Спасибо тебе!

Дориан напрягся, оказавшись в объятиях жены, и она быстро отстранилась. Фара не осмеливалась поднять на него глаза, вспомнив, что он все еще сердит из-за чего-то. И если она попытается здесь выяснять, в чем дело, это едва ли изменит ситуацию.

– Арестуйте эту женщину, Люси Боггс, и задержите для расследования! – приказал Роу.

Главный лорд-судья наклонился над столом к Фаре.

– Могу я полюбопытствовать, где вы были все это время, леди Блэквелл? – спросил он.

– Я… я работала в Скотленд-Ярде под вымышленным именем, – честно ответила Фара.

– Боже, почему именно там? – спросил судья с недоверчивым смешком.

Но тут в их разговор вмешался Дориан:

– Милорд, я привел еще двух свидетелей, которые могут рассказать о злом заговоре сэра Уоррингтона. Леди Блэквелл была вынуждена скрываться, потому что ей было известно, что он представляет угрозу для ее жизни. Мой агент Кристофер Арджент и инспектор Мактавиш из Скотленд-Ярда готовы дать показания, что Уоррингтон обратился к ним с просьбой за деньги убить леди Блэквелл. Я требую, чтобы его арестовали – ради его и ее безопасности, – добавил он.

– Приказываю сделать это! – Главный лорд-судья в последний раз стукнул молотком. – А могу ли я добавить свои поздравления вам обоим по случаю вашей свадьбы?

Глава 19

Выглянув из окна на третьем этаже своего лондонского дома, Дориан поднял глаза на грозовые тучи, собиравшиеся над Гайд-парком. Он пытался открыть оконную раму, чтобы впустить в комнату холодный ветер приближавшейся грозы, но древняя ручка из кованого железа столько десятилетий находилась в вертикальном положении, что можно было подумать, будто она приварена.

Дориан все больше тосковал по Шотландии, по ее густым туманам и неукротимому морю. По холодной каменной крепости Бен-Мор, чертоги которой он посещал ночами, словно не нашедший покоя призрак.

Здесь, в городе, слишком много людей. Слишком много света и шума, удовольствия и боли, потребности, желания и движения. Хаос в чистом виде. Так много людей страдало здесь, лишившись заботы. Так много людей, лишенных имени. Так много людей погибло – все умерли!

Даже могущественный Дориан Блэквелл. Хотя он сделал себе имя, которое было известно во всех уголках королевства и за его пределами, однажды судьба отплатит ему за все беды, которые он сотворил. А империя будет развиваться дальше, расширяясь и становясь сильнее. Быть может, она каким-нибудь образом охватит весь мир. В этом не было ничего невозможного. Не исключено, что с их бесстрашными и предприимчивыми родичами на Западе, по ту сторону океана, и заходящими далеко на Восток интересами лет через сто все они будут связаны. Экономика будет развиваться. Телеграфы – совершенствоваться. Технологический прогресс. И мир станет маленьким и управляемым местом, не чем иным, как мячиком, зажатым в руках таких же, как он, жадных людей, пока те не сожмут кулаки и не раздавят его.

И где же тогда окажется он? Какую часть неизбежного он контролировал? Больше, чем бо́льшую. Меньше, чем ему бы того хотелось. Поистине, ничтожное количество в великом, глобальном, вечном порядке вещей. Это чертовски раздражало. Чем больше человек завоевывал, тем больше возможностей для завоеваний ему предоставлялось. И чем же все это кончится?

Сняв повязку, Дориан протер усталые глаза, запустил руки в волосы и, в отчаянии поцарапав голову, уперся вытянутой вверх рукой в оконное стекло.

Он всегда так поступал, сколько себя помнил. Контролировал, доминировал и манипулировал всеми, кто входил в его круг. Сначала это был Ньюгейт. Затем Уайтчепел, распространивший свое влияние на весь Ист-Энд. Но ему не хватало этого. Ни одна из его побед ни разу не позволила ему почувствовать себя в безопасности и не удовлетворила его непрекращающуюся потребность в большем. Ни манипулирование членами парламента. Ни фиксирование судебных назначений или социальное и экономическое сокрушение пэров. Ни рывок на другую сторону Атлантики и доминирование на Уолл-стрит. Что еще оставалось взять? Без масштаба наполеоновского завоевательного движения с его уровнем организации и имперским размахом он достиг своего рода вершины.

Но чувствовал он себя так же низко, как и всегда.

В отражении оконного стекла Дориан увидел голубой глаз. Призрак мальчика, давно умершего и все же продолжавшего жить. Возможно, от него не осталось имени, а, возможно, осталось только имя.

Да и кто теперь знает?

Потому что в этот момент Дориан осознал, что, управляя столь многими махинациями, он потерял контроль над одним маленьким четырехкамерным органом. Тем, чье существование до сих пор было под сомнением. Дело было не в том, что Черное Сердце из Бен-Мора не был рожден с настоящим сердцем. Дело было в том, что он не владел им почти двадцать долгих лет…

Покалывание в основании шеи и учащенное биение крови предупредили его о ее приближении, прежде чем шелест ее юбок пронесся в длинную застекленную комнату-солярий.

– Дориан!

Отдаленный раскат грома был ей ответом. Дориан промолчал. Конечно, Фара не из тех, кого могли отпугнуть мрачные, хмурые мужчины. Черт бы ее побрал! Она придвинулась ближе, когда должна была бежать. Она успокаивала, когда ей следовало ругаться. Так было всегда.

– Дориан, я знаю, что ты сердишься на меня, – начала она. – Сегодня была настоящая победа, и я хочу, чтобы мы отпраздновали ее, как друзья.

Она остановилась у него за спиной. Близко. Слишком близко.

– Скажи мне, что я сделала не так? Как мне поступить, чтобы мы смогли договориться?

Ну, она могла бы перестать мучить его в этом чертовом платье. Она могла бы больше не благоухать сиреневой водой и весной. Она могла бы перестать быть голосом в его голове, заставляя его подавленное человеколюбие пустить корни.

– Ты можешь уехать, – коротко бросил он. – Отправляйся во владения своего отца в Хэмпшире. Восстанавливай свое право на наследство.

– И ты… не поедешь со мной? – рискнула спросить Фара.

– Я предпочел бы остаться.

Ее резкий вдох пробил дыру в его легких.

– Я понимаю, что если бы тебя вчера посадили, это было бы ужасно. – Фара сменила тактику. – Прости, что тебе пришлось пройти через это из-за моей просьбы. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты спас мою подругу, и надеюсь, что со временем ты забудешь о боли, которую это тебе причинило.

Дориан даже не посмотрел на нее. Он не мог. Только не сейчас. Пусть думает что хочет. Если он будет достаточно долго игнорировать ее, она отстанет и уедет.

– Знаешь, если подумать… – продолжила Фара, силясь придать своему голосу бодрости. – Все ведь закончилось довольно хорошо, так как Джемма смогла помочь нам разоблачить Люси Боггс, выяснить, кто она на самом деле… и поэтому… это было полезно… по крайней мере.

Дориан по-прежнему не смотрел на нее, устремив взгляд на выступающую железную задвижку окна. Быть может, если он станет достаточно холодным… Очень холодным… Образовавшийся лед превратит его в камень. И тогда вибрация, которая, казалось, зарождалась в его душе и начинала пульсировать в венах, замерзнет и замрет. И он обретет хоть какой-то чертов покой. Забудет о мыслях, которые терзали его. О чувствах, которые так его распаляли. О побуждениях, которые искушали его. Они окажутся заключенными в непроницаемую крепость, созданную им самим. Он станет камнем. Ледником. Станет…

– Дориан. Пожалуйста! – Фара схватила его за руку и потянула, пытаясь повернуть к себе.

Не успел Блэквелл понять, что делает, как он развернулся и схватил ее за запястье, так что их руки оказались между их телами.

– Сколько раз я должен говорить тебе, чтобы ты не касалась меня?

Фара смотрела туда, где его рука с чем-то вроде благоговения сжимала самое нежное местечко на ее запястье. Дориан тоже посмотрел туда.

Он был без перчаток. Впервые коснулся ее кожи рукой, и это был грубый рывок.

Дьявольщина!

– Я знаю, – призналась она с лишь небольшим сожалением. – Извини. Похоже, я просто не в состоянии сдерживать себя. Кажется, я ничего не могу с собой поделать. Как будто ты зовешь меня, как будто тебе нужно, чтобы я протянула руку. – Разжав пальцы, она протянула к нему раскрытую ладонь.

Гнев, с которым Дориан боролся с момента своего последнего ареста, вспыхнул вновь.

– Ты связалась с Морли? – прорычал он, отбрасывая ее руку прочь.

Хмуря брови, Фара потерла кожу, к которой он только что прикоснулся.

– Что? – переспросила она.

Дориан двинулся вперед, ярость сдавливала ему грудь и легкие, а голос превратился в рычание.

– Мне известно, что вы были с ним наедине.

– Откуда ты это знаешь? – уклонилась Фара от прямого ответа.

Его страх сменился откровенным подозрением.

– А ты как думаешь? У меня повсюду есть информаторы. – Но только не в том кабинете. Только не за той закрытой дверью. Это сводило его с ума. – Он что, прикасался к тебе? Ты снова его поцеловала? – Что ей понадобилось сделать с Морли, чтобы старший инспектор так быстро их отпустил? Что она ему пообещала? Какие требования она выполнила?

– Нет! – Ее глаза расширились, Фара явно была сконфужена. – Я имею в виду… я обняла его на прощание. Я прикоснулась к его лицу…

Но даже эта картина сводила Блэквелла с ума. Он искал ложь в ее прозрачно-серебристых глазах.

– Ты сказала ему, что сожалеешь о браке со мной? Что тебе надо было сказать ему «да»? Что ты принадлежишь ему? – Дориан чувствовал себя чудовищем. Льда в нем больше не было. Он не просто растаял, чужеродный ад растопил его с пугающей быстротой и силой. И теперь он был полон жидкого огня. Кипел от зависти. Где же его холод?

Где же его броня из льда и спокойствия? Почему он не может справиться с этой темной огненной бурей одержимости, страха, гнева и отчаяния?

Ей не следовало тянуться к нему.

– Я… – Фара уставилась на него так, словно он превратился в чужака. В чудовище тьмы, ярости и потерь.

И страсти. Его плоть чертовски отвердела.

Потянувшись, Дориан сорвал шелковый шнур с золотыми кистями, удерживающий штору.

Фара отступила на шаг, но он схватил ее прежде, чем она успела повернуться и убежать.

– Ты никогда не будешь принадлежать другому, Фара! – прорычал Блэквелл, обматывая толстый шнур вокруг ее тонких запястий, пока она пыталась высвободиться.

– Дориан…

Рывком прижав жену к себе, он оборвал ее протест губами. Впервые позволив ей ощутить истинную силу его рук, когда они сковывали ее руки. Он мог бы сломать ее. С легкостью. Ее косточки были маленькими, как у птицы, а кожа – мягкой и прозрачной. Крошечные паутинки голубых вен на ее запястьях и шее были такими нежными по сравнению с более толстыми, пульсирующими под его кожей.

Как могло столь чертовски хрупкое существо обладать силой, способной уничтожить такое чудовище, как он?

– Ты моя! – прорычал он в ее сдающийся рот. – Только моя!

Блэквелл мог бы остановиться, если бы Фара не ответила на его поцелуй.

Даже поддаваясь натиску этого нового огненного зверя, которого она спровоцировала, Фара не понимала, с какой опасностью играет.

Дориан сражался с силой тонущего человека, но в конце концов зверь победил. Он всегда знал, что так и будет. Склонив ее над диваном у окна, он обвил ее связанные руки вокруг древней оконной задвижки, так что она не могла убежать.

Фара всхлипнула, когда он поднял ее юбки выше талии, и еще раз, когда ее нижнее белье разорвалось в его руках.

Дориан вошел в нее одним жестким толчком. Овладел ею с помощью второго. Заклеймил третьим.

– Моя! – повторил он, ритмично двигаясь. Пот проступал сквозь его одежду, волосы упали ему на лицо, руками он с неистовой силой сжимал полушария ее нежных ягодиц.

Гром ответил Дориану с неба, первые капли приближающейся грозы забарабанили по окну. Это охладило его огонь, но ненадолго. Излив семя в ее лоно, Блэквелл на миг остановился только лишь для того, чтобы вынуть шпильки из ее волос.

Он склонился над Фарой, и его широкие плечи скрыли ее стройную фигуру.

– Я все время хочу тебя, черт возьми! Мне это ненавистно! Я не могу себя контролировать и хочу снова и снова заниматься с тобой любовью, пока мы не пресытимся, не сможем больше двигать конечностями или поднимать голову, чтобы поесть. Я думал, что это пройдет, но я ошибался. Моя страсть к тебе – это ненасытное извращение.

Ее волосы рассыпались по спине, шатром накрыли ей голову, серебристым дождем упали на красную обивку дивана.

– Это уничтожит тебя, – выпалил он, зарываясь рукой в ее волосы и продолжая безумную пляску любви.

– Дориан, пожалуйста… – дрожащим голосом взмолилась Фара.

– Мне очень жаль, но я… я не могу остановиться.

– Нет, – низким голосом прохрипела она. – Пожалуйста, быстрее.

Дориан задвигался еще быстрее. Из груди Фары то ли от боли, то ли от наслаждения вырывались сдавленные стоны. Одной рукой он обхватил ее бедро, другой ухватился за ее волосы и удерживал голову, пока снова и снова входил в ее напряженное тело.

Это было потрясающее соитие. Настолько невероятное, что оно показалось Блэквеллу чудом. Сама Фара была чудом. Он нашел ее. После стольких лет.

«Моя!»

В кои-то веки и его тело и разум пришли к согласию. Она никогда не могла усомниться в его праве обладать ею. Этого права он добился семнадцать лет назад.

– Моя Фея!

Эти слова эхом отразились от окна. У них обоих перехватило дыхание.

Дрожь заметно пробежала по ее спине и прошла между ними, волной поднимаясь вверх по его позвоночнику и заканчиваясь у основания шеи.

– Дуган? – ахнула Фара.

Глава 20

Он ушел.

Фара перенесла весь свой вес на дрожащие, вытянутые руки, пытаясь справиться с парализующим шоком. Резкий звук бьющегося стекла и трескающегося дерева эхом разнесся по коридору и укатился куда-то вдаль. Потом все стихло. Это не могло быть правдой. Этого просто не могло быть. Неужели она действительно слышала это имя, которое он прошептал ей в шею? Почувствовала, как от этой истины, от узнавания его голоса содрогнулось ее тело?

Прижавшись к мягкой диванной подушке, она изо всех сил пыталась отдышаться. Это имя… Она никогда не забудет, как он произнес это имя.

Фара вдруг осознала, что Дориан Блэквелл никогда раньше не произносил этого имени в ее присутствии.

И теперь она знала почему. Ей надо было добраться до него. Сейчас же.

Выпрямив спину и ноги так, что юбки соскользнули на место, Фара принялась теребить свои путы. Она могла бы сказать о своем муже только одно: он определенно знал толк в ограничении свободы.

Разве эта оконная задвижка не должна поддаваться? Фара в отчаянии какое-то время боролась с нею, но безуспешно. Кряхтя и напрягаясь, она тянула то туда, то сюда. Ей нужно было всего лишь несколько дюймов, и она, вероятно, смогла бы соскользнуть с острия наверху. Черт бы побрал ее короткие ноги! Может быть, ей удастся каким-то образом поднять юбки выше колен, чтобы подняться на подоконник?

Она замерла, услышав в коридоре тяжелые шаги.

– Миледи! – полное ужаса восклицание Мердока эхом разнеслось по солярию.

– Пожалуйста, отвяжите меня! – Она потянула за веревки, впивавшиеся ей в запястья, и попыталась оглянуться на него. Вспомнив об отброшенных Дорианом панталонах, Фара сморщилась от унижения. Впрочем, если она и хотела бы, чтобы кто-то увидел ее в таком состоянии, то этим «кем-то» мог быть только Мердок.

– Моей преданности тоже есть предел, – прорычал шотландец, взобравшись на выступ и начав работать над затейливыми узлами ее мужа. – Я убью его за это.

– Нет, Мердок, – возразила Фара, когда ее руки наконец освободились и она, выпрямляясь, прижала их к разламывающейся пояснице. – Вы должны простить его за это.

– Никогда!

Обведя взглядом пол вокруг себя, Фара схватила свои синие, как яйцо дрозда, панталоны.

– Вы должны, – настаивала она. – Так же как я должна простить вас за то, что вы все это время не говорили мне, кто он такой.

Мердок пожелтел, как репа.

– Я… я не понимаю, о чем ты, детка, – пробормотал он.

– Да бросьте вы, Мердок! – Фара фыркнула. – И скажите мне, куда он пошел?

– Господи Иисусе, – простонал пожилой шотландец, которому, похоже, стало нехорошо.

– Куда идти? – Фара угрожающе замахнулась на Мердока своими разорванными панталонами.

Мердок указал на западные двери.

– Следуйте за разрушениями, – ошеломленно произнес он. – Хотя, когда Дориан в таком состоянии, я бы не советовал становиться на его пути.

Несмотря ни на что, Фара, не сдержав улыбки, поцеловала лысеющую макушку Мердока.

– Только не ходите за мной, – приказала она, прежде чем выбежать из комнаты.

Следы разгрома действительно вели к ее мужу. Антикварные предметы были опрокинуты. Картины – сорваны со стен. Бесценные стеклянные вазы и каменные статуи валялись разбитыми посреди коридоров.

Нырнув в пустую гостевую комнату, Фара помылась, используя вместо губки свое испорченное нижнее белье, и выбросила его в мусорную корзину, прежде чем продолжить поиски.

Коридор привел ее к задней лестнице, и Фара спустилась вниз, туда, где хлопала на ветру садовая калитка.

Конечно, она точно знала, где обнаружит своего мужа.

Каменные стены террасных садов были выше и в лучшем состоянии, чем те древние поросшие мхом скалы «Эпплкросса». В каком-то смысле это было важно для Фары, когда она подошла к мужчине, тяжело привалившемуся к одной из них. Сейчас он стал выше, чем когда-то, гораздо выше. Но этот мужчина с соболиными волосами был когда-то мальчишкой с соболиными волосами, которого она знала лучше, чем любого другого, и он все еще имел привычку прятаться от кризиса у холодных каменных стен.

Белая льняная рубашка и темный жилет липли к его торсу, очерчивая мощные плечи вместе с впадинами и выпуклостями согнутых мускулистых рук, свисавших с разведенных в стороны колен. С намокших волос на траву под ним стекали капли дождя, скрывая его опущенное лицо. Он сидел в позе пораженного человека, но это не уменьшало силы его мужественности.

Острая боль пронзила грудь Фары, и она с трудом сглотнула, чтобы сдержать ее.

Как все похоже. Холодная гроза. Каменная стена. Раненый мальчик. Одинокая девочка.

– Скажи мне, почему ты плачешь? – Фара шепотом повторила те самые слова, с которыми когда-то впервые обратилась к нему.

И он, не поднимая голову, дал ей тот же ответ, что и тогда:

– Убирайся! Отсюда!

Судорожно вздохнув, Фара бросилась к мужу и опустилась рядом с ним на колени в вихре дорогих темно-синих юбок.

Он отдернул руки назад и сжал их в кулаки.

– Я серьезно говорю. – Опасное рычание пророкотало в глубине его груди. – Убирайся отсюда!

У нее перехватило горло в порыве нежной, болезненной радости.

– Позволь мне взглянуть на твои руки.

Дориан с трудом поднял голову и повернулся, чтобы пронзить жену взглядом своих тревожащих разномастных глаз. Он не плакал. Еще нет. Но мускулы на его лице дрогнули, а губы вытянулись в жесткую белую линию, когда он пытался сдержать влагу, собиравшуюся под его веками.

– Я предупреждаю тебя, Фара.

– Ты должен был бы знать меня лучше, – пробормотала она, медленно ведя пальцами по траве к его сжатому кулаку.

Ни один из них не чувствовал ни дождя, ни пронизывающего холода, когда она дотронулась до его кулака с побелевшими костяшками пальцев. По сравнению с ним ее руки были настолько маленькими, что не могли обхватить его. Сердце Фары не столько билось, сколько трепетало в грудной клетке, силясь разогнать кровь по венам, напряженным от надежды, благоговения и ужаса.

Ее длинные тонкие пальцы накрыли его крупную, покрытую шрамами руку, и один за одним разогнули его пальцы, заставляя их раскрыть его секрет. Дыхание, такое же неровное, как длинный шов на его ладони, вырвалось из ее груди, затем еще одно. Она чувствовала, как ее лицо сморщивается, а на щеках горячие слезы смешиваются с холодным дождем. Следы от тех самых ран, которые были нанесены Дугану в тот день, когда они познакомились. Шрамы, к которым она девочкой прикасалась больше раз, чем могла сосчитать.

– О боже! – всхлипнула Фара, прижимаясь губами к его ладони, покрытой шрамами. – Боже мой, боже мой! – Восклицание… перешло в пение. В вопрос. В молитву. Она то поглаживала, то осыпала поцелуями его пальцы, как будто его рука была священной реликвией, а она – праведницей, завершившей долгое паломничество.

Наконец она поднесла его руку к щеке, села на колени и посмотрела в лицо мальчику, которому отдала свое сердце, и мужчине, который завладевал им.

Все тело Блэквелла сотрясала дрожь, хотя черты лица оставались неподвижными, как гранит, правда, он никак не мог справиться с подергиванием сильного подбородка. Он смотрел на нее, как незнакомый пес, когда непонятно, то ли тот набросится, то ли начнет ласкаться.

– Это правда ты, Дуган? – взмолилась Фара. – Скажи мне, что это не сон!

Он отвернулся от нее, из уголка его глаза выкатилась капля влаги, которая быстро пробежала вниз по щеке и смешалась с ручейками дождевой воды, стекавшими по его подбородку и шее.

– Я – Дориан Блэквелл. – Его голос походил на камень – серый, гладкий и холодный.

Покачав головой, Фара уткнулась в его ладонь.

– Много лет назад я знала тебя как Дугана Маккензи, и именно за него я тогда вышла замуж, – настаивала она.

С трудом сглотнув, он вырвал у нее свою руку.

– Мальчик, которого ты знала как Дугана Маккензи, умер в тюрьме Ньюгейт. – Он снова перевел на нее взгляд. – Он умирал много раз.

Фара почувствовала, что ее сердце вдруг стало хрупким. Даже более хрупким, чем те вазы и скульптуры, осколки которых валялись на дорогом полу его дома.

– Неужели от него ничего не осталось? – прошептала она.

Ее муж на мгновение уставился куда-то поверх ее плеча, прежде чем потянуться к ней рукой.

Фара не решалась шевельнуться, когда он потянул влажный локон с ее плеча и намотал его вокруг пальца.

– Только то, как он… помнит тебя.

Надежда вспыхнула, и слезы снова хлынули из ее глаз, затуманивая зрение, пока она не сморгнула их. Она почувствовала себя женщиной, разрываемой противоборствующими силами. Изысканной болью и мучительной эйфорией. Дуган Маккензи снова оказался в ее объятиях. Живой. Сломанный. Сильный. Не способный выносить ее прикосновений. Не желающий отдать свое сердце.

Неужели небеса действительно так жестоки?

Фара убрала мокрые пряди волос с его широкого лба.

– Ты совсем на него не похож, – пробормотала она с благоговением. – Он был такой маленький, а лицо еще круглее. Мягче. И все же я вижу в твоих темных глазах этого милого, непослушного, умного мальчика. Так что, понимаешь ли, он не может быть мертв. Должно быть, я каким-то образом все время знала об этом. Вот почему я никогда не отпускала тебя.

– Это невозможно, – заявил Дориан.

Приподняв подол своего синего платья, Фара нашарила под ним еще не вымокшую белую нижнюю юбку. А потом, совсем как в детстве, осторожно подхватила ее подол и встала на колени, чтобы вытереть им дождевую воду с его лица.

– Нет, возможно, – возразила она. – Помнишь свою гэльскую брачную клятву, которую ты дал мне в ризнице «Эпплкросса»? – Дориан осторожно поморщился, но даже не шелохнулся. Не моргал. И не дышал, когда она напомнила слова, произнесенные им много лет назад: – «И пусть мы возродимся, пусть наши души встретятся и все узнают. И снова будут любить. И помнить». Я все помню, Дуган. И знаю, что ты тоже никогда не забудешь. – Опустив юбку, Фара провела мягкими, как перышки, пальцами по резким чертам его звериного лица, изучая и запоминая эту его новую реинкарнацию. – Моя душа познала твою душу – и возродилась. Я знала, что за этими глазами, под этими перчатками кроется нечто такое, что вернет то, чего мне так недоставало все эти годы. – Бросившись к Дугану, Фара обвила руками его шею и крепко прижалась к нему. У их первого поцелуя был привкус соли и отчаяния. Слезы смешались, но чьими они были, она не знала. Их губы срослись. Тела слились воедино. И наконец свершилось чудо.

Большие руки Дугана обхватили ее, прижали к себе, а когда его язык завладел ее ртом, его пальцы погрузились в ее волосы. Он был таким же большим и твердым, как каменная стена позади него, и этот огромный ледник таял под ее теплом. Его рот не наказывал и не требовал. На этот раз его поцелуй был полон тьмы и задумчивости. Казалось, все эмоции, которые он не мог понять или позволить себе, в хаотическом беспорядке хлынули из его рта в ее рот.

Фара приняла их все. Смаковала их. Она сохранит их и поможет ему разобраться с ними позже, когда они закончат выяснять, кем теперь они стали.

Здесь, в объятиях этого опасного человека, она чувствовала себя в безопасности. Это было похоже на возвращение в дом, который был разрушен и восстановлен. Те же кости, та же структура, но новое нутро, казавшееся незнакомым, как будто она не знала его раньше. Стены и препятствия, созданные не ее собственными – чужими руками.

Но для Фары это не имело значения. Она изучит человека, которым он стал, обновит любовью то, что можно улучшить, примет то, что нельзя исправить, и приспособится к этому.

– Я люблю тебя, Дуган, – прошептала она в его ласкающие губы. – Я так давно тебя люблю.

Внезапно он отпустил волосы Фары, крепко схватил ее за плечи своими сильными руками и так резко оттолкнул от себя, что она ощутила это всем своим существом. Шрам, пересекающий его глаз, был достаточно глубок, чтобы в нем скопилась дождевая вода, а выражение его лица наконец заставило ее ощутить холод ненастья. Дыхание Дугана стало прерывистым, а губы покраснели от жара поцелуя. Никаких проявлений нежности не осталось, и это поразило Фару в самое сердце.

– Я – Дориан Блэквелл! – Он потряс ее за плечи, как будто это придало его словам больше весомости. – Я был им всю взрослую жизнь и останусь до конца своего жалкого века!

– Как это возможно? – мягко спросила она, упершись руками в его грудь, чтобы удержать равновесие. Кряжи в твердых равнинах мышц так и манили ее пальцы исследовать их. Швы? Шрамы? Вдруг она ощутила, что оказалась в стороне от Дугана, когда он приготовился встать.

– Это еще одна история, полная крови и смерти, – предупредил он.

– Расскажи мне ее, – настойчиво попросила Фара, вцепившись руками в юбки и пообещав себе, что как бы отчаянно ей ни хотелось обнять его, она не сделает этого, пока он не закончит.

Дождь выстукивал на камнях стены уверенное стаккато, стекал по ней темными полосами, напоминавшими струи крови. Трава под ними смягчала жесткую землю, а благоухающие живые изгороди скрывали то, что не могли скрыть стены. Это был прекрасный сад, только что ответивший на первое весеннее дыхание бутонами еще не распустившихся цветов. Но пока Дориан говорил, весь мир накрыла мрачная пелена, разогнать которую не мог даже этот прелестный уголок.

– Я написал своему отцу, маркизу Рейвенкрофту, лэрду Хеймишу Маккензи, прежде чем мне вынесли приговор. Я молил его помочь не только мне, но также оказать помощь в поисках тебя. Чтобы ты была в безопасности. – Его взгляд на мгновение коснулся ее, а потом устремился на обтрепанную живую изгородь, упрямо цеплявшуюся за бесплодный поцелуй зимы. – Я никогда не слышал ни слова от своего отца, хотя, когда мое положение становилось все более отчаянным, стал писать ему чаще. Выяснилось, что вместо той ничтожной суммы, которая потребовалась бы для того, чтобы нанять мне адвоката, он во много раз больше заплатил своему другу помощнику судьи Роланду Кранмеру-третьему, чтобы от меня избавиться. Тот, в свою очередь, заплатил трем самым коррумпированным и злобным охранникам Ньюгейта, чтобы они забили меня до смерти.

Фара ахнула, прижав руку к груди, чтобы ее сердце не истекло кровью.

– И вместо тебя они… убили Дориана?

– Так получилось, что ему нужно было, чтобы мой сокамерник Уолтерз сделал на его теле татуировку в виде карты, которую он хотел в будущем расшифровать, поэтому мы поменялись местами, зная, что ленивые тюремщики с трудом различают нас.

– С Уолтерзом? Ты имеешь в виду Фрэнка?

Его веки опустились лишь на мгновение.

– Уолтерз был умнейшим, жестоким, склонным к маниям, невероятно артистичным гением. Одним из лучших фальшивомонетчиков, когда-либо попадавшихся в руки властям. Они и его пытались убить той ночью, но он выжил и стал тем простофилей, с которым ты познакомилась. Полагаю, они оставили его в живых, потому что он не помнит, что произошло, а потому не может на них донести.

Фара не знала, отчего мокры ее щеки – от беспрестанного дождя или от слез.

– Боже правый! – Она фыркнула: – И все это устроил твой отец?

На ироничных чертах ее мужа появилось выражение пугающего удовлетворения.

– Он за это заплатил и первым испытал на себе мой гнев. Он финансировал мое возвышение, и, само собой разумеется, появился новый маркиз Рейвенкрофт. Его законный наследник, лэрд Лиам Маккензи.

Фаре даже не хотелось знать, что случилось со стариком, и она не испытывала ни капли жалости к человеку, заплатившему за насильственную смерть собственного сына.

– Лиам Маккензи… твой брат? – выдохнула она.

– Единокровный брат, – натянуто ответил он. – Я всего лишь один из бесчисленных бастардов – незаконнорожденных детей лэрда Маккензи. И мы стараемся держаться подальше от нашего законнорожденного брата.

– Почему? – спросила Фара.

Дориан отвернулся, показывая этим, что разговор окончен. Но Фара сочла разумным продолжить его.

– И теперь Кранмер пропал?

– Он умер. Тело так и не нашли.

Фару это не удивило.

– А как тебе удалось стать Блэквеллом?

Он брезгливо скривил губы.

– Нет слов, чтобы описать мерзость железной дороги, смешанную с мерзостью тюрьмы. Инфекции убили там больше людей, чем насилие. – Дориан сглотнул явное отвращение. – Мы и вправду могли бы быть братьями. Братьями Черное Сердце. На работах мы натирали лицо и кожу сажей и грязью, чтобы защититься от солнца и холода. Дополнительным преимуществом служило то, что нас перестали отличать друг от друга, если мы не стояли рядом. Я абсолютно избавился от своего шотландского акцента и быстро перенял его манеры и произношение. А когда я почти сравнялся с ним в росте, нас уже невозможно было различить.

– Кому известно, кто ты на самом деле? – спросила Фара.

– Мердоку, Ардженту, Тэллоу и… как его… Уолтерзу, вечно я путаю. Мы были той самой пятеркой, что заправляла в Ньюгейте. Пятью пальцами, складывающимися в кулак. – Он провел рукой по своему шраму, сжимая его до тех пор, пока складки не побелели. – Все мы знали, что именно я должен был умереть в этой камере. И мы все жаждали мести, вот и взялись за дело. С тех пор мы так и не остановились.

Фара с трудом переваривала его рассказ, ей казалось, что ее вот-вот вырвет, словно она отведала кусок испорченного мяса.

– Ты не произносишь его имени, – тихо проговорила она. – Я про Дориана Блэквелла, мальчика, который умер.

– Похоже, ты не понимаешь. То, что осталось от мальчика, которым был я, похоронено в общей могиле вместе с его телом. Ты вышла замуж не за Дугана Маккензи.

– Нет, за него, – настаивала Фара нежным шепотом.

Он вскочил на ноги и возвысился над ней, как палач, который вот-вот с неохотой приведет в исполнение приговор, вынесенный темной душе.

– Меня зовут Дориан Блэквелл, я всегда буду Дорианом Блэквеллом. Он живет во мне.

Фара встала на колени, собираясь подняться, но застыла на месте, когда он отступил на шаг назад.

– Что ж… тогда я буду любить тебя как Дориана Блэквелла, – предложила она. – Потому что по закону замуж-то я вышла за него.

Тихое, болезненное отчаяние пронзило Фару, когда она увидела, как ожесточилось его лицо.

– Не говори о любви, Фара. Потому что любовь – это то, чего я дать не могу.

Ошеломленная, она резко села, будто его слова толкнули ее вниз.

– Что? – Конечно, Дориан говорил ей об этом раньше. Но… сейчас все изменилось.

– Я могу предложить тебе защиту. Могу предложить месть. Я вернул тебе твое наследство. Но я не могу предложить тебе сердце, потому что я не в состоянии дать то, чего у меня нет.

Изнывая от душевной боли, Фара забыла о гордости, забыла о необходимости быть сильной и распростерлась перед Дорианом на коленях, умоляюще сложив руки. Она была готова отдать ему все что угодно. Свое сердце. Свою душу. Свою жизнь. Он был ее родственной душой, восставшей из мертвых. Она умрет, если снова потеряет его. Ей было все равно, что он сделал, что жизнь вынудила его совершить. Она возьмет его грехи на свою голову, взвалит бремя его воспоминаний на свои хрупкие плечи.

– Я могу отдать тебе свое сердце, – предложила она.

– Ты будешь дурой, если сделаешь это, – усмехнулся Дориан, при этом в выражении его лица появилось что-то чужое и пугающее.

– Тогда я просто дура, – стояла на своем Фара. – Потому что я уже это сделала.

– Я не выношу дураков! – прошипел он. – Ты отдала свое сердце Дугану, еще не понимая, что это значит. Так что оно не предназначено для меня.

Фара схватила его кулак и поцеловала покрытый шрамами сустав.

– Но Дориан, этот вороватый разбойник с большой дороги, уже начал красть его.

– Тогда забери его обратно! – Блэквелл вырвал у жены свой кулак, отчего она потеряла равновесие и упала на траву с вытянутыми руками, которые тут же перепачкались грязью. – В моих руках оно развратится. Станет ядовитым. Я буду чернить его до тех пор, пока ты не возненавидишь меня так же сильно, как и себя за то, что ты отдала его мне. – Он ткнул в ее сторону пальцем, чтобы она не ответила ему. – Каждая частица моей жизни была мрачной, жестокой и кровавой, лишь ты была исключением. Поэтому я не добавлю твою гибель к своим многочисленным грехам.

– Мы сможем все изменить! – крикнула Фара. – Вместе!

Наклонившись, Блэквелл приблизил к ней свое сильное, жестокое лицо, вода капала с его волос на ее кожу.

– Я не хочу меняться! Мне нравится быть Черным Сердцем из Бен-Мора. Я с удовольствием превращаю в своих марионеток идиотов, управляющих этой империей. Я питаюсь страхом других людей. Я люблю сокрушать своих врагов и обводить вокруг пальцев полицию. Я не тот герой, которого можно исправить, Фара. Не тот мальчик, который тебя любил. Я и есть мерзавец…

– Прекрасно! – Фара подняла перепачканные землей руки вверх. – Я забираю все, целиком. Я возьму тебя таким, какой ты есть, Дориан Блэквелл, Черное Сердце из Бен-Мора. Я уже знаю, что ты за человек, я видела, как ты заботишься о дорогих тебе людях, хоть и притворяешься, что ты к ним равнодушен. Я же твоя жена. Я была твоей женой в течение семнадцати лет. Я люблю тебя.

Фаре на миг показалось, что из-под маски льда и камня на его лице пытается вырваться какое-то сильное чувство, но потом она усомнилась в этом.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Фара. Разве тебе не кажется, что нечто подобное мне уже предлагали? Хорошо, если ты достаточно меня любишь, прими меня таким, какой я есть. Покажи хороший пример сострадания и доброты, чтобы сделать меня лучше.

Он был так проницателен, в его словах было столько жестокой правды, что Фаре стоило немалых усилий не отшатнуться от него.

– Под своей маской я не лучше. – Он указал на свой покрытый шрамами глаз. – На самом деле, когда ты здесь, мне гораздо хуже. Когда ты рядом, Фара, я теряю над собой контроль. Ты превращаешь меня в слепца. Мысль о том, чтобы прикоснуться к тебе, сводит меня с ума. Мысль о том, что к тебе прикасается другой мужчина… – Он схватил ее за запястья с раздраженной путами кожей и поднес их к ее глазам. – Посмотри, что я наделал. То, что я наверху… силой заставил тебя сделать наверху.

– Ты не заставлял меня силой, – выдохнула Фара. – Я… хотела тебя.

– Я бы сделал это, даже если бы ты не хотела.

– Это невозможно, – возразила она. – Дориан, я никогда не откажу тебе. Я – твоя. Только твоя. Как ты всегда и говорил.

Вдруг прямо на ее глазах он превратился в незнакомца. Следы злого, ревнивого Дугана Маккензи исчезли. И даже холодный, отчужденный и властный Дориан Блэквелл уступил место кому-то новому. Из его глаз пропали не только свет и жизнь, но даже тени и тайна. Ощущение было таким, будто она смотрела, как он прыгает со скалы. Никогда в жизни Фара не чувствовала себя такой беспомощной. Даже с руками, привязанными к кровати. Даже когда у нее забрали мальчика, которого она любила. Никогда!

– А как же твое обещание? – в отчаянии напомнила она ему. – Ты ведь обещал мне ребенка.

– Считай это первым случаем из многих, когда я тебя разочарую.

– Но ты же сам сказал, что всегда выполняешь свои обещания.

– Я был не прав, говоря это.

Фара запаниковала. Он не просто отступал. Это было все равно что наблюдать за тем, как Дориан умирает. Прямо перед ней. Разрывая связь с остатками своей человечности. С той частью себя самого, которая продолжала ее искать после всех этих лет.

– Но почему же? – Фаре были ненавистны умоляющие нотки в собственном голосе.

– Как я уже говорил… – Блэквелл приосанился, волосы упали ему на глаза, – …я не терплю дураков.

И, перешагнув через нее, как через грязную лужу, он зашагал к дому. Фара смотрела, как вымокшая одежда льнет к его широкой спине – прямой, как стрела.

Фара с трудом поднялась со своими тяжелыми, мокрыми юбками. Боль в ее сердце эхом отдавалась от его шагов по мокрой мощеной дорожке, ведущей к дому. Словно она бросила свое сердце под его сапоги, и каждый его шаг был как удар по нему. Но она не пламя, которое так легко затоптать.

– Зачем же ты женился на мне? – крикнула Фара вслед мужу, откидывая с глаз мокрые локоны. – Зачем было похищать меня и связывать мою жизнь со своей, если ты собирался меня изгнать? Какого дьявола?!

– А такого, что я – ублюдок, – бросил Дориан через плечо. – Бастард. Мерзавец. В полном смысле этого слова.

Глава 21

– Почему вы не едете с ней? – спросил Мердок, наверное, в миллионный раз. – Это было бы куда лучше, черт возьми, чем сидеть тут взаперти и вкалывать до смерти.

Оторвав взгляд от того места, где он распаковывал ящики с книгами, которые выгрузил сегодня утром, Дориан провел рукой по вспотевшему лбу. Он поднимался и спускался по библиотечной лестнице, возможно, сотни раз за этот день и планировал пройти по ней еще сотню раз, пока каждая книга не займет свое место. Может быть, тогда он расширит винный погреб. Независимо от его прошлого, были времена, когда его руки снова тосковали по кувалде или кирке. Возможно, он прорыл бы туннель во Францию. В одиночку.

– Блэквелл…

– Так, либо это, либо выпивка, – перебил его Дориан. – Выбирай что-то одно.

– Напиться вдрызг было бы, конечно, веселее, – пробормотал Мердок.

Поднялось целое облако пыли, когда Дориан с грохотом уронил на стол стопку книг в переплете, украшенном золотыми листьями.

– Есть ли что-то, что требует моего внимания? – раздраженно спросил он.

– Твоя жена, – вызывающе ответил Мердок.

Дориан сделал паузу, острая агонизирующая боль пронзила его с такой силой, что он не смог заставить себя поднять голову.

– Полегче, старина.

– Вы даже не собираетесь попрощаться?

– Она едет в Хэмпшир, Мердок, а не в Индию. Это примерно час езды на поезде. – Дориан не глядя разбирал книги, перекладывая их из стопки в стопку, чтобы избежать понимающего взгляда своего старейшего друга. – Вот так-то лучше, – наконец пробормотал он.

– Ты чертов идиот, – заявил Мердок.

– А ты чертовски близок к тому, чтобы лишиться жизни… – парировал Дориан.

– Она твоя Фея, Дуган. Как ты можешь сейчас отпустить ее?

– Не называй меня так. – Пропасть, которая могла бы охватить ночное небо, разверзлась в его груди неделю назад, в тот день в саду, и он гадал, когда же она вырвется на волю и поглотит Землю. – Ты же видел, что я с ней сделал. – Он перелистнул страницу и порезался. – В мои планы никогда не входило держать ее при себе. Она хочет сделать меня отцом. Мы оба знаем, что это ужасная задумка. Я… я не здоров.

– Она тебя любит, – заметил Мердок.

– Она любит свои воспоминания о Дугане. Она знала Дугана совсем недолго, а я уже причинил ей больше вреда, чем можно исправить.

– Но что, если ты…

– …если я ее сломлю? – вскипел Дориан, подступая к Мердоку. – А что, если я сделаю ей больно во сне или еще хуже? Что, если я потеряю самообладание? Что, если я лишусь рассудка?

– А что, если ты отпустишь свое прошлое, и она сделает тебя счастливым? – ответил Мердок. – Что, если она даст тебе покой? Или, быть может, немного надежды?

Взяв бутылку шотландского виски, Дориан сделал большой обжигающий глоток, прежде чем повернуться к окну, выходящему на подъездную аллею. Может быть, он все-таки напьется до смерти. По крайней мере, тогда огонь в его животе будет чем-то иным, чем это тупое отчаяние. И разве маркиз Рейвенкрофт не будет рад услышать о его кончине?

– Для такого человека, как я, никакой надежды быть не может, – сказал он своему отражению, и жалкий ублюдок в окне, казалось, согласился, с отвращением глядя на него. – И никакого покоя не будет.

Помедлив мгновение, Мердок спросил:

– Стало быть, мы возвращаемся в Бен-Мор?

Черная карета, запряженная четверкой лошадей, въехала на круговую подъездную дорожку и остановилась за опускной решеткой.

Дориан наблюдал за ее движением с замирающим отчаянием.

– Вероятно, да, только вам предстоит сопровождать леди Блэквелл в Нортуок-Эбби.

– Но, сэр! – возмутился Мердок. – Я даже не собрал вещи!

– Утром я уже распорядился, чтобы их собрали, – промолвил Дориан. – Я не хочу, чтобы она путешествовала одна, а Арджент… занят.

– Очень хорошо, – смирился Мердок. – Только ей следует привыкнуть к мысли, что она одна. Вы только что прокляли ее, приговорили к жизни в полной изоляции. Нежеланная жена Черного Сердца из Бен-Мора. Как вы полагаете, насколько ей будет одиноко?

Дориан сделал еще один глоток, забыв о книгах, голова его плыла от виски и горести.

– Счастливого пути, Мердок, – сказал он на прощание.

– Гореть тебе в аду, Блэквелл, – бросил Мердок в ответ, прежде чем выйти из комнаты и захлопнуть за собой дверь.

«Я и так уже там», – с кривой усмешкой подумал Дориан, прежде чем сделать еще один глоток. Он и не думал, что простоял так долго, глядя в пустоту, но прежде чем он успел это осознать, из-под навеса вышла Фара.

Более элегантной и утонченной графини просто не могло быть на свете. Ее дорожное платье, жемчужно-зеленое с золотой отделкой на подоле жакета, дополняла шляпка, прикрывающая затейливо уложенные волосы. Свисающее с нее изящное черное перо гармонировало с серебристыми локонами.

Дориан не мог налюбоваться ею. Он берег ее в своей памяти, как ничто иное. Ее тонкая талия. Нежный изгиб шеи и несколько одиноких локонов, спадающих на плечи.

«Только не оглядывайся на меня, – молил Блэквелл про себя, не в силах оторвать глаз от окна. – Не давай мне новых воспоминаний о твоих глазах, чтобы они преследовали меня во сне».

Разве не по его настоянию она отправлялась в путешествие, чтобы предъявить права на Хэмпширский замок своего отца? Дориан больше не мог выносить ее присутствия под своей крышей. Не мог больше наблюдать за ней, пока она спит, и сдерживать искушение овладеть ею. Обнимать ее. Свернуться калачиком у ее тела и погрузиться в забытье, которое она с такой легкостью ему дарила.

Кровь мертвых и умирающих не преследовала ее во сне.

И он должен был убедиться, что так оно и будет.

«Не оглядывайся!»

Если она обернется, он не сможет ее отпустить. Запрет ее в башне, как пленницу какого-нибудь пирата, и… и… даже думать о том, что он сделает, было невыносимо. Займется всевозможными развратными извращениями, вот что. Он будет использовать ее с помощью всех темных и хитроумных способов, о которых старался не думать с той самой первой ночи.

Блэквелл сделал еще один глоток.

Взяв Фару под руку, Мердок помог ей подняться в карету. Фара помедлила, опустив голову.

Дориан положил руку на оконное стекло, как никогда чувствуя себя тем мальчиком в «Эпплкроссе»: «Не оглядывайся на меня!»

Она не оглянулась. Потому что смотреть было не на что.


Стоя на берегу реки Эйвон, Фара наслаждалась несколькими минутами редкой и благословенной тишины. Не то чтобы она возражала против всех визитеров и доброжелателей, которые толпились в Нортуок-Эбби, ведь они помогали ей отвлечься. Не станешь думать о разбитом сердце, когда есть дом, который нужно привести в порядок, и прошлое, которое нужно вернуть.

Вдыхая дивный воздух, охлажденный речной водой и подслащенный колокольчиками, Фара обернулась, чтобы полюбоваться фронтонами аббатства. Да, пока она смогла отвлечься. Но ум был мощным инструментом, только совершенно бесполезным, когда дело касалось сердца.

Фара делала все возможное, чтобы занять себя. Ремонт в аббатстве, работа с Мердоком по переводу, утверждению и пониманию ее финансов, которые оказались куда более внушительными, чем она предполагала, и знакомство с хэмпширским обществом. Графиню Нортуок приглашали в каждую гостиную, за каждый обеденный стол, так как она стала последним и самым стильным предметом толков. Не только из-за того, кем она была, но и из-за того, за кого вышла замуж.

Решив вернуться назад, Фара пнула камень носком ботинка. Она определенно не чувствовала себя замужней женщиной. После ее отъезда из Блэквелл-Хауса в Лондоне прошло два чрезвычайно занятых и утомительных месяца. Занятых – потому что Фара очень много сделала, и утомительных – из-за бессонных, одиноких ночей.

Нортуок-Эбби казалось огромным и пустым даже после того, как Фара вызвала из Бен-Мора на помощь Уолтерза и Тэллоу и поселила Джемму с Уолтерзом на кухне. По правде говоря, она рассчитывала, что это настолько разозлит Дориана, что тот приедет за ней и увезет своих людей назад в Бен-Мор. Но, по словам Мердока, ее муж остался в Лондоне, став таким затворником, что его стали считать пленником собственного дома.

«Скорее уж пленником собственного разума», – подумала Фара.

– Как ты думаешь, когда мы вернемся в Лондон? – спросил Мердок в конце того первого тоскливого месяца.

– Вероятно, в первую неделю «никогда», – парировала Фара, которой была ненавистна горечь в собственном голосе, потому что та скрывала рану, которую леди Блэквелл уж и не надеялась излечить.

– Миледи… – начал было Мердок, но тут же замолчал, потому что так и не нашел нужных слов.

– Я не шучу. Я не собираюсь возвращаться к нему. Нортуок-Эбби теперь мой дом. Блэквелл может сидеть в своем проклятом замке и раздумывать о том, как его жизнь проходит мимо. – Фаре даже не верилось, как сильно это задевало ее. Как разочаровывало и расстраивало. Фара всегда считала себя спокойной и рассудительной женщиной, склонной к любопытству и независимости, но не к вспышкам гнева и напыщенной болтовне. – Нам дали второй шанс на жизнь, на счастье, и я собираюсь им воспользоваться. А уж как будет вести себя он, его дело.

Фара пожалела бы о первых словах, сказанных Мердоку, если бы они каким-то образом не касались его. Ведь Мердок, в свою очередь, воспользовался своим вторым шансом с Тэллоу.

Лакей, ставший теперь дворецким, стал чаще улыбаться и меньше заикался. Хотя они с Мердоком держали свои отношения в секрете, Фара заметила, как они защищали и ободряли друг друга; заметила и легкие прикосновения одной руки к плечу другой, когда они где-то пересекались, и то, что в комнате Тэллоу не спали целую вечность.

Еще один месяц Фаре понадобился на то, чтобы понять, что она не была счастлива. Ни капельки. Отчаянное одиночество преследовало ее в спокойные моменты и донимало даже тогда, когда она собирала вокруг себя людей.

Пройдя через сад, Фара направилась к кухонной двери, вдыхая запах выпечки Уолтерза. Возможно, он приготовил что-нибудь с весенними фруктами и сливками. Или, если ей повезет, выполнил свою угрозу испечь пирог на оливковом масле с консервированной вишней, рецепт которого прочел в итальянской кулинарной книге. К тому же они только что получили партию темного испанского шоколада, так что, возможно, Уолтерз и с ним сотворил чудеса.

В животе Фары заурчало от предвкушения пиршества, но, распахнув дверь, она оторопела при виде открывшейся ее взору сцены.

Высокий Фрэнк обхватил Джемму сзади, его подбородок покоился на изгибе ее шеи, и он смотрел, как она кладет сахарную пудру в какую-то смесь.

Фара смотрела на них от двери, но пока ни один из них ее не заметил. Ингредиенты блюда были беспорядочно разбросаны по деревянному столу в центре кухни, и Фара поняла, что это дело рук Джеммы, поскольку Фрэнк до навязчивости придирчиво относился к чистоте.

Тазы, раковины, плита, духовки и столовые приборы Нортуок-Эбби были приобретены по заказам Уолтерза и весьма напоминали те, которыми он пользовался в Бен-Море.

За два месяца Джемма не столько преобразилась, сколько адаптировалась. Ее платья стали новее, кожа и волосы – ярче, но она сохранила упрямое чувство собственного достоинства и использовала свою вульгарность как оружие.

И все же, наблюдая за этой парой, Фара заметила на лице женщины выражение, которого никогда раньше не видела. Уязвимой незащищенности.

– Ты слишком грубо его взбиваешь, – мягко подсказал Фрэнк, обхватив ее руку своей огромной ладонью. – Надо медленнее. Вот так.

– Я же говорила, что у меня ничего не получается, – сердито возразила Джемма. – Я могу изжарить птицу к чертовой матери, но от выпечки меня всю трясет.

Повернув голову, Фрэнк поцеловал ее в подбородок.

– У тебя прекрасно получается, – убежденно произнес он. – У тебя вообще много чего получается.

– Да будет тебе, – проворчала Джемма. Но женщина улыбнулась, глядя на их сплетенные руки, и расслабилась в его объятиях.

Фара тихо отступила назад, убедившись, что они ее не заметили, и постаралась закрыть дверь как можно тише. Джемма и Фрэнк? Нахмурившись, она задумчиво направилась к главному входу. Она была так поглощена собственными проблемами, что не заметила их привязанности. Или, возможно, просто не хотела видеть, как любовь и надежда расцветают здесь, в Нортуок-Эбби. Каждый хватался за свой второй шанс в жизни. И за любовь. Мердок и Тэллоу, а теперь еще Джемма и Фрэнк.

Фара радовалась за них. Если кто и относился к Джемме с добротой и бесконечным терпением, так это Фрэнк. И бывшая проститутка, вероятно, не будет возражать против его медленной речи или простодушия. Такой кроткий гигант, как Фрэнк Уолтерз, может дать ей свободу, защиту и с готовностью позволит ей принимать решения. И тогда Джемма наконец получит контроль над своей жизнью и чистую любовь Фрэнка.

Фара не могла притворяться, что вся эта романтика не делает ее одиночество еще более разрушительным. Она не хотела огорчаться. Не желала обижаться на судьбу тех, кто ей дорог. Это ниже ее достоинства.

И все же…

Робкая близость нежного объятия, подобного тому, которое она только что видела, вызвала такое сильное желание, что у нее заныла кожа. Каждое ласковое прикосновение Мердока и Тэллоу было подобно лезвию, скользящему между ее ребер и вонзающемуся в сердце.

Фара знала, что способна любить сильнее, чем большинство людей. Иногда ей казалось, что своей заботой и любовью она способна охватить весь мир. Она хотела обнять каждого нелюбимого ребенка, спасти каждую раненую душу. Ей хотелось обнять человека, которого она любила, и заставить его ответить ей тем же.

Но он этого не сделал, не мог.

Глаза Фары наполнились слезами, но это лишь раздосадовало ее.

«Довольно!» – приказала она себе. Торопливо поднимаясь по широкой мраморной лестнице Нортуок-Эбби, она встретила Тэллоу.

– Вы не знаете, где Мердок? – спросила она.

– В к…кабинете, миледи.

Лишь миновав почти половину огромного лестничного пролета, Фара поблагодарила Тэллоу и схватилась за перила, чтобы подниматься быстрее.

Мердок, сидевший за большим дубовым столом, поднял голову, когда она вошла. Как только он заметил озабоченное выражение на ее лице, его брови тревожно насупились.

– С вами все в порядке, миледи?

– Да, вполне, – солгала Фара, внезапно растерявшись.

– Может быть, вы чего-то хотите? – осторожно спросил Мердок, следя за ее беспокойным метанием из одного конца кабинета в другой.

– Нет. Да. – Фара остановилась, а потом снова заметалась, едва не сбив на пол глобус, оказавшийся у нее на пути. – Я… я не уверена. – Просто она поддалась меланхолии. И чувствовала себя такой… покинутой. Но теперь, когда она смотрела в глаза друга, все это показалось ей таким глупым и безнадежным.

Но непонимание в его взгляде смутило ее. Жалость.

– Почему бы вам не сесть? – Указав на обитый плюшем диван цвета бронзы, Мердок дернул за шнур звонка, вызывая горничную. – Велю принести вам чаю.

Фаре вовсе не хотелось садиться, но внезапно она почувствовала себя слишком усталой и тяжелой, чтобы стоять. Пока Мердок распоряжался насчет чая, она смотрела на свои руки, а потом он сел рядом. Зная, что Фара заговорит, как только сможет, Мердок молчал, пока она собиралась с мыслями и призывала на помощь свою отвагу.

– Я скучаю по нему, – призналась она, не поднимая глаз.

– Полагаю, не больше, чем он скучает по вас.

– Одна часть меня надеялась, что он приедет, а вторая – убеждала, что этого не случится. – Фара повернулась к Мердоку, смахнув сердитые слезы. – Знаете, он был прав. Я действительно дура.

– Не говорите так, миледи. – Мердок потянулся к ее руке. – Это он дурак. Любовь и страх – два самых сильных чувства, известных мужчинам. Я никогда не видел, чтобы Блэквелл чего-то боялся, и именно это делает его таким опасным. Несмотря на все его приобретения, он живет так, будто ему нечего терять. Будто он не боится смерти.

Фара встала, слишком встревоженная, чтобы сидеть дальше.

– Он не боится смерти, но боится жизни? Это так нелепо!

– Он опасный человек, миледи. Он боится причинить вам боль. Боится позволить себе надеяться, боится снова потерять вас. Когда это случилось в первый раз, он едва выжил.

Обхватив себя руками, Фара прислонилась к столу.

– Все ужасное, что с ним произошло, – результат его любви ко мне. Как вы думаете, поэтому…

– Нет. – Мердок протянул руку, но не подошел к ней. – Против него сошлось много разных обстоятельств и сил. Его путь мог быть похожим, независимо от того, были ли вы его частью или нет. Такова участь многих незаконнорожденных детей и сирот.

– Это же просто бессмысленно, – посетовала она. – Почему из-за боязни лишиться чего-то ты себе в этом отказываешь? Каждый имеет право на шанс обрести счастье. Даже Черное Сердце из Бен-Мора. Особенно он.

– И вы тоже, миледи.

– Так и есть! – Фара выпрямилась, воодушевленная моментом самопознания. – Я так зла на него. Он думает, что оказал мне огромную услугу, восстановив право на наследство, и не то чтобы я была ему неблагодарна. Но его методы лишили меня того, чего я всегда хотела. – Она отчаянно жестикулировала, не обращая внимания на растущую тревогу Мердока.

– Что же это? – спросил тот нерешительно.

– Семья, Мердок. – Фара достала из стола лист бумаги с монограммой и ручку. С тех пор как она в последний раз видела мужа, у нее было уже две менструации, и каждая из них служила напоминанием, что близится ее тридцатый день рождения, а детородные годы сочтены. – Если он слишком боится, слишком упрям, чтобы любить меня, это его право. Но если Дориан Блэквелл думает, что может отказать мне в том, что обещал, значит, плохо меня знает.

– Что вы хотите сделать, миледи? – Мердок медленно встал.

– Я напишу ему письмо.

Он с сомнением посмотрел на бумагу.

– Я намерена жить своей жизнью, Мердок, – объявила Фара. – Я собираюсь завести семью, независимо от того, станет он ее частью или нет.

Мердок сел с видом человека, ожидающего очереди на виселицу.

– Не было еще человека, который выдвинул бы Дориану Блэквеллу ультиматум и не пожалел об этом, – предупредил он.

– Это не ультиматум, Мердок. Это его последний шанс. И даже если он побоится за него ухватиться, я не отступлю.

– Ты можешь погубить его, детка. Не разбирай его на части.

Фара внимательно посмотрела на Мердока, хотя понимала и ценила его преданность ее строптивому мужу.

– Я больше десяти лет работала только с мужчинами, – сказала она. – И я точно знаю, как их разобрать и как собрать обратно. Вы думаете, это трудно? Я бы собрала его заново, Мердок. Мы могли бы иметь будущее, которое у нас украли. – Она села на высокий стул у стола.

Погладив свою коротко подстриженную бородку, Мердок потянулся за пером и с бесконечной медлительностью протянул его Фаре.

– Мне кажется, все это время я боялся не того Блэквелла, – задумчиво произнес он.

* * *

– Ты чудовищно выглядишь, – мягко заметил Кристофер Арджент, раскуривая сигару в лондонском кабинете Дориана.

Дориан чертовски хорошо знал, как выглядит. Он даже съежился при воспоминании о том, что видел в зеркале сегодня утром. За последние два месяца он исхудал. Его кожа еще плотнее обтянула острые, тяжелые кости, отчего все шрамы и возрастные морщины стали заметнее. Он действительно был похож на какое-то темное существо, вытащившее себя из недр ада. Ел он мало. Спал еще меньше. Он работал, пил и бродил по ночным улицам Лондона в темноте в поисках неприятностей.

Иногда он их находил. Иногда они находили его. Но он выживал. И тосковал.

Пытка ее отсутствием была хуже, чем причина любой отметины на его теле. Дориан был одержим. Его кожа пылала, а сердце болело. Он хотел ее. Он нуждался в ней. Жаждал ее.

– Когда ты в последний раз брился? – спросил Арджент, проводя изящной рукой по своей щетине, которая была чуть светлее его бронзовых волос. Почти начисто сбритая на остром подбородке, она делала его похожим скорее на костлявого свирепого кельта, чем на джентльмена.

Дориан не замечал его вопросов. Сегодня он принял ванну после работы в винном погребе. Это все, на что он был способен.

– Есть какие-то его следы? – потребовал он.

Заплатив за свое освобождение до начала расследования по подозрению в заговоре с целью совершения убийства, Гарольд Уоррингтон попросту исчез.

Коррумпированная судебная система была чем-то вроде обоюдоострого меча. Любой судья, готовый принять взятку или поддаться шантажу от одного негодяя, а именно от Дориана, несомненно, мог переметнуться на сторону другого.

«Впрочем, судья, освободивший Уоррингтона, должен был понимать, что идти против Черного Сердца из Бен-Мора не следует», – мрачно подумал Дориан. Он разберется с этим позже.

– Именно поэтому я здесь. – Сигары всегда делали хриплый голос Арджента еще более грубым. – Сегодня утром бобби выловили в Темзе утопленника. Мактавиш утверждает, что это Уоррингтон.

Дориан резко вскинул голову.

– Они уверены? Ты видел тело?

Арджент кивнул.

– На негодяе была куртка с монограммой, в которой он исчез. Ты был прав насчет него. Жирный ублюдок еще больше раздулся от воды, потребовалось пять медяков, чтобы поднять его.

Напряжение, терзавшее плечи Дориана два месяца, отступило, вызвав пульсирующую головную боль.

Арджент посмотрел на него своим знаменитым холодным взглядом, под которым всем казалось, что он видит в них не людей, а существ, которых ему хотелось бы вскрыть.

– Почему бы тебе не поехать к ней? – предложил Арджент. – Теперь, когда Уоррингтон перестал быть проблемой.

– Я… не могу, – криво усмехнулся Дориан. Его тело было слишком напряжено для этого. Как только он испил сладость Фары, его было нельзя оставлять с нею в одной комнате. Даже сейчас его тело откликнулось.

Арджент покачал головой и, поднявшись со стула, смял сигару на подносе.

– Никогда не думал, что доживу до того дня, когда Дуган Маккензи бросит свою Фею. – Он бросил обеспокоенный взгляд на Дориана.

– Следующий, кто назовет меня так, лишится дара речи, – прорычал Дориан. – Я не отказываюсь от нее. Мы женаты. Она все еще моя.

Янтарная бровь выражала скептицизм, но Арджент счел благоразумным промолчать.

– Вам письмо, Блэквелл. – Дворецкий Дориана принес на серебряном подносе конверт. Дориан взял письмо, но его желудок сжался при виде нортуокской печати.

– Почему она не воспользовалась моей печатью? – удивился он, разламывая воск и разворачивая листок.

Да и зачем ей это?

– Что ж, я, пожалуй, пойду. – Арджент позвонил в колокольчик и попросил лакея принести его пальто, пока Дориан читал слова, от которых его виски стало раздирать острыми пиками ярости.

«Дориан,

Я очень тщательно обдумала наше положение и решила освободить вас от вашего обещания. Мое намерение создать семью все еще в силе. Таким образом, я буду искать другого кандидата для выполнения своих требований, пока моя цель не будет достигнута.

Я искренне надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии и что вы сможете обрести покой.

С уважением, леди Фара Ли Блэквелл, графиня Нортуок».

Смяв листок, Дориан встал и швырнул его в камин. Ярость пронзила его с такой силой, что он дернулся. Холодная логика и жестокий расчет каждого негодяя скрывали в нем безмозглого зверя гнева, жадности и похоти. Это животное появилось на свет во времена варваров, когда человек должен был сражаться руками, чтобы сохранить то, чего он добивался. Ему приходилось камнями и оружием сокрушать своих врагов. Теперь этот зверь полностью овладел Блэквеллом.

Он оторвет конечности любому мужчине, который посмеет прикоснуться к его жене.

«Моя!» Его кровь пела вместе с этим словом. Его дыхание текло вместе с ним. Его сердце, в отсутствии которого Дориан не сомневался, билось в том же ритме, что и много лет назад, когда он познакомился с Фарой на шотландских болотах.

«Только моя».

Он должен был знать, что жена не примет его условий, должен был догадаться, что она станет упрямиться. Но он не думал, что она осмелится лечь в постель с другим мужчиной ради ребенка.

Фара хотела семью? Да он посадит в ее животе особняк, полный детей. Он будет брать ее до тех пор, пока она не перестанет ходить.

Он попробовал пойти честным путем. Делал все возможное, чтобы уберечь ее от опасностей и рисков своей жизни.

Довольно! Фара выиграла свою опасную игру. Она хотела любви Черного Сердца из Бен-Мора? Что ж, она у нее есть, а вместе с ней – опасность и тьма.

Глава 22

Еще долго после ухода мадам Сандрин Фара стояла на круглом помосте в гардеробной, глядя на свое отражение в высоком зеркале.

Бархатный вечер поздней весны опустился на долину в Хэмпшире, превратив изумрудные поля в черные квадраты теней. Только темно-синяя полоска света осталась на западном горизонте, и Фара оставила балконные двери открытыми, чтобы мягкий ветерок поиграл с ее волосами.

Облегающая кружевная сорочка цвета лаванды придавала ее глазам фиолетовый оттенок. Непокорные локоны плясали на ее руках, отражая свет от свечей почти люминесцентным сиянием. И как часто случается с ночными сорочками, эта была весьма вызывающей. Несмотря на высокий воротничок, прозрачная ткань льнула к каждой линии и изгибу ее фигуры, подчеркивала очертания ее сосков, отвердевших на прохладном сквознячке. Обычно Фара ложилась и вставала одна, избегая пользоваться услугами горничной, но сейчас не устояла от соблазна примерить прелестную сорочку, которую мадам Сандрин привезла с собой в Нортуок-Эбби вместе с несколькими новыми платьями. Фара только приложила их к себе, но ей понравилось чувственное прикосновение ткани сорочки к коже. То, как ее подол скользил по ее лодыжкам. Она так и представляла, как мужская рука сжимает эту ткань, обнажая плоть под ней.

Господи, что-то слишком часто в последние дни воображение рисовало ей похожие картины. Фара предположила, что, вкусив плотских утех, она уже не может без них обходиться. Она понимала, что ей будет мучительно трудно позволить кому-либо, кроме мужа, лечь с ней в постель.

Фара хотела его. Больше, чем ребенка. Больше, чем титул. Она хотела вернуть своего Дугана. Мало того, ей нужен был ловкий, хищный преступник Дориан Блэквелл. Она скучала по его холодному высокомерию, острому уму и следившему за ней взгляду.

Ей хотелось, чтобы он увидел ее в этой сорочке. Хотелось подразнить его, встав перед свечами и медленно приподнимать ее у него на глазах, гадая, когда же он потеряет самообладание и набросится на нее, как ягуар.

Фара действительно выглядела как фея в этой рубашке. Она хотела, чтобы он увидел ее и тоже понял, что она все еще может быть его Феей. Что она научит его любить, как уже научила когда-то.

Щелчок прервал ее мысли, и Фара обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть тень, двигающуюся в темноте за ее свечой. Кто еще мог прятаться в тени ее комнат?

– Дориан? – крикнула она.

– Ты все еще не смирилась с тем, что твой незаконнорожденный муженек бросил тебя? – Голос из ее ночных кошмаров вышел из тени. – Как трогательно!

Повинуясь внезапному порыву, Фара бросилась к звонку, чтобы вызвать лакея. От очередного автоматического щелчка она похолодела.

– Еще один шаг – и твои зеркала обагрятся кровью.

– Уоррингтон, – выдохнула Фара. Она знала, что его выпустили из тюрьмы и что он исчез, но Мердок сказал, что его нашли мертвым. – Как вы сюда попали? – Она стояла лицом к двери, балкон располагался на высоте второго этажа. А на каменных стенах не было решеток, по которым можно было бы карабкаться.

Его глаза превратились в две темные ямы гнева на большой румяной физиономии.

– Я жил в этом доме дольше, чем ты существуешь на свете, испорченная сучка. – Он угрожающе шагнул вперед. – Это мой дом.

– Это дом моего отца, – не согласилась Фара.

– А мне известны все его тайны.

Взгляд Фары метнулся к кровати, она зажала грудь ладонями, пытаясь хоть как-то прикрыться. Ее конечности обмякли, шея заледенела, и она была не в силах шевельнуться, потому что ужас сковал все ее мышцы.

– Что… чего вы хотите?

– Я хочу то, что принадлежит мне! – рявкнул Уоррингтон, подступая к ней, пока дуло его пистолета не прижалось к ее ледяному виску. – Хочу то, что пообещал мне твой отец.

Он говорил о ней. Паника скрутила живот Фары, почти согнув ее пополам.

– Вам лучше уйти, пока не вернулся мой муж, – пригрозила она, надеясь, что ее навыки во вранье хоть немного улучшились. – Он – опасный человек. Но я не отправлю его за вами в погоню, если вы уйдете немедленно.

Несмотря на то что Уоррингтону было около пятидесяти, он сохранил мощное телосложение, разве что стал чуть слабее и тяжелее, чем в молодости. Фара вспомнила, что он сражался вместе с ее отцом на войне и спас ему жизнь. Не потому ли Роберт Таунсенд держал его при себе? Из благодарности?

Теперь, когда Уоррингтон вышел из тени, Фара разглядела, что его кожа выглядит еще хуже, чем несколько месяцев назад. Язвы усеяли одну сторону его шеи, дыхание стало зловонным. Как гниль и смерть.

Она съежилась, когда он наклонился к ней.

– Изуродованный ублюдок, за которого ты вышла замуж, не выносит твоего вида. Он не любит тебя. Он не придет, чтобы тебя спасти. Никто даже не заметит, что ты пропала.

Истина его слов напугала Фару больше, чем пистолет у ее головы. Все считают, что она легла спать. Даже если бы горничная Маргарет заглянула к ней, чтобы проверить, все ли в порядке, она, скорее всего, просто решила бы, что Фара вышла по нужде перед сном.

Никто не станет искать ее, пока Уоррингтон не сделает самое худшее.

– Я не могу дать вам то, что вы хотите.

– Знаю! – прорычал Уоррингтон, закатывая глаза так высоко, что Фара усомнилась в его психическом здоровье. – Думаешь, я не знаю? – Когтистые пальцы схватили ее за руку и потянули к большому гардеробу у восточной стены. – Я умру прежде, чем получу желанное, но по крайней мере потребую заслуженного возмездия.

Фара боролась изо всех сил, зная, что если она пойдет с ним куда-нибудь, то лишится жизни.

В дверь тихо постучали.

– Миледи? – позвал Мердок.

– Избавься от него! – прошипел Уоррингтон, прижав пистолет к ее виску с такой силой, что едва не свернул ей шею.

– Я… я уже легла, Мердок, – неожиданно ровным голосом произнесла Фара. – Я поговорю с вами утром.

– Вы захотите узнать, – настаивал Мердок. – У меня телеграмма из Лондона от Арджента… Речь о вашем муже.

– Мердок, пожалуйста, не надо меня беспокоить. Не входите сюда! – воскликнула она, молясь, чтобы он счел настойчивость в ее голосе странной и послал за помощью.

Прошла секунда, прежде чем дверь распахнулась под ударом мощного плеча Мердока.

Уоррингтон выстрелил, и Мердок упал.

Фара закричала. Она попыталась вырваться из хватки Уоррингтона, но его рука впилась в ее кожу, как когти орла. Кровь растеклась по боку Мердока, просачиваясь в серую шерсть его жилета.

– Мердок! – закричала Фара. – Мердок, вы слышите меня?

Дуло пистолета, нырнув в ее кудри, уткнулось ей в затылок.

– Ты пойдешь со мной, или следующий выстрел будет направлен ему в глаз!

Паника стихла, холодная и спокойная решимость побежала по венам Фары. Мердок не мог оставить Тэллоу теперь, когда они только нашли друг друга. Выстрел привлечет внимание всей прислуги, и следующий человек, вошедший в эту дверь, станет очередной жертвой Уоррингтона.

– Я пойду, – сказала она. – Только не убивайте его.

Целясь в Фару, Уоррингтон рывком подтащил ее к платяному шкафу, одной рукой открыл задвижку, и толкнул ее через новые платья, пока она не ударилась о тонкую фанерную стену, едва удерживая равновесие.

По другую сторону оклеенной обоями стены и бархатных портьер не было ничего, кроме холодных камней, освещенных несколькими факелами. Возникло ощущение, будто она ушла в прошлое лет на двести назад.

– Что это такое? – Дрожащий голос Фары эхом разнесся по сырому каменному коридору, в котором то тут, то там виднелись закрытые двери, ведущие, вероятно, в разные комнаты особняка.

Уоррингтон плечом грубо подтолкнул ее вперед.

– Иди! – приказал он.

Холод камней и близкая непонятная вонь, казалось, проникали сквозь тонкую ткань ее одежды. Обхватив себя руками, Фара поплелась вперед, сырая неровная земля под ее туфлями издавала такие звуки, что она боялась даже подумать о том, что там.

– Нортуок-Эбби было построено в шестнадцатом веке графом-папистом, – спокойным тоном поведал ей Уоррингтон. – Говорят, он прятал здесь осужденных католических священников и тайком вывозил их из страны через Брайтон.

– Полагаю, вы притащили меня сюда не на урок истории, – высокомерно промолвила Фара. – Куда вы меня ведете?

Пистолет Уоррингтона ткнулся ей в плечо.

– Я обращаюсь с тобой так, как заслуживают все титулованные монархисты. Вы даже не знаете, откуда взялись ваши титулы. Не желаете слушать о невинной крови, пролитой для того, чтобы вы могли получить свои замки и арендаторов.

– Это не про меня, – заспорила Фара. – Я хочу владеть только тем, что оставил мне отец. И почему вы решили, что имеете на это имущество больше прав, чем я?

Они резко остановились перед крутой деревянной лестницей, которая вела вниз, в темную бездну. Фара оглянулась на Уоррингтона, который продолжал целиться в нее, снимая со стены факел.

– Спускайся! – Он указал пистолетом на ступеньки.

Фара уставилась в темноту. Она не хотела туда спускаться. А что, если она уже никогда не поднимется?

– Пошевеливайся, или я спалю эти красивые локоны!

Уоррингтон поднес к ней факел, и Фара почувствовала жар на своей коже. Подобрав сорочку выше колен, она крепко ухватилась за грубые деревянные перила и сделала первый шаг.

Свет от его факела следовал за ней вниз; спускаясь, Фара слышала позади себя тяжелое дыхание Уоррингтона. Зловоние из подвала обрушилось сначала на нее: смерти, грязи и экскрементов. Фара зажала рот рукой, чтобы сдержать рвотный рефлекс. Свет факела коснулся груды костей животных, которые она предпочла бы не рассматривать. Затем ей на глаза попалась грубая подстилка из грязных одеял и, наконец, старое ведро, которое он, должно быть, использовал как ночной горшок. Содержимое желудка едва не вырвалось наружу, и Фара сглотнула, борясь с болью в щеках и слюной, заливающей рот.

– Так вы жили здесь? – в ужасе спросила она. – Все это время?

– Я же сказал тебе, что Нортуок-Эбби – мой дом. – Не отводя от нее глаз, Уоррингтон вставил факел в древний металлический подсвечник. – Твой отец, Роберт, обещал мне все это. – Он сплюнул. – И тебя обещал, чтобы я смог воспользоваться всеми привилегиями этого.

– Зачем он это сделал? – Фара задала вопрос, который мучил ее с тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы понять. – Чем вы шантажировали отца, чтобы заставить его согласиться?

Уоррингтон снова сплюнул на землю, его глаза превратились в колодцы черной ненависти на лице, ставшем призрачно-белым из-за отсутствия солнца.

– Думай что хочешь, сучка ты бесполезная! – Уоррингтон подступил ближе к Фаре, и она попятилась назад, ее сердце бешено колотилось в груди. – Мне было восемнадцать, когда ты родилась, и к тому времени я уже целый год вылизывал сапоги твоего папаши. Тебе известно, что в королевской армии офицерами становятся не за способности, а за деньги? Твой отец был привилегированным графом, который если в кого и стрелял, так это в лис и павлинов, а я служил в пехоте с пятнадцати лет, прибавив себе возраст. Я должен был полировать его башмаки, чистить мундир и прикалывать к нему медали, которых он не заслужил. И все это время я делал вид, что люблю его как брата. Убеждал его, что без меня ему не обойтись.

Фара была шокирована его словами.

– Вы хотите сказать, что он… обручил нас, потому что…

– Потому что я убедил его, что смогу любить, защищать и поклоняться такой дряни, как ты. – Теперь Уоррингтон стоял перед ней, уткнув дуло пистолета в ее нежный подбородок. Глотая, Фара ощущала его, и жуткие, пугающие мысли вытесняли все остальные.

– Я всего этого не знала, – прошептала Фара, пытаясь не думать о том, что отвратительнее – его дыхание или зловоние от ведра, стоявшего в другом углу. – Пожалуйста. – Она молила его взглядом. – Все может закончиться иначе. Я могу отдать вам деньги, которые отец пообещал вам в качестве моего приданого. Вы можете начать все сначала где-нибудь на континенте или в Америке. Сделайте ставку на землю, которая принадлежит только вам. Владейте тем, что никто не может у вас отнять!

– Слишком поздно! – крикнул Уоррингтон ей в лицо. Звук его голоса, эхом отразившись от каменных стен, впитался в земляной пол. – Слишком поздно для меня, – добавил он более спокойным тоном, проводя дулом пистолета вниз по ее шее, мимо ключиц и останавливая его в ложбинке между ее грудей. – Слишком поздно для тебя.

– Никогда не бывает слишком поздно, – заверила его Фара. – Пока вы живы, вы можете выбрать жизнь. Быть счастливым, даже если для этого придется начать все сначала. – Фара действительно верила в это. Хотя и чувствовала, что ее шансы на жизнь уменьшаются вместе с остатками здравомыслия в его глазах.

– Сучка, на которой я женился, наградила меня болезнью потаскух. Доктора говорят, что дольше месяца мне не протянуть, но болезнь сначала лишит меня рассудка, а уж потом – жизни.

С каждым вздохом Фара чувствовала давление пистолета, согревшегося от тепла ее кожи. Это ощущение приводило ее в ужас, парализовывало тело, и ее мозг лихорадочно пытался придумать способ выжить.

Уоррингтону было больше нечего терять. Он жил только ради мести.

– Я намеревался изнасиловать тебя, – сообщил он ей голосом, тихим, как смерть. – Я хотел сделать так, чтобы ты уходила вместе со мной, гния изнутри. Но, похоже, я больше не способен это сделать, потому что сифилис сделал мой член бесполезным.

Фара была благодарна за эту маленькую милость, но от его угроз желчь поползла вверх по ее горлу, и стон отвращения сорвался с губ. На миг опустив пистолет, Уоррингтон наотмашь ударил ее по губам с такой силой, что Фара едва удержалась на ногах, у нее потемнело в глазах, и она заморгала. Когда зрение прояснилось, пистолет оказался в нескольких дюймах от ее лба в его вытянутой руке. Фара могла сосредоточиться только на нем или на его лице, но не на том и другом.

– Не веди себя так, будто ты заслуживаешь лучшего, чем лежать под таким, как я, – прорычал Уоррингтон. – Может, ты и графиня по рождению, но ты уже погрязла в грязи с самой низкой мразью. Ты испортила это прекрасное тело его прикосновением, опозорила титул Нортуоков и имя Таунсенд, взяв фамилию Блэквелл. Мне было бы противно касаться тебя там, где уже побывал он.

Фара вытерла ручеек крови в уголке рта. Холодная ярость притупила боль и обострила ее зрение даже в полумраке.

– Не говори плохо о моем муже, – произнесла она настолько сурово, что собственный голос показался ей незнакомым. – Ты недостоен ему сапоги вылизывать, не то что произносить его имя. Он лучше, чем закон, могущественнее любого лорда, и в нем больше мужского, чем когда-либо будет в тебе.

Губы Уоррингтона скривились, обнажая корни зубов, едва державшихся в гниющих деснах.

– Жаль, что он никогда не услышит этого от тебя. Полагаю, Дориан Блэквелл всегда будет гадать, что случилось с его хорошенькой женой. Потому что ему никогда не найти здесь твое тело. Мы сгнием вместе, навеки погребенные в одной могиле. – Его палец напрягся на спусковом крючке, подушечка побелела от давления. – До свидания, леди Нортуок!

Глава 23

Нортуок-Эбби сияло на фоне ночного неба, пока Дориан подгонял своего чистокровного скакуна. Каждое окно вспыхивало светом, и от суеты в особняке волосы у него на затылке встали дыбом.

Там что-то случилось.

С грохотом въехав в мощенный булыжником двор, Дориан спрыгнул с лошади, бросил поводья конюху и направился к людям, собравшимся во дворе и изучавшим какую-то карту.

– Что здесь происходит? – спросил он.

Питер Кенуик, служащий, которого Дориан приставил присматривать за своей женой, возглавлял группу мужчин. Его темные глаза расширились, когда он заметил Дориана.

– Блэквелл! – воскликнул Кенуик, комкая карту. – Мердок… в него стреляли.

– Он жив?

– Да, мы послали за доктором и отправили письмо вам. Сейчас с ним Тэллоу.

Сорвав перчатки для верховой езды, Дориан помчался вверх по лестнице, преодолевая по две ступени за раз.

– Где моя жена? Кто это сделал? Надеюсь, с ним уже разобрались.

Мужчины спешили следом за ним, их молчание было красноречивее слов.

– Мердок был обнаружен в спальне леди Блэквелл, – произнес самый смелый из них. – Она исчезла.

Пронзенный стрелой холодного страха, Дориан развернулся на верхней ступени и посмотрел на них сверху вниз.

– Как это «исчезла»?

Ни один из мужчин не решался посмотреть ему в глаза.

– Отвечайте, если вам дорога жизнь!

Кенуик, больше привыкший к устрашающей внешности Дориана, шагнул вперед.

– Мы знаем лишь то, что пока не можем найти ни ее, ни пистолет, – сообщил он. – Дом прочесывают, сэр, и мы собирались начать обыск в саду. Она не могла уйти далеко.

Укол страха сменился толчком ледяного ужаса.

– Сколько времени прошло с момента выстрела? – спросил он.

– Несколько минут, – ответил Кенуик. И добавил: – Примерно.

Развернувшись так быстро, что его черный плащ описал в воздухе круг, Дориан бросился в дом, выкрикивая имя Мердока. Спальни, должно быть, находились на втором этаже, поэтому он стремглав побежал вверх по лестнице, едва касаясь сапогами ковров.

– Мердок! – рычал он. – Фара!

Из-за угла с правой стороны холла выбежал Тэллоу.

– Б… Блэквелл! Он здесь!

Мердок сидел, прислонившись спиной к стене, рядом с расколотой дверью, едва державшейся на петлях. Горничная прижимала к его боку кусок ткани.

– Мердок! – Дориан упал на одно колено возле раненого. – Кто это сделал?

– Пуля зацепила меня. – Мердок отмахнулся от него. – Поспеши! Она в его руках, – с трудом выдавил из себя управляющий сквозь сжатые побелевшие губы. – Уоррингтон…

«Стало быть, ублюдок не сдох».

– Не-ет! – Дориан вскочил на ноги. – Куда он ее повел? В каком направлении?

Мердок покачал головой.

– Они… не выходили из комнаты. Я оставался у двери. – Поморщившись, он выругался, когда горничная сильнее нажала на рану.

Дориан запрыгнул в комнату, освещенную единственным фонарем. Уолтерз с Джеммой уже осматривали балкон и заглянули под кровать.

– Ее здесь нет! – Джемма застонала от досады. – Мы посмотрели везде. И никто не смог бы спрыгнуть с балкона и остаться в живых, потому что тут слишком высоко.

Каждая мышца в теле Блэквелла напряглась.

– Мердок, – процедил он сквозь зубы, – может ли быть, что ты потерял сознание? Существует ли хоть малейшая возможность, что они прошли мимо тебя?

– Ни единой! – прохрипел Мердок. – И лучше бы я потерял сознание.

Паника грозила поглотить его ярость, но Дориан держал себя в руках.

– Уоррингтон труп, – объявил он мужчинам, столпившимся у дверей спальни Фары. – Как и тот идиот, который пустил его в дом. Кто из вас?

– Это невозможно, лорд Блэквелл, – изумился Кенуик. – Мы заняли свои посты, как вы и приказывали. Ни один из нас не опоздал и не допустил промаха. Мы бы не посмели подвести вас.

– Моя жена в руках моего врага. – Правда об этом горела в его жилах, заставляя желать, чтобы человек мог умереть больше одного раза. Он убьет Уоррингтона ровно столько же раз, сколько тот прикоснется к Фаре. Душа этого человека уйдет в вечность прежде, чем выдохнется его тело. И Дориан знал, как это сделать.

И на этот раз Уоррингтон точно умрет.

– Мы найдем графиню, – пообещал Кенуик.

– Вы ответите за то, что потеряли ее, – поклялся Дориан.

Кенуик побледнел сильнее Мердока.

– Блэкв…

Звук выстрела разнесся по замку, отчего все они оцепенели.

Потом еще один.

– Фара! – выдохнул Дориан.

Выстрел раздался в стенах замка, а не за его пределами. Подойдя к восточной стене, Дориан похлопал ее ладонями, потом прижался к ней ухом. Фара за ней. Он был в этом уверен. И она не умерла. Стреляли не в нее. Она жива! Она жива, потому что он все еще жив. И если ее сердце когда-либо перестанет биться, его душа направится вслед за ней.

Чувствуя себя запертым в клетке зверем, Блэквелл всем телом навалился на гардероб, разбивая дерево в щепки. Он разнесет этот чертов замок до последнего кирпича. И начнет с ее комнаты.


– …До свидания, леди Нортуок.

Фара отреагировала, не успев подумать: едва Уоррингтон нажал на курок, она ударила его по запястью.

Пистолет выстрелил прямо у ее уха. Слуха она на время лишилась, но могла вырваться. Это она и сделала, изо всех сил всадив ступню между ног Уоррингтона.

Следующая пуля отскочила от камней, но боли Фара не почувствовала, поэтому рванулась к пистолету и легко выхватила его из руки Уоррингтона, рухнувшего на землю с зажатыми второй рукой чреслами.

Сориентировавшись в полумраке, Фара навела пистолет на Уоррингтона и медленно попятилась от него.

– Не двигайся! – все еще сдавленным голосом крикнула Фара. Ее конечности неистово дрожали. В ее левом ухе громко звенело; к звону добавлялся и другой звук, похожий на журчание воды. Но она все еще жива.

Она жива.

Грязные слова, слетевшие с губ Уоррингтона, соперничали с грязью выгребной ямы. Фара задалась вопросом, как ей подняться по крутой лестнице, продолжая целиться в него из пистолета. Может, стоит что есть сил ринуться за помощью? Или пропустить его вперед и заставить ползти наверх под дулом пистолета? А может, ей надо просто пристрелить ублюдка и покончить с этим?

Идея была привлекательной, вот только ее желудок протестовал. Внезапно тишину прорезал какой-то грохот, похожий на треск дерева и кирпича. Фара вздрогнула. Уоррингтон воспользовался этим мгновением, чтобы броситься к ней, скаля зубы, будто с намерением ее укусить.

Фара отскочила в угол, закричала и нажала на курок.

Уоррингтон качнулся, в его груди появилась дыра, он упал. Фара скорее почувствовала, чем услышала звук приближающихся шагов.

Звон в ухе начал стихать, и Фара вполне могла бы услышать, как мужской голос выкрикивает ее имя, но она, дрожа, просто смотрела на упавшего человека, думая, не следует ли ей разрядить в него пистолет, на случай если он снова поднимется.

Уоррингтон быстро заморгал. Его губы, обагренные кровью, пытались произнести слова, но она не смогла разобрать ни одного из них. Мир вокруг начал вращаться, земля под ногами закачалась, как корабль на волнах сердитого моря.

Темная тень спрыгнула с лестницы, длинный плащ взлетел в воздухе, как крылья демона. Тень приземлилась между нею и Уоррингтоном.

Дориан!

Он был похож на дьявола, пришедшего забрать своего фаворита. Его волосы были черными, как обсидиан. В его глазу, окруженном шрамами, мелькали темные мысли, но Фара из-за шока не смогла угадать ни одной из них.

– Дай мне пистолет, – прорычал он. – Его жизнь принадлежит мне.

Его слова, казалось, вырвали Фару из объятий угрозы, тянувшей ее вниз.

– Нет. – Она сердито посмотрела на мужа. – Он напал на меня.

– Фара, ты не убийца, – успокоил ее Дориан, и в его ониксовых глазах промелькнула отчаянная нежность. – А теперь отдай мне пистолет.

– Я пересмотрела свое отношение к этому. – Фара бросила взгляд на дергавшуюся ногу Уоррингтона, слыша, как воздух булькает в его горле, и ее снова замутило.

В порыве быстрых и каких-то волшебных движений Дориан выхватил у нее пистолет, толкнул ее за спину и выстрелил Уоррингтону прямо между глаз.

Фара отняла руки от ушей и толкнула мужа в широкую спину, силясь сдержать восторг, вызванный его появлением, пробивавшимся сквозь ее страх, шок и гнев.

– Тебе не следовало этого делать, – заявила она. – Он бы все равно не пережил моего выстрела.

Повернувшись к ней, Дориан обшарил взглядом каждый дюйм ее едва прикрытого сорочкой тела и сунул пистолет за ремень.

– Уоррингтон должен был умирать медленно, – промолвил Блэквелл. – Но он останется пятном на моей душе, не на твоей.

Долгое, трепетное мгновение они смотрели друг на друга.

– Дориан… – наконец выдохнула его имя Фара, и звук ее голоса, казалось, выпустил на свободу поток его искренних и грубых чувств.

Фара тут же оказалась зажатой между холодными камнями и шестью футами горящего, возбужденного мужчины. Со звериным стоном он овладел ее губами яростным, властным поцелуем. Его руки в перчатках вмиг прощупали все ее тело, как будто проверяя, нет ли повреждений, а затем он прижал ее к себе в объятиях, которые угрожали лишить ее дыхания.

– Фея, – простонал Дориан ей в губы, и Фаре показалось, что она уловила его шотландский акцент, как в детстве. Он пленил ее губы. Проник языком в ее рот глубокими, пьянящими толчками.

Фаре хотелось поскорее уйти из этого места, чтобы избавиться от запаха, смерти и страха. Но она чувствовала, как у ее груди ребра мужа расширяются от тяжелого, болезненного дыхания, ощущала глубокую дрожь, пробегающую по его твердому телу, и поэтому безучастно замерла в его объятиях, отдаваясь обжигающим поцелуям.

Блэквелл почти бессвязно повторял ее имя своими грубыми губами:

– Фея, моя Фея…

Фара пыталась ответить ему, успокоить, но всякий раз, когда она делала вдох, он снова завладевал ее губами. Его дыхание замедлилось, но все еще с хриплым шумом вырывалось наружу из его широкой груди.

Фара не осознавала, что они не одни, пока какое-то громкое покашливание эхом не отразилось от стен замка.

– Блэквелл… – Она узнала Кенуика, одного из своих слуг, который обратился к ее мужу. – Как думаете, что нам с этим делать? – Он пнул обмякшее тело Уоррингтона носком ботинка.

Дориан поднял голову, его глаза прояснились от затуманенного безумия. Снова оглядев жену, он, казалось, только сейчас заметил, что на ней лишь тонкая полупрозрачная сорочка.

– Избавьтесь от него, Кенуик, – мрачно сказал он, снимая плащ и набрасывая его на плечи Фары.

Фара приподняла бровь, когда обволакивающее тепло плаща мгновенно проникло сквозь ее сорочку и кожу. Она вздрогнула, но не от холода, а от глубокого, сильного облегчения.

Сильные руки Дориана подхватили Фару под колени и подняли ее, пока она не оказалась у его широкой груди.

– Я могу идти сама, – сообщила она мужу, пытаясь высвободиться из его объятий.

– Не вырывайся! – приказал он, поднимаясь по ступенькам.

Фара послушалась Дориана, но только потому, что ей не хотелось после пережитого умереть от падения с лестницы. Сейчас не время. Ей нужно было сказать мужу несколько важных слов.

Глава 24

– Мердок! – вскричала Фара, едва они переступили через разломанный шкаф. Она снова захотела высвободиться, но Дориан крепко держал ее.

Куча мятых платьев валялась на полу, словно яркие жертвы чудовищной битвы. Все в ее комнате было перевернуто вверх дном, как будто обезумевший вор в поисках сокровищ устроил там настоящий погром.

– За ним присматривают, – сказал Дориан.

– Он может умереть. – Она металась в его объятиях. – Я должна пойти к нему!

Муж с удивительной легкостью подавил ее сопротивление, при этом его губы сжались в жесткую линию. Обломки дерева хрустели под его сапогами, когда он нес ее в коридор, где вокруг поднявшегося на ноги Мердока суетились Фрэнк и Тэллоу. Джемма зажимала его бок тряпкой, и Фара с удовлетворением заметила, что тряпка еще не напиталась кровью.

– Не беспокойся обо мне, детка, – проговорил Мердок. – У меня достаточно плоти на пузе. Пуля просто отхватила немного, вот и все.

Облегчение волной пугающей силы накатило на Фару, и она продолжила борьбу. Блэквелл все еще казался пугающе бледным, на лбу у него блестел пот.

– Мердок! – обратился он к управляющему. – Вам нужен врач.

– Ба! – Мердок кивком головы указал на свою комнату в дальнем конце коридора. – У меня нет таких повреждений, с которыми не справились бы стаканчик виски и пара швов. Стыдно признаться, но меня сразил скорее шок от выстрела, чем сама пуля. Слишком стар я становлюсь для таких передряг.

Отчаянно желая увидеть все своими глазами, Фара толкнула неподатливую грудь своего мужа.

– Черт возьми, Дориан. Отпусти меня!

– Нет! – Его сильные руки сжали ее еще крепче, и он сердито смотрел на Мердока.

– Тебя осмотрит врач, и мы больше не будем это обсуждать.

– За д…доктором уже п…послали, – напомнил Дориану Тэллоу, который выглядел не многим лучше Мердока, к тому же на его лице появилось самое упрямое выражение, какое Фара когда-либо видела.

– Как только врач закончит с Мердоком, отправьте его к леди Блэквелл, – резким тоном приказал Дориан. – И пусть принесут таз и мыло.

– Нет-нет, не беспокойся, я совершенно не пострадала, – стояла на своем Фара. – Ты сможешь убедиться в этом, если опустишь меня на пол.

Дориан смотрел на нее сверху вниз со странным выражением одержимости и лукавства.

Безошибочно узнаваемый веселый рык Мердока поразил всех собравшихся.

– Идите к своему мужу, леди Блэквелл. Я думаю, что сегодня он был напуган больше всех нас.

Блэквелл хмуро посмотрел на своего управляющего, однако спорить не стал, а благоразумно замолчавшая толпа внезапно сосредоточилась на том, чтобы помочь раненому добраться до его покоев.

Мердок был прав. Даже Фара перестала дрожать, а мышцы ее мужа все еще подергивались, как будто его все еще поколачивало от переживаний. Он застыл посреди холла, прижимая жену к себе и походя на человека, на долю которого выпало слишком много испытаний.

– В хозяйские покои? – спросил Дориан.

– Я там и жила. – Фара обвела рукой царивший в комнате хаос. – Отнеси меня туда. – Она махнула рукой в сторону комнат графини. – Камин там не разожжен, так что будет холодно, надо приказать разжечь огонь.

Комната была освещена только яркими лучами весенней луны, просачивающимися сквозь о