Читать онлайн Череда Имаго и другие истории бесплатно
Laird Barron
The Imago Sequence and Other Stories
© 2007 by Laird Barron
© Григорий Шокин, перевод, 2026
© Мария Савина-Баблоян, «Бульдозер», перевод, 2026
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Благодарности
Я глубоко признателен редакторам и издателям, на протяжении многих лет публиковавшим мои работы: Эллен Дятлоу, Гордону Ван Гелдеру, Дэвиду Г. Хартвеллу, Кэтрин Кремер, Нику Маматасу, Шону Уоллесу, Эндрю Фуллеру, Мартину Сусту, Павлу Земкевичу и Джону Бетанкуру. Для меня огромная честь стать частью команды издательства «Найт Шейд Букс» – так что спасибо и вам, Джейсон и Джереми.
Также спасибо Кори и Кэтске Энч – и Энчевской галерее.
Хотел бы также выразить глубокую благодарность следующим людям за их поддержку в работе и в жизни: профессору Брэдли Стайнеру, Бену Эндрюсу, Челлемико, К. Э. Чаффину, Джону Лэнгану, Джоди Линн Роуз. Особая благодарность моей семье: Барбаре и Эрин Баар, Джейсону и Уильяму Барронам, Элисон и Пракашу Стирретам, а также Лии и Хун Линг Чжу.
Старушка Вирджиния
На третью ночь я обнаружил, что наш грузовик выведен из строя. Все шины были спущены, а двигатель раскурочили. Поработали на совесть.
Я покинул свое логово, чтобы полюбоваться рассветом и отлить в близлежащих кустах. Денек выдался довольно прохладный, и у воздуха был металлический привкус. Над далеким темным лесом, окружавшим хижину, мерцала горсточка звезд. Изрытая неаккуратными размытыми колеями дорога убегала вдаль по бескрайней болотистой поляне. Тишину нарушало лишь ровное гудение дизеля под навесом для дров.
– Ну, началось, – сказал я себе.
Прикурив «Лаки Страйк», я отметил, что мои худшие опасения сбываются. Проклятые комми отыскали наше скромное лесное укрытие. Или, возможно, в мое окружение затесался «крот». Просто вишенка на торте. Ребята и так были на нервах: Дэвис мне клялся, что после отбоя услышал из-за обшитой сталью двери шепоток и хихиканье. А еще он уверял, что один из докторов периодически говорит на иностранном языке. Вздор, конечно. Тем не менее, у солдат нервишки пошаливали – а теперь еще и это.
– Гарланд? Ты тут? – Хэтчер вполголоса позвал меня c крыльца. Я различил в ночи его фигуру – высокую и худощавую.
– Тут.
Я подождал, пока он подойдет к грузовику. Хэтчер подчинялся мне напрямую и был единственным членом отряда, с кем мне уже доводилось работать раньше. Он обладал твердым характером, знал свое дело и был всего на десять лет моложе меня, хотя и вдвое старше любого из остальных. Если кто-то и служил крысой у красных, я молил Бога, чтобы это был не он.
– Полагаю, теперь только на своих двоих, – прокомментировал Хэтчер после довольно продолжительного осмотра машины. Я протянул ему пачку «Лаки Страйк», и он молча закурил.
– Кто дежурил последним? – спросил я наконец.
– Ричардс. Никаких оповещений от него не поступало.
– Само собой.
Я посмотрел на лесные рубежи вдалеке, размышляя, не следит ли за нами враг. Чего от него ждать? Что мы можем предложить в ответ? Я живо припомнил фиаско в горах Кубы в пятьдесят третьем, и неприятный холодок сковал мышцы у основания шеи. Это было шесть лет назад, а в нашем деле возраст не идет на пользу.
– Как они вышли на нас, Хэтч? – спросил я.
– У Штрауса могла произойти утечка информации.
Само собой разумеется, что бы ни делали наши военные ученые, комми делали то же самое, но – больше и лучше; но даже в этом случае разведданные, касающиеся проводимой нами программы, стоили бы немалых денег за железным занавесом. Внезапно вся эта небольшая экскурсия перестала казаться мне чем-то вроде присмотра за детьми.
Проект «ЦИЛИНДР» был разработкой Конторы, но проходил под грифом «секретно». Доктор Герман Штраус тайно подбирал команду и инструктировал нас у себя дома. И вот теперь мы находились в глуши Западной Вирджинии, наблюдая за двумя его ассистентами, ставящими непонятные опыты на выжившей из ума старухе. Доктора Портер и Райли руководили процессом. Связь с внешним миром была запрещена до тех пор, пока ученые не соберут достаточно данных. По возвращении в Лэнгли Штраус должен был провести полный разбор полетов. Абсолютно никто другой в Конторе не должен был участвовать в этом.
Подобные задания не были моей специальностью, но я изучил все бумажки – и понял, что авторитет Штрауса неоспорим. Почему выбор пал именно на меня? Подозреваю, дело в том, что док знал меня еще с прошлой войны. И еще он знал, что я давно не участвовал в реальных заданиях. Может статься, он хотел, чтобы я снова ощутил себя нужным. Теперь, глядя на грузовик, выведенный из строя, и прикидывая, что может ждать дальше, я понял: старый черт Герман просто решил принести меня в жертву.
Покончив с окурком, я принял ряд срочных мер.
– На рассвете мы обследуем всю прилегающую к хижине территорию. Ты возглавишь группу с Роби и Нилом – двинетесь на юг. Я же отправлюсь на север с Доксом и Ричардсом. Дэвис остается охранять убежище. Поиск следов ограничим радиусом в четверть мили.
Хэтчер кивнул, не комментируя слабое звено моего плана: возможно, Дэвис – как раз-таки наш «крот». Вместо этого он указал на лес:
– А как насчет экстренной эвакуации? До ближайшего шоссе миль двадцать. Мы могли бы добраться туда за несколько часов. По дороге есть несколько ферм. Где-то там наверняка есть телефон…
– Хэтч, они не просто так лишили нас грузовика. Разумеется, они рассчитывают, что мы пойдем пешком. Кто знает, какие ловушки ждут нас на пути к шоссе? Пока мы остаемся здесь, укрепляем защиту. Если ситуация ухудшится, будем прорываться поодиночке. Может, кому-то повезет добраться до штаба.
– А как быть с Портером и Райли?
– Сейчас наша главная забота – собственная безопасность. Мы дождемся результатов разведки, а уж потом доложимся нашим докторам.
Мое участие в проекте «ЦИЛИНДР» началось весьма безобидно, если такое слово вообще применимо к любым начинаниям Конторы. Телеграмма застала меня на пустынной набережной, где я бездельничал. Из Вирджинии за мной прислали автомобиль Штрауса. Предстоящая работа обещала хороший заработок. Кроме того, мною двигало любопытство – с нашей последней встречи с Германом миновало много лет.
За великолепным обедом в его знаменитом поместье близ Лэнгли директор Штраус объяснил, что ему позарез понадобились мои хладнокровие и опыт. Он отметил, что нужен зрелый человек, способный подолгу хранить спокойствие. Да, он все просчитал на совесть.
Мне также припомнили одну меткую характеристику: «Руку сунь в огонь, и этот хладнокровный негодяй даже не дрогнет». Подобное обо мне говорили и раньше, лет тридцать тому назад. В пору, когда мое лицо еще не было исчерчено морщинами, а суставы не сковал артрит. До того, как я оглох на левое ухо и лишился большей части зубов. До того, как дрожь, точно от землетрясения Лома-Приета [1], поселилась в моих руках. Было трудно сохранять убийственную невозмутимость, когда приходится от часа к часу вставать и опорожнять мочевой пузырь. Вот вам и герой войны. Вот вам и живая легенда Конторы.
– Послушай, Роджер, я не намерен возвращаться к теме Кубы. Это все слишком давние дела, приятель, – заверил меня Штраус.
В тот вечер, сидя напротив него в его деревенской резиденции, под воздействием пары виски-сауэров, казалось так просто убедить себя, что мои самые серьезные ошибки остались позади. Можно было почти поверить в то, что разрушительный след прожитых лет – всего лишь вымысел завистников, неизменных спутников любых выдающихся личностей.
Когда-то я был выдающимся, о да. Ветеран не одной, а двух мировых войн. Усыпанный наградами, прославленный, вселяющий трепет. И Штраус, честный голубоглазый Штраус словно убедил меня, что былые заслуги никуда не делись. Он подался вперед и спросил:
– Роджер, а ты когда-нибудь слышал о проекте «МК-УЛЬТРА»?
И тогда я сразу позабыл о Кубе.
* * *
Мужчины надели охотничьи куртки, спасаясь от холода. При себе у них имелись полностью заряженные дробовики на случай враждебных контактов. Команда прочесывала окрестности до самого полудня. Осталась ни с чем; все следы принадлежали кроликам да оленям. Листва уже щедро укрыла землю красно-коричневым покрывалом. Оно скользило под ногами. С черных голых ветвей тяжело срывались капли мороси. Птицам нечего было сказать.
Я не спускал глаз с Докса и Ричардса. Докс неспешно переставлял ножищи в грузных армейских ботинках – невозмутимый славянин с широким лицом, целиком поглощенный решением поставленной мной задачи. Он был сложен так же хорошо, как трактор – слишком примитивный для каких-либо иных поручений Конторы, кроме чисто силовых акций, и едва ли пригодный на роль внедренного русского диверсанта. Он был мне симпатичен. Ричардс был светловолосым и подтянутым, талантливым парнем с хорошим образованием, обладавшим достаточным цинизмом и скрытым садизмом, чтобы понравиться дальновидным людям, стремившимся перестроить Контору после неизбежного ухода президента Эйзенхауэра. Ричардс мне не нравился, и я ему не доверял.
В Конторе зрела масштабная чистка, и люди типа Ричардса намеревались отправить на свалку истории всех динозавров вроде меня. В каком-то смысле это было бы логично. Неурядицы начались на самом верху сразу после того, как старину Айка хватил удар. Всем официальным заверениям вопреки, от его былой хватки главнокомандующего сохранилась лишь бледная тень. Те, кто был ближе всех к нему, рано увидели трещины в фундаменте и бросились защищать его и без того пошатнувшийся имидж. Сторонники Конторы сомкнули ряды, скрывая упадок сил президента и его странную увлеченность рисованием карикатур на Ричарда Никсона. Они выступали с ним на брифингах, готовые, если он вдруг выкинет неловкий фортель, подхватить ситуацию и направить в нужное русло. Не слишком удачное распределение человеческих ресурсов, по мнению молодых кадров разведки.
Вряд ли нынешнее задание привлекало ричардсов нашей Конторы. Они предпочитали восполнять свои потери, круша черепа и перерезая глотки оппонентам. Такова объективная реальность – она и будет определять будущий курс американской разведки.
Мы продолжали бесплодные поиски, пока хижина не растаяла вдали, размывшись до неясного силуэта. Постройка относилась к рубежу веков, и, как мне показалось, Штраус ее купил за бесценок. Уединение идеально соответствовало его гнусным планам. Кроны леса были затянуты облаками, но из топографических карт я знал, что неподалеку есть гора – низкий косматый холм, называемый Бэджер-Хилл. Еще где-то там же располагались шахты по добыче угля, давно законсервированные, и покосившиеся остовы заброшенных трудовых поселков; ржавые вагоны на останках железнодорожных путей. Мир ежевики и валежника. Этими тропами никто не ходил уже много лет.
Мы встретились с группой Хэтчера в хижине. Они тоже не нашли никаких улик. Вся наша одежда промокла насквозь, настроение было так себе, хотя молодняк волновался – бойцовые псы рвались в драку.
Никто из них не был на войне. Я проверил. По большей части они учились в колледже, а не в Корее. Даже Докс не пошел на фронт из-за плоскостопия. Они не видели ни Суасона в 1915 году, ни Нормандии в 1945-м, ни джунглей Кубы в 1953-м. Они не видели того, что видел я. Их страх был незначительным, вызванным скорее неуверенностью, чем оторопью. Они поглаживали свои дробовики и улыбались глупо, почти невинно.
Когда остальные распределились по постам вокруг хижины, я направился в уборную, чтобы опорожнить кишечник. Управился достаточно быстро. Я весь вспотел и продрог, и мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Колени у меня горели, поэтому я достал баночку с обезболивающим бальзамом и натер их. Нос щекотал изнутри камфарный запашок. Я вытер капельки влаги с очков, проглотил таблетку глицерина и почувствовал себя очень даже неплохо – по стариковским-то меркам.
Десять минут спустя я вызвал доктора Портера для совещания на заднее крыльцо. Дождь усилился, и Нил, стоявший на посту у дуба, не услышал наших слов.
Портер был лыс, как колено. Его голый череп украшал медный обруч, и от этой штуки в нагрудный карман его белого халата, изрядно заляпанного, тянулись проводки. Его пальцы посинели от меловой пыли. От него воняло антисептиком. Мы не были друзьями. Он относился к сопровождающим как к сборищу головорезов и терпел нас только потому, что это было в интересах его великого научного исследования.
Я обрисовал ситуацию. Та не произвела на него особого впечатления.
– Вот почему Штраусу понадобились ваши услуги. Разберитесь с проблемой, – сказал он.
– Да, доктор. Я работаю над этим. Однако я подумал, что вы, возможно, захотите знать, что ваши исследования будут поставлены под угрозу, если эта активность усилится. Возможно, нам придется провести эвакуацию.
– Как вам будет угодно, капитан Гарланд. – Портер сухо улыбнулся. – Вы же сообщите мне, когда настанет время?
– Конечно.
– Тогда я продолжу свою работу, если вам больше нечего мне сказать. – Акцент на слове «нечего» был излишним – ну где же формальная вежливость? Я решил его задержать – пожалуй, сугубо из вредности.
– Мне стало любопытно, что вы, ребята, задумали. Как продвигается эксперимент? Есть какие-нибудь успехи?
– Капитан Гарланд, вам не следует задавать мне эти вопросы. – Угрюмая улыбка дока Портера стала более бесчеловечной, чем когда-либо.
– Вероятно, не следует. Увы, поскольку разведка не дала результатов, я не знаю, кто уничтожил наш транспорт и что они планируют дальше. Было бы полезно получить больше информации о проекте.
– Несомненно, доктор Штраус рассказал вам все, что посчитал разумным.
– Времена меняются.
– Проект строжайше засекречен. Вы всего лишь сотрудник службы безопасности. У вас нет специального допуска к этой информации.
Я вздохнул и закурил.
– Кое-что я знаю. «МК-УЛЬТРА» – обобщающий термин для экспериментов Конторы по контролю сознания. Вы играете с мощными средствами – ЛСД, гипноз, фототерапия. Я знаю, что подобные методы хотели использовать против Батисты [2]. Возможно, черт побери, мы реально провернули с ним какой-то фокус.
– Провернули. Кастро был на диво эффективен, не так ли? – Глаза Портера заблестели. – Так в чем ваша проблема, капитан?
– Проблема в том, что у КГБ все эти игрушки тоже есть. И даже получше наших – если верить всему, что я успел подслушать в Лэнгли.
– О, уж вам-то, как никому другому, следует остерегаться слухов. Мистер Болтун, вас же похоронили на Кубе вместе с остальными оперативниками. Почему вы здесь?
Я раскусил нехитрую игру Портера. Он пытался спровоцировать меня, ссылаясь на все те разговоры, что приличная публика водила обо мне за моей спиной, – рассчитывал так вывести меня из себя. Но я остался невозмутим.
– Насколько я понимаю, красным проект «ЦИЛИНДР» не сдался… если только вы не готовите что-то особенное. Чего-то, чего они боятся. Чего-то, о чем они знают, по крайней мере косвенно, но не имеют полной информации. И в таком случае зачем ходить вокруг да около? У них – целых два удобных варианта: ворваться и захватить данные или стереть это место с карты.
Портер только продолжал ухмыляться.
– Я уверен, что русские пойдут на убийство, чтобы сорвать наш проект. Однако вам не кажется, что для них было бы эффективнее действовать изощренно? Внедрить шпиона, собрать необходимые сведения, украсть документы. Или похитить члена исследовательской группы и допросить его; со скандалом вытянуть из него информацию. Прятаться в лесу и резать шины кажется весьма глупой тратой времени.
Мне не пришлось по душе то, что этот тип точнехонько озвучил все плохие мысли, посетившие меня, пока я сидел в сортире.
– Именно так, доктор. Ситуация еще хуже, чем я думал. Неизвестно, кто и в каком количестве нас преследует.
– Преследует? Как мелодраматично. Единичный случай – еще не тенденция. Просто принимайте побольше мер предосторожности, если это доставляет вам удовольствие. И я уверен, что вы вполне счастливы; ужасно скучно быть сторожевым псом, когда и лаять-то не на что.
Ну, это было уже слишком. Стальная составляющая моего нутра взбунтовалась, требуя сатисфакции. Я бросил перчатку:
– Мне нужно увидеть ту женщину.
– Зачем? – Самодовольная ухмылка Портера исчезла. Его тонкие губы подозрительно скривились.
– Потому что я знаю.
– Не может быть.
– Еще как может. Я командую шестью хорошо вооруженными людьми. Любой из них был бы рад вышибить дверь и устроить мне экскурсию по вашим помещениям. – Я, вообще-то, не намеревался вот так вот с ходу стелить жестко; но мои нервы были напряжены до предела, а надменное поведение этого говнюка разбередило самые темные уголки моей души. – Я читал досье на вас, доктор Портер. Затребовал его – как условие моего согласия на работу с вами. Штраус согласился предоставить мне личное дело каждого. Так вот, мне известно, что вы с доктором Райли схлопотали по черной метке еще до окончания Калифорнийского технологического института. Полагаю, профессора были не слишком довольны кое-какими вашими исследованиями – или тем, как вы выбили финансирование. А еще этот инцидент с детьми вне кампуса… с теми, кто думал, что на них протестируют таблетки для похудения. Что же вы им подсунули? Ах да, пейот. Довольно странное поведение для пары начинающих психиатров, не так ли? Исходя из этого, маловероятно, что врачебное сообщество придет вам на выручку, если коммерческие организации вдруг откажутся от сотрудничества и повернутся задом. Вот поэтому вам придется принять мою паранойю как данность, уж извините.
– О, вы столько всего знаете о нас. А о природе «Цилиндра» – ничегошеньки? Как-то это странно.
– Этот пробел вы можете заполнить прямо сейчас. Я на этом настаиваю.
Портер пожал плечами.
– Как пожелаете, мистер Гарленд. Но я упомяну ваши угрозы в своем отчете.
По какой-то причине его молчаливое согласие меня не удовлетворило. Да, я пустил в ход все свое обаяние, принесшее мне прозвище «Веселый Роджер», но он слишком легко уступил, черт возьми!
Портер проводил меня внутрь. Хэтчер заметил выражение моего лица и начал было подниматься со своего стула у окна. Я покачал головой, и он расслабился, провожая ученого грозным взглядом.
Лаборатория была отгорожена толстой стальной дверью, вроде тех, что используются в поездах. Обстановка спартанская, все стены обиты тканью, прямо как в психушке. Пахло химикатами. Окна закрывали черные полиэтиленовые мешки. Свет шел от фосфоресцирующего стержня на столе. Две детские кроватки. Полки, шкафчики, пара стендов с иглами и кассетными катушками. Тут же мольберт с неразборчивыми каракулями, сделанными чернилами. Кое-что опознавалось – например, математические символы. Слева – кровать с балдахином, а на кровати – плотно закутанная фигура, опирающаяся на подушки. Мумия.
Доктор Райли вплыл в комнату, загораживая мне обзор – этакий синюшный призрак, чьи глаза и рот скрывала тень. Как и у Портера, на лбу у него поблескивал медный обруч.
– Добрый день, капитан Гарланд. Присаживайтесь… хотя тут не на что. – Этот тип говорил со среднезападным гнусавым акцентом. Он даже надел ковбойские сапоги под свой грязный лабораторный халат.
– Капитан Гарланд хочет ознакомиться с объектом, – сказал Портер.
– Имеет право. – Райли, казалось, был доволен. Он потер руки, напоминавшие парочку странно поблескивающих морских звезд. – Не волнуйся, Портер. Нет ничего плохого в том, чтобы удовлетворить любопытство капитана. – С этими словами долговязый мужчина отступил в сторону.
Приблизившись к фигуре на кровати, я вдруг почувствовал резкое головокружение. Волосы у меня встали дыбом. Свет сыграл с моими чувствами злую шутку, придав желтому лицу пожилой женщины сходство с круглым аквариумом с золотой рыбкой внутри. Ученые держали ее в смирительной рубашке; голова женщины тряслась, как у алкоголички, пустой взгляд был устремлен в одну точку, меж полуоткрытых губ виднелся слюнявый язык. Она была обрита наголо – седой пушок топорщился на ее черепе, как мелкий пух на не до конца ощипанной тушке рождественского гуся.
У меня свело живот.
– Где вы ее нашли? – прошептал я, будто боясь, что она может меня услышать.
– В чем дело? – удивленно спросил доктор Райли.
– Где вы ее нашли, черт возьми?
Голова старухи повернулась на слишком длинной шее, и молочно-белыми глазами она уставилась в ту сторону, откуда звучал мой голос. И улыбнулась беззубо – кошмарная пародия на человека.
* * *
У Хэтчера в кладовке хранилось немного скотча. Доктор Райли налил – я пока еще не доверял своим рукам. Он закурил. Мы сидели за столом в гостиной, одни в хижине, если не считать Портера и пациентки Икс за металлической дверью. Портер был настолько возмущен моей реакцией, что отказался разговаривать. Хэтчер собрал людей во дворе и произнес какую-то ободряющую речь. Он всегда был образцовым заводилой. Жаль, что его не было со мной на Кубе.
Шел дождь, и сильный ветер раскачивал карнизы.
– Кто она вам? – спросил Райли с проницательной миной.
Я затянулся сигаретой до фильтра, выдохнул, опрокинул скотч одним глотком. Потянулся к бутылке и плеснул в стакан еще на три пальца.
– Вы слишком юны, чтобы помнить первую большую войну, док.
– Да, я тогда был ребенком. – Райли, не дожидаясь просьбы, протянул мне еще одну сигарету.
– Мне было двадцать восемь, когда немцы вошли во Францию. Я окончил университет Роджера Уильямса с отличием, а потом меня призвали в армию в звании офицера. Направили в разведку, прямиком на фронт. – Я горько усмехнулся. – Это произошло до того, как дядя Сэм решил официально заявить о себе. Знаете, что я делал? Я помогал организовывать сопротивление, переводил перехваченные французской разведкой сообщения. В основном я бежал от наступления. Проводил много времени, прячась на фермах, когда мне везло, и в полевых канавах, когда не везло. Была там одна семья, я гостил у них девять дней в июне. Шел дождь, прямо как сейчас. Большая семья – шестеро взрослых, десять или одиннадцать детей. Я ночевал в винном погребе, и его затопило. Видали бы вы тех проклятых крыс, что плюхались в воду всякий раз, когда я зажигал фонарь! Это были очень долгие девять дней.
Я все еще мог попасть в то место, просто закрыв глаза, – в ту темноту, в компанию к жалобно пищащим грызунам. Услышать топот сапог сверху, грохот армейских машин…
– Так. И что дальше? – Райли наблюдал за мной. Наверное, догадался, к чему я клоню.
– Глава семьи жила в одной комнате со своим сыном и невесткой. Пожилая дама была слепой и глухой, давно потеряла рассудок. Они перевязали ей руки, чтобы она не могла оцарапаться. Она пила бульон из обглоданной деревянной миски – ее выделили специально для нее. Господи Иисусе, я до сих пор слышу, как она пускает слюни над этой миской. Она вылизывала ее до дна и смотрела на меня своими мертвыми глазами.
– Пациентка Икс не имеет к ней никакого отношения, уверяю вас.
– Я и не думал в эту сторону. Я всмотрелся в ее лицо – и понял, что обознался. Но эти несколько секунд… Райли, происходит нечто странное. Совсем не то, на что рассчитывал Штраус, – что-то посерьезнее. Ответьте мне честно: над чем вы, парни, тут работаете?
– Капитан, поймите мое положение. Я поклялся хранить молчание. Штраус отрежет мне яйца, если я расскажу вам о сути «Цилиндра». Или нас всех тихонечко уберут.
– Это очень важно.
– Именно что! – Лицо Райли просветлело. – Мне очень жаль. Доктор Штраус дал нам срок – десять дней. Через неделю мы свернем оборудование и отбудем назад к прелестям цивилизации. Конечно, мы сможем продержаться.
Доктор потянулся, чтобы наполнить мой стакан. Я сжал его запястье. Все считают, что мне место на свалке истории, но никто не может вырваться из моей хватки.
– Ладно, парень, – произнес я. – Какое-то время мы будем играть по-твоему. Но если дела пойдут еще хуже, я прекращу эту операцию. Ты меня понял?
Никак не ответив, ученый рывком высвободился и юркнул за металлическую дверь. Вернувшись с простой коричневой папкой, он бросил ее на стол. Его улыбка выглядела без пяти минут триумфаторской.
– Прочтите. Это не скажет вам всего. Тем не менее там есть над чем поразмыслить. Только не показывайте Портеру, ладно? – И Райли отошел, так и не встретившись со мной взглядом.
Пасмурный дождливый день сменился грязным вечером. Мы развели огонь в пузатой плите и высушили одежду. В колледже Роби был поваром общепита, поэтому на ужин нам пожарили котлеты. После этого Хэтчер с ребятами затеяли игру в покер и послушали радио. Прогноз погоды обещал примерно то же самое, если не хуже.
Идеальные условия для нападения. Я лежал на своей койке и читал досье Райли. У меня началась жуткая мигрень. В конце концов я сдался и сделал запись в своем вечернем журнале. Шестеренки завертелись.
Я задумался о медных обручах на головах у Райли и Портера. За пятьдесят с лишним лет активной службы я никогда не видел ничего подобного. Они напомнили мне о слухах, связанных с немецкими экспериментами в Освенциме. Менгеле любил всякие причудливые приспособления. Может быть, кое-какие его идеи прижились и здесь.
Кто она, эта пациентка Икс? Такой вопрос я записал на полях своего журнала. Тут я вспомнил, какими позорными объедками кормил меня Штраус. Я задал мало вопросов, это уж точно. Но ведь такого человека, как Штраус, не допрашивают. Он был одним из самых влиятельных людей в Конторе. Он получал то, что хотел, когда хотел. Он побывал везде, у него имелось что-нибудь на каждого. Стоило ему щелкнуть пальцами, и все происходило само собой. Те немногие, кто переходил ему дорогу, становились историей.
Штраус был моим последним сторонником. Конечно, я позволил ему водить меня за нос. Для меня наградные золотые часы, выдаваемые уходящим на почетный покой военным, были равносильны свидетельству о смерти. Выглядевший как более мясистый брат герра Менгеле, Штраус высчитал точную цену моего согласия:
– Десять дней в деревне. Я открыл филиал Конторы в своем домике близ Бэджер-Хилл. Пара моих лучших людей проводят там многообещающие исследования. Важные для нашей страны исследования…
– Мы говорим о психотропных препаратах? Я такое видел. И больше не хочу.
– Нет, нет. Мы уже говорили об этом. Сейчас все по-другому. Ученые будут наблюдать за естественной активностью мозга одной пациентки. Аномальной активностью, да, – но ее такой не мы сделали.
– Эти ученые… они просто записывают результаты, и точка?
– И точка.
– К чему все эти хлопоты, Герман? У тебя же есть все необходимое прямо здесь. Зачем отправлять нас в какую-то лачугу в тьмутаракани?
– Айк отправляется на покой. Никто из сотрудников секретного отдела и мечтать не мог о лучшем товарище. Грядущие события знаменуют конец программы «МК-УЛЬТРА». В штаб-квартире без остановки уничтожаются бумаги. Мне было приказано прекратить все операции до конца следующего месяца. Следующего, бог ты мой!
– Никто больше не знает о «Цилиндре»?
– Никто и не узнает о нем, пока мы не совершим прорыв. Хотел бы я присоединиться и провести тесты сам…
– Не слишком умно. Пойдут разговоры, если ты исчезнешь из поля зрения. Чем же таким чертовски важным занимается эта пациентка?
– Она – наблюдатель на расстоянии. Ясновидящая. Она рисует картины, а ученые делают выводы.
– Что бы ты ни искал…
– Это важно. Итак, видишь, Роджер? Ты мне нужен. Я больше никому не доверяю.
– Еще раз, кто эта женщина?
– Ее зовут Вирджиния.
* * *
Я перевернулся на спину и посмотрел на металлическую дверь. Вирджиния была там – смотрела прямо сквозь стальные листы.
– Эй, кэп! Хотите присоединиться? Мне тут надирают задницу!
Хэтчер затянулся гаванской сигарой и потряс головой, в то время как Дэвис сгреб со стола очередной свой выигрыш. Последовал хор грубых ругательств, призывающих меня слезть с печи и принять участие в карточном турнире.
Я изобразил хорошее настроение.
– Только не сегодня, ребята. Я жутко не выспался. Вы же знаете, как это бывает с нами, стариками.
Они рассмеялись. Я дрожал, пока не заснул. Мне снились плохие сны.
* * *
Большую часть четвертого дня я провел за изучением материалов, предоставленных Райли. Эти бумажки прояснили дела примерно до состояния мутной лужи. В папке были собраны разные загадки. Только этого мне сейчас и не хватало – статеек о чертовщине.
Имелись там и копии библиографических документов, сделанных на мимеографе, и кипа записок Штрауса, адресованных Портеру. А еще – подробные медицинские отчеты о состоянии «пациентки Икс». В медицинском жаргоне я мало что понял, помимо того, что термины «неклассифицируемый» и «неизвестного происхождения» попадались слишком часто. Все это было очень интересно, но ничегошеньки не объясняло дилетанту вроде меня. Более того, выдержки из архивных рапортов читались не менее загадочно. К примеру, один отрывок из «Колониальной истории Каролины» звучал следующим образом:
«За период между 1588 и 1589 годами на острове Роанок бесследно исчезло население целого города. По возвращении из Англии после длительного отсутствия губернатор Уайт обнаружил, что город покинут жителями. Кроме случайных пожаров от оставленных без присмотра печей, уничтоживших несколько домов, не было никаких следов борьбы, хотя испанцы и коренные жители основательно разграбили город. Не было обнаружено ни тел убитых, ни следов крови. Единственным намеком на судьбу колонистов являлась странная надпись, вырезанная на деревянном заборе: „Кроатоан“. На дереве неподалеку от того места были также обнаружены буквы „КРО“. Уайт предположил, что жителей Роанока похитили – согнали на остров, где проживали индейцы племени кроатоан. Сезон бурь воспрепятствовал поискам, и они были начаты только два года спустя, после повторной попытки колонизации, – ожидаемо, не дав никаких результатов; хотя рядом исследователей было высказано предположение, что английское население города ассимилировали местные племена. Никаких объективных подтверждений этой теории не было обнаружено. Происшествие до сих пор представляется загадкой…»
Было там еще много всякого подобного. Назревал вопрос, с чего вдруг Штраус, блистательный жестокосердный Штраус, тратит силы и знания двух реальных ученых и одного якобы реального экстрасенса – это не говоря уже о денежных средствах – на мифы и легенды, старые и смердящие плесенью.
Ответа я не знал, и это меня сильно беспокоило.
В ту ночь мне приснился погром. Сначала я был в сером фермерском доме в Суасоне, ужинал с взволнованной семьей. Я плохо говорил по-французски. К счастью, одна женщина знала английский, и мы смогли поговорить. Громкое чавканье начало заглушать разговор о немецких шпионах. Во главе стола сидела Вирджиния и лакала из разбитого черепа. Она подмигнула мне. Заплакал ребенок.
Затем была Куба и провал операции по подготовке партизан Кастро к важному рейду. Моя разведывательная сеть не смогла обнаружить часть правительственной бронетехники. Гарнизон Батисты разнес партизан в клочья, а молодой Кастро еле-еле спасся. Пятеро моих лучших людей погибли во всеобщей бойне. Двоих схватили, подвергли пыткам. Они пали смертью храбрых – не сказав ни слова. К счастью для меня.
Я слышал, как они кричали в маленькой хижине в лесу, но не мог найти дверь. Кто-то написал на стене «КРОАТОАН». Я наткнулся на Хэтчера, висевшего вниз головой на ветке дерева. На нем красовался значок с надписью «Я за Айка».
– Помогите мне, Кэп, – произнес он.
Заплакал ребенок. Вирджиния сидела в кресле-качалке на крыльце, успокаивая младенца. Глаза старухи напоминали дырки в тесте. Она провела ногтем по своему горлу.
Я сел в постели, подавляя крик. Ничего подобного не срывалось с моих губ с тех пор, как в меня стреляли во время Первой мировой войны. В хижине стояла кромешная тьма. Вокруг в темноте шныряли люди.
Хэтчер посветил фонариком в мою сторону.
– Генератор накрылся, – доложил он.
Невдалеке от нас доктора уже ворчали и проклинали непруху. Мы так и не узнали, была ли это очередная диверсия или просто случайность.
Пятый день прошел без происшествий.
На шестое утро мой несчастный мир перевернулся с ног на голову.
Все пошло кувырком.
Доктор Райли присоединился ко мне и Хэтчеру за завтраком. От него воняло козлом. Он был заметно не в себе и очень бледен. Схватив тарелку с холодными блинчиками, Райли принялся жадно их уплетать. Длинные волосы падали ему на глаза. Он хрюкал, как свинья.
Хэтчер откинулся на спинку стула. Я тихо сказал Райли:
– Привет, док. Роби может приготовить еще. Не спешите.
Райли искоса взглянул на меня. Он прохрипел:
– Она заставила нас их снять.
Тут-то до меня и дошло: его обруч исчез. О нем напоминала лишь бледная вмятина на коже.
– Райли, о чем вы?
Пока я предпринимал попытки наладить контакт, Хэтчер тихо встал, достал пистолет и скользнул в лабораторию.
– Глупые старые ублюдки. – Райли жадно поглощал блинчики, кусочки падали у него изо рта. Он хихикал, пока не брызнули слезы, и потер ямочку на лбу. – Это были щиты, папаша. Они создавали частоту, удерживающую ее от… того, что она с нами могла сделать. – Снова перестав есть, он бросил острый взгляд по сторонам. – Где ваши солдатики?
– Патрулируют.
– Ха-ха. Лучше позовите их обратно.
– Зачем?
– Вам же лучше будет.
Хэтчер воротился мрачнее тучи.
– Портер улизнул сам и забрал пациентку Икс.
Я надел очки и достал револьвер.
– Доктор Райли, мистер Хэтчер позаботится о вас. Это для вашей же безопасности. Но должен предупредить вас: если вы дадите хоть какой-то повод, я вас уничтожу.
– Правильно, Веселый Роджер! Вы настоящий ас по части уничтожения людей. Много ли народу вы извели, кэп? Со времен Первой мировой? А если еще посчитать и детей, а? – Райли нес околесицу, лаял, как сумасшедший койот, пока Хэтчер не треснул его по виску рукоятью пистолета. Доктор упал, подергиваясь.
Я открыл баночку с таблетками глицерина и съел две штуки.
Хэтчер был сама деловитость. Он говорил в своей обычной отрывистой манере, пока приковывал Райли наручниками к центральной балке:
– Похоже, он выбрался через окно. Следов борьбы нет.
– Документы?
– Кажется, все на месте. Одежда Портера на койке. И смирительную рубашку старухи я нашел.
Портер оставил свою одежду?
Мне это нравилось все меньше и меньше.
А тут еще и дождь, как назло, забарабанил по темным окнам.
– Давай соберем всех. Организуем охоту. – Я предвидел катастрофу; в непогоду будет трудно идти по следам. У Портера могут иметься союзники. В лучшем случае и он, и тема его исследований затеряются, угодят в приветливые коммунистические объятия и исчезнут навек из моей жалкой жизни. Инстинкт подсказывал, впрочем, что глупо надеяться на столь щедрые дары судьбы.
Хэтчер схватил меня за плечо:
– Кэп, дайте отмашку, и мы все устроим. Ребята жаждут схватки. Ничьи чувства не пострадают, если мы выследим предателя.
– Согласен. Разделимся по двое и прочешем местность. Если возможно, возьмем Портера живым. Я хочу знать, за кого он играет.
– Звучит заманчиво. Кто-то должен стеречь хижину.
Он, конечно, намекал, что за эту почетную обязанность должен взяться именно я. Им же требовалось действовать быстро. Я был стариком, слабым звеном; я бы всех замедлил, и это могло бы стоить кому-то жизни.
Я собрал все мужество, какое у меня осталось.
– Займусь этим. Давай, лучше поторопиться.
Мы собрали людей на совещание. Все были шокированы тем, что Портеру удался столь дерзкий побег. Я быстренько наметил план действий и отправил отряд скакать рысью навстречу пронизывающему ветру. Хэтчер не горел желанием оставлять меня одного, но у нас все люди были наперечет. Он пообещал в любом случае вернуться в течение трех часов.
И они отбыли.
Я запер двери, сомкнул ставни и принялся в тоненькую щелку следить за рассветом.
Райли снова засмеялся. На этот раз смех стал глубже, прорывался из тощей груди. Вонь от него стояла такая, что и козла стошнило бы.
– Как насчет сигареты, кэп? – Его губы скривились, лицо из белого стало серым. По-видимому, у него где-то открылось кровотечение. Я хорошо знал эти симптомы.
– Они найдут вашего товарища, – сказал я. Сигарета показалась мне хорошей идеей, поэтому я прикурил одну для себя, одну – для него. Одним глазом я приглядывал за Райли, другим – за двором. – Да, рано или поздно они его поймают. И когда они это сделают… – Я не стал продолжать.
– Боже, кэп! Так это правда. Вы так устали! Говорят, в свое время вы были крутым. Штраус даже не вспотел, держа вас в неведении, не так ли? Подумайте об этом – почему я отдал вам файлы, а? Потому что это не имело ни малейшего значения. Он велел мне передать вам все, что вы попросите. Сказал, что так будет интереснее.
– Расскажите мне, что за правда, Райли…
– Неужели вы не понимаете, в чем шутка?
Наша милая старушка Вирджиния – не та, за кого себя выдает… нет, сэр.
– Тогда кто же она такая?
– Она – оружие, кэп. Очень, очень мерзкое оружие. Штраус готов поспорить на ферму, что эта маленькая кобылка сможет выиграть холодную войну за сборную США. Но сначала мы должны были испытать ее, понимаете. – Он ударился своей сальной головой о стойку и хохотнул. – Предполагалось, что наши чудо-обручи защитят нас от ее грязных приемчиков по части воздействия на мозги. Штраус и сам через сущий ад прошел, и кучу добровольцев за собой провел, чтобы их настроить. И все должно было сработать… Не знаю, почему защита перестала функционировать. Не повезло, видать. Да уже и без разницы почему.
– Куда Портер увез ее?
– Портер не забирал Вирджинию. Она забрала его. Она вернется за вами.
– Пациентка Икс – настоящая ясновидящая? – У меня пересохли губы. Слишком много вопросов автоматически обзавелись ответами.
– Она ясновидящая. Она много чего может. Но Штраус вас обманул – мы здесь не для того, чтобы проверять ее способность находить иголки в стогах сена. Вас бы тошнило до конца жизни, если бы вы увидели…
– Есть еще кто-нибудь? Ждут ли Портера союзники?
– Портера? Портер – это мясо на закуску. Забудьте вообще о нем.
– С радостью. Есть ли у Вирджинии союзники?
– Нет. Помощь ей не требуется. – Райли осекся. – Надо было видеть лица этих бедных людей. Штраус хранит коллекцию фото в сейфе. Большая стопка. Большая. Потребовалось так много времени, чтобы правильно подобрать параметры защиты. Он каких-то отморозков нанял, чтобы убрали устроенный ею кавардак. Господи, кэп… Никогда бы не поверил, что есть люди хуже вас.
– Штраус осторожен, – заметил я. – Должно быть, на все это ушли годы.
– Уже лет пятнадцать, если не больше. Даже те отморозки задолбались подбирать за ней трупы. Слишком много даже по их меркам. А эта хижина… она выбрана с конкретной целью. Трое сотрудников Конторы видели, что она творит. Точнее, я знаю всего про троих. Со временем эти трое засуетились, присели на измену. Штраус заставил Вирджинию их устранить. Это было не так-то просто. Надо признать, эти подонки хотели жить. – Райли немного успокоился. – Она справилась, но это было ужасно, и Штраус решил, что необходимо провести тестирование в реальных условиях. Она хотела больше «живых мишеней», как он выразился. Портер и я понимали, что он имел в виду людей из Конторы. Агентов, которых никто не станет искать. Профессиональных бойцов – вроде русских или немцев. Настоящих убийц.
– Как я сам и мои люди, – уточнил я.
– За сообразительность полагается медаль, – насмешливо прогудел Райли, выстукивая каблуками ковбойских сапог замысловатый ритм по дощатому полу. Вдруг на руках и шее у него вздулись вены. – Боже, она нас гоняла всю ночь, Господь Всемогущий! – Он стал что-то неразборчиво бормотать и дергаться с такой силой, что удерживающий его на месте столб затрещал.
Это зрелище окончательно выбило меня из колеи. Уж лучше смотреть сквозь залитое дождем окно на деревья, проступающие из предутренней мглы. Снова захотев в туалет, но опасаясь выходить наружу, я нашел жестяную банку из-под кофе и справил туда нужду. Руки дрожали, и немного мочи пролилось на пол.
Спазмы Райли достигли пика, и он постепенно успокоился. Я подождал, пока он худо-бедно придет в себя, и сказал:
– Давайте я помогу вам, Райли. Расскажите мне, что сделал Портер. Он вам вколол что-то? Отравил? – У меня мелькнула нехорошая мысль. Портер вполне мог заразить питьевую воду в местном источнике чем-нибудь вроде сифилиса. Я пресек все эти предположения. Без промедления.
– Она обскакала нас, кэп. Вы что, не слушаете? – Последние два слова он натурально прошипел; на зубах у него клокотала слюна. – Хочу умереть прямо сейчас. – Его подбородок поник, и он что-то бессвязно пробормотал.
Я махнул на него рукой. Вся ситуация приобрела оттенок черной комедии. Этот дьявол Штраус предал меня? Конечно, он ведь – Макиавелли на максималках. Я видел, как он подставлял людей и получше меня. Я даже помогал ему в этом. Да, я был простачком, без сомнения. Проблема была в том, что я все еще не понимал, что именно с нами сделали. Райли был в ужасе от Вирджинии. Честно говоря, она пугала и меня тоже. Я поверил ему, когда он сказал, что она способна на многое – возможно, она была ученым, как те идиоты-гении математики, пробующие объяснить на пальцах принципы деления атомов. То, как ее лицо изменилось, когда я впервые увидел ее, убедило меня в этом.
Она – оружие, очень, очень мерзкое оружие. Я не знал, что это значит. Да и мне было все равно. С Райли случилось что-то плохое. Неважно, Вирджиния ли тому виной, или док Портер, или чертов КГБ сварил ему мозги вкрутую электромагнитным излучением. Важно, что теперь мы в затруднительном положении. Моим новым приоритетом стало «избежать неприятностей по максимуму».
Я приготовился ждать с дробовиком в руках. И планировать.
Из утренней вылазки никто не вернулся.
Около 17:00 я решил, что мне конец. Операция сорвана, главный объект пропал без вести. Мои парни также пропали без вести – и, вероятно, погибли или угодили в плен.
Как быть? Я сделал то, что профессионалы разведки всегда делают в подобные моменты. Я развел огонь в печи и начал сжигать документы. Через сорок пять минут все бумажные записи об операции «Цилиндр» превратились в угли. В том числе и мой личный журнал. Доктор Райли наблюдал за этим, ничего не говоря. Он вообще, похоже, впал в некое полуобморочное состояние прежде, чем я закончил.
К сожалению, я решил осмотреть его на предмет ран.
Не знаю, что на меня нашло. Я был похож на ребенка, тыкающего палкой в мертвое животное. Я был вынужден. Я осторожно приподнял его рубашку и обнаружил у него на теле сзади три отверстия – одно на затылке, два в основании позвоночника. Каждое диаметром с грецкий орех, из проколов сочится темная кровь.
Проколы воняли гнилой плотью, гангреной.
Она гоняла нас всю ночь!
Спасибо Богу за десятилетия военной дисциплины – привычка взяла-таки верх. Если солдат может смотреть на обугленные трупы детей, прожаренных из огнеметов, и сохранять рассудок, то и несколько паршивых дырок в теле человека для него дело плевое. Так что я отстранился от ужасного зрелища – и от осознания того, что «ЦИЛИНДР» обернулся самым грандиозным про-
валом в моей карьере. Ничего себе вышел на пенсию.
Я решил пробиваться к шоссе. Двадцать миль пути. А то и больше, ведь по грунтовой дороге я вряд ли рискну идти. Однако это вполне в моих возможностях. Тогда я был твердо убежден, что смогу одолеть весь отрезок бегом, если понадобится. Отличная идея – жаль только, что припозднилась.
– Кэп, помогите мне. – Голос Хэтчера был заглушен стуком дождя по крыше.
Я доковылял до окна. Освещение ухудшилось. Я разглядел его, он стоял в нескольких ярдах от меня между деревьями. Он раскинул руки, словно в знак приветствия, и тут я увидел веревку.
– Кэп! Помогите мне! – Его лицо алебастрового цвета светилось в сумерках.
Я начал кричать, но позади послышались тяжелые шаги, и сердце мое ушло в пятки.
– Да, кэп. Помоги ему, – пропела Вирджиния.
Я повернулся и увидел ее. Выбритый череп старухи подпирал потолок. Морщинистое лицо кривилось в слюнявой ухмылке. Она казалась такой высокой, так как сидела верхом на широких плечах Докса, вцепившись желтыми когтями в его уши. Он двигался на меня с абсолютно отсутствующим взглядом.
Пистолет в моей руке подпрыгнул, грохот выстрела саданул по ушам. Потом пальцы Докса сомкнулись у меня на горле, и все погрузилось во тьму.
Мне не снилась Куба, не снилась провалившаяся атака на гарнизон Батисты. Я не увидел черных зимних улиц Дрездена, засыпанных пеплом. Не видел и грязных, полных крыс траншей Суасона. Мне пригрезилась вереница людей, бредущих по полю. Одни тщательно одетые, другие босиком, третьи и вовсе позабыли об одежде. Лица их были лишены всякого выражения – бесприютные, как заснеженная равнина. Они шли, спотыкаясь. Их было около сотни – мужчины, женщины, дети. Они шли молча. Перед ними в земле разверзлась пропасть. Пахнуло падалью. Один за другим они подходили к краю – и падали в никуда. Никто даже не вскрикнул.
Очнувшись, я увидел перед собой стену хижины, освещенную лампой. Перед глазами все расплывалось – я потерял очки. С ногами что-то случилось, они меня не слушались. Я заподозрил перелом позвоночника. Хорошо хоть, что боли не было.
Паралич, казалось, затронул и мои чувства – страх еще жил во мне, но приглушенно, словно в тумане. Вокруг разлилось ледяное спокойствие.
– Доктор Райли ошибался. Герман никогда не собирался проводить испытания.
Голос Вирджинии вибрировал где-то за спиной. Ее тень коснулась стены хижины – дрожащий силуэт, почему-то распавшийся на несколько фрагментов. От ее шагов скрипнули половицы. Мысль о том, чтобы перевернуться, заставила меня взмокнуть от ужаса, так что я предпочел лежать неподвижно и до тошноты пристально буравить взглядом ее тень.
– Это было своего рода подношение. Мать останется довольна. И он получит свою награду.
– Мои ребята, – с трудом – из-за надорванного горла – выговорил я.
– Они все с Матерью. Кроме этой скотины. Ты убил его. Мать не приемлет мертвечину. Устыдись, Роджер. – Вирджиния хихикнула. Звук медленно удалился, ее тень сжалась в размерах. – Да, твой позвоночник цел. Чувствительность ног скоро вернется. Я не хотела, чтобы ты сбежал, прежде чем мы переговорим.
Мысленно я представил шеренгу людей. Во главе с Хэтчером они пробирались сквозь лес, поднимаясь на холм. Дождь хлестал нещадно, солдаты увязали в грязи. Все молчат. Автоматы глядят дулами вниз. Впереди в склоне зияет расселина, влажное жерло пещеры. Темнота поглощает их одного за другим…
Новый звук прогнал мои грезы наяву – сдавленные рыдания. Это Райли задыхался от смеха. Безумные звуки подсказали мне, что Вирджиния склонилась над ним.
– Я вернулась за тобой, Роджер. А этот… Думаю, он исчерпал свой лимит, хоть и полон решимости. Какая живучесть!
– Кто ты?
Я заметил, как несколько фрагментов ее тени вытянулись в стороны, словно щупальца, ищущие жертву. Потом что-то приглушенно и влажно зашелестело. В голове родился образ плотоядного растения непомерных размеров, и я зажмурился.
Райли взвизгнул.
– Не испытывай страха, Роджер, – просипела Вирджиния одышливо. – Мать хочет встретиться с тобою. Тебе оказана великая честь! Она нечасто обращает внимание на такую несвежую кормовую базу – да-да, это я про тебя. Если тебе повезет, Она успеет насытиться остальными. Она родит тебя новым человеком. Человеком по Ее образу и подобию. Ты уже стар, это правда. Но старость – прекрасное состояние. Чем ты старше, тем больше вкусил. Чем больше вкушаешь, тем большее наслаждение испытываешь. Как много еще наслаждения…
– Хрена с два я поверил. Если бы это была такая выгодная сделка, Герман наживался бы на этом… собирал бы все сливки. Но никак не я.
– Ну, Герман слишком осторожен. У него есть сомнения по поводу этого процесса. Я вернусь и поработаю над ним еще.
– Кто ты? Кто твоя Мать? – Я спросил это подчеркнуто громко, надеясь заглушить шум, поднимаемый Райли. Какое-то хлюпанье. – Как Штраус нашел тебя? Господи!
– Ты же читал материалы дела – это я попросила ученых передать их тебе. Если читал внимательно, то знаешь, где я родилась и кто я. Ты знаешь и кое-что о моей Матери. Люди из Роанока написали Ее имя на дереве. Это же имя белые исследователи дали туземцам, моей Матери поклонявшимся. Ужасно глупо. Англичане, возможно, самые недалекие люди из всех, что когда-либо жили. – Старуха фыркнула. – Я была первой христианкой, родившейся в Новом Свете. Я была особенной. Остальные – просто кормовая база. Бедная мама, бедный папа. Бедные все остальные. На самом деле Мать довольно простая. У Нее элементарные потребности. Она родила меня заново, сделала меня лучше и утонченнее, и теперь я помогаю Ей вести великую старую игру. Она послала меня найти Германа. Герман помогает Ей. Я думаю, ты тоже мог бы Ей помочь.
– Где она? Она здесь?
– Уже близко. Она приближается. Какое-то время мы жили на воде. Но в горах куда лучше – шахты уходят так глубоко. Матерь ненавидит свет. Подобные Ей сторонятся света. Раньше к Ней приходили шахтеры, и Она общалась с ними. Больше никто не ходит.
Я хотел что-нибудь сказать, что угодно, лишь бы заглушить сдавленные крики Райли. Вскоре он перестал издавать звуки. Слезы потекли из-под моих сжатых век.
– А те медные обручи… когда-нибудь действительно помогали? Или это часть игры? – Меня, в общем-то, не волновал ответ.
Вирджинию мой вопрос, похоже, привел в восторг.
– Рада, что ты спросил! Они помогали, еще как. Именно поэтому я согласилась на встречу с Германом – и на сделку. Он умница! Его защитные меры мешали мне, пока мы не перебрались сюда, поближе к влиянию Матери. Я ведь просто проводник Ее царственной мощи. Она непостижима!
– Ты что-то сказала про какую-то игру…
– Как думаешь, – спросила Вирджиния, – шахматы изобретены людьми? Уверяю, есть соревнования гораздо интереснее. Я была в университетах мира – наблюдала за ними. Вы побывали на полях сражений по всему миру – и наблюдали за ними. Вам не кажется, что время пришло?
– Для чего?
– Для того, чтобы человек зачернил небо бомбами и охладил землю, чтобы Мать и ее братья, сестры и отпрыски могли снова появиться на свет! Есть ли какая-то другая цель? О, какие великолепные празднества будут в этот день!
Чем тут крыть? Я остался безмолвен. Но Вирджинию это устраивало. Она сказала:
– Динозавры не смогли бы сделать этого и за сто миллионов лет. Не удалось это и акулам в теплых морях – за втрое большее время. Обезьяны подавали надежды, но так и не реализовали свой потенциал. Пока что люди – лучшие пешки. Они любят огонь и тайны. Под чутким руководством они – вы – могут снова сделать из этого мира Эдем, каким он, несомненно, был в ту пору, когда лед был толстым, а солнце – тусклым. Нам нужны такие люди, как Адольф и Герман, с их-то тонкими натурами. Люди, способные возжечь зимнюю тьму – и повеселиться у кострищ. Такие, как вы, дорогой Роджер. Подобные вам.
Хиросима возникла перед моим мысленным взором, и я чуть не разрыдался в голос. И Освенцим, и Верден, и все прочее. Да, конечно, этот день приближался.
– Ты не на того напала, – выдал я самым храбрым тоном, на какой был способен. – Ты не знаешь самого главного: я – истинный, мать твою, патриот.
– Мама ценит это качество, дорогой Роджер. Веди себя хорошо и не двигайся. Я скоро вернусь. Нужно принести тебе пальто, все-таки дождь на дворе. – Тень Вирджинии плавно скользнула в лабораторию. Оттуда вскоре донесся грохот опрокидываемых столов, а за ним и звон бьющегося стекла.
Ее братья, ее сестры и отпрыски. Пешки. Кормовая база. Во рту у меня стояла горечь. Герман помогал таким существам, как она, устраивать ад на Земле. Для чего? Власти ради? Или ему обещали бессмертие? Кощунственное долголетие Вирджинии, полагаю, должно было излечить его от этого желания. О, Герман, какой же ты идиот!
Вслед за этим пришла мысль, что, возможно, я изменю свое мнение после разговора с Матерью. Что когда-либо наступит день, когда я смогу сидеть за столом напротив Штрауса и преломлять хлеб в честь нового рассвета.
Я плакал, когда вытаскивал свой складной нож и нажимал кнопку на рукоятке. Если бы у меня хватило смелости перерезать себе вены! Я попытался сделать именно это, но мне не хватило решимости довести дело до конца. Семьдесят лет самовозвеличивания отняли у меня всякую волю к саморазрушению.
Поэтому я начал вырезать на досках послание. Предупреждение. Хотя, что тут можно сказать? О таких странных и отвратных силах едва ли сообщишь внятно. Я затрясся от злого смеха и чуть не сломал лезвие, яростно ковыряя дерево.
Я успел вырезать только буквы К-Р-О, пока Вирджиния не вернулась и не взгромоздилась на меня верхом, погнав на встречу со своей мамочкой.
Шива, отверзи око
Человеческая сущность умещается в капле крови. Дайте мне чайную ложку крови – и я явлю вам неизреченную природу космоса, нагую и трепетную. Трепещущую. Забавно, как правда всегда трепещет, стоит лишь направить на нее свет.
Однажды днем ко мне в дверь постучался человек. Тогда я еще жил на раздолбанной ферме в восточном Вашингтоне. Он рыскал вокруг и совал нос не в свои дела. Я бы условно назвал его Человек-с-Фонариком. Конечно, я знал, кто он такой и зачем пожаловал, задолго до того, как он явился – со своей шляпой в одной руке и фальшивками в другой.
Он представился государственным оценщиком недвижимости; здоровенный и с виду вполне добродушный детина. Он и впрямь был массивен – толстые грубые пальцы сжимали подтверждающие документы; пальцы, изуродованные годами армейской службы. Свою грузную тушу он облачил в мешковатый твидовый пиджак и невыносимого покроя брюки. Наряд делал его похожим на одного из тех мужиков, что таскаются по пляжам, опустив поверх глаз козырек от солнца, с металлоискателем в лапище. Под седеющей бородой этого типа сияла широкая улыбка. Улыбка эта пугала людей, и именно для этого он пользовался ею чаще всего. И еще он говорил медленно, тяжелым, гулким голосом, словно из чугунной бочки, – чтобы наводить еще больше страху. От него пахло одеколоном «3-в-1» и машинным маслом.
Я мог бы шепнуть ему, что одеколон – родом из шикарного изумрудного флакона; жена подарила его ему на день рождения, и флакон этот лежит сейчас в его дорожной сумке, и он прыскается им, будучи в разъездах, когда слишком спешит или банально с похмелья не в силах принять душ. А предпочитает он скотч, мой дюжий гость. Я мог бы упомянуть и все остальные примечательные предметы в той лакированной кожаной сумке – моток изоленты, кастет, вольтметр, полицейские наручники, диктофон, фотоаппарат, одноразовые латексные перчатки, отмычки, резак для ковров, фонарик, пустой пузырек из-под аспирина, зубную пасту, начатую упаковку антацида, геморроидальные свечи и потертую карту Вашингтона. Сумка лежала далеко, на переднем сиденье его арендованного седана, предусмотрительно припаркованного на извилистой грунтовой подъездной дорожке под раскидистой акацией. Он благоразумно решил сперва исследовать местность, а потом уже стучать в дверь. Запах масла густо исходил от смазанного, содержащегося в безупречной ухоженности револьвера тридцать восьмого калибра, припрятанного в левом кармане пиджака. Из этого пистолета не стреляли три с половиной года. Обычно на работе этот человек оружие не носил, но в моем случае решил подстраховаться. Ему пришло в голову, что я могу быть опасен.
Я мог бы рассказать ему все это – и подтвердить, что он прав в своих догадках, – но мне не хотелось. К тому же, несмотря на его габариты, выглядел он довольно шустрым, а я устал. Зима делает меня ленивым. Вгоняет в спячку.
Но…
Тук-тук! По облупившейся раме сетчатой двери. Он ударил не то чтобы с силой, но с несколько большим рвением, чем того требовал случай. В общем-то, излишнее рвение было свойственно всем его поступкам. Он усердствовал, ведя деликатные расследования; наезжая на несговорчивых свидетелей; заказывая креветки в ресторане «Ла Стейкхаус». Он был как буйвол, врезающийся лбом в самую гущу событий, захватывающий контроль и одним своим присутствием подавляющий всех и вся.
Я заставил его ждать дольше необходимого – ровно настолько, насколько его стук в дверь был призван задать тон и настроение, – но не слишком долго, потому что порой предвкушение перевешивает во мне тягу к изощренности. Я был стар, посему двигался медленно и обдуманно. Это ужасно печалило меня; я боялся, что он даже не уловит суть моей маленькой шутки.
Но…
Я подошел к двери, щурясь на ярком свету, разглядывая его сквозь сетку. Разумеется, я позволил подобающей дрожи просочиться в голос, когда осведомился о цели визита. Тут-то детина улыбнулся и прогудел целую тираду, состоящую из отборной лжи, про оценку земли и прочую ерунду. Я его не особо-то слушал, поглощенный наблюдением за его ртом, руками и тем, как странно вздымалась и опускалась его бочкообразная грудь под мятым костюмом.
Он назвал имя, что-то незамысловатое, этакое имя картотечного служащего или вроде того. Но на его удостоверении частного детектива штата Вашингтон значилось черным по белому: Мерфи Коннелл. Он был детективом одиннадцать лет; работает на себя, женат, двое детей – сын играет в футбол в Университете Вашингтона, дочь перевелась на Род-Айленд изучать графический дизайн. Хозяин ротвейлера по кличке Хеллер. Удостоверение частного детектива лежало в бумажнике, занимавшем внутренний карман скверного пиджака; бумажник был втиснут под древнюю пачку «Пэлл-Мэлл». К курению детина пристрастился еще во время службы на Филиппинах, но теперь тянулся к сигаретам редко. Держал их при себе, впрочем – стоило уехать из дома без пачки, как тяга набрасывалась на него с утроенной силой, верная, как докучливая псина. Он был не склонен к самоанализу, этот детина, однако его забавляла горькая мысль о том, что, хоть он и победил зависимость, ее мстительный призрак все равно его преследует.
Да, я вспомнил его звонок сегодня утром. Разумеется, он может побродить по участку, оценить все для дяди Сэма. Я пригласил его зайти, отдохнуть с дороги, пока я заварю чай – или, может, он не прочь пропустить стакан джина? Нет, пусть будет чай; чай – это чудесно. Чудесно? Меня позабавило, что такое слово могло сойти с его языка – все равно что из грузовика со щебнем высыпались бы зайчата и бабочки. Я заварил чай своими руками – узловатыми, как мертвое земляничное дерево, – решительно никуда не торопясь. Мистер Коннелл двигался тихо, но это не имело значения, ибо от моих ушей ничто не укроется. Я слушал, как он перебирает бумаги на журнальном столике – ничего важного там нет, мой большой друг, – и как он методично пролистывает книги и запыленный номер журнала «Нэшнл Джиогрэфик» на прогнувшейся полке (починить ее все никак не доходили руки). Его глаза были ужасно быстрыми, хотя и не в смысле, в котором обычно понимают это слово, – быстрыми, как прямая линия, безо всяких лишних движений, без колебаний, дотошными и методичными. Один внимательный взгляд – и готово.
Через несколько минут я вернулся с парой дымящихся кружек чая. Он уже бегло осмотрел сумрачную гостиную и теперь размышлял, как бы отвлечь меня, чтобы залезть наверх – или в подвал. Я знал, что нельзя поддаваться слишком легко – он все-таки был подозрительным типом, и если его чутье сработает слишком рано… Что ж, это лишило бы меня возможности насладиться нашим временем вместе. Рождество тогда было, да; Рождество – или некое его подобие, что богато на песенки, звездочки и детскую радость. Но суть не в самом Рождестве, не так ли? Трепетное предвкушение… неизвестность и тщетные догадки о содержимом пестрых коробок… вот где таится первейший и, осмелюсь сказать, истинный дух Рождества. Ибо сдирать обертку с подарков – отдельное удовольствие.
Но…
Мистер Коннелл уселся в огромное продавленное кресло с торчащими из сиденья пружинами. Это было единственное кресло в комнате, способное удержать его вес, – но даже оно горестно скрипнуло, принимая его тушу. Замечу, что толковыми способностями лицедея детектив был обделен. Даже когда я усадил его и подал чай, его ястребиные глаза напропалую рыскали по комнате, выискивая что-то в сумраке, в таинственных углах. Его сбивала с толку здешняя липкая, нездоровая атмосфера – и неудивительно. Здесь было слегка жутковато: то скрипнет балка, то низко застонет фундамент, оседая, то светотень взыграет, покрывая все изменчивым узором. Я бы на его месте определенно нервничал; в конце концов, он расследовал убийства. Прошу прощения, убийства – слово, чересчур «заряженное» на сенсацию. Телевидение вконец испортит мое и без того весьма хлипкое чувство меры, если мир провертится еще пару оборотов. Исчезновения – вот как лучше сказать. Тридцать случаев. Тридцать – то есть о стольких детектив Коннелл хотя бы знал. Их было, конечно, больше – намного больше, – но это уже отклонение от темы.
Мы смотрели друг на друга какое-то время. Я – причмокивая беззубыми деснами и дуя на чай – чертовски горяч, как и всегда! Он – делая вид, что пьет, но на самом деле даже не пригубляя: а вдруг я и есть тот безумный маньяк, которого он ищет? Вдруг я ему подсыпал яду. Мысль здравая, хотя я ничего подобного и не делал. Раз он притворялся, что принимает мое гостеприимство, я делал вид, что изучаю его поддельные документы, причмокивал и шарил в поисках мощных очков – от ношения их на постоянной основе я бы непременно ослеп, – и бормотал односложные междометия, изображая некое замешательство. Наконец, я согласился с тем, что его бумаги, скорее всего, подлинные. Всего один быстрый звонок в Комитет по управлению земельными ресурсами – и разоблаченный пройдоха сбежал бы. Но я проигнорировал такую возможность.
Мистер Коннелл определенно был плохим актером. Все его попытки вести светскую беседу проваливались с треском – он будто не мог решить, как ко мне подступиться. Сам же я притворился тугоухим – жестоко, не спорю, но хотя бы забавно. Минут через десять такого «общения» логика призвала мистера Коннелла практически отбросить возможность моей причастности к пропажам людей. Оно и неудивительно – он ведь полагался на интуицию; периферийную логику, как выражалась его жена. И эта логика на мне сломалась. Я был наполовину слеп, хил, бледен, напоминал что-то вроде морской звезды, выброшенной на берег. Назвать меня «отжившим свое» было бы даже не грубо. В общем, я разочаровал детектива. Но комната, дом, хрупкая складка равнины за окном, помеченная пятном покосившегося сарая, – все это его тревожило. Беспокоила его и вся эта череда пропавших людей, которых при этом ничто не связывало. Автостопщики, коммивояжеры, несколько полицейских штата, миссионеры, шлюхи – кто только не угодил в список. Оба пола, все возрасты и типажи, и общее у них, в общем-то, одно – все они исчезли неподалеку от моей скромной фермы. Федералы заезжали как-то раз – года за три до визита мистера Коннелла. С ними я не играл в глупые игры. Зима еще не успела сделать меня вялым и слабым. Они уехали ни с чем, ничего не заподозрив.
Однако тот неудобный визит убедил меня, что час близок.
Чай остыл. Год близился к завершению, и послеполуденное солнце светило косо; деревья лишились своего великолепия, кривые ветви отбрасывали гнутые тени. Ветер пощипывал; поля отсырели. Я предупредил детектива, что он испортит ботинки, если пойдет там бродить; он поблагодарил меня и сказал, что будет предельно осторожен. Я наблюдал за его нарочито тяжкой поступью, частью гротескного актерства – он изо всех сил тщился убедить меня в том, что проводит оценку моей недвижимости или же творит тут какую-то другую несуразицу – не помню, о чем он вещал, пока я был погружен в собственные мысли и не слушал; пока я блуждал в потемках.
Кстати, о потемках. Я взглянул на свою тень, распластавшуюся по капоту неизменного «шеви» 59-го года, приткнувшегося между домом и сараем. Совершенно нормальная, если не считать легкого искажения от игры света.
Бóльшая часть того, что я мог бы рассказать, – тайны. Посему я не стану открывать их целиком, во всем блеске. К тому же кое-что скрыто и от меня самого, как ни неприятна эта правда. Да, люди сгинули. Да, я знаю, что произошло. Но, хоть убейте, я не знаю, почему это произошло. Если быть совсем точным, в нескольких случаях я не могу сказать, что видел произошедшее, однако мои догадки не хуже любых других. Был краткий миг, давным-давно, в какой-то смутной доисторической эпохе моего смутного сознания, когда я был настолько обуян гордыней, что воображал, будто в этом движении сквозь существование есть известная доля самоопределения. Чудище ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.[3] Нет никакого ярма – есть только превратная, неосознанная собственная воля. Каким же глупым я был.
Ученые твердят: наш суровый мир придерживается определенных порядков. Первая тварь ест вторую и выделяет то, что требуется третьей для поддержания жизни; третью, в свою очередь ест четвертая, тоже что-то выделяет – и так далее. Но молния не разит с неба случайно. Пучины не волнуются без причины. Просто так не стучат топоры в заповедных рощах, не звонят колокола на церковных башнях. Как сказал один очень известный человек, все случайности не случайны.
Дергай за ниточки – и смотри, как мы пляшем. Я мог бы развить эту тему; я мог бы целый блокнот исписать такими вот жемчужинами мудрости – но лучше оставим все это на потом.
Мистер Коннелл, ссутулившись, брел обратно с поля – уж не могилы ли искал? – и как раз походил на то самое чудище, помянутое мною выше. Он весь раскраснелся; его терзало раздражение пополам с отголосками алкогольной интоксикации. Я спросил, хорошо ли идут дела, и он буркнул что-то невнятное.
Нельзя ли ему осмотреть сарай? Сарай повлияет на общую стоимость участка и все такое… Я улыбнулся, пожал плечами и вызвался показать дорогу. Лучше смотрите под ноги, предупредил я, не хватало еще, чтобы правительственный агент споткнулся о какой-нибудь мусор и подал на меня в суд, ха-ха.
Сказанное мной вновь сыграло на его нервах. Он вспотел. Почему? Года этак два тому назад я бы ответил точно. Детектив был бы у меня на ладони; я читал бы его, как открытую книгу. Но теперь я терял силу. Мы плыли в одной лодке, и периферийная логика была нашим единственным компасом. Мистер Коннелл потел постоянно, но здесь все же наблюдался случай иного порядка. У страха особенный запах – это ведомо любому хищнику. Этот едкий мускус перебивал стойкий одеколон и затхлый душок виски, сочившийся из его пор.
А вот и сарай. Огромный, сумрачный. Внутри – пыль, мрак, провисшие пологи старой шелковистой паутины, мышиная возня. Тяжелые запахи плесени, ржавчины, гнилой соломы бьют по обонянию. Я ковылял с грацией хромой вороны, но мистер Коннелл умудрялся держаться чуть позади. В сарае было холодно, поэтому его левая рука нырнула в карман – и задержалась там. О чем он только думал? Отчасти о том, что я слишком стар для убийцы. А вдруг… вдруг где-то в одном из мест, куда не проник методичный взгляд детектива, сидит, затаившись, сообщник? Мыслями Коннелл вернулся к дому – ко второму этажу, подвалу. Нет и нет. А вдруг он не все про меня раскопал, вдруг у меня есть живые родственники? Не самый подходящий момент, чтобы обнаружить такую ошибку!
Мистер Коннелл мыслил как животное – оленю не нужны лишние доказательства от навостренных ушей, влажных глаз и трепещущих ноздрей, чтобы оправдать беспокойство того, за кем часто охотятся. Животные понимают: жизнь – это смерть. Это не осознаваемый факт, а закон, впечатанный в каждую клетку. Мистер Коннелл мыслил как зверь – но, к несчастью, был пойман в электрохимический невод сознания, где любопытство ведет к соблазну, соблазн – к страху, а страх считается импульсом, который надо обуздать. Он вошел в сарай вопреки глухим предостережениям своего рептильного мозга. Любопытство само по себе никогда не убивало кошку – а вот человека…
Его неутомимые глаза быстро привыкли к темноте и остановились на чем-то, укрытом отрезом брезента цвета морской волны. Покров этот посерел от долгого пребывания здесь, в переувлажненном сумраке. Вещь под покровом была огромной – она вздымалась поверх отверстой пасти сеновала, почти касаясь вековой центральной балки, безмолвная в своей загадочности, но огромная и скованная той тяжелой силой, что притягивает прах к праху земному. Сердце мистера Коннелла забилось чаще, подстегнутое капелькой первобытной оторопи. Будучи человеком немногословным и прямолинейным, он спросил: что там, под этим брезентом?
Я обнажил десны; схватил узловатой рукой угол покрова. Одно движение – и загадочная завеса разойдется, являя мой портрет божества; изваяние, воплощающее форму Бога, величественную и несравненную. О, признаю, это было всего лишь бледное подобие Неназываемого; но осязаемое искусство в принципе несовершенно. Искусство – плод всех наших примитивных устремлений; овеществленный кем-то сигнал антенн, безотчетно реагирующих на контуры Первоначала, испытывающих изменчивую связь, что соединяет всех нас, и тоскующих по загадке эволюции. Искусство – попытка уразуметь смысл того, к чему приведут все эти перемены и преображения. Но, мог бы здесь добавить я, истинное искусство – это то, что элита и завистливые коллекционеры предпочитают держать в своих уединенных хранилищах за семью замками; скрытое от глаз толпы дикарей, ожидающее, чтобы им поделились с немногими избранными.
Брезентовый кокон, шелестя, сполз с Лика Творения. Я назвал покров коконом, чтобы подчеркнуть – вот она, линька гения, цветение моих сокровенных глубин. По полу вилась тень – моя; но для нее я – то же, что эфемерная бабочка для весомой куколки, породившей ее. И все же мне хотелось увидеть, чем это кончится!
Мистер Коннелл уставился на творение, рожденное из той тоски по истине, что льнет к корневищам моего разума. Он пошатнулся, словно застыв на краю пропасти. Перед ним предстали дрожащие очертания, неподвластные словам – может, лишь намекам, чувствам? – вытянутые, распростертые под немыслимыми углами: некая угловатая масса размытого и концентрированного субстрата, тусклая глина, добытая из древней, вековечной впадины, где дрябнут земные жилы и низвергаются гибельные воды. Изгибы скульптуры походили на застывшее в камне молочно-призрачное сияние звезд, помещенное в тайное святилище для поклонения; разбухшую плоть, вырванную из искаженной реальности по ту сторону кривого зеркала. Вглядеться пристально в этого идола значило почувствовать, как серое вещество содрогается в черепной коробке – и отвергает то, чем плотские чувства норовят накормить его.
Я не могу объяснить мое творение лучше – да и не должен художник защищать свою работу или разжевывать ее так, чтобы понял всякий встречный и поперечный с его грубой натурой. К тому же, я был не в себе, когда лепил это нечто из клейстера бессознательного императива. Словно ночной цветок, я цвел – и пределы человеческого восприятия сужались и связывались в жидкостях безымянных и нечистых. Воспоминания есть, но их ясность – это ясность любви к утробе, теплу и дрейфу в беспросветности; это фрагментарное счастье, быстро поглощаемое сутолокой бурлящего мира и забываемое.
Мистер Коннелл не высказался о моей работе прямо; да и о чем говорить? Он издал некий неясный горловой звук, тиская в кармане хладный металл – свое старое католическое распятие, – и с тем уповая на защиту от надвигающегося присутствия Зла. Заметьте, я сейчас отнюдь не позволяю себе насмехаться над существованием Зла. Это слово – простое имя для сложной идеи, идеи, далеко превосходящей скудную оснастку разумной жизни. Тут не до смеха. Что до моего детектива, мне хочется запомнить его таким – застывшим в гримасе агонии от мудрости, обретенной слишком поздно. Представьте это мгновение, когда бедное насекомое падает в кувшинчик непентеса; когда охотник из ледникового периода осознает, что заточен в ледяном лоне глетчера. Для мистера Коннелла все было кончено.
Я протянул руку, чтобы коснуться его сурового лица…
Картинка перед моими глазами дрогнула, замерцала так быстро, что я не мог разобрать точных подробностей того, что случилось с крупнотелым детективом. Достаточно сказать, что учиненное над ним было… непостижимо. И, полагаю, многие добавили бы, что участь его была ужасна. Не то чтобы я мог согласиться с их моральной оценкой. Я переживал муки цветения – это обычно сказывается на моих рассуждениях. Испытание изнурило меня; вот он, очередной знак.
Мистер Коннелл исчез, как и все те, кто был до него, но он оказался последним. После этого я покинул ферму и подался на север. Зима укутала мир. Пришло время летним тварям спать.
Я упоминаю этот случай лишь потому, что каждый раз происходит одно и то же, в том или ином варианте. Приходят поселяне с видами и факелами – и находят замок пустым: враг ускользнул назад в тени. Отполз в великий кокон для сна и обновления.
Во сне я плыву, как плавал когда-то, когда океаны были теплыми и пустыми. Вот он, я, парю внутри огромной мембраны, не обремененный и не испорченный связностью дум, ведомый лишь импульсами к движению, питанию и совокуплению. Эти воспоминания уже очень смутны – легко принять их за выдумки одиночки или бредящего. А потом я просто вспоминаю, что именно эти три слабости – движение, питание, совокупление – насквозь человеческие. Интересно, что я всегда возвращаюсь к первичному бульону, будь то во сне или наяву. Вся земная жизнь вышла из той кипящей бездны. Древнейшие организмы до сих пор обитают в тех глубинах. Одни прячутся в микробном субстрате, бессознательные, точно медузы; другие блуждают открыто и питаются всеми теми несчастными формами жизни, что попадаются им на пути. Некогда, согласно снам, я был одним из таких вот хищников. Вот только я не уверен, было ли это моей истинной, исконной формой жизни.
Честно говоря, я не размышляю об обстоятельствах своего бытия так часто, как можно было бы предположить. Спасибо моей физиологии, наверное. Бывают промежутки – месяц, год, столетия или дольше, – и я просто есть, не обремененный вопросами цели. Я ищу себе развлечения, упиваюсь комфортом, какой они мне дают. Океан – это просто океан, сигара – это просто сигара. Таково состояние, ведущее к цветению.
Блаженство очень быстротечно; это верно для любого, для всякой твари. За последний миллиард лет океаны пересыхали несколько раз – мертвая вода в глиняной миске. Но жизнь, эта непрошенная гостья, возвращалась всякий раз. Дремлющий мир дрожит, пробуждаясь, и начинает преображаться. Из студня выползают ящеры, бродя по зловонным трясинам – и пожирая друг друга, и умирая, и сменяясь кем-то еще. Раз за разом, раз за разом. И потом – неизбежный итог: небоскребы, атомные подлодки, орбитальные спутники и бродящие по планете, оплодотворяющие ее Homo sapiens. Бог проводит Рукой по Творению, оно меняет форму и процветает. Круговерть; воистину круговерть, и не из приятных, если ты проклят мозгом и жаждой знать, что тебе сулит космический сумрак.
А вот и я. Как в старой песне: чем больше все меняется, тем больше остаюсь я тем же.
Когда океаны гибли, я спал, а потом ленно выползал на золоченые берега, вглядываясь в незнакомые созвездия; но созерцание мое было дремотным и не приносило плодов. Когда гибли ящеры, я уходил в море и спал там, а позже облекался в плоть и мех теплокровных. Когда землю сковывало льдом и материки наползали друг на друга, провоцируя кошмарные последствия, я уходил в море – и пережидал мировой катаклизм. Позже я одевался в шкуры зверей, и высекал искру из кремня, чтобы добыть огонь, и вглядывался в звезды, и давал им имена на языке, коим больше не владею. Люди строили своих идолов, и я присоединялся к ним в их грязных празднествах, убаюканный пламенем и жареным мясом; ибо я был с ними един, даже если мысли, шевелившиеся в моем уме, казались странными и взывали к бытию в иной форме, темной и давно забытой. Я пронзал зверей копьем и спаривался, когда желание становилось неодолимым. Я ненавидел врагов и любил друзей, и носил обереги племени без нужды в притворстве. Я был человеком. И долгие периоды я был только им. Ночью я глядел на мерцающие огни в небе, и когда мне снились сны, до меня доходила точная суть правды. Какое-то время я избегал последствий своей природы. Время безбрежнее, чем может себе вообразить человек из крови и плоти. Спросите о том Бога; отступления важны.
Но…
Воспоминания, воспоминания… Они уносят меня в дальнюю даль, в пещеру в склоне знаменитой горной вершины Старого Света. Большинство людей жили в хижинах, лачугах или каменных крепостях. Лишь мудрецы выбирали пещеры, и я пошел навестить одного из них – монаха, почитаемого за свою мудрость и особенно за знание богов в их бесчисленных воплощениях. Я оставался с этим высохшим святым человеком целый цикл ущербной рябой луны. Мы пили горький чай; мы курили фимиам и читали рассыпающиеся фолианты, чьи страницы пестрели причудливыми изображениями богов и дьяволов. Этот труд не приносил мне воодушевления – я не мог быть кем-то из этого сонма; но старик не сомневался в том, что я отличаюсь от обычного человека в той же мере, в какой рыба отлична от камня. Он, мудрый монах, заметил это первым. Меня это не тревожило. В те дни ничто не могло сравниться с моей силой; велю, взмахну рукой – значит, так тому и бывать. Если я желал извлечь мысль из головы бредущего мимо сородича – я срывал ее, свежую, как сладкий плод с ветки. Если мне хотелось, чтобы шел утешительный дождь, – хляби небесные разверзались. Если я хотел плоти – плоть сама простиралась предо мной… если только мне не угодно было на нее поохотиться. Тогда плоть бросалась наутек и пряталась, или вставала, скаля зубы или выставляя вперед себя сталь, или испытывала мое терпение слезами, клятвами, мольбами. Но в итоге плоть становилась моей. То, что монах догадался о моей натуре, запрятанной так глубоко – как от себя самого, так и от мира в целом, – не встревожило меня. Тревожили меня вопросы. Вопросы, неотступно клюющие меня в самые мысли, мучающие наяву и в фантасмагориях сна. Назойливые вопросы.
