Читать онлайн В тени богов. Императоры в мировой истории бесплатно
![В тени богов. Императоры в мировой истории](/pics/b/157761/157761.jpg)
Предисловие и благодарности
Это книга об императорах. Вероятно, большинство читателей возьмет ее в руки, полагая, что им известно, кто такой император. Более губительной иллюзии не найти. Императоры бывают очень разные. Империя – одно из самых неоднозначных понятий в истории и политике. В первой главе я рассмотрю эти вопросы подробнее. Пока же я лишь скажу, что в моей книге речь идет о наследственных держателях верховной власти во многих наиболее могущественных и значимых политических общностях в истории. В теории это всемирная история императоров. На практике до XVI века я рассматриваю только императоров Евразии и Северной Африки. Дошедшие до нас источники не позволяют историку достаточно много узнать о личности императоров Северной и Южной Америки и Черной Африки, правивших до этого времени. И без того гигантские масштабы проекта ввергали меня в совершенное отчаяние, и потому я не стал раздвигать его рамки еще дальше за пределы своей зоны комфорта.
Очевидно, что в процессе работы с такими обширными темами опускать приходится куда больше, чем включать в исследование. Даже некоторые значимые евразийские империи упоминаются на страницах этой книги лишь мельком. В первую очередь к ним относятся Византия, государства Каролингов, Сельджуков, Сасанидов, а также ряд империй Юго-Восточной Азии. Даже в тех империях, которые я выбрал для изучения, мне приходится сосредоточиваться на определенных эпохах и правителях. Порой бывает сложно удержаться от того, чтобы не рассмотреть империю в период ее расцвета. Почти каждое предложение в этой книге можно развить в целый абзац. Едва ли не каждое утверждение необходимо снабжать целой серией замечаний, исключений и оговорок. Роль императоров в мировой истории – всеобъемлющая и увлекательная тема, и, завершая книгу о ней, практически невозможно не ощущать горечь поражения. Если большинство читателей сочтет мой труд героическим, местами любопытным и наводящим на размышления, но вместе с тем провальным, я буду более чем удовлетворен.
Разумеется, в том, как я подхожу к этой теме и расставляю акценты, находит отражение мой профессиональный и жизненный опыт. В академическом мире я прежде всего специалист по истории Российской империи и истории международных отношений. Геополитика, дипломатия и война занимают в этой книге важное место, что, на мой взгляд, вполне заслуженно, учитывая их значимость для правителей. Мой личный опыт многообразен, но моя жизнь всегда была связана с империями. В моем детстве и отрочестве притаились Ирландия, Британская Индия, Российская империя и общность балтийских немцев. В тот период во мне доминировали британско-имперская и католическая идентичности, но в конце 1960-х и начале 1970-х годов они по большей части исчерпали себя. Оставшуюся после них пустоту заполнила Российская империя – мир предков моего отца, изучению которого я посвятил почти пятьдесят лет своей жизни. И все же царская Россия никогда не занимала меня целиком. В 1991 году правительство Латвии великодушно восстановило меня в гражданстве, которое отец потерял в 1940 году, когда Сталин аннексировал его родину. Воодушевившись падением Берлинской стены и восстановлением Центральной Европы, я назвал своего сына Максимилианом Леопольдом – в честь моего крестного отца, австрияка по происхождению, и династии Габсбургов, олицетворяющей великую центральноевропейскую историю.
Воспоминания об империи в нашей семье вовсе не были исключительно триумфаторскими. Получив превосходное по своей глубине и гуманизму образование в великолепном французском государственном лицее, мой отец по своему мировоззрению склонялся к парижским интеллектуалам левого толка и почти не испытывал ностальгии по старому режиму. Все империи, которым служила моя семья, в итоге пали, и их крах обернулся хаосом. Кроме того, семья моего отца никогда не считалась в полной мере русской в современном смысле слова, англичан среди моих предков не было вовсе. Детьми мы каждое лето по несколько недель гостили у Хьюберта Батлера неподалеку от Килкенни[1]. Хьюберт принадлежал к побочной ветви протестантского дворянского рода, восходящего к герцогам Ормонд. Тем не менее он был известным гэльским ученым и убежденным, хотя и неординарным, патриотом Ирландии. С подростковых лет я запомнил просторные ирландские дома, где было влажно и холодно, что объяснялось не только традицией, но и нуждой. Самым странным из них был особняк Клоналис в Роскоммоне – это резиденция семейства О’Конор Дон, потомков верховных королей Ирландии, которые правили страной в XI веке до прихода англичан. Там стояли кровати с балдахинами, и стоило заспаться в одной из них, как можно было оказаться разбуженным группой американских туристов, приехавших в Ирландию в поисках своих корней. С другой стороны, поднимаясь на верхний этаж особняка в дождливый день – а Роскоммон, пожалуй, самое дождливое графство в Ирландии, – не лишним было захватить зонтик.
Самым интересным из моих прадедов и единственным, принадлежавшим к среднему классу, был Прингл Кеннеди. Он родился в Индии и едва не погиб во время восстания 1857 года. Успешный барристер и прекрасный ученый-любитель, он проявил немалую смелость для человека своего класса и эпохи – после смерти моей прабабушки женился на индианке. В 1908 году индийский националист убил ее вместе с бабушкиной сестрой, приняв их экипаж за экипаж неугодного британского чиновника. По разным причинам ни в британском, ни в индийском репортажах об убийстве – а это дело вызвало немалый резонанс – не упоминалось об индийском происхождении одной из двух жертв.
Более половины жизни я женат на японке и провожу в Японии не менее трети каждого года. Это многому меня научило. Из Токио прошлое, настоящее и будущее выглядят совсем иначе. Не так давно у меня появился зять с еврейской кровью, а моей снохой стала почти стопроцентная филиппинка. Эта книга писалась главным образом в нашем загородном доме, стоящем на возвышенности, которую одни назовут высоким холмом, а другие – небольшой горой, в зависимости от того, насколько романтическое у них настроение. Из окон моего кабинета открывается вид на величественную и прекрасную Фудзияму. В ясный день все просматривается на полторы сотни километров вперед, до самого Тихого океана и дальше. Во время пандемии для ученого там был рай. Разумеется, ужасы пандемии нарушили привычный ход жизни. Я хочу воспользоваться возможностью и отдать должное двум моим дорогим друзьям – профессорам Хари Васудевану и Дэвиду Уошбруку, которые скончались в этот период. В долгосрочной перспективе, однако, рейтинги Дональда Трампа вызывали даже большую тревогу, чем пандемия. Я жил на ежедневной порции статей в Financial Times и неограниченном запасе бутербродной пасты Marmite, пристрастие к которой сразу выдает в человеке англичанина.
Во всем этом буйстве взаимоисключающих идентичностей и подданств я никогда не сомневался в одном. Я – британский, а точнее кембриджский историк. Многим из того, что я ценю больше всего в жизни, я обязан образованию, которое получил на историческом факультете Кембриджского университета. Я глубоко признателен своим учителям (многие из которых уже умерли): Дереку Билзу, Нилу Маккендрику, Генри Пеллингу, Саймону Шаме, Джонатану Стейнбергу и Норману Стоуну. В этот список стоит включить и Кристофера Бейли, одного из лучших и самых великодушных историков, с которыми мне довелось общаться. Также с глубоким уважением и благодарностью я вспоминаю своего научного руководителя Хью Сетона-Уотсона, своего крестного отца в научном мире Леонарда Шапиро из Лондонской экономической школы и своего учителя истории Десмонда Грегори из школы Даунсайд.
Рукопись этой книги прочли несколько моих друзей и коллег. Акценты в ней расставил я, и все ошибки тоже на моей совести, но без помощи этих читателей все было бы гораздо хуже. В их числе Питер Фибигер Банг, Перун Дёйндам, Алан Форрест, Карт Фауден, Джанет Хартли, Глен Рангвала и Питер Саррис. С ролью моего научного ассистента прекрасно справился Джумхур Бекар, который также при поддержке моего бывшего аспиранта Серкана Кеджеджи провел мне чудесную экскурсию по Стамбулу. На финальных этапах работы, когда я мучился с дьявольскими технологиями (ИТ), мне очень помогла Ниведита Чакрабарти. Мне также хочется отметить помогавших мне Кристофера Кларка, Джонатана Дэйли, Оливера Хардта, Джона Холла и Николаса Постгейта. Мои друзья Кё-дзи Комати и Ехиро Токугава оказали мне большую поддержку в Японии, за что я им очень благодарен. Жерар Робо и куратор Версальской городской библиотеки Венсан Хегеле провели поистине незабываемую индивидуальную экскурсию по закулисью Версальского дворца и среди прочего показали мне королевскую библиотеку, мастерскую Людовика XVI и покои мадам Помпадур и мадам Дюбарри. Несколько сотрудников Financial Times помогали мне проводить параллели между моей темой и современными проблемами лидерства и геополитики. Вместо того чтобы перечислять их поименно, мне, пожалуй, стоит поблагодарить их работодателя. Сегодня нечасто встретишь ежедневную газету, которую я готов читать и анализировать по полтора часа.
Огромное спасибо моему агенту Наташе Фэйруэзер и моим издателям Венди Вуд и Саймону Уиндеру. Комментируя мою рукопись, Саймон руководствовался не только долгом службы, и благодаря этому книга стала гораздо лучше, чем могла бы быть. Огромное спасибо за усердие моему зоркому выпускающему редактору Ричарду Мэйсону, а также Еве Ходжкин и Сесилии Маккей. Мои близкие на протяжении многих лет безропотно сносят мою одержимость императорами. Моя жена мирится с жизнью в домах, где на стенах висят портреты Романовых и правителей империи Цин, а гостиные полны огромных матрешек, которые искусно расписаны в Москве и славят, в частности, Габсбургов, Османов, Великих Моголов и цинских монархов. Она тихонько возмутилась, лишь услышав вежливую просьбу разместить в нашей спальне третью партию российских и австровенгерских линкоров додредноутного типа (чудно воссозданных в дереве вьетнамскими судостроителями).
Самое большое спасибо за помощь при работе над этой книгой я говорю в самом конце. Я благодарен кембриджскому Тринити-колледжу. Восемь лет я проработал в Тринити старшим научным сотрудником – иными словами, я фактически был профессором-исследователем, избавленным от административной и преподавательской нагрузки. Нечего и говорить, что такое привилегированное положение не занимает почти ни один другой профессор гуманитарных наук в британском академическом мире. Учитывая, какое у меня плохое зрение, эта книга просто не могла быть написана, если бы мне приходилось выполнять обычное количество административной и преподавательской работы. Получается, что Тринити-колледж буквально позволил этой книге появиться на свет. В более широком смысле восемь лет, проведенных в Тринити, оказались для меня чрезвычайно плодотворными и приятными благодаря моим коллегам и деканам (лорду Мартину Рису и сэру Грегори Уинтеру), студентам-историкам и чудесным сотрудникам колледжа, которые помогали мне во всех начинаниях. Я посвящаю эту книгу всем им, но главное – самому Тринити-колледжу.
К благодарностям следует прибавить и извинения. Еще когда я начинал работу над своей прошлой книгой “Навстречу огню. Империя, война и конец царской России”, я чувствовал, что испытываю все более серьезные проблемы со зрением и координацией. Они значительно усугубились в ходе напряженной работы со старыми рукописями и микрофильмами в российских архивах. Вернувшись из архивов, я целый месяц был вообще не в состоянии читать. Впоследствии мне стало лучше, и, работая над этой книгой, я мог читать по шесть часов в день, если соблюдал осторожность. Этого времени едва хватало для создания книги такого объема. Когда я только приступил к работе, Фредерик Паулсен сделал в мой адрес невероятно щедрое пожертвование, чтобы я основал фонд помощи российским историкам (в первую очередь молодым). Для меня было огромной честью руководить этим фондом из Лондонской экономической школы, где я прежде работал, это придало моей жизни дополнительный смысл и повысило ее ценность. Разумеется, однако, из-за этого нагрузка на мои глаза возросла, а времени у меня стало меньше. Опытные ученые тонут в просьбах прочесть рукопись, написать рекомендацию, оценить диссертацию, войти в комиссию по назначениям на должности, дать совет и оказать поддержку. Мне быстро стало ясно, что если я продолжу реагировать на эти просьбы, как раньше, у меня не останется шансов написать эту книгу. В последние шесть лет я продолжал поддерживать бывших студентов и близких коллег и всегда старался помогать в тех случаях, когда без моих знаний действительно было не обойтись, но мне пришлось отклонять гораздо больше просьб, чем хотелось бы.
Одновременно с этим я прошу прощения у многих ученых, труды которых были мне полезны, но имен которых я не упомянул в примечаниях. Эта книга родилась за шесть лет, но в ней подводится итог почти всему, что я изучал, о чем писал и что преподавал за свою практически полувековую карьеру. Если бы я перечислил все работы, на которые опирался, итоговая библиография оказалась бы во много раз длиннее самой книги. В связи с этим я вынужден был указывать лишь источники прямых цитат, а также работы, без упоминания которых меня можно с легкостью обвинить в плагиате. В очень краткий список дополнительного чтения я включил в основном сочинения на английском языке.
Учитывая невероятную сложность выбранной темы, я также предпочел для книги самую простую структуру и решил в своем повествовании по возможности придерживаться хронологического принципа. Без исключений из правила не обошлось. В главе I вводятся темы, которые развиваются в последующих главах. В ней объясняется, в чем состоит работа императора, и перечисляются факторы и качества, которые могут способствовать как успеху, так и провалу императорской власти. Далее в книге эти вопросы рассматриваются на конкретных примерах, что предполагает не только знакомство с характерами людей и династическими традициями, но и понимание того, с какими сложностями сталкивались те или иные императоры, какие ресурсы были им доступны и какие возможности им открывались.
Главы со II по VI посвящены тысячелетиям с момента появления первых империй до краха (Западной) Римской империи и империи Хань в Китае в период между III и V веком н. э. В главах со II по IV я рассматриваю императорские монархии Ближнего Востока и Средиземноморья с древнейших времен до Рима. В главе V рассказывается об империи Маурьев в древней Индии, а в VI – о возникновении и становлении империи в древнем Китае. В западной историографии весь этот период традиционно называется Древностью, или Древним миром. В западном представлении идея о резком переходе от этой эпохи к следующей кажется вполне логичной. После падения Рима в Европе целую тысячу лет практически не было империй, что в результате привело к формированию глубоко укорененной неимперской традиции на западной оконечности Евразии. Об окончании древности в Европе громко возвестило и появление ислама. Гораздо сложнее увидеть резкий переход от империи Хань к империи Тан в Китае. Определяя структуру и периодизацию в этой книге, я главным образом руководствовался соображениями удобства, а не пытался изложить свой план истории.
Кочевые империи, которые рассматриваются в седьмой главе, выбиваются из хронологии книги. В этой главе охватывается весь период с начала первого тысячелетия до нашей эры до XV века н. э. В эти 2500 лет военная мощь кочевников играла важнейшую роль в истории и геополитике (этим термином я обозначаю влияние географии на политику и порядки) Евразии и Северной Африки. Одна из последних кочевых держав – империя Великих Моголов – также была крупнейшей на тот момент империей в истории, которую впоследствии превзошла лишь Британская.
В главах VIII и IX внимание уделяется двум величайшим нестепным императорским монархиям, существовавшим в тысячелетие с гибели Древнего мира до эпохи, которую историки часто называют ранним Новым временем и отсчитывают от XVI века н. э. Это империи Тан и Сун в Китае и Исламский халифат. Главы с X по XIV посвящены пяти величайшим императорским монархиям так называемого раннего Нового времени, а именно Габсбургам, Османам, Великим Моголам, Цинь и Романовым. Есть некоторые основания для того, чтобы отделить эту эпоху от предыдущего периода. После испанского завоевания Америки в XVI веке началась история, которую можно назвать Всемирной. Одновременно кочевники резко потеряли свое военное могущество, что привело к постепенной трансформации евразийской геополитики. Ко второй половине XVIII века Европа распространила свое влияние по всему миру. Тем не менее на протяжении большей части периода, рассматриваемого в этих пяти главах, история грандиозных евразийских империй Великих Моголов и Цинь определялась местными факторами, а не европейским влиянием и не европейской властью. По очевидным географическим и геополитическим причинам в случае с Османами и Романовыми ситуация обстояла несколько иначе. В посвященных этим двум великим императорским монархиям главах я уделяю большое внимание их конкуренции с Европой, а также множеству других вопросов.
Когда читатель доберется до глав XV и XVI, периодизация станет более четкой. В главе XV речь пойдет о последних двух поколениях династии Габсбургов до Великой французской революции, а затем о самой революции и Наполеоне. Идеология Великой французской революции часто считается одним из двух ключевых элементов Нового времени. Другой, еще более существенный, – промышленная революция. В главе XVI рассматриваются императорские монархии в период с 1815 по 1945 год, когда Европа правила миром, а общество, культура и политика претерпевали изменения под влиянием двух великих революций Нового времени. Есть фундаментальное различие между земледельческими и скотоводческими обществами и экономиками, которые питали империи до XIX века, и миром, сформированным промышленной революцией. В той же главе среди прочего говорится о том, что в эту радикально новую эпоху священные наследственные императорские монархии потеряли жизнеспособность. Кроме того, в ней отмечается, что стратегии и решения императорских монархий, которые должны были помочь им пережить испытания этого периода, обладали огромной важностью в свое время и оставили немало отпечатков на нашем современном мире.
Глава I
Сущность императора
Эта книга – коллективная биография императоров и анатомия наследственной императорской монархии как формы правления. Империи и императорские монархии существуют с древних времен, но последние настоящие императоры исчезли в XX веке. В этой книге я излагаю историю империй, существовавших на протяжении тысячелетий на большей части планеты. Книга основана на противоречии. Чтобы разобраться в такой обширной теме, не обойтись без понятий, сравнений и обобщений. Но речь в этой книге идет не столько о самих империях, сколько о людях, которые ими управляли. В известной мере мы можем сравнивать и делить императоров на отдельные группы и категории. Например, некоторые династии соблюдали особые традиции. Но в конечном счете монархи были людьми, и огромное значение имели их личности. Можно рассматривать эту книгу как вклад в старый спор о роли объективных сил и личности в истории1.
Порой за обедом в кембриджском Тринити-колледже коллеги, специалисты по естественным наукам, задавали вопросы о моих исследованиях. Я пытался объяснить, что мы с ними занимаемся схожими вещами. Они часто экспериментировали с тем, как материалы ведут себя при экстремальных температурах, я же проверял, как ведут себя в экстремальных условиях люди. Императорский статус нередко становился для человека испытанием на прочность. Результаты порой поражали воображение. Здесь, пожалуй, хватит и одного счастливого примера. Работая над этой книгой в разгар пандемии и сидя в изоляции в своем доме на горе в Японии, я следил за международными новостями на сайте ВВС. Много месяцев перед новостными заметками то и дело появлялся видеоролик, в котором несравненная премьер-министр Новой Зеландии Джасинда Ардерн говорила, что стала лишь второй в истории главой государства, родившей ребенка в период пребывания в должности. Ее намерение – подать пример молодым женщинам – было прекрасно, но меня смущало, что за скобками осталась история австрийской императрицы Марии Терезии (1740–1780[2]). Когда в возрасте двадцати трех лет она взошла на престол, у нее не было ни опыта управления государством, ни необходимой подготовки. Ее отец, император Священной Римской империи Карл VI, считал, что женщины не годятся для такой работы. В связи с этим он ввел в состав императорского совета не свою дочь, а ее мужа – герцога Франца Стефана Лотарингского. Мария Терезия всей душой любила Франца Стефана, но после смерти своего отца в 1740 году быстро дала понять, что главной отныне будет она. В ее империю вторглись четыре вражеские армии – прусская, французская, баварская и саксонская, – поскольку оспорить право женщины на престол было несложно. Смелость и великолепные лидерские качества Марии Терезии спасли ее империю от катастрофы. Она пребывала на престоле сорок лет, играя главную роль в правительстве и администрации, и оставила после себя империю, которая стала не только более могущественной и процветающей, но и более гуманной, чем прежде. За эти годы Мария Терезия родила шестнадцать детей. Каково ей было жить такой жизнью и занимать столь экстраординарно высокий пост? Какие качества помогали ей успешно справляться со своей ролью? Вот ключевые темы моей книги.
Большая часть из того, что известно об императорах, связана с их деятельностью. Даже сегодня характеры лидеров часто скрываются за тем, какой пост они занимают, и тем, к чему их обязывает положение. Личность императора даже с большей вероятностью терялась на фоне величия той роли, к которой его обычно готовились с детства и которую он играл до самой смерти. Даже в современности ореол и легитимность монархии предполагают элемент загадочности. В прошлом это было еще более значимо, поскольку монарх, как правило, был и полубогом, и верховным политическим лидером. Ни один монарх не мог безбоязненно делиться сокровенными мыслями со своими подданными, хотя есть и несколько исключений. В целом, чем глубже мы погружаемся в историю, тем более сакральными становятся свидетельства о людях, которые скрывались за масками монархов. Тем не менее у нас достаточно данных, чтобы я мог нарисовать законченные и достоверные портреты некоторых императоров. Как всегда бывает с людьми, их характеры формировались под влиянием унаследованных генов, особенностей воспитания и культурных норм их семей, обществ и эпох. Моя задача – поместить их личности в контекст проблем, ограничений и возможностей, с которыми они сталкивались2.
Я изучаю разные аспекты императорской монархии на протяжении большей части своей научной карьеры. И даже с учетом этого размах и сложность моей книги делают работу над ней настоящим испытанием. В этой главе я пытаюсь провести читателя по огромному и хитросплетенному ландшафту. К счастью, на этом ландшафте немало общих элементов. Императоры часто сталкивались с похожими проблемами. Они часто применяли сравнимые средства и тактики для достижения своих целей. Всех их сдерживали серьезные и порой типичные ограничения. Самые очевидные из них – внешние: несовременные коммуникации, а также могущество других держав и интересы различных сил внутри государства. Были и внутренние ограничения, включая личные ценности и интеллектуальные горизонты императора. Далее я познакомлю читателя с ключевыми темами книги, к которым относятся жизненный цикл человека, динамика семейной политики, роль женщин, проблема престолонаследия и подготовка наследников.
Объединяющей темой в этой книге служит и лидерство. У императоров лидерство обычно проявлялось во множестве ипостасей. В разной степени и разных комбинациях императоры могли быть священными символами, военачальниками, политическими лидерами, главными операторами машины управления, главами семьи и администраторами, которые руководили многими компонентами “мягкой силы”, имеющими ключевую важность для выживания любого режима. Изучение варьирующего и меняющегося баланса между этими элементами императорской власти у разных монархов, в разных династиях, а также в разные периоды – одна из главных задач моей книги.
В императоре соединялись четыре ключевых элемента. Во-первых, он был человеком – в подавляющем большинстве случаев мужчиной. Во-вторых, он был лидером. В-третьих, он был наследственным монархом. В-четвертых, он правил империей. В этой книге, особенно в биографических заметках об императорах, все четыре элемента сливаются воедино. Но пока нам полезно рассмотреть их в отдельности, чтобы понять, кем были императоры и чего требовала их роль.
Самое важное сходство между императорами вместе с тем и наиболее банально. Императоры были людьми. Следовательно, они нуждались в удовлетворении базовых человеческих потребностей в пище, воде, сне и сексе. Люди – общественные животные, и большинству императоров необходима была компания и даже дружба. Они также обычно умели ценить красоту и чувствовать любовь. Каждый этап человеческой жизни имеет свои особенности. Ребенок уязвим, юноша пытается самоутвердиться, в зрелости человек может черпать мудрость из опыта, а старики теряют физическую и психическую выносливость. Будучи людьми, императоры не жили долго и должны были мириться с грядущей смертью, но вместе с тем размышляли о загадке рождения и плодовитости людей, животных и растений. С незапамятных времен императоры, как и другие люди, смотрели на звезды и задумывались о смысле жизни и связи между землей и небесами.
Разумеется, природа человека и прежде всего его психика менялись на протяжении тысячелетий, которые охватывает эта книга. В доисторические времена монархи по большей части считались полубогами, которые становились посредниками между земными людьми и духами природы, миром, населенным призраками предков, и небесными силами, руководящими жизнью на земле. Эти монархи обеспечивали связь с такими таинственными стихиями, как солнце, огонь и плодородие. Выражаясь современным языком, они были шаманами. Сегодня на престоле остается лишь один император – японский монарх Нарухито. С точки зрения статуса и древности традиции, из современников с ним могут соперничать разве что королева Великобритании Елизавета II[3] и король Испании Филипп VI. Как и в случае со всеми более старыми европейскими династиями, британские и испанские монархи – потомки вождей воинственных племен, которые были в некотором роде цивилизованы одной из великих религий спасения, христианством. Родословная императора Нарухито восходит к более древнему и анимистическому миру священной монархии3.
В период примерно с 500 года до н. э. до 700 года н. э. возникли великие религии и этические системы, которые и сегодня в значительной степени определяют основные культурные зоны мира: буддизм, индуизм, конфуцианство, христианство и ислам. Все великие империи в свое время принимали ту или иную из этих религий. В Китае постепенно сформировался синтез конфуцианства и буддизма. Эти религии давали правителям объяснение смысла жизни, некоторое внутреннее спокойствие и осознание собственного предназначения, а также этическую систему и космологию. Но при этом им приходилось сосуществовать с более древним миром магии и астрологии. До XVI века даже христианские и исламские богословы признавали, что звезды могут быть частью божественного послания и замысла. Научная революция и эпоха Просвещения подорвали эту веру и привели к фундаментальному сдвигу в образе мышления. Немало сходств – как по характеру, так и по проводимой политике – наблюдается между римским императором Юлианом I Отступником (361–363) и австрийским императором Иосифом II (1765–1790). Оба были умными и рассудительными людьми, но порой их раздражительность и нетерпимость граничили с истерией. В отличие от большинства наследственных императоров они взошли на престол, имея радикальные планы внутренних реформ. Юлиан хотел восстановить язычество, а Иосиф намеревался провести фундаментальные преобразования, основанные на принципах Просвещения – практичности, единообразия и прогресса. В обоих случаях внутренняя политика императоров потерпела крах из-за их амбициозных планов на внешней арене и развязанных в связи с этим войн. Следовательно, в некотором роде Юлиан и Иосиф прекрасно поддаются сравнению. Но огромная пропасть разделяет мир древних языческих богов и неоплатонической метафизики, в котором жил Юлиан, и секулярный, утилитарный и рациональный мир Иосифа, основанный на идеалах Просвещения4[4].
Свойственное человеку порой оборачивалось драмой, когда речь шла об императоре. Человеку, который был властителем всего, на что падал его взгляд, мириться со смертью было, возможно, даже тяжелее, чем простым смертным. Некоторые монархи погибали, по доброй воле принимая снадобья, чтобы обрести вечную жизнь. Великие религии – буддизм, индуизм, христианство, зороастризм и ислам – давали ответы на вопросы смерти и бессмертия. Но даже в таком случае одной из причин, по которым императоры строили гигантские дворцы, мавзолеи и монументы, было их стремление оставить свой след в веках. Получив образование у ведущих деятелей культуры и располагая огромными средствами, императоры часто покровительствовали лучшим художникам и музыкантам своего времени.
Роль покровителя давалась монарху значительно проще, чем роль друга. Дружба обычно предполагает некоторую степень равенства, а также возможность добродушно подшучивать над товарищем, подкалывать и критиковать его. Неуверенный или ревнивый правитель порой особенно страстно желал дружбы, но презирал всякого, в чьем поведении виделась некоторая близость, не говоря уже о равенстве. Некоторые наставники принцев предупреждали их, что по восшествии на престол они не смогут больше иметь настоящих друзей. С другой стороны, во II веке н. э. римские философы утверждали, что четыре великих императора классического периода в истории Рима (Траян, Адриан, Антонин Пий и Марк Аврелий) были невосприимчивы к лести, поскольку открылись для настоящей дружбы. В римской аристократической культуре император обычно воспринимался какрптш inter pares — первый среди равных. Большинство имперских традиций не отличалось таким “эгалитаризмом”. Поиск друзей для монарха мог оказаться изматывающим и тщетным. Учитывая потенциальное влияние и покровительство монарших друзей, этот поиск также мог иметь великие политические последствия. Еще больше опасностей таило в себе стремление монарха к сексу и любви. Людовик XIV (1643–1715) предупреждал своего наследника, что тому ни в коем случае нельзя допускать, чтобы его друзья превращались в фаворитов и получали контроль над каналами информации и протекции, на которых была основана королевская власть. Еще хуже, если в этом положении оказывалась любовница, ведь ее чары, присущие женскому полу, позволяли ей исключительно умело манипулировать монархом5.
Это напоминает нам, что император был не просто человеком, а лидером. Многое из того, что говорят о лидерстве в школах бизнеса и пишут в мемуарах и биографиях современных президентов и директоров, относится и к императорам. Манфред Кете де Врис преподает в INSEAD[5], одной из лучших в мире бизнес-школ, но также практикует клинический психоанализ, имея докторскую степень по психологии. И как профессор, и как психиатр, он прежде всего сосредоточен на лидерстве. В своей последней книге The CEO Whisperer (“Заклинатель директоров”) он сравнивает свою роль советчика и аналитика при директорах с ролью придворного шута в эпоху Возрождения: он имеет право говорить власть имущему правду. Власть – суть лидерства. Злоупотребления властью и связанные с ней искушения – старейшие мотивы в политическом мышлении. Анализируя прочитанное о нацистских лидерах, а также свой опыт работы с директорами, Кете де Врис пишет, что “печальная истина состоит в том, что нашего внутреннего волка не нужно уговаривать, чтобы он вырвался на свободу и начал пожирать всех, кто стоит у него на пути”. При подготовке императора немало внимания уделялось тому, чтобы приручить этого волка и даже превратить его в послушного пса6.
Некоторые директора, которых описывает и разбирает Кете де Врис, похожи по характеру на целый ряд прославленных монархов. Французский король Людовик XIII (1610–1643) правил в важнейший период истории Франции и Европы. При нем французская монархия вернула себе величие, заложила многие основы современной французской государственности и успешно возглавила европейское сопротивление возможному установлению гегемонии Габсбургов в Европе. Решающая победа в битве при Рокруа, одержанная всего через пять дней после смерти Людовика XIII и восшествия на престол его сына, вовсе не положила конец процессу, который привел к тому, что Франция сместила Габсбургскую монархию с пьедестала мощнейшей державы Европы, но ознаменовала, выражаясь словами Уинстона Черчилля, произнесенными после победы при Эль-Аламейне в ноябре 1942 года, “начало конца”. Успехами на внутренней и внешней аренах Людовик был обязан своему первому министру – кардиналу Ришелье. Первая половина войны Франции с Габсбургами вызвала огромное напряжение во французском обществе и привела к появлению множества несогласных. Успех нередко висел на волоске и без Ришелье был бы невозможен. Его влияние определялось исключительно поддержкой со стороны короля. И монарх, и министр были преданы королевской власти и триумфу Франции. Но министру также приходилось виртуозно обращаться с хрупким и непредсказуемым характером монарха7.
Людовику XIII было трудно жить, а управление государством стало для него мучительным испытанием. Свою роль играли и физические дефекты: из-за слишком длинного языка он порой пускал слюни. Сильнейшее заикание каждый день напоминало о его внутренней нервозности и недостатке уверенности в себе. Он боготворил своего отца, Генриха IV, и, несомненно, испытал огромное потрясение, когда его убили в 1610 году, после чего и без того растерянный девятилетний наследник неожиданно стал королем Франции. Его мать, Мария Медичи, не скрывала, что отдает предпочтение младшему брату Людовика, Гастону Орлеанскому, и возглавила аристократическую оппозицию политике короля. Людовик был бисексуален. В его жизни случались пылкие романы с придворными – как женщинами, так и мужчинами, – но все отношения заканчивались плохо. Король отчаянно нуждался в эмоциональной поддержке, презирал себя за эту слабость и остро ощущал, к чему его обязывает монарший статус.
Неумолимое стремление достичь тех целей, которые он поставил для Франции, и защитить королевскую власть от любых посягательств стало определяющей чертой правления Людовика XIII. Кете де Врис описывает подобное сочетание внутренней хрупкости, всепоглощающего желания защитить свою власть и глубоко укорененного упрямства в характерах некоторых директоров. Учитывая “шаткое психическое равновесие этих упрямых людей, в общении с ними нужно чрезвычайно тщательно подбирать слова и выбирать момент, когда они должны быть сказаны. Когда наступит время высказать иное мнение, делать это нужно со всем уважением”. Кете де Врис называет работу советником для таких лидеров “тренировкой по эмоциональному дзюдо”.
Пользуясь своим положением кардинала и видя, что король нуждается в поддержке и духовном руководстве, Ришелье со временем взял на себя роль его наставника и отца. Показав себя великолепным психологом, он изучил характер Людовика, научился различать его настроения и “всячески старался не допустить и подозрения, что он пытается посягнуть на власть короля”. Ришелье был не только министром Людовика, но и выполнял такие же функции, как Кете де Врис. В его случае, однако, ставки были гораздо более высоки – на кону стояла не просто судьба компании, а будущее Французского государства и баланс сил в Европе8.
Среди множества ценных рекомендаций в книге Кете де Вриса содержится и предостережение, что почти во всех иерархических организациях “подчиненные склонны говорить [лидерам] то, что те хотят услышать”. В связи с этим успешные лидеры должны создавать культуру, в которой устраняется этот недостаток. С этим согласился бы любой здравомыслящий император. В своих мемуарах с этим соглашается и Барак Обама. Большинство императоров также поддержали бы Обаму, прочитав в его мемуарах о непостоянстве политической дружбы, роли удачи и везения в политике, одиночестве верховной власти, а также необходимости сохранять внутреннее и внешнее спокойствие в тяжелые времена и необходимости принимать сложные решения. Некоторые императоры проходили тем же путем, что и Тони Блэр, когда уставали от мелочности и слабости внутреннего правительства и направляли внимание на международную арену, которая сулила больший размах и более глубокое удовлетворение. Армии и дипломаты прошлого, как и сегодня, обычно находились под непосредственным контролем лидера и подчинялись его приказам, в то время как во внутренней политике каждый преследовал свой интерес. Монарх, не говоря уже об императоре, практически всегда стоял значительно выше современных британских и американских политиков и директоров и обладал гораздо более заметным ореолом власти. Это гарантировало, что подчиненные крайне редко противоречили ему, но вместе с тем и повышало шансы не услышать из уст подданных неприятную правду. Самоуничижаться перед монархом на публике, а затем в кулуарах идти против его воли, служа своим интересам и интересам заказчиков, – вот старый как мир трюк из политики императорских элит и дворов9.
Чтобы хорошо справляться с управлением государством, император нуждался во многих современных атрибутах успешного лидера. Политика и администрирование – тяжелое дело: правителю необходимы были выносливость, психическая и физическая сила, а также уверенность в себе. Он должен был иметь устоявшиеся суждения о проблемах и людях, и отчасти они складывались сами собой, а отчасти становились продуктом образования и опыта. Чтобы расставлять приоритеты, оценивать противоречащие друг другу рекомендации и определять цели в соответствии с потребностями, императору нужна была хорошая голова на плечах. Чтобы внедрять меры, сопротивляясь инерции и оппозиции, ему было не обойтись без решимости. Не менее важен был и эмоциональный интеллект, который позволял ему выбирать мудрых и верных советников и помощников, а также руководить ими. Ни в одной администрации, не говоря уже об огромной империи, ни один лидер не может обойтись без таких последователей. Назначение на должности подчиненных, которые, как известно монарху, превосходят его по некоторым параметрам, требует не только уверенности в себе, но и скромности.
В отличие от современных лидеров мира политики и бизнеса, положение императора предполагало, что он хотя бы мог не рассматривать этих людей в качестве потенциальных соперников или преемников. В одной сильной работе о лидерстве подчеркивается, как важно, но при этом сложно директору нащупать “желаемый баланс между теплотой в отношениях и соблюдением дистанции”. Императорам это давалось и того тяжелее, ведь они были одновременно и священными фигурами, и людьми, глубоко вовлеченными в администрирование и политику. Тем не менее самые успешные императоры умели вдохновлять людей, руководить ими и сохранять их расположение.
В своем исследовании британских и американских премьер-министров и президентов последних лет Дэвид Рансимен пишет, что “самопознание, вероятно, можно считать самым ценным ресурсом в политике”. Кете де Врис согласен с ним и приводит в подтверждение цитату из Конфуция: “Тот, кто побеждает самого себя, – самый сильный из воинов”. Это относилось и к императорам. Пробыв у власти много лет, некоторые современные лидеры и директора теряют связь с реальностью и становятся жертвами надменности и мегаломании: “… их грандиозное чувство собственной важности и уверенность в том, что им многое позволено, в конце концов оборачиваются им во вред”. У императоров было куда больше оснований поддаться таким искушениям. Но для императора прямым путем к катастрофе была вера в официальную идеологию, которая провозглашала его благодетельным, всемогущим, всевидящим и практически богоподобным10.
Если современные исследования лидерства, проводимые в школах бизнеса, могут многое сказать о том, как быть успешным императором, то мемуары Людовика XIV содержат прекрасные советы для любого, кто хочет стать лидером. Его воспоминания – золотая жила для людей, которым интересно ознакомиться с представлениями прекрасно осведомленного человека о том, как быть великим монархом. Эти мемуары не предназначались для публикации, а были написаны как руководство по управлению государством для наследника короля. Людовик писал, что монарх великой страны обязан ставить перед собой большие и амбициозные цели, а затем направлять свое внимание и ресурсы на их достижение. Интересы монархии всегда должны стоять выше удовольствий и склонностей короля. Искусство управления государством требует четкости при постановке целей, но гибкости при выборе тактики. Обстоятельства в политике меняются час от часу, и правитель должен уметь подстраиваться под них. В вопросах внешней политики и ведения войн, – которые Людовик считал ключевыми в правлении великого монарха, – к выбору тактики следует подходить рационально и осторожно, но считать положение и величие Франции важнейшими стратегическими ориентирами. Решения следует принимать с учетом всей доступной информации. Выбор талантливых министров – “главная задача монарха”. Он должен подталкивать своих советников к честности, поощряя и продвигая тех, кто расходится с ним во мнениях и говорит ему то, чего он слышать не хочет. Монарху следует без колебаний назначать на должности сильных, амбициозных и умных министров. Его положение, возможность покровительствовать достойным и вознаграждать лучших дают ему контроль над подчиненными. Но чтобы эффективно управлять ими, он должен быть грамотен и сведущ. Это требует и усердной работы, и открытия множества каналов информации. Но главное – монархи должны знать самих себя и “уметь судить себя со всей строгостью”. Людовик занимал высочайшее положение и одновременно был глубоко погружен в реалии человеческой природы и политики. Он предупреждал наследника, что монарха осаждают просители, жаждущие покровительства. Проще всего давать им желаемое, делая комфортной собственную жизнь и получая репутацию щедрого правителя, но никакая государственная казна не выдержит натиска всех, кто ищет благосклонности. Одна из сложнейших задач монарха – сберегать казну, но делать это с достоинством, чтобы не оскорбить гордых аристократов, обычно первыми стоящих в очереди просителей11.
Разумеется, Людовик XIV был не только политиком и администратором. Он совмещал современные роли гаранта власти, главы государства и главы правительства. Он правил с верой в то, что он божий помазанник, а его семья владычествует во Франции более семисот лет. Не все монархи были столь же уверены в себе. Пожалуй, самой известной книгой о королевской власти можно считать “Государя” Никколо Макиавелли. Она имеет ценность для любого лидера. Джеффри Скиллинга, бывшего директора корпорации Enron, сегодня отбывающего долгий тюремный срок, “порой называли «Государем» в честь знаменитого трактата Макиавелли. Новых сотрудников даже обязывали прочесть «Государя» от начала до конца в рамках инструктажа при выходе на работу”. В некоторых отношениях мир, где человек человеку волк и где процветала Enron, напоминал мир новоявленных деспотов и династий, правивших итальянскими городами-государствами XVI века, в котором жил Макиавелли. Он походил и на мир римских императоров, откуда Макиавелли черпал множество примеров для своей книги. Сам Макиавелли отмечал, что были и значительные различия между политикой итальянского деспотизма и Римской империи, с одной стороны, и давно установившейся и легитимной династии – с другой. Например, Макиавелли не советовал государю назначать премьер-министра главой правительства, а генерала – командующим армией, опасаясь захвата власти. Чтобы обеспечить выживание империи и династии, императорам без этого было не обойтись. Большинство династий и императоров, изучаемых в этой книге, были достаточно легитимными и потому практиковали такие назначения. На примере Людовика XIII и Ришелье мы увидели, насколько это важно. Если Франция смогла стать лидером в Европе благодаря их отношениям, то в Пруссии аналогичную роль сыграли отношения Отто фон Бисмарка с королем и впоследствии императором Вильгельмом I12.
Императоры, которые в наибольшей степени соответствовали модели Макиавелли, были основателями династий. В отличие от подавляющего большинства императоров, о которых я пишу, они не унаследовали ни престол, ни легитимность, а их власть не была основана на инерции или силе привычки. Они, по сути, вели собственную битву в змеином гнезде политики, а не стояли выше него, что в определенной мере позволялось легитимному императору из старой династии. Основателям династий необходимо было владеть всеми темными искусствами Макиавелли. Обычно им нужна была и некоторая харизма. Понятие харизмы в политическую дискуссию ввел Макс Вебер – самый известный социолог начала XX века. Определение, которое дал харизме Вебер, было нечетким, и впоследствии понятие стало шире. Оно зародилось в Древней Греции, откуда и пришло его название. Его применяли к человеку, который обладал такими сверхчеловеческими качествами и творил такие великие дела, словно боги ниспослали ему особый дар. Харизма была тесно связана с героизмом в бою. Она была главным образом свойственна мужчинам. В представлении Be-бера харизматиками были ветхозаветные пророки. Харизма лидера привлекала к нему сторонников – особенно в беспокойные времена, когда ломались устоявшиеся институты, законы и нормы13.
Вебер проводил четкое различие между господством, основанным на личной харизме, и господством, укорененным в древних традициях, институтах и иерархических структурах. Несомненно, он знал, что некоторые наследственные монархи тоже обладали немалой личной харизмой и эксплуатировали ее, – и самым ярким примером здесь служит Александр Македонский. Тем не менее различие, проведенное Вебером между двумя типами господства, существует и имеет важность. Харизматическое господство – это господство личное, преходящее и часто представляющее собой как причину, так и следствие дестабилизации. Наследственный монарх, напротив, должен ставить свою личность ниже интересов коллективов – семьи, к которой он принадлежит, и владения, которое он унаследовал от предков и за чью судьбу несет ответственность. Наследственная монархия обычно основывалась на порядке, стабильности и традиции. Классический древнегреческий герой стоял выше всех законов и норм. Он был прототипом европейского романтического гения XIX века. Один автор говорит о “безумии и переизбытке харизмы”. Такой человек мог использовать свою харизму, чтобы вдохновлять массовое неповиновение и даже бунт против устоявшейся династической власти. Но еще опаснее для правителя была найденная Вебером связь между харизмой и свойственной или приписываемой пророку способностью служить посредником между человеком и Богом. Массовые милленаристские восстания, спровоцированные пророками, были кошмаром для императоров. Они случались время от времени, например в Китае. Последнее из них – восстание тайпинов – продолжалось с 1845 по 1864 год и описывалось как крупнейший бунт в истории человечества, который, как считается, унес больше жизней, чем Первая мировая война. Харизматичные пророки представляли особую угрозу для исламских империй. Один из них, сефевидский шах Исмаил, преобразовал ближневосточную политику в начале XVI века и сделал Иран родиной шиитской веры14.
В этой книге я уделяю относительно немного внимания основателям династий. По определению они отличались от подавляющего большинства императоров, которых видела история. У них были другое воспитание, другое мировоззрение и другие таланты, чем у наследственных монархов, которые стали объектом моего исследования. Наследственная власть – третий из четырех ключевых элементов в портрете императоров, которых я изучаю. Политика, специфичная для наследственной монархии, – одна из основных тем моей книги. Наследственная монархия предполагает, что семьи передают власть из поколения в поколение, то есть формируют династию. Стоящие у власти семьи по динамике схожи с обычными, но в их случае динамика может иметь важные политические последствия. Братья могут быть как близкими друзьями, так и соперниками. Тенденция, преобладавшая между братьями королевской крови, существенно влияла на стабильность и даже на выживание династий. В монархиях, где система престолонаследия предполагала, что сыновья императора будут бороться за престол, ожесточенной вражды было не избежать, поскольку проигравшие погибали. Такой традиции придерживались династии Османов и Великих Моголов. Как в обычной жизни, так и при королевском дворе матери и дочери могли соперничать за влияние на своих сыновей и мужей. Даже в первые годы XX века соперничество между женой и матерью последнего российского императора Николая II (1894–1917) имело важность главным образом потому, что женщины придерживались полярно противоположных политических стратегий и продвигали разных кандидатов на высокие должности. В первые десять лет правления на Николая больше влияла мать. В остальные годы он больше прислушивался к жене15.
В императорских монархиях, как и во всех обществах до наступления Нового времени, женщины обычно подчинялись мужчинам. Они редко оказывались у власти. Не считая нескольких небольших африканских государств, престол нигде не наследовался по женской линии. Тем не менее в силу базовых реалий наследственной монархии женщины получали немалую власть. Им было доступно крайне мало официальных должностей, но в большинстве династических государств покровительство значило не меньше, чем собственно власть. При дворе женщины часто становились влиятельными покровителями, которые оказывались в центре сетей, образованных королевскими и аристократическими семьями и формирующих ядро политической системы. Монарх был верховным источником благодеяний и власти. Доступ к нему считался величайшей из наград. Любой придворный мечтал о возможности часами оставаться с монархом наедине. Естественно, больше всего шансов на это получали сексуальные партнеры правителя. Преемственность всегда лежит в основе политики. В современных демократиях политики одержимы опросами общественного мнения и выборами. В наследственных монархиях преемственность определялась биологией. Суть здесь, впрочем, проста. Исторически женщин несложно было держать на расстоянии от армий, государственных аппаратов и судебных органов, но никто пока не придумал способ отлучить их от семейных дел и вопросов продолжения рода16.
Врагам наследственной монархии женская власть казалась еще более коварной, поскольку была отчасти неформальной и скрытой за стенами личных покоев короля. Как и британские пуритане XVII века, французские якобинцы связывали монархию с женскими интригами и злоупотреблениями, грехами и излишествами двора. Они противопоставляли этот мир своему исключительно маскулинному идеалу честных и добросовестных республиканцев, вооруженных граждан. Многие министры в наследственных монархиях разделяли недоверие якобинцев к женщинам. Официальная конфуцианская идеология была не менее пуританской и мизогинистской, чем якобинство. В глазах конфуцианских чиновников император, который тратил время, любезничая с наложницами, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться к их советам относительно политики и назначения на должности, попирал вселенский порядок. Китайцы испытывали к женскому влиянию особую неприязнь, поскольку оно осуществлялось за стенами гарема, вход в который был закрыт для всех мужчин, кроме императора и евнухов. Тем не менее, хотя министрам и претило женское влияние, они понимали, что им не остается ничего, кроме как налаживать отношения с женщинами, имеющими подход к их императору17.
Оценка женского влияния быстро привлекает внимание к противоречию между структурой и биографией, лежащему в основе этой книги. В большинстве империй мать императора стояла выше его жены. Так всегда было в китайских и османских гаремах. Королева-консорт в Европе теоретически занимала более сильное положение не только в сравнении с османскими, могольскими и китайскими наложницами, но даже в сравнении с китайскими императрицами в большинстве династий. В христианских монархиях правитель мог иметь лишь одну жену, получить развод было чрезвычайно сложно, а наследниками престола становились только законнорожденные дети. В Китае императрица-консорт занимала более низкое положение, чем ее свекровь, жен можно было списывать со счетов, а некоторые династии даже не давали их сыновьям преимуществ перед сыновьями наложниц при наследовании трона, хотя в некоторых случаях императрицам позволялось “усыновлять”, то есть некоторым образом экспроприировать, сыновей наложниц. Тем не менее такие обобщения – в лучшем случае лишь часть истории. Влияние женщины прежде всего зависело от того, в каких отношениях она состояла с мужчиной, обладающим верховной властью. Из всех аспектов жизни ни один, пожалуй, не поддается обобщению так плохо, как отношения между мужчиной и женщиной. Положение и статус жены Людовика XV, Марии Лещинской, делали ее в некотором роде неприкасаемой: она была пожизненной королевой и матерью наследника престола. Ни у кого, однако, не возникало сомнений, что в сфере покровительства и политики она имела гораздо меньше влияния, чем фаворитка короля маркиза де Помпадур18.
Теоретически наибольшим влиянием из женщин обладали консорты-христиане, которых мужья любили и которым хранили верность. В совокупности институциональное положение королевы-христианки и монополия на сексуальную и даже эмоциональную жизнь монарха были мощной комбинацией. Влияние таких женщин на распределение благ и политику неизбежно вызывало недовольство. Здесь сразу вспоминаются Генриетта Мария, жена английского короля Карла I (1625–1649); Мария-Антуанетта, жена французского короля Людовика XVI (1774–1792); и Александра Федоровна, жена российского царя Николая II (1894–1917). Все перечисленные женщины в свое время пользовались дурной славой, и их непопулярность стала одной из причин падения их мужей19.
Разумеется, британская, французская и российская монархии потерпели крах не только потому, что их правители пребывали под излишним влиянием своих жен, но некоторая связь с этим все-таки прослеживалась. Чтобы эффективно управлять, монарху необходимы были многие качества укротителя тигров. Он должен был быть в состоянии главенствовать над сильными, целеустремленными и порой беспощадными мужчинами, которые часто поднимаются на верхние ступени в политических системах. Складывалось впечатление, что Карл, Людовик и Николай не могли держать в узде даже собственных жен, а это в глубоко мизогинистских культурах подрывало их авторитет. Огромную роль играло и то, что Генриетта Мария, Мария-Антуанетта и Александра Федоровна были иностранками, которые все же занимали центральное место в политической системе и играли ключевую роль в воспитании своих сыновей, будущих монархов. Когда политическая напряженность нарастала, этих женщин клеймили как агентов иностранных держав. Ксенофобия сочеталась с мизогинией. Это обвинение было в некоторой степени обоснованным в случае с Марией-Антуанеттой, практически необоснованным в случае с Генриеттой Марией и совершенно необоснованным в случае с Александрой Федоровной. Еще меньше причин было для того, чтобы обвинять их в сексуальной распущенности. В последние годы правления Романовых императрицу Александру Федоровну, стыдливую внучку королевы Виктории, и вовсе сплошь и рядом называли любовницей Распутина. Такие обвинения были не в новинку. Еще в XIII веке, когда только зарождалось то, что можно назвать парижским общественным мнением, королева Бланка Кастильская, бесконечно благочестивая мать Людовика IX Святого (1226–1270), обвинялась в разврате и государственной измене. Ходили слухи, что ее главным любовником был папский легат – идеальная объект для ксенофобии и похоти20.
Существенное влияние на политику наследственных монархий оказывали брачные стратегии правящих династий. В одних династиях браки заключались с представителями аристократии. Это увеличивало влияние и подстегивало заносчивость благородных вельмож и их приближенных, вызывало огромную зависть аристократических элит, порой это даже приводило к узурпации власти родственниками короля. Чтобы уберечь себя от этих опасностей, некоторые династии заключали браки с более низкими по статусу людьми. До Петра I Великого (1682–1725) российские цари обычно женились на девушках из уважаемых семей мелкопоместных дворян. Благодаря этому среди аристократии не возникало соперничества и ревности. Скромные родственники не представляли угрозы для царя, но могли, напротив, стать верными союзниками, в которых он нуждался. До крайности этот принцип довели Османы, которые вообще не вступали в брак, а наследниками делали детей рабынь-наложниц. На пике могущества Османов каждой наложнице позволялось иметь лишь одного сына, и тот из сыновей, который побеждал в борьбе за право наследовать своему отцу, убивал всех своих единокровных братьев. В конце концов османская придворная политика превратилась в особенно жестокую версию антагонистической игры.
На противоположном конце спектра пребывала традиция европейских монархов вступать в брак только с равными себе. Это было возможно лишь в многополярной международной системе, где соперничающие монархи тем не менее считали друг друга (и никого более) равными. Заключая браки только с представителями королевских семей, европейские монархи подчеркивали свое превосходство даже над самыми благородными аристократами. Но королевские браки между правящими династиями разных государств были также сопряжены с определенными рисками, и обвинения в государственной измене в адрес иностранных консортов – лишь один из них. Многократные родственные браки между династиями порой становились причиной кровосмешения и бесплодия. Вкупе с христианской моногамией это иногда приводило к тому, что династии пресекались по мужской линии. Ближайшие родственники по женской линии в таком случае по определению оказывались иностранными герцогами. В результате часто вспыхивали войны за наследство, которые в XVIII веке сеяли раздор на большей части земного шара21.
В подавляющем большинстве императорских династий власть переходила от отца к сыну. Это придавало огромный политический вес отношениям отцов и сыновей. Наследник был гордостью и отрадой отца, с ним было связано будущее его династии, а отчасти также и место самого монарха в веках. От него, однако, могла исходить и большая угроза. Когда монарх старел и терял хватку, придворные вполне могли переключать внимание на принца, который олицетворял будущее. У самого принца могло нарастать нетерпение из-за затянувшегося правления отца. В смене монарха было преимущество, ведь новый правитель мог принести новые идеи и новую энергию, а также привести новых людей в системы управления и распределения благ, сложившиеся в династии. Но случалось и так, что высший пост занимал молодой человек, в котором видели лишь бледную копию отца. Как и во всех политических системах, передача власти часто сопровождалась нестабильностью и интригами. Степень нестабильности во многом зависела от установленных династией правил и принципов престолонаследия.
Одну из крайностей воплощала господствующая в Европе система майората по мужской линии. Она обеспечивала максимальную стабильность, но приводила к тому, что порой на престоле оказывались дети или некомпетентные люди. Другой крайностью была практика Османской империи и государства Великих Моголов принуждать сыновей правителей бороться за трон. В этом случае власть всегда переходила к опытным генералам и политическим лидерам, но ценой были периодические гражданские войны. С точки зрения правителя, европейская система, уже к XVII веку укоренившаяся в законе и традиции, ограничивала его влияние на своего наследника, но снижала вероятность, что он сам окажется свергнутым, когда его сыновья вступят в борьбу за право наследовать ему. Такое иногда случалось с османскими султанами и могольскими падишахами. Даже если им удавалось этого избежать, последние годы их правления становились мучением, поскольку борьба за наследство подрывала политическую стабильность и верность суверену.
Некоторые династии выбирали компромиссное решение дилеммы о передаче власти, позволяя императору выбирать наследника. Теоретически благодаря этому у них появлялась возможность учитывать заслуги преемника, снижая риск конфликта. Для этого императору необходимо было делать выбор в пользу наиболее компетентного из своих сыновей, а не в пользу того, кто больше нравился ему самому, его любимой наложнице или главным придворным фракциям. Это случалось далеко не всегда. Кроме того, ни одна система не могла гарантировать, что после смерти императора его воля будет исполнена, особенно если избранный наследник был еще ребенком. Во всех наследственных монархиях стабильность оказывалась под угрозой, если монарх терял разум или умирал таким молодым, что наследник был совсем мал. При всей их мизогинии, в большинстве политических культур мать признавалась законным опекуном своего сына и становилась регентом. Культурные нормы подкреплялись и прагматическими соображениями: вероятность узурпации трона матерью была гораздо ниже, чем одним из братьев отца. Но в периоды регентства наследственные монархии обычно становились слабыми. Для новых и менее легитимных династий регентство могло обернуться крахом22.
Как бы ни выбирался наследник престола, политическая система, как правило, вкладывала немало сил в его подготовку к будущей роли. Когда ребенок восходил на престол, на его хрупких плечах оказывалась судьба династии и империи. Как только он становился императором, люди лишались права критиковать и контролировать его. Он получал доступ ко всем изыскам, грехам и соблазнам мира. В династиях, где порядок наследования был закреплен, наследник с самых ранних лет сознавал свою исключительность. Со временем он понимал, что большинство людей, которых он встречал, надеялись использовать его для достижения своих целей и удовлетворения личных амбиций. Дисциплина, умеренность и ответственность, необходимые для будущей роли, должны были идти у него изнутри. Задача по воспитанию этих качеств в ребенке и подростке возлагалась на взрослых, к которым он был привязан и которым доверял. Многие блестящие карьеры строились на фундаменте доверия, завоеванного в ранние невинные годы будущего правителя. Некоторые наставники впоследствии становились первыми министрами. Женщине при дворе лучше всего было работать гувернанткой при королевских детях. В Европе эту должность всегда занимали аристократки. Многие гувернантки заполняли глубокую эмоциональную пустоту в жизни принца, и это играло на руку им самим и их семьям. Гувернанткам и наставникам необходимо было воспитывать в ребенке глубокое чувство религиозного и династического долга, чтобы королевское эго впоследствии не вышло из-под контроля. С другой стороны, культивировать в юноше добросовестность, богобоязненность и покорность было недостаточно и даже опасно. Будущий правитель нуждался в сильной воле, уверенности в себе и решительности. Подготовка будущего автократа – сложная задача. Одни династии готовили наследников намного лучше, чем другие. Исследуя подготовку принцев, можно многое узнать о ценностях, культуре и мировоззрении элиты, где укоренилась династия и монархия. В современных школах бизнеса много споров вызывает вопрос о том, можно ли научить человека быть лидером или же лидером надо родиться. Изучая подготовку наследников императорского престола, на него можно взглянуть под необычным углом23.
Пожалуй, самый важный вопрос о наследственной монархии – это вопрос о том, почему столь очевидно неидеальная система все равно была самой распространенной формой правления в истории. В конце концов, если цель политики состоит в том, чтобы наделять властью достойных и компетентных, ни один разумный человек не поверит, что лучше всего для этого передавать власть по наследству. Очевидная для современных умов, эта истина была столь же очевидна не только древним грекам, но и многим китайским и индийским мыслителям. Тем не менее почти во всех древних цивилизациях священная и наследственная монархия главенствовала в политическом мышлении. Почти нигде в мире ее основные принципы практически не подвергались сомнению до второй половины XVIII века. Но лишь в XX веке священная наследственная монархия перестала быть преобладающей формой правления на планете24.
Одна из ключевых причин господства священной наследственной монархии заключается в том, что в большинстве обществ до наступления Нового времени политическая философия была фактически ответвлением теологии. Для объяснения и оправдания событий и институтов на земле культуры в основном обращались к небесам. Все происходило по велению богов или хотя бы с их позволения. Христианский монарх, помазанный на царство, буддийский властитель, вращающий колесо, мусульманский халиф и китайский Сын Неба связывали людей с небесами. Монархи считались проводниками божественного и человеческого порядка и играли важнейшую роль в его поддержании. Если боги создали людей, то божественный и естественный законы должны хотя бы частично совпадать. Человеческое общество не могло выжить без справедливого, но при необходимости сурового наследственного правителя, писал Людовик XIV Король, несомненно, был честен, когда писал, что, поддерживая и оберегая общественный порядок, христианский монарх способствовал процветанию правильной религии и нравственности и тем самым служил Богу. Кроме того, передача власти от отца к сыну казалась предельно естественной. Это было, в конце концов, практически универсальным законом в большинстве обществ, где правили императоры. Аристотель писал, что любой король хочет, чтобы ему наследовал его сын. С самых древних времен наследственность – а именно родословная – играла большую роль в организации общества и легитимизации власти. Зарождение монархии часто основывалось на уверенности, что некая семья принадлежит к старшей ветви рода, имеющей наиболее прямую связь с его мифическим и обычно полубожественным основателем25.
Естественный закон и божественное благословение пересекались и сливались с прагматическими и разумными причинами в целях поддержки наследственной монархии. Альтернативой ей, как правило, считался хаос. Немногие политические умы хоть в какой-то степени верили в рациональность и организованность народа, а также в его способность к самоуправлению. Выборная монархия представлялась прямым путем к гражданской войне внутри элиты и ослаблению королевской власти. Монархия возникла, когда растущие и усложняющиеся общества почувствовали нужду в верховном арбитре всех споров, блюстителе порядка и защитнике от внешних угроз. Существовали бесчисленные исторические примеры хаоса, который возникал при падении монархий. Монархию часто поддерживали не только мыслители из числа элиты, но и народная мудрость и мифология. Древние династии вплетались в легенды и самосознание сообществ, которыми они управляли. Местные элиты обычно оказывались гораздо более серьезными эксплуататорами, чем далекий монарх. Лишь сильный наследственный правитель мог сдерживать их поборы и конфликты друг с другом. Как правило, главными жертвами анархии и посягательств оказывались массы. Конфуцианская политическая философия и древнекитайская мифология ставили акцент на потребности в мудрых и благодетельных правителях. Ее нужно было уравновесить с требованиями сыновней почтительности и наследственного права. В китайских “мифах об отречении” говорилось о легендарных древних правителях, которые передавали власть не сыну, а мудрейшему из министров. В конце IV века до н. э. по этому пути пошел правитель царства Инь. Как и ожидалось, его сын с этим не согласился, в результате чего вспыхнула гражданская война. Казалось, урок понятен: оспаривать право наследования небезопасно26.
Древние греки отличались от других политических философов Древнего мира, поскольку часто отстаивали демократию. Аристотель верил в самоуправляемый партиципаторный греческий полис и считал, что греки “пользуются наилучшим государственным устройством”. Он добавлял, что “наилучшие законодатели вышли из граждан среднего круга”[6] и что когда в городе велико число мужчин среднего класса, его переход к демократии практически неизбежен. Это вашингтонский консенсус в древней форме. С другой стороны, Аристотель полагал, что демократия подходит только для полисов средних размеров, которые “легко обозримы”. Даже крупными полисами было практически невозможно управлять хорошо. Платон относился к демократии среднего класса с меньшей симпатией, чем Аристотель. Он писал, что не появится хорошего правительства, “пока в государствах не будут царствовать философы, либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать”[7]. Его правители-философы должны были долго и дисциплинированно учиться, чтобы обрести истинную мудрость и знания, необходимые для управления государством. Определенно, самыми значимыми и успешными философами-стражами в истории были образованные чиновники из числа конфуцианской элиты. Они тоже долго и дисциплинированно учились, получая знания, которые мы сегодня назвали бы гуманитарными. Они правили Китаем на протяжении двух тысяч лет в альянсе с императорами, которые утверждали, что руководствуются конфуцианской философией. Если конфуцианские элиты – порой неохотно – и поддерживали принцип наследственной императорской власти, то это потому, что такая власть казалась единственным способом достичь одной из важнейших в их представлении целей – государственного единства огромного культурного пространства Китая27.
Европейские элиты воспитывались на уроках из классической истории. Она показывала, что полисы были не способны долго защищаться от внешних врагов. Кроме того, капризные полисные демократии Древней Греции не могли на протяжении долгого времени поддерживать крепкие оборонительные союзы. Европейская история, если смотреть на нее с позиции наблюдателя из XVIII века, очевидно, подтверждала урок, преподанный Древней Грецией, что полисы не жизнеспособны, а будущее за монархией. К тому времени британская монархия даже довела до совершенства то, что долгое время казалось одним из немногих властно-политических преимуществ полиса, а именно его способность контролировать и поддерживать эффективную систему государственного долга. В соответствии с веяниями эпохи Просвещения наставник будущего императора Иосифа II Габсбурга перечислял рациональные и исторические основания наследственной монархии, просто отмечая, что по зрелом размышлении она успешнее любой другой формы правления. Если бы Иосиф потребовал доказательств, ему достаточно было бы поразмыслить о слабостях Священной Римской империи и Польши, где правили последние в Европе выборные секулярные монархи. Учитывая колоссальные сложности управления обширными империями, сильная наследственная власть, казалось, была еще важнее для их выживания, чем в случае с государствами более скромных масштабов. Прямо об этом заявил Монтескье, но большинство императоров в истории сочли бы его тезис самоочевидным28.
И это приводит меня к четвертому ключевому элементу сущности людей, которые стали объектами моего исследования. Они были людьми, лидерами, наследственными монархами, но в дополнение к этому еще и императорами. Определить, что есть император и, главное, чем он отличается от обычного царя, – непростая задача. В большинстве отношений император был царем, только больше. Обычно он правил большим числом земель и людей. Поскольку в его распоряжении было больше ресурсов, он мог собирать более многочисленные армии и строить более величественные дворцы. Но в целом его задачи не отличались от задач царя. Огромное внимание уделялось сохранению его династии и поддержанию ее статуса. Цари и императоры совершали множество сходных ритуалов, служили источником законности и воплощали суверенность своих царств. Как политические лидеры, они должны были искусно выбирать своих министров, руководить ими и направлять их, чтобы достигать поставленных целей. Война и дипломатия, как правило, возглавляли список их приоритетов и были областями, где у них было больше всего шансов оставить свой личный след.
Разница между императором и царем теоретически сводилась к иерархии и статусу. Слово “император” происходит от латинского титула imperator — его в Древнем Риме присваивали человеку, который в глазах римлян возвышался над всеми другими правителями на Земле и владычествовал над многими зависимыми от него царями, часто игравшими роль его наместников на периферии. Священная Римская империя, созданная Карлом Великим, была отчасти попыткой восстановить римское наследие. Еще одним поводом к ее основанию стали притязания Карла Великого на роль главы христианского мира, хотя в случае с католической церковью ему приходилось делить первенство с папой римским. Иранская монархическая и имперская традиция – одна из самых долгих и влиятельных в истории. Монарха в Иране со времен Ахеменидов называли шахиншахом, или царем царей. По влиянию и статусу он был равен римскому императору.
Величайшая из всех имперских традиций – китайская – позволяет еще лучше понять, что отличает императора от царя. Объединив Китай в 221 году до н. э., Ин Чжэн, правитель царства Цинь взял титул “хуанди”, который часто переводят как “августейший император”. Не только новый титул, но и вся пропагандистская машина царя и многие аспекты его политики были разработаны специально, чтобы подчеркнуть, что созданная им империя и его царство открыли новую эпоху в истории и ознаменовали резкий отход от всего, что было прежде. В этом случае император
действительно был первым. Новая империя оказалась гораздо более могущественной, чем любое из царств, на которые Китай был разделен на протяжении столетий. Первый император заложил основы устойчивой китайской империи, и его роль в мировой истории невозможно переоценить. Как и христианский император Священной Римской империи, китайский император знал, что на Земле существуют и другие правители, которые ему не подчиняются. Как и император-христианин, он верил, что цивилизация, которой он правит, – единственная истинная цивилизация на Земле, получившая исключительное благословение небес. Все люди, которые хотели жить цивилизованно и подчиняться верным законам, должны были уважать его и следовать его указаниям. Это историки называют универсальной империей в чистейшем виде29.
Прежде чем называть притязания на универсальность империи отличительной чертой любого истинного императора, мы должны, однако, отвернуться от мира идей и обратиться к миру материальной реальности. Многие правители и династии заявляли о своих притязаниях на универсальную власть и верховный статус, который она давала. В их число, например, входило множество мелких царьков с острова Бали, которых в своем знаменитом и авторитетном исследовании описал Клиффорд Гирц. Эти царьки соперничали друг с другом, устраивая зрелищные церемонии и ритуалы, чтобы поместить себя в центр замысловатой вселенной и мирового сознания балийцев, исповедовавших индуизм. Среди государственных образований, которые Гирц называет “локальными, слабыми, условно взаимосвязанными между собой мелкими княжествами”, церемониальное соперничество было предметом политики. Как выразился Гирц, “власть служила роскоши, а не роскошь – власти”. Если перевести его слова на современный жаргон, это была универсальная империя в параллельной, виртуальной реальности. Антропология вносит большой вклад в исследование монархии и империй. Церемониальное великолепие было не только частью имперской мягкой силы, но и ключевым элементом в сознании многих императоров. Тем не менее правители, о которых идет речь в моей книге, по большинству критериев отличались от князьков Гирца. Существует и множество других, не столь далеких примеров, когда притязания императора на исключительное положение не соответствуют его реальному влиянию. Обычные короли порой бывали гораздо более могущественными, чем правители, которые носили титул императора. Так, в последние пятьсот лет истории Священной Римской империи император обычно был слабее своего основного соперника – короля Франции30.
Когда в 1837 году королева Виктория взошла на престол, она прямо и косвенно управляла империей, которая уже была больше любой другой империи в истории. Виктория безоговорочно верила в превосходство Европейской, а внутри нее – Британской цивилизации. В основе этой цивилизации лежали протестантское христианство и частная собственность, а также либеральные политические, экономические и культурные установки – “либеральные”, разумеется, по меркам XIX века. Со временем эти установки завоевали гораздо больше территории, чем ценности и убеждения, насаждаемые любой из империй прошлого, в том числе и земли, где никогда не правила Британия. В XIX веке они распространялись при поддержке невероятно сильного британского флота, могущественных финансовых сетей Лондона, а также лидирующего положения Британии как первой промышленной державы в мире. Если придерживаться моего определения императорской власти, королева Виктория стала императрицей за многие десятилетия до того, как в мае 1876 года получила титул императрицы Индии. Британская монархия существенно изменилась, когда стала центром одной из величайших империй в истории. Но даже после этого ее принципиальная роль осталась прежней, как и повседневная работа и жизнь британских монархов. Принцы путешествовали по всей империи, но Индию посетил лишь один император. Виктория радела об империи, однако большую часть времени занималась проблемами своей династии, работала с британскими министрами, особенно когда речь касалась вопросов внешней политики, а после окончания периода одинокого вдовства стала играть ритуальную и церемониальную роль в Лондоне. И все же даже на пике экстравагантности и неофеодализма в империи в королевский церемониал не входили прогулки монарха по Лондону верхом на слоне.
Дать определение империи непросто, поскольку это нечеткое понятие. Империи существовали с древних времен и принимали множество форм. Отдельные империи были по определению многонациональны, а их территории часто управлялись по-разному. Великие империи существовали веками, нередко претерпевая коренные изменения. Практически невозможно найти несколько слов для точного описания неотъемлемых характеристик этого многогранного калейдоскопа. Вероятно, какое бы определение ни было сформулировано, – если только оно не настолько общее, чтобы не нести никакой пользы, – оно будет соответствовать каким-то империям и некоторым их особенностям лучше, чем другим. Картина такова, даже когда мы остаемся в рамках структуры и анализа. Если же погружаться в мысли монархов и мир воображения, ситуация усложняется. Хотя я, пожалуй, принадлежу к наименее склонным к постмодернизму историкам, порой мне кажется, что империи необходимо не только описывать словами, но также видеть, чувствовать и визуализировать. На мой взгляд, сущность империи лучше всего постигается, когда сидишь и смотришь на Золотой Рог в Стамбуле или стоишь на ступенях Храма Неба в Пекине, где китайские императоры ежегодно совершали огромные жертвоприношения. В такой обстановке сложно не ощущать силу, величие, уверенность и красоту императорской монархии, а также дух истории и судьбы, подпитывающий великие империи. В более прозаическом ключе отмечу, что одна из причин, по которым жизнеописания играют в этой книге важную роль, заключается в том, что им удается вызвать у нас сопереживание, пробудить наше воображение и разбередить наши чувства, в то время как никакой анализ политических структур никогда с этим не справится.
Тем не менее читателям этой книги непременно нужно понимать, что я включаю и не включаю в определение империи. Для начала имеет смысл изучить ключевые сходства и различия между империями, о которых здесь идет речь. Это также позволит нам составить представление о том, в каком контексте правили разные императоры. В большей части современного мира слово “империя” связывается прежде всего с историей европейских трансокеанских империй, которые начали завоевание мира в конце XV века. Покорение Америки европейцами, которые присвоили и приспособили целое полушарие под нужды европейской власти ради процветания своих держав, со временем преобразило глобальную геополитику. В 1500 году Европа занимала третье место в рейтинге мировых цивилизаций, значительно уступая своим конкурентам. За лидерство боролись Китай и исламский мир. Католическая Европа была зажата между степными кочевниками на востоке и исламскими империями на юге. В конце XV века развитие мореходных технологий открыло западным европейцам океаны. По ним можно было прокладывать более широкие и гладкие пути, чем по степям. Благодаря этому европейцы смогли нападать на куда более слабые и совершенно неподготовленные народы Америки и экспроприировать ресурсы двух огромных континентов при минимальных, по меркам большинства имперских завоеваний, затратах. Впервые американское серебро обеспечило европейцев тем, чего отчаянно желали китайцы и индусы. Беспрецедентное перемещение по Атлантическому океану рабочей силы (очень часто – рабов из Африки) в одном направлении и плантационной продукции – в другом запустило процесс, превративший Атлантический мир в центр мировой экономики, которая постепенно становилась все более интегрированной.
В этой книге мы начнем знакомство с европейскими трансокеанскими империями с портрета их первого императора – Карла V из австрийской династии Габсбургов. Для Карла и его сына, короля Испании Филиппа II, империя в Новом Свете была в первую очередь дойной коровой: из нее можно было вытягивать ресурсы, необходимые для того, чтобы установить в Европе гегемонию своей династии и контрреформационного католичества. Соперники Габсбургов опасались расширения их влияния, и это подталкивало их к созданию собственных трансокеанских империй. До конца XVII века величайшие евразийские империи еще могли конкурировать с европейцами. В 1700 году Османская империя по-прежнему тягалась с Габсбургской и превосходила Российскую. Все европейцы с почтением относились к величию и мощи могольских падишахов и цинских императоров. В XVIII веке баланс сил существенно сдвинулся в сторону Европы. К 1800 году британцы завоевали большую часть бывшей империи Великих Моголов, а относительное влияние Османов резко пошло на спад. Британия не смогла бы одолеть Наполеона, если бы империя и трансокеанская торговля не приносили ей огромные прибыли. Эта история рассказывается в конце главы XV На протяжении основной части XIX века все больше влияния в мире получали европейские империи, самыми могущественными из которых были Британская, Российская и Германская. Им посвящена последняя и самая длинная глава этой книги.
В европейских трансокеанских империях различия между метрополией и колониальной периферией были очевидны. Различались их географическое положение и расовый состав, а также стремительно увеличивался разрыв в уровне благосостояния. К 1900 году возникло и явное различие между народами метрополии, которые часто имели статус полноправных граждан, и “цветным” населением колоний. Колонии белых поселенцев представляли собой величайший в истории пример этнических чисток, экспроприации ресурсов, а порой и уничтожения коренных народов завоевателями. Такие империи прекрасно соответствовали определению империи как образования, которое осуществляет политическое завоевание, экономическую эксплуатацию и культурное подчинение периферийных народов государству и народу метрополии. В разной степени это определение подходит и для других империй, которые упоминаются в этой книге31.
На протяжении примерно двух тысячелетий до 1500 года европейская геополитика главным образом определялась военным превосходством воинственных кочевников над оседлыми народами. Бескрайние степи, которые простираются в Северной Евразии от Венгрии до Маньчжурии, были самым большим на Земле пристанищем кочевников. Полупустыни Аравии и Северной Африки представляли собой более скромную, но тоже солидную базу кочевой военной мощи. Большая часть евразийской истории определялась тем, насколько близко к кочевникам проживал оседлый народ. Значительная часть Евразии пребывала в зоне их досягаемости. Западная Европа, Юго-Восточная Азия и Япония – нет. О кочевых империях и династиях рассказывается в главе VII. Династии Османов (глава XI), Великих Моголов (глава XII) и маньчжуров Цин (глава XIII) происходили из степей и прилегающих к ним территорий. Их империи имели много общего с европейскими трансокеанскими. Они возникли в результате завоеваний и подпитывались стремлением правителей к эксплуатации покоренных народов и земель. Однако по ряду ключевых аспектов они отличались от европейских заокеанских империй. Порой завоеватели даже считали, что в культурном отношении занимают более низкое положение, чем оседлые цивилизации, которыми они правили. В крайнем проявлении в империях такого типа наблюдались ассимиляция и последующее исчезновение народа-завоевателя32.
Слово “империя” происходит от латинского imperium. В представлении европейцев Римская империя была образцовой, и многие европейские державы раннего Нового времени равнялись на нее. По ключевым параметрам ранняя Римская империя напоминала более поздние европейские. Римляне были сформированной нацией, которая покорила множество других народов. Эти завоевания принесли огромное богатство римским элитам. Даже рядовые римляне получали щедрую продовольственную помощь благодаря эксплуатации завоеванных территорий. Римляне могли быть исключительно жестоки и иногда доходили практически до геноцида в практике покорения и подавления врагов. Римские граждане и нелатинские завоеванные народы имели совершенно разные права. Однако за несколько веков в Римской империи произошли радикальные перемены. Прежде всего, римляне демонстрировали редкую готовность не только даровать гражданство покоренным народам, но и позволять местным элитам вливаться в столичную имперскую аристократию. В 212 году н. э. почти все, кто не был рабом, получили римское гражданство. К III веку сенаторы и императоры в большинстве своем уже не были не только римлянами, но и итальянцами. По крайней мере на уровне элит возникла консолидированная имперская нация, которую с середины IV века все чаще называли Романией. Если бы Римская империя выстояла, можно было бы ожидать, что ее эволюция пошла бы примерно по такому же пути, как эволюция Китая, где элиты со временем воспитали этнонациональное самосознание в ханьских народных массах. Но в действительности Римская империя начала сжиматься под натиском внешних захватчиков. В V веке она потеряла свои западные провинции, а затем в VII веке – более значимые провинции в Африке и Леванте. Тем не менее поздняя Римская империя (которую обычно называют Византийской) существовала еще сотни лет. Она причисляла себя к империям и гордилась своим римским имперским наследием. Но Энтони Калделлис, один из ведущих историков византийской эпохи, считает ее вовсе не многонациональной империей раннеримского или позднеевропейского образца, а крупным, но скорее гомогенным политическим образованием, которое называлось империей просто потому, что правитель, стоящий у него во главе, предпочитал титул “император”33.
Только Китаю в этой книге посвящено три главы (VI, VIII, XIII). Это свидетельствует об уникальных долговечности, характере и значимости китайской имперской традиции. Две тысячи лет назад Римская и Ханьская империи контролировали восточную и западную четверти Евразии. Очень важно для современного мира то, что, в то время как Римская империя лишь заложила фундамент для устойчивого многополярного международного порядка, китайская имперская традиция выжила. В этой книге значимое место занимает дискуссия о причинах, по которым разошлись европейский и китайский пути. Одна из главных заключается в том, что если в Европе духовная и светская власти были разделены между папой римским и монархом, то в Китае они были сосредоточены в руках императора. Впрочем, я не спешу называть китайского императора царем-жрецом, поскольку слово “жрец” тесно связано с иудеохристианской монотеистической традицией. Император проводил ритуалы, в которые входили конфуцианские, даосистские, буддистские и (если его династия восходила ко временам до постройки Великой стены) элементы шаманизма. Это, в свою очередь, поднимает наводящий на размышления, однако не имеющий ответа вопрос, можно ли считать, что политеизм в его китайском варианте изначально лучше подходил для управления империей и для ее выживания.
Несомненно, существовала китайская имперская традиция. Она была основана на древней конфуцианской и легистской философии и опиралась на эволюционирующие институты и практики сменяющих друг друга династий. Однако даже поверхностное знакомство с китайской историей показывает, что имелось четкое различие между ханьскими династиями (прежде всего, Сун и Мин) и династиями (монгольской, Цин, Тан), корни которых целиком или частично уходили в мир воинственных кочевников евразийских степей. Последние династии правили империями, которые были гораздо больше и многонациональнее, чем царства Сун и Мин. Империя Мин на пике развития занимала 3,1 миллиона квадратных километров. Пришедшая на смену ей империя Цин (управляемая маньчжурской династией) к 1790 году раскинулась уже на 14,7 миллионов квадратных километров. Коренные китайские династии управляли тем, что, по крайней мере в зародыше, было огромным, но относительно гомогенным китайским этнонациональным образованием, к которому было присоединено лишь несколько не-ханьских территорий. В одном из недавних исследований анализируется возникновение характерной этнонациональной китайской идентичности при династии Сун в X и XI веках. Утверждается, что граничащее с одержимостью желание режима Сун вернуть шестнадцать северо-восточных префектур, потерянных в конфликте с Киданьской конфедерацией, было основано на том, что именно они (в отличие от остальных бывших владений Тан) считались этнически китайскими землями. Здесь можно провести параллели с тем, что современный Китай не может допустить отделения Тайваня (который с 1948 года фактически существует как независимое государство), но очевидно готов смириться с потерей Монголии, Амура и других северных областей, где некогда правила династия Цин. Китай вносит свою изюминку в сложные отношения империи и нации. Я посвятил некоторую часть своей академической карьеры изучению вопроса о том, почему титульная нация бывших империй вбирает в свой национальный пантеон одни аспекты имперской истории и исключает из него другие, но определение понятий “империя” и “нация” – это не просто игра для профессоров. Эти определения могут иметь важнейшие политические последствия. Статус Тайваня – самая вероятная причина того, что стало бы величайшей катастрофой, а именно войны между Китаем и США34.
Теперь вам, наверное, понятно, что я понимаю под империей. Чтобы дать ей определение, нужно учитывать, с какими проблемами и соблазнами сталкивались императоры. Ключевой характеристикой империи была гигантская территория. Она давала огромные ресурсы и влияние. Учитывая, что уровень развития коммуникаций был далек от современного, колоссальный размер империи становился и серьезным испытанием для правителей. Традиционно императорская власть была вынужденно “мягкой”. Большинство административных вопросов передавалось в ведение местным элитам и сообществам, в то время как центральная власть сосредоточивалась на том, чтобы выкачивать из населения достаточно налогов на содержание императорских армий и дворцов. Со времен Древней Греции европейцы, как правило, считали деспотизм неизбежным следствием имперского размаха. С ними соглашался и Монтескье, который, однако, в отличие от греков полагал, что города-государства неспособны защитить себя, и считал, что государство среднего размера, такое как Франция, лучше всего сохраняет баланс между потребностями во внутренней свободе и во внешней силе и безопасности. В столетие после смерти Монтескье казалось очевидным, что контролировать и развивать европейские государства среднего размера куда проще, чем огромные империи с недостаточно эффективным управлением. Это была эпоха европейских национальных государств. Во второй половине XIX века маятник власти качнулся обратно в сторону крупных государственных образований континентальных масштабов. На это было множество причин, о которых речь пойдет в последней главе книги. Главная заключалась в том, что современные технологии, в первую очередь железные дороги и телеграф, позволили колонизировать, эксплуатировать и развивать области, находящиеся в самом сердце континентов. Геополитические реалии так называемой эпохи высокого империализма (примерно 1870–1918) влияют и на современный мир. Как выразился один из редакторов великолепной новой “Оксфордской всемирной истории империй”, “предварительным условием для демонстрации власти в современном миропорядке все чаще становится размер как таковой. Сегодня в число великих и стремящихся к величию держав входят именно имперские государства: США, Россия, Китай, Индия”35.
Вторая отличительная черта империи – господство над множеством разных народов. Значимость этого факта нужно оценивать с осторожностью. В государственных образованиях, существовавших до наступления Нового времени, политические элиты обычно имели намного больший политический вес, чем основная масса населения. Императоры тратили немало времени, стараясь завоевать поддержку этих элит, и для этого прибегали к методам кнута и пряника, а также насаждали универсальные для империи идеологию и самосознание. Этноязыковые критерии, которые характеризуют большинство современных государств, в прошлом не обладали особой значимостью ни для элит, ни для масс. Периодические волнения масс, например иудейское восстание в I веке н. э., возможно и имели протонационалистические аспекты, но обычно императоров гораздо больше беспокоили массовые бунты, которые вспыхивали из-за экономического гнета или из-за милленаристского религиозного исступления. Императоры поднимали свое достоинство и статус, провозглашая себя властителями множества народов и земель. В XIX веке ситуация изменилась. Национальное государство, где нация выделялась на основе этноязыковых критериев, гражданства и истории, стало все чаще считаться единственным в полной мере легитимным государственным образованием. Это нанесло серьезный и впоследствии смертельный удар по империи и всему, кроме символической по большей части монархии, которая отождествляла себя с нацией. Национализм обрел силу религии, наделив смыслом жизнь множества людей. Содержащийся в нем призыв к расколу существующих многонациональный империй столкнулся с геополитическими силами, которые указывали, что только континентальный масштаб позволяет современной державе считаться великой – со всеми вытекающими с точки зрения статуса, безопасности и благосостояния последствиями. Это столкновение лежало в основе конфликта и напряженности, кульминацией которых стала Первая мировая война. Оно продолжает играть ключевую роль в дестабилизации современной политики.
Но главное, на мой взгляд, что империя подразумевает власть. Если государство на протяжении значительной части своего существования не играло важную роль в истории солидной части планеты, оно не заслуживает называться империей. Почти все империи были созданы путем завоеваний, и ни одна из них не могла выжить, не имея грозной армии. Величие, которое империя давала правителям, и безопасность, которую она обеспечивала подданным, – ключевые элементы ее легитимности и смысла существования. Но военной мощи никогда не хватало даже для создания империи, не говоря уже о ее сохранении на протяжении веков. Огромную роль играла также не только политическая и экономическая, но и культурная, и идеологическая мощь. Важнейшие империи были связаны с одной из великих мировых религий или блистательных цивилизаций. В таком случае имперское владычество определяло не только то, кто правил миром, но и то, какие верования, ценности и культуры занимали господствующее положение. Самой большой в истории империей правили монголы, но в XIX веке их превзошли британцы. Некоторые отголоски Монгольской империи слышны и сегодня. Но в долгосрочной перспективе она меркнет в сравнении с Арабским халифатом. Хотя в военном отношении арабские кочевники серьезно уступали монголам, приняв ислам, они коренным образом изменили глобальную геополитику и культуру, что не теряет важности по сей день. В этой книге я уделю немного внимания монгольским императорам, но намного больше – халифам. Отчасти это связано с тем, что нарисовать портрет некоторых халифов проще. Но дело также в том, что я постарался сосредоточиться на империях и императорах, которые имели наибольший вес.
Дав определение империи, можно понять, какие роли играли императоры. Император был наследным правителем и главой семьи. В число его важнейших задач входили управление престолонаследием, контроль за близкими родственниками и подготовка наследника. То, в какой степени он подавлял свое эго ради службы династии, зависело от императора и династии. Потомки Тимура (Тамерлана) славились и тем, что гордились принадлежностью к своей династии, и тем, что не желали жертвовать личными амбициями и эго во имя сохранения ее традиций. В 1808 году бездетный османский султан Мустафа IV приказал убить двух других османских шехзаде, поставив собственную жизнь выше выживания династии, которая правила более пятисот лет. Габсбурги, напротив, обычно проявляли завидную династическую преданность и солидарность. Разумеется, в их пользу играло то, что ни одному императору или принцу Габсбургу не приходилось жить в страхе, что однажды кто-нибудь из родственников перережет ему горло.
В некотором роде императоры были священными фигурами, благословенными небесами, – в любом их проявлении. Даже Наполеон, наследник революции, которая воевала с католической церковью, настоял, чтобы его короновал папа римский. Династия, лишенная священного ореола и легитимности, редко держалась долго. В первые века нашей эры германскими правителями были, по сути, выборные военачальники, легитимность которых зависела от военных успехов. Война – дело рискованное и непредсказуемое, и многие правители держались у власти не дольше футбольных тренеров в современной английской Премьер-лиге. Императоры тщательно культивировали свою легитимность как священных правителей и нуждались в поддержке религии, но порой расходились с духовенством во мнениях насчет того, кто имеет решающее слово по ряду важнейших вопросов. Конфликты также вспыхивали из-за огромных богатств, которые часто накапливало официальное духовенство.
В большинстве своем императоры обладали в своих государствах верховной политической властью, но японские императоры и позднеаббасидские халифы ее практически лишились и веками играли роль священных символов, которые должны были легитимизировать правление тех, кто в действительности ею обладал. В XIX веке к тому же пришли Британская и Нидерландская императорские монархии. Как минимум, король, обладающий верховной политической властью, оставлял за собой последнее слово во внешней и военной политике, а также при назначении на высшие должности и решении вопросов, касающихся членов его семьи. Монархи в устоявшихся династиях могли без опасений передавать большинство административных задач первому министру, но в таком случае они часто сталкивались с критикой за уклонение от королевских обязанностей (обычно высказываемой шепотом). То, прибегал ли монарх к помощи первого министра или же сам брал на себя роль диктатора, зависело от его характера, династической традиции и умения найти доверенного человека, который справился бы с задачей. Оба варианта заслуживали обсуждения. Величайшая опасность возникала в том случае, когда монарх полагал, что должен быть диктатором, но был на это неспособен. Ни один император не был генеральным директором в современном смысле. То, можно ли сравнить их роли по некоторым параметрам, зависит от размера и сложности правительственного аппарата, который возглавлял монарх. Здесь тон задают китайские императоры. Ни один европейский лидер с момента падения Римской империи не заслуживает этого титула по меньшей мере до разрастания испанской администрации в конце XVI века. Его не заслуживают также ни халифы, ни ранние Османы, ни Моголы.
Большинство империй и императорских монархий было основано военачальниками. Это справедливо даже для коренных китайских династий Хань, Сун и Мин. В долгосрочной перспективе на первый план обычно выходили религиозные и культурные нормы. Конфуцианский и буддистский монарх был мудрецом и моральным компасом, а не воином, но некоторые китайские монархи из полностью коренных династий стремились к военной славе, а большинство сохраняло за собой последнее слово в вопросах генеральной стратегии и назначений на высшие военные посты. Европейские феодальные монархи и потомки воинственных кочевников, напротив, чтили свои военные традиции и должны были поддерживать их, чтобы сохранить уважение благородных элит. Стремление к военной славе порой приводило монархов к катастрофе. С другой стороны, победа на поле боя почти во всех империях приносила императорам величайшую славу и легитимность. В военном лагере император мог ощутить дух товарищества и свободы, который непросто было отыскать в его дворце и при дворе. Кроме того, правитель с военным опытом порой имел лучшую подготовку и закалку, когда возникала необходимость в кризисном менеджменте и быстром принятии решений перед лицом большой опасности и неопределенности.
Еще сильнее, чем большинство государств, империя нуждалась в мощной, но верной армии, которая сокрушала врагов из чужих стран, но при этом не представляла угрозы для собственного правительства. Римская императорская монархия хуже всего сочетала военную мощь с лояльностью. Периодические военные перевороты и гражданские войны между генералами принесли империи немало вреда. Главной причиной этого была слабость династического принципа в Риме. Из всех империй, изучаемых в этой книге, лучше всего этот принцип соблюдался в империях феодальной Европы и Европы раннего Нового времени. Это объясняет, почему европейские армии раннего Нового времени были одновременно и грозными, и лояльными. Монархи и офицеры благородных кровей происходили от феодальных воинов и имели одинаковые ценности и амбиции. Их сплачивали общий опыт, ритуалы, истории об отваге, традиции и чувство, что им отведены лишь временные роли в долгой эпичной семейной драме. Как в реальности, так и символически эти армии олицетворяли тесный союз между монархией и классом благородных землевладельцев, который был фундаментом большинства европейских государств раннего Нового времени. Форма офицера связывала его с его монархом и имела огромное символическое значение. На форме помещалось немало полускрытых кодов: наиболее очевидными были королевский вензель и корона, но, например, горжет на шее у офицера был последним элементом, оставшимся от рыцарских доспехов феодальной эпохи. Прусские, российские и австрийские монархи с середины XVIII века все реже появлялись на публике не в военной форме. Не стоит также забывать, что военная форма обладает банальной, но огромной привлекательностью. В XIX веке, когда мужской деловой костюм становился все скучнее и формальнее, дизайн военной формы шел в противоположном романтическом и экзотическом направлении. Полуколониальные шотландские килты и казачьи черкески добавляли лоска одеяниям британских и российских монархов эпохи высокого империализма36.
Успешные империи были основаны на тесном и стабильном союзе монархии и землевладельческих элит. В долгосрочной перспективе в старые времена невозможно было поддерживать функционирование единого для всей империи бюрократического аппарата, который был достаточно велик и эффективен, чтобы не принимать в расчет эти элиты и работать напрямую с крестьянами. Союз монархии и местных элит требовал фиксированного соглашения о дележе излишков продукции, изымаемых у крестьянства. Заключить его было непросто. Эксплуатация крестьян не должна была доводить их до погибели, бунта или бегства. До наступления Нового времени все монархии были иерархическими, эксплуататорскими и ориентированными на интересы своекорыстных элит. Они, однако, также заявляли, что служат идеалам справедливости, и это находило отклик у народных масс. Миф о справедливом и великодушном императоре почти всегда играл ключевую роль в том, как императорские режимы представляли себя своим подданным словом, ритуалом и образом. Если реальность категорически не соответствовала этому мифу, возникала опасность. Особенно серьезной становилась проблема в том случае, если внезапно повышались давно установившиеся нормы эксплуатации. Даже без учета алчности и нерадивости монархов и аристократов, трудность заключалась в том, что плохие урожаи, погодные условия и масса природных катаклизмов легко подрывали неизменно хрупкий привычный порядок взаимодействия между императором, элитами и крестьянами. Его подрывали и растущие внешние угрозы, которые вынуждали монархию увеличивать численность армии и повышать налоги37.
Элиты, естественно, не стремились делиться своими излишками с монархом, особенно если видели в нем иностранца, который жил далеко от них. Их нужно было убеждать в необходимости этого. Обычно, особенно в первые десятилетия правления династии, без принуждения не обходилось. В более длительной перспективе элиты нужно было привязывать к монархии, взывая к личной заинтересованности и чувствам культурной, идеологической, религиозной и солидарности. Королевские дворы часто играли главную роль в укреплении союза между монархами и высшим эшелоном элит. При дворе распределялись блага, на которых основывалась политика императорской монархии. Двор мог быть великолепной ярмаркой невест для аристократических семейств. Там монарх и аристократ налаживали личный и порой даже неформальный контакт. Часто двор становился площадкой для всевозможных развлечений: музыки, театра, бесед. Монарх мог выступать в роли щедрого хозяина. Королевская охота, распространенная почти во всех евразийских монархиях, отчасти заменяла войну в качестве арены для мужского товарищества, а также для демонстрации смелости и искусства верховой езды38.
Придворные были и зрителями, и участниками блистательного, тщательно срежиссированного балета, в центре которого стоял монарх. На официальных мероприятиях каждый шаг и жест правителя должен был источать величие, внушать трепет и свидетельствовать о великодушии. Восседая на троне, монарх был окружен роскошно одетой стражей и придворными, занимающими места в соответствии со своим положением. Это отражало ключевой принцип иерархии, которая определялась близостью к монарху. В определенной степени это наблюдалось при дворе всех императоров, от династии Ахеменидов в V веке до н. э. до Людовика XIV и далее. Когда мы сегодня смотрим на какую-нибудь гигантскую картину с изображением придворного мероприятия, где присутствуют аристократы в причудливых париках и огромных юбках, происходящее на полотне кажется нам абсурдным, поскольку скрытые в ней коды потеряли актуальность и общепонятность. Но в свое время изображенные на картине люди “считали” бы все в мельчайших подробностях, поскольку расположение фигур, одежда и рыцарские ордена многое рассказали бы о каждом из присутствующих.
Тем не менее пример Людовика XIV обманчив, а идея о короле-антрепренере не универсальна. Даже по европейским стандартам французский король был уникален в том, что постоянно пребывал у всех на виду. Китайские и османские императоры были куда менее заметны. За пределами Европы монарх мог неделями пропадать за стенами своего гарема. Даже на публике он порой бывал недвижим, как статуя. Послы Людовика XIV, отправленные в 1680 году к королю Таиланда, “вошли в совершенно другой мир священного царствования. Здесь они увидели королей, которые сидели на троне, подобно богам”. Послов тайского короля, отправленных в Версаль, в свою очередь поразила неформальность двора, где монарха осаждали толкающиеся придворные, которые искали расположения, пока он прохаживался по коридорам своего дворца, беседуя с доверенными лицами. О многом говорит и разница между главными дворцами нынешних британских и японских монархов. Букингемский дворец и подходы к нему построены для публичных церемоний и показов. Резиденция японского императора представляет собой скромную группу из небольших современных зданий, скрытых от глаз за деревьями императорского сада. В честь коронации Елизаветы II по европейской традиции было устроено роскошное торжественное шествие по улицам Лондона. Самые важные и священные элементы в ритуалах восшествия на престол японского императора осуществляются в частичной, а порой и полной секретности. Они производятся не напоказ и лишены театральности. Предполагается, что наблюдать за ними должны небеса, а не придворные и тем более не народные массы39.
Избитая, но важная мысль состоит в том, что если одни элементы церемониальной роли монарха мог исполнять любой, у кого не было физических и психических изъянов (в том числе ребенок), то другие аспекты работы короля-антрепренера требовали большого мастерства. Хорошей осанки и сильного чувства долга было достаточно, чтобы подготовить правителя ко многим аспектам его церемониальной роли. Как правило, им уделялось немало внимания при воспитании принцев. Часто приходилось приложить большие усилия, чтобы научить молодого принца и принцессу стоять, двигаться, жестикулировать и улыбаться с должным изяществом. В детстве и отрочестве им также объясняли, как наиболее эффектно носить одежду и мантию. В современном мире можно провести параллель с тем, как будущую королеву красоты или молодую модель учат наиболее выигрышно двигаться и демонстрировать свое тело. Порой эта подготовка давалась королевским детям нелегко, особенно если они от природы были застенчивыми и неуклюжими. Тем не менее, если обычный человек и справился бы с церемониальными функциями монарха, одной из важнейших и деликатнейших задач правителя было руководство придворными и системой распределения благ. Эту книгу можно назвать коллективной биографией императоров, она, несомненно, не обходит вниманием их церемониальные роли, но ставит больший акцент на тех аспектах их работы, где важнейшее значение имели их характер и талант40.
Чтобы быть успешным императором, нужно было хорошо справляться с трудной работой. Людовик XIV наслаждался статусом монарха и прекрасно играл свою роль. Но вовсе не всем императорам это давалось легко. Как видно из этой главы, они должны были блистать в целом ряде ролей, часть из которых требовала обладания разными и порой взаимоисключающими качествами. Трудно быть одновременно трудолюбивым главой правительства, едва ли не легендарным символом сакральности, эталоном благочестия и нравственности, верховным военачальником, главным покровителем и образцом великосветской обходительности. Чем-то приходилось жертвовать. Часто существовал и огромный разрыв между претензиями монархии на полубожественную власть и ее способностью реализовывать свои желания и принимать соответствующие меры. “Все политические жизни кончаются падением” – вот девиз, с которым согласились бы многие умные и склонные к самоанализу монархи. Управление империей было сопряжено с колоссальными проблемами. Молодой монарх нередко топил свои печали в вине. По прошествии лет на стареющего монарха часто наваливалась усталость, связанная с неудовлетворенностью из-за неудач. У нацеленных на результат директоров сегодня это называется выгоранием. Однако, в отличие от современного директора, монарх обычно не мог отойти от дел, даже если сам того желал. История знает немало примеров, когда в последние годы долгого правления империя ослабевала, а порой и вовсе рушилась.
Тем не менее дело не всегда сводилось к бессилию и неудачам. Императорская власть могла быть грозной и эффективной. Неудивительно, что чаще всего она со всей очевидностью проявлялась в военной и внешней политике. В моменты кризиса, когда требовались решительные действия со стороны носителя верховной власти, от компетентности императора зависела судьба династии. Лидерские качества также играли важную роль во взлетах и падениях империй в долгосрочной перспективе. Некоторые решения, принятые монархами сотни или даже более двух тысяч лет назад, по-прежнему влияют на современный мир. Сэм Файнер, бывший королевский профессор политики Оксфордского университета, назвал императора, основавшего династию Цинь (221–206/7 Д° н. э.), самым значимым политическим лидером в истории, поскольку он создал модель имперской государственности, которая сохранила Китай единой страной и тем самым оказала решающее влияние на мировую геополитику. Религии, выбранные монархами для себя и своих империй, порой и сегодня определяют границы мировых культурных областей. Показательный пример – обращение императора Константина в христианство. Без императора Ашоки буддизм, вероятно, остался бы одной из многих сект одного из районов Индии и, возможно, со временем исчез бы вовсе. Вместо этого он распространился по большей части Юго-Восточной и Восточной Азии, что невероятным образом сказалось на культуре и системах верований этого огромного региона. Более свежие примеры дает нам Европа XVI и XVII веков. Переход Сефевидов в шиизм и возведение его в XVI веке в статус главной религии Ирана, пожалуй, остается важнейшим фактором в современной ближневосточной геополитике. Императоры имели значение41…
Глава II
Колыбель империй: древний Ближний Восток и первые в мире императоры
Сельское хозяйство, города, письменность и большинство других элементов того, что мы называем цивилизацией, зародились на Ближнем Востоке. Самым древним сердцем этого региона была Месопотамия – область между реками Тигр и Евфрат. Если бы в этой полупустынной зоне не было рек, там невозможно было бы ни заниматься сельским хозяйством, ни строить города. Со временем под Ближним Востоком стали понимать территорию современных Ирака, Сирии, а также ряда областей Анатолии и Элама (на юго-западе Ирана). Хотя в этом регионе существовало множество народов и языков, единство в нем обеспечивалось тесными торговыми связями, периодическими объединениями в составе той или иной империи и использованием клинописи – особой системы письма, в которой из коротких клинообразных линий собирались неуклюжие символы.
Основными политическими единицами здесь были города-государства, в каждом из которых почитали собственного бога. Уже к началу III тысячелетия до н. э. монархия стала универсальной системой правления. Считалось, что небесный и земной мир существуют параллельно, а царь выступает посредником между ними. Ритуалы и жертвоприношения, которые он осуществлял, помогали ему умилостивить богов и гарантировать благополучие своих подданных. Как наместник и представитель почитавшегося в городе бога царь обеспечивал порядок, справедливость и безопасность. Царская власть повсюду имела и религиозные, и светские атрибуты. В ассирийской пословице, которая на протяжении последующих тысячелетий снова и снова звучала по всему миру, меняясь лишь незначительно, говорилось: “народ без царя подобен стаду без пастуха, толпе без вождя, воде без трубы… дому без хозяина, жене без мужа”. Один современный историк отмечает, что “царская власть казалась месопотамцам такой логичной и справедливой, что они считали ее изобретением богов, сошедшим с небес”. Нам остается лишь гадать, в какой степени народные массы на древнем Ближнем Востоке, а также в большинстве других обществ, существовавших до наступления Нового времени, усваивали и принимали идеологию монархии и элиты, однако до нас не дошло никаких свидетельств о несогласии с ней или о наличии каких-либо альтернатив1.
Хотя идея о священной монархии господствовала в мире городов-государств и власть на практике часто передавалась по наследству, вера в то, что выходцы из конкретной семьи или рода обладают неким исключительным правом, очевидно, пришла от племенных и полукочевых народов, которые периодически завоевывали города и устанавливали в них свою власть. Историк Древнего Вавилона, который во многих отношениях можно считать родиной ближневосточной культуры, отмечает, что в III тысячелетии до н. э., хотя “в соответствии с человеческой природой отцы часто желали, чтобы им наследовали сыновья, и готовили их к этому”, до аморейского завоевания (в начале II тысячелетия до н. э.) не было “никакого намека на то, что определенный род получил от богов право на царство”. Он добавляет, что идея о священной династии была распространена у многих семитских и скотоводческих народов, связывалась с культом предков и распространилась среди народов, населявших города-государства, включая ассириицев2.
Некоторые города-государства расширялись, завоевывая соседей. Весьма немногие из них были в этом так успешны, что создавали первые в мире империи. История империй обычно отсчитывается с правления Саргона Древнего (2334–2279 до н. э.). Если до него цари правили не более чем несколькими городами-государствами, то империя Саргона включала всю территорию современных Ирака и Сирии. Она приносила царю громадные доходы: он скопил огромное богатство из награбленной добычи и дани. Он старался подчеркнуть, что отличается от всех прошлых правителей, и подкреплял легитимность своей власти через религию: для этого он сделал собственную дочь верховной жрицей бога Луны в храмовом городе Уре. Династия и империя Саргона продержались более ста лет. Причины их падения нам неизвестны, но в их число, несомненно, входит глубокое недовольство, которое нарастало в завоеванных Саргоном городах-государствах из-за жестокости его правления и необходимости платить огромную дань. Тем не менее со временем Саргон стал героем, по крайней мере в глазах элиты: “Из него сделали кумира, подражать которому стремились все цари. Истории о деяниях Саргона продолжали звучать и спустя более 1500 лет с его смерти”. Неизвестно, как народные массы относились к Саргону при жизни и оглядываясь назад. Вполне вероятно, что в их отношении к нему смешивались ненависть, безразличие или даже недоверие: здесь, как и почти всегда в истории, практически все наши источники написаны элитами, близкими к правителям. Это искажает восприятие, но нам, историкам, приходится с этим мириться3.
На протяжении последующих 1500 лет царства династии и империи на Ближнем Востоке то появлялись, то исчезали. Пожалуй, самым знаменитым ближневосточным императором с точки зрения далеких потомков следует признать вавилонского аморейского царя Хаммурапи (ок. 1792–1750 до н. э.). Своей славой он обязан не столько тому, что правил большей частью Ирака и немалой долей Сирии, сколько тому, что составил свод законов, который дошел до наших дней и был заново открыт археологами в 1901 году. Хаммурапи был чрезвычайно озабочен своей репутацией не только среди современников, но и среди будущих поколений. Он позиционировал себя не столько завоевателем, сколько правителем, который обеспечивал своих подданных объектами гражданского строительства (водопроводная сеть и каналы), защищал слабых и, что важнее всего, служил царскому и священному идеалу справедливости.
Крупнейшей империей на Ближнем Востоке было так называемое Новоассирийское царство, существовавшее с 972 по 612 год до н. э. Оно было в четыре раза больше любой из предыдущих ближневосточных империй и простиралось от Средиземного моря до Персидского залива, но также управляло территориями, которые находились за пределами исторического Ближневосточного региона. Много веков Ассирия была средним по влиятельности городом-государством, расположенным неподалеку от современного Мосула на севере Ирака. Главной заслугой ранней Ассирии было создание разветвленных торговых сетей, возникших благодаря ассирийским купцам, которые торговали в Анатолии и на юге Ирака. К XIII веку до н. э. Ассирия стала крупным и грозным царством, одним из целого ряда царств, господствовавших в тот период в регионе. После 1200 года до н. э. на Ближнем Востоке, очевидно, разразился общий кризис, причины которого неизвестны, но который усугубили серьезная засуха в Ираке и нападения средиземноморских пиратов. Хеттское и Египетское царства распались, Вавилон завоевали эламиты из Юго-Западного Ирана, Ассирия сжалась в исходных границах города-государства. Восстановление началось с наступлением X века до н. э., и пика развития империя достигла в VII веке до н. э. В конце VII века до н. э. она неожиданно пала по причинам, о которых ведутся споры.
Новоассирийское царство, очевидно, придерживалось исключительно суровой системы эксплуатации покоренных территорий. Официальная идеология подчеркивала верность ассирийскому богу Ашшуру, в культе которого завоевания и грабежи считались добродетелями. Ассирийский язык представлял собой уникальный диалект аккадского. Изначально ассирийский город-государство не имел естественной защиты на местности и периодически оказывался в руках захватчиков. “Причудливая смесь религиозной и милитаристской идеологий помещала царя в центр вселенной и позиционировала Ассирию как страну, окруженную кольцом зла” – ассирийская пропаганда изобиловала историями о диких пытках и казнях противников режима. Часто случались и массовые депортации покоренных народов. В их число вошли и евреи: учитывая, какое воздействие Библия оказала на христианский мир (к которому принадлежало большинство историков и археологов, изучавших древний Ближний Восток), вряд ли стоит удивляться, что ассирийцы вошли в историю как особенно жестокие империалисты, о чем свидетельствует строка Байрона: “Ассириец пришел, как на пастбище волк”[8]. К политике террора и жестокости в разной степени прибегали все империи. Тем не менее, как отмечает один историк, никогда прежде ни одна ближневосточная династия не хвалилась тем, что причиняла столь ужасные страдания своим врагам, и никогда ассирийская пропаганда не вторила вавилонскому царю Хаммурапи, который называл себя защитником вдов, сирот и слабых. Но разнузданный террор, эксплуатация и экспансия в долгосрочной перспективе обычно убивают империю4.
Из доступных источников историку, как правило, намного легче узнать, чем занимались древние монархи и как именно они позиционировали себя, чем составить представление об их характере. Ровно так дело обстоит с ассирийскими императорами. Многие из них явно были отличными полководцами, а также искусными и суровыми политическими лидерами. Порой мы можем разглядеть в них и авторов конкретных политических программ. Так, грозный царь Тиглатпаласар III (745–727 до н. э.) расширил границы империи и усилил контроль над периферией. Он также ограничил влияние ассирийской аристократии, сосредоточив высшие посты и связанные с ними блага в руках царских чиновников различного происхождения, многие из которых были евнухами, а потому считались безгранично преданными монарху и зависимыми от него. Эта политика на короткий срок укрепила царскую власть, однако, ослабив поддержку династии в среде социальной элиты, “привела к возникновению ситуации, когда крах двора стал равнозначен краху империи”5