Читать онлайн Волк бесплатно
![Волк](/pics/b/156602/156602.jpg)
I. Почему в лесных рекламных проспектах нет заноз и клещей?
Мы с мамой делаем салат. Я люблю делать с мамой салат: тогда мы говорим только о салате, ни на что не отвлекаясь.
Но сегодня все иначе. Сегодня мама ни с того ни с сего начинает фразу со слова «кстати». Такое начало не сулит ничего хорошего.
– Кстати, – говорит мама, чистя чеснок, – я записала тебя в летний лагерь.
– Шутить изволите? – произношу я в огурец, как в микрофон, и сую огуречный микрофон ей под нос для ответа.
– В первую неделю каникул. Отпуск мне в это время не дадут. Подай, пожалуйста, давилку для чеснока.
– Достопочтенная публика, – обращаюсь я к помидорам, – чесночная дама не шутит. – Я протягиваю ей давилку, тоже решив отнестись к делу серьезно. – Я мог бы поехать к бабушке, – предлагаю я.
– Бабушка на курсах рисования в Маленте. – Мама с сильным нажимом выдавливает чеснок в соус. – К тому же тебе не повредит немного побыть на природе.
– На природе? Мне? Мам, мы же не первый день знакомы!
– А вечера у костра, картошка в фольге на углях?
– А дым в глаза, обожженный язык? И вообще – нет костра печальнее того, где печется картошка в фольге!
– Послушай, – говорит мама, глядя на меня, – это всего на неделю. Лагерь посреди леса, и…
– Посреди леса? В лес я ни ногой.
– Почти все твои одноклассники туда поедут.
– Почти все одноклассники мне до лампочки.
– За неделю все может измениться.
– Зачем мне что-то менять?
Мама достает из кармана фартука яркую брошюру с заголовком «Лесные приключения». На обложке – фото нескольких хижин на поляне.
– Смотри, какие красивые деревья, – говорит мама.
– Деревья мне нравятся только в виде шкафов.
Мама отбрасывает тыльной стороной ладони прядь волос со лба. Жест предельной усталости.
Я вздыхаю и открываю брошюру. Лес в ней словно пропылесосили, а трава на поляне как причесанная. Готов поспорить – перед фотосессией хижины специально отдраили. Если не знать, как на самом деле коварны леса, из-за таких брошюр они могут показаться вполне безобидными.
Ни крапивы, ни колючих зарослей – одно слово «заросли» чего стоит!
И насекомых тоже не видать – ни клещей, ни комаров. А хуже комаров ничего нет. Как-то раз социологи опросили тысячу человек, какой вид те обрекли бы на вымирание, а теперь угадай, какое место заняли комары?
Правильно.
Я отдаю маме брошюру:
– Прости, но это не для меня.
– Прости, но это не обсуждается. Оливковое масло, пожалуйста.
– Но мы ведь договаривались обсуждать решения, которые касаются меня.
– Это решение касается прежде всего меня, – тихо говорит мама, обращаясь больше к соусу для салата, чем ко мне. – Выбирай: либо лесной лагерь, либо школьный.
Железный аргумент. Она знает, что я терпеть не могу школьный лагерь. Воспитатели с отстойной зарплатой выдумывают отстойные развлечения для группы отстойных подростков, которым пришлось остаться дома, потому что их родителям не дают отпуск или он им не по карману. Сущий ад. Прошлым летом нас в первый же день заставили выбирать между «поделками из папье-маше» и «потехами в школьном саду»: чего-то там копать, поливать и наблюдать в лупу за какой-то несчастной букашкой. Мне хотелось все спалить: и папье-маше, и школьный сад вместе с потехами. Я сбежал и четыре часа прятался в туалете, пересчитывая кафельные плитки, – куда более увлекательное занятие.
Мама режет зеленый лук.
– У меня тоже есть планы. Ты ведь знаешь, как это все… – добавляет она таким тоном, будто жалеет лук.
Знаю, конечно. С тех пор как мы остались вдвоем, мама вкалывает как проклятая. Времени и сил на себя у нее мало.
Я не возражаю, что у нее свои планы – без меня. Со мной и правда непросто. Недавно я пытался высушить в тостере футболку.
– Дай-ка взгляну еще разок, – говорю я, показывая на брошюру, будто что-то в ней и впрямь может меня заинтересовать.
II. Сбиваться в группки и перемывать другим косточки
Разумеется, отъезд назначен на такое раннее время, когда за все, кроме сна, стоило бы наказывать. Место встречи – серая автобусная стоянка на серой окраине. Да, мне предстоит триста километров трястись в душном автобусе в обществе сорока ровесников. Надеюсь, пакетов для укачивания хватит на всех.
Увы, мама оказалась права: почти все из нашей параллели захотели в лес – что за молодежь пошла! Не поехали только Амир, Эсет и Озлем – небось, чиллят в Турции у бабушек и дедушек. И еще кое-кто из богатеньких отправился на дорогие курорты играть в теннис с себе подобными.
Даже Йорг тут. У него тоже сто процентов не было выбора. Я правда не могу себе представить, чтобы Йорг и на каникулах добровольно проводил время с нами. Стоит, как всегда, в сторонке. Интересно, он хоть раз был в лесу? Отец подтягивает ему лямки на сером потертом рюкзаке – слишком маленьком на вид, да еще с какими-то стремными значками. Обнимаются на прощание и обмениваются сложным рукопожатием. Улыбаются друг другу. Как трогательно.
А так всё, как в школе, – сплошные группки: паиньки, геймеры, спортсмены, отличники, любительницы лошадей.
И Марко с двумя дружками – близнецами Дрешке. Уж очень они веселые – не к добру. Нарочито громко смеются, а притворный смех – самый противный.
Что это они там творят с шинами? Эй, я не хочу погибнуть в автобусе из-за идиотов в одинаковых стеганых жилетках! А, кажется, просто выцарапывают на колесных дисках всякие гадости. Наверное, про девчонок. Или про Йорга.
Родители тоже разбились на группы и ждут, когда мы тронемся. Родители-иностранцы стоят вместе, «зеленые» передают по кругу контейнер с редиской, а любителей активного отдыха легко узнать по курткам со светоотражающими элементами. Эти бы явно не отказались поехать с нами – родители и их куртки. Родители Марко и его дружков тоже приятели, и смеются они не менее громко.
Ни с кем не здороваясь, я запихиваю сумку в багажный отсек и сразу сажусь в автобус. Сонный пенсионер отмечает мое имя в списке. Надеюсь, по мне видно, что я не в духе. Однако снаружи все продолжают болтать – мое настроение никого не интересует.
Несколько родителей обступили девушку с дредами и молодого человека с козлиной бородкой – должно быть, вожатых, проводящих последнюю консультацию. Мамы в их числе нет, и среди других родителей тоже. Она стоит, прислонившись к нашей машине, и курит. Как матери-одиночке ей часто сочувствуют, подходят к ней, спрашивают, как дела, не нужно ли ей чего. Думаю, маме это совсем не нравится.
А сейчас к ней никто не подходит. Может, потому что она курит? Мать-одиночка, да еще в одиночку курит – для других это слишком.
А может, мама затем и курит, чтобы к ней не подходили?
А мне бы хотелось, чтобы к ней все-таки кто-нибудь подошел.
Заметив меня у окна, она весело машет. Рада, что я уезжаю, думаю я.
Это, конечно, полный бред. Ведь мама улыбается не себе, а мне. Уж в чем-чем, а в улыбках я разбираюсь. Между пальцев зажат окурок – дымовой мини-сигнал.
В горле у меня комок – сам не знаю отчего. Потому что уже скоро по ней соскучусь?
Я бы, конечно, ни за что в этом не признался. А потом все-таки машу ей в ответ.
III. Что бы ты обрек на вымирание, будь твоя воля?
Я – в первую очередь комаров, потом оружие, потом – не говорить, как чувствуешь себя на самом деле, и, наконец, долгие поездки на автобусе. Хорошо хоть меня не укачало!
Зато пришлось пять часов слушать, как вожатый с козлиной бородкой, который представился Петром Питричем, «но вы можете звать меня Пит», читал вслух по громкоговорителю статьи из «Википедии» о каждой захолустной деревушке.
Вот ты когда-нибудь слышал о Панкетале? Да, есть такая община – мы ее проезжали. Судя по названию, там прикольно. Но основали ее вовсе не панки, как можно было бы подумать.
Панков, кстати, я бы не стал обрекать на вымирание. Ничего против них не имею.
У других вожатых тоже есть прозвища. Та, что с дредами, – Белла; мускулистая девушка в черной рокерской футболке и с татуировками – Зора; а пенсионер, который утром отмечал в списке имена, – Коко. Он проспал всю дорогу. Везет! Вообще-то фамилия у него Кориандр. Хотя нет, вряд ли. Просто он так неразборчиво представился, что теперь ему придется быть господином Кориандром.
Может, вожатым положено иметь прозвища, чтобы казаться круче и интереснее? Хотя любому ясно: чтобы быть крутым и интересным, надо круто и интересно говорить или действовать. А как тебя зовут – дело десятое.
Если только тебя не зовут Йорг и тебе меньше пятидесяти. Таким приходится несладко. С нашим Йоргом так и было. Он мог бы зваться как угодно – его все равно никто не считал бы интересным и крутым. Имя лишь все усугубляет.
И раз уж я упомянул Йорга, надо оговориться: я не наблюдаю за ним специально – он сам привлекает всеобщее внимание.
Точнее, это к нему привлекают внимание. Как? Критикуют каждый его шаг. Даже если он ничего особенного не делает – просто сидит и смотрит прямо перед собой. И все равно кто-нибудь подойдет и скажет: «Чего расселся? Куда пялишься?»
Вот, например, сегодня в автобусе. Йорг сел впереди. Может, хотел без помех смотреть через лобовое стекло – что тут такого? Или просто решил отсесть подальше от Марко и его дружков. Они, конечно же, всех растолкали и забрались в самый конец – ничего удивительного, что Йорг выбрал двойное сиденье наискосок от водителя.
Вот только вожатые тоже сидели впереди. Ходячая «Википедия» Питрич – прямо рядом с Йоргом. Он спросил Йорга, как его зовут. Йорг сказал «Йорг». Питрич спросил, рад ли Йорг поездке в лагерь. Йорг сказал «так себе». Откуда я это знаю? Просто Питрич не выключил микрофон, и весь автобус слышал каждое слово.
Потом они поговорили об автобусах – о чем еще говорить, когда в нем сидишь. Будь на месте Йорга кто-то другой, все бы просто посмеялись над оплошностью с микрофоном и тут же забыли.
Но это же Йорг. Я знал, что сзади непременно посыплются дурацкие комментарии, и не ошибся.
– Подлиза! – крикнул на весь автобус кто-то из близнецов Дрешке – кажется, Дрешке-2. Какой смысл подлизываться к вожатым? Чтобы тебя будили на десять минут позже остальных? Полный бред.
Ну вот. Питрич повернулся на сиденье, будто хотел что-то сказать, но ничего не сказал, а только выключил микрофон, потом снова включил и, поглаживая козлиную бородку, стал читать статью из «Википедии» о захолустном городке Финовфурт.
Йорг тоже ничего не сказал, Йорг достал кубик Рубика и крутил его, и крутил, и крутил – цвета так и мелькали у него в руках.
IV. Поневоле здесь
На подъезде к лагерю я пшикаю на себя спреем от комаров, и пол-автобуса вскакивает, чтобы открыть окна, но окна в автобусе не открываются. Я выхожу из автобуса, и в ту же секунду комар кусает меня в коленку.
Поляну из лесного рекламного проспекта не узнать. Трава гораздо выше, чем на фотографиях, – я уже слышу, как клещи цокают языками. Бревенчатые хижины впали в полудрему – они нам не очень-то рады и вообще не хотят никому служить жильем. Выцветшая древесина, пыльные окна, уныло свисают нити паутины. Завидев нас, хижины закатывают глаза.
Интересно, есть ли у клещей языки?
Посреди поляны колодец и неотъемлемый лагерный атрибут – кострище, вокруг кострища – несколько ветхих дощатых столов. Над колодцем вьется стая мошкары. Чуть подальше скрючилась баскетбольная корзина без сетки. (И, как выяснилось, без мяча.)
Прежде чем разойтись по хижинам, нам приходится собраться у кострища, и Питрич с улыбкой «предлагает» рассказать, кто чему рад – «здесь, на природе!».
– Я ничему не рад, – первым говорю я. – Я природу отвергаю!
Этого Питрич никак не ожидал.
– Как так? – искренне недоумевает он. – Природу отвергнуть нельзя – она же повсюду.
– В том-то и беда, – говорю я.
– Но ты здесь. – Питрич широко разводит руками.
– Поневоле, – говорю я. – Я здесь поневоле.
– Эй, не обращайте на него внимания! – Это Марко. Вместо того, чтобы меня игнорировать, он делает пару шагов в мою сторону, потом останавливается и говорит: – Я радуюсь… – Он указывает пальцем по кругу, будто ища кого-то. – Я радуюсь играм.
Он произносит это таким тоном, что все, кто его знает, должны понять: речь о каких-нибудь пакостях. Никто не спрашивает, что – а главное, кого – он имеет в виду. На поляне ненадолго становится тихо: все переваривают сразу два странных высказывания.