Читать онлайн Рыбка, рыбка в ручейке, ты повисла на крючке бесплатно

Рыбка, рыбка в ручейке, ты повисла на крючке

Дружбу водить – себя не щадить

Мы познакомились однажды летом, в год, когда одна эпоха сменяла другую. Старый уклад жизни еще не ушел, но все мысленно с ним прощались. В воздухе уже витал едва уловимый вкус свободы. Ожидание чего-то, что вот-вот должно произойти. Толпа отъезжающих в лагерь издавала адский шум, который тщетно пытались перекричать в громкоговоритель. После того, как все наконец-то расселись по автобусам, колона медленно и торжественно двинулась прочь из города.

Девочку, сидевшую рядом со мной, звали Кариной. Мы тут же стали неразлучны, как будто дружили тысячу лет. Такое бывает только в детстве, ты просто понимаешь, что это твой человек.

В первую же ночь, лежа рядом на кроватях и держась за руки, мы шепотом поведали друг другу все свои самые сокровенные секреты. Это нас сблизило настолько, что мы объединили наши съестные припасы и обменялись футболками. Без тени сожалений я променяла своего импортного «Лакоста» на Карининого «Ну погоди». В моих глазах это была достойнейшая сделка, завет нашей дружбы навеки.

Для других детей мы представляли собой команду. Они чувствовали эту связь и тянулись к нам, но мы ни в ком не нуждались.

То лето выдалось жарким, и мы спали с открытыми окнами. Утром я просыпалась от того, что солнце проникало сквозь тюлевую занавеску, легкий ветерок колыхал ее, и она щекотала мне лицо. Я открывала глаза, и тут же проверяла, проснулась ли Карина. Она улыбалась мне в ответ. Так молча мы лежали до подъема в предвкушении нового дня. Минуты странного тревожного счастья. Мы боялись, что если подскочим и начнем говорить, то та неуловимые флюиды исчезнут.

Карина нравилась мальчишкам и многие хотели с нами дружить, но мы всех отвергали. Мальчики казались такими маленькими и глупыми! Чего они вообще могли понимать в жизни? На дискотеках мы с одинаковым энтузиазмом танцевали под The final Countdown Европы, Ламбаду и группу Мираж, но как только начинались медленные танцы презрительно уходили в сторону.

В прогнившем заборе мы нашли лаз и часто убегали в лес, где до хрипоты орали песни Цоя, а потом вместе плакали. Цой погиб в аварии годом раньше. Хвойные иголки забивались в сандалии, смола налипала на одежду, и запах леса еще надолго оставался с нами.

Больше всего нас притягивала к себе маленькая речушка, таинственная, как на картинах Васнецова. Здесь мы обнаружили старый плот и придумали нашу любимую игру «Панночка помэрла». Для неё мы нуждались в подельниках. Мы выбирали трех девочек и по ночам тайком, под строжайшим секретом отправлялись к реке. Мы все заходили по пояс в холодную воду. Карина ложилась на плот. В белой ночной рубашке, на белой простыне с черными распущенными волосами, она и правду походила на покойницу. Сходства добавляла и её природная бледность.. Не помню, откуда мы брали свечи, мы зажигали их и ставили по краям плота. Мы стояли вокруг и по очереди произносили странные слова:

– Панночка помЭрла?

– Панночка помЭрла?

– Будем её хоронить?

– Будем её хоронить?

– Нет, мы не будем её хоронить.

– Нет, мы не будем её хоронить.

– Пусть её черти хоронят!

– Пусть её черти хоронят!

На слове «черти» девочки просовывали указательный и средний пальцы рук подмышки и под бедра панночке и поднимали её высоко вверх. В чем секрет этого трюка, я до сих пор не знаю, но без заклинания это не работает, проверено. Часто Карина входила в роль, на самом верху дёргалась и открывала глаз. Наши адепты в страхе визжали и магия рушилась, Карина с плеском падала в воду. Мокрые и счастливые мы возвращались в лагерь, и еще пол ночи обсуждали мистическую панночку. Слух о таинственных Карининых способностях быстро распространялся. Нас стали побаиваться и всерьез считали вампирами.

Но однажды, в середине смены меня приехала навестить мама. Она сообщила, что папе на работе выдали путевки на море и, что завтра мы все семьей уезжаем. Я пыталась убедить маму, что мне здесь хорошо, и что они могут поехать и без меня. Мама скептически оглядела стены вожатской, где мы сидели и сказала: «Иди собирайся. Другая бы рад была, а ты..». Не могу точно сказать, что тогда случилось, но летние чары вдруг рассеялись. Мама пахла домом и чистотой, а я столовой и затхлостью деревянного спального корпуса, где в палате проживало еще шесть девочек, которых за все лето я так не удосужилась узнать получше. Не считая Карины, конечно.

Пока мама занималась формальностями, я побежала собирать вещи.

И только тут вспомнила о Карине. Она сидела на кровати и при виде меня улыбнулась, как она обычно умела, едва уловимо. Я застыла в нерешительности. В тумбочке у меня оставались конфеты «Цитрон. Я высыпала их прямо перед Кариной и сказала, что уезжаю. Карина смотрела на меня недоуменно и так потерянно, а потом разрыдалась. Я бежала прочь по коридору, чтоб только не слышать этих звуков. Наверное потом я то же плакала, не помню. Но вскоре новые впечатления вытеснили все те воспоминания.

Теперь, стоя посреди банкетного зала, я словно возвращаюсь обратно, и на секунду даже улавливаю запах смолы и речной тины. И я ощущаю колыхания занавески в нашей палате, и мне не хочется ничего говорить. Но Карина уже подходит ко мне.

Мы болтаем немного о наших семьях, о детях, о работе. Но темы для бесед быстро заканчиваются. Когда мы прощаемся, не обменявшись даже телефонами, Карина произносит:

– У меня то лето ассоциируется с конфетами «Цитрон». До сих пор их ненавижу.

И смеется.

Я вижу перед собой прекрасную панночку, плывущую по ночной реке, как Офелия. Но, конечно, этого я не произношу вслух.

Тяжело в ученье – легко в бою

Из теплого помещения я выхожу на улицу в морозную ночь. На телефоне уже светится два сообщения от мамы «Ты когда собираешься домой?» «Ты где?» Она всегда так делает, хотя прекрасно знает, где я, что мероприятие связано с работой и, что я не могу отказаться. По логике жанра следующее сообщение должно быть что-то из серии «Я волнуюсь» или «У папы сердце.» Как будто у других людей сердца нет, или у папы сердце в отличие от тебя, которая его совсем не жалеет. Я ежусь от холода. Можно, конечно, вызвать такси, но мне почему-то хочется пройтись, несмотря на непогоду. Колючий снег сыплет прямо в лицо, так что приходится жмурится. Это напоминает темные зимние утра моего детства и нелюбимый до мозга и костей детский сад. Подобно Алисе из страны чудес я задаю себе вопрос «– А почему это место –очень странное место?– А потому, что все остальные места очень уж не странные. Должно же быть хоть одно «очень странное место.»

Редко какому ребенку удалось избежать жерновов дошкольных учреждений. Не знаю, где еще можно встретить столько случайно собранных, совершенно разных людей, вынужденных находится вместе в ограниченном пространстве. Разве что в тюрьме. С другой стороны, на дверях каждого детского сада можно повесить фразу Ницше «То, что нас не убивает, делает нас сильнее».

До моего знакомства с этой изнанкой жизни я пребывала в счастливом неведении относительно происходящего за пределами пусть не квартиры, но нашего двора. Меня казалось, что мир состоит из бабушкиных пирожков, чистого, пахнущего свежим воздухом постельного белья, аромата книг и красивых морозных узорах на окнах. В моей вселенной, состоящей из трех комнат, разрешалось по долгу валяться в кровати, есть только то, что нравится, строить замки из мыльной пены в ванне и не ложится спать без прочитанной главы. Но в любой истории, герой не может существовать в состоянии гармонии вечно. Все изменилось, когда на свет появился мой брат, а бабушка неожиданно умерла, нарушив тем самым планы моих родителей, и перед ними возник вопрос, что со мной делать дальше.

Мой садик считался лучшим в нашем районе, потому что был ведомственным, но это ничуть не меняло его сути. Каждое утро меня еще сонную запихивали в колготки, рейтузы теплые кофты, шапки. Именно шапки, потому что их я носила две, мягкая нижняя и колючая верхняя. Сплошной комбинезон и шарф по глаза завершали мой облик. Мы выходили на улицу в мороз и темноту. Ощущение тоски и одиночество по пути в сад сравнимо, наверное, с обреченностью полярника, затерявшегося в ветрах крайнего севера и потерявшего всякую надежду найти дорогу обратно.

Скажите, кто придумал, что с незнакомой малообразованной женщиной ребенку будет лучше, чем с родными людьми? Я долго не решалась войти внутрь. Нет, я не рыдала и не кричала, как другие дети. Я только просила походить еще немного взад-вперед, чтоб еще на чуть-чуть отсрочить момент расставания. Снег похрустывал у нас под ногами, мы молчали. Мама явно нервничала, ей надо было спешить к другому, новому ребенку, а старый не хотел ее отпускать и начинал раздражать своей негибкостью.

В помещении детского сада всегда стоял запах капусты, хлорки и казенщины. Блекло-голубую стену украшал унылый осенний пейзаж с зайцем в лаптях и злобно косящимся на него из-за березы волком в ушанке. Мимо этих персонажей я всегда старалась проскользнуть как можно быстрее.

В первый же день моя устойчивая картина мира пошатнулась. Нас попросили построиться по росту, и я с гордостью встала в начало шеренги. Но воспитательница строго зыркнула глазами и волевым жестом поставила передо мной Наташу Ермолову. Я очень удивилась, потому что она едва доставала макушкой до моего носа. Поразительно, что взрослая женщина не знала таких элементарных вещей, как больше и меньше. Никто не возражал. Похоже, все давно смирились с таким произволом.

Этой девочке несказанно везло. Если мы что-то лепили, то ей всегда помогали, и её творение гордо красовалось на почетном месте. На музыкальных занятиях, несмотря на отсутствие слуха и шепелявость, она тоже оказывалась в первом ряду, где сидели те, кто хорошо пел. А на новогодних утренниках Наташа Ермолова всегда играла снегурочку. Секрет этого успеха оказался прост, её мама работала заведующей в аптеке и доставала нужные лекарства.

В этих стенах меня поджидали изощренные пытки: еда и сон.

Пища была абсолютно несъедобной. Все быстро научились размазывать содержимое по краям тарелок, создавая видимость того, что ели. Но это не всегда получалось. Иногда воспитательница зорким взглядом вычисляла злоумышленника и в качестве наказания за неповиновение соединяла суп со вторым, а сверху заливала компотом и заставляла все это съесть. Однажды, чтобы избежать этой экзекуции, я спрятала шматок селедки в карман и проходила с ним весь день. Вечером мама долго искала, от чего так воняет, пока не обнаружила злосчастный кусок. На платье образовалось жирное пятно. Объяснить мотивы этого нелогичного поступка я не смогла. В детских садах логика отсутствовала. Но мама была страшно зла. Теперь она все время напирала на то, что я большая, а веду себя, как маленькая.

Тихий час тоже представлял собой угрозу. Все попытки уснуть оканчивались полным провалом. Я старалась посильнее зажмуриться, не двигаться и вообще не дышать. Но воспитательница всегда находила того, кто не спал и тогда в течение всего тихого часа виновный отбывал наказание, стоя в одних трусах посреди комнаты. Если же надзирательница была в хорошем настроении, то она просто ложилась рядом и засыпала. На узком пространстве кроватки, тесном для одного, приходилось вжиматься в щель между дородным телом и стенкой и пытаться не шевелиться. Даже в том юном возрасте я догадывалась, что в этом есть что-то непедагогичное.

Допускаю, что кому-то эти эксперименты с психикой и пошли на пользу и закалили характер. Через пол года мучений, заработав гастрит, я сделала попытку вернутся домой досрочно. Но подзалатав немного мои раны, меня вернули обратно. Тогда я поняла, что казенные учреждения это надолго. И что эту чашу мне придется испить до дна.

Teleserial Book