Читать онлайн Город живых бесплатно

Город живых

Пролог

С чего началась моя история? А вы помните, с чего начался ваш самый яркий и самый страшный сон? Пытаясь вспомнить, с чего началась для меня эта война, я теряюсь в воспоминаниях. Одно событие наложилось на другое, ужасное происшествие сменялось ещё более страшным. Подобно снежному кому, война набирала свои обороты и в какой-то момент добралась до меня и моей непорочной психики, что в итоге изменило меня полностью.

В памяти всплывают яркие вспышки событий, произошедших задолго до войны. Мы жили, как все. Ни больше, ни меньше мы хотели жить благополучно: иметь вкусную еду на своем обеденном столе, одеваться в красивую одежду, ходить в кинотеатры, клубы, парки аттракционов в свободное время и, конечно, иметь работу своей мечты. Каждый жил, как мог.

Так, преследуя свои интересы, я пытался найти свое место в этом мире. Ещё в школе была мечта уехать куда-то далеко, но после первой попытки за границей осознал, что нигде кроме Украины не буду чувствовать себя дома. Даже Россию не рассматривал. Благодаря поездке в США я понял для себя, что не всё так красиво, как рисуют нам в «ящике».

Тогда я учился в институте иностранных языков и надеялся, что когда-то в будущем стану переводчиком. О том, что судьба готовила для меня другой путь, тогда я ещё не догадывался. Учился спокойно в Горловке. Звезд с неба никогда не хватал. Обычный студент с определенными задатками к изучению иностранных языков. Первые несколько лет прошли с интересом. Всё казалось неповторимым и чем-то новым, к чему тянуло. Новые знакомства, самостоятельная жизнь, преподаватели, пары на английском языке, общежитие и студенческие тусовки. Ровно на два года хватило моего энтузиазма. Уже на третьем курсе интерес к учебе пропал, но появилась страсть к чтению книг. Вместо подготовки к занудным семинарам по педагогике я зачитывался Дэном Брауном, следуя за героем его романов Робертом Лэндоном, открывал для себя новые грани в книгах Чака Паланика, прожил жизнь наркомана с героями романа «Реквием по мечте» Хьюберта Селби. Параллельно с чтением книг моё свободное время занимали ночные клубы. Как и мои сверстники, я проживал каждую неделю от субботы и до субботы, потому что все остальные дни казались скучными и однообразными.

Логичным был итог. У меня появились проблемы с учебой. Не буду первооткрывателем, если расскажу, какими методами студенты борются со своими проблемами в университетах. Деньги мне пришлось искать самостоятельно, потому что мне не хотелось их просить у родителей, которые считали, что их сын примерно учится в институте. Залез в долги. Это был единственный выход в короткий срок найти определенную сумму денег, когда в кармане за душой ни гроша. Благополучно сдал зимнюю сессию, но пришлось идти на работу. В Горловке тяжело было найти что-то, мне подходящее, поэтому я решил искать удачу в родном Донецке.

На следующий день после последней пересдачи я вышел на первый свой полноценный рабочий день. Работа не по специальности. Всё, как у всех. Продавец-консультант в магазине с одеждой. Многим кажется, что эта работа «не бей лежачего», что ж, таким я советую туда устроиться и наслаждаться «ничегонеделанием». Для таких людей испытательный срок заканчивается на третий день. Почти так же было со мной. Чудом получилось зацепиться за вакансию, чему в итоге я был рад. Сумма наличных в кармане в конце месяца меня больше чем устраивала. Вернул долги. Распрощался с образом жизни студента, вернулся к родителям и стал полноценно работать.

Я был доволен этим. Не собирался становиться учителем английского языка, но знание иностранного языка мне помогало по жизни в будущем. Полезный навык, за него я благодарен четырём годам в институте. Считаю, что годы были потрачены не зря. Даже в работе продавца-консультанта английский мне помогал заработать лишнюю копеечку для себя любимого. Процент от продаж давал мне возможность проводить своё свободное от работы время, как я хотел, покупать себе красивую одежду за бесценок, помогать родителям и покупать подарки своей маленькой сестрёнке. Не знал, чем буду заниматься дальше, но на тот момент это было лучшее, что могло быть. Мои друзья смотрели на меня и завидовали. Выполнял непыльную работу и получал нормальные деньги за неё. Все мои знакомые получали гораздо меньше. Так я проработал два года.

Был конец 2013-го. На тот момент я съехал от родителей на съемную квартиру и в полной мере чувствовал себя взрослым человеком, который сам себя содержит, не сидя на шее у родителей, которым и без того несладко живется. С друзьями решили отметить грядущий 2014 год. Сняли квартиру в центре Донецка, накупили продуктов и спиртного, оделись по-наряднее и были готовы встретить наше светлое будущее.

Изрядно подпив, мы решили посмотреть, что же показывают по телевизору. Никогда не любил новогодние огоньки с пластмассовыми улыбками и искусственными эмоциями. Но когда на часах 4 утра и делать уже было особо нечего, захотелось разнообразить наши душевные беседы песнями из «ящика». Переключая каналы, мы попали на какой-то концерт. В углу на украинском языке было написано «Наживо». На сцене выступала моя любимая украинская группа «С.К.А.Й.». Попросил друга не переключать и послушать песню. Толпа с украинскими флагами, с горящими дисплеями на телефонах пела в один голос всем хорошо известную песню «Best друг». Я не удержался и вместе с ними подвывал. Друзьям было тяжело это выдержать, но всем было настолько все равно, что предпочли немного подремать, пока я наслаждаюсь песней. Музыканты закончили исполнение песни и поблагодарили публику. Я спросил: «А что это за концерт?», на что мой друг удивленно ответил: «Как, ты не знаешь? Это же новая революция на Майдане, как в 2004-м. Снова попрыгают и разойдутся».

Тогда я впервые услышал о Майдане. Два месяца он обходил меня стороной. Донецк жил своей жизнью, работал. Никто не мог подумать, что с этого начнется уничтожение Украины. По крайней мере, в том виде, к которому мы все привыкли её видеть. Майдан уничтожил страну, в которой я родился и которую считал своей Родиной. В январе 2014-го я этого не понимал, равно как и не думали дончане, что в марте начнется «Русская весна», что Крым отделится, а на восток страны поедет тяжелая артиллерия с толпами наёмников из западных стран, чтобы наказать народ Донбасса за их неповиновение. Но обо всем по порядку.

Так мы встретили 2014 год, год, когда мы думали, что сбудутся наши мечты и мы будем счастливы. Никто не думал, что этот год станет одним из самых страшных. Годом, когда в Донбасс вернется война, но более страшная, чем Великая Отечественная.

* * *

После просмотра новогодних гуляний на Майдане я пошел спать. Поспал всего несколько часов, потому что 1 января мне нужно было выходить на работу. Магазин не упускал любой возможности заработать лишнюю тысячу гривен. Руководство компании заставляло выходить своих подчиненных в выходные и особенно праздничные дни. 1 января не был исключением.

Проснулся с небольшим гудением в голове. Дают знать о себе выпитые четыре бутылки виски. Из комнаты пришлось выходить очень тихо, потому что остальные ещё спали. На часах было 12 часов дня. Умылся, не спеша оделся и принялся за завтрак. На столе после гуляния ещё осталось немного вкусностей. Я закинул в рот пару картошин, запил это остатками сока и сел в кресло, чтоб почитать ленту новостей в социальных сетях. Картинки с красивыми пейзажами сменялись постами с сопливыми фразами и попсовой песней, фотографии друзей с ночных гуляний и огромная куча поздравлений с новогодними праздниками. Огорчило меня сообщение от менеджера, что в этом месяце зарплату получим позже из-за того, что бухгалтерия на каникулах, а до праздников перечислить зарплату не вышло.

С удручающим видом я вышел на улицу. Неудовлетворительное физическое состояние после празднования вперемешку с фрустрацией от сообщения об отсутствии зарплаты не украшали первое утро нового года. Погода на улице была далека от той, что мы привыкли видеть в голливудских фильмах или «Иронии судьбы». Скорей это была атмосфера для фильма «Сайлент-Хилл». На улице не было густого тумана, но всё вокруг было серым и безликим. Включил телефон. Накануне я скачал новый альбом Ассаи «Задеть за мертвое». В ушах заиграл первый трек. Музыка добавляла атмосферности окружающему и настроению внутри меня.

На улице ни души. Город как будто вымер. Лениво проезжали маршрутки со злобными водителями. Ещё бы, тяжело представить их лица, когда все вокруг употребляют любимые спиртные напитки и впадают в состояние вакханалии, а ему приходится трезвому за всем наблюдать и кушать салат «Оливье». На остановках редко можно было встретить людей. Все спали.

Приехал на работу раньше времени. Пришлось слоняться под торговым центром. Благо музыка спасала от скуки. В такие моменты мысли сами лезут в голову. Напрягаться особо не нужно. Почему-то тогда я наслаждался одиночеством. Стал посреди проезжей части, где обычно образуются пробки, и смотрел вдоль дороги. Если идти по ней, то я бы попал на площадь Ленина. Отсюда я мог лишь отдаленно видеть памятник знаменитому революционеру. Вокруг меня никого не было, и я подумал, что в следующий раз не скоро смогу наблюдать такое опустошение здесь. Ещё вчера улицы были переполнены дончанами, которые забыли купить своим родным подарки и в последние часы пытались исправить свое положение, ночью ещё большее количество народу в пьяном угаре пели песни и шатались повсюду. Сейчас же здесь не было абсолютно никого.

Ничего не происходило, но от этого становилось так хорошо на душе. Можно было просто стоять и наслаждаться моментом. На фоне слышалась умиротворяющая музыка, я не обращал на неё внимание. Мне не было до неё никакого дела. Я просто был там. Не думал о будущем или прошлом. Находился там и нигде больше, потому что понимал, что этот момент больше никогда не повторится. Музыка ласкала моё подсознание, прохладный воздух проходил по легким внутрь меня, вид пустых улиц захватывал моё дыхание. Мне не хотелось никуда уходить. Желание остановить мгновение переполняло меня.

Сквозь музыку в наушниках я услышал звон. Это водитель трамвая давал понять, что мне нужно уходить с дороги, тем самым пробудив меня окончательно. На часах уже было 13:00. Пора было торопиться на работу. Не хотелось начинать новый год с опоздания.

Глава 1

Город, где троллейбус везет на войну

Белый снег. Алая кровь растекается по белоснежному полотну. Горячие осколки прожигают стены. Разрывающий тишину звериный вопль. Крик безутешной женщины. Донецк в крови.

Навсегда я запомню зиму конца 2014-го начала 2015-го. Если меня когда-либо попросят описать, что пережил Донецк в зимнюю бойню, я буду банален – ад. Круги зимнего ада мне пришлось пройти изнутри. Каждый круг. Шаг за шагом. Весь ужас пронесся у меня перед глазами. Застыл в моем подсознании. Впился в него шкворчащими осколками мин. До сих пор крик той женщины у ДК Куйбышева эхом отбивается в моей черепной коробке всякий раз, когда я вижу фотографии, которые я сделал в день расстрела очереди за гуманитаркой. Весь ужас нового витка конфликта мне выдалось рассмотреть тщательно. До самых мелких деталей. Не по телевизору, а собственными глазами. Журналистика мне дала возможность окунуться в омут событий, за которыми наблюдал весь мир. Всё то, что воспринималось во всем мире как очередная трагическая картинка из горячей точки, для меня было реальностью. Жестокая и разрывающая на части реальность. На моих глазах убивали моих сограждан. Таких же простых дончан, как и я.

В начале декабря 2014 года меня пригласили на стажировку в информационное агентство. Не думал я, что когда-то что-то будет связывать меня с журналистикой. Мой первый пост в ЖЖ разошелся по донецким группам, как пирожки. Мне было приятно читать хвалебные отзывы в комментариях. Благодаря интернету я получил возможность пробоваться на место журналиста в одном из донецких информационных агентств.

Первый день всегда волнителен. Я не мог знать, что меня ждет, какие задания дадут, что мне прикажут делать и чем конкретно буду заниматься. Впереди было что-то неизвестное. Я шел туда уверенно, но с небольшим волнением. Трепетом перед грядущим. Так бывает, когда в реальности сбывается то, чего так ждал и не мог поверить, что это не сон.

Мне была интересна журналистика. Она могла мне дать возможность заглянуть за кулисы. Туда, куда обычному человеку нет доступа. Нет доступа к информации. Полной. Настоящей. Без трактовок и искажений.

Под ногами скрипел свежевыпавший снег. Солнце ослепляло. Мороз. Окутавшись в свои мысли, я шел по замерзшей улице Артема. Снег облепил асфальт. Он так же легко клеился к подошве моих кроссовок. Все так же на фоне играла музыка в наушниках, но мои мысли заглушали её. Их поток не позволял мне вслушиваться в музыку. Я был полностью погружен в размышления о грядущих испытаниях.

Из-за непрекращающегося потока мыслей я не заметил, как добрался до пункта назначения. Я стоял у здания редакции. Современное большое здание. Раньше, проходя мимо него, я представлял, как в кожаных креслах сидят мужчины в солидных дорогих костюмах, им приносят горячий кофе секретарши. Ароматный запах кофе из моих мыслей заполнил мои легкие, и я вошел. Я был рад зайти в теплое помещение. Резкий контраст. Онемевшее от холода лицо стало оттаивать. Иголки переставали колоть. Нежная теплота проникла под одежду и согрела продрогшее тело. Здесь было приятно находиться.

Прозрачные двери. Просторный холл. Темные тона. В центре холла располагалась рецепция. На стене за спиной парней в белых рубашках весели часы, а под ними красовался двуглавый орел – герб Донецкой Народной Республики. Под звон лифтов из кабин выходили люди. Мимо меня прошла женщина со слегка взволнованным видом. В углу стоял кожаный диван, на котором сидела вооруженная охрана. Охранник в камуфляже, с разгрузкой и АКС-У наперевес подошел ко мне.

– Паспорт, – монотонно произнес молодой парень. Ему на вид было не больше, чем мне.

Я поторопился предъявить свои документы. Тщательный досмотр. Охранник проверил каждую страницу в моем паспорте. Первая страница. Вторая. Прописка. Украинский паспорт смотрелся особенно нелепо в Донецкой Народной Республике. Мы воевали с государством, с чьими паспортами ходили и подтверждали свою личность. Де-юре мы были гражданами Украины, де-факто в Донецке граждан Украины уже не было.

Досмотрев мою сумку, меня пропустили внутрь. На рецепции меня записали в книгу посещений и отправили на второй этаж. Лестницу я не заметил, поэтому решил подняться на лифте. Звон. На табло загорелась цифра «1». Двери лифта открылись. В кабине лифта я увидел себя. Большое зеркало во весь рост показало мне меня. Взволнованного. Немного нервного. Я зашел в кабину и нажал на кнопку.

Лифт закрылся и плавно начал подъем. Вновь звон. Такая же рецепция, как на первом этаже. Только здесь вместо двух парней сидела молодая девушка. Я подумал, что ей лет двадцать пять. Но потом я узнал, что ей всего девятнадцать лет.

– Здравствуйте, – улыбаясь, девушка приветствовала меня. – Вы же на стажировку? Тогда вам в этот кабинет. Давайте я вас проведу. Она была приветлива и вежлива со мной. Это располагало и немного расслабило меня.

Небольшая комната. Четыре компьютерных стола, рядом с которыми стояли тумбочки. В центре комнаты портрет Ленина. Под ним стояла тумба, на которой были хрустальная кегля, несколько салфеток, одноразовые вилки и тарелки, старый электрический чайник из прошлых времен. Офис спешно оставили прежние хозяева, когда их «эвакуировали» на территорию, подконтрольную украинским властям. Я зашел в кабинет, где уже сидели несколько сотрудников, которые вдумчиво смотрели в свои мониторы. Они оторвались от своих занятий, когда заметили меня.

– Доброе утро. Ты новенький? Добро пожаловать в «Правду ДНР». Меня зовут Лена, а это Ира. Я веду группы ВКонтакте и Одноклассники, а Ира – в Фейсбуке. Димы пока нет на работе. Он приходит позже. Ты пока можешь посидеть и подождать его. Твое рабочее место сейчас освобождают.

– Да, сейчас я. Немного осталось. Привет, – сказал мужчина с золотым зубом. На его столе лежал кофр с фотокамерой. На ремне от фотоаппарата желтым было написано «Никон».

– Я тут фотографом работаю. Хочешь я тебе покажу фотки?

– Давайте, – скромно ответил я.

– Смотри, какие кадры. Я могу тебе на рабочем столе оставить, если хочешь. Это я на Саур-Могиле сделал. Сразу после летних боев за вершину. Кстати, меня Игорь зовут.

Фотограф показал кадр, которым он явно гордился и считал одним из своих лучших. На снимке было изображено огромное количество гильз вперемешку с разрушенными камнями. Кадр меня действительно поразил. Ведь на этом месте я был в шестом классе. Я плохо помнил, как там все выглядело. Помнил, как мне тяжело было подниматься вверх к стеле, от которой теперь остались лишь развалины.

– Ну, что ж. Я пошел. Лен, теперь я в том большом кабинете, в углу буду сидеть. Если захочешь – заходи. Давай, приятно было познакомиться, – он пожал мне руку и вышел из кабинета.

Немного рассмотрел оставленный на рабочем столе кадр. Вот она журналистика, думал я. Быть на местах событий. Делать снимки. Писать о произошедшем. Описывать свои ощущения. Рассказывать о происходящем из самой гущи событий. То, о чем ещё несколько недель назад я и мечтать не мог. Сейчас я мог стать частью этого мира, а мог вылететь, так и не зацепившись.

Залп. Окна офиса задрожали.

– Не переживай. У нас такое часто бывает. Привыкнешь, – заговорила со мной женщина, которая до этого молчала. Я не сразу запомнил её имя.

– Я уже отвык от таких звуков. С августа не слышал их. Потерял сноровку, – пытался поддержать беседу я, но моя реплика была проигнорирована. Неспешно жуя печенье, Ира уставилась в монитор.

Мне было неловко сидеть без дела. Я открыл браузер на компьютере. Зашел в социальные сети и стал читать новости. В сетях активно обсуждался визит известного российского актера и режиссера Ивана Охлобыстина. Накануне он прибыл в Донецк, чтоб подарить дончанам икону, а жене известного полевого командира ополчения Моторолы – шубу. Меня больше заинтересовали сводки с фронта.

«По многочисленным свидетельствам, продолжается усиление группировок хунты близ Донецка. Подразделения хунты продолжают провоцирующие обстрелы позиций ополчения, и практически повсеместно хунта получает достойный отпор. Сегодня силы ополчения обстреляли позиции ВСУ в районе донецкого аэропорта. После этого каратели с двух сторон – города Авдеевки и села Водяное – провели атаку на аэропорт, с каждой стороны шло несколько единиц техники и пехота. Донецкие ополченцы отбили атаку бронетехники украинских военных на аэропорт Донецка, подбив при этом один БТР и одну БМП. В выходные в результате скоординированных действий армии ДНР украинские боевики понесли большие потери во время попытки прорыва из аэропорта. У ополченцев также есть потери, но их гораздо меньше, чем у ВСУ», – заверил источник.

Он также подтвердил информацию о том, что здание старого терминала аэропорта было подорвано. «Оценить масштаб разрушения не берусь, поскольку еще не видел. Вы знаете, что в аэропорту идут непрерывные бои, поэтому сложно судить, кто именно подорвал терминал», – отметил ополченец с позывным «Кот». В этот момент двери в кабинет открылись.

– Всем привет, – поздоровался вошедший парень. На вид ему было не больше двадцати шести. Рыжеватая борода. Из-под черной зимней куртки виднелся темно-синий поношенный свитер. Камуфлированные штаны. Берцы. Он снял шапку и подошел ко мне.

– Прости, я забыл, как тебя зовут?

– Денис.

– Ещё раз прости. У меня просто плохая память на имена. Я – Дима.

Он выглядел рассеянно. Не выспавшийся. После собеседования несколькими днями ранее он не сильно изменился. Даже одежда на нем была та же.

– Тебе повезло. Ты знаешь Гнатюка?

– Да, это украинский журналист. Единственный в Донецке.

– Вот отлично. С ним сегодня поедешь. Не бойся, он в горячие места не лезет, но тем не менее не будешь отсиживаться в офисе. Посмотришь на войну. Ты же, я так понял, не видел ничего. Вот будет тебе экскурсия.

– Всем здрасте, – широко улыбаясь, зашел молодой парень. Слегка полноват. На нем была черная короткая зимняя куртка-пуховик, военные штаны и черные ботинки. Через плечо висела сумка цвета хаки. Роман Гнатюк. Я хорошо знал его по видео в интернете. Он рассказывал украинцам о том, что украинская армия обстреляла футбольное поле, на котором играли в футбол дети. Особенно Роман стал знаменит после пленения украинскими военными. Батальон «Кривбас» сымитировал расстрел украинских журналистов, после чего голыми отпустил.

– О, у вас новые сотрудники. Привет, я – Рома, – он посмотрел на меня сквозь свои очки и протянул мне руку. – Сегодня поедешь со мной. Вчера снова ЖД обстреляли. Поедем туда. Пообщаемся с людьми. У меня задание от редакции – записать интервью с местными. Давай, собирайся. Я не хочу тратить на это много времени.

Я поторопился одеться, чтоб поспеть за Ромой.

– Стой. Возьми цифровик. Материал без фото будет скучным, – сказал Дима.

Мы вышли на улицу. Стоял морозный безветренный день. Мороз проник в окружающую среду. Окутал весь город. Солнце продолжало ярко светить, но толку было мало. Снежинки блестели. Город промерз. Люди-паровозы проходили мимо, выпуская пар наружу. Мы прошли мимо охраны. Рома поздоровался с одним из охранников.

Для меня было странно и необычно. Что-то новое. Неизведанное для меня. Я сам того не понимал, но я брал первое в своей жизни интервью. Мне было интересно расспрашивать о жизни Романа. Он был необычным человеком. Он был символом чего-то нового – той жизни, к которой я стремился. Совершенно иной, не похожий на всех тех, с кем мне приходилось общаться ранее. Мои друзья из прошлой жизни, которые уехали с первыми выстрелами в городе, были меркантильны. Все чаще мне было неинтересно с ними. Мне приходилось слушать их рассказы о важности денег, престижности работы, модной одежде, пацанском поведении. Я не имел ничего против. Просто слушал. Немного поддакивал и возвращался домой, где мог взять книгу и прочесть о чем-то более важном.

Сейчас мы проезжали Шахтерскую площадь. Роман с воодушевлением рассказывал о своей детской мечте стать журналистом. Поступил на журфак. Там появилось пристрастие к военной журналистике. Прошел курсы и после получения диплома молодой специалист собирался отправиться в горячую точку в Сирии. Когда защищал дипломную работу, на улицах родного Киева революционеры свергали законную власть и совершали государственный переворот. В итоге далеко ехать не пришлось. Горячая точка неожиданно образовалось под боком – на Донбассе.

Взрыв. Внутри как будто кто-то схватил и дернул вниз. Тонкая острая цыганская игла пронизывала меня насквозь каждый раз, как снаряды рвались где-то в районе донецкого аэропорта. Мы подъехали к «Маяку» – книжному и радиорынку. Пассажиров в салоне становилось все меньше и меньше. Страх был виден на лицах оставшихся в троллейбусе. Каждый знал, что общественный транспорт притягивает снаряды магнитом. Перед глазами были кадры пылающего троллейбуса на железнодорожном вокзале. Летом снаряд ВСУ угодил прямиком в точно такой же троллейбус, в котором мы сейчас ехали. Ужасающие картинки летних боев возникали всякий раз, когда очередной снаряд вонзался в донецкую землю.

– Знаешь, работая в Донецке, мне в голову пришла одна мысль, – начал украинский журналист. – Донецк – это город, где на троллейбусе можно попасть в горячую точку. Ирония жизни, не иначе.

Действительно. Мы сейчас ехали на абсолютно обычном троллейбусе, каких в каждом городе очень много. Медленно ползут по дороге, держась штангой за контактную сеть, питаясь от неё электричеством для движения. «Двойка» возила своих пассажиров из центра города, где были отчетливо слышны звуки боев за донецкий аэропорт, но все же здесь было относительно безопасно, к фронтовому железнодорожному вокзалу, где снаряды рвались днем и ночью.

– Конечная, – объявил голос в громкоговорителе.

И новый залп на фоне. Окна троллейбуса задрожали, и мы вышли из салона. Маршрут из мирного города в горячую точку завершен. Мы стояли там, где прошлой ночью падали мины.

«Веселая» жизнь

Гремел аэропорт. Взрывы. Залпы. Выстрелы. Шел активный бой за контроль над донецким аэропортом. Тяжелые снаряды врезались в разрушенные стены терминалов. Омытые кровью солдат терминалы воздушной гавани стояли, как средневековые крепости. Истерзанный ожесточенными боями донецкий аэро порт оставался непокоренным ни одной из сторон. Контроль над стратегически важным объектом не удавалось установить. Ежедневно стороны несли потери.

Взрыв. Мне показалось, что это произошло совсем рядом. Буквально в ста метрах от нас. Оглушающий гул прозвенел. Моё сердце стало биться чаще. Будто отчаявшийся заключенный, оно билось о прутья сковывающей камеры. Грудная клетка стала карцером. Безутешно сердце пыталось разорвать оковы. Ему хотелось вырваться и бежать туда, где не было взрывов и хаоса боевых действий. Так близко к войне я ещё не был.

Мимо меня проходили люди. Невозмутимые. Уставшие. Лица людей, идущих мне навстречу, были замученные, на них унылой печатью виднелись события последних месяцев. Печаль, страх, боль, ненависть, негодование – это лишь малый перечень тех эмоций, которые пережили люди. Они больше не станут прежними. Они размеренно брели восвояси, тянув за собой тележки с вещами. Никто из них и головы не повернул в сторону взрыва. Они привыкли к этим разрушающим сознание обычного человека звукам. Для них это была обыденность. На рогах у дьявольской войны они построили свой быт и привыкли к невыносимым условиям жизни по соседству с войной.

Мы заметили мужчину, который безмятежно убирал снег у своего дома. На мгновение он остановился, чтобы выдохнуть и прислушаться. Оперевшись на лопату, он стоял и куда-то смотрел. Казалось, он вглядывался вдаль. Туда, где сейчас гибли солдаты.

– Здравствуйте, – вежливо обратился Роман к мужчине. – Можно мы с вами пообщаемся и возьмём интервью?

– Я не умею красиво говорить. Да и что я вам расскажу? Что вы хотите узнать? – спросил, улыбаясь, старик.

– Как вы тут живете? Как обстановка? Почему не уезжаете?

– Почему не уезжаю? – не дожидаясь включения камер, он стал отвечать на поставленные вопросы: – Вся моя семья здесь. И дети, и внуки, и жена. Куда же я поеду? Да и если бы хотел поехать, то не на что. Пенсию за последние полгода получал всего раз. Моя пенсия теперь там. В Украине. А мне здоровье не позволяет туда ехать. Отняли у меня мою пенсию. А за что? За то, что я русский и горжусь этим. Я ведь родом из Николаева, а все равно считаю себя русским. Уже тридцать пять лет живу в Донецке. Он уже давно стал моим домом. Так чего же я должен уезжать из собственного дома?..

Он как будто бы давно уже готовился к этим вопросам. Каждый из нас задает себе эти вопросы. Ежедневно. А когда за окном идет бой за донецкий аэропорт, то и вовсе каждую минуту. Но мужчина продолжал убирать снег. Так же мирно и спокойно. Невозмутимо. На фоне гремел фронт. Там бились воины. Снаряды разрывали на части останки аэропорта, а старик продолжать убирать снег.

В моей голове не помещались противоречащие мысли. Когнитивный диссонанс. Как такое возможно? Иррационально и непостижимо здравым разумом, но старик продолжал чистить дорожку перед домом. Любой следующий снаряд мог уничтожить его семью, дом, его самого. Единственной защитой перед смертоносным снарядом была лента скотча на стекле. Но это не останавливало героя нашего сюжета. Он тщательно пытался расчистить подъезд к собственному дому, чтобы война беспрепятственно могла ворваться к нему в дом.

Почему он делает это? Спасительные бытовые заботы, как аппарат искусственного дыхания, наполняли легкие дончан пародией на свежий воздух. Воздух без примеси гари и трупной вони. Суета позволяла окунуться в довоенную жизнь. Островок безмятежности и спокойствия. Кажется, если будешь вести себя, как прежде, так и будет продолжаться дальше. Это позволяло не потерять рассудок. Держаться в невыносимых условиях. Построить быт, когда рядом рвутся снаряды, гибнут соседи, разрушаются их дома, а ты продолжаешь неторопливо убирать снег у своего дома.

– Как жизнь вообще? – спросил неловко я.

– Да как жизнь? Стало веселее. Фейерверки каждый день, – все так же спокойно улыбался мужчина.

Черный юмор – характерная черта дончан. Не беспричинно. Жизнь заставила. Люди просто устали бояться всего этого. В моменты, когда не знаешь, что делать – смейся. Смех не дает сойти с ума окончательно. Этот старичок стал первым мирным жителем, которого я встретил недалеко от передовой. Первый, кто меня впечатлил и заставил взглянуть на ситуацию по-другому. Я смотрел видео в интернете, где люди говорили все те же слова, что и наш дедушка. Слова стали заезженными и банальными, но из уст человека, который живет в непосредственной близости от донецкого аэропорта, слова казались совершенно иными. Воспринимались иначе. В них чувствовалась осознанность, честность, искренность. Его спокойствие было настоящим. Не было страха. Дедушка старался выжать жалкие капли позитива из сложившейся ситуации. А я заразился этим чувством, этой спасительной, целительной эпидемией!

Все это время, пока мы были там, залпы не утихали. Каждый взрыв казался все ближе и ближе. Становилось не по себе. Последний раз я подобные звуки слышал ещё в августе, когда весь город был подвержен обстрелам. Когда Рома сказал, что едем домой, в глубине души я вздохнул с облегчением. Мы сделали несколько снимков остова сожженного рынка, посеченных стен и прочих разрушений.

Подъехала спасительная «двойка». Она радушно распахнула свои двери, и голос в громкоговорителе произнес: «Железнодорожный вокзал». Пассажиры торопливо пытались занять свободные места. Снаряды продолжали рваться где-то совсем близко. Но мне было уже не так страшно, как до этого. То ли я понемногу стал привыкать, то ли от осознания того, что скоро окажемся в безопасности, но моё сердце смирилось с судьбой узника грудной клетки и смирно билось в привычном темпе.

– Отличный материал получился. Дедушка такой разговорчивый попался, – подытожил Гнатюк.

– Угу, – еле выдавил я из себя. Мне было не до разговоров. Моё подсознание пыталось разжевать увиденное. Понять, что произошло и свидетелем чего я только что стал.

Просыпаясь утром, я не ожидал, что мой первый рабочий день в качестве журналиста будет таким, что закулисье окажется таким непредсказуемым. Мне не верилось в реалистичность происходящего, но глаза предательски продолжали демонстрировать и убеждать в обратном. Даже самый страшный сон когда-то заканчивается. В холодном поту ты просыпаешься и возвращаешься к нормальной жизни. Сейчас мне казалось, что очнуться от этого сна у меня не получится никогда.

Глава 2

Вы будете жить

Будто разбросанные кем-то камни, я пытаюсь собрать свои воспоминания. Каждый раз, когда поднимаю с земли очередной камень, из рук выпадает предыдущий. Чаще всего падает сразу несколько камней. Я пытаюсь складывать поднятые камни в свой рюкзак-память, но он слишком мал, чтобы удержать все важное. Память-предательница выбрасывает без спроса все наиболее важные воспоминания. Предательски выброшенные, они исчезают навсегда.

Так же и с мыслями. Иногда ты идешь с ними не спеша. Можешь взять их домой. Вернуться и рассмотреть хорошенько. Они запоминаются и остаются с тобой надолго. Но бывают такие мысли, подогретые эмоциями, противоречивыми эмоциями, вызванными впечатляющими событиями. В такт сердцебиению твои мысли мчатся на современном высокоскоростном поезде, который практически невозможно догнать. Ты можешь либо провожать его взглядом, либо безутешно бежать за ним. И возможно, тебе удастся нагнать его на какой-то станции, зайти в вагон и взять с собой несколько наиболее ярких мыслей, которые после станут воспоминаниями. Но эмоциональные мысли чаще всего оказываются острыми. Они либо впиваются в память и остаются с тобой, либо рвут твой рюкзак в клочья и исчезают в забытьи.

Я корю себя за то, что не вел дневник. Хотя летом 2014-го я делал первые свои заметки. Сам того не понимая, я делал репортажи о жизни простых людей во время жестоких атак украинской армии, когда снаряды рвались в городе, сгорали автомобили с пассажирами, пылали дома, осколки разрывали на части беззащитных дончан, а палящее солнце безмолвно и беспощадно наблюдало за происходящим, обжигая Донецк своими лучами.

Иногда воспоминания, подобно минометному обстрелу, непредсказуемо врываются в твое подсознание, разбрасывая осколки. В черепной коробке происходит бум. Ты все так же стоишь. Внешне тебя не отличить от прежнего тебя, но внутри что-то происходит. Тебе тяжело понять, как простая мысль, воспоминание о прошлом может изменить тебя и отношение к окружающему миру.

И вот снова. Нежданно воспоминания ворвались в мое подсознание, кусая его изнутри своими гнилыми зубами. Война шла уже третий месяц. Настало время самого жаркого и беспощадного месяца кровавого лета 2014-го – августа.

Мой мозг устроен так, что цифры практически не воспринимает. На уроках истории я всегда не мог запомнить самые значимые даты, потому что набор сухих цифр никогда не мог закрепиться в моей памяти. Я не смогу назвать конкретные даты, потому что происходящее в Донецке в августе 2014-го перемешалось. Помню, что не мог разобраться, где я. Проснулся.

– Опять бомбят. Ты спи, – сказал сонному мне отец.

Я заметил, что было уже светло, но просыпаться не хотелось. Все перемешалось. Сон был спасителем от ужасной реальности. Каждый раз, засыпая, я надеялся, что проснусь, и весь этот хаос окажется лишь страшным кошмаром. Бои шли днем и ночью без остановки. Перемирия ещё никто не подписывал, и поэтому мы не знали, к чему себя готовить. В коридоре ждал тревожный чемоданчик. В нем были все необходимые документы на случай бомбежки. Мы знали, что его нужно будет схватить одним из первых, если в наш дом попадут. Этот чемоданчик был нашим билетом в новую жизнь, если нам удастся спастись после обстрела.

День и ночь перемешались. Я больше не осознавал, что сейчас день и нужно бодрствовать. Ночью я не понимал, что нужно спать. Сплошной сумбур. Будто зомби. Не живой. Не мыслящий. И в то же время сосредоточен. Нужно следить за сводками с фронта. Читать новости. Переговоры. Обстрелы. И ситкомы в интернете, отвлекающие от страшного бытия. Будто в трансе, я не мог понять, что происходит и реально ли то, что сейчас творится за окном.

Я чувствовал, будто меня кто-то преследует. За каждым моим шагом кто-то наблюдает. Дышит тебе в затылок. Ты пытаешься убежать, но липкий взгляд смерти все время рядом. Не отпускает. Он вцепился в твою спину и идет вместе с тобой, куда бы ты ни пошел. Чувство, будто ты на мушке у снайпера, который не нажимает на спуск, ожидая удачного момента для твоей смерти. Постепенно ты привыкаешь к нему. Ты можешь даже поздороваться с ним и таким образом дать ему понять, что не боишься. Тогда, быть может, он переключится на кого-то другого, а потом в сети ты натыкаешься на видео и фото очередного обстрела северных окраин города. И постепенно, с каждым новым днем или новой ночью смерть приближается к тебе.

В какой-то момент ты пытаешься смириться с этим. Главное, что ты дома. Здесь твои родные. И они живы. Что может быть важнее? Деньги? Айфон? Машина? Квартира? Нет же! Вот ты сидишь рядом со своими родителями. Вы обсуждаете то, что у любого здорового человека вызовет панику, но вы говорите. В мирное время ты бы грубо ответил, не подумав, что можешь обидеть родных, но сейчас вы единое целое. Вы вместе должны спастись. Пережить очередной день. Просто быть рядом.

Я это понял, когда впервые услышал «град». Очередной не то день, не то ночь. За окном было темно. Но я продолжал плавать в пространстве. Уже стало привычкой жить не по часам, а по обстрелам. От обстрела к обстрелу. За окном гремели тяжелые орудия. Но это было далеко. Мы уже научились это понимать, поэтому продолжали смотреть телевизор, пытаясь отвлечь себя от мыслей о войне. На мгновение стало тихо. Это мгновение казалось вечностью. Так тихо ещё не было за весь август. Мы даже могли слышать, как за окном разговаривают парни из соседнего подъезда. Тишина казалась чем-то нереальным. Это ведь неправда. Не может быть.

Какая тишина?! Мы её не знаем. Это происходит не с нами. Наша реальность – война, гул двигателей истребителя, залпы артиллерии и минометные обстрелы. Тишина – это вымысел. Она по телевизору, в мирных городах, там, где звезды снимаются в кино, а простые люди ходят на них посмотреть в кинотеатры. Тишина – признак пластмассовой жизни. Не настоящей. Придуманной кем-то. Кем-то таким же нереальным, как и эта тишина.

Нам стоило насторожиться. Но мы поддались соблазнительной тишине. Она расслабила. Дала подышать. Наполнить легкие воздухом. Чтобы в следующий миг подвешенную в воздухе тишину пронзил запуск реактивных ракет. Этот звук мне не с чем сравнить. Если вы не слышали ранее, как работает БМ-21 «Град»… С этим звуком, разрывающим в клочья пластмассовую тишину, к нам в дом ворвалась реальность. Это потом мы поймем, что это был запуск, но в тот момент мы думали, что небеса падают нам на головы.

Вместо парализующего страха контроль надо мной взяли инстинкты. Инстинкт сохранения. Не самосохранения. Я сорвался с дивана. Перед глазами – моя маленькая сестренка, будущая первоклассница, безмятежно спит. Она видит прекрасные, цветные сны. Что ей снилось в тот момент? Какие причудливые узоры рисовал её детский мозг? Но в тот момент я думал лишь о том, как её спасти. Как утопленник хватает ртом глотки спасительного воздуха, я вцепился в плед, которым укрывалась моя сестренка. Уже не помню, как мы оказались в прихожей, но, когда я снова пришел в себя, я лежал на маленьком детском тельце.

– Мне страшно, – сквозь рев реактивных ракет я услышал под собой детский крик.

– Не бойся. Это салют. Сейчас все пройдет, – пытаюсь обмануть и её и себя.

Я пытался считать секунды, но в голове таких цифр уже не было. Не хватало моих познаний в математике, чтобы сосчитать, сколько мы просидели в прихожей. Это самое безопасное место в нашей квартире, потому что там нет окон. Безопасность относительное понятие на войне. Иногда прямое попадание удается пережить, а иногда маленький осколок пробьет твой висок, и ты, обмякший, лежишь на асфальте, истекая кровью. Мне казалось, что время остановилось. За окном было светло, как днем. Точнее, это было больше похоже на закат. Романтический. Алый закат, где-то на побережье. Такой оттенок оставляют ракеты, когда взлетают вверх.

И вдруг все закончилось. Снова убивающая тишина. Теперь она кажется ещё более нереальной, чем прежде. Пустота. Ничего не происходит. Слышу, как нервно дышу. Ноздри раздуваются. Сердце стучит, как отбойный молоток. В своем подсознании я уже всех нас похоронил. Я видел, как потолок падает нам на головы. Как ракеты разрывают всех нас на части. Но этого не произошло. Мы были живы. Жизнь заново. Второй шанс. Наверно, что-то подобное испытывает человек, ждущий результаты анализов, которые должны подтвердить или опровергнуть страшный диагноз. «Вы будете жить», – радостно сообщает доктор мне в моих видениях.

Я оставался все тем же зомби. Живым мертвецом, который не может отличить реальность от вымысла и войну от мира. Но я был жив. И моя семья была цела. Это самое важное. Семья. Я это осознал тогда, когда схватил малышку и лег на неё, чтоб закрыть её своим телом. День на пороховой бочке был завершен. Мы пережили ещё один страшный день. Или ночь. Уже не помню.

Глава 3

Без двух шагов – смерть

Стоя у окна, я пристально смотрел на небо. Облака. Медленно и непринужденно плывут по гладко синему небу. Ведь мы уйдем, войны закончатся, экономики всех стран рухнут, разрушатся дома, произойдет ядерный взрыв. А они все так же будут плыть медленно и непринужденно. Ломтики сладкой ваты, распростертые по небесной глади. Они вечны. Мы – нет. От этих мыслей хочется смотреть на небо и думать только об этом.

На столе меня ждал свежезаваренный кофе. Чашка ароматного напитка стояла на столе, и запах заполнял собой всю комнату. Люблю покопаться в своих мыслях и проанализировать, что произошло в последнее время. Уже месяц, как я работаю в интернет-издании «Правда ДНР». Мне все-таки удалось зацепиться за должность. В мой день рождения мой начальник подарил из собственных запасов американский китель. До войны он увлекался реконструкцией и любил играть в страйкбол. Пристрастие к военной тематике у него появилось задолго до начала боевых действий на Донбассе.

– Поздравляю тебя, – он крепко пожал мне руку. – Я не знал, что тебе подарить, а потом вспомнил о кителе. Он старенький. Немного пропаленный искрой от костра. Но он хороший.

О времена, о нравы. Какие времена, такие и подарки. Так я подумал, когда надел на себя китель. До войны меня жутко раздражал камуфляж. В 2013-м каждый считал своим долгом купить у нас в магазине шорты или футболку защитного цвета. Это жутко раздражало, потому что я знал, почти каждый с радостью бы «откосил» от службы в армии. Многие в институты поступали, только чтоб не отдавать долг Родине. Я осознанно не покупал ничего камуфляжного, потому что считал, что это цвет для солдатской формы, а не модный аксессуар. Новые реалии внесли в мой гардероб камуфляжный китель. Подарок на мой двадцать третий день рождения. Самый запоминающийся, потому что остальное я плохо помню.

Весь месяц я старался произвести впечатление на начальство и будущих коллег. Даже пытался создать собственный проект. Брал интервью у обычных людей, которые остались жить в городе вопреки войне. Мне было интересно это делать. До поры до времени. После того, как мои коллеги вернулись из донецкого аэропорта, который частично контролировала украинская армия, а вторая половина была под контролем сил ополчения Донбасса, я понял, что мне хочется заниматься чем-то более интересным, чем просто брать интервью у непримечательных людей. В конце месяца меня торжественно поздравили с принятием в штат, и это был ещё один приятный повод отпраздновать.

День рождения, Новый, 2015-й, год, новая работа – в общем, конец года был ярким на впечатления и радостным.

Сейчас я стоял на кухне. Я отпил из кружки горячего кофе. Минутка рефлексии закончилась. В целом конец года был удачным, но кроме первого рабочего дня, интересного рассказать нечего. На календаре было 3 января.

* * *

Граффити. Что это, если не городские татуировки?! Город покрывается ими в переломные моменты. Я не говорю о красивых рисунках или заборной живописи. Весной 2014-го донецкие стены окрасились в триколор. По всему городу стали появляться призывы к вступлению в ополчение, флаги Новороссии, надписи «Референдум», «Донбасс – это Россия», «Donetsk will be free» и тому подобное. Граффити передают настроения в городе. Протестное движение на Донбассе оставило свой след задолго до разрушений и луж крови. Первым визуальным напоминанием о восстании на Донбассе были граффити. Наверно, поэтому власти пытаются бороться с этим видом творчества, потому что они были предшественниками переворотов.

В полусонном трансе я проходил мимо народного творчества. Я все ещё не мог проснуться. Это не было похмелье. Атмосфера в городе напоминала состояние между сном и реальностью. Туман. Чавкающий под ногами снег. Полулюди-полузомби тянутся по пустынным улицам. Проезжающие мимо машины раздражали слух. Одной из них удалось окончательно меня разбудить. Старенькая «тойота» серо-ржавого цвета пронеслась мимо, окатив меня добротной порцией грязного снега. Злость – хороший способ проснуться. Гнев пробуждает твое подсознание. В такие моменты понимаешь, почему люди называют жизнь дерьмом.

Утро было действительно паршивенькое. На работе меня встретил пустой офис. Большинство сотрудников догуливали свои праздничные каникулы. Пустые коридоры и эхо от шагов вдохновляют меня. Заходя в кабинет, я понял, что у меня уже была идея для написания очередного очерка. Но у кого-то были другие планы на мой счет.

– О, вот и он, – восторженно сказал Дима, мой начальник. – Могу тебя поздравить. Сегодня будет твой дебют. Поедем к моим старым друзьям по страйкболу. Они служат у казаков. Мне там обещали одного парня. Ему ноги оторвало. Будешь брать у него интервью. Ну, я не вижу радости на твоем лице!

Он улыбался во все тридцать два белоснежных зуба. Ему действительно казалась эта идея превосходной. Почему-то он был уверен в том, что я справлюсь с этой задачей.

– Кстати, там что-то наш фотограф Игорь от тебя хотел. Что-то он тоже для тебя подготовил.

Мне было лень. Бывает такое состояние, когда ты готовишься к чему-то. У тебя есть определенный план. Мысли уже сформировались. Их нужно только словить. Записать. Вдохновение не приходит часто. Редкий гость. А тут его выгоняют. Причем с ехидной улыбкой. Не люблю, когда за меня решают. Но тут нужно было послушно выполнять задание, и другого варианта не дано. Я ещё не успел сформулировать нужные вопросы. Голова была пуста. В неё заполз туман. Заполнил пространство внутри и лениво, словно кот, лежал там.

Сквозь туман слышу, как шаркаю ногами. Каждый шаг эхом отдавался о стены коридора. Я возвращался в полусонное состояние. Дверь кабинета раскрылась. Яркий свет. Удар в ещё не до конца проснувшиеся глаза.

– Здравствуйте. Мне Дима сказал, что у вас есть что-то для меня.

– Да, здорова. Заходи. Посмотри, что я купил всего за 1000 гривен.

На его столе лежал фотоаппарат. Игорь так восторженно рассказывал об этой камере, но я все прослушал, потому что, во-первых, ничего не понимал в камерах, а во-вторых, мне было буквально все равно. Вдохновение уже куда-то улетучилось. Та атмосфера удрученности, которая меня погрузила в писательский транс, исчезла. Апатия. Мне было неинтересно слушать о каком-то фотоаппарате. Плевать я хотел на поездку куда-то и интервью.

С абсолютным безразличием я сидел в своем кресле. Ещё полчаса наш фотограф промывал мне мозг на предмет фотоискусства. «Возьмешь эту камеру с собой на интервью. Запишешь годный ролик, а мы выложим у нас в группе», – сказал мне Игорь перед моим уходом из кабинета.

Я монотонно просматривал новости. Ничего не происходило. Всю вторую половину декабря был мандраж перед предстоящими боями. Они должны были начаться то во второй половине декабря, то под Новый год, то на Рождество. Но ничего не происходило. Ежедневно мы слышали гром фронта, но он оставался где-то далеко. Периодически наблюдали фото и видео с передовой, но активные боевые действия так и не начинались.

– Давай, собирайся. Сейчас за нами заедут. Камеру приготовил? – все с тем же энтузиазмом спросил Дима.

– Да, вот она лежит. Флешка свободна. Игорь мне все показал. Я готов.

– Тогда сейчас поедем. Хоть с братанами повидаюсь. С начала войны не виделись. Они на фронте постоянно. Я же тоже хотел воевать. Да семья не отпустила. Обабились мы. Потом дочка родилась. Одно время в Запорожье были. Потом я их сюда забрал. Если бы не семья, так бы вместе со страйкбольными друзьями сейчас на фронте воевал.

Он предвкушал встречу со своими старыми знакомыми. Страсть к войне в Диме проявлялась буквально во всем. Каждый его рассказ сопровождался военными терминами, названиями непонятных военных фирм, носил он камуфляж, который был у него ещё с довоенных времен. Он был фанатиком. Ему доставляло удовольствие все происходящее. Казалось, он не боялся ничего. В каком-то смысле он был готов. Ещё до войны они с товарищами по военной болезни устраивали рейды, реконструкции, ролевые игры с реальной военной техникой и прочее. Занятие страйкболом отвлекало от житейских забот. Быт, семья, работа – все оставалось где-то далеко, когда группа из четырех человек пытается штурмовать здание, занятое противником. Самое прекрасное, что в этом было – все оставались живыми. На войне – все иначе.

– Восьмой приехал. Давай. Едем.

Я быстро накинул на себя куртку. Взял сумку с камерой и зашел в лифт. У входа в здание редакции нас ждал высокий, под два метра ростом, мужчина. Он был полностью одет в черное. Черные берцы на высокой подошве, чтоб осколки, гвозди и прочий мусор не могли пробить ногу бойцу. Черная военная форма и белоснежная улыбка.

– Здорово, Кира.

«Кира» – это позывной. На войне никто не называет друг друга по именам. Я долго не мог к этому привыкнуть, потому что с детства не любил всякие клички. Наверно, поэтому за всю свою жизнь у меня не было ни одной. На войне клички превращаются в позывные. Со страйкбольных времен Дима получил позывной «Кира» из-за любви к аниме. В известном аниме «кира» значило убийца. Должно быть, мой начальник мог стать неплохим солдатом, если его называли убийцей.

– Привет, Восьмой. Ну как дела? Где сейчас?

Они долго разговаривали. Лишь малую долю их разговора я мог разобрать. Все чаще это были непонятные мне термины. Ситуации, о которых я ни сном, ни духом.

Мы катили по мрачному Донецку. Ничего не происходило. Туман. Слякоть. Брызги. Серость. Настроение было просто отвратительным. Попытался абстрагироваться. И вдруг очередная вспышка. Обстрел воспоминаниями.

* * *

Яркая вспышка света. Пронзительный свист. Мина-воспоминание врезалась в мое подсознание. Острое, как лезвие бритвы, оно пронзило меня. Недавно затянувшаяся рана вновь пустила сок. Бордово-красные воспоминания потекли по стенкам черепной коробки изнутри.

Я сидел за столом во дворе. Передо мной дисплей моей электронной книги. На нем черные буквы на белом экране:

Война – это мир.

Свобода – это рабство.

Незнание – сила.

Я только начал читать знаменитый роман Джорджа Оруэлла «1984». С первых страниц книги меня охватило чувство… Чувство, будто где-то я это уже видел. Дежавю. Где-то я это уже читал, или смотрел, или что-то ещё. Я испытывал эти эмоции ранее. Подобное уже происходило. Где же? Где?

Потом я понял. Я не читал об этом. Не видел фильм. Я это проживал. На моих глазах на Украине родился Большой Брат. Я видел собственными глазами, как некогда моя Родина превращалась в тоталитарное государство, где балом правит сатана с человеческим лицом. Я не мог поверить, что такое может происходить на самом деле, но антиутопическая книга была больше всех похожа на реальность, чем все остальные книги, что я прочел ранее. Так же, как в книге Оруэлла, кто-то пытался переписать историю, подтасовать факты под правительскую позицию. Людям говорили, что они не русские, что они лучше. Они украинцы. Высшая каста. Они вырыли Черное море. Они свободные и независимые. Знаменитые люди были украинцами, а русские – быдло. Победу во Второй мировой войне одержали США, а не Советский Союз. Людям врали. Самое обидное, что они в это верили. Я не мог поверить своим глазами. Так же, как в книге, люди верили вранью. Ещё вчера они знали правду, а сегодня они верили в ложь.

С каждой прочитанной страницей становилось ещё хуже. Депрессия. Беспощадная. Удушающая. Она брала меня за горло. Будто бы в тисках. С каждым новым словом дышать становилось тяжелее. Смертельная хватка. Холодные ладони сжали моё горло и не желали отпускать, всё сильнее и сильнее сжимая посиневшую шею. Ситуация на Украине была предсказана Оруэллом ещё в середине прошлого века. Казалось, что украинские политики следуют инструкции, но автор пытался нас предупредить, остановить от совершения ужасающей ошибки, но мы её совершили. В 2014-м началась гражданская война на Донбассе.

Моя футболка стала мокрой. Пот бежал по моему телу. Он был холодным. Будто кусочки льда скатывались по моей спине. Я все ещё был в трансе. Предложение за предложением я читал, жадно поглощая их. Не мог остановиться. Головой я был полностью в книге. Физически – во дворе своего дома. Пока я читал предсказания, сделанные Оруэллом, рядом сидела молодая семья. Во дворе кроме нас никого не было. Во второй половине дня люди старались не выходить на улицу. После того, как стрелка часов переходила рубеж в 12 часов, город пустел. Поэтому я прекрасно слышал беседу своих соседей, которая отвлекла меня от мыслей о тоталитаризме и вернула в военную реальность.

– Как думаешь, что на завтра готовят нам наши «вызволытели»? – не без иронии спросила молодая женщина своего мужа.

– Ты же слышишь. Бахи не прекращаются. Слышал вчера на Калининском рынке, что пришла телеграмма в больницу. Говорят, готовятся к зачистке города. Им же нужно отчитаться перед президентом, что на День Независимости освободили Донецк от его жителей. Подарок Порошенко преподнести.

– Неужели это правда? Почему это происходит с нами?

– Успокойся. Ты же понимаешь, что это только слухи. Мы чего вышли на улицу? Нужно попытаться отвлечься от войны. Давай, может, о чем-то другом поговорим?

– Да как тут о чем-то другом поговорить, когда такое творится. Видел, что происходит на севере Донецка? Там же просто ад. Люди валяются на асфальте. Кровь ручьем. Завтра это и нас будет ждать. Я этого не хочу.

– Не паникуй. Всё будет хорошо. Мы же в тыловом районе живем. Ты же сама видишь, что сюда не долетает. Только бахает. Не так страшно. Лучше давай подумаем, во что будем Анюту одевать. Первый класс всё-таки. Думаю, к первому сентября все закончится. Начнется новый учебный год. И все будет, как раньше. Не будут же они школы обстреливать. А детям учиться нужно. Мы даже форму ещё не купили.

– Да, нужно будет на выходных на рынок сходить и купить. Банты белые. Мне Оксанка рассказывала, что видела. Правда, сейчас цены космические из-за этой войны. Мы с ней, когда за водой в очереди стояли, говорили. Их же девочка с Аней пойдет в класс. Но она не верит, что учебный год начнется первого сентября. Кто-то ей сказал, что перенесут. Боятся детей в школы отправлять.

– Оксанка твоя – главная сплетница. Не слушай её. Всё хорошо будет. Вон видишь, дочь наша, Настюша, какая большая. Ну что с ней может быть? – муж показал на девочку, которая скатывалась по небольшой детской горке сзади меня. На вид ей было лет двенадцать. Она рванула к парковке, как только спустилась. Там её ждала подружка.

Я стал невольным свидетелем беседы соседей из второго подъезда. Типичная беседа. Весь город был наполнен слухами. Каждый пытался себя к чему-то готовить. Кто-то к худшему, а кому-то удавалось себя обмануть и думать о лучшем. Я отвлекся от книги и слушал их разговор.

– Ну а что дальше? Что будет с нами?

– Я читал, что ополчение пойдет в контрнаступление.

– Ты веришь в это? Я уже отчаялась. Не знаю, чему и кому верить. Кругом ложь. По украинским каналам говорят, что мы сами себя обстреливаем. И как в это можно верить?

– Верят. Ну и пусть верят. Я верю, что мы победим. Ополчение пойдет в наступление. Если бы не дочки и ты, я бы уже давно на передовой был. Но если не я, то кто о вас позаботится.

– Я бы все равно тебя никуда не отпустила.

Свист. Резкий. Пронзительный. Он буквально прошил бытие. Мина просвистела над головой и где-то метрах в трехстах от нас приземлилась. Земля затряслась. Я упал на землю. Поднялась пыль. Она проникала в легкие. Все стали кашлять.

– Все в дом!! – закричал мужчина. Сквозь пыль, пробираясь к спасительному подъезду, глава семейства мчался сломя голову.

Я продолжал лежать под столом. Жалкое убежище. Но на тот момент я ничего не понимал. Молча лежал. Ступор. Я много читал в интернете об обстрелах. О поведении при обстрелах. Нужно было лежать, прижавшись к земле. Обеими руками я обнял свою голову. От моего дыхания пыль с земли поднималась и проникала мне в легкие. О маленькие камушки я поцарапал руки, ноги, тело. Кровь маленькими каплями падала и тут же засыхала. Дыхание участилось. Моё тело поднималось от каждого вздоха. Я закрыл глаза. Не мог поверить, что это реальность. Но я поднял голову, когда следующая мина попала в квартиру. Прямое попадание. Земля затряслась ещё сильнее. Вот-вот и дом рухнет. Он впитал в себя этот удар. Принял его и выдержал. Части кирпича, металла и мусора разлетелись по округе. На двор опустилась сажа. Вся семья на моих глазах упала на землю. Сначала я подумал, что они последовали моему примеру. Упали, чтоб осколки их не достали, но потом я заметил, как тоненькие алые ручейки текут от их тел и впадают в трещины на асфальте. Они были близко к подъезду. Мина угодила в их квартиру. Она разнесла жилище в пух и прах. Осколки убили всю семью. Я видел, как у подъезда лежит мужчина, сразу за ним его жена. Рядом с машиной на парковке лежала их старшая дочь.

Обстрел продолжался. Нельзя вставать. «Лежи. К ним нельзя, – повторял я себе. – Ты им не поможешь, если тебя ранит. Лежи. Нужно переждать». Свист. Разрыв. За ним последовал ещё один взрыв. Этот взрыв был так же близок, как первый. Затем ещё один. Я дышал в землю. Лежал и считал взрывы. Уже четвертый. Пятый. Уже дальше. Ещё один. И тишина. Время остановилось.

Тишина вновь показалась вечностью. Неизвестной. Она что-то в себе скрывала. Результаты. Какие они? Что произошло? Что с той семьей, которая две минуты назад сидела со мной рядом и вела мирно беседу. Сейчас они лежали. Они могут быть живы. Нужно что-то сделать. Но что? Обстрел может продолжиться. Не двигайся. Лежи. Я поднял голову. Это был ужас. Воронка. Посреди дома. Огромная дыра зияла между третьим и первым этажами. Три этажа пострадали от одного прямого попадания. Квартира уничтожена. Даже, если они выжили, то жить им теперь негде. Квартирам сверху и снизу повезло больше, но они тоже пострадали.

Пронзительный крик. Женский. Он казался намного острее свиста. Намного ужаснее.

– Они мертвы!!! Все мертвы!!!

Я сорвался с места. Инстинкт самосохранения отступил. Сорвался с места. Пробегая мимо, я заметил, что в маленькой детской поржавевшей горке дырочки. Маленькие. Как сама горка. Ранки на детской качели. Подбежал к телам. Они лежали, застывшие в неестественных позах. На лицах – ужас. Серая кожа, усыпана пылью, кусочками раздробленного камня, металлическими осколками. Будто каменные статуи они лежали на земле. Ручейки растекались в разные стороны. Их тела были пронизаны насквозь. На онемевшей мужской руке были часы. Луч солнца прошел по ним и блеском привлек к часам внимание. Стрелки механических часов застыли. Они навсегда останутся в том времени. Время смерти целой семьи. На часах было 15:02.

Глава 4

Стыд и ненависть

Я вернулся. Заднее сиденье старенькой «девятки». Грязный салон. Впереди мой начальник и Восьмой о чем-то непонятном говорят. В моей руке телефон. На дисплее – 15:02, 3 января 2015 года. Не знаю, сколько я был в отключке.

– С тобой там все в порядке, парень? Слабенький он у тебя какой-то. Укачало, кажись.

– Денис, ты там как?

– Да, со мной всё в порядке. Немного заснул.

– Вот и хорошо. А то как ты на передок поедешь? Мы тебя с собой не возьмем.

– Мы же не собирались туда, – испуганно сказал я.

– Ха-ха. Ты смотри-ка. Сразу проснулся. Не переживай. Сейчас никто туда не едет.

На какой-то промежуток времени я действительно где-то витал. Может быть, минуту. Может быть, две. А может, и вовсе несколько секунд. Но мои воспоминания были намного ярче и реалистичнее действительности. Реальность была серая, мрачная. Слякоть. Да, «слякоть» в полной мере охарактеризовала сегодняшний день.

Периодически страшные воспоминания возвращают меня в кошмары прошлого лета. Каждый раз, проходя мимо детской горки в моем дворе, где немым укором меня встречают маленькие дырочки от осколков стадвадцатимиллиметровой мины, я вспоминаю о том жутком дне.

Мы подъехали к какому-то зданию с высоким белым забором. В этой части города я не был и до войны. Несмотря на то, что прожил в Донецке всю жизнь, но не все части города я знал хорошо. В этой части и вовсе не был. Перед шлагбаумом стоял молодой парень в камуфляже, с автоматом и нашивкой казачества. Вместе с Восьмым они обменялись жестами, и проезд был открыт. Восьмой припарковался.

– Приехали. Передаем за проезд, – пошутил мужчина в черном с белоснежной улыбкой.

Погода была всё такой же мрачной. Скучной. День повис в воздухе. Ничего не происходило. Мимо проезжали машины. Проходили безликие люди. Туман обнимал каждого прохожего, уходящего на десять метров от меня.

– О, здорово! Как давно мы не виделись?

– Летом последний раз. Помнишь, я ещё репортаж снимал у вас? Он по сети разошелся. Меня всё спрашивают, что это за бородач. Понравился ты. Популярный в сети.

– Во-о-о. Так ты им мой номерок сразу давай. Так и пиши у себя там, что я не женат. В активном поиске, так же у вас там пишут в интернете? Так и пиши.

– Обязательно. Только вы меня ништячками какими-то тоже балуйте.

– Пошли ко мне. У нас там все телефоны забиты этими репортажами.

– Отлично. Мы у себя будем выкладывать. Замажем лица и всё. Покажем силу ополчения. Остальные выкладывают, а мы чем хуже.

– Да, жесть была на днях.

– Мы слышали.

– Что вы там слышали… Укры танковый прорыв устроили. Еле отбились. Но об этом рассказывать не нужно.

– Разумеется.

Мой начальник активно обсуждал сводки с фронта со своим бородатым товарищем. Его позывной был «Сэм». Высокий. Метра под два ростом. У него была белая борода, пиксельный камуфляж, нож торчал из кобуры на поясе.

Я отвлекся от беседы. Холодом тянуло по спине. Я стоял в холле. Небольшой. Посредине стоит маленький стол. На стене висели часы. 15:30. Я снова почувствовал, как мороз бежит по коже. Вся спина покрылась мурашками. На меня смотрели портреты с черными ленточками в углу. Молча. Не говоря ни слова, казалось, они смотрели прямо в душу. На некоторых фотографиях в углу вместо черной ленты была георгиевская. У каждого две даты – рождение и смерть, а между ними черта. Маленькая. Короткая. Жизнь. Я не считал их количество. Около десяти. Или, быть может, больше. Никого из них я не знал. Они были незнакомцами, но я смотрел на них и едва сдерживал слезы. Каждый из них погиб в боях за свои убеждения. Они верили в них. И отдали свои жизни за принципы.

– Ты чего застыл? – окликнул меня Восьмой.

– А… Прости. Засмотрелся.

– Это наши парни. Я не всех лично знал. Но знаю, что каждый из них умер смертью храбрых. Как мужчины. В бою. Жаль. Очень жаль. Хорошие были парни. Мы их не забудем никогда. Ладно, Кира уже ушел. Пошли, а то ещё потеряешься. Наши тебя ещё на подвал посадят.

Он звонко и заразительно смеялся. Каждый раз, когда он шутил, все его тридцать два зуба представали перед глазами. До войны он был дантистом. Наверно, поэтому сейчас он имел здоровую и белоснежную улыбку. На вой не это редкость. Солдатам в окопах не всегда удается следить за гигиеной. Чаще мозг занят выживанием. А зубы это такое… Всегда можно вставить.

Мы зашли в небольшую комнату. Раздался громкий хохот. Солдатские байки. Раньше я не понимал, что это такое. Сейчас я с головой окунулся в них. Как маленького мальчика, который не умеет плавать, меня бросили в бассейн с солдатским бытом, где я должен был освоиться. Мне было неловко. Всё происходящее было для меня чужим. Я сел на стул. Справа от меня лежал разобранный пулемет. Автоматический пулемет Калашникова. Старенький, но ухоженный. Пока вся комната содрогалась от солдатского смеха, я рассматривал оружие. Там его было много. Гранаты. Патроны. Пистолеты. Калаши. Бинокли. Много всего. Я все и не запомнил. Но моё внимание к себе приковал пулемет.

– Смотрю, он тебе понравился, – всё так же широко улыбался бывший дантист. – Как-нибудь нужно взять тебя пострелять из него. Первый раз всегда незабываемый. Как с девушкой. Вот видишь – лежит. Это моя. Маха.

У укров отжал. Они хорошо умеют оружие бросать, когда им хвосты прижмешь.

– Хватит молодому голову пудрить. Он не за этим приехал, – наконец-то отвлекся от общения со своими старыми друзьями мой начальник. – Мы же сюда интервью приехали записывать. А ты уже наперед забегаешь. Успеет ещё настреляться. Сейчас ему нужно взять интервью. Ты готов? Где камера?

– Вполне. Камера в сумке. Сейчас достану. Просто думал, что вы ещё будете разговаривать.

– Если нас не остановить, то мы так и до утра проговорим. Так что давай. Нам скоро ехать нужно будет. Расчехляй камеру. Хорошая хоть?

– Да вроде бы. Я не разбираюсь. Игорь пытался мне объяснить, насколько крутая эта камера, но я только запомнил, как тут видео включить.

– Игорь может. Он же фанатик. Уши прожжужит своими фотиками. Ладно, пацаны. Спасибо вам, а мы будем интервью записывать.

Он пожал по очереди руки каждому. Обнялись. Вскоре в комнате остались только мы втроем. Помимо меня и моего начальника в небольшой комнатке с оружием остался неприметный паренек. Сначала я подумал, что по возрасту он младше меня. Он не был похож на тридцатилетнего мужчину, у которого когда-то была хорошая работа. Работа, похожая на хобби. Она приносила скорей удовольствие, чем средство для жизни. Не каждый сможет понять, что работа на стройке может приносить удовольствие. Всё чаще туда идут от безысходности. Люди без образования и цели в жизни. Стройка для них была лишь способом заработать немного денег, а потом пропить их после смены со своими братьями по несчастью. Но этот парень был другой. Ему эта работа приносила удовольствие. Он мог рассказать почти о каждом доме в городе. Приложил руку к строительству таких знаменитых в Донецке зданий, как Диск, гостиница «Централь», даже на Донбасс-Арене удалось немного подработать. Но всё это осталось в прошлом.

Перед нами сидел парень в тельняшке. Сегодня он приехал повидаться со своими сослуживцами. С ними он воевал в Шахтерске, Песках, на Саур-Могиле, за донецкий аэропорт. Они не виделись давно. Можно сказать, вечность. Между ними была пропасть. Огромная и бездонная. Но между ними был и мост. Крепкий. Нерушимый. Это братская любовь. Ей проникаешься, когда понимаешь, что твоя жизнь зависит не от тебя, а от твоего товарища.

Братский долг заставил сорваться с места и отправиться на подмогу. Противник прорывал оборону. Подразделение требовало поддержку в живой силе. Автобус с казаками отправился на линию фронта. Выстрел. Громкий хлопок. Суматоха. Огонь. Кровь. Кругом трупы. Подразделение вступило в бой.

Он не успел испугаться. Было поздно. Не понимал, что происходит. Сознание отступило. Его привезли в больницу. Ноги превратились в фарш. Обе. Теперь он калека. Безногий ветеран необъявленной войны. Каждый из нас в холодном поту просыпается после таких кошмаров, но после этого кошмара проснуться было невозможно. Сон стал реальностью. Беспощадной. «Седьмого» отправили в Россию. Благодаря помощи россиян парень смог встать на протезы.

Но не это было самое страшное. Самое тяжелое испытание ждало совсем рядом. Когда вернулось сознание, а вместе с ним и осознание трагичной реальности. Безногий. Звучит, как приговор. Инвалид. Эти слова – пули. Противник продолжал свой беспощадный обстрел. Каждый день – новое испытание силы воли. Экзамен на прочность. На стойкость. На бронебойность. Как бронежилет пятого класса защиты, «Седьмой» принимал в себя пули врага. Помогали лекарства. Но действие было недолгим. Коротким. Мгновением по сравнению с невыносимо долгой реальностью. Терапия делала только хуже. Единственным лекарством стало возвращение.

Я и Кира стали свидетелями возвращения.

Первый день после долгого карабкания из бездны. День за днём он полз. Медленно. Утомительно. Но он добился своего. Мы видели искреннюю радость безногого ополченца. Он дома. Вокруг него – его товарищи, братья по оружию. За спиной любящая девушка – гражданская жена. У неё была возможность все бросить. Оставить всё, как есть. Уйти от сложностей. Проблемы могли остаться вместе с её покалеченным гражданским мужем. Но она проявила характер. Осталась с ним и создала надежный тыл.

Teleserial Book