Читать онлайн Боснийские рассказы бесплатно

Боснийские рассказы

Завещание Черногорского владыки

18 октября 1830 года мирно отошел ко Господу черногорский митрополит Петр Петрович Негош. За несколько часов до своей блаженной кончины он призвал секретаря и продиктовал ему свое завещание. В этом коротком документе раскрылась для потомков вся глубина личности владыки.

Особенно полезно изучить завещание нам, русским, ибо оно дает ответы на многие вопросы, и, прежде всего оно указывает место русского народа, которое нам отвел Господь Бог. Оно дает нам понять, что мы не есть волею случая бывшая величайшая страна мира, но то, ради чего и чем живет вся Вселенная. Прозреть это обстоятельство могли люди высокой духовной жизни, великие подвижники, такие, как инок Филофей, прп. Серафим Саровский. Несомненно, к ним же относится и свт. Петр Цетинский. Сознанием Богоизбранности России была пропитана вся его жизнь. Эта мысль буквально пульсирует из каждого слова его последнего обращения к своим многолюбивым черногорцам.

Завещание владыка начинает с мысли о своей телесной немощи и о неизбежной скорой кончине, при этом он напоминает, что жизнь и дело его как духовного и светского господаря были подчинены одному – «сохранить народ и убогих» как свою душу. Это завещание, продолжает Владыка, весь народ должен услышать и добро разуметь «прежде моего погребения». У всякого черногорца, «великого и малого», он просит прощения и сообщает, что и он всех прощает. Владыка просит «кротко его погрести и оплакать, чтобы даже и кровник кровнику тогда ни горьких слов проговорил». Вторая просьба Владыки касается внутреннего спокойствия между людьми, родами и племенами, ради жалости о нем, хотя бы до Юрьева дня (св. Георгия). А после, он надеется, что по всей стране будет поставлен «царский суд», «который я у нашего присного покровителя и оборонителя царя русского вымолил и выплакал». В вечный завет он оставляет народу беречь «церковную челядь, калугеров*, дьяконов». Здесь же он пишет о своем наследнике Петре II Негоше, «которого Богу и царю нашему, и всему народу черногорскому и горскому во век ручаюсь, всем сердцем и всей душою». Напоследок, как говорит свт. Петр Цетинский, «хотел бы обратиться к вопросу «лафе мошковской», который беспокоит народ. Здесь речь идет о денежной помощи, которая Черногория регулярно получала от русского царя («нашего царя», как его постоянно называет Владыка), по всему видно, что распределение этих средств вызвало беспокойство, Владыка успокаивает народ, говоря о напрасности этих беспокойств и добавляет, что он уже писал об этом «нашему царю» и надеется на скорое прибытие проверяющего, о котором он сам и просил царя.

Затем Владыка проклинает и предает анафеме всех, кто осмелится ослушаться его предсмертных речей, «как его, так и род и город его, да его след и дом пропадет и сотрется». И продолжает: «Исто так, да Бог даст тому, кто бы вас от верности к благочестивой и Христолюбивой России отлучить попытается, и всякому если бы кто из вас, черногорцев, или горцев, с помыслами отступить от покровительства и надежды в единоверную и единородную нам Россию, да даст Бог, чтобы от него живое мясо отпадало, и всякие блага временные и вечные отступили». Заканчивается завещание благословением всем тем, кто его последние слова послушает и исполнит.

Вся жизнь владыки Петра была тесно связана с Россией. Восемнадцатилетнего его, иеродиакона, послали на обучение в Петербург. Он непременно должен был закончить духовную школу в России, здесь же он должен получить сан иеромонаха, т.к. являясь племянником известного владыки Даниила, того самого, что совершил в начале XVIII века известный прогон потурченцев; должно ему было взойти на черногорскую кафедру. Однако в России он пробыл недолго. Смерть черногорского митрополита Василия вынудила иеродиакона Петра вернуться в Цетинский монастырь.

Случайно, или нет, но и второе путешествие Владыки Петра в Россию так же не было продолжительным. В шестнадцатилетнем возрасте его рукоположили в сан иеромонаха, а в двадцать семь лет он был возведен в архимандриты.

В то время (1777 год) Черногория переживала сложное время. Скадарский паша Мехмед-паша Бушатлия не признавал больше власти Стамбула, ему непременно хотелось стать главой собственного государства, куда кроме Албании должны были войти Черногория и Далмация. Первым делом он намеревался захватить Черногорию.

Собственных сил у Черногорцев было недостаточно, а существенную поддержку оказать могли лишь Россия и Австрия. Российская императрица Екатерина II помогать черногорцам отказалась, так как они семь лет до этого подчинились неизвестному авантюристу Шчепану Малому, выдававшему себя за чудом спасшегося русского царя Петра III. Австрийская помощь обусловливалась значительным умалением черногорской независимости. Но даже в такое сложное время черногорцы не желали терпеть никакого другого влияния, кроме русского. Волнения на Цетинье заставили покинуть Черногорию австрийских посланцев.

В 1784 году упокоился черногорский митрополит Арсений, и его место должен был занять архимандрит Петр. Получить митрополичье достоинство он желал непременно в России. Однако в русском посольстве в Вене ему надменно отказали во въездных документах. Хиротонию Владыка принял в Сремских Карловцах, где в то время было средоточие Сербской Православной Церкви.

Сразу же после восшествия на древнюю митрополичью кафедру, Владыка Петр предпринял активные действия для решения важных для Черногории политических задач. Задачей номер один было полное восстановление доверия России к Черногории.

После всевозможных попыток получить разрешение на въезд в Россию, владыка по частному приглашению все-таки отправился в Санкт-Петербург. Его встретили как неприятеля, о чем не ведала русская царица. А после трехдневного пребывания в русской столице ему было указано, что он должен немедленно покинуть Россию. Под конвоем Владыку доставили за пределы Российского государства. Перейдя границу, он сказал, что его нога никогда больше не встанет на русскую землю, но при этом он добавил: «Кто против России, тот против всех славян».

И все же третье путешествие Владыки в Россию чуть было не состоялось спустя 15 лет после этого случая. В 1801 году, по указанию русского правительства к берегам Черногории был послан корабль с тайными агентами, которые должны были схватить Владыку и в кандалах отправить в ближайший русский порт, чтобы дальше его препроводить в Сибирь. Но все по порядку.

По возвращении из России в 1786 году владыка застал Черногорию совершенно опустошенной. За год до этого Мехмед-паша Бушатлия из Скадара с огромными силами прошелся огнем, и мечем по всей стране.

В следующем, 1787 году, началась война между Россией и Турцией. Вскоре на стороне России выступила Австрия. Россия и Австрия сразу обратили внимание на Черногорию, как возможного союзника, и послали туда своих посланников с деньгами и иной помощью. Черногория находилась после нашествия скадарского визиря в тяжелейшем состоянии, но на призыв русской царицы Черногорская община ответила: «Пусть будет все так, как заповедала царица». Черногорские отряды напали на пограничные турецкие гарнизоны, к Черногорцам в этой войне присоединились многие сербы из окрестных областей. Эта война закончилась в 1791 году Ясским миром, по которому ни черногорцы, ни повстанцы ничего не получили, кроме той помощи, в виде оружия, боеприпасов, денег, которые выделялись Россией и Австрией во время войны.

Но если раздраженные турки ничего не могли сделать России и Австрии, то всю свою злобу они возжелали выплеснуть на маленькую Черногорию. Уже в 1792 году Мехмед-паша Бушатлия, начал серьезную подготовку к захвату Черногории. Силы были совершенно неравны. Владыка Петр положил все усилия, чтобы избежать прямого конфликта. Но все было напрасно, скадарский паша был непреклонен.

Владыка написал пламенное воззвание к черногорцам, призывая их всех встать на защиту Отечества. В этом призыве он проклинал предателей, «у того, у кого чести и почтения нету, он и род его да останутся в вечной срамоте и бесчестии, как предатель веры и закона и хулитель имени Божия, как кровник всего нашего народа».

Перед битвой Владыка причастил Святых Христовых Тайн всё свое войско. Две армии сошлись в горной долине в северо-восточных пределах Черногории. Турки медленно двигались в гору, а черногорцы поджидали их. Враги имели трехкратное преимущество. После первого столкновения черногорцы, вяло отбиваясь, стали хаотично отступать или попросту бежать, показывая противнику спины. Турки, видя такой исход, воодушевленные бегством черногорцев, с победными криками бросились преследовать противника. Они бежали в гору и силы их постепенно ослабевали. Вдруг, нежданно, нечаянно, разбегающиеся черногорское воинство резко остановилось, развернулось, мгновенно сомкнуло ряды и с единодушным возгласом «За крест честной и свободу золотую!», от которого, казалось, затряслись все окрестные горы, ринулось уже под гору на утомленных преследованием турок, которые от неожиданности даже не сумели организовать оборону. В то же самое время из окрестных скал высыпало множество черногорцев воинов-одиночек. В той области было множество малых пещер, где могло поместиться лишь по одному человеку. Сидящего в такой пещере ратника не могла поразить турецкая кривая сабля, а черногорские сабли могли рубить и колоть, вот ими эти одиночки-смельчаки из пещер поражали противника. Через несколько часов все было кончено, турки понесли тяжелое поражение, потеряв при этом 3000 человек, сам Мехмед-паша Бушатлия был ранен. Следующая битва поставила окончательную точку в борьбе черногорцев с Мехмед-пашой. В сентябре 1796 года войско Мехмед – паши было вновь разбито, а сам он погиб.

В 1797 году после гибели Венецианской республики Австрия оккупировала Боку Которскую. Население этого края, в основном, православное, желало войти в состав Черногории. К тому же австрийцы грубо попрали все ранее принятые договоренности, по которым Австрия признавала права Черногории на эти приморские земли. Это было, как говорил Владыка Петр, плата за черногорскую кровь, пролитую в совместных войнах с Турцией. Кроме того, австрийцы, опасаясь черногорского влияния, пытались сместить Владыку Петра, и вообще, не прекращали интриг против него.

Австрийский наместник в Которе, указывая на черногорскую опасность, приводил как доказательство, некий турецкий ферман (указ турецкого султана), которого добился русский царь Павел I; нему турки признавали черногорский народ свободным и независимым.

При царе Павле I отношения между Черногорией и Россией приняли совсем иной характер. Царь Павел I действительно в полноте осознавал роль России, которая, будучи Третьим Римом не может иметь национальных интересов, а имеет лишь национальные обязанности наложенные на нее Богом, по отношению к страждущим православным народам. Русская помощь черногорцам была увеличена вдвое и составила 1000 золотых дукатов в год (весь XVIII век она составляла 500 дукатов). Царь говорил, что черногорцы во всякой неволе могут рассчитывать на помощь. В то время Черногория значительно усилила свое войско русским оружием. На всякую просьбу владыки Петра царь Павел I отвечал положительно. Лишь в вопросе о присоединении Боки Которской к Черногории было предложено подождать. Павел I наградил черногорского владыку орденом Александра Невского. Событие это весьма торжественно отмечалось в Черногории, с поднятием русских знамен и стрельбой из пушек.

После убийства Павла I его сын, царь Александр I, стал игнорировать Черногорию. Это положение было опасным еще и потому, что Австрия заняла к Черногории враждебную позицию. В такой ситуации среди некоторых черногорцев появились настроения о необходимости установления политических связей с Наполеоном Бонапартом. И как только весть об этом достигла Петербурга, равнодушие царя Александра I сменилось самыми энергичными мерами.

В Черногорию был послан граф Марко Ивелич (серб по происхождению). Выяснив ситуацию, Ивелич доложил царю, что Владыка Петр полностью превратил Черногорию во французскую провинцию. После такого доклада Ивелич получил полномочия выманить Владыку в один из приморских городов, там его арестовать, и на любом русском корабле отправить в Россию для суда и препровождения в Сибирь.

Осознавая грозящую опасность все черногорцы в 1803 году собрались на скупщину и приняли обращение к царю Александру I, в котором четко разъяснено, что опасения царя по поводу возможной внешне политической переориентации Черногории не имеют под собой никаких оснований, черногорцы были и остаются, верны русскому царю.

Что же касается деятельности графа Ивелича, то он, поддерживаемый австрийским наместником в Которе, имеет лишь одно намерение: стать черногорским князем, и поэтому черногорцы просят царя послать на Цетинье нового консула, непременно русского по происхождению, для полного разъяснения ситуации.

Александр I внял голосу черногорской скупщины и послал в Черногорию нового консула Александра Иосифовича Мазуревского, чей приезд на Цетинье вызвал большую радость среди народа. Приезд русского консула снял все недоразумения и значительно улучшил русско-черногорские отношения.

Успехи Наполеона к 1806 году ясно показывали, что французы будут стремиться к захвату Далмации, и в этой связи значение Черногории выросло необычайно. Мазуревского на посту консула сменил тайный советник Сандковский, который привез владыке помощь в размере 3000 дукатов. Австрийцы, потерпев поражения от французов, передали им Далмацию и Боку Которскую. Делегация православных жителей Боки обратилась к владыке принять их под свою защиту. Получив одобрение из Петербурга, черногорцы спустились с гор и заняли приморские города.

Вскоре в залив прибыли русские боевые корабли и в самом большом порту Боки было поднято русское знамя. С этого момента русские и черногорцы стали действовать совместно против общего врага – французов. Русская эскадра под командованием адмирала Синявина продвигалась к северной части Адриатического моря, черногорские отряды на кораблях выполняли роль морской пехоты. Вскоре русско-черногорские силы осадили крупнейший порт Далмации Дубровник. Можно, кстати, отметить, что Далмация была, чуть ли не единственным местом в Европе тех лет, где французы терпели поражения.

События эти имели также отражение в Пушкинской поэзии:

«Черногорцы? Что такое? —

Бонапарте вопросил.-

Правда ль: это племя злое

Не боится наших сил?»

По условиям Тильзитского мира Русский флот ушел из Адриатики и Ионических островов, а черногорцы ушли из приморских городов в свои горы. В том же году Наполеон потребовал от владыки Петра дозволить французам открыть свое консульство на Цетинье. По этому поводу была собрана скупщина, которая на требование «властителя мира» ответила, что без разрешения русского царя никакого иностранного консульства на Цетинье быть не может.

Вплоть до 1812 года Англия не оставляла попыток втянуть Черногорию в войну против Наполеона. Однако ни угрозы, ни посулы не оказали никакого влияния на позицию свт. Петра Цетинского. Его ответ был всегда лаконичным: «Мы не можем ничего сделать без указаний русского двора».

Указание из Петербурга начать войну против Наполеона поступило в 1813 году. Осенью этого года черногорцы спустились с гор, и без особого труда заняли приморские города. Но как и ранее, менее чем через год они вынуждены были оставить Бока-Которские города.

По условиям Парижского мира Бока-Которский залив перешел к Австрии. Владыка Петр направил в Париж, где находилась русская армия, к царю Александру I своего посланника, царь с сильной задержкой ответил Владыке, что в силу общих интересов черногорцы не должны чинить никаких препятствий австрийцам, когда те будут занимать приморские города, и обязаны вернуться в свои земли. Владыка возлагал еще надежды на Венский конгресс 1815 года, но на нем не было вообще и речи о Черногории.

В 1820 году вновь обострились Черногорско-турецкие отношения. Боснийский визирь собрал огромное войско для покорения черногорско-герцеговинских племен: дробнеков, морачу и равца. Турки дошли до области Верхняя Морача, сожгли и разграбили ее. Но во время возвращения, черногорцы дождались врага и разгромили его. Известен такой факт. Во время этого боя монах Георгий (Вуяцинович) из монастыря Острог взял в плен турка, привел его в монастырь и окрестил в Православную веру.

Последние годы жизни Владыка Петр положил много труда на организацию внутренней жизни черногорцев. До восшествия владыки на митрополичий престол черногорцы не имели записанных законов, не имели судов. В стране была широко распространенна кровавая месть. К концу правления Владыки Петра у Черногории появились писаные законы, некое подобие судов. Таким образом была заложена правовая основа Черногорского государства.

Рис.0 Боснийские рассказы

Черногория

У каждого русского есть свой серб…

У каждого русского, который так или иначе связан с Сербией, есть свой серб. Есть или был тот человек, с которым свела судьба или что-то зависело в жизни, пришла нежданная помощь в очень нужный момент или установилась тесная душевная связь, открылось что-то очень важное, то от чего порой меняется вся жизнь. Бывает и так, что таких людей мы русские среди сербов встречаем не одного, а много, в этом смысле везёт постоянно.

Самое яркое впечатление на меня произвела встреча моей матери с сербской женщиной по имени Благица, фамилии которой я никогда не знал.

Это случилось в 1994 году. Тогда после ранения я находился в санатории рядом с городом Вышеградом в Сербской Боснии, а Людмила Константиновна Богословская, мать погибшего добровольца Константина, занималась организацией первой поездки семей погибших добровольцев в Республику Сербскую. Поехать предложили и моей маме, так как я имел тяжелое ранение. Мама с сестрой в то время переезжали из Казахстана в Россию, поэтому она не смогла поехать с основной группой. В 1994 году Союзная Республика Югославия, так тогда назывался союз Сербии и Черногории, находилась под жесточайшими международными санкциями. Авиасообщение с другими странами было полностью запрещено. В связи с этим авиасообщение с сербской столицей осуществлялось через румынский город Темишоара, из которого пассажиры добирались до Белграда на автобусах. Вот таким не простым путём моей маме пришлось добираться в Сербию. Но на этом сложности для моей мамы, Марии Тимофеевны Кравченко, только начинались.

По прибытии в Белград она должна была самостоятельно найти меня. Предполагалось, что я нахожусь на лечении в югославской Военно-медицинской академии, на самом деле, я уже несколько месяцев как выписался из этой замечательной лечебницы. При этом мама конечно не знала сербский язык, у неё не было никаких вариантов с ночлегом в Белграде и, вообще, она первый раз выехала за границу. Одним словом ситуация была самая неблагоприятная для возможной нашей встречи, тем более что я находился на просторах сербской Боснии.

И, несмотря на все эти неблагоприятные факторы, наша встреча все же состоялась, благодаря сербской женщине с удивительным древним славянским именем Благица. В самолёте мама удивительным образом познакомилась с ней и рассказала свою историю. Благица взяла попечение над моей мамой от самой Темишоары, пригласила к себе в гости, поселила у себя, взяла на себя труды по моим поискам, и поиски эти увенчались успехом. Все сложилось так благоприятно, что мама моя приехала ко мне в санаторий в Вышеграде, где я проходил реабилитацию после ранения.

Подобных историй я слышал великое множество и слышу по сей день. И случаются они не только с военными событиями. Слышу я их и не перестаю удивляться, ибо каждая из них необычна и трогательна.

Наверное, я бы никогда не стал описывать историю поездки моей матери в Сербию, если бы не печальное известие о скоропостижной кончине моего сербского друга Желько Джида. Именно об этом человеке мне хотелось рассказать, как еЩё один красноречивый пример наших с сербами удивительно необъяснимых таинственных связей.

Сербское имя Желько возникло от прилагательного «желанный». Обычай придумывать имена от прилагательных древний, у сербов задержался дольше, чем у русских. Сейчас сербы почти не создают имен, они используют уже ранее придуманные. Например, красивое имя Милица происходит от прилагательного милая. Одним словом, у Желько было типичное сербское имя, чего не скажешь о его фамилии.

Сразу оговорюсь, что к евреям ни Желько ни его фамилия отношения не имеют. Слово «джида» арабского происхождения и означает копьё. Почему же у серба православного славянского оказалась такое странное прозвище? Очевидно это следствие много векового турецкого ига.

Турецкие завоеватели, переписывая сербов, давали им обидные, унизительные, насмешливые имена. Например, сербская фамилия Буха означает блоха. Джида, прозвище иного рода, вероятно предок Желько отличился в войске султана.

Род Желько происходит из места Борики, это когда-то большое село, было знаменито на всю старую Югославию. Здесь разводили породистых арабских скакунов и в 1980 –х годах самая известная югославская рок-группа «Биело дугме» устраивала рок концерты под открытым небом.

Родился Желько уже в городе Пале, который уютно расположился у подножия двух больших гор – Яхорины и Романии. В городе Пале во время Сараевской олимпиады 1994 года находилась олимпийская деревня, а во время войны 1992—1995 годов резиденция президента Республики Сербской Радована Караджича.

Отец и мать Желько были люди простые, работящие. Они построили большой красивый дом, и был у них еще один сын, младший брат Желько.

Всё у Желько было как обычно. После школы пытался учиться в Сараевском университете, служил в Югославской народной армии, потом устроился работать на ФАМОС (Фабрика моторов Сараево), производственные корпуса которой находились в городе Пале.

А потом началась война. Желько, как и большинство сербов, вступил в Войско Республики Сербской и все три года войны честно отвоевал за свою Родину.

Какого-то особого отношения к русскими Желько не имел. Он был обычным сербом, хотя и склонный к интеллектуальным упражнениям в виде долгих бесед со своими друзьями о судьбах сербов и мира в целом. Однако стоит заметить, что склонность к подобным беседам, тоже характерная черта обычных сербов, особенно боснийских.

Недалеко от дома Джида жил Мирослав Топалович, кажется, этот район Пале назывался Велин луг. В доме Мирослава, который, кстати сказать, был самым бедным домом в городе, был фактически неформальный клуб сербских родолюбов (патриотов) – руссофилов. Надо отметить, что клуб был очень народным и неформальным, здесь в обычае было много пить кофе, играть в шахматы, смотреть и бурно обсуждать спортивные матчи и конечно же очень много говорить и главное слушать Мирослава, непревзойдённого рассказчика.

Так случилось, что Желько сам для себя нежданно стал тем самым особенным сербом для русского, и не просто для русского, а для русского добровольца.

Был летний вечер, прекрасный балканский летний вечер. Дневная жара отступила, с гор покрытых лесом веяло прохладой. И вот в такой вечер Желько возвращался из Пале, то есть из города к себе домой. Путь его лежал через перекрёсток, с которого начинается дорога в Сараево через горный массив Требевич. Дорога эта старая, не удобная, но именно она связала сербскую восточную Боснию с сербским Сараево во время последней войны. Короткая новая дорога на Сараево была заблокирована, ее пересекала линия фронта.

Этот перекрёсток был главной отправной точкой для поездок в сербское Сараево, автобусного сообщения почти не было, и люди передвигались в основном автостопом.

Желько, чтобы попасть домой должен был пройти это самое место. В вечернее время здесь обычно никого не было, передвигаться в ночное время было не безопасно. И вот в сумерках балканского позднего вечера Желько замечает на перекрёстке человека, который явно собирался на ночь глядя ловить машину на Сараево.

Человек этот был на вид необычный, молодой и сильный, и при этом бородатый, да ещё и с длинной косой. Не знаю, кто первый из них обратился к другому, но между ними завязался разговор. Желько, конечно, не знал русского языка. Хотя в старой югославской школе русский язык обязательно изучался в начальных классах, однако это изучение языка носило поверхностный характер. Но, как в последствии говорил сам Желько, именно благодаря изучению русского языка в начальной школе сербы не забыли свою родную азбуку – кириллицу. В титовской Югославии несмотря на равноправие кириллицы и латиницы повсеместно использовали письмо на основе латинской графики.

Скорее всего, ночной путник стал спрашивать, как добраться в Сараево. Желько как-то попытался объяснить путнику (ночным путником оказался русский доброволец по имени Роман), что никак ему в ночь не добраться до Сараево. Он ему объяснил, что здесь недалеко живет серб, который знает русский язык, имея в виду Мирослава Топаловича, он может помочь в деле взаимопонимания.

Ночь, война, не знакомые люди, незнание языка, и тем немение, таким встречам почему-то доверялись, полностью без остатка.

С другой стороны, а что оставалось делать Роману в этой ситуации?

Желько, как и обещал, отвел Романа к Мирославу, благо он жил недалеко. Мирослав человек еще не старый, но уже тяжелый инвалид – следствие сложной ревматической болезни. Был он мыслителем, самым настоящим сербским, славянским, природным какие только встречаются в наших славянских селениях.

Мирослав выяснил, что Роман направляется в сараевский отряд русских добровольцев, и сам хочет воевать за Сербов. Родом Роман с Урала, лет ему не более двадцати. Едет сейчас из Москвы. Он был несколько лет послушником в Валаамском монастыре. От жития в монастыре его длинная коса и борода. Забегая в перёд, скажу, что бороду и волосы по прибытии в русский добровольческий отряд он сбрил. Мирослав объяснил Роману, куда и как ему надо ехать, а так как уже была совсем ночь, решили, что удобнее будет переночевать Роману у Желько.

На следующее утро Роману помогли добраться до Сараево. Это было в начале лета 1994 года, а осенью того же года Роман Малышев погиб как герой в боснийских лесах севернее Сараево.

После этого случая Желько несколько лет не общался с русскими. В 1997 году я познакомился с Мирославом Топаловичем, он тогда помогал в становлении нашей добровольческой, ветеранской организации – отечественного союза добровольцев. Примерно в это же время я познакомился с Желько. С ним как-то мы сошлись, очень много общались, у нас оказалось много общего. Желько вступил в наш союз добровольцев, много помогал его работе, а потом стал помогать семьям погибших русских добровольцев. Делал он это совершенно бескорыстно. В этом смысле он был удивительный человек, редкий по сегодняшним временам.

Сербы обладают эпическо-поэтическим мироощущением и, поэтому, наделяют образами достоинства определённых людей, если эти достоинства действительно выдающиеся. Баба Зага (Загорка), мать Мирослава Топаловича, говорила про Желько – живой святой.

В 2004 или 2003 году город Пале посетила сестра Романа Малышева Надежда со своим мужем Максимом Чибисовым. Это было их первое совместное семейное путешествие. Тогда у них ещё не было детей, а сейчас уже 5. Как раз в этом путешествии Желько много помогал Надежде и Максиму. Так, по прошествии 10 лет, круг замкнулся.

Желько Джида знали многие добровольцы, многие члены семей погибших добровольцев, его хорошо знали и любили, потому что он был добрым, общительным и отзывчивым. Он всегда готов был прийти на помощь, с ним было легко и приятно общаться.

Думается мне, что мы русские через сербов получаем истинную любовь, которая даётся нам как бы в долг, с тем что бы мы вернули эту любовь нашим русским людям и нашей русской земле, которые исстрадались от её отсутствия.

О русском добровольце Романе Малышеве

В заключение мне бы хотелось высказать свои мысли о добровольце Романе Малышеве.

Он был среди нас добровольцев настоящим церковным человеком, настоящим христианином. Лично на меня образ Романа уже после его гибели очень сильно повлиял, и самое главное через него я смог правильно оценить значение добровольческого дела в Сербии и окончательно определиться с собственным выбором. С другой стороны Роман открыл удивительную Сербию для очень многих русских церковных людей.

После я читал повесть Лескова «Очарованный странник» и меня поразило, как перекликаются времена и судьбы. В каком-то смысле все мы добровольцы были очарованными странниками. Но Роман чуть ли не буквально подходил к герою Лескова, и послушник, и связан с Валаамом, и хочет ехать на войну сражаться за освобождение славян, только возраст другой. Судьба Романа на сербской земле есть как бы логическое завершение повести Лескова.

Рис.1 Боснийские рассказы

Желько Джида

Сербский священник Райко и русские добровольцы

Никогда до этого мне не доводилось так близко общаться со священником. В России к этим людям всегда особое благоговейное отношение, русские люди знали, что общение с батюшкой имеет очень благотворное влияние. Но нам – родившимся и возросшим в Советском Союзе – совершенно незнаком был этот опыт.

Прежде знакомства с сербским священником я услышал о нём от боевых товарищей в первый день пребывания на войне.

Рассказывая об обстоятельствах войны в Боснии, наш командир вспомнил о проповедях местного священника Райко. Когда обращался к сербским воинам, отец Райко приводил в пример веру русских добровольцев, которые не забывают помолиться и перекреститься перед каждым боевым выходом, и при этом всегда побеждают.

«Посмотрите на веру этих людей и нечего не бойтесь. С нами Россия, значит и победа будет за нами.» – говорил он.

Вскоре я и сам познакомился с ним. Это был среднего роста, худощавый, черноволосый мужчина, с небольшой бородой, в очках. Как и полагается священнику, он был в чёрном одеянии.