Читать онлайн Подруги бесплатно

Подруги

© Кузнецова А. А., 2023

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023

От автора

Когда ты живёшь долгую жизнь, всего успеваешь навидаться… Счастья и радостей, обретений… потерь. Горе уступает место новым впечатлениям, событиям. Неумолимо уходят детство, юность. Зрелость и старость, как у всех, сменяют одно другое. Уходят близкие, тоже по нерушимым правилам жизни и смерти. Уходят мужчины, которых ты любила, с кем была счастлива, хотя одного счастья без бед и горечи тоже не бывает. Всегда было счастье профессии и счастье творчества. Счастье семьи. Оно, какое есть, всегда с тобой. Дожила до праправнучки. Всё узнала про одиночество… Были друзья. Подруги… Оказалось, что друзей, подруг много не бывает. Даже для книжки «Подруги» набралось всего лишь две истории. А третья оказалась уже историей про предательство…

Ещё одна книжка уходит в мир к людям, к моим читателям… Мы снова как всегда остаёмся каждый сам с собой. Но и вместе – автор с читателями.

Анна Кузнецова г. Москва, 2023 год

Повесть об Алине. Белая ворона в сером оперении

Начало истории – 1949 год

Рис.0 Подруги

Звонок раздался неожиданно… Впрочем, к старости все звонки кажутся неожиданными и тревожными. Да ещё – в темноте, к ночи. Мужской голос, незнакомый… Мама просит вас приехать… Мы её совсем плохую привезли с Ветлуги. Она ослепла. Не встает с постели. Хочет, чтобы вы приехали… Сможете?

Ночь не спала. Ждала встречи со своей молодостью. Со старой подругой, с кем судьба связала когда-то – а ведь было это ещё в прошлом веке… да, чуть ли не семьдесят лет, больше, тому назад, в учебной аудитории тогда ещё Горьковского, пока не Нижегородского университета, и ещё – без имени Лобачевского.

Небольшая аудитория тогда на улице Свердлова, теперь Покровка, обшарпанные столы и лавки, маленькая, небольшая группа будущих филологов в пятнадцать человек, впервые встретившиеся на общих занятиях и – три незнакомые пока девчушки, одновременно захотевшие сесть в первом ряду, оказавшиеся рядом… вместе… Оказалось, на всю жизнь. Аня, Вера, Алина, чьи жизни сразу же оказались сплетёнными в один узел. Дружбой?! Скорее предопределенностью судьбы, обреченностью друг другом… Неизбежностью.

Бывали годы, когда они терялись, мало что знали друг о друге. Надолго разъезжались, не виделись. Расставались… Но всегда Анна нерасторжимо ощущала свою связь с двумя другими подругами. Аня, Вера, Алина! Каждая всегда помнила про двух других, старалась про них узнать, чувствовала их. Даже на расстоянье. А ещё всегда они как бы состязались. Одна с остальными. Доказывала себе и им, подругам. Соревновались. Кто лучше, счастливее… успешнее…

И вот – звонок. А вслед маленькая комнатка хрущёвской «трёшки» на московской окраине, затемнённая сдвинутыми шторами. Тахта, кажущаяся особенно большой от крошечной фигурки, едва различимой под пледом. Впрочем, есть ли там кто-нибудь под этой гладкой и темной тряпичной поверхностью?! Алина Чадаева.

…Сядь рядом. Дай мне руку… Давай помолчим… Время казалось бесконечным и долгим.

Я держала в своих ладонях её ставшие совсем крошечными ручонки, пальчики, и моя энергия сосредоточилась только на одном, чтобы задержать Алину здесь, на земле, рядом с собой, и не отпускать, не выпускать из рук. Так я вцепилась в неё.

Раздался звонок. Нашу тишину потревожили. Молчаливый диалог прервали. Но и тут же зазвучал безошибочно узнанный через годы, расстояния известный Алинин голос с властными энергичными интонациями: не смейте мне желать здравия! Я больше не хочу жить. Мне надо уйти. С покоем. Отпустите меня. Это был и мне сигнал. И я его поняла без лишних слов.

  • Вы видели
  •     агонию
  •         цветка?
  • Лилейного
  •      огня —
  •      покорное мерцанье,
  • и судороги затуханья,
  • и корчи лепестка!..

Это – из Алининого стихотворения. Оказывается, их у неё было немало. И она их издала отдельной книжкой, «стихотворения», и назвала одну книжку «У души дня рождения нет».

Какое счастье, когда у человека после его недолгой на земле жизни есть, что оставить: конечно же, талантливого и любящего сына, как алининого Андрея, и не только, ещё – дом, дерево, но и живую память о себе.

Вот её нет рядом, причастили, отпели, проводили в другой мир, но есть утешение – книжки, стихи, след души её живёт в оставшихся. Во мне – навсегда. Пока я жива. Да, она тут, всегда с нами, с близкими, с друзьями. Моя подруга Алина. Только отъехала в очередной раз на родную Ветлугу, где с её участием и помощью восстановили храм, или вот-вот вернётся с Сахалина… из Хабаровска… где она изучала нравы, фольклор северных народов, а, может ушла на богомолье к своему духовнику на Псковщину…

  • Весна.
  •      Хожу по окраинам неба,
  • над облаками —
  •      у меня под ногами
  • Лужа —
  •      ложе небесной бездны,
  •      лужайка деревьев,
  • растущих
  •      вниз вершиной,
  •      в озере мнимом.
  • …И не постичь им никому,
  •      не дотянуться,
  •      не дотронуться
  • до вершин жизни,
  • даже – до её
  •      отражений…

Это – тоже она, Алина! И её же – Молитва.

  • Окропи меня
  •          Небо,
  •            Дождём!
  • Причасти меня,
  •          Небо
  •             не жгущим
  •                 Пасхальным
  •                         Огнём!
  • Слышу,
  •     будто бы Небо
  •         мне молвило:
  • Нет, не Огонь
  •         предстоит тебе —
  •                    молния.
  • Это – посох твой,
  •            Твоё Огниво,
  • чтобы выжить в душе —
  •             искушения,
  •              отчуждения,
  •                в сердце вросших
  •                     людей.
  • До конца эту чашу – испей!

Она испила. И умудрилась жить свою жизнь, не зная слов «карьера», «деньги», «бизнес», «успех»… Как ей это удавалось?! А ведь удавалось, всегда довольствуясь малым. Всегда наполненная своими собственными делами, думами, книжками, которые были вне штатных расписаний, должностей, зарплат…

  • Кухонный стол —
  •         мой Олимп
  •             деревянный,
  • Мой колченогий
  •             Пегас.
  • Именно здесь
  •         мне слышится странный
  •     голос – не голос,
  •             глас.
  • Сначала —
  •      музыкой
  •         из старенькой.
  •             радиолы.
  • Словно
  • кто-то настраивает
  •             струнные нервы,
  • подкручивает
  •         колку,
  • заносит смычок…
  • И начинает плакать во мне
  • Кто-то большой
  •         и добрый.

Она всегда жила в своём особенном мире. Духовном. Творчески тоже сама с собой. Как каждый из нас. А она – маленькая, крохотная девочка! Советская девочка. Сумевшая прожить свою жизнь, как ей захотелось. Несмотря ни на что. На все те трудности, какие ей, как всем нам, доставались. На препятствия и сложности, чего никому из нас не удавалось избегнуть! А мне ещё довелось добавить ей страданий. Как же нас-то судьба сплела в нелёгких испытаниях?! Зачем? Мне очень надо было поговорить с ней о моём тяжком неизбывном грехе перед ней. Повиниться? Но она не давала мне этого сделать. Понимала, что разговор должен состояться, но оттягивала его.

Вспоминали почему-то обеими нами любимого Чехова… Заговорили о чайках, которые у Горького «стонут пере бурей.». Алина сказала, что у англичан поймать чайку – значит накликать беду, и что английские моряки соблюдают правило, никогда не убивать чаек, ибо это приведёт к несчастью в плаванье, это души – усопших людей. Чукчи, эскимосы тоже считают чайку, как посланца Духа Моря. Вспомнили Левитана – художника, которому однажды довелось застрелить чайку рядом со своим каким-то сложным романом и неудачной собственной попыткой самоубийства. Алина вспомнила, что Чехов вынашивал в это время своего Треплева, с его убитой неизвестно зачем чайкой, положенной им к ногам Нины: «Скоро таким же образом я убью самого себя». Убитая птица рифмуется у Чехова, со слов Алины, с эсхатологической картиной конца света, о чём была и треплевская пьеса… А ведь последняя наша с ней встреча была уже в дни безумия, охватившего мир началом эпидемии ковидом, потом войной на Украине… С помощью любимого ею Чехова Алина думала о мире, о людях, которых оставляла. Она очень любила Чехова. Одна из её книжек была про православного Чехова. Она отожествляла себя с любимыми ею героями Чехова: Ниной Заречной, Треплевым, Чайкой. К своему смертному часу её стихи…

  • Я – чайка!
  •      Я – чайка?
  • Кричу и кричала
  •         голосами
  •         чеховских женщин…
  • Прилетали сороки,
  •      прилетали вороны,
  •         прилетали синицы,
  • краснокрылые
  •      пели зарницы…
  • Ну, а я всё так же
  •      стою на пороге
  •         своего детства,
  • всё ожидаю, чаю, того, кто обещан…
  • Кружится,
  •      улетает чайка,
  • Не подаёт вести.

О, Господи! Откуда она такая взялась из нашего общего советского детства, коммунальных комнат, пионерских и всяких других лагерей; кажется, воспитывали всех по одному ранжиру, а вот – что ни одноклассник или согрупник из моей молодости, коллега, но каждый из них – индивидуальность, личность! Ну, не было в наших школьных и даже вузовских филологических программах ни Достоевского, ни Есенина, ни Бунина, тем более, ни Булгакова, ни Пастернака или Мандельштама с Цветаевой, Гумилёвым, Ахматовой, но мы всех их знали наизусть, и были образованны по сравнению с нынешними продвинутыми айтишниками-интернетчиками, по сегодняшним меркам, до «неприличия». Я уж не говорю про нищие стипендии, а потом зарплаты. Наверное, и одеты мы все тогда были неважно, про фирменные «шмотки» мы тогда и слыхом не слыхивали, зато ни на красоте и молодости нашей, да и на ощущении счастья или несчастья это вовсе не отражалось. Мы, три ставшие тогда не разлей вода подругами, были как все, но и каждая своя со своей уже заложенной программой на будущее.

Анна, Вера, Алина. Каждая со своим талантом и индивидуальностью, самостью. И квартира Алины так и сохранилась до самого конца со всеми её книгами… много книг любимых писателей, необходимых на всю жизнь, свои собственные, книги друзей, иконы, картины, эмали талантливого сына.

В наших домах никогда не было кичливого богатства, обилия комнат с многоярусными люстрами, вазами, сервизами – не для употребления, а – для «красоты», бахвальства, соревнований в богатстве…

Понятно, откуда в прошлом веке родились мы, скромные девочки из советских семей, равные богатством, отнюдь не материальных благ, из интеллигентных семей, а то и – из рабочекрестьянских, выбиравшие себе в друзья не по принципу стильных «тряпок» и престижных марок автомобилей, а совсем по другим признакам, по прочитанным книжкам, ценным делам, схожим мыслям и чувствам, о чём теперь даже уж и вспоминать перестали, стало немодно, неприлично. Не благодаря, а вопреки формировались духовные и нравственные принципы.

Аля была вроде бы и вовсе без семьи, как она называла себя – дважды поименованная, второй раз – по позднему крещённая и трижды офамилённая, сначала по одной маме, родившей дочку без мужа, по комсомольской вольности и тогдашней моде 30-х «стакана воды», выпить который считалось также легко и просто, как и отдаться мужчине, так завещали пламенные феминистки революционных лет Лариса Рейснер с Александрой Коллонтай. Вторая фамилия была по отчиму, в семье надолго не задержавшемуся. Зато с третьего раза Алина была вознаграждена не просто отцом, а… Яковом Ермолаевичем Чадаевым.

Кто знает советскую историю, это был человек – не просто со звучной фамилией, а оставлявший свою подпись под многими сталинскими документами, ибо лучшие годы он держался и сохранялся рядом с вождём народов в своей незаменимости и, наверное, личной преданности. Экономист. Думаю, – выдающийся экономист, в своё время председатель Госплана СССР, заместитель председателя Совнаркома РСНР, управляющий делами Совета Министра СССР и потом снова председатель и заместитель председателя Госплана РСФСР. Это в пору-то сталинских пятилеток, оставивших нам Кузбасс и Магнитку, новые города и новую могучую советскую промышленность, а потом оказался во главе советской экономики, выдержавшей опустошительную войну и снова поднимавший её из руин уже после войны.

Наверное, именно такой отец и должен был быть у Алины, ставшей к моменту её поступления в Горьковский университет на филологический факультет – Чадаевой. Только тогда Алина с её мамой, бывшей красавицей-комсомолкой советских 30-х Ольгой Фёдоровной Шафрановой, хорошо её помню, решили сообщить одному из самых известных и властных советских чиновников, что у него есть дочь.

Советская история почему-то причудливо избирательна. Как и русская в целом. Она заботливо коллекционирует злодейства, охотно распространяет в памяти последующих поколений все имена подлецов и злодеев. Кто не знает Берию заодно со всеми его жертвами и любовницами?! Сталинских других «энкэвэдэшников»…

Почему-то всегда менее интересны честные труженики, скромные выдающиеся учёные и деятели, умевшие быть полезными своей стране в любые времена и при любых трудностях. Думаю, что Яков Ермолаевич Чадаев, как потом и его дочка Алина Яковлевна, были из такого числа. А в 1946-м году Яков Ермолаевич ещё и совершил мужественный мужской поступок, признав свою неожиданно для него появившуюся дочь, ставя под удар и «положение», карьеру и безупречное пролетарское происхождение… Сначала он прислал в Горький своего брата Алексея Ермолаевича «на опознание». Нет, ДНК тогда не делали, шоу из отцовства по телевизору не устраивали… «Нашей породы. Даже уши. Вылитая сестра Валентина», – сказал опознаватель и как верительную грамоту, признание отеческого родства, вручил отцовский подарок – золотые швейцарские часики.

Новую фамилию, как рассказывала Аля, она надела сразу без примерки, весело и бездумно, хотя свидетельству об удочерении предстояло появиться только через два года.

Отец поставил дочери лишь одно условие, принять фамилию сразу, до официального признания, и никогда не менять её, несмотря на любые взрослые обстоятельства. Других наследников по фамилии у него не было. Воистину, как в трактате Бердяева «Смысл истории» в первой же фразе «Небесная история и небесная судьба человека предопределяет земную судьбу и земную историю человека», – это любила повторять Алина.

Так и носила теперь навечно до надписи на надгробном кресте Алина свою фамилию – Чадаева.

А ведь это ещё было и искушение высокопоставленной фамилией, которого, смею думать, смог избежать и отец её, чья фамилия осталась в истории на многих документах рядом со сталинской, но не в списке вельмож и злодеев. И уж – конечно, она сама, Алина – белая ворона в сером оперении, как однажды она себя определила. Маленький рост как бы оберегал, чтобы не возвышаться и не выделяться рядом с другими. Никогда за многие годы не видела на ней никаких следов косметики, никаких внешних украшений, чтобы обратить на себя внимание. Никаких ухищрений. Кроме на всю жизнь – отцовских золотых часов. Конечно, так не бывает, не могла я всю жизнь видеть Алину в одном и том же платье. Но память сохранила её навсегда в одном обличии: чёрный костюм с некороткой юбкой, приталенный удлинённый пиджачок, ажурный белый вязаный шерстяной шарфик на шее как единственное украшение… которое всегда ей очень шло.

Думаю, не только от затемнённой комнатки, в которой мы виделись в наши общие последние дни, но на Алинином лице и в девяносто лет почти не было морщин, оно было ясным и светлым. А, может, это мне так казалось… Но нет, она всегда мало менялась с годами. И морщины её не безобразили. До самой смерти она оставалась похожей только на саму себя. Под конец девочку-старушку…

На каждом человеческом лице всегда остаются следы пережитого, и страсти, и болезни – ах! как мало мы наблюдаем красивых старушечьих лиц, чего уж там?! Чаще наблюдаем старческую некрасивость, уродство от возраста, болезней и страданий… пережитых страстей. Я сидела рядом с отходящей от меня Алины и мне казалось, что она рядом со мной осталась такой же, какой мы встретились семьдесят пять лет назад… Только она стала, как бы ещё меньше. Истаивала. Исчезала.

  • …Воздух пью,
  •    точно Крещенскую воду
  • благословляю Природу
  •      света, солнечного луча, дождя…
  • Только чувствую —
  •      целится кто-то в меня
  • из охотничьего ружья.
  • Хочет убить —
  •      словами,
  •         земными делами,
  •            нелегкой моей судьбой…
  • Крылья сложу —
  •      и гряну. О земь
  • И – обрету – покой.

Это из последних её стихотворений…

Жила как все… Родилась у мамы. Был папа. Ему она посвятила книжку под знаковым названием – «Одиночество. Память моего отца». В наследство от него получила кроме часов ещё подаренную им поршневую авторучку, таких тогда не было, мы все ей удивлялись, вертели в руках, рассматривали, и ещё – чуть заметную смягчающую черты ямочку на подбородке, у него и у нее одинаковые. Жена отцовская подарила неожиданный родственнице новое платье в горошек, чтобы не срамила перед знакомыми, и чтобы выглядела прилично… Папа дал в Москве, куда вызвал дочь, небольшую легковую машину с молчаливым шофером… Поезди, познакомься с Москвой, – сказал ей. Довелось ей на параде физкультурников в 1947-м году стоять на трибуне рядом с правительственной ложей, где были Сталин… Ворошилов… Молотов… Удивилась вблизи сталинскому лицу, некрасивому, тяжёлому, в оспинах… Отличному от своих портретов. Отдыхала вместе с отцом в Сочи, на Северном Кавказе, запомнилось, что никогда, ни дома, ни на отдыхе никаких гостей у отца не бывало. Когда был занят, поручал гулять с дочкой Дмитрию Фёдоровичу Устинову, тот показывал ей лермонтовские места на Кавказе. Устинов же предрёк – быть тебе литератором. Знала, что дружил отец с Косыгиным. Вместе с отцом бывала в театрах в Москве – на «Доходном месте» в Малом театре, в театре Моссовета на «Маскараде», видела Мордвинова-Арбенина… Другого наследства от отца она не получила. Да ей и в голову не приходило, что с появлением отца она могла «выгадать» какие-то материальные блага. Да и вообще о появлении у Алины отца, да ещё такого! мало кто в её окружении знал.

В советские времена тем не кичились. Скорее боялись обнаруживать близость к миру сильных и могучих. К выпускному вечеру с вручением дипломов «филолога» специальные платья нам не шили, было не на что, да и как-то не принято было в те поры!.. От искушений богатством, житейскими соблазнами, державными возможностями отец свою дочь избавил. Так же, как и у всех нас тогда. Гордились знаниями, приобретёнными умениями, в жизнь вступали с такой шкалой ценностей, о которой вспоминать сейчас стало совсем немодно. Неактуально. Как бы то ни называлось, библейские заповеди или кодекс строителя коммунизма, но – не убий! не укради! не обмани… не предай… – впитывалось нами с молоком матери, с отцовскими заветами. Со всем собственным опытом жизни.

Зато и гордилась Алина Чадаева подписями своего отца рядом с В. М. Молотовым на важных для неё документах… о разрешении открытия в Москве православного богословского института и курсов, а потом ещё богословско-пасторских курсов в городах: Киеве, Ленинграде, Львове, Луцке, Минске, Одессе, Ставрополе. Об освобождении от уплаты военного налога монахов и монастырей… об улучшении жилищных условий писателей…

Нет, не грозила Алине судьба брежневской дочки да и сталинской Светланы или хрущёвского сына, она избавила её от опасностей власти и богатства, от их искушений. Сберегла для другого. Вот ещё одно из её стихотворений…

  • Жила – была…
  • Да, я тоже когда-то
  •          жила да была.
  • Как сейчас. Помню.
  • Любила —
  •       любить
  • Могла
  •       вместить
  • в себя —
  •       мир огромный.
  • Соразмерный
  •       моей душе
  •         и пище
  •           душному телу.
  • Лавой кипела.
  •     Падала водопадом.
  •       Стаей журавлей летела на юг.
  • Рождалась цветком, травой.
  •     Скликала на медовой
  •       пчелиный рой.
  • Шелестело листвой дерев.
  • Птицей пели раскрыв зев…
  • А теперь что? – Каюк?
  • Из Существа
  •       становлюсь
  •          Веществом…

Зато как она была счастлива появившимся у нее родных отчеству и фамилии, отцовским письмам к ней и возможности самой дочери написать отцу…

Её первое письмо к нему от 18 сентября 1946 года, ей было 15 лет, уцелело.

Здравствуй, Папочка!

Вчера я была потрясена известием, что у меня есть отец. Отец, которого я так долго ждала, о котором всю свою жизнь мечтала и чувствовала себя ничейной, когда сравниваешь себя и с детьми, которые могут сказать это священное слово. Очень, очень хочу Вас видеть. Приезжайте к нам.

Не видя Вас, я берегла и любила свою мать. Алексей Ермолаевич тоже говорил, что я похожа на Вас, а дети, похожие на отца, счастливы. Да, действительно, я теперь вполне счастлива.

Благодарю Вас за замечательный подарок. Часики мне очень нравятся.

Целую. Ваша дочь Аля.

Р. S. Извините за короткое письмо, но радость моя так велика, что я не могла всего выразить в письме.

И его письма к ней… Одно из них от 4 ноября 1947 года.

Здравствуй, дорогая Алиночка!

Очень рад твоему письму. Оно особенно дорого мне твоим тёплым и ласковым обращением (На что ты почему-то испрашиваешь разрешение). После первых твоих тёплых слов, первым моим побуждением было снова увидеть тебя, но, к сожалению, ты живёшь от меня дальше, чем я от тебя (?!АК).

И снова письма от 10 мая 1948 года, от 27 апреля 1949 года, от 29 марта 1951-го…

Здравствуй, славная, дорогая, любимая Алиночка!

Бесконечно благодарен тебе за письма, которые я получаю от тебя. Всегда с чувством большой радости прочитываю эти письма и всегда нахожу в них твои нежные и ласковые слова!

Не сердись на меня, Алиночка. Я, действительно, мало пишу тебе. Думаю, что когда-нибудь удастся мне наверстать упущенное.

Мне очень хотелось бы, чтобы ты не думала плохо обо мне. Моё сердце всегда останется с тобою, в нём большой уголок принадлежит тебе. В моей жизни нет такого дня, чтобы я не подумал о тебе. Ведь ты для меня – радость моей жизни.

От всей души желаю тебе здоровья и успехов во всём.

Крепко целую. Папа.

Сердечный привет Маме.

В Алиной жизни оказалось так мало подобных признаний в любви и нежности. А ей именно этого не хватало. Она любила и порой пересказывала рассказ Бориса Зайцева, русского писателя-эмигранта «Аграфена», где он пишет, как простая русская крестьянка на пороге смертного часа, испив всю горькую чашу своей жизни, думала о безмерном, божественном океане Любви, который претворяется в свет души любящих, они становятся Ангелами-Хранителями живущих. Так и она сама думала.

Какая же жуткая и суровая досталась всем нам жизнь, «детям» Иосифа Виссарионовича, детям войны, да – не одной войны, а и «мирной» жизни 50-х… 60-х, всех последующих десятилетий, со сменами режимов сталинского на хрущёвский, будто бы «оттепель», а потом брежневский «покой-застой»… А либеральную «революцию» с перестройкой, потом с чубайсовской приватизацией и реформами! Они и сейчас идут. Их все надо было пережить, выдержать, не сломаться вместе с войной на Украине, с ковидом, со всеми испытаниями, доставшимися нашему поколению.

Ну и жизнь нам с Алиной досталась! И всё-таки мы всегда умели радоваться малому. Друг другу мы тоже радовались и были счастливы. Когда успешно сдавали сессию за сессией, жадно впитывали новые знания, гордились своими профессорами, любили ходить на праздничные демонстрации, все вместе, на 1 Мая и в очередную годовщину Октябрьской Революции, радовались жареной картошке, квашеной капусте, которую кто-то из родителей заготавливал на зиму… небогатым студенческим компаниям и застольям… и романам, романам, дружбам, бракам, очень рано, чуть ли не сразу же на первом курсе начавшимся в нашей юной студенческой среде.

Аня вскорости вышла замуж за Петю. Алина – за Валентина. Ко второму курсу в молодых семьях уже появились наследники, дети, девочка и мальчик, оба оказались – Жени, неспроста, как вскоре оказалось.

Самой добросовестной из нас студенткой всегда была Вера: занятия, записи в идеальном состоянии… Всегда – староста. Отличница. Начальница. Потом на всю жизнь – радио России. Голос России. Её тоже уж нет.

Но многие занятия приходилось пропускать. Дети часто болели. Да и заработки приходилось искать, стипендии – 22 рубля или 33 у отличников, конечно, не хватало. Прочитать лекцию от общества «Знание» – 5 ре наличными; заработок, тогда в моде были лекции «о дружбе и товариществе», мы с ними выступали, зарабатывали…

Лекции, семинары, курсовые и дипломные работы, зачёты, экзамены – сколько было прожито вместе за пять студенческих лет. И уже появившиеся дети с их капризами, характерами и болезнями. И почему-то главная на те времена проблема – няньки, где их взять, на кого оставить детей? Они менялись со скоростью света. У меня одна сбежала, оставив ребёнка одного в кроватке и почему-то прихватив с собой наши семейные фотографии. Другая оказалась на учёте в психдиспансере. Алинина нянька зачем-то давала мальчику играть подушечку с иголками.

Вдруг неожиданно даже для самой Анны Валентин Кузнецов, чего уж там?! самый талантливый, по нашему общему мнению, с той же энергией первооткрывателя и самого себя и окружающего мира, с какой он бросился совсем недавно строить свою первую семью, вскорости стал рушить её и отправился на завоевание новой девочки, кем оказалась Анна, он и сына, как сказал, назвал тоже, как и она, свою дочь. Евгений и Евгения – благородный, в переводе с греческого. Это и было первое трагическое испытание, тоже общая боль, которую должна была пройти наша дружба. К тому времени мы уже кончали университет, начинали трудовую жизнь. И тут уж о благостности, благородстве, просто доброте говорить не приходилось. Общий устоявшийся быт, отношения, дружба – всё разбилось вдребезги, пошло вразнос.

До сих пор не знаю, приезжал ли тогда Яков Ермолаевич в Горький или просто позвонил, по правилам тех лет в горком партии, но пробовал вмешаться – точно! будто бы был звонок в горком комсомола: что за б… у вас там работает, а я была инструктором – убрать немедленно. Письма с доносами на меня писали и подруги Вера с Алиной. И это было. И меня не просто выгнали с работы, а ещё собирались исключить из комсомола «за моральное разложение», «за разрушение семьи»… Сейчас уж и не помню как, но друзья сумели «погасить» скандал, «замять дело» с исключением, а если бы оно состоялось, на карьере молодого специалиста можно было бы поставить «жирный крест», как тогда же говорили. Перевели, спрятали меня тогда на работу в областное управление культуры, а потом в Горьковское театральное училище. А Алина от горя и отчаяния уехала, куда можно подальше, тогда это был Сахалин, с маленьким сыном, оставшимся без отца. И чтобы никогда больше не видеть разлучницу, которая теперь через семьдесят пять лет после их тогдашнего горького расставания сидела у её последнего земного ложа, держала её руки в своих, как Алина сама тогда захотела. Это была её воля. Я простила тебя, – сказала она мне. Никто из нас не виноват. И ты тоже. Я читала твою книжку, где ты о нашем пережитом написала. Сама себя судишь. И сама же расплатилась. И тебе по христианским правилам не удалось быть счастливой на моём несчастье. Отнимешь у другого – сама отдашь втридорога… Конечно, она была права. Моему новому браку с Валентином, хоть и начинался он со страстного романа, но не довелось стать семьёй на всю жизнь, и в Москву когда-то вроде бы переехали вместе, но срок нашей вместе жизни судьбой отмерен был всего на девятнадцать лет, до двадцати не дотянули, и так всё, отчего Алина настрадалась, и мне досталось – загулы, измены… «весёлая», не признающая обязательств и очень нелегкая супружеская жизнь. Никому из нас не судить друг друга. Каждый сам расплачивается и за свои страсти, и за слабости.

Teleserial Book