Читать онлайн Лирические и просто рассказы бесплатно
![Лирические и просто рассказы](/pics/b/149377/149377.jpg)
Маэстро
На свою творческую встречу Маэстро опоздал. Где-то на час. Устроители вообще не очень верили, что почтит он их своим высочайшим присутствием – он ведь Маэстро, дело ли ему до нас – но на свой страх и риск встречу наметили, пустили билеты в продажу и даже немного проанонсировали. В последнем, правда, и вовсе не было никакого смысла, так как слух о возможной встрече с «самим!» прокатился ещё до появления билетов, и они закончились раньше, чем анонс был запущен. Оставалось лишь уповать, чтобы он пришёл.
– Не придёт, – мрачно предрёк начальник отдела.
– А может…, – попробовали подбодрить сотрудники…
– Не придёт, – уже без сомнения констатировал Начальник.
Когда пришёл назначенный день и час Маэстро не пришёл.
Публика ёрзает на стульях, нервно терзая билеты с уже оторванным контролем, кассир не спешит закрывать ведомость – с фининспекцией шутки плохи – сотрудники нервно смотрят на часы, Начальник заперся в кабинете и, не отрываясь, молча уставился на телефон. Телефон тоже молчит.
Через полчаса ожидания для заскучавшей публики решено показать небольшой видеоролик, где Маэстро что-то играет на флейте Пана. Вообще-то, мировой общественности он известен, как виртуозный исполнитель на треугольнике, но таковой записи под рукой не оказалось, и приходится довольствоваться тем, что есть. На треугольнике, говорят, равных ему в мире нет – он выступает в лучших концертных залах с известнейшими музыкантами и даже с сольными программами. Но многие знают, что c детства он поигрывает и на других музыкальных инструментах. И даже не только в жанре академической музыки – в которой, собственно, и прославился – но балуется и несерьёзными жанрами, не говоря уже о, прости господи, джазе.
К концу видеоролика в кабинете Начальника звонит телефон:
– П-пр-стте, а г-гд-е у м-ня н-значена т-тв-рчская встреча? – заикаясь и глотая гласные буквы спросил голос Маэстро.
Начальник, всё ещё не очень веря, отчеканивает адрес и схему проезда.
– С-час б-ду…, – звучит с той стороны трубки и дан отбой.
Сотрудники выдохнули с облегчением.
Чтобы как-то развлечь зал, на сцену выходит Ведущая, заранее назначенная для проведения творческого вечера. Когда-то они учились вместе с Маэстро и это даёт ей право рассказывать про них всяческие детские шалости, которым предавались однокашники в непорочные ещё времена. В результате всё звучит очень мило и правдоподобно – прекрасный язык рассказчицы, умение придать историям пикантность, образность и краски, живой слог и внешнее её (рассказчицы) обаяние увлекают зрителей и готовят её (публику) к грядущей встрече.
И, наконец… приходит гость! Он заходит в зал не очень уверенно, хотя дело не в излишней стеснительности, которая Маэстро не пристала – неуверенность выражается всё больше в походке и ориентации в пространстве. Маэстро, поддерживаемый сотрудниками под локоток, заботливо направлен к приготовленному для него месту на сцене. Конфуза, впрочем, не случилось – весь триумфальный путь Маэстро от двери до места публика сопровождает вставанием и всё заглушающими несмолкающими аплодисментами.
Опустив свои чресла в кресла, гость как-то сразу обмяк и разомлел. И, когда «ведущая на разогреве», на правах принимающей стороны, начинает приветствовать его, перечисляя все регалии и государственные поощрения, он вообще, кажется, отключается.
– … но расскажите всё же, Маэстро, как случилось так, что Вы – серьёзный академический музыкант, не оставляете своим вниманием не только другие, неклассические жанры музыки, но и другие музыкальные инструменты?..
Вопрос упирается в молчание. То ли преамбула слишком длинна и витиевата, то ли просто свет рампы и тёплая встреча совместно с Дионисом1 сделали, наконец, своё дело, то ли всё это в совокупности – но Маэстро, растекшись по креслу, на вопрос не реагирует.
Зависает пауза. Звенящая тишина нарушается лишь назойливым жужжанием мухи, отогревшейся на софитах под лучами прожекторов.
Чтобы не обнаружить назревающий провал Ведущая собирается с мыслями и перефразирует вопрос:
– Вот, Маэстро, весь мир знает Вас, как гениального исполнителя на треугольнике! А есть ли разница в музыкальных инструментах для Вас, или какие-то предпочтения?
Она, как бы невзначай, подаётся чуть вперёд и незаметно ногой под столом пинает Маэстро. Он встрепенулся, вскинул голову, приподнял тяжёлые веки, мутно посмотрел перед собой, беззвучно ругнувшись – слава богу, не вслух, только губами – и пытается сконцентрировать взгляд хоть на каком-то объекте. Объекты не фокусируются, и он в некотором беспокойстве мотает головой по сторонам: сначала влево – там привычные очертания публики, никак ни о чём не говорящие – потом вправо… За правым плечом высится громада рояля.
Рояль, честно говоря, на сцене оказался случайно. Ну, во-первых, его просто некуда было убрать, а во-вторых, почему-то кому-то пришла в голову мысль, что, раз рояль всё равно на сцене, то пусть уж будет открыт – встреча-то «творческая», музыкальная и для бесчисленных фотографий будет неплохой тематический фон. В игре на рояле ранее Маэстро замечен не был и вообще играть на нём не планировалось, но пусть себе стоит… Однако, Маэстро рояль заметил, оценил его взглядом и в памяти всплыли последнее, из недавно прозвучавшего о каких-то там «музыкальных инструментах» …
– А… вот…, – произносит он приосанившись. – Рояль!
И, к общему ужасу устроителей встречи, он вытягивает себя из насиженного места и так же неуверенно, как до того, но вполне целеустремлённо перемещает тело на банкетку перед клавиатурой:
– Рояль, – протянул он мечтательно…, – Вот ведь…
И он играет ноту «ля» первой октавы. Он стучит по ней неприлично вытянутым средним пальцем правой руки, одетым в массивный перстень.
– Четыреста сорок герц, – безошибочно уловило ухо музыканта.
Не прекращая поддалбливать по клавише с разной силой, он поворачивается к ведущей:
– Четыреста сорок! А знаешь ли ты, – неожиданно переходя на фамильярность, – сколько всяких нюансов таится в этом звуке?.. – и, развернувшись к клавиатуре корпусом, он подтягивает и левую руку, и мягким прикосновением берёт абсолютно джазовый доминантсепт с пониженной шестой. И, добавив «вкусный» бас с параллельными квинтами, воспроизводит двухступенчатую секвенцию от этой самой «ля» на три тона вниз…
Зал замирает… Собственно, не в первый раз за сегодняшний вечер. Ведущая громко сглатывает слюну, судорожно перебирая в руках листы давеча составленного, абсолютно бесполезного сейчас вопросника. Начальник съёживается, вжимаясь в своё место, и беззвучно, но протяжно стонет…
– Мы думаем, что это – «ля»! А если так, – продолжает Маэстро и, повторив предыдущий первоначальный доминантсепт с пониженной шестой, снова играет последовательность – кстати, очень симпатичную – но уводит её в совершенно другую тональность.
– Вот ведь, – философски заключает Маэстро. – Энгармонизм, понимаешь ли! И «ля» уже перестаёт быть «ля» и становится…, – он задумывается на несколько секунд и глубокомысленно заканчивает мысль, – И становится совершенно другой нотой… Вот так всё устроено и в нашей жизни: казалось бы – вот оно… присмотрелся – ан, нет…
Обессилев от монолога, под тяжестью глубоко философских умозаключений, в которые он сам себя вверг, Маэстро кладёт левый локоть на пюпитр рояля и придавливает её сверху упавшей головой. Правая рука остаётся на клавиатуре и струны ещё некоторое время резонируют.
– Браво…, – неуверенно пискливо раздаётся из зала, где-то с задних рядов.
И чуткий зал мгновенно подхватывает этот жалкий возглас и раздувает его в, неимоверной мощи всеобщую овацию…
Творческий вечер удался, он резко въехал в привычную колею. Маэстро – душка, публика неистово благодарна, сотрудники счастливы, Начальник доволен и даже кассир, быстро приведя все ведомости к ажуру, присоединяется к ликующей массе.
Потом все потянулись за автографом, восторженно жмут друг другу руки и просятся сделать селфи с Маэстро. Он мил, великодушен, всеми любим и сам источает любовь вокруг. Когда в общем снимке они оказываются рядом с одноклассницей-ведущей, он даже по-панибратски приобнял её и шепнул ей что-то на ушко, и – как потом сплетничали сотрудники – ущипнул её чуть пониже спины. Вполне по-свойски, как, опять же, говорят. Но, скорее всего это, всё же, завистливые домыслы. Общий снимок того момента до сих пор украшает одну из стен в кабинете Начальника. Здесь однозначно – в анфас – видно, как Маэстро тянется к её ушку и что-то шепчет в него. Но Начальник – он и на снимке стоит рядом – отчётливо расслышал, как Маэстро, жадно пересохшими губами, спросил:
– А банкет-то будет? Мне обещали банкет…
p.s. Несмотря на абсолютную достоверность всей ситуации, все случайные совпадения с вымышленными персонажами являются … действительно случайными.
А за поведанный сюжет, с глубокой благодарностью и искренней симпатией к коллеге в музыке и прозе Н.К.
♫♫♫
И не играть словами
«Определив точно значение слов, вы избавите человечество от половины заблуждений» (Рене Декарт)
Мы кушали тут
По распределению после института всех разбросало по городам и весям. Но старая привычка общежитийных вечерних посиделок – когда после насыщенного дня хочется поделиться новыми обретениями – продолжает работать. И тогда в ход идут письма. Письма пишутся на одном дыхании, но потом долго телепаются из одного конца громадной страны в другой, и вновь, в обратном направлении с той же, если можно так сказать, «скоростью» идёт ответ…
«… вчера, после работы мы гуляли по проспекту, спустились в ущелье и кушали тут… Было так вкусно!..»
И вот письмо начинает своё путешествие, вначале в одну сторону недели две, и следует незамедлительный ответ, и вновь двухнедельная дорога к первоисточнику…
«… как здорово! Ущелье в городе – это же, наверное, такая красота! Что вы ели там такое вкусное?..»
И вновь, как косточки на счётах откладываются дни скитания письма в одном направлении и ответа в противоположном…
«… да, ландшафт города такой, что из суетного современного центра до, почти первозданного, ущелья можно добраться минут за десять. Мы ели тут прямо на природе. Вкусно безумно!..»
С течением недельных путешествий переписки напряжение лишь растёт:
Оттуда: «… так что вы ели ТАМ?!..»,
В ответ: «… так ТАМ мы ели тут… так ТУТ мы ели там…».
Ну, и так далее в том же духе… Но взаимного понимания не прибавляется, напротив, переписывающиеся стороны начинают подозревать друг друга в лёгком подтрунивании, а то и вовсе в неуместной издёвке. И немудрено – даже в четырёхтомном словаре русского языка института лингвистических исследований Академии наук, в статье, посвящённой слову «тут», лишь на пятой позиции, после всяких наречий и прочего, упоминается: тут, тут-а, тут-ы, араб. tut – тутовое дерево, шелковица…
***
И не играть словами
Рано ушедшему другу, Мушегу, с улыбкой…
Наконец-то наши приятели решили развестись. То есть, каждый сам по себе они прекраснейшие люди – обаятельные, милые, оба вызывают к себе исключительно симпатию и любовь. Но, порознь. А вместе – это совершенно несносное образование, состоящее из острой иронии, ругани, взаимных подкалываний и язвительных препирательств… один такой большой негативный сгусток энергии. Что ж, бывает и такое. И лишь сейчас, когда у них созрело обоюдное желание развестись – лишь сейчас они снова начинают обретать свой прежний доброжелательный облик. И потому событие это, мы – их общие друзья – решили отметить. В кафе, за чашечкой кофе – а где же ещё нам собраться по такому приятному поводу.
– Всё бы ничего, – говорит будущий бывший муж. – Но есть одна проблема – нам нужно написать заявление в ЗАГС.
– Но в чем проблема? – удивляемся мы.
– Проблема в языке, – отвечает. – Заявление нужно написать на армянском, а мы – ни я, ни она – толком писать не умеем…
– Ну вот, как раз для хорошего дела друзья и нужны, – шутим мы. – Сейчас и напишем…
Мы попросили у хозяина кафе бумагу и ручку и принялись писать.
С именем-фамилией проблем не возникло – перевели быстро. Довольно-таки быстро справились и с отчеством, и с отечеством и даже с датами рождений – эти вообще цифрами пишутся, на всех языках одинаково. Загвоздка – и совершенно неожиданная – возникла с основным текстом заявления, в том месте, где нужно было указать, что именно мы … они … короче, все мы хотим.
– Расторгнуть, – сказала бывшая жена.
Мы вписали подходящий глагол на армянском.
– Но это означает не только «расторгнуть», но ещё и «растворить», – воспротивился муж.
– Да, если подумать, – подумали мы, – это ещё означает и «расслабить», и «прослабить»!
И всё же, один из нас имеет филологическое образование, поэтому мы все дружно разворачиваемся к нему:
– Ну? – спрашиваем мы.
– Ну… – задумавшись, крутит он чашечку кофе в руках, – в принципе, этот корень на армянском действительно означает «прослабить», в смысле «понос» …
Мы дружно прыснули. При этом виновники торжества с ехидцей смотрят друг на друга.
– … хотя, – продолжает филолог, – есть более древнее словообразование с этим же корнем: «ярмо». Ну, в смысле, «тянуть лямку».…
– Вот это уже ближе к теме, – оживляется муж. – Вот недаром я всё время чувствую, что оно мне натирает шею, это самое «ярмо» …
– Кому-то, как раз, «понос» больше подходит, – не удержалась жена.
– Прекратите ерунду пороть, – хором вмешиваемся мы, чтобы пресечь начинающуюся словесную перебранку. – С этим корнем есть и такие глаголы: «развязать…», «распутать…», «разгадать…», – наперебой стали вспоминать мы. – «Разрешить», наконец!
– Отлично! Это то, что нужно! Давайте так и напишем: «Разрешить расторгнуть» … Заявление: «Просим разрешить расторгнуть…», ну и так далее…
– Да, по-русски «разрешить» и «расторгнуть» – это разные глаголы, – соглашается филолог, – но на армянском это однокоренные слова и тогда получается просто как «масло масленое».
Мы в тупике. Каждый из нас в своей жизни ещё такого заявления не писал – всему своё время, что называется – но сейчас передать свой опыт практически не из чего. Решаем привлечь хозяина кафе, грустного, уставшего, озабоченного, унылого. Но язык он наверняка знает лучше! Спрашиваем у него – что означает такой корень.
– «Груз», – отвечает он. И ещё немного подумав, глубокомысленно добавляет, – «тяжесть, тяжёлая работа…»
То ли о своём о чём-то думает, то ли и вправду совпало…
– Точно! – обрадовалась жена. – Так и есть! Жить с ним – это работа, тяжёлая работа, очень тяжёлая!
И, обернувшись к филологу, с передразнивающей интонацией добавляет:
– Ты говорил – ярмо? Вот точно, надо так в заявлении и написать: «сбросить ярмо», бросить эту тяжёлую работу! Вот, что я хочу! И больше ничего!
Понятно, что весь спич адресован мужу и тот реагирует соответствующим образом – скулы напрягаются, глаза наливаются, кровь в лицо, вскакивает и уже явно готов продлить назревающий скандал дальше, но мы оттаскиваем его от стола:
– Ну перестань, ну что ты, не видишь, что ли – она нервничает, – пытаемся успокоить его.
– А я что ли не нервничаю? – возмущается он. – Можно подумать, это только я – ярмо и тяжёлая работа, а она вся из себя такая белая и пушистая!
– Подождите, – вмешивается филолог. – Я сейчас профессору позвоню. Он много всякого такого знает, чего мы не знаем.
Филолог отходит в сторону от нашей расшумевшейся разгорячённой компании, достаёт телефон, набирает номер и, судя по всему, дозвонившись, прикрывая ладонью трубку, что-то говорит туда. Мы верим, что профессор-то уж поможет, успокаиваем ребят, немного успокаиваемся сами. Через несколько минут филолог возвращается:
– Да… – задумчиво мямлит он. – Дела…
– Ну что, что за дела? – нетерпеливо мы.
– С этим корнем профессор предложил мне вот только такое выражение: «пара тягловых животных» …
Услышав эту трактовку, мы поняли, что с браком нужно кончать…
p.s. Самое очаровательное во всей этой истории то, что все вышеперечисленные слова и сочетания в армянском языке действительно основаны на одном корне…
***
Портной по имени Маркс
«… но, зная [наши] традиции давать совершенно невообразимые имена своим детям, я не слишком кривлю душой. Так, вполне естественными для нас считаются имена Гамлет и Спартак, Грант (конечно же, в честь «капитана») и даже Жюлверн – это традиционно «армянские имена». Как-то мой дядя шёл по ереванской улице со своим приятелем. Встретив другого своего приятеля, дядя решил познакомить их друг с другом. Те протянули руки: «Пушкин», – сказал один. «Гогол», – одновременно с первым представился второй… Они обиделись, вспыхнули и разошлись. Нелегко пришлось их товарищу, когда он стал их мирить, пытаясь объяснить, что одного из них действительно зовут Пушкин, а другого Гогол…»2
Эпизод, записанный дальше, собственно, как и предыдущее вступление, абсолютно реальный, без всяких приукрас и художественных дополнений…
Портного, у которого я шил брюки в юношескую свою пору, зовут Маркс. Конечно, есть такие имена, как Марлен (маркс-ленин), Виул (владимир-ильич-ульянов-ленин) и даже, говорят, такие сложносочинённые, как Даздраперма (да-здравствует-первое-мая). Но моего портного зовут без всяких таких сложных заморочек – Маркс, просто Маркс, просто и незатейливо… И я, привыкший к таким именам, занося его координаты в свою записную книжку, даже не обращаю на это особого внимания. Шучу только, нет ли в этой мастерской ещё и Энгельса, чтобы cшил мне заодно и пиджак. Но моя шутка собеседником воспринимается без тени улыбки – он на полном серьёзе пролистывает свой блокнот до буквы «Э», и, не найдя искомое, невозмутимо отвечает, что нет, Энгельса он не знает.
И вот на следующий день мы с моим приятелем отправляемся в эту мастерскую. Сложность заключается лишь в том, что этот портной Маркс работает не в Доме быта, а в государственной пошивочной мастерской, и частные клиенты здесь не предусмотрены, а потому не могут пользоваться обычными средствами коммуникации. То есть, нельзя с отрезом материала под мышкой зайти в ателье и записаться к своему портному цивилизованным способом. Нужно зайти вовнутрь, встать у входа и, задрав голову в сторону балюстрады второго этажа, выкрикнуть заветное имя. Конечно же, все всё понимают, но чисто формально мы пришли не к портному, а, типа, являемся какими-то его знакомыми родственниками, или просто прохожими, которые проходили тут мимо и вдруг захотели с ним повидаться, по внезапно возникшему необъяснимому (но не коммерческому!) желанию. Каждый портной, реагирует на своё имя, просовывает голову сквозь перила и громко приветствуя своего (якобы) родственника-знакомого – говоря нарочито громко, чтобы все слышали, что он ни от кого ничего не скрывает – спускается в зал, затаскивает клиента в какой-то закуток, быстро обмеривает, записывает, забирает отрез и, назначив дату следующей примерки, уходит восвояси… Впоследствии вся эта конспирация уже не вызывает осложнений, но в тот первый раз…
В общем, мы с другом, пока шли к портному, не в меру расшутились на эту тему. Соревнуясь в остроумии, мы наперебой представляем друг другу, что вот я сейчас зайду и выкрикну: «Маркс!», и из-за перил второго этажа действительно вылезет голова Карла Генриха, с бородой, высоким лбом и пышной шевелюрой. А размеры мои он будет записывать не на каких-то замусоленных листочках и обрывках газет, а на полях увесистого тома «Капитала» … Ну и тому подобная сюрреалистичная чепуха, которая безумно веселит нас всю дорогу. Так, ещё не успев отсмеяться, мы вваливаемся на порог мастерской, я поднимаю голову, набираю воздух для заветного имени, и … с диким хохотом выкатываюсь на улицу. В течение нескольких минут я пытаюсь сконцентрироваться, взять себя в руки и выполнить необходимое действо, но мне это не удаётся – в самый неподходящий момент смех давит изнутри, и я вновь и вновь выскакиваю за дверь, так ни разу ничего и не произнеся. Мой товарищ пробует прийти мне на помощь, взяв на себя функцию исполнения ритуала, но и его постигает та же участь. Положение становится безвыходным, тем более что какие-то работники уже обращают на нас внимание, а случайные (действительно случайные) прохожие на улице пытаются заглянуть за дверь, чтобы понять, что здесь происходит …
С Марксом мы потом общались несколько лет. Он скроил мне не одну пару модных по тем временам брюк и, когда меня периодически спрашивали, кто мне шьёт, и я честно отвечал, что Маркс, то собеседники просто считали, что я отшучиваюсь, потому что не хочу «делиться» своим портным. Но самое изумительное, что сам Маркс – портной Маркс – о своём именитом тёзке, по-моему, ничего не знал…
***
Несостоявшийся конфликт
Хозяйка гостиницы так же неприглядна, как и комнаты, которые она сдаёт. Впрочем, в этот поздний час, когда больше всего на свете хочется скинуть с себя обувь, одежду, умыться и рухнуть в постель, не до того уже, чтобы привередничать… Но она, как назло, долго оформляет расселение, сквозь залапанные очки сличает данные паспорта с уже записанным ею текстом в своей «амбарной» книге, сравнивает проставленные циферки и, то и дело сбиваясь, начинает по новой.
Наконец, формальности улажены, ключ с неподъёмным набалдашником – которым при неаккуратном обращении ненароком можно забить племенного бычка средних размеров – выдан и заселяющиеся волокутся на свой последний, естественно, этаж. После нескольких пролётов по скрипучим неровным ступеням, отыскана комната, чудесным образом подаётся замок и, захлопнув дверь, можно бы почувствовать себя в приятном уединении…
Как бы не так – как только зажжён свет, тут же, между выключателем и замусоленной лампочкой обнаруживается таракан. Вопреки ожиданиям таракан от света не убегает, а продолжает нагло и самоуверенно сидеть на своём месте и лишь ёрзающие по сторонам длиннющие усищи свидетельствуют о том, что он в полном сознании и ясности ума. Лучше бы, конечно, просто прихлопнуть его туфлей и будь таков, но скопившееся справедливое негодование требует придать столь ничтожному инциденту более развёрнутый характер. Не ища лёгких путей, забыв об усталости – вниз к хозяйке!
– У вас там таракан! – отчаянный вопль…
– Не может быть, – без эмоций парирует она. – В нашей гостинице нет тараканов!
Она говорит это «нет» с таким напором, что совершенно ясно, что она сотрёт в порошок любого, кто рискнёт бросить тень на её «богадельню».
– Но, тем не менее – это так! Разберитесь, пожалуйста! Мы не намерены платить за номер с тараканами!
Чутко уловив назревающий конфликт, хозяйка с раздражённым вздохом выходит из-за своей стойки и, шаркая тапками, плетётся в сторону лестницы. Таракана застают там же и в той же позе. И это даже вызывает некоторое уважение и признательность – ведь если бы таракан скрылся, то доказать его наличие без наглядных аргументов было бы затруднительно. Но этот сидит ровно на том же самом месте и не собирается никуда уходить. Хозяйка по-свойски приближается к нему, буквально нос к носу, поправляет очки, чтобы лучше сфокусировать обзор, внимательнейшим образом его разглядывает с разных ракурсов, долго сопит, пыхтит и, наконец, повернувшись к нему спиной и отойдя от стены, с вызовом оборачивается:
– Нет, этот – не наш!
Озвучив результаты своего наблюдения тоном, не допускающим никаких пререканий, она, с чувством собственного достоинства, медленно направляется к выходу и безапелляционным жестом закрывает за собой дверь.
Конфликт исчерпан так и не состоявшись, и все его участники остаются при своих…
***
Сложности синхронного перевода
Наша соседка по квартире армянский язык не знала. То есть, не так, чтобы не знала вовсе – кое-какими словечками она ловко жонглировала – но когда дело касалось сути, то словарный запас резко иссякал и, понимать-то она понимала, но вот объясниться уже не могла.
И потому, когда случился с ней приступ желудочных колик – да до такой степени жуткий, что она и вздохнуть-то свободно не могла – и когда по причине этой она вызвала неотложку, то на всякий случай попросила поприсутствовать и меня. Мало ли какой дремучий абориген попадётся во врачах, вот я и переведу, если что…
Собственно, так оно и вышло. Доктор попался молодой, ушастый, глазастый, но до безобразия моноязычный. И язык его, что характерно, конечно же не латынь, а как и следовало ожидать, это местный диалект, да ещё и с глубоким провинциальным налётом. И возможность того, что он как-то совпадает с возможностями пациентки, практически на нуле. Врач зашёл в комнату, я остался за углом в коридоре, как за ширмой, а доктор прошёл к стонущей женщине, судя по скрипу стула, сел на него и придвинулся к кровати, деловито засопев…
– Что случилось? – спросил он.
Я перевёл.
Несчастная, судорожно хватая ртом воздух и тяжко останавливаясь между словами, рассказала о том, как первые приступы недомогания проявились ещё днём, после обеда, но к вечеру стало совсем нестерпимо…
Я перевёл.
– Здесь болит? – спросил врач, видимо, пальпируя в какой-то точке её тела.
– Ой-ёй-ёй! – возопила она, так что мой перевод уже, казалось, не имел смысла.
Но он всё же захотел получить более точные сведения от меня. Это я понял по тому, что голос его явно обращён в мою сторону:
– Что говорит?
– Говорит, что очень сильно болит, – перевёл я.
– А здесь? – спросил он в сторону постели.
– А-яй-яй! – отреагировала больная.
– И здесь сильно, – сразу же перевёл я, не провоцируя доктора на встречный вопрос.
После этого врач на некоторое время замолчал. И, уже собравшись мыслями, принялся локализовать симптоматику: как болит – в смысле остро или тупо, как болит – в смысле приступами или постоянно, как болит – в смысле часто или редко.
Я пунктуально всё перевожу в обе стороны – от него к ней, от неё к нему… Иногда диалог смолкает и в перерывах между репликами я слышу пиканье тонометра, встряхивание градусника и полязгивания ещё каких-то медицинских аксессуаров. Шуршит бумага – видимо, что-то из наблюдений заносится в формуляр, пациентка периодически вздрагивает, всхлипывает и постанывает. Эскулап безмолвствует, но, судя по старательному сопению, мысль его неутомимо работает. Я молчу в своём укрытии, переминаясь с ноги на ногу. Слышно, как одинокая муха планирует между пропылёнными лампочками рожковой люстры, но и та, вскоре притомившись, затихает на потолке.
Через несколько минут врач деловито прокашливается, прочищая голосовые связки – я уже приосаниваюсь, готовя себя к работе – но он, неожиданно вдруг сам переходит на язык пациентки, и, дождавшись паузы в её бесконечных стенаниях, задаёт ей вопрос напрямую:
– А вам кушит нэ хочэтся?..
Транслировать эту реплику мне не приходится – забыв о драматизме ситуации, я выскакиваю на лестничную клетку, удушаемый собственным смехом. Уж и не знаю, сколь смелой фантазией нужно обладать, чтобы у так тяжко «стонущего одра», можно было бы допустить мысль о пробудившемся аппетите! Смесь удивления, ошеломления, обескураженности полётом нетривиального докторского мышления, бурлит во мне, и, подобно взвеси пива в растрясённой бутылке, рвётся наружу безудержным гоготом…
p.s. Несмотря на то, что никаких других предположений и назначений эскулап не сделал, пациентка вскоре пришла в норму, а наутро мы уж, от души передразнивая давешнего визави, хохотали с ней на весь подъезд. Медицина, слава богу, оказалась бессильна …
***
И ещё два медицинских анекдота, коротких…
Разочарование доктора
У врача, в очередной раз. Симптомы, каждый сам по себе, не удручающие, но вместе они сила и вводят меня в уныние. Делюсь. Доктор, почти не отрываясь от монитора компьютера, скоропечатно заполняет мою анкету: жалобы… ощущения… течение… Излагаю быстро, привычно и так, чтобы вписаться в регламент, отведённый Минздравом на пациента. «Минздрав предупреждает», и я тороплюсь – тороплюсь не просто, но так, чтобы хватило времени не только на заполнение амбулаторной карты, но ещё и на какой-нибудь ответ…
Анкета заполнена, милая докторесса, наконец, переводит взгляд на меня. Глаза поверх маски красивые, с поволокой и в другой ситуации я бы… Но не сейчас – время поджимает!
– Курите?
– Нет…
– Пьёте?
– Нет…
– Ведёте сидячий образ жизни?!
– Много хожу пешком, гуляю, подвижный, ежедневная зарядка…
– Ну, тогда я не знаю, чем могу вам помочь, – разводит руками она.
Выхожу из кабинета, с сожалением понимая, что доктора я разочаровал…
***
Оториноларингологическое
Заболело ухо. День, два. Не сильно, но всё время ноет и тем достаёт. На третий день иду к врачу.
Врач в кабинете, принимает, живая очередь – дождался, захожу. Недовольна. Ничего личного, просто, видимо, надоело работать.
– Что у тебя?
– Вот… ухо. Третий день уже…
– Где? – поворачивает рефлектор на лбу и меня на стуле, бесцеремонно оттопыривает ухо, прищурившись глазом вовнутрь… – Нет там ничего.
– Но болит, – хнычу я…
– Там нечему болеть! Не болит у тебя! – и раздражённо выходит из кабинета.
Я за ней в коридор, но её уже и след простыл.
– Но вот болит же, – и я, в пустоту и в доказательство, что болит, дёргаю за мочку.
Не болит! Вдавливаю, что есть силы козелок – не болит! Засовываю палец вовнутрь и тереблю со всей дури – не болит! Выворачиваю ушную раковину – не болит и всё тут! Лет пятьдесят прошло – не болит…
Медицина, однако!
***
Пара слов о культуре речи
Заполучить в жёны девушку из этой семьи было не так уж и просто. Помимо вполне обоснованного высокого её происхождения – правда, скорее в дореволюционном прошлом, нежели в реалиях сегодняшнего дня – в семье культивировалась приподнятая самооценка, граничащая со снобизмом. Впрочем, вполне безобидным. И, тем не менее, несмотря на всю его, снобизма, «безобидность», когда на горизонте появился жених – он был принят, что называется, «в штыки». Ещё бы! Безо всякого положения, выпускник «какого-то там» провинциального университета, против нашей «студентки столичного ВУЗа! Да пара ли он нам?!»
Но желанию девушки препятствовать не хотели, а потому пригласили парня зайти, как бы невзначай, на чашечку чая. И на тот самый вечер вызвали тётушку, как главного эксперта. Впрочем, тётушка и сама была молода и мало приспособлена в житейском плане, но приглашена она была исключительно с филологической точки зрения: дочь знаменитого литератора, сама вполне себе литературно образована – она могла бы быть лингвистическим экзаменатором испытуемого в женихи. Ну, хоть так…
Юноша сразу же пришёлся по сердцу домочадцам – мужчин на ту пору в городе не было и гостя пристальным вниманием обложила женская часть семьи. А он оказался галантным кавалером и показал себя эрудированным человеком – был начитан, предупредителен и с безупречным русским языком, что потом уже, когда он ушёл, отметила тётушка.
Одним словом, смотрины состоялись, кандидатура утверждена.
Прошло с тех пор несколько лет. У пары уже родился сын, вот-вот на подходе была и дочь. В гости пришла тётушка, уже по-свойски, по-родственному. Разговорились в застолье о том, о сём. Тётушка и проболталась про те смотрины. Отец семейства рассмеялся, говорит:
– Знал бы тогда, что это был экзамен – мог бы от волнения срезаться. Я и в университет не с первого раза поступил… Но что же такое я сделал, что прошёл «отбор»?
– Ты понимаешь, – объяснила тётушка, – есть у армян такое «мусорное словечко»: ара (этакое разговорное обращение, как бы привлекающее к себе внимание у собеседника, схожее по смыслу с русским: эй, слушай). Так вот, за весь вечер ты ни разу не употребил это простолюдное выражение. Это меня и подкупило…
Ещё больше рассмеялся хозяин дома.
– А что тебя так развеселило? – на сей раз удивилась тётушка.
Отсмеявшись вдоволь, он успокоился и пояснил:
– Тётя-джан, это моё любимое слово! Я часто его использую. Но оно подходит только при обращении к мужчинам, а в тот день за столом мужчин не было, были только женщины…
Этого тётушка, слава богу, не учла…
***
Полстакана воды
Историю, которая сейчас по аналогии мне вспомнилась, поведал мне один старый человек. Ну, старый как… Это в моей юности он казался мне старым, а сейчас-то я уж и сам, наверное, гораздо старше него тогдашнего.
А он, в свою очередь, рассказал мне о своей юности, о своём сватовстве. И рассказ его, приблизительно, прозвучал так…
Жила в нашем городе очень благочестивая семья. Семья такая, что во всех отношениях была примером. И так я хотел породниться с ними, что почему-то был уверен, что непременно женюсь на одной из их дочерей. Тем более, и девушки были красивые, ладные, одна другой милее. Погодки были, все трое на выданье. Вот какую из них выбрать, на ком остановиться – не знал. Прихожу однажды к ним в дом – с их отцом у меня дело общее было – сижу за столом, и как бы невзначай, говорю старшей:
– Принеси мне полстакана воды.
Она с готовностью идёт и приносит мне полный стакан. Хорошая, студёная вода, но целый стакан, а я-то попросил половину…
Время выждал, прошу вторую, среднюю:
– Принеси мне, – говорю, – полстакана воды.
Ещё так и голосом выделяю, что именно половину, не целый. И эта приносит полный. Хорошая вода, чистая, холодная. Ничего не скажешь. Но стакан до краёв.
Ещё переждал, третьей сестре говорю:
– Принеси мне полстакана воды.
Эта выходит и приносит ровно половину. Вот к ней и посватался я вскорости, потому что жена мужа слушать должна. Всегда и во всём! Вот так с ней всю жизнь и живём в мире и понимании…
Рассказал мне хозяин дома про то своё сватовство и зашаркал из комнаты. А жена его, видимо, та самая третья сестра-избранница из далёкого прошлого, провожает мужа взглядом, подсаживается ко мне поближе и, лукаво подмигнув, заговорческим тоном шепчет:
– А знаешь, как тогда так вышло? А я расскажу. Просто вода в доме закончилась, а к колодцу идти не хотелось – вот и налила ему сколько было, точь-в-точь на полстакана хватило.
Беззвучно затряслась в смехе, а потом, спохватившись, кладёт свою ладонь на мою руку и, строго заглянув в глаза, добавляет:
– Только ему не говори! А то расстроится, того гляди, передумает ещё …
Я пообещал, что тайну эту сохраню. Сколько лет прошло – уж и не сосчитать, а я вот только сейчас и проболтался…
***
Прощай оружие
Охота к охоте
Маме, с любовью и благодарностью…
Мои деды охотились. Свидетельства экзотического досуга дошли до нашего времени на пожелтевших страницах семейных альбомов, деревянных муляжах настенных «охотничьих трофеев», в воспоминаниях потомков, и запечатлённого на фотографиях охотничьего пса Томика. Страсти их я не разделяю, не разделял и в ту пору, о которой вспоминаю сейчас, но тогда это было не по убеждениям, а по малолетству сознания. Тогда, да и сейчас, воспринимаю я упоминания об этом увлечении, лишь как данность, отпечатавшуюся в памяти: лошадь, запряжённую в повозку с силуэтами близких моих предков – как мужчин, так и, как это ни странно, женщин – с длинноствольными ружьями наперевес. Много ли подстрелили они из того оружия – об этом история умалчивает, но «компрометирующий» фотофакт остался. Позже, знаю, какое-то из тех ружей было экспроприировано большевиками в двадцатых, другое – централку, бескурковку – постигла схожая участь во время фашистской оккупации в сороковых. Знаю, что одного из моих дедов с тех далёких фотографий взорвал чужеземный «охотник» – немецкий бомбардировщик3 – а с какими-то из них я всё же успел повстречаться при их жизни в образе вполне себе благонравных и мирных стариков…
Но, в общем и целом, те времена канули задолго до моего рождения, и чаще я уже общался со следующими поколениями моих родственников.
И вот однажды мой дядя сказал мне:
– Пойдешь со мной на охоту?
Пойти на охоту? Ну у какого подростка не захватит дух от такого предложения! Взращенный на романтических образах ку́перских «следопытов», «пионеров», «зверобоев»4 – мог ли я не мечтать о чём-то подобном! Сейчас-то уже я думаю, что дядя тогда шутил. Он вообще большой шутник, балагур и выдумщик на всякие такие неординарности. К тому же, сейчас мне кажется, что дядя, по доброте своей душевной, вообще не мог бы хотеть кого-то убить, даже на охоте: в своё время родители его бежали от турецкого ятагана, доро́гой смерти бежали они десятки километров5. Уж столько трупов, крови, растерзанных тел, сколько пережили они – это должно было бы отвратить всё их грядущее потомство от любого желания насилия. Но это я сейчас так думаю. А тогда и ружья-то у дяди я что-то не припомню. Патроны охотничьи были – разноцветные яркие красные, зелёные, жёлтые картонные гладенькие цилиндры с дробью внутри, мне нравилось перебирать их руками, поглаживая пальцами лоснящиеся гильзы и любоваться ими, расставленными стройными рядами на столе – а, собственно, оружия я не видел, по-моему, никогда. Но когда дядя сказал мне об охоте, у меня и мысли не возникло, что приглашение его может быть несерьёзным.
Возвращаюсь домой, распираемый от такого неожиданного предложения и всё представляю себя в засаде, в каких-нибудь кустах, с винтовкой в руках, выжидающим добычу… Ни дать, ни взять – «Томек в стране кенгуру»6. Прибегаю, всё ищу подходящий момент, чтобы похвастаться невероятной новостью маме. Мама на кухне, моет посуду. Я, с напускным равнодушием и «обыденностью» сообщения:
– А дядя предложил мне пойти с ним на охоту…
Мама поворачивается ко мне, взгляд внимательный:
– А ты мог бы охотиться?
«А что тут такого сложного, – подумал я. – Главное, чтобы меня научили, как заряжать ружьё – ружья-то настоящего я в жизни в руках не держал. Научат заряжать, а дальше всё просто: совместить цель между прорезью и мушкой, выдохнуть, замереть и плавно нажать на курок, и все дела…».
Так подумал я, но не ответил сразу – что-то насторожило меня в маминой интонации. Не в самих словах, а в том, как задумчиво, что ли, спросила она меня об этом.
– А ты мог бы охотиться? – повторила она. – Прицелиться и выстрелить в животное? – добавила она.