Читать онлайн Совсем другая жизнь бесплатно
![Совсем другая жизнь](/pics/b/148961/148961.jpg)
От составителя
Когда мы готовили первые выпуски альманаха, мы не знали, сколько их будет. Жизнь интересная, разнообразная, тем и увлечений много, и талантливых людей в нашем окружении немало. С финансами всегда было сложно, но мы выкручивались, и за 15 лет вышло 12 книжек, и некоторые мы повторяли, добавляя что-то новое. Нынешний выпуск – тринадцатый, но, наверное, самый счастливый и долгожданный. Почти все тексты ждали своего часа около пяти лет. Пяти труднейших напряжённых лет.
И вот наконец, альманах выходит.
Я считаю, этот альманах – выпуск нашей большой очной литературной студии, которой я руководила в Москве, в «Букводоме» в Сокольниках и недолгой – в Зеленограде. А также – студии заочной, в которой участвовали мои друзья и знакомые, пишущие люди.
Сначала была ещё библиотека на улице Шумкина. Мы переехали в Сокольники в 2006 году, и я пришла в библиотеку, и десять лет там «выступала» – рассказывала о своих любимых поэтах и писателях, путешествиях, а ещё меня просили – о праздничных традициях, Масленице или Рождестве, и иногда приглашали встретиться с детьми в больницах. Эти встречи всегда были радостные. Хотя часто приходилось выступать и к датам – юбилеям самых разнообразных писателей и поэтов, как требовало вышестоящее библиотечное начальство. Это было не всегда интересно, нужно было тщательно готовиться, и, разумеется, мне никогда не платили. Но мы пили чай, беседовали, и ещё мне дарили конфеты, – в любом случае приятного было гораздо больше, чем обременительного. И мама моя приезжала на эти выступления, а однажды и участвовала – рассказывала о любимом Маяковском.
Потом кто-то решил эти мероприятия прекратить, я очень переживала, но судьба подарила мне студию в «Букводоме» – современной клубной библиотеке в парке «Сокольники». Там невероятно уютно – стеклянные стены в деревянном доме среди деревьев, красивая мебель, полки с книгами, веганское кафе… И я сама выбирала темы, и выступала не только я, но и мои друзья.
Три года существовали мы в этом пространстве. Обсуждали книги и путешествия, читали стихи, свои и чужие, смотрели фотографии, и были у нас доклады, небольшие лекции, музыка. И чай, конечно, пили, и с праздниками друг друга поздравляли. Сейчас так ярко вспоминаются снег за прозрачными стенами, каток, майская листва, пение птиц, дождь, листопад… Все времена года в нашем любимом парке. И та ИНАЯ, мирная жизнь, хотя у каждого были проблемы и горести, но не было нынешней тотальной беды.
Прошло время, мы уехали из Сокольников в Зеленоград, и многие наши участники куда-то переехали, и многое мы пережили в ковидную эпоху. Несмотря на локдауны, в Зеленограде у меня была недолгая студия в кофейне. Два раза в месяц в течение года, и потому кажется, что всё происходило не один год, а два… И тоже в очень уютном месте, и тоже со стеклянной стеной – за которой лежал и летел снег, а летом благоухала роскошная клумба, и всегда было высокое небо и в нём самолёты.
А ещё в течение долгих лет мне присылали или давали в руки стихи, рассказы, эссе мои знакомые. Есть такие, с кем я никогда не встречалась лично, но нас связали дружеское общение, любовь к слову и к творчеству. Я благодарю всех за счастливые моменты нашего сотрудничества.
Наталья Савельева
Надежда Ковалёва
Свет Прованса
Прованс… Кто-то вообще не знает, что это или где этот регион находится. Для кого-то это просто очередные красивые пейзажи. А для меня в этом слове… если не всё, то очень-очень многое сокрыто! Я так явно помню момент зарождения внутреннего понимания, что моё место – оно не здесь, оно где-то там… Там, где я (тогда ещё) никогда не бывала, но всей душой уже стремилась. Стремилась и продолжаю стремиться.
Сверкающий свет, яркое многоцветье полей, медовые деревушки на пологих склонах, ошеломляющие закаты, оливковые рощи и стройные ряды платанов… Дыни – непреодолимый сладкий аромат! Цикады – музыка лета. Обычно этот звук определяют как песнь солнца, симфонию летнего жара, оркестр Прованса. Все пять дней (чертовски мало, знаю!) в голове у меня не возникало ни одной лишней мысли (ну, почти!), так как их заглушал стрёкот цикад. И у меня ничего не оставалось, кроме как просто всецело погрузиться в атмосферу провансальского лета.
Свет. Именно свет привлекает больше всего в Провансе, и светом этим Прованс обязан своему климату. «Как только выйдешь из дома в сияющее утро, взглянешь на кружевные тени, так сразу воспрянешь духом!» – пишет английский писатель Питер Мейл, перебравшийся в своё время с женой на юг Франции.
Сиеста. Она стала неотъемлемой частью жизни там, где в течение нескольких летних месяцев свирепствует солнце. Это осмысленная, оправдавшая себя практика – и мозг не поджарен. Спешка в этих обстоятельствах не имеет смысла.
Лаванда… Этот запах чудесен – от натурального мыла до мороженого, но ничто не сможет сравниться с пучком лаванды, сорванным в поле своей рукой!
Сен-Реми-де-Прованс известен тем, что там находится больница для душевнобольных «Сен-Поль», куда в 1889 году был отправлен Ван Гог. Здесь он прожил год, работая над новыми картинами, и создал более 150 полотен и больше ста рисунков. Я говорила на своём фотовыступлении, что только после посещения этого места удалось проникнуться работами художника по-настоящему. Оно и понятно. Мне кажется, даже через фотографии чувствуются таинственность и магия.
Ещё одно, не менее запоминающееся и важное для меня место – Аббатство Сенанк, расположенное недалеко от городка Горд. Сочетание живописного лавандового поля и строгой романской архитектуры монастыря стало своеобразной визитной карточкой региона. Эта обитель считается старейшей из сохранившихся в Провансе. Сейчас монахи содержат здесь пасеку, возделывают лавандовое поле, добывают и перерабатывают масло из растений.
Возвращаясь к лаванде… Туристы часто бросаются на первое попавшееся поле – в 6 утра у главной дороги уже толпы китайцев и фотографов! Но если свернуть с главной дороги, то там начинается настоящая красота – пустынные поля на любой вкус: молодые с совсем мелкими и зрелые с огромными ярко-фиолетовыми кустами, посаженные ровно и не очень, заросшие сорняками и нет… В один из вечеров мы устроили пикник на одном из полей, и этот золотой закатный час до сих пор у меня перед глазами…
Ничего, ничего я не хочу так сильно сейчас, как вернуться туда и остаться. Остаться надолго или даже навсегда!
Наталья Савельева: «Это эссе написано Надей пять лет назад. Была она тогда юная, красивая, со вкусом одетая – невероятно привлекательная! Делала чудесные фотографии, ездила ненадолго в Европу и мечтала поселиться во Франции. А знаете, где теперь наша Надя? Ей 25 лет, и она живёт вместе с мужем и сынишкой в Барселоне. Занимается, как и прежде, фотографией.
Наталья Каменева
Из давнего
Ива склонилась и спит.
И кажется мне, соловей на ветке —
Это её душа.
Басё
В кинофильме «Тигр и снег» две дочки спрашивают Роберто Бениньи, как ему удаётся разговаривать с птицами. Он отвечает: «Для того, чтобы общаться, надо просто попытаться понять друг друга…»
Я хочу рассказать о птичьем пении. Моё повествование будет о том, как сами птицы реагируют на музыкальные звуки и какие музыкальные инструменты с этим связаны. Для начала обращусь к истории, которая произошла со мной лет пятнадцать назад, когда я ещё только начала серьёзно заниматься музыкой. Случилось это в самом начале лета. Мы приехали на дачу, которая находилась под городом Пущино, на берегу Оки.
В первый же вечер мы отправились на берег реки смотреть на закат. Там в ивовых кустах пели соловьи. Меня попросили сыграть на флейте. И я играла, глядя на закат. С последними лучами солнца угасли звуки мелодии. Не помню, как это произошло, но вдруг я обратила внимание, что один из соловьёв поёт совсем рядом. Мне очень захотелось рассмотреть его. Но они хорошо умеют прятаться. Я издала один звук на флейте. А соловей вдруг затих, словно прислушался. А потом что-то чирикнул, как будто пытался повторить за мной услышанное. Я снова сыграла что-то. И он опять затих, а потом его пение раздалось уже ближе. У нас началась перекличка. Это было очень увлекательно. Он садился всё ближе и ближе, повторяя звук за звуком. Но увидеть чудесного певца мне не довелось, потому что надо было идти домой. Я жалела, что мне так и не удалось узнать, чем бы закончилась наша перекличка, потому что такие чудеса происходят, может быть, раз в жизни.
Спустя лет десять после этого я шла со своими детишками через лес на железнодорожную станцию, и по дороге мы встретили человека, который никуда не спешил. Мы разговорились. И он мне рассказал, что когда он гуляет в лесу, то свистит, и на его свист слетаются птицы – он с ними таким образом общается. Я, конечно, сразу вспомнила своего соловья. Значит, моя история не была случайностью!
Ещё одну удивительную историю рассказала мне Мария Мурадова, композитор. Это произошло весной, в мае, когда вечером она сидела в классе в Мерзляковке, играла на фортепиано и сочиняла романс, начинающийся словами «Отзывается эхо не скоро». За окном пели птицы. И Маша решила включить в романс звуки их пения. И стала выбирать, на какой высоте это лучше сделать. Они пели «фа-диез-ре», повторяя эти звуки по четыре раза. А Маша попробовала сыграть «соль-ми», и тут обратила внимание на то, что птичка за окном тоже запела на тон выше. Потом снова «фа-ре», и птичка опять откликнулась. И так по разным нотам на разной высоте птичка всё повторяла за ней.
Три очень похожие истории. Когда я захотела узнать об этом побольше, то выяснилось, что они не являются каким-то исключением. Удивительно то, что это произошло с лесными птицами. Но оказывается, в XVI—XIX веках с этим был связан целый пласт культуры. Люди держали дома птиц и обучали их пению. Эта традиция пошла с тех пор, как мореплаватели в XVI веке привезли с Канарских островов канареек. Этих птиц специально выращивали для пения. Были, конечно, и декоративные канарейки, но в основном людей привлекали их песни. И так случилось, что в разных странах птиц обучали разными способами. В России при помощи лесных птиц – овсянок, соловьёв и других. Канарейки перенимали их напевы. Так сложилась порода канареек русского овсяночного напева. А в Европе – при помощи небольших флейт и органчиков, поэтому там сложился совершенно другой напев – тирольский дудочный, а порода птиц называется ганцский роллер. Они сильно отличаются по своему звучанию. Обучение птиц ведётся до сих пор, и даже проводятся соответствующие конкурсы по пению, где жюри оценивает качество исполнения разных колен. Это традиция пришла ещё из XIX века.
Обучали и держали дома не только канареек, но и многих других певчих птиц, о чём можно найти упоминание в художественной литературе. К сожалению, их отлавливали. Для меня невыносима эта мысль, что живое существо, которое должно быть свободно и хочет летать, держали в клетке. Из-за этого, например, как пишет Иван Сергеевич Тургенев в рассказе «О соловьях», ухудшился напев курских соловьёв, потому что они, так же, как и другие птицы, перенимают свои напевы и учатся у взрослых опытных певцов, а их отловили. У Моцарта жил скворец, которого он очень любил, и даже написал стихотворение на его смерть. Для меня загадка, не посвящено ли оно так же и его отцу, Леопольду Моцарту, который умер тогда же.
Птицы способны подражать самым разным звукам. Например, журчанию воды, колокольчикам, свисту, стукам. Пока я готовила этот материал, узнала много нового о них и об удивительной традиции их обучения и музыкальных инструментах. По описанию Фёдора Некрасова, мастера из музея имени Глинки, это очень маленькие блок-флейты XVIII—XIX веков, приблизительно на октаву выше сопрановых. Они сделаны из дерева или из слоновой кости, и так как у них небольшой размер, то места хватает только на 4—5 дырочек, а то и меньше. Настроены они в основном на пентатонике и хранятся в петербургском музее музыкальных инструментов. К сожалению, не на экспозиции, а в коллекции, но иногда экспонируются на выставках.
Фёдор Фёдорович продемонстрировал мне органчик для обучения птиц, из частной коллекции. Это небольшая деревянная коробочка с ручкой, по сути – шарманка. Ручка вращается, и звучат восемь мелодий, записанные на валике.
Я задумалась о том, какой звуковой фон был у людей прошлого, какой звуковой опыт у композиторов. Если сейчас люди стремятся постоянно заполнить пространство интернетом, телевизором, радио, музыкой, то тогда, когда ещё не существовало звукозаписи, дом наполнялся пением птиц. Есть современные исследования о том, что пение птиц обладает исцеляющим воздействием. Учёные проигрывали пение соловья в замедленном темпе, и оказалось, что оно состоит из мелодий, очень похожих на народные. Наше ухо их не распознаёт, но почему-то эти звуки вызывают большое волнение в человеке. Вообще пению птиц посвящено довольно много литературы. Можно найти работы, рассматривающие его как язык общения, язык эмоций, а это и есть музыка.
Наталья Савельева: Наташу я знаю с её ранней юности. Мы встретились в московском Доме-музее Марины Цветаевой, давно, ещё была жива наша дорогая Надежда Ивановна Катаева-Лыткина. И она очень любила Наташу, и Наташа принимала участие в вечерах и концертах музея. Иногда играла вместе с мамой, Надеждой, тоже флейтисткой. И называли её в музее «флейточкой».
Наташа стала блестящим музыкальным педагогом, которую знают в России и других странах. Работает в Москве.
Людмила Данилова
О судьбе Евгении Николаевны Ребиковой
В окружении Максимилиана Волошина было много разных людей. Он обладал магнетизмом, способностью притягивать их, влиять на человеческие судьбы.
Попала в орбиту этого притяжения и Евгения Николаевна Ребикова. Она родилась в Варшаве, в 1895 году, называла себя «варшавянкой». В 1912 году с семьёй переехала в Крым, в Феодосию. Её отец, Николай Иванович Ребиков, был старшим братом композитора Владимира Ивановича Ребикова. Старинный род Ребиковых берёт начало в 17 веке от Ребик-хана.
С 1894 года семья Ребиковых покупает земли и строит дачи в Феодосии. На даче Владимира Ивановича Ребикова «Порт-Артур» состоялась премьера его оперы «Ёлка», на которую был приглашён Максимилиан Волошин.
Композитора и поэта связывала многолетняя дружба. Доподлинно неизвестно, кто познакомил Евгению Николаевну с Волошиным, но он оказал на неё большое влияние. Она считала себя его ученицей. Ребикова окончила феодосийскую гимназию с золотой медалью, была хорошо образована, музыкальна, рисовала, но на формирование её личности влияние Волошина было определяющим. Чем бы она не занималась, любую художественную работу воспринимала как работу для души. В одном из писем Волошину она писала, что ей безразлично, примет её работу редактор или нет, главное в оформлении детской книжки – это работа для себя.
После эмиграции матери во Францию брат Евгении Николаевны пропал без вести в годы гражданской войны, и она осталась совсем одна.
В Крыму Ребикова познакомилась и сблизилась с семьёй Герцык, особенно с Аделаидой Казимировной. Ребикова ухаживала за больной поэтессой. В записке родным из судакской больницы она пишет: «Женя ангельски добра».
После смерти нарисовала Аделаиду Герцык на смертном одре. Опекала детей – Даниила и Никиту Жуковских.
После 1925 года Евгения Николаевна переезжает в Москву, часто живёт у подруги Лизы Редлих. Много рисует, занимается книжными иллюстрациями, работает в журнале «Мурзилка», посещает лекции искусствоведа Бакушинского. Но своего угла у неё нет. В письме Волошину она пишет: «Всю корреспонденцию я получаю на Лизин адрес, так как я бездомный бродяга».
Ребикова перебивается случайными заработками, живёт у друзей, пишет портреты, но денег за них никогда не берёт.
С поэтом Марией Петровых художница познакомилась в Крыму в 1930 году, в Коктебеле, и сразу подружилась. Из письма Ребиковой Юлии Оболенской мы узнаём, что «Макс в восторге от её стихов. Он говорит, что они умные, в них широкое дыхание и что они хороши по форме».
После возвращения из Крыма Евгения Николаевна много работает в области книжной графики, её принимают в 1939 году в члены МОСХ. Дружеское участие в судьбе Ребиковой проявил и художник Николай Николаевич Вышеславцев, который в это время был председателем секции графики. Он тоже был знаком с Волошиным, они встречались в Париже в 1911 году.
За год до кончины художника, в 1951 году, Ребикова выполнила его портрет.
В 50-е годы след Евгении Николаевны затерялся. Жила она под Звенигородом, в маленьком деревянном домике, окружённая приручённым зверьём. После тяжёлой жизни, полной лишений и испытаний, каким-то чудом дожила до 1978 года. После сложного перелома тазобедренной кости лежала в Звенигороде в больнице. Главврач, понимая, что ухаживать за одинокой женщиной некому, позволил ей находиться там.
Портрет Вышеславцева был обнаружен у его родственников. После этого начались поиски работ никому неизвестной художницы. В архиве Волошина в Пушкинском доме сохранились её письма к поэту. В одном из них такие пронзительные строки: «Макс, милый, я всегда думаю о тебе. Ты живёшь во мне где-то в области солнечного сплетения. А так как я частенько туда заглядываю, то вижу тебя ежеминутно. Я люблю тебя, Макс!»
Людмила представила себя так. Музыкант, искусствовед. В 1993-1998-х годах научный сотрудник Государственной Третьяковской Галереи, в 1999-2007-х – научный сотрудник Музея Серебряного века.
В 2002 году – организатор и куратор выставки художника круга Марины Цветаевой Николая Вышеславцева.
В 2009 году защитила кандидатскую диссертацию по теме «Традиции Серебряного века в творчестве художника Николая Вышеславцева».
Элла Зайцева
Стихи
- ***
- В Москве прошёл апрельский снегопад.
- Так просто и немножечко нелепо.
- Когда ты в ожиданье лета
- Тепло одет который день подряд.
- Перчатки, шарф, уставший пуховик.
- И кашель мстит пробежке без берета.
- О, Боги, ну, когда настанет лето,
- И во дворе растает снеговик?
- Апрель 2019
- ***
- Никто не виноват – болеет кошка.
- Четыре лапы, морда, хвост.
- Зачем она всё лезет на окошко,
- Везде суёт свой чуткий нос?
- Я подтираю пол и мою миску.
- Играю в мячик с ней – футбол.
- Обычная трёхцветная метиска
- Перевернула мой скучнейший дом.
- Четыре лапы, морда, хвост и миска…
- И мяу по утрам – пусти гулять.
- А звёзды на балконе очень низко,
- Их лапой стало так легко достать.
- ***
- Я обычный сирийский хомяк.
- Что, хозяин, изволишь?
- В колесе прокатиться
- Или зёрнами щёки набить?
- Я так мал – помещаюсь в ладони.
- И прошу уважать меня и любить.
- Я обычный сирийский хомяк
- И живу очень быстро.
- Мои мышцы проворны, а зубы остры.
- Я умею мечтать и мыслить,
- Слушать пение птиц,
- Видеть сиянье звезды.
- Я обычный сирийский хомяк.
- И умру на рассвете,
- Свернувшись клубком и задние лапки поджав.
- Там, на радуге, будет печенье
- И дети,
- Осторожно держащие
- Молодого меня на руках…
- Я обычный сирийский хомяк.
- ***
- Смерти нет. Мы встретимся после
- Пышных речей и оваций.
- И пройдём по красной дорожке,
- Не скрываясь от папарацци.
- Поцелуи, улыбки, бриллианты.
- Ты – успешен, а я – гениальна.
- – Да. На Пасху поедем в Анды?
- – Нет. Слегка утомили пальмы.
- Я смываю лицо устало.
- Ты останешься в белой рубашке.
- Смерти нет. Я вчера узнавала,
- Вырывая перья ромашке.
- ***
- О, женщина, живущая во мне,
- Ты независима в словах, поступках.
- И фиолетовым не красишь губки.
- Не строишь больше замков на песке.
- О, женщина, живущая во мне,
- Не уходи, пиши, как можно чаще.
- Ты различаешь звуки фальши
- И помнишь запах счастья на столе.
- О, женщина, живущая во мне…
- ***
- Как страшно умирать весной —
- Всё голо. И земля, и чувства.
- Боюсь однажды не проснуться.
- Забыть вкус неба голубой.
- Сухая кожа. Чёрные круги
- И шелушащиеся руки.
- Сшивая счастья лоскутки,
- В толпе ищу обрывки куртки.
- Ушёл. Как прошлогодний снег.
- Осталась здесь. Почти живая.
- Плыву по руслам площадей и рек,
- Надежды в шапку собирая.
Наталья Савельева: Элла была участником нашей студии в Сокольниках, в «Букводоме». Тогда она и работала в Сокольниках, в компании «Фаберлик».
Лариса Иванова
Другая жизнь
Приближались 90-е годы. Время революций и микрореволюций, прорастания непонятных партий, жизнелюбивых, как сорняки. Рост (в смысле количества) денег и падение (в смысле качества) жизни. Ещё был жив Сахаров, и его картавая мужественная речь воспринималась депутатами и сидящими у телевизоров в лучшем случае как монолог вожака психбольницы. Афганцы доказывали сами себе свой патриотизм, захлебнувшись гневом против академика, а их матери тихо плакали. Никто никого не слышал. Сахаров слушал вечность и будущее, а афганцы – своих командиров. Предельно ясно было одно: надо выживать. А как? А кто уж как сумеет.
Мы все были как ракушки с попавшим в них песком. Долго-долго раковина перетирает собственной плотью попавшую в глубь перламутра песчинку, пока та, наконец, из слизи, боли и вечности не превратится в жемчужину. Песка сколько угодно. Боли много. Жемчуг не вызревает. Да и то верно: в распоряжении раковины – вечность. А человек беззащитен: его кожа так тонка, так слабы его тоненькие капилляры, так ранимы его подвижные глаза – им должны двигать только страх боли и желание защититься. Но чувство самосохранения, на мой взгляд, русским малоприсуще.
Я помню, как в 1979 году по турпутёвке ездила в Югославию (была ещё такая страна, как и был ещё родимый СССР). То самое десятибалльное землетрясение произошло за неделю до приезда нашей группы. Черногория была в трауре. Бывшие многоэтажные дома лежали на земле, как слоёные вафли. Югославы говорили о новых толчках. Рядом с нами отдыхали немцы, французы и итальянцы. Весёлые флажки этих стран и наш серпастый-молоткастый взметались на одном древке каждое утро.
Землетрясение застало наш шумный говорливый интернационал в столовой. Землетрясение – громко сказано, так, слабое подобие катастрофы, маленькое глухое напоминание большой трагической жизни природы.
Флажки были наскоро свёрнуты и вместе с хозяевами моментально исчезли в направлении запада. Югославы побледнели, с верхних этажей отеля перебрались на нижние. Это была их родина, куда им уезжать? Наши люди и наш флаг остались там, где были. Люди нашли ещё один повод для банкета, а красный флаг в одиночестве приобрёл патриотическое значение. Как в ноябрьские праздники. Безрассудно? Да. Но – красиво.
Ещё одна деталь того времени, проведённого на Адриатике. Русские женщины для братьев-славян казались неведомыми существами, чудом экзотических птичек, случайно выпорхнувших из-за «железного занавеса». Изысканно одетые югославы, все как один высокие и смуглые, весело хватали нас за руки, а мы шарахались в сторону, как колхозное стадо. Разношёрстно и убого одетое. Да-да, безоглядность нашей идейности была красивей нашей одежды. Сейчас наоборот.
Когда началась война в Косово, я ревела у телевизора: «Господи, сохрани эту прекрасную маленькую страну!»
Моё любимое – дневники, письма, краткие стихи, небольшие рассказики, прописные буквы, малюсенькие эссе, трёх- и двустишия, хокку, тире, запятые, и точка.
И я её пройти
Совсем мало надо. Дом, речку или озеро – в общем, какую-то воду, чтоб уносила, не задерживала раздражение. Да тропинку, затёртую до пыли, ведущую к слоистой платформе.
Купи там билет, обогнув нерабочие терминалы, в стеклянной кассе, стукнувшись в искажённое своё лицо, всего-то за сто рублей с копейками.
И – вот уже тебе показывают кино с запахом дыма и металла, и долгую дорожную муть. Кабы не любовь к движению и порывам, ты сидела бы в глубине своего красного кресла, тихо старея.
Но нет, торчишь на перроне, как в первый день творения, в пальцах крошево печенья, и часто бываешь ненакрашенная и злая, тогда как вполне счастлива. А времени – не то чтоб много, но чтобы накраситься, хватит.
Ещё раз про
На вопрос, чего бы я больше всего хотела, отвечу честно и сразу. Больше всего на свете я хотела бы сейчас стоять в аэропорту, в огромном стеклянном переходе, откуда видны все прибывшие последним рейсом самолёты.
Я стояла бы у этого слезящегося продуваемого стекла, над лётным полем, в тонком светлом пальто и белых резиновых сапогах.
В моей мягкой дорожной сумке лежит необходимый молескин и толстый свитер, красный мобильный, зелёная книжка и подаренный сыном бумажник.
В осторожной весне всё изменчиво и зыбко, но я уже решила, и скоро мой рейс.
Двое
Некоторые города стремятся к конкретике, зримости, ярмарке, сиюминутности, такая – Москва.
В Питере не бывает погоды: её заменяют глубина, прозрачность и болотистый привкус каналов, безупречный стиль.
В Москве всё легко разваливается, потому что «город болен центробежными энергиями», ничего нельзя собрать в кучу.
В Питере и собирать ничего не надо, он гасит конкретику и уносит пену.
И убегала ты, и убегала
Девушки, чья молодость проходила параллельно моей, по необходимости скорбно отмечают свои (не чужие) шестидесятилетия.
Запал, рассчитанный на века, истончается, и боевые снаряды уже зря не тратятся.
Да ну нафиг, сейчас надо действовать осмотрительно, чтобы враг не догадался о наступлении не лучших времён.
Да и воспоминания какие-то возрастные: вчера, например, приснился мой поселковый детский сад. Ночь темна и кругом тишина, спит советская наша страна. Пограничник с собакой всё время сторожил границу какую-то, и сейчас я догадалась, какую.
Не возвращайся. Деревянная калитка забита, тополя в небо спилены, из лоскутков твоих детских платьев связаны деревенские одеяла, а на детсадовских фотографиях ты всё время смотришь в другую сторону.
Настоящая работа происходит только в одиночестве. Сидишь такая, на окне цветулёчки, в комнате тишина и скука. Без музыки, без звякающего телефона, без агента и скайпа. А то взяли моду – чуть где зачесалось – вынос Вконтакт.
Я помню, три года работала на разных чумных работах, без выходных. Нет, не спорю, тоже хорошо, бойцово. Холодно сатанеешь и становишься очень гибкой. Не то сломают.