Читать онлайн Песни Серебряных Струн. Песнь первая: «Мечта и воля». Часть первая бесплатно
![Песни Серебряных Струн. Песнь первая: «Мечта и воля». Часть первая](/pics/b/144545/144545.jpg)
Глава 1
В таверне, что приютилась на перепутье четырех дорог, было шумно и весело. Добрых людей набралось – не во всякий праздник такое бывает. И идущие в столицу путники, и жители со всех домов деревни – кто чувствовал крепость в ногах – все собрались под гостеприимной крышей. Яблоку упасть негде в толпе честного народу! И всё идут, прибывают. Заказывают и сидра, и пива, и закуски всякой – от печеных каштанов до доброго окорока. Сидят, где есть место – и на лавках, и на бочках, и на столах, и даже на полу не стесняются. И каждый норовит услышать да увидеть побольше. А всё почему? Не каждый день встретишь в простой деревенской таверенке такого музыканта – артиста из самого Киннара – города Вдохновения.
Вот он сидит там, на самом почетном месте, у стены под вытканной картой всех земель великой Империи Эледов, и словно настоящий правитель решает – будут ли собравшиеся гости снова танцевать под задорные плясовые, смеяться над тонкой сатирой острот, дивиться прибауткам о дальних странах, где удалось бродить рассказчику, или размышлять о вечном, слушая его песни.
Ах, что это были за песни! И местные – будто певец всю жизнь тут рос, и знал каждый напев – и всякий в таверне подпевал знакомым словам; и песни северных народов, и словно пропитанные жаром пустыни южные, и эльфийские, и совсем диковинные – на неведомых, давно позабытых языках. А пел музыкант, и играл так, что заслушаешься. Да всё так складно, мелодично, легко – будто ясная вода течет по долине.
Девицы слушали, затаив дыхание. Старики не скрывали слёз. Суровые воины молчали о своем, погруженные в думы и воспоминания. Но снова тонкие пальцы певца ловко перехватывали струны в веселом азарте, и гости – от мала до велика – пускались в пляс, забывая о заботах и времени.
– Тьфу ты, чёрт зеленоглазый, – проворчала старуха в тёмном льняном платье, выставляя на длинный стол две большие закупоренные бутыли с вином, и бросая неприветливые взгляды в сторону пляшущих. – Кем возомнил себя?
– Что ж ты всё боркаешь, Дальмата? – отозвалась приятная пышноватая женщина – хозяйка таверны, разливая вино по невысоким пузатым лепным кувшинам с узкими горлышками. Весь её вид говорил о тёплом благодушии, а расшитая светлая косынка, прикрывающая волосы, свежий белоснежный фартук поверх рыжеватого выходного наряда, и две нитки ярких бус на шее – о том, что сегодняшний вечер она считает праздничным. – Чем он тебе не угодил?
– Спрашиваешь! – старуха всплеснула руками. – Сама гляди. Держит себя что государь-император! Кивнет – все пляшут. Мигнет – все поют. Слово скажет – все замолкают.
– Экая ты злая, – заулыбалась хозяйка, – знаешь же – мастер Даанель – музыкант из Вдохновенного Киннара. Да какой! Не чванливый, бесхитростный. Как явится – так весь люд собирает, и чужой, и свой приходит его послушать. И всякий гость то пива закажет, то ветчинки, то пирога с яблоками. Выпивают, закусывают… да всякий несет денежку, и не скупится. Сама же видишь – выручка у нас нынче как в любой его приезд – втрое больше, чем за весь минувший месяц.
– Эвдала, давай-ка еще бочечку молодого сидра! – словно подтверждая слова хозяйки, весело крикнул один из гостей.
– Да перепелов с маслицем! – вторил ему другой. – Эх, хорошо-знатно!
– Несу-несу! – хозяйка махнула гостям, и засуетилась. – Слышишь же, – снова обратилась она к старухе-помощнице, – есть правда в моих словах!
– А где ж ты запас провианта брать будешь, ежели у тебя на полгода вперед всё подъедят с такими-то представлениями? – Дальмата кивнула на танцующих и подпевающих гостей. – Не монетами же постояльцев да захожих кормить!
– Да что ж ты как первый день живёшь! – Эвдала уперла кулаки в бока. – Где денежка есть – там и провизия появится. Да и запас-то с одного такого вечера раз в полгода не так и оскудеет. А денежки и на дочек нужны. Вон они у меня какие! И хозяйка таверны с лаской и гордостью поглядела на дочерей. Во многом девицы были похожи на мать – такие же лосные, свежие, приятные – словно сотканные из румяных облачков, обласканных утренним солнцем. Старшая, уложив пшеничные косы в хитрую прическу на манер городских модниц, особняком стояла у резной опоры сволока1, и то и дело бросала на веселого музыканта томные взгляды. Младшая же, распустив волосы и украсив голову щедрым венком из полевых васильков, лихо отплясывала с другими гостями под звенящие мелодии.
– Так дочки помогать тебе должны, по хозяйству хлопотать! А они чёрту этому глазки строят! – не унималась старуха. – Попортит он девок тебе, вот помяни моё слово!
– Кашу маслом не испортишь, – пожала плечами Эвдала. – Дважды он в моей таверне останавливался – а ничего худого никогда не было. Пусть попляшут вечерок молодушки – что с того? Они хорошо нынче поработали, заслужили.
– Лис всегда ходит вокруг курятника, присматривается, – всё не оставляла своего старуха Дальмата, – а потом курочек – квох – и следа нет. Или принесут тебе в подоле – вот как ты тогда запоёшь?
– Да ты никак ревнуешь, что весна твоя полвека назад отцвела, и мастер певец тебе не оказывает знаков внимания! – рассмеялась Эвдала. – Ну-ка брось злое о других говорить – да разогревай для перепелов масло. А я за сидром в погреб спущусь. Люди добрые ждут!
С этими словами она оставила бормочущую помощницу наедине с ее недовольством, а честных гостей – с чарующей музыкой, льющейся по серебряным струнам.
***
Давно прошло золотистое летнее утро, миновал знойный полдень, завершился обед, и кое-кто из работников уже возвращался домой, честно потрудившись. И лишь в этот час звезда вчерашнего вечера, музыкант из «самого Киннара» нашел в себе силы оторвать голову от подушки, и спуститься из жилых комнат вниз, на первый этаж. Других постояльцев уже давно и след простыл – словно вовсе никого из путников, идущих в Астер де Торонисс, в этой таверне с вечера не было. Конечно, все спешат поскорее попасть в праздничную столицу, а о том, чтобы составить компанию своему недавнему герою, никто и не подумал. Впрочем, менестрель не чувствовал себя ни обиженным, ни обделенным – ведь он чудесно выспался. Из занимаемых комнат вели его уже не вдохновенная тяга к искусству, а самые обычные и приземленные вещи – голод и жажда. И можно было биться об заклад – если бы не эти банальные нужды – вчерашний певец так и остался бы валяться в кровати.
В большом помещении первого этажа было тихо, пусто и чисто – словно минувшим вечером здесь не веселились добрые люди. Столы протёрты, лавки рядком, пол подметен. Музыкант хмыкнул, потянулся, и, прошагав через весь зал, устроился в уголке, удобно откинувшись на спинку скамьи, прикрытую медвежьей шкурой.
– Эй, добрая хозяюшка, – громко позвал он. – Есть ли водица да хлеб для честного певца?
Ожидая, пока на его зов откликнется хоть кто-то из приветливых обитательниц гостеприимной таверны, певец придвинулся к столу, подпёр щеку кулаком, и предался неторопливым размышлениям.
Он был еще достаточно молод. Едва ли получилось бы с уверенностью угадать, сколько ему лет, а сам менестрель наверняка ответил бы на такой вопрос загадочное: «я в самом лучшем возрасте, когда уже всё дозволено и доступно». Волосы его непокорными каштановыми локонами спускались почти до плеч, узковатых, как, впрочем, вся его фигура. Ростом он был повыше среднего, худощав и очень подвижен – но только не сейчас, в первые ленивые часы после пробуждения. Привлекательное, слегка загорелое за время путешествий лицо; все морщинки на нём не от тяжких дум, а, скорее от привычки щуриться на солнце. Лёгкая щетина на щеках музыканта могла бы заставить неокрепшие сердца сельских красавиц биться чаще, как и взгляд на чуткие, артистичные кисти его рук. Довершала картину чуть мятая рубаха с распахнутым воротом, узкие штаны с модной шнуровкой на бёдрах, пущенной сквозь петли, впрочем, явно наспех и не слишком верно, да почти ещё не топтаные сапоги из воловьей кожи.
Заезжий артист уже был готов подняться со своего места, и отправиться на поиски какой-нибудь живой души, что приготовит ему заслуженный вчерашним выступлением завтрак, когда, наконец, явилась младшая дочь хозяйки таверны. Блистая жемчужной улыбкой, она поспешила подойти поближе к гостю.
– Батюшка из города вернулись, – радостно сообщила девушка, – с гостинцами. Сейчас на стол собирать будем к ужину. Вы же останетесь, господин Тэрен? С батюшкой потолкуете…
Музыкант «господин Тэрен» слегка нахмурился. Перспектива «потолковать с батюшкой» могла означать что угодно, и сулить как интересную беседу, так и разного рода неприятности – тем более, для молодого человека, не связанного ни семейными узами, ни трудовыми обязательствами, ни, вообще, привязанностью к одному крову. Хотя, свободным от труда Даанель Тэрен никогда не стал бы себя назвать. Сочинять речи, складывать стихи, песни и баллады – труд тяжкий. Не говоря уже о том, что после вчерашнего концерта у него до сих пор не отдохнули руки – особенно левая. А уж что и думать о тяжелой доле того, кого непогода застает в пути! И ладно если это летняя гроза, а ты на подступах к городским стенам или деревенскому частоколу. А если это снегопад в чистом поле? Или тем паче – в горах? Ну или вот, скажем, дворовые собаки, для которых усталый путник – чужак – даже если он идет с самыми светлыми и почти нечестолюбивыми намерениями – нести искру вдохновенного искусства в сельские массы?.. Бедный-бедный Даан! Кто способен понять истинную цену творчества? Им, простым людям, не дано. Им бы только «потолковать»…
Пока музыкант думал так, невольно вспоминая свои недавние путешествия, в зале появились и хозяйка, Эвдала, и её старшая дочь, и, радушно поприветствовав поскучневшего артиста, поторопились собрать на стол. Тот самый, под висящей на стене вытканной картой Империи. Однако теперь самое почетное место было предназначено для главы семьи, а Даан остался любезно приглашенным к столу гостем. Поразмыслив о том, что, наверное, не успевает ни причесаться, ни накинуть дублета, он поспешил хотя бы затянуть ворот рубахи, да поправить подол. А стол уже был заставлен закусками, блюдами с горячим мясом, плошками дымящейся похлебки, кувшинами с вином и ключевой водой. По всему виделось, что зря старуха Дальмата так сильно сокрушалась о том, что оскудел запас продуктов.
Явился сам хозяин дома, тучный, мощный, похожий на отставного воеводу, лихо опустошил специально поднесенный ему стакан вина, и повелел всем угощаться, чем Создатель послал.
– Ну-с так, мастер Тэрен, – начал хозяин, – зачем на этот раз в столицу идешь? Дело пытаешь или… как обычно?
– Как же, – Даан держался невозмутимо. – Хочу вот в этот раз на День Лебедей2 попасть.
– О, ну надо думать, хочешь! – рассмеялся хозяин, будто шмель загудел. – Я-то только из столицы. Что на левом берегу, что на правом все дома, которые побогаче, венками из перьев украшены, да флагами серебристыми. Нынче как попадешь в Астер де Торонисс сразу видно, кто там широко живёт. Сам понимаешь – чем ближе к мосту Тысячи Звёзд – тем больше венков да флагов. Не для простых людей веселье. Да впрочем, кто же в накладе? Бабы городские из тех, что попроще, венки из перьев на продажу плетут, да с цветами, с лентами. Перо-то с гусей, лебединые не всякий себе позволит, а гусиные даже у нас тут, в Ристмике, закупают – не только в ближних сёлах. Вон, старик Гертарий и тот ещё надеется успеть со своих гусаков пёрышки продать. А только завтра повезет – и купят, чего говорить, праздник-то не на один день.
– Почтенный Гертарий, значит, завтра в Астер де Торонисс поедет?..
– Да. Ты напросись с ним. Он дед жалостливый, хоть и ворчливый. Компанию веселую взять с собой в столицу не откажет. А кто б отказал? Скучно весь день ехать в тишине, да только на круп своей клячи пялиться. Развлечение не завидное. Я попутчиков брать не гнушаюсь. Явись ты третьего дня – со мной бы ехал. Мои-то лошадки пошустрее идут, засветло бы добрались. А его – как знать, сколько плестись будет. Да ты не унывай. Всё ж в телеге ехать – не сапоги стаптывать.
– Всё ты дело говоришь, – не стал спорить Даан.
– А ещё бы! – развеселился хозяин. – Давно свой век живу. Ну а ты, давай-ка рассказывай. Где был, что видел. Да давай под музыку свою, складно чтобы. Очень я люблю под складную музыку свежим фруктом угощаться.
Услышав просьбу главы семьи, тихонько сидящие до того за столом женщины оживились, предвкушая на этот раз размеренный и тихий концерт.
– Изволь, – согласился музыкант, смирившийся с тем, что рукам снова не видать покоя, – только за мандолиной своей поднимусь.
– А что же это она не при тебе? – удивился хозяин дома. – Я-то всё думал, что вам, менестрелям, ваши лютни да гитары словно любовницы – никогда с ними не расстаетесь!
– Так и есть, – отозвался Даан, поднимаясь из-за стола и направляясь к лестнице на второй этаж, к комнатам. – Но, как всякая возлюбленная, после неистовой музыкальной ночи моя устала. Отдыхает.
И поспешил по ступеням наверх.
***
Солнце уже скрылось за западными холмами, когда Даанель Тэрен постучал в дверь небольшого, кое-где обветшалого домика на окраине придорожной деревни. За дверью никто не отозвался, и, выждав немного, молодой человек зашагал по узкой присыпанной песком дорожке, что вела на задний двор. Чуткое музыкальное ухо ясно разобрало там, среди хозяйственных пристроек строек, приглушенное ворчание и какую-то возню. И верно – седой старик в укороченном холщовом жилете, кряхтя, охая и ругая кого-то невидимого, вытаскивал из распахнутого сарайчика высокие глиняные горшки, и ставил их в ряд у стены.
– Ух, черти-собаки… – пропыхтел старик, вытирая со лба пот, – умаюсь я с этими хитростями.
Выпрямившись, он заметил Даана, не решившегося прервать непонятный стариковский труд неуместно радушным приветствием.
– Чего тебе? – хмуро бросил старик, оценивающе поглядев на визитёра.
– Доброго тебе здоровья, почтенный Гертарий, – широко улыбнулся музыкант, нарочито не обращая внимания на неприветливый тон собеседника.
– Ну? – почтенный Гертарий лишь сильнее нахмурил седые брови и стал похож на филина. – Не за тем ты пожаловал, чтобы здоровья мне желать. Выкладывай, что тебя принесло, да покороче. Старуха моя там в хате уснула, поди. А мне еще в дорогу собираться.
– Именно за этим я тебя и потревожил, почтенный, – вежливо продолжил музыкант. Никак нельзя упустить возможность добраться до столицы не своими ногами, теряя драгоценное время, а на худо-бедно удобной телеге. А значит, придется потерпеть старческие причуды и быть как можно более почтительным. Уж что-что, а этот ход Даанель Тэрен уяснил еще в ранней юности. И, разумеется, умело им пользовался. – Я слышал, что ты завтра отправляешься в Астер де Торонисс. И покорно просил бы тебя взять меня с собой.
– Ой ли? – вдруг усмехнулся старик. – Чтобы такой хлыщ, как ты, да просил бы покорно?
– Как скажешь, почтеннейший! – Даан немного поклонился, – Я могу попросить тебя не покорно, а просто. Возьми меня с собой в столицу, будь так любезен.
А у тебя есть чем заплатить мне за услуги извозчика? – старик Гертарий заложил большие пальцы за повыцветший кушак – Я не возьмусь сажать к себе в телегу первого встречного босяка!
– Разве ты никогда не слышал обо мне? – наигранно удивился Даан. – Имя мне – Даанель Тэрен. Я уже второй раз держу путь в столицу мимо вашей деревни, и убежден, что моя слава – а я ведь известен едва ли меньше, чем Саньтяг Златорукий, добрый певец свободы – достигла этих мест еще до моего первого сюда визита!
– Да уж слыхал я про Сантьяга твоего. Говорят, лихо его гнали из Тоуркенского баронства. А нечего было зариться на наливные яблочки бароновой дочки!
– Ты опять кругом прав, почтенный Гертарий! – развел руками музыкант. – Барону нужно было лучше следить за самым роскошным деревом в своем саду, а Сантьягу Златорукому – быть скромнее. Поделом ему! Но раз ты и о нем слышал, и обо мне, стало быть тоже – то я для тебя не первый встречный. А дурной славы за мною в вашей деревне нет.
– Ну, – протянул старик, – неужели тебя еще не из одного села батогами не гнали?
Даан тихо хмыкнул, и мягко улыбнулся:
– Из вашего – никогда. И можешь быть уверен в моей порядочности.
Помолчали немного. Старик покрутил седой ус.
– А платить-то чем будешь?
– Деньги есть, – заверил Даан, – Правда, честно тебе сказать, я бы предпочел сохранить их до столицы. Должок у меня там имеется… один… А тебе я готов отплатить глубокой и искренней своей благодарностью. В дороге со мной не заскучаешь – бесплатно тебе спою песен, каких захочешь. Да и помогать во всем готов. Погрузиться-разгрузиться…
– Песни да пляски ты девицам недалёким своим оставь, – усмехнулся Гертарий, – вместе с глубокой благодарностью. А вот руки молодые в дороге не лишние будут. И помощь твою я приму. Ну-ка скидывай гитарку-то свою с плеча, да тащи вон эти горшки в дом. Старуха-то моя, поди, перебрала там перья на продажу. В горшки их сложим, крышками закупорим, да на завтра и повезем.
– Вы в горшках перья возите? – удивился музыкант, поднимая увесистую глиняную посудину с земли.
– А ты как думал? – хитро прищурился старик. – В мешках они ломаются да лезут, в корзинах – цепляются… не переводить же пергамент да бумагу на них. В горшках и возим. Да не болтай ты зря! Тащи уже в хату! Соберем всё, в телегу погрузим, а завтра до рассвета в путь.
– Благодарю тебя за любезность, почтенный Гертарий! – отозвался не забывающий о вежливости Даан, открывая дверь в дом.
– Ну-ну, не болтай! – повторил старик, и не спеша закурил трубку.
***
Даан вернулся в свою комнату в таверне на перепутье четырех дорог далеко за полночь.
Заспанная Дальмата, с лампадой в руке встретившая припозднившегося постояльца у дверей, была, разумеется, очень недовольна, и не постеснялась это недовольство выразить.
– Не гневайся так, достойная леди! – Даан отвесил шутливый поклон. – Еще солнце не поднимется над лесами на Востоке, а я уже покину ваш гостеприимный дом. Так что… будь уж полюбезнее напоследок.
Ответа он дожидаться не стал, и сейчас рассиживал на кровати в отведенной ему комнате, собираясь с силами, чтобы сложить в котомку свой немногочисленный скарб. На радость Дальмате, ужинать постоялец не изволил. В доме Гертария он отведал свежих сырных лепешек с топлёным молоком, которыми радушная супруга «почтенного старца» угостила помощника. Она отнеслась к музыканту куда добрее, чем ее подозрительный муж.
Даан помог сложить то и дело разлетающиеся перья по глиняным кувшинам, закрыть их крышками, и донёс хрупкую тару до телеги, на которой им завтра предстояло отправиться в недолгое путешествие до столицы. Старик Гертарий велел щедро закидать кувшины сеном – чтобы не побились в дороге, и тут-то его престарелая супруга и пригласила Даана отужинать. За труды. Гертарий не слишком обрадовался, что «этого дармоеда» еще и кормить придется, но сильно протестовать не стал. Даан же тем более не стал протестовать. Спел доброй женщине несколько песен, под которые она еще будучи девицей плясала. Старушка, конечно растрогалась. Подпевала, всплескивала руками, утирала влажные глаза льняным платочком.
Почтенный Гертарий не стал долго терпеть этого, назвав мокрым делом. И отправил Даана восвояси, строго наказав ему быть у ворот до рассвета.
– Ждать не буду, так и знай! – погрозил старик, набивая трубку. – Не великий ты господин. Так что к первым петухам чтобы у ворот дожидался. Не то без тебя уеду.
Даан пообещал, что непременно будет в назначенный час, и теперь решил для себя, что вообще не сомкнет глаз в эту ночь. Уж ему-то не трудно найти себе занятие.
Поднявшись с кровати, чтобы коварный сон не застал его врасплох, музыкант зажег все лампады и свечи в комнате, и принялся собираться. Аккуратно и тщательно сложил в потертый бархатный футляр деревянную зубную щетку с резной ручкой, жестяную банку с зубным порошком и почти такую же – с небольшим кусочком ноздреватого серого мыла, склянку с ополаскивателями для рта и горла, и почти новый флакон золотистых мужских духов. Проверил старый кожаный пенал в котором носил помазок, бритву и гребень для волос – всё на месте. На самом деле, к уходу за собой Даанель Тэрен относился очень тщательно. Конечно, настоящее лицо любого менестреля – его песни, музыка, голос и умение это все преподнести. Но свежего красавца и слушать охотнее будут, и смотреть на него будут внимательнее. Ведь люди всегда встречают по одежке.
Тут Даан вздохнул, убрал косметические принадлежности в котомку, и, с сомнением нахмурившись, поглядел на свой брошенный на край кровати дублет. Коротенький, в простоватую полоску, чересчур щедро расшитую на груди и плечах яркими цветами и ягодами. В солнечной Палессе, где этот дублет достался менестрелю, такой фасон и узоры очень любили. Да и сам Даан ничего не имел против этакой пестроты – внимание к персоне в таком костюме привлекалось само собой, и всем сразу без слов понятно перед ними настоящий артист. Однако, одно дело завлекать провинциального зрителя, и совсем другое – показываться столичным придирам.
Даан пробежался кончиками пальцев по цветастой вышивке, и усмехнулся. Да уж, очаровывать зрителей – а, особенно, зрительниц – в Палессе у него получалось легко и непринуждённо. В уютном доме одной дамы, весьма благосклонно отнёсшейся к талантам молодого музыканта, он провёл почти всю прошедшую зиму. Тёплую, сытую, довольную… и вполне насыщенную творчеством. Целых восемь любовных баллад написал, пять сонетов и с дюжину стишков. Хватило потом на несколько весьма удачных концертов в деревеньках по пути, а кое-что из сочинений с успехом прогремело на шумных летних праздниках и в городах покрупнее. Теперь, после всех этих представлений в дороге, Даан со всей уверенностью мог сказать себе, что денег у него в данный момент вполне достаточно. И если бы он хотел купить себе коня – наверное, купил бы. Но Даан не хотел. Слишком уж много в этом было забот и ответственности! Куда проще найти доброго попутчика с телегой, да напроситься к нему седоком. Так и в этот раз он до столицы поедет!
Музыкант рассмеялся, и оглядел себя. Что ж, молодец молодцом! Только рубашку получше тоже бы справить не помешало, как в столицу приедет. Штаны вот, вроде, ладные. А сапоги так и того почти новые. Сойдут для пары выступлений в домах среднего достатка, а там уж можно будет и чем-то модным из одежды разжиться, и в дома побогаче принести свои песни в честь чудесного праздника Лебедей.
В том, что его с радостью примут и будут внимать его игре, Даан ни минуты не сомневался. Ведь он был из детей Вдохновения – из самого Киннара – чудесного города искусств, где могли жить только рожденные там дарования, а все прочие имели право лишь приехать и поучиться не более пяти лет. Не зря говорили – не учился в Киннаре – не достоин касаться Искусства. А Даанель Тэрен не просто там учился. Он родился там!
Однако время шло, ночь потихоньку таяла, как свеча на столе, а у Даана оставалось еще одно запланированное дело. Все вещи были собраны, и музыкант уселся поудобнее, разложил перед собой несколько листов пергамента, маленькую походную чернильницу и короткое писчее перо, и принялся сочинять для предстоящего праздника стихи. Кое-что из сочных рифм он уже придумывал по пути сюда – оставалось только окружить их еще десятком подобных, а там можно и музыку подобрать. Она тоже звенела где-то в голове – бери, да записывай.
Вот так, то поспешно скрипя пером по пергаменту, то задумчиво постукивая по столу, то изучая немигающим взглядом потолок в поисках нужного слова, Даан и пропустил мимо всю ночь. Едва первый крик петухов не пропустил. А услышав его, схватил футляр с мандолиной, наскоро засунул в котомку перо и чернильницу, которую еле успел поплотнее завинтить, и быстро кинулся по лестнице вниз, на первый этаж, на ходу застегивая дублет и размахивая листом пергамента с новой балладой – чтобы чернила поскорее высохли.
Эвдала, хозяйка таверны, уже не спала. Она протирала столы в обеденном зале, и очень удивилась, что господин Тэрен уже на ногах. Да не просто на ногах – а во всеоружии, и торопится покинуть дом.
– Как же так, – грустно сказала она, поправляя передник и немного краснея, когда Даан галантно – несмотря на свою спешку – приложился к ее ручке губами. – Уже уезжаете. И даже не позавтракаете! Ну хоть с собой в дорогу что возьмите! Скоро пирожки вон поспеют…
– Некогда, некогда мне, прекрасная и добрая хозяюшка, – отказался Даан, уже стоя в дверях. – Благодарю за гостеприимство и дружеский приём! Передайте поклон супругу вашему, и дочерям, прекрасным и добродетельным, как Посланницы Создателя!
– Ах, приходите же к нам еще! – воскликнула Эвдала вслед убегающему музыканту. – Мы все так любим ваши песни!
– Непременно, непременно! – крикнул Даан уже с улицы, в последний раз махнул рукой, и бегом пустился к воротам самого дальнего из сельских домиков. Оттуда уже выходил старик Гертарий, ведя под уздцы меланхоличную сухопарую кобылку, запряженную в ту самую телегу, что Даан вчера помогал собирать в дорогу.
– Почти успел, – хмыкнул старик. – Я думал продрыхнешь.
– И тебе доброго здоровья, – запыхавшись выпалил Даан. – Как же можно было так плохо обо мне подумать.
– А я про всех как хочу, так и думаю, – заверил Гертарий. – Да ладно уж, в пути разговоры поговорим. Полезай-ка в телегу. Чай всю ночь не спал, чтобы лошадку-то до города не упустить.
– Благодарю! – чуть удивленный, музыкант устроился в сене.
– Да что там. Я б по молодости так и сделал, – проворчал старик Гертарий себе под нос и влез на облучок. – Только учти – долго спать тебе не позволю. До полудня не проваляешься! Нннну! – и он несильно хлестнул кобылу поводьями. Та фыркнула, заржала, и не спеша зашагала по дороге, прочь от деревни у Четырех Дорог вперед, к столице славной империи эледов.
Даан совсем немного поглядел в светлеющее рассветное небо, поёжился, укладываясь поудобнее, и совсем скоро забылся крепким и спокойным сном уверенного в своем успехе человека.
Однако продлился этот сон не так уж долго, а прерван был вовсе не лёгкими перстами Гениев Озарения.
– Эй, ну-ка просыпайся там, – старик Гертарий пошевелил сено в телеге кнутовищем, ощутимо задев Даана по плечу. – Будет уже дрыхнуть. Обещал развлекать меня всю дорогу, а сам, вишь, развалился. Один храп вместо песен.
– Не держи зла, почтенный, – отозвался музыкант, усаживаясь в телеге и вытаскивая из своей буйной шевелюры застрявшие соломинки, – ты же сам догадался, что я ночь не сомкнул глаз.
– Ну, – усмехнулся старик, – ладно. Не будь-ка дармоедом – сбегай вон до колодца, да принеси воды флягу. Вон она, у крайнего кувшина стоит. Да осторожней слезай там! Не разбей ничего.
Даан взял в руки большую флягу из черненой кожи на длинном, узлом завязанном ремешке, и, спрыгнув с телеги на дорогу, огляделся. Колодец был чуть дальше впереди, слева от дороги. Кобылка старика Гертария шла медленно, неторопливо. Телега отъедет недалеко от колодца, и догнать ее можно будет даже скорым шагом. А уж если пробежаться… Но на это Даана бы сейчас точно не хватило. Он еще раз потянулся, разминая затекшие от малоподвижного лежания плечи, повертел головой, стряхивая остатки сна, и отправился за водой к колодцу.
В зеленеющей на утреннем солнышке траве стрекотали кузнечики. Светло-голубое небо было безмятежно и безоблачно. На фоне этой пасторали придорожный колодец выглядел монументально.
Арка из светлого камня закрывала гладкий, круглый, на добрые два локтя возвышающийся каменный же колодец ровной стрельчатой крышей. От самого центра крыши вниз, к колодцу, спускался тонкий желоб, в котором была заключена цепь с подвешенным к ней узким серебристым ведерком. Край колодца был плоским и гладким – хоть посудину ставь, хоть сам присаживайся. Только по четырем сторонам виднелись небольшие выступы, на которых были искусно вырезаны четыре основных природных элемента. От них же шли неширокие декоративные полосы, образуя в центре вместилище для пятого. Именно через него и проходил желобок с цепью. Даан внимательно оглядел колодец. Ни скола на ровных камнях, ни мха, ни паутинки как это нередко бывает на колодцах в деревнях и городах, например, на востоке Империи. Да что там колодцы! Некоторые дома выглядят хуже. А тут чувство оставалось такое, словно этот колодец соорудили совсем недавно. Но Даан проезжал по этой дороге год назад: колодец был здесь, этот же самый. Правда, в те разы музыканту посчастливилось ехать на куда более шустрых упряжках, и осматривать «полевые достопримечательности» не было ни времени, ни возможности. Такой колодец был очень похож на те, что он видел в самой столице эледов. Но зачем ставить такую роскошь вот так в поле, у дороги? К чему такие архитектурные изыски? Сразу же поразить путников, что едут в Астер де Торонисс богатством и великолепием? Впрочем, сейчас не лучшее время для риторических вопросов. Нужно набрать воды, не то уехавшую телегу будет не догнать и бегом.
Опустив ведерко в колодец, и перелив кристальную живительную влагу во фляжку, Даан не упустил возможности зачерпнуть воды чтобы умыться и прополоскать рот. Вода была обжигающе холодной. Совершенно проснувшийся от этой ледяной свежести, Даан заторопился вслед за удаляющейся телегой.
– Наконец-то, – встретил его привычным ворчанием старик Гертарий. – Я уж было подумал, что ты или в колодец свалился, или уснул там в теньке. Где моя фляга? Не утонула?
– Нет, почтеннейший, – Даан протянул старику фляжку, шагая рядом. – А долго я потому что любовался на архитектуру колодца.
– Ишь, – прищурился старик, – а говорил, что уже ездил этой дорогой.
– Так ездить-то ездил, – ответил Даан, – а близко к колодцу не подходил.
– Ух, хороша. Студёная! – Гертарий сделал несколько глотков воды, утер усы рукавом, и закупорил флягу. – Ты там чего пешком идешь-то? Полезай-ка сюда. В ногах правды нет – хоть и выше её не найти.
Даан повиновался. Легко впрыгнул на облучок, и уселся рядом с возницей.
– Выспался там в сене-то? – поинтересовался старик, бросив на музыканта хитрый взгляд.
– Благодарствую, – ответил Даан. – Пожаловаться не на что.
– А то б еще, – согласился Гертарий. – Ну я-то тоже вздремнул час-другой, пока солнце-то не стало греть. А что? Франгулка-то моя лошадка смирная. Не первый год этой дорогой ходит, путь знает. Сама не заблудится.
– И не страшно ей в предрассветных сумерках по дороге идти?
– А что ж страшного? Ты вот, правда, будто всё врёшь, и не ездил здесь, – заворчал старик. – Тут же фонари светят. Ну. Как в самой столице. Светло, не собьешься.
– Да что ж ты мне, почтенный, не веришь-то? – даже обиделся Даан. – Говорю же – ездил, ездил тут. Но упряжки были другие. Лошади быстро шли – то галопом, то иноходью. Всегда добирался засветло. А в дороге спутникам то пел, то наигрывал – не мог ни колодцев рассмотреть, ни света фонарей оценить!
– Ты ну-ка это прыть-то поостуди, – буркнул Гертарий. – Ишь ты, лошадь моя ему идет медленно. Сейчас вот как ссажу тебя – да пешком пойдешь. И фонарями горящими в ночи полюбуешься, и поймешь ценность доброй кобылы. А что песни те твои – так я и сам не лыком шит. Историй да сказов знаю – тебе и не снилось! Тебя и на свете-то не было, а я уже столько повидал, что и за год не перескажешь!
– Сдаюсь, сдаюсь, любезный Гертарий! – Даан развел руками, словно действительно сдавался. – Прости, если был непочтителен. Молод я и глуп.
– Вот то-то же, – смягчился старик. – Хорошо, что сам признаешься. А на-ко вот, слушай, тебе вожжи. У тебя, поди, с бабёнками-то хорошо всё ладится. Вот и давай, правь-ка кобылой, покажи удаль. Да ласково с ней, ласково! А я вот пока отдохну.
Даан принял поводья из рук старика, чуть причмокнул губами, и слегка хлестнул. Лошадь недовольно фыркнула, но послушно пошла быстрее. Старик Гертарий усмехнулся, и достал трубку. Закурил.
– Фонари, значит, у этой дороги такие же, как в столице, – рассудил Даан, – как и колодцы.
– Ну, – подтвердил Гертарий, выпуская облако седого дыма и приглаживая усы. – Власти не скупятся. Хоть я-то вот не понимаю этого. Столицу украсили да улучшили – что твой пряник. Дорогу тоже… Кто, ты думаешь, фонари эти зажигает по ночам? А никто! Сами горят. Как темно станет – так и горят. В них, понимаешь, субстракт этакий. Люминарис или как его… Племянник мой такими фонарями занимается, ну. Закупают субстракт у горных эльфов, да по склянкам суют. А потом в фонари. Что смеешься? Дело-то не простое. Доходное. Племянник-то с детства в столице на светильщика учился. Долго. Сейчас взрослый уж, постарше тебя будет, ну. Все с этими фонарями. Прямо не дыши на них, совсем умом тронулся. Но денежки имеет, мастеров таких мало. Денег-то привёз как-то нам со старухой на новый сруб. Да что там нам с тех денег? Ну закупим дерева, а дом-то сам себя не построит. А я не полезу уж, стар. Да прекрати ты лыбиться, не то вон, кнутом огрею.
– Прости-прости, почтенный Гертарий, – хихикнул Даан. – Мне просто почудилось, будто ты во всем видишь только тёмное да плохое. А есть ведь и хорошее. Вон, и дорога освещена для путешественников, и вода в колодцах чистая… и торговля со Скаурейэр налажена…
– Эх, эльфы эти! – крякнул старик, выколачивая трубку. – Ничего я от них хорошего не жду. И тебе не советую. Пусть кто им в пояс кланяется да почитает, как Высших3 – от меня не дождутся такого! Ладно горные еще да лесные. Грешны, конечно, охальники. Но с них-то хоть какая польза есть. А увидишь этих…. Атоллэр4… никаких с ними дел не води. Ух, черти-собаки. Хорошо, что их давно никто не видел. В наших-то местах лет с дюжину поди их не видно, с самой войны с пустынниками этими, ксайтридами5. Да никто и не печалится. Я тебе так скажу – эльфа увидишь – быть беде. Как чёрный петух в полнолунье. Ну!
Даан снова рассмеялся. Ему не так мало доводилось общаться с эльфами во время жизни во Вдохновенном Киннаре, и сказать о них он мог только одно – они, Высшие, отличались от простых смертных и поведением, и манерами, и речами. Хотя из тех, что помоложе, были и заносчивые, и кроткие, и гневливые, и веселые. Как среди людей. Или Дхунар. Или Нулсуру6. Эти, правда, далеко не каждый день встречались. Хотя, он был хорошо знаком с одной из Нулсуру – танцовщицей. Она поражала своей гибкостью и лёгкостью движений. Но это не удивляло. Любой, кто учился или жил в Киннаре, мог поражать своими способностями.
Киннар… Сколько уж лет назад пришлось покинуть прекрасные стены города Искусств, и получить строгий запрет возвращаться в его творческое великолепие? Даану стало немного грустно. Захотелось достать из дорожного чехла мандолину, оживить её серебряные струны лёгким касанием, и прогнать печаль звоном веселой песни. Или же наоборот – отдаться грусти, играя мелодию, что пробирала бы до самых слёз… Но руки были заняты поводьями. Музыкант глубоко вздохнул.
И он, и его престарелый спутник молчали, погруженные в собственные думы и воспоминания. Мимо проезжали всадники легко обгоняя их телегу, катили другие повозки, запряженные куда более резвыми лошадьми, чем неторопливая Франгулка. Все сегодня спешили в столицу империи. Гертарий то и дело хмыкал и усмехался, иногда приветственно приподнимая свою соломенную шляпу перед другими возницами.
Телега приблизилась к развилке. Здесь дорога разделялась натрое. Первая из них, самая прямая, продолжала идти четко вперед, устремляясь в лес. Вернее, если присмотреться к ровно высаженным деревьям, это было больше похоже на парк или охотничьи угодья. Две других дороги шли чуть наискось, одинаково в левую и правую стороны. Путевой указатель с изящными резными табличками-стрелками гласил, что первая дорога приведет к цитадели Цере де Сор, а дороги-близнецы – в восточную и западную части столицы.
– Правь на восток, – скомандовал Гертарий. – Если тебе по твоему делу долговому на запад Астер де Торонисса надо – это ты уж сам думай, как через Мост Тысячи Звёзд переправляться будешь. А мне вот в восточную.
– По счастливой случайности дело поджидает меня именно в восточной части города, – мягко сказал Даан, направляя лошадь по правой дороге. – Но вообще, я в этот раз думаю и в западном Астер де Торониссе побывать, и в восточном. А то и на самый императорский дворец посмотреть. Хорошо бы, конечно, оценить его внутреннее убранство. Я, хоть в городе бывал, но до дворца не добирался и близко. А вот мои учителя из Киннара нередко бывали здесь при дворе. Рассказывали, что дворец Императора прекрасен, и даже в чем-то подобен Киннарскому храму искусства!
– Ну, – усмехнулся старик, – я-то тут ничего тебе сказать не могу. Ни в Киннаре этом вашем не случался, ни во дворец меня не приглашали. Да и не пригласят, куда ж там! Кто я такой? Да ты не улыбайся-ка! Ты-то сам чем лучше? А? Вот кто ты такой, чтобы тебя во дворец императорский позвали? Хоть за первые Ворота Орла пустили бы, а?
– Я-то? – Даан повернулся на собеседника, гордо приосанился, и отчеканил. – Я – Даанель Тэрен! Артист, поэт, певец и музыкант. Дитя Вдохновения из прекрасного города Искусств, озаренного высшей благодатью Создателя и верных его божеств!
– Ты вожжи держи крепче, дитя Впечатления! – осадил его Гертарий. – Как вспыхнул-то. Того и гляди искры с тебя посыплются, да сено вспыхнет.
– Дитя Вдохновения, – поправил Даан, впрочем, вовсе не обидевшись. – А огонь в моём сердце горит всегда. Иначе не сложить песен.
– Не петушись, ишь. Песни складывать он будет. Ты вон, посмотрел бы на себя лучше. Прежде чем в столицу идти, да в богатый дом проситься – не то, что во дворец императорский! – тебе об одёже подумать надо. Кто на порог такого дешевого пестряка пустит, ну?
– Ты как всегда прав, мудрый Гертарий, – кивнул Даан. – Никто не пустит. Но я найду выход. А там, где выход, нередко и есть вход. Да! Так и знай, почтенный Гертарий. Я не я, если в этот раз, будучи в столице, не спою при дворе самого Императора!
– Ох-ох, какой прыткий! – старик расхохотался так, что даже закашлялся. – Уморишь ты меня и без своих прибауток. Давай-ка так. Споёшь при дворе да привезешь мне из дворца какую диковину – я признаю твой талант, да принесу извинения. А уж я сроду прощения ни у кого не просил, ну. Даже в остроге как-то за это сидеть пришлось по молодости.
– А если не спою во дворце?
– А не споешь – так придешь ко мне, и нам со старухой моей будешь дом новый строить помогать! – выпалил Гертарий.
– Годится! – расхохотался Даан. – Жди меня с подарком из дворца!
– Или дом мне справишь! – добавил старик, – Ну? По рукам?
– По рукам! – воскликнул музыкант, пожимая узловатую ладонь Гертария.
– Дай-ко вожжи-то, – смилостивился тот после рукопожатия, – да сыграй мне что-нибудь, как на королевских балах играют. Раз говоришь, что бывал, значит знаешь такое.
– Бывал и знаю, – согласился Даан, и потянулся назад, чтобы взять лежащий в телеге музыкальный инструмент.
Дорога вильнула влево. Справа зашумела река.
– Клофф-Эскапьен… – протянул старик, прищурившись на блистающую в солнечных лучах воду. – Там вон дальше пристань. Больше, чем полпути к столице проделали. А по левую руку – смотри – сейчас башню будет видно. Раз прежде все мимо без внимания ехал – тебе и то в новинку.
– А вот и нет, почтенный, – возразил Даан. – И пристань помню, и башню видел. Как ее не заметить? Это же сама башня магов цитадели Цере де Сор! Тут у любого голова закружится.
Старик засмеялся. Слева, вдалеке, стала различима башня, гордо возвышающаяся над кронами деревьев, словно стрела, нацеленная в небо. Оттуда, судя по всему, вся империя видна, как на ладони. А по ночам, наверное, можно наблюдать звёзды и планеты…
– Вот бы побывать там, – Даан мечтательно вздохнул. – Говорят, в Цере де Сор никому не доводилось попасть без приглашения…
– Верно говорят, – подтвердил Гертарий. – Ты бы, правда, поумерил пыл-то. И во дворец императора попасть хочешь, и в цитадель колдовскую, ишь! Вас в том Киннаре, похоже, только и учат, что мечты плести, да хвастаться. А песни-то? Песни-то хвалёные где?
– Будут тебе песни! – заверил Даан, и ударил по струнам.
________________________________________________________________________________
Глоссарий
Опора сволока1 – столб в деревянном деревенском доме, поддерживающий главную балку потолка
День Лебедей2 – или Праздник Лебедей – один из главных столичныз праздников у эледов, в основе которого лежит легенда об объединении всей Империи.
Высшие3 – в мире Эйланда есть разделение на Высшие (магические) расы, и расы смертных.
Атоллэр4 – премена эльфов (самоназвание Эуленэр) разделились на три ветви: Атоллэр (островные), Холтэлэр (лесные) и Скаурейэр (горные), тем самым ослабив свою магическую суть.
Ксайтриды5 -крайне воинственная и агрессивная раса людей, живущая в южных землях, в пустыне Иль-Нами.
Дхунар и Нулсуру6 – так называемые "утратившие" – две расы, когда-то входившие в одну Высшую Расу Огня – Нулнар, а, разделившись, утртили Магию и стали смертными.
Глава 2
Солнце опустилось совсем низко над водной гладью залива Гратт-Эскапьен, когда телега Гертария миновала высокие ворота большого города. Восточная половина столицы встретила путешественников оживленно. Несмотря на закатный час, жизнь здесь продолжала кипеть. В мягком свете едва разгорающихся фонарей горожане спешили по своим делам – кто по рабочим, кто по праздным. Разговоры, окрики, смех, негромкая музыка, ржание лошадей и скрип колес… город жил своей жизнью. А Даанель Тэрен, уже не способный усидеть на одном месте, всё вертелся, оглядывался и улыбался, словно впитывая в себя эту самую жизнь столицы.
– Нннну, стоять! – старик Гертарий натянул вожжи, и телега остановилась на мостовой, у массивных перил набережной. – Всё. Приехали. Слезай! Я теперь к племяннику поеду. Он там дальше живет, у пристани. Ну а ты давай, по делам там своим топай.
– Спасибо тебе, почтенный Гертарий! – Даан спрыгнул с облучка. – Век не забуду твою доброту!
– Ты лучше не забудь-ка то, что похвалялся во дворце императорском представленьице свое дать, ишь. И привезти мне оттуда залог, что взаправду там побывал.
– Да как же этого не помнить? – Даан закинул на плечо котомку и поправил ремешок чехла с мандолиной. – Я же слово дал!
– Ну, – рассмеялся старик, – что там цена слову-то. А избу мне к холодам поправить бы недурно было.
– Будь как будет, – улыбнулся музыкант, и поклонился старику.
Тот громко усмехнулся, звучно причмокнул губами своей лошадке, и, повернув телегу, покатил дальше, вправо по мостовой. Даан поглядел ему вслед совсем немного, затем приблизился к перилам набережной, положил ладони на прохладный полированный камень, закрыл глаза, и глубоко вздохнул.
Как же давно он не был в действительно больших, по-настоящему благоустроенных городах! Уж Астер де Торонисс – не важно, Западный или Восточный – был лучшим образчиком такого города. Чем-то он даже напоминал Даану родной Киннар, который пришлось покинуть несколько лет назад. По своей воле Даан бы никогда этого не сделал, но… Он не мог сказать, что его сердце было полно из-за этого одних лишь сожалений. О, нет. Он повидал мир, его сложность и простоту, обыденность и диковинки. Повидал людей – добрых, злых, любящих, ненавидящих… Он набирался ума и вдохновения, набивал шишки личным опытом и учился у тех, кто казался мудрее. Разве всему этому можно было бы научиться лишь сидя в классах – пусть даже самых изыскано обставленных и хорошо организованных? Не выходя за ворота – пусть даже самые волшебные? Нет. Все уроки, что преподносит жизнь, имеют свою ценность. И всё увиденное, услышанное, прочувствованное можно было переложить на стихи, басни, музыку… спеть или сыграть. И при должной удаче получить за это неплохой гонорар. А уж миска каши это будет или медная, а то и золотая монетка – пусть решает публика. И воздаст скромному исполнителю по своим возможностям.
Даан улыбнулся и своим мыслям, и своим ощущениям. Он в столице Империи Эледов! Этот свежий ветерок с залива, легко играющий непослушными кудрями музыканта, этот лёгкий гул столичной жизни, это величие камня, из которого выстроены городские стены… Астер де Торонисс действительно имел с Киннаром много общего. Хотя бы даже потому, что архитектор, в свое время принимавший участие в постройке новых зданий величественного города, сам был родом из Киннара. Даан даже видел его – и не раз. Уважаемый зодчий нередко гулял в городских садах и парках, а иногда появлялся и в Школе Искусств, передавая свои обширнейшие знания пытливым умам.
Но довольно придаваться воспоминаниям юности и стоять на одном месте. Желая того или нет, Даан вступил в веселую и увлекательную игру – даже не со стариком Гертарием, а с самим собой – сможет ли он дать представление в императорском дворце? Вот так задача из задач! Настоящий вызов Судьбе.
Но прежде, чем сделать хоть крошечный шаг на пути к непростому достижению такой честолюбивой цели, нужно было завершить еще одно дело. Вовсе не такое увлекательное, и далеко не самое приятное. Расстаться с кровно заработанными денежками, и вернуть старый долг.
Музыкант еще раз вздохнул – на этот раз уже тяжело – и открыл глаза. Городской пейзаж изменился не слишком сильно. Наступили сумерки, ярче загорелись фонари, придавая улицам чуть больше парадной загадочности мягким серебристым светом и ажурными тенями. По набережной стали неторопливо прогуливаться пары. Всё это легко возвратило Даану радушное настроение, и он зашагал по мостовой прочь от набережной, углубляясь в оживленные городские улочки.
Но чем ближе он подходил к намеченному для себя месту, тем более медленными и неохотными становились его шаги. Еще бы! Кому приятны сложные разговоры? Ну, вот и нужный дом. Двухэтажный, ладный, из серого отшлифованного камня – как и все остальные дома в этой части города. Ровные ставни, красивые решетки на невысоком заборе у небольшого – всего на трёх лошадей – стойла. И от него – Даан хорошо это помнил – утоптанная дорожка на задний двор. А там – колодец, огородик, маленький сад в две яблони, грушевое дерево и четыре розовых куста… пристройка для кое-какой домашней скотины – на его памяти малочисленной, но всегда ухоженной.
На двери дома висел очень скромный венок из зеленых веточек и белых перьев, перевитый серебристой лентой. В простых домах столицы День Лебедя не отмечали так, как это делалось в домах побогаче, но кто может запретить скромным людям подарить себе частичку праздника? Особенно если в доме живет хоть одна романтичная особа.
Даан в последний раз проследил взглядом завитки на решетке ограды, и рассудил, что стоять дальше у ворот чужого дома может быть подозрительно. Даже если над дверями этого дома красуется большая вывеска: «Золотой трилистник. Постоялый двор»
Музыкант нахмурился, собирая волю в кулак, и, решительно миновав ворота, толкнул дверь под вывеской.
В доме было светло и уютно. Несколько дубовых столов, скамьи с подушками, чтобы удобнее было сидеть. Вдоль одной из стен – полки с разноцветными бутылками и склянками, в которых хранились напитки и смеси разных трав для горячих отваров. Под этими полками – во всю их длину – был поставлен узкий стол, за которым стоял еще совсем не старый коренастый мужчина в немарком кафтане, и что-то записывал тонким пером на пергаменте. Рядом с ним высилась стопка таких же пергаментных листов, перевязанных бечевкой.
Услышав, что кто-то вошел, мужчина поднял взгляд от своей работы, и, присмотревшись к стоящему на пороге визитёру, нехорошо поменялся в лице.
– Неужели ты? – процедил он, бросая перо на столешницу. – Посмел снова явиться сюда?!
– Пожалуйста, не сердитесь сразу, господин Сильбарр! – Даан примирительно поднял руки, словно стремясь показать свою безоружность и чистоту помыслов. – Не прогоняйте меня, не выслушав!
– Да что тебя слушать? Проваливай, пока цел! – Сильбарр явно начал терять терпение, и его левая рука потянулась к правой, закатывая рукав. Не иначе он собирался выставить музыканта за дверь. – Проходимец!
– Ну что же вы, уважаемый, оскорбляете, не разобравшись? – Даан не собирался отступать. – Я, между прочим, честный человек. И – как обещал – принес вам деньги в уплату моего долга.
– Год спустя?! – возмутился уважаемый Сильбарр. Он всё еще не был готов сменить гнев на милость.
– Я артист, – напомнил Даан, – и много путешествую. Вот, сейчас моя дорога снова привела меня в славный Астер де Торонисс. И я пришел на поклон к вам. Не с пустыми руками.
– Покажи деньги, – хмуро потребовал его собеседник. Даан подошел к высокому столу, за которым все еще стоял Сильбарр, вытащил из-за пазухи кошель, и высыпал на лежащий на столе пергамент горсть блестящих монет.
Мужчина недоверчиво посмотрел на музыканта. Потом на деньги. Затем принялся их считать, рассматривать, сортировать и пробовать на зуб.
– Так, хорошо, – сказал он, наконец, – пятнадцать серебряных кресцентиев1 и один золотой.
Он сгреб монеты, и убрал их куда-то вниз, под столешницу. Развязал бечевку, которой была перевязана стопка пергаментов, некоторое время перекладывал их, читая записи. Потом нашел нужный лист, обмакнул перо в чернила, и отметив что-то в ровно начерченной графе напротив имени «Даанель Тэрен» зачеркнул написанное рядом с именем слово «долг». Присыпал чернила просеянным песком – чтобы быстрее высохли, снова сложил пергаменты в стопку, перевязал и сурово посмотрел на стоящего напротив стола Даана.
– Ну всё? Расплатился? Теперь проваливай на все четыре стороны. Ульберт вышел до почты, но я и без сыновьей помощи смогу намять твои тощие бока!
– Не нужно угроз, уважаемый, – миролюбиво отозвался Даан. – Теперь, когда я расплатился, и совесть моя чиста, как вода в ваших колодцах, я с лёгким сердцем покину твой гостеприимный порог! Прощай, и не поминай лихом!
– Давай-давай! – ответил Сильбарр. – И чтобы духу твоего здесь…
И его речь, и путь Даана прервал громкий звук распахнувшейся двери. На пороге показался молодой господин в щегольском дорожном кафтане – по тому, каким взглядом он обвел помещение – титулом ничуть не ниже графа.
– А! Любезный Жустав Сильбарр! Батюшка должен был отписать вам, что я приеду на днях. Надеюсь, комната готова?
– Ох… ох… – засуетился вдруг растерявший всю свою грубую уверенность хозяин постоялого двора. – Конечно! Конечно, господин дель Альфорд! И письмо от батюшки получил, и комнату лучшую приготовил. Вид из окна – прекрасный.
– Замечательно, – молодой модник изящно сложил ладони, и бросил высокомерный взгляд на стоящего в нескольких шагах от него Даана. – Мои вещи отнести из экипажа в комнату. Да смотри осторожнее! Если хоть что-то испортишь – с тебя шкуру спущу, а хозяин вовек не расплатится. Там моя бесценная лютня и парадный костюм, пошитый модисткой из самого Киннара!
Если, начиная слушать эту нелюбезную речь, принятый за слугу Даан уже набрал воздуха в грудь, готовясь дать колкий ответ, то, услышав о бесценной лютне и костюме из Киннара, осекся, насторожился, и отвесил медленный, нарочито-почтительный поклон. Совершенно игнорируя протестующие знаки, которые красноречиво пытался подать ему лицом и всем своим видом растерявшийся хозяин постоялого двора, Даан собрался выполнить поручение. Слишком уж интересно начали складываться звёзды!
– Завтра во дворце выступать, а я так с дороги устал, – продолжил молодой господин дель Альфорд. – Эй, да он у вас тугой что ли? – он указал на Даана, остолбеневшего при упоминании императорского дворца.
– Есть… немного… – сдавленно прохрипел Жустав Сильбарр, уже не зная, как ему быть, чтобы не испортить впечатления гостя окончательно. – Давайте я вас в комнату провожу!
Господин дель Альфорд коротко кивнул в ответ на неуклюжий поклон хозяина и последовал за ним вглубь помещений постоялого двора. А мнимый слуга пулей вылетел за дверь, чтобы доставить в комнаты второго этажа бесценный наряд и музыкальный инструмент.
Вещей молодой модник дель Альфорд привез с собой не так уж и мало. Совсем не чета Даану, путешествовавшему с лёгкой котомкой да футляром с мандолиной – даже без дорожного плаща. Даан где-то оставил его, и уже сам не мог вспомнить, когда именно это произошло, не слишком сильно сожалея об этой утрате и надеясь однажды прикупить себе новый плащ – удобнее и наряднее прежнего. Господин дель Альфорд же, должно быть, видел жизнь совсем иначе. Судя по тому, что к лёгкой карете, которую модник скорее всего нанял в столичном порту, был подсоединен крытый двухколёсный прицеп для багажа, путешествовать он предпочитал минимум с половиной своего гардероба, дюжиной пудрениц и сотней носовых платков. Внутри прицепа обнаружились два внушительных сундука, большой стянутый ремнями ларец, дорогой кожаный футляр с лютней, и плотный украшенный вензелями кофр для одежды. У Даана даже дыхание перехватило. Такие кофры ему когда-то приходилось видеть не так уж редко, и сомнений в том, что внутри этой богатой упаковки скрывается поистине великолепное одеяние, не оставалось. Даже если упомянутая Альфордом модистка, сшившая наряд, не была из числа детей Вдохновения, а лишь училась в Киннаре у Мастеров Прикладного Художества, привезенный модником костюм должен быть достоин восхищенных взглядов зрителей. А уж денег-то, наверное, он стоил немыслимых.
– Ты, давай, поторапливайся, – голос кучера вернул Даана, борющегося с искушением открыть кофр, и взглянуть на парадный наряд прямо сейчас, к реальности, – не всю же ночь мне здесь у ворот торчать. Этот щеголь, конечно, золотом платил, да я всё равно вечернего заработка потерять не хочу – вдруг еще один такой мот на пристань сойдет – досадно будет упустить.
– Хорошо-хорошо, уважаемый, – мирно согласился Даан и начал выгружать бесценную поклажу.
Собственные пожитки показались ему невесомыми по сравнению с тяжестью чужого багажа, и даже нисколько не мешали оттаскивать сундуки и чехлы от кареты до распахнутой двери дома. Когда прицеп был освобожден от вещей, кучер ловко взмахнул хлыстом, понукая послушную лошадь, и карета быстро укатила в ближайший проулок. Даан потёр лоб рукой, раздумывая о том, в какую именно комнату нужно теперь нести чужое добро.
– Господин… Тэрен… – робкий голос позвал его по имени, заставляя обернуться. Совсем рядом с ним стояла невысокая, хрупкая девушка. На вид юному созданию было не больше пятнадцати лет. Скромное платье с неброской вышивкой на груди и манжетах, было тщательно зашнуровано. Белоснежный фартук закрывал почти весь подол, а такой же белый и опрятный шаперон прикрывал заплетенные в аккуратную косичку волосы, мышиный цвет которых гармонировал с платьем. Она глядела на Даана большими серыми глазами, краснела, отчего на щеках явственно проступали веснушки, и, не зная, куда деть руки от смущения, неловко перехватывала ручку небольшой корзины, полной спелой вишни.
– А, маленькая Сантиль, – широко улыбнулся девушке Даан. – Здравствуй!
– Здравствуйте… – девушка еще гуще покраснела. – А что вы здесь…? Я и не надеялась… ну то есть… не думала, что вас увижу… у нас…. Опять…
– Неисповедимы пути Вдохновения, – подмигнул в ответ музыкант. – А ты что же в такой час одна гуляешь?
– Не гуляю… – немного растерялась Сантиль. – Мы вот… гостя сегодня принимаем… знатного… кажется… Они с отцом сейчас наверху, разговаривают. Матушка стряпает ужин – сама, в честь такого случая… я ей помогаю. Она меня за вишнями для пирога послала… у нас-то в саду нет, я ходила в лавку по соседству… у них там оранжерейка, они вишню продают всегда, круглый год. И… вот…
– Ты умница! – похвалил Даан, не упуская возможности запустить руку в корзинку, и угоститься парой спелых ягод. – Ох ты, вишенки-то совсем не кислые! Замечательный урожай. Пирог выйдет у вас славный, и гостю вашему понравится!
– Правда так думаете?.. – просияла Сантиль, прижимая к щеке ладонь.
– Я всегда что думаю – то и говорю, – подтвердил Даан. – И ты редко у кого еще встретишь такую искренность. Ну да ладно. Скажи-ка мне лучше, в какой комнате ваш гость остановился? Мне туда вот все эти сундуки поднять нужно.
– А что же вы…? – удивилась девушка. – Проще брата подождать, он у нас дома по части багаж постояльцев носить…
– Ничего-ничего, – махнул рукой Даан, – мне-то не сложно. Что время-то зря тратить? Да и вещи у дверей стоят… нехорошо. Вдруг уведет кто-нибудь?
– Ой, нет, такого у нас никогда не бывало! – Сантиль, казалось, даже немного возмутилась подобному предположению. – А комнаты я сейчас вам покажу! Только корзину на кухню отнесу – а то матушка будет сердиться – заждалась уже, наверное…
– И то верно. Ни к чему матушку огорчать, – согласился Даан.
– Я мигом! – Сантиль юркнула за дверь – только длинное платье зашуршало по полу.
Вернулась она и в правду быстро. Даан едва пристроил свою котомку и чехол с мандолиной на подушках одной из лавок в уголке, и даже не успел заскучать.
– Идёмте, господин Тэрен… – подошедшая Сантиль была готова указать путь, – я покажу вам нужную комнату…. И помогу! Только очень тяжелое не подниму… что здесь можно взять?
– Да ты не утруждайся, – махнул рукой Даан. – Мне два раза по лестнице спуститься не затруднительно.
– Ну что вы…. Что вы…. Как же… Я вот это понесу! – и она с готовностью подхватила стянутый ремнями ларец.
Даан пожал плечами, не желая спорить с женской прихотью – тем более, она была ему на пользу, и, поплевав на ладони, подхватил один из сундуков.
Поднимать вещи по лестнице было не самой простой задачей, но, к очередной удаче музыканта, комната оказалась совсем близко к лестничному пролету. И что это была за комната! Даан, прежде уже бывавший в «Золотом трилистнике», в эту комнату никогда не заходил. Здесь, верно, всегда принимали самых обеспеченных постояльцев. Опрятная и чистая, как, впрочем, всё в этом небольшом доме, с красивой мебелью, украшенными резными вставками стенами, расшитым кистями тяжелым пологом над кроватью, и изящными светильниками, внутри стеклянных колб которых сиял люминарис, а не простые свечи, как в большинстве комнат.
Молодой господин дель Альфорд и хозяин постоялого двора, Жустав Сильбарр, всё еще беседовали, стоя у не прикрытого ставнями окна. Жустав что-то говорил о празднике, скором ужине, покряхтывая и невпопад смеясь. Гость слушал его, отвечая односложно, чуть приподняв брови лишь когда в дверях комнаты показался Даан со своей ношей.
– А, наконец-то, мой багаж, – кивнул он, и заметил Даану, – Долго же ты.
– Не извольте гневаться, – беспечно пропел тот, собираясь спуститься за вторым сундуком.
– Я бы принял ванну, – уже обращаясь к хозяину заявил господин дель Альфорд. – Где она в вашем доме?
– На первом этаже, там… – снова немного растерялся Жустав Сильбарр. – Я… сейчас распоряжусь, чтобы подготовили, в лучшем виде, и провожу… Да.
И когда он повернулся, чтобы позвать Сантиль и дать ей указания, Даан заметил, что лицо хозяина, глядящего на него, побагровело от досады. Пройдоха-музыкант едва скрывая смех, поторопился вниз, на первый этаж постоялого двора.
Сантиль, которой было велено готовить для уважаемого гостя ванну, догнала Даана, когда он уже нес к лестнице второй сундук.
– Как же так, господин Тэрен? – изумлённо обратилась она, – Оказывается, вы приехали вместе с господином дель Альфордом?.. И вы… у него служите?.. Разве так может быть? Ведь вы – дитя Вдохновения из самого Киннара, а он… он там только учился… говорят…
– О, я просто следую по тому пути, которым меня ведет Судьба, милая Сантиль, – подмигнул Даан.
– Но вы… как же вы можете быть ему слугой? – похоже, девушку не на шутку возмущало происходящее. – Я уверена, что вы поете и играете гораздо лучше, чем он! Как же вы можете такое терпеть?!
– Сам не знаю, – хихикнул Даан. – Пока еще не придумал. Но спасибо тебе за такую искреннюю веру в мой талант.
– Господин Тэрен, я…
– Давай, поторопись, а то ведь все будут недовольны, что ты не выполняешь поручений, – напомнил музыкант, которому уже наскучило стоять без движения на лестнице, тем более, что сундук, который он держал в руках, всё-таки имел ощутимый вес.
– Вы правы… Простите!.. – и скромное создание поспешило удалиться по делам, как и всё более веселящийся от происходящего Даан.
***
Весь постоялый двор был наполнен ароматами свежей выпечки, жареного мяса и приправ. Похоже, ужин сегодня и в правду намечался чудесный. Сантиль скрылась на кухне, помогая матери готовить блюда, господин дель Альфорд вот уже больше получаса пропадал в ванной. Вернувшийся домой Ульберт Сильбарр, такой же коренастый, как и его отец, юноша старательно натирал пол в обеденном зале. Изредка Ульберт хмуро поглядывал на длинный стол, у которого Жустав Сильбарр на повышенных тонах беседовал с подвижным, худощавым молодым человеком, появление которого в этом доме всегда выводило Жустава из себя. Ульберт был готов по первому же знаку отца выставить этого нахала за двери. Но пока Жустав лишь взмахивал руками и иногда громко стучал по столу – но не более. А это еще нельзя было назвать знаком.
– Нет, нет и нет! – закипал хозяин постоялого двора, тряся кулаком перед лицом Даана. – Я не знаю, чего ты там себе выдумал, но в этом доме ты не останешься! Так и знай!
– Но как же так, уважаемый господин Сильбарр, – не унимался Даан, – разве это по-божески – в ночь выставлять на улицу честного путника?
– Помолчал бы о честности, путник! – рявкнул Сильбарр. – Зачем ты прикинулся слугой тут?
– Искренне хотел помочь! – Даан сказал это с таким чистым выражением лица, что если бы Жустав Сильбарр видел его в первый раз, он, возможно даже поверил бы. – Ведь вашего сына не было дома. А я вполне справился с задачей носильщика. И даже оплатить мой труд не требую. Просто прошу – разрешите мне остаться на вашем постоялом дворе. Всего-то на одну ночь. И всё. Завтра днём уйду – вы и не заметите. Правда!
– Да какая правда! – не унимался хозяин. – Единственная правда в том, что я не хотел беспокоить своего важного гостя объяснениями, что ты здесь никто, а Ульберт, который должен был позаботиться о его багаже, вышел по поручению. Зато сейчас я прикажу ему вышвырнуть тебя за ворота подальше!
– Ну зачем же вы так, господин Сильбарр? – Даан поджал губы. – Я готов снять у вас комнату в наём. Вы же знаете – деньги у меня есть…
– Снять, говоришь? – мужчина вдруг с хитрым прищуром посмотрел на музыканта. – Ну что ж. Изволь! Могу сдать тебе ту каморку, что у нас под самой крышей. Да-да, это рядом с той комнатушкой, в которой ты у нас тут прежде ютился.
– Что ж, пусть будет так! – с показной покорностью ответил Даан.
– Ага, – продолжал хозяин. – А заплатишь ты за своё тут проживание… десять… нет! Двадцать полных монет чистым серебром! И денежки вперед!
– Двадцать серебряных кресцентиев за одну ночь и полдня в коморке под крышей? – переспросил Даан, вселяя в господина Сильбарра надежду, что музыкант вот-вот разразится руганью за такой немилосердный грабеж, и поскорее сбежит из этого дома. Ведь на эти деньги можно было бы по меньшей мере полмесяца жить, вообще ни в чем себе не отказывая, и в куда более богатых гостиницах. Но менестрель, прикинув что-то в уме, вдруг широко улыбнулся, и ответил. – Идёт!
Жустав Сильбарр даже закашлялся, не ожидая подобного поворота событий. И хоть ему очень не хотелось позволять Даану оставаться в «Золотом трилистнике» и одной лишней минуты, взять своих слов назад он уже не мог. Да и деньги никогда лишними у бережливого хозяина не бывали.
Даан театрально широким жестом вновь достал из-за пазухи кошель, отсчитал двадцать серебряных, и со звоном рассыпал их на столе.
Господин Сильбарр уже во второй раз за этот вечер побагровел лицом. Даан же, учтиво кивнув хозяину, подхватил свою котомку и мандолину, и отправился наверх – обустраиваться в своей честно снятой комнате.
Конечно, эта комнатёнка под низким покатым потолком и близко в сравнение не шла с апартаментами, в которые поселили господина дель Альфорда, и в которые Даан сегодня зашел аж несколько раз, пока перетаскивал сундуки да кофры, принадлежащие моднику.
Менестрелю вспомнился броский футляр, в котором хранилась, несомненно, баснословно дорогая лютня чванливого франта. И Даан вдруг подумал, что всё-таки, как бы ни был хорош скрытый под плотным украшенный металлической вязью филиграни слоем кожи и бархата чужой музыкальный инструмент, он ни за что не променял бы на него свою родную мандолину. Если говорить по правде, принадлежащая Даану Тэрену мандолина и сама была прекрасна. Музыкант содержал её в большой аккуратности, и относился к ней с огромным уважением. На деле, этот инструмент на мандолину был похож лишь внешне: голос её, яркий, сочный и полнозвучный, способен был переиграть звучание иной лютни от какого-нибудь именитого мастера. Даан всегда гордился не только теми чарующими звуками, которые у него получалось извлекать из её серебряных струн, не только золотыми узорами и перламутровой инкрустацией на деке, но и тем, что эта самая "мандолина" когда-то принадлежала его отцу. В Киннаре было почти традицией оставлять своему ещё даже не рождённому чаду такие подарки. И, хоть отца Даанель никогда не видел, говорили, что тот держал эту мандолину в руках. Верить в это, как в любые красивые романтические легенды, было приятно.
Недолго провозившись, пристраивая по углам своё скромное имущество, Даан неожиданно для себя осознал, как он хочет есть. Еще бы! Обед прошел уже давно, и состоял для него из нескольких глотков воды да двух сырных лепешек, которыми щедро поделился с ним ворчливый старик Гертарий. А ужинать Даану так и не случилось. И сейчас, от божественных запахов еды, доносившихся из обеденного зала на первом этаже, у музыканта даже в животе заурчало.
Повинуясь своей человеческой потребности в хлебе насущном, Даан бегом спустился по лестнице, в зал, и уселся на лавку за ближайшим столом. Жустав Сильбарр нарочито долго не обращал внимания на второго постояльца. Вместе со своей женой Иветтой, как всегда чопорной, и худой, словно щепка, Жустав хлопотал вокруг «дорогого гостя», господина дель Альфорда, интересуясь, всё ли ему нравится и не нужно ли еще что-нибудь принести.
Наконец, соизволив подойти и к голодному Даану, хозяин постоялого двора коротко бросил:
– Ну?
– Я пришел на ужин, – пояснил Даан. – Мне ведь полагается и постель, и стол, так?
– Так, так, – рассмеялся господин Сильбарр, и, крикнув Сантиль, что-то тихонько ей приказал. Девушка как-то жалко втянула голову в плечи, поклонилась отцу, и, едва не плача, убежала на кухню. Довольно скоро перед Дааном появилась миска простой, сероватой по цвету каши и ломоть сухого хлеба. Очень похоже, что такой хлеб, да и каша, шли на угощение домашней скотине на заднем дворе. Даан потрогал край миски – он был едва тёплым. Никакого столового прибора к поданному блюду тоже, видимо, не полагалось. Музыкант усмехнулся. Ни ложки, ни вилки. Совсем как в стародавние времена, да прошедшие века и столетия! Да что столетия? И тридцати лет не прошло, как тот самый Сантьяг Златорукий, так рассердивший старика Гертария, пел чудные песни о мире с норхтарами2. Тысячи людей внимали его пению на вершине Священного холма! Он пел так, что, наверное, сам Создатель и все Божества прислушивались, что уж о простых смертных говорить. Ну и что ж с того, что ради отказа от оружия Сантьяг запретил всем поклонникам, что жили у подножия холма, пользоваться столовыми приборами? Раз уж даже такой светоч, как Сантьяг Златорукий, заповедовал есть руками, почему бы ему, Даанелю Тэрену, не продолжить мотивы известного певца? Господин Сильбарр бросил на Даана презрительный взгляд победителя и отправился к своему длинному столу. Там его поджидала жена, наряженная в горчичного цвета платье, похожее на то, что носила Сантиль, но куда более дорогое и удобное. Она наливала какой-то горячий напиток в высокие керамические кружки, одну из которых пододвинула ближе к подошедшему мужу.
Даан глубоко вздохнул – как могут вздыхать, наверное, только великомученики – и, сохраняя скорбно-постное выражение лица, обмакнул кусок хлеба в кашу и принялся есть. Каша и правда оказалась остывшей и не имела почти никакого вкуса – пресная, словно пергамент без чернил. Даан немного подумал, затем решительно встал, и прошествовал к длинному столу, за которым шептались хозяин с хозяйкой.
– Добрый господин Сильбарр! – начал Даан. – А не будешь ли ты так любезен добавить в мою кашу немного свиных рёбрышек или хотя бы цыплячью ножку? Каша, конечно, сама по себе прекрасна. И сухой хлеб тоже. Но с мясом она стала бы во сто крат вкуснее!
– Не нравится – не ешь, – отрезал хозяин постоялого двора. – Нечего тут привередничать!
– Вообще-то, любезный, я за кров и стол двадцать серебряных заплатил, – напомнил Даан, – как уговаривались. За такие деньги, между прочим, и получше можно было бы кормить!
– Про еду у нас уговора никакого не было, – отрезал Жустав Сильбарр. – Повторяю: не нравится – проваливай на все четыре стороны. А на моем постоялом дворе ты за эти двадцать монет будешь спать, где постелют, и есть, что дают! И нечего тут жаловаться. Сам нигде иначе как в «Золотом трилистнике» остаться захотел. Никто тебя за кошель не тянул!
Смех, раздавшийся за спиной у Даана, заставил его обернуться.
Смеялся, разумеется, молодой господин дель Альфорд, вольготно расположившийся на скамье среди подушек. Стол перед ним был заставлен блюдами и тарелками прекрасных кушаний, при виде которых у Даана слюнки потекли. Чего тут только не было! И мясо, и рыба, и свежий хлеб, и фрукты, и тот самый вишневый пирог – не чета тарелке пустой пресной каши! А еще вино и сладкие пряные горячие отвары. Настоящий пир горой. Даан насупился.
– А ну-ка садись, – махнул рукой дель Альфорд, указывая Даану на место рядом с собой, – да кашу свою прихватить не забудь. Раз она так прекрасна.
– Изволь, – ответил Даан просто. Сходил за миской, и, не обращая внимания на испепеляющие взгляды хозяина постоялого двора, уселся за богатый стол.
Сидящий там модник, похоже, уже был немного пьян и поэтому стал очень весел и прост, а продолжать возлияния в одиночестве ему не хотелось. И вовремя появившийся Даан показался вполне подходящей компанией, а его панибратское обращение даже позабавило.
– Так что там твоя каша? – дель Альфорд изящно подцепил вилкой кусок ветчины.
– Каша… – задумчиво начал Даан, окидывая взглядом полный яств стол, – каша, сударь, есть символ умеренности среди изобилия кулинарных изысков, от которых позже излишне прожорливого едока могут постигнуть хвори печени, желудка и – не приведи Создатель – проблемы со… смычком.
Услышав о смычке, молодой модник чуть поперхнулся, а затем снова разразился смехом.
– Да ты, я смотрю, прямо философ слова. Почти настоящий. Почти – если не доводилось тебе бывать в великолепном Киннаре.
– Доводилось, – честно признался Даан.
– Вот как? – дель Альфорд даже выпрямился. – И не врешь?
– К чему же мне врать? – пожал плечами Даан.
– Вот уж не знаю, – усмехнулся его собеседник, наливая вина себе и – чуть подумав – Даану тоже. – Ведь соврал же ты, выдав себя за здешнего прислужника.
– Попрошу заметить, любезнейший господин дель Альфорд, – начал Даан, – что я лично себя за местного прислужника не выдавал. Ты так назвал – а я никуда не торопился. Почему бы хорошему человеку не помочь?
– Хорошему человеку, – дель Альфорд расплылся в улыбке. – Щедрому, думаешь небось? Знаешь, деньгами я тебе платить не стану. Зато со стола моего можешь есть сколько хочешь. Очень уж ты меня повеселил. Да и сундуки отнес, как батрак взаправдашний.
– Благодарствую, – ответил Даан, опустив всё, что услышал после разрешения угощаться, и пододвинул к себе тарелку сочных куриных крылышек.
Выпили.
– Ладно, – продолжил дель Альфорд, – не держи на меня зла за то, что батраком тебя назвал. Очень уж ты, не сочти за грубость, убогонький в этом плебейском жиппонишке3.
Даан в ответ усмехнулся, не отрываясь от жареного мяса. С тех самых пор, как Альфорд произнес волшебные слова о своем предстоящем выступлении во дворце императора, музыкант вообще не держал на модника никакого зла. Напротив, старался быть с ним мягким, учтивым и любезным, словно в кармане именно этого человека лежал его, Даана, счастливый билет во дворец. Только как достать этот билет Даан пока еще не решил.
– Ну хорошо, – дель Альфорд снова наполнил их стаканы вином, – а зовут-то тебя как?
– Да как хочется – так и зови, – разрешил Даан, пожав плечами. – Я ко всякому привычный.
Модник рассмеялся, и снова с прищуром оглядел собеседника.
– Раз так, буду звать тебя Бомолох4, – сообщил он. – Знаю тебя всего вечер, а веселишь ты меня как заправский шут.
– Так тому и быть, – согласился Даан.
– Ну а я – Лин дель Альфорд, – представился модник. – Благородный менестрель, пять лет учившийся вдохновенному искусству сочинительства и исполнительства в самом городе Киннаре!
– Выпьем же за знакомство! – предложил Даан. Лин согласился. Вино снова полилось в стаканы. Однако, Даан лишь чуть отхлебнул напитка, в то время как Лин осушил свой стакан.
– Что ж, приятель Бомолох, – обратился модный менестрель к Даану, – говоришь, тоже доводилось тебе в Киннаре бывать?
– Доводилось, – подтвердил Даан, подлив в стакан Лина еще вина, а сам не забывая откусить сочного куриного мяса.
– А кем ты там, позволь спросить, был? – поинтересовался Лин. – Слугой или подмастерьем?
– Да кем-то вроде того, – усмехнувшись соврал Даан. Ему даже не хотелось мешать собеседнику придумывать о себе легенду, и было интересно, какой именно Лин дель Альфорд нарисует его биографию.
– Понимаю, – сочувственно кивнул Лин, – денег на обучение не хватило, и остался чистить сапоги у кого-то из великих Мастеров?
– У господина Орфериуса Элегиста, – назвал Даан имя своего учителя изящной словесности.
– У самого Орфериуса? –дель Альфорд даже глазами заморгал. – Вот это да. Вот это повезло тебе, Бомолох!
– Согласен, – подтвердил Даан, – Выпьем за здоровье Мастера Орфериуса?
Выпили. Тут даже Даан не стал ловчить, и по-честному опустошил свой стакан. Впрочем, в отличие от до краёв наполненного вином стакана Альфорда, стакан Даана был наполнен только наполовину. Помолчали. Даан ждал, что дальше скажет его собеседник, закусывающий вино ломтиком сыра с лимоном.
– А мой отец вот нашел деньги на обучение в Киннаре, – наконец гордо сообщил Лин. – Да. И я даже тебе, Бомолох, немного завидую. Ты же вот мог сапоги господские начистить, по поручениям сбегать, и чего там?.. Свободен, считай. Так ведь?
– Почти, – неопределенно согласился Даан.
– А мне нужно было перед отцом отчет держать за каждую медную четвертушку. Ты понимаешь? И учеба дорого стоит, и инструменты… Ну это я лютню выбрал. А если бы несколько? И арфу бы, и флейту? Это же очень… А инструменты сам ведь понимаешь – должны быть дорогие, богатые. Чтобы сразу каждый зритель понимал – перед ним большой артист! И одежда. Одежда – она же почти как лицо артиста! Два раза в одном и том же наряде на публике не покажешься. И потом все эти цирюльники… И на экипажи тратиться… Да и вообще. Красивые вещи окружать настоящего виртуоза должны. Вопрос престижа! – Лин многозначительно поднял палец.
– И что же отец? – Даан снова наполнил вином стакан собеседника.
– Отец, конечно, платил, – нахмурился Лин, – сначала даже с радостью – когда меня приняли. Ну а потом всё с большей неохотой. Перед выпускным концертом едва скандал не устроил мне. Маменька удержала. Недоволен отец до сих пор сильно, конечно. Он хоть и коммерсант, и сам красивые вещи любит, а тут вдруг стал больше экономить. Но на этот выезд не поскупился. Знаешь, почему?
– Почему же?
Потому что это будет мое триумфальное появление! – Лин просиял. – Да! Не всякому музыканту удается в начале карьеры сразу во дворец императора на праздник попасть! А ведь День Лебедей – это же королевский отбор талантов. Даже безвестные исполнители получают свои минуты славы в этот день – и чьё выступление придётся по душе знатным господам, удостаивается шанса стать придворным артистом. Достаточно просто заранее заявиться на августейший концерт да получить приглашение.
– Ты, значит, и не выступал на большой публике еще? – удивился Даан.
– Ну как сказать, – поджал губы дель Альфорд. – В Киннаре выступал, конечно. И комиссия преподавателей на отчетном концерте вполне мной довольна была… Так что это – гарантия успеха!
– Кто ж поспорит! – согласился Даан, пряча улыбку. – В Киннаре и учителя самые требовательные к студенту-исполнителю, да и зрители такие же. Знают толк в настоящем искусстве.
– Вот именно! – Лин хлопнул рукой по столу. – За пределами стен Киннара первый раз выступать буду. И сразу – во дворце! Так вот, это всё отец похлопотал, спасибо ему. И на концертмейстера королевского выходы нашел, и рекомендации добыл нужные от учителей, и приглашение мне выписал. Да и на выезд мой не поскупился. Я же из графства Тэльтуон, что выше по заливу Гратт-Эскапьён. Мой отец там – первый после графа человек!..
– Повезло! – протянул Даан, – За это и выпьем!
Выпили. Даан вытер губы салфеткой, Лин поморгал глазами.
– Правда, перед отъездом у меня с отцом серьезный разговор вышел. Он мне в последний раз помогает – всё лучшее покупает, что может. Костюм парадный там… вот, опять же… Гостиничка тут пусть простовата, далеко не самая шикарная в столице, но отец здешнего хозяина знает, и мнения об обслуге хорошего. Я, в общем-то, не в накладе. Комната годна, еда – тоже. Высплюсь, отдохну… вечером – во дворец. А… так вот, разговор. Ну, в общем, выезд этот отец мне организовал в лучшем виде. А я уж дальше должен сам подсуетиться. Произвести на кого надо впечатление во дворце, попасть в число придворных музыкантов… Или даже пост занять. А там и в люди сам выбьюсь, и деньги будут, и родителям отплачу за их вклад в мой талант.
– Похвально! – одобрил Даан. – В таланте не сомневаюсь даже. Если бы его не было – не доучиться бы тебе в Киннаре до выпуска.
– Всё верно понимаешь, – усмехнулся Лин. – Ладно. Давай по последней. И спать пойду. И так к полудню бы подняться… хорошо вино тут лёгкое – голова шуметь не будет. Так всё равно же – пока все эти ванны-прически-приготовления… И распеться надо… и на репетицию успеть во дворец…
– По последней – так по последней, – Даан ничего не имел против.
Выпили. Даан, несравнимо более трезвый, чем его недавний знакомый, помог ему подняться из-за стола, подняться по лестнице, и даже заботливо проводил в комнату.
Лин скинул кафтан и сапоги, пробурчал что-то неразборчивое, махнул рукой, и завалился на кровать. Даан вышел из комнаты, не дожидаясь, пока господин дель Альфорд лениво закутается в покрывало. Лишь стоя на пороге он повернулся, посмотрел на подвешенный на резной крючок для одежды кофр с парадным костюмом удачливого выпускника музыкальной академии Киннара, глубоко вздохнул, и шагнул в коридор.
– Ой… господин Тэрен… – в полумраке коридора Даан столкнулся с Сантиль. Девушка едва не выронила подсвечник, который сжимала в руках, – Отец увидел, что вы наверх пошли… вот, послал меня убавить в комнате господина Альфорда свет… проверить, всё ли в порядке… И если что погромче звать на помощь…
– Всё в порядке, – усмехнулся Даан, – Ты не беспокойся. Лучше вот что мне скажи, милая Сантиль. Можешь ли ты завтра разбудить меня пораньше?
– Могу… – ответила девушка, – А насколько рано?
– А чем раньше – тем лучше. Сможешь с первыми петухами – хорошо.
– Ладно…
– Твой отец тоже так рано встает?
– Только когда какое-то дело у него или матушки, – задумчиво сказала Сантиль, – Или если ждем кого-то из постояльцев до рассвета. Но сейчас, кажется, никто не обещал приехать, случайный гость столицы разве… Так что до восхода солнца он точно не появится из спальни. Тем более, что они с матушкой… то- же немножко выпили.
– А что братец твой? Из ранних пташек?
– Ой, Ульберта я всегда бужу, – хихикнула девушка, – Он сам никогда не просыпается. Если не трогать его – наверное, весь день спал бы. А… что?
– Да вот хотел попросить тебя ванну мне с утра пораньше приготовить, – подмигнул музыкант.
– Ой… – Сантиль густо покраснела, и снова едва не уронила свечу. – Я…
– Ну отец твой может этому быть недоволен, – рассудил Даан. – Он и кормит-то меня с неохотой. Не смотря на то, что я ему честно заплатил и за кров, и за еду.
– Ох, это… – Сантиль расстроилась. – Он, когда мне приказал вам… каши простой принести… Я так опечалилась, господин Тэрен, так опечалилась! Так было жалко вас!.. На отца рассердилась очень, а перечить ему не могла… Вот и пришлось вам ту кашу принести. Я потом долго из кухни не выходила… плакала…
– Спасибо тебе за твое сочувствие, – мягко сказал Даан, а потом с озорством подмигнул. – Но видишь – не так все плохо и вышло в итоге. В общем – подготовь мне с утра ванну, чтобы никто не знал, да разбуди меня тихонько.
– Хорошо, господин Тэрен, – Сантиль отвела глаза, когда Даан обошел ее, направляясь в свою каморку. – Спокойной вам ночи!..
– И тебе, милая Сантиль, – ответил музыкант, и полез по узенькой лестнице наверх, под самую крышу.
***
Спал Даан не слишком спокойно. И дело даже было не в тонком матрасе и неудобной кровати. Он долго ворочался, уговаривая себя скорее заснуть, но сон не шел к нему. Слишком уж сильно завладело его душой волнительное чувство предвкушения, опьяняющее не хуже вина. А если уж к слову о вине… Даан и радовался, что выпил за ужином немного, и сознание его оставалось ясным, и в то же время сердился на себя – отпустить взбудораженное восторженным предчувствием сознание и отдохнуть ему бы сейчас не помешало.
Только уже ближе к утру Даану удалось на несколько часов забыться сном. И сон этот был таким крепким, что бедняжка Сантиль, поднявшаяся к его невзрачной комнатёнке, чтобы разбудить к назначенному часу, подумала, что он не здоров или потерял сознание.
Сперва она просто приоткрыла дверь в коморку, и несколько раз шепотом позвала его по имени, но он даже ухом не повел. Постояла. Позвала еще – с тем же успехом. Еще постояла, долго решаясь переступить порог. Затем, зажмурившись, шагнула в комнату, все-таки найдя в себе силы побороть свое смущение и страх. Страх. Еще бы! Если бы отец увидел ее сейчас здесь, в комнате наедине с мужчиной – да не просто каким-то мужчиной, а Даанелем Тэреном! – он бы наверняка кричал так, что перебудил бы всех соседей в округе. Или еще хуже – выпорол бы ни в чем не повинную девочку, которая ведь даже и не помышляла о том грехе, в котором бы ее обязательно обвинил отец. Хотя если быть очень-очень честной – помышляла немного. В книгах, которыми она обменивалась с живущими в соседних домах девочками-ровесницами, часто рассказывалось о том, как прекрасная героиня остается наедине со своим рыцарем, и дарит ему поцелуй. Вообще, книги попадали в руки к Сантиль и ее подругам не так часто. В домах невысокого класса книг было не так много, и по большей части книги это были полезные. Кулинарные, книги по этикету, какие-то правила или очерки по уходу за приусадебным участком. Лирические сочинения или книги с романтическим содержанием рассматривались как бесполезные излишества, которые у юных девиц лишь вызовут ненужные представления о красивой жизни. А чем такие знания помогут состряпать хороший обед или выходить больную курочку-несушку? Да еще все эти книги про «любовь и про богатых», как однажды назвал их Жустав Сильбарр, стоили куда дороже «полезных» книг. Если бы родители узнали, что читают их дочери, они бы точно принялись голосить, причитать, и сожалеть о том, что выучили их грамоте. В общем – девочкам приходилось довольствоваться теми романами, что изредка удавалось купить вскладчину на подаренные на праздники или чудом сэкономленные при закупке продуктов деньги. Иногда еще кто-нибудь из рассеянных постояльцев забывал книги, и уезжал. Но это случалось редко. А однажды, в подарок на Первое Утро Года5, самой обеспеченной из подружек Сантиль живущая в богатом доме тётушка привезла в целый сборник любовной лирики. И там тоже было про поцелуи. Да еще и в стихах!
Да… Вот господин Даанель Тэрен уж точно знает толк в хороших стихах о любви, и, вообще, в романтической литературе. И, безо всяких сомнений, он знает толк в поцелуях!..
Сантиль так смутилась собственных мыслей, что покраснела, зажмурилась, едва удержалась на ногах, и чуть было не бросилась за дверь, прочь из каморки. Но вовремя одумалась, решив, что этим поднимет слишком много шума. Тем более, что она обещала господину Тэрену разбудить его пораньше.
– Господин Тэрен…, – пролепетала девушка. – Просыпайтесь, Господин Тэрен!..
Но тихий голосок никак не потревожил менестрельского сна. Тогда, краснея, бледнея и дрожа от ужаса и смущения, Сантиль протянула свою тонкую трясущуюся ручку, и легонько дотронулась до руки спящего музыканта. Но и это не увенчалось успехом. И лишь когда она, собрав всю свою волю, по- трясла его за плечо, Даан, наконец, проснулся. Открыл глаза, и несколько мгновений смотрел перед собой, словно пытаясь понять, спит он еще или уже нет, а если нет – то где находится.
– Господин Тэрен, просыпайтесь… пожалуйста… – повторила Сантиль, – Вы просили разбудить вас рано и… ванну приготовить.
– О… – сонный Даан уселся на кровати, жмурясь от неяркого, теплого света маленькой, низкой свечи, что Сантиль держала в руке на плоском подсвечнике с ручкой. – Спасибо…
– Я там все постелила… и вода уже нагрелась, наверное… Сейчас проверю…
Еще не совсем проснувшийся Даан слушал ее, молча кивая. Затем он встал, и потянулся к своей котомке, чтобы достать умывальный набор.
– Вы там как… помоетесь, рубашку свою оставьте… Я постираю потом… – продолжала смущаться на каждом слове Сантиль. – Я рубашку брата вам приготовила… Ему сшили той весной, а он её так и не носил. Теперь мала вот… в сундуке пролежала. Она чистая! Вы помоетесь, наденьте свежее… А я вам пока завтрак принесу. Сюда… Вы пирог с мясом будете? Вкусный… вчерашний… Сегодня еще тесто не ставили, скоро будем, но… И горячий цветочный чай принесу. Только простой, без пряных трав… и альтунарский кофе6 не смогу вам сварить. Он ароматный очень, все в доме проснутся…
Даан выслушал ее с широкой улыбкой.
– Ты – моя светлая звёздочка, милая, заботливая Сантиль!
Золотое у тебя сердечко. Точно. Спасибо тебе!
Он, наконец, вытащил чехол с умывальным набором, и стал торопливо убирать свой скромный багаж обратно в сумку. Сантиль украдкой следила за движениями его рук, и от Даана не скрылось то, с каким интересом посмотрела она на исписанные чернилами свитки пергамента, на которых он записывал свои стихи и пьесы, и особенного внимания девушки удостоилась небольшая книжица, которую он уже второй год носил с собой.
Эта книга досталась ему совершенно случайно. Он тогда впервые попал в столицу – только в тот раз путешествие началось с Западного Астер де Торонисса, а не Восточного, как сейчас. Одна довольно милая поэтесса под покровительством богатого мецената издала сборник своих стихов. Тираж был маленький, но прием с распродажей устроили на славу. Сами по себе стихи были довольно милы. Ничего гениального или жгущего разум и сердце, как стихи поэтов Киннара, в них не было, но для легкомысленной дамочки и таких же читательниц вполне подходило. Даан тогда ненароком попал на это событие. Что-то спел. Что-то сыграл. Сделал несколько многозначительных комплиментов выдающимся талантам поэтессы и изящности её рифм, и поспешил ретироваться как раз тогда, когда благодетель стихотворицы решил, что заезжий менестрель нарушает правила приличия. Но, сказать по правде, Даан потом еще виделся с этой дамочкой раз или два при других, куда более душевных, обстоятельствах. Тогда-то он и получил от нее в подарок вот эту книжицу.
Сантиль, конечно, историю появления этой книги в котомке менестреля не знала, но её куда больше интересовало название
«Пламень каменного сердца», выведенное потрескавшимся сусальным золотом на потертой обложке. Даан отметил себе этот интерес девушки – на всякий случай – поскорее завязал котомку, подхватил чехол с умывальными принадлежностями, и негромко скомандовал:
– Веди же меня в царство душистого мыла, горячей воды и чистоты, моя звёздочка!
Сантиль смутилась, зарделась, и поспешила из комнаты, ступая тихонько и освещая в полумраке огарком свечи дорогу себе и Даану.
В ванной, представляющей из себя небольшое помещение с облицованными камнем полом и стенами, тоже царил полумрак. Колбы светильников с люминарисом были прикрыты небольшими резными вставками, специально сделанными во всех подобных лампадах для регулирования яркости освещения. В ванной их было всего два – оба на стене, рядом с довольно большим зеркалом в простой деревянной раме. Под зеркалом стояла небольшая, грубоватая тумба, сооруженная из такого же камня, как пол и станы. В тумбу была встроена небольшая раковина, похожая на неглубокий жестяной таз. Рядом с раковиной стоял жестяной же кувшин для умывания, и оставалось еще достаточно места для того, чтобы купальщик или купальщица могли расположить принадлежности для мытья. На стене дальше висело несколько ковшей с длинными рукоятками. Рядом с дверями – лавка для одежды. На ней Даан обнаружил обещанную ему чистую смену белья. Сама дверь, как обратил внимание музыкант, запиралась на небольшие, но прочные засовы с обеих сторон. Ванна – большой деревянный ушат – стояла у противоположной от входа стены, под маленьким плотно занавешенным оконцем. Края и дно ванной были по старому обычаю застелены простынями. Ванна была налита водой больше, чем наполовину. От воды шел пар, едва уловимо пахнущий ромашкой.
– Только бы не заснуть… – пробормотал Даан, опускаясь в горячие объятья ванной. Вода поднялась ему почти до самых подмышек, и запах ромашки стал чувствоваться еще сильнее. Хорошая ванна. То, чего так сильно не хватало во время долгих путешествий. Все эти ручьи, реки и всякие куцые тазики и ковшики для умывания ни в какое сравнение не могли идти с настоящей ванной – с мылом, вехоткой6 и хлебным отваром для мытья волос.
Даан тщательно вымылся, не упустив возможности подурачиться, и несколько раз уйти под воду с головой. Однако он быстро прекратил эти забавы – слишком уж много получалось шумного плеска. Вылез из ванны, наскоро обтерся, надел смену чистого белья и, прибавив света в лампадах, начал тщательно бриться и чистить зубы. В чуть запотевшем зеркале отразился как будто бы совсем другой человек – по-настоящему отдохнувший и посвежевший. Даан остался очень доволен, и подмигнул своему улыбающемуся отражению. Так-то лучше будет. Правда, мокрые волосы сразу же начали виться куда более буйно, чем обычно, но это не беда. Зато чистые!
Собрав свои вещи и снова приглушив свет, Даан осторожно приоткрыл дверь, и выглянул из ванной комнаты. У самой двери никого не обнаружилось, а вот в двух шагах дальше, рядом с лестницей стояла скромница-Сантиль. Как всегда густо покраснев при виде Даана, она шагнула к нему навстречу.
– С лёгким… паром… – прошептала она, отводя глаза. – Вы поднимайтесь там… завтрак… а я пойду пока… уберу всё… И потом за посудой к вам поднимусь…
– Благодарю тебя, о моя маленькая благодетельница! – сверкнул улыбкой Даан, и галантно поцеловав влажную от волнения ручку девушки, стал тихонько подниматься по лестнице. Сантиль же так и осталась стоять, не шелохнувшись, прижимая к груди руку, которой только что легко коснулись губы музыканта, и глядя в одну точку расширившимися от смущения, страха и счастья глазами. Наконец, дыхание вернулось к ней, и медленно, будто во сне, она отправилась наводить порядок в ванной комнате.
Даан прокрался в свою каморку, и на всякий случай поплотнее запер за собой ветхую дверцу. На аккуратно застеленной кровати он обнаружил деревянный поднос с тарелкой фруктов, парой ломтей сыра, куском пирога и еще довольно теплым варёным яйцом в чуть треснувшей скорлупе. На грубом ящике, служившим в этой комнатушке столом, была оставлена большая кружка с крышкой. В ней оказался почти не успевший остыть чай.
– Ай да Сантиль! – похвалил Даан заботливую девушку. – Устроила мне завтрак, достойный как минимум настоящего баронета!
Усевшись на кровать, рядом с подносом, музыкант принялся за угощение. Впрочем, скоро его начало одолевать некоторое беспокойство. Он так тщательно подготавливает себя к сегодняшнему дню… вернее – к сегодняшнему вечеру. И ванну принял, и подкрепился. И Даже поймал себя на мысли о том, что неплохо бы распеться и перечитать написанные специально к Празднику Лебедей стихи, чтобы освежить их в памяти, и попробовать, так ли хорошо они ложатся на музыку. Но… зачем именно он это делает? Да, сначала Даан просто хотел попасть на праздник, выступить в каком-нибудь богатом доме, получить за свою работу щедрую оплату. А, может, тронуть какое-нибудь девичье сердце – или даже ни одно! – чтобы, в чудесном романтичном подъеме прогуливаясь по длинной столичной набережной, открыть свою душу для Вдохновения и новых рифм? А там и снова выступить и… И потом он понял, что должен… обещал… хочет! – оказаться в императорском дворце. Петь, играть, слышать похвалы, овации, получать и источать комплименты. И на меньшее он теперь просто был не согласен!
Но как теперь исполнить эту поистине грандиозную задумку? В голове витали лишь смутные образы и идеи, большинство из которых были просто мечтами об Императорской сцене, и очень сбивали.
– Ладно. Будь что будет, – решил Даан. – Какая-нибудь мысль придет сама собой.
И мысль действительно пришла. Она была довольно дерзкой и казалась трудновыполнимой. Вариантов развития событий его смелого плана было много, а вот шанс на успех – как это всегда бывает – всего один. Даан переставил поднос с опустевшими тарелками с кровати на столик, к чашке, и расположившись на вытертом покрывале, продолжил размышления. Некоторые из них превращали его идеи в настоящий приключенческий роман. Увлекшись ими, музыкант даже сам не заметил, как задремал.
Его вновь разбудила Сантиль. Девушка, как и обещала, пришла забрать посуду.
– Вы… простите, что я так поздно, господин Тэрен, – лепетала она. – Я только успела в ванной прибрать – родители почти сразу проснулись. Пока снова готовила ванну для них… потом с матушкой на кухне… и отцу нужно было помочь… Не могла никак отлучиться. И… посуда вопросы лишние вызовет. А сейчас отец на конюшне, не увидит, что я из комнат с подносом…
– Не извиняйся, – махнул рукой Даан. – Который теперь час?
– Одиннадцать, – Сантиль поставила чашку на поднос, и двинулась обратно к двери. – К полудню господин дель Альфорд приказал его разбудить… Опять придется ванну готовить…
– А скажи, Сантиль, – встрепенулся вдруг Даан, – ты любишь книги?
– Книги?.. – переспросила девушка, и, как всегда, залилась румянцем. – Очень… очень люблю. Но отец не разрешает дома держать много книг. Тем более, если не считает их полезными. Ну… то есть… если это сказки или о любви, то это не полезная книга. Он так думает…
– А ты, конечно, думаешь иначе? – прищурился Даан.
– Конечно, господин Тэрен! – оживилась Сантиль. – Мы с подружками очень любим читать. Вот иногда по вечерами, или если родители отпускают в гости… Ой. Простите, я, наверное, болтаю слишком много…
– Что может быть милее девичей болтовни? – улыбнулся музыкант. – Она – слово щебет пташек в весеннем саду!
Сантиль смутилась и замолчала. А Даан продолжал.
– Я могу подарить тебе книгу. Если ты хочешь. Но взамен мне нужна будет от тебя некоторая помощь… Обещаешь помочь?
– Конечно! Обещаю!.. А чем?.. – Сантиль захлопала глазами.
– А вот этого я пока не могу сказать, – неопределенно ответил музыкант, – потому что пока еще и сам точно этого не знаю. Но если мне будет нужна помощь, и это будет в твоих силах…
– Я сделаю, что смогу, господин Тэрен! – с готовностью ответила Сантиль
– Всё будет пристойно, – обещал Даан. – А теперь иди, пока твой батюшка не вернулся в дом, и не обнаружил, что ты здесь стоишь.
Сантиль кивнула, и поспешила вниз по лестнице. Новая книга, да еще и та, что побывала в руках у господина Тэрена, в любом случае стоила того, чтобы постараться выполнить его просьбу. Какой бы она ни оказалась. Но мысль о том, что «всё будет пристойно» почему-то даже немного огорчала девушку.
Господин Лин дель Альфорд, как и было предвещено, проснулся к полудню, и был в скверном настроении. К нему вновь вернулись привычная заносчивость и высокомерная манера общения, и от вчерашнего веселого юноши не осталось и следа. С хозяевами он был холодно-надменным, даже когда они старались заискивать перед ним. На Сантиль и её брата не обращал вообще никакого внимания. Даана снова назвал батраком. Уселся за стол внизу, в обеденном зале, потребовал себе лёгкий завтрак, альтунарский кофе погорячее, стакан воды и абсолютной тишины, и теперь сидел, просматривая какие-то записи, изредка прерываясь на то, чтобы отхлебнуть кофе.
– Волнуется, – рассудил Даан, отправляясь к себе наверх, в каморку. – Готовится к вечернему выступлению. Ну что ж, можно понять…
Даан здраво рассудил, что напроситься с дель Альфордом во дворец никак не выйдет. Крошечный шанс на это, появившийся после веселого ужина, улетучился мигом, стоило музыканту увидеть, как высоко модник снова задрал нос. А уж тот напыщенный тон, с которым Лин сегодня обращался к окружающим, и вовсе подначивали проучить этого щеголя и сбить с него спесь.
И Даанель Тэрен сделался оружием справедливого возмездия гораздо скорее, чем сам мог бы предположить.
– Эй, любезный Жустав! – раздался голос Лина, громкий и капризный, хорошо слышный во всем доме. – Распорядитесь-ка ванну мне приготовить. Да поживее, поживее! Иначе не успею к приходу цирюльника распеться.
– Всё будет, господин дель Альфорд, не беспокойтесь! – вторил ему Жустав – не таким хорошо поставленным голосом, разумеется. – Эй, Сантиль! Где тебя носит? Быстрее приготовь ванну. Да шевелись там!
Когда Даан услышал этот содержательный разговор, он вдруг понял, как нужно действовать. Давно уже зреющий в голове план сложился сам собой в такую четкую картину, что получающаяся авантюра казалась вполне выполнимой.
Топот торопливых шагов на лестнице подтвердил, что Сантиль поднимается на чердак, к комнате полной сундуков и комодов, в которых хранилось чистое белье.
Даан распахнул дверь своей коморки, и пробрался следом за девушкой, чтобы их разговор никто не услышал.
– Сантиль!.. Ой, прости, не хотел напугать, – затараторил Даан шепотом, радуясь, что обомлевшая девушка не завопила от неожиданности, и не испортила всего дела. – Послушай. Ты обещала мне помочь, а я обещал тебе книгу. Вот она. Итак… Когда господин Альфорд отправится в ванну, и мы будем уверены, что он ничего не забыл и залез в воду, ты сможешь отвлечь своих домочадцев, чтобы они – лучше всего – хоть на пару минут покинули дом?
– Я… я не знаю… – зашелестела Сантиль, переводя взгляд с обложки книги на Даана и обратно. – Я… постараюсь что-нибудь придумать…
– Вот и славно. Я на тебя надеюсь! – сказал Даан, заглядывая ей в глаза. – Книгу я принес – всё честно.
– Спасибо…
– Подожди. Ты ведь сможешь не запирать дверь в комнату Альфорда, когда тот пойдет мыться?
– Да, но… это не по правилам… – засомневалась Сантиль.
– А ты просто забудь закрыть дверь, – предложил музыкант. – В конце концов, господин Альфорд – симпатичный юноша. Ты могла засмотреться на его гордый подбородок, и забыть обо всем на свете…
– Господин Тэрен! – девушка, казалось, была возмущена таким предположением до глубины души. – Я вовсе не такая, и потом… не он… а… вы мне….
– Тогда вспомним о том, какой он напыщенный и крикливый. Сегодня даже больше, чем вчера, – напомнил Даан. – Ты испугалась, заволновалась, и забыла запереть дверь.
– Это… может быть…
– А вот твоя книга, – Даан снова покачал рукой, словно гипнотизируя девушку обложкой с золотистыми буквами.
Сантиль завороженно смотрела на книгу. Это маленькое, но почти бесценное в её глазах печатное издание стоило нескольких проступков и шалостей.
– Значит, договорились, – подытожил Даан, и вдруг вспомнил ещё кое о чем. – Кстати… А не дашь ли ты мне какую-нибудь простыню?
– Простыню?.. Д-да… Конечно. Вот, возьмите! – Сантиль, не задавая больше лишних вопросов, протянула Даану простыню, забрала из его рук книгу, схватила приготовленное белье и юркнула из комнаты мимо музыканта. Отец уже звал ее, и был недоволен тем, что девушка так долго возится. А ведь ей еще нужно было забежать к себе, и спрятать полученный из рук Даана драгоценный подарок. Даану даже стало интересно, где девочки прячут книги. Впрочем, времени стоять, и рассуждать у него не было. Нужно было быть готовым к тому, что Сантиль подаст какой-то сигнал… если, конечно, у нее получится всех отвлечь. Зря, наверное, он втянул её в свою авантюру. Но другого выбора не было.
На жилом этаже зашумели голоса, послышался звук шагов по лестнице – это Альфорд спускался вниз. Шелестело платье Сантиль, идущей следом, и несущей его умывальные принадлежности. Даан насторожился. Что-то могло произойти в любую минуту – а он даже не знал, что именно. На всякий случай натянул поверх чистой рубашки дублет, подхватил свою заблаговременно собранную котомку, чехол с мандолиной, устроился поближе к лестнице, и стал ждать.
Ждать пришлось не меньше четверти часа. Сперва внизу, на первом этаже постоялого двора, всё было тихо. Потом раздались какие-то возгласы, ругань, топот. Потом все это вдруг пронеслось, и стихло. А через миг с лестничного пролета ниже раздался громкий запыхающийся шепот Сантиль.
– Господин Тэрен!..
Даан перегнулся через чердачные перила, чтобы его было видно.
– Я смогла! – девушка радовалась своему поступку так, словно впервые в жизни позволила себе устроить какую-то шалость. – Я отвлекла всех!
– Отлично! – Даан быстро сбежал по лестнице. – Сколько времени у меня есть?
– Не много, но…. Минут десять или пятнадцать… Я там… поросёнка выпустила. Теперь его ловят и отец, и брат, и матушка… И я должна бы… Поэтому побегу. Вы поторопитесь с тем, что удумали. Выйти из дома можно со второго входа, через кухню. Кухарка сейчас в лавку пошла, там… нет никого. А с заднего двора тот выход не очень видно, да и заняты все…. Переполох… Ну… Побегу я!
– Спасибо тебе, маленькая Сантиль, – горячо поблагодарил её Даан, и добавил. – И вот еще. Если что – всё вали на меня. Тебе неприятности не нужны, а мне не в первой. Поняла? Всё на меня вали, без стеснения.
И с этими словами Даан немного наклонился, и быстро, почти невинно поцеловал девушку в губы. Растерянная, едва ли не оглушенная этим Сантиль посмотрела на него огромными, испуганными глазами, то ли затряслась, то ли закивала в ответ, и, спотыкаясь и хватаясь за перила, слетела по лестнице и убежала во двор, оставив Даана с его авантюрой. Теперь всё – наконец – зависело только от него самого.
Не теряя времени, Даан бросился вниз по ступенькам, и через миг оказался у комнаты Лина Альфорда. Она действительно была не заперта. И Даан действовал решительно. Торопливо расстелив полученную от Сантиль простыню на полу, он расстегнул висящий на крючке кофр для одежды, и вытащил из него парадный костюм Лина. На мгновение замер. Костюм действительно был великолепным, как и подобало наряду, сшитому в Киннаре. Но долго любоваться сейчас на изысканную золотую вышивку по плотному небесно-голубому узорчатому шелку означало провалить всё дело. И Даан почти безо всякого почтения завернул наряд в простыню, а затем снова застегнул кофр, словно из него не пропало никаких вещей.
Однако нужно было добыть еще кое-что. Даан прекрасно помнил, где был оставлен ларец, привезенный дель Альфордом. И догадывался, что документы и письма наверняка находятся там. Так и оказалось. Распустив ремни, закрывающие крышку ларца и заглянув внутрь, Даан обнаружил под кисейным платком то, что искал – длинный узкий конверт из дорогой бумаги, внутри которого лежал втрое сложенный листок и карточка – именное приглашение на праздник Лебедей во дворец.
Скорее убрав конверт за пазуху и вновь затянув ларец ремнями, Даан схватил с пола завернутый в простыню костюм, выскочил за дверь, не забыв плотно прикрыть ее за собой, и кинулся на первый этаж. Но перед тем, как покинуть постоялый двор, он позволил себе еще одно маленькое преступление.
Быстро подкравшись к двери ванной, музыкант запер её с внешней стороны, поглубже утопив задвижку. Из-за двери раздавалось пение – Лин дель Альфорд уже начал готовиться к вечернему выступлению, и во всю распевал гаммы.
– Действительно, неплохой голос, – отметил себе Даан, – но во дворце сегодня петь будешь вовсе не ты.
И пробравшись в пустую, как и было обещано, кухню, Даан осторожно выглянул на улицу.
С заднего двора всё еще доносились возня, ругань, визг и хрюканье. Музыкант хмыкнул, немного жалея о том, что не может наблюдать всей картины того, как почтенное семейство гоняется за убежавшим поросенком, в два шага пересек узкую дорожку от двери кухни до калитки, и был таков.
__________________________________________________________________________
Глоссарий
Кресцентий1 (золотой или серебряный) – денежная единица в империи эледов, наряду с сильгантом, фельхольдом и сорраном. Самые ходовые – серебряный сильгант и медный фельхольд. Золотой кресцентий – довольно ценная, вторая по номиналу монета, идущая после полного имперского кресцента. На монетах любого номинала отчеканено изображение лун в разных фазах, оттуда и все названия.
Норхтары2 – воинственная раса людей-северян.
Жиппон3 – другое название же дублета. Деталь мужской верхней одежды, напоминающая жилет с пристёгивающимися рукавами.
Бомолох4 – шут, паяц
Ночь Северной Звезды и Первое Утро Года5 – новогодний праздник в землях Эйланда, отмечающийся с вечера последнего дня осени до полудня первого зимнего дня, и объединяющий светское и религиозное празднования.
Альтунарский кофе6 – кофе из южной провинции империи эледов, отличающийся сильным выразительным ароматом и удивительной бодрящей крепостью.
Вехотка7 – мочалка.
Глава 3
Даану пришлось немало покружить, петляя по городским улочкам, чтобы найти уединенное место, где он смог бы переоблачиться. Город жил своей жизнью: люди шли по делам, разговаривали, продавали – в целом, у кого-то сегодня день был рабочий, а у кого-то праздничный. Музыкант старался не привлекать к себе слишком много ненужного сейчас внимания, и даже ски- нул свой яркий расшитый дублет. Важно было уйти подальше от «Золотого трилистника», но в этом Даан уже порядочно преуспел. Он достаточно приблизился к центру Восточного Астер де Торонисса, чтобы оценить праздничные приготовления зажиточных горожан. Многие дома были украшены венками – куда более помпезными, чем тот, что висел на дверях «Трилистника», а фигурки лебедей разных размеров были выставлены то у дверей, то на подоконниках, то украшали ограды. Иногда казалось, что кое-кто из жителей хочет переплюнуть соседей, показывая свою обеспеченность, и на некоторых домах изображений лебедей было чересчур много.
В другое время и при других обстоятельствах Даан, возможно, заглянул бы на огонёк именно в такой, излишне украшенный дом, чтобы исполнить там несколько баллад и получить заслуженную оплату, но сейчас у него была совсем иная задача. И путь свой музыкант держал мимо всех этих домов и лавок. К городскому парку.
Ему однажды довелось выступать в этом парке на открытом концерте, посвященном середине лета. А еще дважды в нем назначали Даану свидания. Поэтому молодой человек с уверенностью мог сказать, что знает там все укромные уголки, дальние скамейки и самые густые высокие кустарники. Что сейчас было как нельзя более кстати.
С невозмутимым видом прошествовав за каменные, с высокими чернеными решетками, ворота, Даан быстро сошел с главной аллеи на небольшую дорожку слева, и углубился в самое сердце зеленых насаждений. Посетители парка мало обращали внимание на посторонних, увлеченные беседами со своими спутниками или спутницами, созерцанием розовых кустов или собственными мыслями. Поэтому довольно скоро Даан совсем скрылся из виду в буйной зелени.
И уже через полчаса по главной аллее легко и горделиво вышагивал стройный, подтянутый, изысканно одетый молодой господин. Его наряд из шикарной голубой ткани с изящной золотой отделкой, королевская осанка, прямой и открытый взгляд выдавали в нем по меньшей мере высокородного лорда. Гу- стые тёмно-каштановые кудри блестели от специальной золотистой пудры для куафюра, чтобы казаться светлее14, и были зачесаны и убраны в небольшой хвостик на затылке. Молодой господин улыбался и вежливо кланялся всем встречным, получая ответные улыбки и поклоны. Словом – впечатление производил самое приятное.
Кое-что, впрочем, в его образе было немного странно: слишком запыленные, хоть и новые, сапоги, своим видом и фасоном придающие всему наряду некой пикантности, да довольно простой для всего общего великолепия футляр с музыкальным инструментом, что господин нес в руке. Но мало ли какие могут быть причуды у господ?
Впрочем, стоять на бархатных коврах парадной сцены перед родовитыми господами, да и, вообще – зайти в бальную залу в дорожных сапогах, а не лёгких туфлях, было бы непростительным нарушением всяческих приличий и модного этикета. Потому молодой щеголь остановился в двух кварталах от парка, у одной из небольших и весьма неброско украшенных к празднику лавок, явно принадлежащей не самому известному в столице сапожнику. Около лавки сидел мальчуган, и листал какую-то книгу и ветхом переплёте, весьма похожую на учебник. Примечательно, учитывая то, что на дворе стояло яркое лето, и до начала учебы в местных школах оставалось несколько месяцев. И ещё более примечательно, что даже такому башмачнику-подмастерью было доступно образование. Впрочем, чему удивляться? Эледы испокон веков называли себя «просвещённым народом», а значит, грамоте мало-мальски обучен будет любой житель империи. Тем более в самой столице!
Тем временем, мальчишка увидел подошедшего знатного господина, вскочил, и низко поклонился.
– Не угодно ли милорду заглянуть в нашу лавку? Вы можете заказать себе новые сапоги или башмаки. Или купить из готовых, но…
Господин лёгким жестом руки прервал его речь.
– Милорду угодно. Покажи-ка, юное дарование, всё, что есть из обуви самой дорогой и ладной! Пусть наряда из самого Киннара какие попало туфли и не достойны, а мы всё равно попытаемся отыскать лучшее из доступного, и смело обыграть в образе! Мальчишка, проникнувшись этой речью – или просто сделавший вид, что всё понял – шустро юркнул в лавку, и через несколько мгновений явился с охапкой башмаков.
Милорд в изысканном камзоле осмотрел добычу критически.
– Мда. Ничего как-то и не подходит. Это слишком грубое, то – слишком тёмное. А вот у этих носы туповаты. Да и велики они мне…
– Ну… – подмастерье замялся. – Правда ваша. И, признаюсь, есть у нас башмаки ещё одни – и светленькие, и кожа тоненькая, и пряжки на них со стекляшками под хрусталь… Да и если так, на глаз, впору вам будут…
– Так не на глаз бы нам, а на ноги. И что ж ты их сразу не принёс?
– Ну, господин, вы понимаете… – мальчишка оглянулся по сторонам, словно опасаясь, что его услышат соседи. – Они на заказ пошиты. На свадьбу одному нашему заказчику, постоянному. Дорогие.
– Уж не думаешь ли ты меня ценой напугать? – прищурился франт. – Готов поспорить, я предложу за них втрое больше – лишь бы подошли.
– Ох, не знаю, – засомневался паренёк. – Как решать такое без отца – он к кожевнику поехал…
Его собеседник, словно потеряв терпение, вытащил кошель с деньгами, и потряс им перед лицом мальчишки, звеня монетами. Тот махнул рукой – была ни была – сгрёб не подошедшую обувь, и, снова сбегав в лавку, принес пару действительно ладных башмаков. Щеголеватый господин примерил один, и тот оказался ему вполне по ноге – если затянуть пряжки потуже – так и совсем хорошо сидел. Дело оставалось за малым – купить эти башмаки у сомневающегося парнишки-сапожника.
– Ну, малец, признавайся – сколько вам за них заплатили?
– Отец говорил, два сильганта…
– Вот тебе пять… А, да пусть даже восемь! – расщедрился франт, и снова зазвенел монетами. – Ты ведь, я вижу, парень умный и начитанный. Говоришь хорошо, и считать – я уверен – не хуже умеешь. Понимаешь же, что восемь серебряных лучше, чем два!
– Лучше, – согласился мальчишка. – И учиться – учусь. И в школе, и у отца. Он лавку нашу хочет перестроить, и мастерскую, и башмаки шить тем, кто побогаче – вот и следит, чтобы я говорил складно, как положено…
– Раз всю лавку перестроить хочет – значит, восемь сильгантов лишними в семейной казне не будут, – подсказал теряющий терпение франт, обутый в разные башмаки. – Решайся уже, пока я не ушел!
Паренёк постоял, хмурясь, повертел в пальцах каждую из серебряных монет, и, наконец, решился:
– А, была не была! Авось отец не запорет. Не завтра эти башмаки на свадьбу-то нужны…
– Вот и славно, – просиял знатный франт, – ну-ка, помоги переобуться!
Подмастерье помог, шустро завернул покупку в бумагу, и, сунув в льняную торбу, протянул щедрому покупателю.
– А скажи-ка вот ещё что, юное дарование, – поинтересо- вался тот, забирая мешок. – Чистите ли вы обувь здесь?
– Бывает, что и чистим, – кивнул паренёк. – За медный сорран15 – мигом.
– Вот тебе два соррана, – на полную расщедрившийся господин протянул мальчишке медяки, – начисти мои сапоги и – ты меня никогда не видел.
– Как же не видел? А кто же тогда купил в нашей лавке башмаки втридорога?
– Ну мало ли, какой это мог быть щёголь, – картинно пожал плечами господин в золотистых кружевах, протягивая мальчишке ещё один сорран. – Он мог выглядеть вовсе не так, как я!
– Понял, – кивнул подмастерье, забирая монетку. – Слушаюсь! Я мигом!
Быстро сбегав за дверь лавки, он принес небольшую посудину с водой, несколько тряпок и жестянку с сапожным воском, и скоро сапоги молодого франта действительно были под стать всему образу.
– В лучшем виде! – отсалютовал паренек, закончив работу.
– Молодец, – похвалил господин, взъерошил ему волосы на макушке, и отправился дальше, по своим делам.
А дела, казалось, шли как нельзя лучше. Роль обеспеченного господина-артиста удавалась Даану так хорошо, что он уже сам безоговорочно верил в созданный для себя образ. Однако, музыкант прекрасно осознавал, что великолепный наряд, который он временно одолжил у Лина дель Альфорда – и Даан ни- чуть не сомневался в том, что найдёт способ вернуть Лину его вещи – приковывает к нему восхищённые и внимательные взгляды. А это до поры может быть ему вовсе не на руку! И, прикинув, сколько у него осталось сбережений, Даан решительно направился в первую попавшуюся на пути лавку порт- ного – купить добротный лёгкий плащ, под которым можно будет скрыть свой блестящий костюм.
Портнихи и белошвейки пришли в нескрываемый восторг при виде заглянувшего к ним красавца. Любезно поворковав с ними, Даан одарил каждую серебряной монеткой, отчего выбранный им добротный неброский плащ вышел в два раза дороже свей стоимости. Но щеголеватый менестрель ни на миг не огорчился тому, что потратил почти все свои деньги. Ещё бы! Дамочки улыбались и млели, он сорил деньгами, как заправский богач, да и к тому же в запасе у него оставался целый золотой кресцентий!
Мысленно любуясь собой, Даанель Тэрен поправил на плечах свой новый плащ, и продолжил неторопливую прогулку. Теперь, когда он завершил все приготовления, оставалось лишь прибыть ко дворцу в назначенный час, и до того было еще прилично времени. Менестрель мысленно отрепетировал все приготовленные к празднику песни – даже поменял пару строк на более удачные – и, удовлетворённо улыбаясь, отправился к большому фонтану с двумя высокими статуями четы древних правителей, что сверкал посреди открывшейся перед ним площади. Здесь было людно и весело. Под светлыми наве- сами, украшенными гирляндами из цветов, лент и перьев, были накрыты столы для горожан. Все угощались сладостями, смеялись, пили вино, и отплясывали под незатейливые лёгкие мелодии, что наигрывала небольшая группа музыкантов, сидящих на невысоком крытом помосте.
– До чего приятно видеть беззаботный столичный праздник, – неожиданно для себя произнёс Даан вслух. – Вроде, всё так же, как и везде – музыканты, угощения, танцы, раскрасневшиеся улыбчивые дамы – а всё равно иначе. С размахом, с осо- бой статью, с норовом.