Читать онлайн Среди земли. 100 избранных стихотворений бесплатно
![Среди земли. 100 избранных стихотворений](/pics/b/136060/136060.jpg)
«Ничего нет. Лёд сам себя хранит…»
- Ничего нет. Лёд сам себя хранит,
- словно под розой, облетая, виден
- в ясной смерти – ночующий родник
- начала дней моих на глубине и льдине.
- Зо́рю ли бьют, дёсны кровавит звук-
- потомок, начальствуя в колыбели,
- где по закону подошло к звену
- отсутствие, я ли в ней сам колеблем —
- больше с целью забыться, чем хотел,
- в предельный сон, фигурой умолчанья,
- звук чуждый поместит меня вначале
- так неразборчиво, что лучше бы – пробел.
Зимний мороженщик
- Материя, может, какая
- сменилась сама
- собой, или что, иль синтагма
- сменилась ума
- простой парадигмою, духом
- единым каким-
- нибудь или словом, с которым
- не важно – бог с ним
- иль нет его с ним же: отнюдь
- и навеки прощай!
- Тут не ипостась, тут иное
- и, ведаю, чай,
- последнее, чую смущённою
- как бы душой…
- Как быть, говорю, как-нибудь,
- вопрошаю, с тщетой
- материи, названной выше? —
- да хоть бы и нет!
- Что имя? Тут надо иначе,
- а времени нет,
- синтагма прерывна и зла,
- говоря не вполне,
- и падает снег, и слова
- начинаются с «не».
- И я, говоря переносно,
- смотрю им вослед.
- Мороженщик тает в уме
- или падает в снег,
- иль падает мимо, в тележку,
- без зова, как та…
- Мороженщик, водки! Считаю,
- зараза, до ста!
Шаги Лепорелло
- Ход льда, будь с тобой, хотя б побыть с тобой,
- в тяжких льдах дом, бог с тобой, хоть бы две хорды,
- скрещиваясь, растянули зал, и всей толпой —
- что там? – видишь, видишь эти морды?
- Ход сердца в текущих льдах, тебе побыть ещё
- тяжче, чем высеять даль в глазные щели.
- Щиплет мох рука, и всё, и всё не в счёт,
- мимо – грунт, позёмка, щебень, щебень…
- Так, ещё б тебе по щелягу платил снежок,
- роющий углы в стёклах, ходы в азотной лаве,
- где болеет кость и выродок столетних жён
- льнёт к пробившей завершённость яви.
- Плоть завешена, и ей придётся корм нести
- в комнату, где все двунадесять языков,
- скрещиваясь, ловят шаг в ходах, в трещинах повести,
- льдом залив и взглядом телеса рассыпав.
«И он не обернёт себя на взрывпакет…»
- И он не обернёт себя на взрывпакет,
- он тот, который нет, которого не надо,
- в холодных водах сей реки чуть жи́вый свет,
- чуть раненая грудь,
- преграда.
- А ты, в его костях игравшая лучом,
- протоптана, как луг, до своего порога,
- и свет едва горит, так страшно, ни о чём,
- что и пустого тела
- много.
- Сейчас пойдём с тобой и просочимся внутрь
- последних рубежей, обрушимся, как сели,
- на край зиянья где, где он стоит, как ртуть,
- на ясный градус твой
- нацелен.
«Удивляется лыжнику лыжня…»
- Удивляется лыжнику лыжня,
- вырывается, как ласка, из-под носка
- с робким шёпотом: «Отпусти, не хоти меня!»
- Светит месяц в оба жилых виска.
- Хлад и мраз такой, что потерпишь жить,
- и еловый в ушах дребезжит вокал:
- «Вот начнёт с тобою земля дружить,
- вот тогда и посмотрим, кого шукал».
- Слишком ясно для лыжника. Берегись,
- чтобы вслед ни голубя, ни змеи,
- чтобы крепче смерти глядела вниз
- вереница звёзд об одной земли.
- Ускользает из пальцев, разжатых вплоть,
- вся-то местность, просвеченная, как грудь,
- и снега́ поднялись ещё на треть
- локтя – и устали суть.
«С того света ключи и замочек…»
- С того света ключи и замочек
- оболгали открытую дверь:
- у окна притаился налётчик,
- под окном обернулся зверь.
- Сей живущий не знает, как мало
- ему нужно, чтоб жить и дышать:
- вон, к нему с ледяного вокзала
- бедный ангел спешит опоздать.
- Недотрогою дверь обернётся,
- будет хлопать всю ночь напролёт,
- как косые глаза инородца,
- и к заутрене гостя прольёт.
- Бросит лётчик дурную работу
- в неземные края улетать,
- от заката и до восхода,
- ничего нельзя объяснять.
- А когда он вернётся из комы
- и забьётся, как бешеный пульс,
- в зверовидном дверном проёме,
- я без страха к нему наклонюсь
- поглядеть, как жестоко и смело,
- потерявши печать и упор,
- нежность, сбитая днесь с прицела,
- бьёт ключом из расширенных пор.
22
- Евгения глядит на Первомай,
- пока на кухне закипает пар,
- и никого, кто руку даст, как дар.
- Она и так составлена из дыр,
- а тут ещё в виски стучит земной
- шар, выбивая долгий позывной.
- Пока они идут, следи за мной.
- Поскольку остаётся разгрести
- земную пыль, чтоб вызвать упыря,
- она стоит с полудня до шести,
- в горсти обмылок зеркала моря,
- и зайчик улетает в небеси,
- как Белоснежка, когти запустив
- в свинцовый лязг сатурновых пластин.
- На ней виссон светлей лазурных глыб,
- и, словно бог, мерцает верный друг
- по всем углам, из осторожной мглы,
- в которой чашки валятся из рук.
- Не продлеваю день, и час, и век!
- Земля, пробив висок, вплывает в гости
- и вертится, как марш-бросок,
- в зенице нераздельности и злости.
Англо-бурская война
1
- Лев – в кустах. Солдаты как попало,
- бровью осязая грозный грунт,
- на каком начало всех началов
- истязало кайнозойский фрукт.
- Вот сейчас у нашего порога
- расплелась жестокая трава,
- и кому приснится бить тревогу,
- тот уже подымется едва.
- Развернись, огромная могила,
- огорчённым ртом ко мне прильни,
- чтоб земля за мной не уследила,
- как в крови проварены огни.
2
- Пастухи теряют в вышних стадо,
- и оно задумчиво бредёт
- в тот зенит, куда моя отрада,
- задремав, живым меня берёт.
- И всхожу над рваным горизонтом,
- озарив палатки и дозор,
- оглушённый чудным изотопом
- вечности под вздохи сикомор.
- В поле проходящий, как икота,
- враг не знает, чья на мне печать
- прилегла и ясная забота,
- чтоб живых от мёртвых отличать.
3
- Мародёрской речки многословье.
- Воздух снится, как один из тех,
- о которых воют в изголовье,
- день повис, как клоун на персте.
- Покати шары по полю боя,
- чтоб они упёрлись во предмет
- не любви, а трезвости, и стоя
- салютуй ему во страшный след.
- Он горит, как выжженный посёлок
- в воспалённом явью далеке,
- и туземцы, мёртвые спросонок,
- низачем спускаются к реке.
4
- И фаланги пальцев, что привыкли,
- и дожди, умеющие всё,
- голоса: обрушен ли, увит ли
- лентами, как это колесо.
- Ты меня люби, а я не буду,
- погляди глаза, как пустоту
- временем пролитого сосуда,
- вобрази мне снег в горячем рту,
- и по снегу пусть идёт разведка,
- предварив победные полки,
- и, в груди распахивая клетку,
- обрывает тяжкие замки.
«В деревне ночью, верно…»
- В деревне ночью, верно,
- все спят, а ты не спи,
- как аспид и царевна,
- не вставшие с перин.
- И воет передатчик,
- ощерясь на волну,
- и руку тень обрящет,
- куда ни протяну.
- Найдётся и запястье
- впитать змеиный яд,
- чтоб долгое несчастье
- за царской дочкой вслед
- неслось и настигало,
- и ах! не ближний свет
- в два зябнущих оскала,
- а краше в мире нет.
- В конфорке шевелится
- вполсилы отчий край,
- и меж двоих двоится
- угрюмый тусклый вой.
- Но кто они, изыди,
- когда в холодный ляд
- бросает ночь их гниду
- и отражённый взгляд?
- Всего же вероятней,
- что на двоих делим
- не ствол перины мятной,
- а день – и страх за ним.
«Фонтанчики в саду, что твоя бессонница…»
- Фонтанчики в саду, что твоя бессонница,
- откуда столько слёз? и в траву не верится,
- по лунным кратерам пробежала конница,
- «ах, если бы только знать!» – ахнуло деревце.
- А тот будильник, что стыл под рукой таинственно,
- в самое сердце звенит, и́з дому просится,
- в самую лютую ночь по верхам безлиственным
- с чёрным пропеллером нехорошо так носится.
- Кто, гуляя по травке с собачкой ротвейлером,
- кто, старушку живую переводя через улицу,
- увидит его, вздохнув, как овца над клевером,
- тот вовек не умрёт и сирым полюбится.
Nothingale
- И собачка и кошка говорят: уйди,
- воздух в осадок хлопьями на земли,
- стволы тополей и осиновый кол в пыли,
- и счастье ходить копытами по грибы.
- И чашка, и мышка, и сам паровоз-государь,
- вези меня и тебя в золотой сарай,
- откуда глазеет баба в своём лице
- и тварь неживая себя же снесла в яйце,
- а в небе небесном звёздочка чинит рай.
- Нога, ступая по мёртвым хлопьям дышать,
- пока другие обдумывают предмет,
- ища себе тело, чтоб на лету держать,
- что белый свет как твоя молодая стать
- в японской яме, откуда прими привет
- с сиротской ёлкой и бабочкой во цвету.
- Самокрылатый ястреб, летя в нетя,
- тебя, дитя, утешает размахом тоски,
- утопленник машет собой из щедрот реки,
- с тобою как с омулем из головы шутя,
- с тобой, о которой врут, что даёт на бис.
- Всё, что ты видишь, видит тебя вдвойне.
- И мишка, и чушка, и все приводные ремни,
- и я безударной гласной пошёл пройтись,
- я вышел, повсюду вишня цвела в отброс,
- под вишнями, где клешнёю меня помани,
- в азотно-кислый сюрприз зарой с головой,
- зане это правое дело и не вопрос.
- Чёткие волны парков. Такси, урча.
- Чёткость, раздаренная как с чужого плеча.
- Ты вышла из-под асфальта кривой травой,
- когда заря всходила, как пулемёт,
- чуя карманы, полные ничевой,
- чтоб в Воркуте пейзан угробил лимит
- вышки над головой в разгар посевной, —
- вот тебе, девушка, всуе простой ламент,
- праздничный обморок и межпланетный отбой.
- Долгое время нам кажет себя с лихвой,
- долгое время об нас разбивает льды,
- тужит во льдах, как белая вещь на пруду
- среди узкоглазых сосен – приди, приди! —
- к тебе, о которой письменно и в бреду:
- всё, что ты слышишь, слышит тебя насквозь.
- Вот лайнер американский, а вот и я,
- вот бурый медведь с нагайкой, а ты легка,
- когда в дренажный отсек уплывает ночь
- для синего моря и храброго челнока.
- И месяц над нею светится полынья,
- и стража от первых дней погибает зря
- в блестящей кабинке, из коей выносят прочь
- и жалко приставить как гвоздь во упор виска.
- А там посему и движется круг небес,
- что в чёрной пластине сыграет твой перестук
- с другими, нездешней силой, подземный друг,
- объятыми, как партизаном помятый лес,
- и, если хочешь, бери, как оно и есть —
- с дурой-лошадкой, задравшей крашеный круп,
- с пеной усталости у ядовитых губ
- заводного солдата, пока, отверзая есмь,
- он улыбает рот, отъинуды песнь.
«Смысл производственных мощностей на острове Крит…»
- Смысл производственных мощностей на острове Крит
- и куда исчезают люди с мирной клумбы,
- разве что сонной артерии может присниться:
- посредством её мы верим в воскресение мертвецов.
- Знает веточка барбариса,
- какими путями мы служим Господу,
- и, словно дряблым пакетом из супермаркета,
- божественный ветр играет оглохшим сердцем.
- Вверх и вниз, вверх и вниз тянется,
- помнит чудо, явившееся ягнёнку,
- умеешь петь, умеешь входить в двери,
- никогда никого не узнаёшь в лицо.
- Нет никакой причины, чтобы жить в Италии
- на грядках фонтанов и львиных площадей,
- где шипя вырастает из горла волшебный маквис
- и венозная соль прожигает октаву.
- Жальче вдовы в соколиной тьме островов,
- беспомощней крестьян, ждущих парома,
- твёрдой рукою усыновил меня,
- как паука, ввёл в разгородки храма.
- И вот, все мечты – один прыжок,
- каждый билет выигрышный, как последний,
- дыхание реставрировано от самых костей
- и осиновый кол, пробивший грацильный череп.
- Я гляжу на тебя, но вижу развороченную землю,
- ты глядишь на меня, но видишь ряды под прицелом,
- будто красный кодаковский зрачок,
- паром горит, горит под мёртвой водою.
«Третьестепенны голоса стрелков…»
- Третьестепенны голоса стрелков
- хотя бы с дальних луговин летящих,
- в прозекторские комнаты входя
- одним рывком и мстительным усильем:
- то им раскроется невидимая карта,
- то в перигее вновь забьётся сердце,
- и шагом оккупационных войск
- пройдут неотменяемые явки.
- Дорога здесь несолена, не рыта…
- Возьми их за руку, введи их во чертог
- из купороса и свечного чада,
- мадонке рыжей кланяйся впотьмах —
- пускай истлеет, но пускай запомнит
- их стройный хор, он ей заместо сына.
«Англиканская церковь ему говорила: стоп…»
- Англиканская церковь ему говорила: стоп,
- снег сквозил, его убивая в темя,
- звериная молвь и человеческий топ
- по тёплому эскалатору опережали время.
- Только это и было началом – клок
- линяющей станции, которую перелетают брезгливо
- солнце и звёзды, царапая потолок,
- вагон, искорёженный силой ночного прилива.
- Десять тысяч солдат, встав из своих рушниц,
- дружно выстрелят в атмосферу, пугая галок,
- дружно выроют яму из воспалённых лиц,
- но не узнают его, как должник – фискала.
- Что, как не долг, его заставляет вновь
- держаться прямо при встрече с теми, кто рано
- и навсегда был потерян, вывалился из строф,
- покуда охрана корчила обезьяну?
- Посему точка ставится, славится твёрдый знак.
- Всё живое – эпос и клятва, и братские узы —
- обрушенное, как солома, тянется к ней во мрак,
- словно уже лишившись людского груза.
- Вот и английская королева, кутая чешую
- в старческий мех, что бы ни замышляла против
- этого человека, остаётся скорость вагона с пятью
- пассажирами, каждый из коих достоин плоти.
«Гордые финны и своенравные туареги…»
- Гордые финны и своенравные туареги,
- челюсти лилий, сомкнувшиеся на Венере,
- солнечной радиации милая полная ванна —
- утешительница, растасканная на сувениры.
- Нипочему не будет больше людей на свете,
- охотник увидит дичь и в неё промажет
- по никакой причине, и глаголы-связки
- хоть и попробуют, но ничего не свяжут.
- На самом краю стола – аммиак и тина,
- финские сказки парно́й обрастают щетиной;
- будешь об этом думать, и начнётся вьюга
- и больше никогда не будешь думать об этом.
- О, перебои нашего ритма, пульс – и лимфа
- пробивает туннель к почти ненужному звуку,
- из-под ног, обезумев, выкатывается площадь,
- где лучше сгореть, чем узнать, кто пожал тебе руку.
- Тысячи этих жизней, скрываемых, как уродство,
- чтобы тебе не пришлось отравлять колодцы,
- и если милость, то только такая, и если
- сказано, что прольётся, тогда прольётся.
«Гляди на лес сирен, протяжным строем…»
- Гляди на лес сирен, протяжным строем
- бредущих как под створкой пулемёта
- среди сквозных овчарок, меж пробоин,
- отвоевавших чёрный полдень лета.
- Клавиатура сохранила пальцы,
- чтобы ощупать свежий пот на скулах
- в тот час, когда лишь дымчатое сердце
- тебя горой накрыло и уснуло.
- Гляди, как хвойный лес сирен вчерашних
- стоит плечо к плечу в гептильной луже
- и раздаёт пинки дурак раёшный
- на ядовитых пашнях оружейных;
- чуть рыжей рыбой слух таранит берег,
- как всё, что ей в добычу достаётся, —
- нечистый голос и паденье денег
- со скрежетом на чеках иностранца.
- Сирен бескостных лес, дрова, бумага,
- исчерпанная, смолотая в сечку,
- когда лилась из-под ногтей отвага
- и упускать людей вошло в привычку, —
- одна из них не лучше, чем другая,
- и бьёт хвостом, вытягивая губы,
- с продажной силою оберегая
- труд монитора и ночные трубы.
- Искусственные, родовые твари
- за ней не признавали поколенья,
- пока стояла в солнечном ударе,
- тяжёлая, узнавшая давленье
- толщ именных – любого поимённо,
- кто выводил её с экранной пены
- на проливные пажити и склоны,
- и полдень падал с тяжестью охранной.
«Мой сын Луна, кому неведомо ничто…»
- «Мой сын Луна, кому неведомо ничто,
- совет мужей с могилами своими,
- яд! яд! кармин, халколиван…
- Прощайся ныне с братьями своими.
- Господь ест сердце, бьющееся вспять,
- и сердце ближних не согрето,
- злых глаз не размыкает, блядь,
- освещено – и против света»
Полёт птицы в верхних слоях протерозоя
- После, когда глазные капли просохнут в глазах умерших,
- в крестах, опоённых зверем аридных кровей столько бесстрашно,
- и небольшая ночь наступит, и всё, что движется либо движет
- упрямо, вдоль каскадов, виноградников, и то, что уснёт не раньше,
- чем погаснет последняя Андромеда в фальшивом пластиковом вертепе,
- то, чьё волшебное лицо узнано тобою столько волшебно,
- обернётся на скорости с, рассекая густеющий трепет
- собственной глины – в падении и в возвышеньи, —
- ты смотришь: какие руки рвут тысячелетнее земное мясо,
- в жёстком траффике тянутся друг к другу сверху и снизу?
- Она за твоими плечами. Её капитан разрывает все зримые связи,
- чтобы очнуться в комнате, без огня, в жгучей белковой слизи.
- Ты смотришь, как таксисты, которых не надо помнить,
- прижимают свинцовые руки к талым кирпичным стенам,
- откуда ударной волною дрожь прошивает их, словно
- консервную банку. Ты замечаешь великолепное
- струение глянца вдоль светлых дельфийских окраин,
- где ничего, кроме девочки в слепом пятне безразличья,
- не умеет забыться. Но рядом – чистый дух, который отравлен,
- но к оглушённым губам её вдох прибивает, как пограничный
- столб. Но и там, в глубине, где солнце твёрже металла и неподвижно,
- кость к кости, время прирастает к времени. Обмирая от страха,
- гадай: ты над нею стоишь или, господи, под ней? И вот, всё ближе
- райских садов двусмертных, пронзивши пластины праха,
- наконец, изо всех отверстий, колодцев, из миллионов земных пробоин,
- взрывая асфальт, как молочную плёнку, искорёжив автомобили,
- крик её тебя достигает, как известье о том, что такое
- любовь: что тебя не навеки в ней схоронили.
Гастрольная программа Inferno
- В Гластонберри приехал ад.
- Добрая девочка,
- посети расписной балаганчик,
- потрогай бедняжку Barbie – земное
- вместилище богородичного миньона,
- вызванное тобой, как секретный дух.
- Там, за дверью,
- в синхронном усилии снега и грязи
- расправляется местный полдень с преображённым светом
- транзитного меридиана:
- божество
- удачно легло на глазеющий лик этих будней. Теперь, вот,
- ты одна. И слиток
- привычной силы леденеет
- в кармане грошового пальто.
- Теперь уж ни для кого не секрет,
- что ад —
- чрезвычайно подвижен:
- скорость его равна c
- (везде; в Гластонберри – в квадрате),
- поскольку,
- видишь ли, добрая девочка, многим отсюда кажется,
- что жители Гластонберри всё же
- довольно смертны – в стойких лучах процветания
- они обретают повадки иной темноты
- и полнятся ею…/
- /…войдя, целый день она провела
- в просверке спешной страсти, у окна; не доносилось ни звука,
- откуда пространство уступало себя общему взгляду,
- не успев пролиться в предметы, а прежний голос, трассируя,
- угнетал восстановленный телеэфир; ничего более
- не смогло бы её восхитить.
Открыто:
- Гусейново тело бродит по корридорам само, отражаясь от стен,
- как крик высохшей птицы между жвал железного леса
- Его тень трёхмерна; с пером в руке она ведёт счёт его шагам,
- которые мучают наготу бирюзовых плит, проседая
- Он отвращает удары судьбы – это мираж
- Усталость семисотлетних вин, зодиакальное струение флегмы
- по краю лиловой чаши
- Никто не знает, когда пришла отрешённость
- На шахской постели спит обезьяна
- Деловой разговор служанок за тонкой стеной дразнит зародыш слуха,
- как если бы состоял из одних протяжных согласных
- Как укреплённая башня – пятая фаза луны раздвигается, обнажая
- холодное женское ожидание
- «Медитативная сила этих пространств совершенна; сияние их
- каждодневно; и всё же
- Твоя старость их иссушила»
- Гусейн делает жест, отсекая власть и паденье
- Его харем кидается к зеркалу, чтобы видеть, как исчезает нажитое
- в бессилии и сладости лунного зева
- Гусейн замыслил убийство: он убивает свой харем, наслаждаясь
- вновь обретённой невинностью
- Факир, обернувшись змеёй, пробует его пищу
- Гусейна выносят на железных носилках во двор, где он в исступлении
- чертит мелом квадраты на прозеленевшем остатке плит
- И в пневматическом окрике, рассекая затмение юного воздуха,
- оживляются пределы пятничной стражи, тошнотворные запахи мускуса,
- роз, тяжесть рода и семени
- Высунувшись из окна, его харем воет жалкие песни, в которых
- каждый звук трижды равен насилию
«Сквозь лоб мышиный начиналось время…»
- Сквозь лоб мышиный начиналось время,
- и да и нет, одна в своей груди
- выводит косточку и продлевает тело
- до ядовитых льдин, усеянных людьми.
- Минуя кожи шёлк, о, брат и о, сестра,
- расширена приливом, плоть восходит,
- на страже, вкруг костра, рыбак и рыба бродят
- от своего лица.
- Зачем даны и руки и крыла,
- упругий стан прямоходящий,
- куда он движется, пока не призвала
- к священной жертве и живородящей?
- А та лежит безмирна и пуста,
- своих скорлуп не наблюдая,
- на ней Атлантики пески, о нет, снега,
- о да, в слепящий мозг плывут родного края,
- где волн её никто не сосчитать.
- И капитан полярного медведя
- хотя не верует, но достаёт из меди
- прозрачный крест и прядь своих волос.
«Сон, вылей человека нам из воска…»
- Сон, вылей человека нам из воска,
- на хлынувший асфальт упал без чувств и мира,
- и радикальной влаги зимний хруст,
- и вывернуто из-под снега веко.
- Отец, дымясь, прошёл по морю слёз
- и не заметил, как, держась за рею,
- на каботажном судне плыл матрос,
- и нынче он плывёт, куда, себе не веря,
- плывёт без скорости, мертвее, чем вода,
- и мнится нам, в чужом краю трепещут
- его очей незримые стада,
- его души златой помещик.
- Нам жаль его. Свой пепел вылетает
- из горла там, где родина зияет
- сквозь линзы перевёрнутых небес,
- где крест становится змеёй безвидной
- и нам в цепочке алфавитной
- мерещится, как циркуль и отвес.
«Там, за оградой, без опоры…»
- Там, за оградой, без опоры
- цементный мост во мне воздвигнут,
- срезает с купола касатку
- в широкой тьме страны военной;
- и сам себе жилой скворечник,
- и сам-третей прославил в вышних
- того, кто с ледяной свечою
- прошёл по этой иордани.
- Там образ льётся в ход зеркальный,
- а в окрылённый дом ступени
- промокли, – ну давай, попробуй
- войти – и пальцем век коснуться.
«За Веной Рим встаёт из гор…»
- За Веной Рим встаёт из гор
- червонных, выжатых на струны,
- как лунный сок вплетён в узор
- с когтей пылающей трибуны.
- К нему поднимется змея,
- с пробитым камнем в мёртвой зале
- он будет спать, и корабля
- увидит влажные скрижали.
- Что здесь хранилось от земли,
- меж нами роздано, густою
- лепниной талых птиц легли
- миры просевшие по двое.
- И вот откуда пролился
- в рогатом Риме свет зелёный,
- вдоль рваных глаз его скользя,
- когда по площади сожжённой
- в кулон, как в южный монастырь,
- шло с выселок твоё зимовье,
- и там двупалый след простыл,
- и голова маячит вдовья.
- Случайно на твоём окне
- отыскан корень к этой розе,
- и так уже глядишь во мне,
- как будто вдаль везут полозья
- не кость, продавленную в ночь,
- где рыбный лом безвестно длится,
- а целый город дымных рощ,
- восставший под холодной спицей.
«Центральный ветер возвещает…»
- Центральный ветер возвещает
- о том, кто землю посещает
- тенями милого лица,
- которое воспомню,
- и с верхних этажей срезает
- полуживого беглеца
- из милости господней,
- о том, что бережно сказалось
- всей жизнью, выданной на парус
- для неподвижных кораблей
- средь комнатки чудесной,