Читать онлайн В мире животных и немного людей бесплатно
![В мире животных и немного людей](/pics/b/120530/120530.jpg)
Животные
Он – создание простое и здравомыслящее. В чем-то среднее или даже посредственное. Как и многие другие, рожденные здоровыми и вне бедности, ему приходилось мириться лишь с одной проблемой. Лучше всего эту тяжесть описывает следующая ситуация:
Одиннадцать вечера, будний день. Тишина. Несколько часов его не отпускает желание съесть мороженое – сладкое, с кусочками шоколада и печенья. Вот он одевается, хватает сигарету в зубы, но пачку с собой не берет – зачем? Туда и обратно же. Спускается с пятого этажа, улыбается, в ушах хорошая музыка играет. Только нога ступила в мягкий снег, душу охватила тревога. До круглосуточного есть две привычные дороги, условные «направо» и «налево». Разница всего в четыре затяжки.
Тут и возникает та самая проблема – проблема выбора: пойти ли «направо», купить мороженое и вернуться домой по «левой» дороге, испуская за собой дым, или же пойти «налево», выкурить спокойно сигаретку, купить мороженое и вернуться домой по «правой».
А думать-то некогда – пока он стоял в тревожном заточении, кроссовки промокли, не надевать же зимнюю обувь для похода в магазин, тем более если путь занимает одну сигарету. Казалось бы, все просто – купи заодно и пачку, денег у тебя уйма, не нуждаешься, и выкури две.
Так нет же, это невозможно, ведь пятью этажами выше под обветшалым чердаком лежит целая, только купленная по пути с работы.
И подобных дилемм было предостаточно.
Человек он простой, но больно мыслящий. Решение пойти к врачу принималось им долго, пока посреди ночи он не вспомнил о том, как день назад, в порыве вечерней меланхолии, за которой следует волевой порыв, записался к специалисту. Для отмены визита требовался звонок в регистратуру, но это оказалось выше его сил.
В общем, пути назад не было.
Кабинет врача отличался от привычных, где пахнет спиртом, и лучше там вообще не оказываться. Никаких белых стен, яркого кафеля. На чайном столике лежала стопка медицинских брошюр и журналов. Одна из стен кабинета была увешана множеством наград, дипломов о профессиональной подготовке.
Человек сидел в удобном кожаном кресле, а не на койке, укрытой синей клеенкой. У окна большой стол, солидный, из красного дерева с позолоченными выемками. За ним еще одно кресло, в несколько раз больше. Кресло врача местами порвалось, из ручек лезло содержимое.
Скучно человеку было ждать неизвестного. Много раз он представлял этот день, как ему скажут долгожданные слова – вы псих, поздравляю! – и после все несуразицы его жизни обретут смысл. Это не он, а его отклонение предлагало прыгнуть под машину или разбить голову об землю. Именно болезнь заставила его напрячься при взгляде на сеть из веток за окном – какая уютная сеть!
Умереть в ней было бы приятно, да?
Не может же «нормальный» так думать. А он думал, много думал, и чаще всего принимал эти мысли за пустую хандру, фоновый шум собственной незначительности.
Снег пытался свалиться на город, но что-то ему упорно мешало. Хватило только на несколько короткоживущих снежинок.
Открылась за спиной дверь. В кабинет, разрезая воздух, влетел коршун. Его перья блестели мелкими каплями изморози. Коршун сделал несколько кругов по кабинету, часто взмахивая крыльями, а затем приземлился на стол. Маленькие очки в позолоченной оправе дрожали на его клюве. Пара прыжков – и коршун расположился в кресле. Он оглядел пациента: не мог не приметить темные впадины у глаз, острые скулы и куски мертвой кожи на костяшках рук.
– Простите, ассистентка совсем распоясалась. Все перепутала.
– Ничего.
– Так вот… – Коршун раздраженно щелкал клювом, – Григорий, если вы хотите, то я назначу лечение, какое-нибудь несильнодействующее средство. Пропьете курс, полгодика… Но вам, будем честны, это не надо.
– В смысле?
– Понимаете, у вас нет ни одного симптома, который можно было бы связать с расстройством психики.
Да как же так? У него-то нет? Сколько себя знал, он всегда чувствовал слабость по утрам, нежелание вставать с кровати. Каждый новый день – сын тяжелого вчера.
Конечно, Григория можно было назвать скрытным и замкнутым, но с коршуном он старался быть честным: рассказал ему о двоюродной сестре, царствие ей небесное, и о матери с отцом, и о любимой лисичке, которой в жизни стало слишком много – а таким делиться он ни с кем не хотел. И про низменное желание зла всем незнакомцам, попадающимся по пути на работу, или даже детям – существам невинным! – и им он тоже зла желал. Вдвойне, чтобы и их родителям плохо было – разве это нормально, желать боли тем, кто ничего не сделал?
– Это нормально, – заявил коршун.
– Да как же так…
– Поймите, Григорий. Вы меня не слушаете. То, о чем вы говорите – это особенности личности, проявления характера. Давайте я вам все-таки пропишу лекарство. Пропьете курс?
– Нет, не буду.
– Почему?
– Я хочу, чтобы вы сказали мне, что со мной не так!
– Ровным счетом ничего, но курс вам выпишу. Аллергий никаких нет?
Коршун застучал по клавиатуре. Выдохнув разочарование, Григорий опустил голову. Не такого он ждал от сегодняшнего дня.
Борьба с сомнениями, она выжимала из него все. А их могло бы и не быть, если бы не лисичка. Повторяла и повторяла – сходи к врачу – ну вот, сходил, а дальше что? Неужели стремление к смерти – это тоже нормально?
Врач сказал «да» и привел логическую цепочку, которая вокруг его шеи обвилась, словно цветущий стебель. Полный яда, это точно.
«Критична причина этого желания», – заявил коршун и клюнул сигарету на столе.
Григорий согласен, дорогой врач. То ли дело раньше, когда курение во время сеанса было в порядке вещей. Сколько смысла заложено в простой тяге к сигарете, да? Вы могли бы предложить ему закурить. Тогда, возможно, он бы расслабился и захотел поделиться тем, что у него на душе запрятано, в специальном кармашке, куда никому нельзя заглядывать.
Взяв со стола рецепт, Григорий поблагодарил коршуна и попятился к двери. На его плечах нашлась пара острых перьев, такие у «здоровых» погоны. В приемной ожидал еще один пациент – мнительный петух в дутом пухане. Он поправил хохолок и забежал в кабинет, обогнув застывшего от удивления Григория.
На выходе из клиники его остановила мышь.
– Григорий Олегович, – призвала она мужчину. – Вы забыли расплатиться за сеанс.
– Да, конечно, – Григорий подошел вместе с ней к стойке регистрации. Протянул мыши несколько купюр. Она вцепилась в них и через пару прыжков оказалась у сейфа. Туда-сюда метался ее белый хвостик. Мышка сделала несколько движений. Дверца сейфа открылась. Денег – десяток пачек! – крупные купюры. Видно было, что поток нуждающихся в помощи растет с каждым днем. Или же не в помощи, а в легальном разрешении быть слабым и несчастным.
Хотелось закричать: «Судью на мыло!». Но и это, наверное, в стенах клиники будет воспринято как «нормально». Мышка хлюпала носом. Перепад температур всем надоел… Что-то розовое у рта – не помада, а кусочки сладостей, ведь дома ее никто не ждет. Она сделала пару кружков, встала на задние лапки перед Григорием и спросила:
– Записываю вас через месяц? Сейчас многие даты заняты, но я вам, если что, наберу, вдруг освободится окно.
– Да нет, у меня вот, – он показал ей рецепт, – все есть необходимое.
– Как скажете. Всего доброго, Григорий Олегович.
– И вам.
Нет, Гриша, не нравишься ты этой мышке. Она фамильярничает из вежливости, а ты, паранойная душонка, везде искал обман. Мышка каждый день здесь встречает столько сумасшедших самых разных мастей. Тех, кто устал и думает, что причина тому – болезнь, и самых-самых настоящих, кто не может на месте усидеть, чтобы не подумать о плохом и не обоссаться. У нее уже выработан инстинкт держаться от таких подальше.
А ты все равно ее вспомнишь вечерком, вообразишь себе чего-нибудь…
Вместо спокойствия он испытал обиду. Вот и сходил к врачу, ага. Григорий закурил, его руки дрожали. Эти тоненькие пальцы, смех да и только, покрытые пятнышками цвета йода. Кашляет он часто и это пока не больно. То ли дело лежать и мучиться от безделья, имея возможность придумать тысячи дел, но не приступая к ним, держать их как идею, словно магниты на холодильнике.
Зачем, Гриша, зачем?
К метро он шел медленно, слегка подавленный субботним вечером. На его губах чувствовалась горечь сигаретных смол. Во тьме шелест деревьев указывал путь. Когда звука листьев не стало, ему на замену пришли гул машин и неразборчивая речь толпы. Ошарашенный светом, он сел на забор у ломбарда. Неудобно, но что поделать, не на асфальт же падать. Мимо него шли голуби-пижоны с галстуками и мертвыми бабочками на грудках. Прыг-прыг в разные стороны. Кучка зазнаек вилась в общем потоке. Вдруг они взлетели, напуганные двумя корги-студентками. Над головами шуршали черными пакетами белки. В хвостах их копился пар от электронных испарителей.
Григорий поднялся, отряхнул с зада пыль и спустился в метро. Ненастное подземелье, сколько сжирало, столько же и выплевывало. Десяток созданий, самых разных, стояли друг от друга в нескольких ступеньках: кошки с тенями на кончиках глаз, разбухшие от хлебов бегемотихи, кабаны в пирсинге, языкастые собаки, а дальше – сплошной ряд шерстяных макушек в перхоти. Страус кивал головой в экран телефона, пока его не коснулся железным крылом ястреб. Живность верещала, это не могло не раздражать. Вместе с кожаными поручнями ползли зеленые гусеницы и таракашки.
День был немощным и холодным.
От скуки Григорий глядел на соседний эскалатор. Он остановил глаза на свинье в красном пухане и берете. Ее грязные копытца еле-еле держали телефон. Сработала городская чуйка – ощущать на себе чужие взгляды, и она оглянулась в сторону Григория. Темная рожа, в маленьких глазах ничего, кроме черноты, и если бы она что-то значила помимо родового признака, но нет.
Это была обыкновенная свинья. Блестели проколотые уши, в них висели миниатюрные серьги. При виде Григория она отвернулась, но секунду спустя снова взглянула на него. Хотела убедиться, на нее ли смотрит этот красавец. С почти невидимых губ стекала желтая слюна.
Ой, сколько раз в метро он ловил эти взгляды. Заинтересованные, но растерянные. Ему казалось, что если на него все смотрят, то с ним что-то не так. Со временем он свыкся: с ним действительно что-то не так.
Но ничего же не произошло. Прическу Григорий никогда не менял. Татуировок не бил, мода на них застала его в школе и прошла мимо, когда появились деньги. Одежда простая, как у многих, небогатая. Богатых вообще никто не любил. Им если не завидовали, благо общество с трудом и кое-как развивалось, то просто ненавидели. Так, эмоций ради. Кого-то же надо ненавидеть.
Эта свинка слишком удобно жила. По внешнему виду, по тому, что без стараний улыбнулась. Григорий проводил ее взгляд и тут же забыл о ней. Остаточно хихикнул – берет на голове свиньи смотрелся комично, как козявка на мизинце.
Память – территория роскошная, находиться там дорогого стоит.
В голове зудело. Премиальные не пришли. Григорий хотел написать в бухгалтерию, но в выходной никто бы не прочитал его сообщение. Решено было оставить это на понедельник.
Платформа полнилась зверьем. Теснились и роптали. Сквозь ряд высоких и низких Григорий увидел статного оленя с рогами в ленточках. Коснешься такого кожей – порежешься. Он что-то громко объяснял кукушке и кроту у него на спине.
Подоспел поезд, двери одного из вагонов остановились прямо перед ним. Выбежала толпа зверей, непрерывно крича. Кто бы знал, что их столько может поместиться. Внутри Григория прижали тигр и сочащийся вонью боров. Поезд тронулся, пассажиры попрятались в себя.
– Простите, – щебетал над ухом Григория снегирь. – Очень прошу, извините!
– За что? – прокричал Григорий.
Снегирь сел ему на левое плечо, где стекала бело-желтая тина.
– Я случайно, клянусь! Умоляю, простите.
Крылышком он сделал только хуже. Размазал фекалии по ткани, швыряя в пассажиров кусочки переваренных зернышек.
– Все, прекратите, – Григорий отмахнулся от птицы. Он вспорхнул перед ним.
– Честное слово, я не хотел…
– Да-да!
Открылись двери, и Григорий выбежал на платформу. Растолкав ораву из цыплят-туристов, он прошел мимо тройки медведей в полицейских скафандрах. От поезда к поезду метались антилопы и слоны, койоты и орангутаны. Под рев тормозов закричали обезьяны. Ясно, они не местные, шум для них – достопримечательность.
Все куда-то спешат, особенно легкие на подъем птицы. Они разбивались об арки между залом и платформами. Но стоит отдать должное сотрудникам метро: тела убирали быстро, а следы от клювов на стенах были почти незаметны, в отличие от трещин в полу. Невыносимая тяжесть копыт.
На улице Григория ударила по ушам городская суета.
Чего ты удивляешься, родной, ты не впервой выходишь в центре вечером субботы. Козлы в порезах и гематомах, что греются между дверей у входа в метро, никогда особо не смущали. Казалось, они всегда были – там росли, там и подохнут. На лавках возле горящего мусорного бака сидели стервятники. Ковыряли пакеты с новыми покупками – дорогими кроссовками заморского бренда. А рядом ползали утконосы в солнцезащитных очках. Вечер, а они в очках, что за неуважение ко времени?
Приспичила нужда, она щекотала у Григория в уретре. Он свернул к искусственному свету на аллею, где играла музыка. Курица-вокалистка пела известную песню, поп-хит десятилетней давности. Вокруг нее вертелись попрошайки, коты с тяжелыми шапками в зубах. Один из них подбежал к Григорию и жалобно взглянул на него. Дожидаться реакции человека он не стал, вместо этого подпрыгнул к слону, что шел следом. Тот испуга не вынес и закричал, прервав куриную балладу.
Будто ступая через себя, Григорий шел в сторону дома. По пути чего он только не видел, но все это было обыкновенно и знакомо. У основания бизнес-центра лопался от посетителей паб. К нему стояла очередь из павлинов в платьях и причесанных волков. Общественный транспорт не питал радости от выходного дня, автобусы продолжали курсировать. Один чуть было не задавил Григория на переходе.
Хохма, конечно, умереть, увидев напоследок рой пчел за испуганным взглядом водителя-шимпанзе. Старый автобус прямиком из прошлого Григория.
Тогда он мог позволить себе пить. Не болела печень, не кружилась голова после второго стакана. В одном из центральных парков собиралась большая компания между половиной березы и тягучим дубом. Кого там только не было, но все пьяны. Ползла в чужих лапах выхухоль, мелкая остроносая тварь. Под лай зевак, в слюнях кобелей она купалась. Крысы, совсем одичалые, ютились чуть-чуть поодаль. В свете костра они грызли пакетики с веществами. Хотя бы раз за вечер кто-то обязательно падал в объятия огня. Закуска лишней не бывала.
– До дна! – пищал еж. Его иглы пронзали Григория, как фуршетную закуску.
Что примечательного в нем находили? В чем причина благодушия зверей?
Он обыкновенный, как и все. Только человек.
Большую часть времени Григорий молчал и пил, пока горластый попугай рассказывал об убожестве современного философского образования. Досталось падким на блага и равнодушным к сердцу. В это время его подругу вылизывал жеребец, сквозь карамельную гриву которого ползли оводы. Не брезговали они и причиндал пощекотать хозяину.
Чего эти звери не знали, так это того, что Григорию надоела жизнь, и решил он с ней покончить: ближе к полуночи, выйдя за территорию парка, он встал у дороги, и, встретив ослепляющий свет фар, прыгнул под автобус. Открыв глаза, Григорий нашел себя над землей, в зубах жирафа.
Чудо спасло его. Или же продлило мучения.
Но он шел дальше. Сначала по жизни, а теперь по дороге к дому. По правую руку работало кафе, очень популярное у влюбленных пар. В центре зала – большой и длинный стол, за которым обычно никто не хотел сидеть. А они с лисичкой сидели! По разные стороны, не отрывая друг от друга глаз.
Сейчас там пусто, их больше нет.
Григорий заковылял дальше, пока к нему не подошли два кабана: неопрятный и пьяный. Они выпросили сигарет, на себя и компанию блох вместе с ними.
Тормознул трамвай на перекрестке. Из усов повалили искры. Многих это напугало, никакого спокойствия в городе. Шуршал каменный бульвар между переливчатых деревьев. Свет искажался: от зеленого к синему, от синего к красному – вот и вся столичная палитра. Дышалось легко, Григорий позабыл о том, где он был час назад.
Его дом прятался от всех, кто в нем не жил. За старой пятиэтажкой, где располагался церковный отель. Что православного в проститутках и неопрятных бурундуках на заработках – оставалось неизвестным. По другую сторону – школа. У входа курил охранник, вялый от старости медведь с влажными глазами.
Дорожка из камней проваливалась в грязь под весом Григория. Пустая детская площадка, резиновый настил для сохранности детских конечностей.
Вот он и пришел.
Третий этаж, пешком по длинным пролетам – его ежедневная зарядка. В квартире чисто и убрано. Соседка постаралась. Едкий аромат химии скользил по жилищу. В прихожей обувь стояла ровно, как солдаты на плацу. Григорий еще не привык к тому, что теперь по вечерам не встречают любящие лапы. Никому не интересно, как прошел его день.
То ли дело раньше… Как прекрасно было тогда, все было проще и легче. Кто несчастлив – тот дурак, ведь умный плохие мысли обходит стороной.
Григорий посмотрел в зеркало.
Он человек, человечнее некуда. Невысокий, с выпирающими венами на руках. Светлая кожа, местами покрасневшая. В меру худой. Где-то с волосами, где-то без. Его можно было бы назвать красивым, было бы только кому это сказать. А сможет ли он услышать это без подозрения? У всего есть своя противоположность, кроме Григория – настолько средним он был.
Невыносимая посредственность.
Выходной прошел мимо него. Из планов был только визит к врачу. Половину дня он лежал, ничего не желая. Дайте ему дело, пожалуйста! Ради чего можно двигаться. Во что можно поверить, желательно без усилий и жертв.
Утром он выпил воды со вчера. Такая привычка: заварить перед сном чайку, выпить его медленно, уже остывшим, смотря видео в интернете, а остаток воды в чайнике перелить в другой стакан на утро. Фильтра для воды у него в доме не водилось. Стоил он немного, но идти покупать и думать над выбором – тягостно, ему совсем не присущи такие заботы.
В комнате Григория все на своих местах. Полки чисты, ни комочка пыли. Пол скрипит от радости быть чистым. Есть балкон – большой плюс для курильщика. Там лежал на коричневых листьях снег. Во дворе никого. Лениво ползут в ночи улитки. Медведь-охранник делает обход по школе: то в одном окне, то в другом загорается свет. Слышен рев неизвестного. Ему подпевает с потолка паук, бренчащий на гитаре.
Докурив сигарету, Григорий кидает ее в банку из-под помидоров. Много денег уходит на эту вредную привычку, очень много.
Он прекрасно помнил, как впервые пригубил сигарету. Так, на Новый Год все пили, и компания каждый час выходила на улицу, а Григорий оставался один вместе с бутылками. Устав от эстрады в телевизоре, он последовал за ними на балкон.
Друзья его смеялись, пускали дым и не замечали мороза. Один из них, багровый муравьед, протянул Григорию сигарету. Тогда в едком вкусе табака он ничего не нашел. Но логика у мозга была своя – курение есть совместный ритуал, ведь так прекрасно быть сплоченными.
Среди однокурсников много кто курил. Всем требовались знакомства, так что никто не жадничал и Григория угощали. Затем он начал покупать сам. А первый выбор сигарет – занятие сложное. Мать любила тонкие сигареты, или, как их звали, «женские». Ну не будет же мужчина на рассвете самостоятельности курить такое. Отец не курил, хотя мать рассказывала, что в молодости он мог по пьяни, но Григорию повезло молодого отца не застать. Тот всегда казался ему рьяным борцом с вредными привычками.
Стоя перед кассиршей, Григорий сказал:
– Вон те, пожалуйста…
Вон те не понравились. Они был тяжелыми, его друзья курили что-то полегче. Фильтр зато красивый – оранжевый, как у сладких пустышек, что продавали в детстве около дома за десятку. Потом были другие, с их ласковым ванильным привкусом. Затем еще какие-то, потому что знакомые уверяли – там самый лучший табак, иностранный, но что-то не заметно оно было. С ментоловой кнопкой тоже были. И самокрутки пробовал, так, побаловаться ради, затем снова другие, и, казалось, это навсегда, он да верблюд в синем океане из картона.
С кем нужно контакт наладился – не дружеский, но сносный, чтобы попросить помочь с проектом или списать без осуждения. Как, например, с бородатым тюленем из параллели, любившего больше себя только свою фляжку. Сын богатой семьи, он кидался деньгами и обожал при случае рассказать, какой у него особенный товарищ.
Со временем Григорий начал курить в одиночестве. И сигареты заканчивались быстрей. Вместо одной на перерыве уходило две, а то и три, если телефон заинтересует. А они только дорожали, все только дорожает…
Мать сильно ругалась, когда поймала Григория за курением. Оно понятно, тогда она сама пыталась бросить, к ней вернулось обоняние. Зашла в комнату, хмыкнула носом и учуяла тот желанный запашок. Злилась она не только на него, но и на себя: организм надеялся вернуться к никотину, и в тот день она сорвалась. Оправдание было весомое: ее сын – курильщик! Ах, конец света! Устроила скандал, обещала выгнать на улицу, требовала отца принять меры. Тот был скуп на эмоции – попросил дома не курить, иначе растопчет.
Тогда Григорий задумался о переезде. И сейчас помышляет снять однушку в пределах центра, куда можно в любое время привести свою подружку, а не согласовывать визит с соседкой.
– Нам должно быть комфортно жить вместе, – объясняла соседка, когда Григорий впервые обмолвился о своей потребности.
– Я понимаю.
– Не подумай, что я назло.
– Не буду.
Назло ведь, назло, еще и лжет, вечно звери лгут. Как-то раз Григорий проснулся и увидел свою обувь – эти три пары: кожаные берцы, кроссовки и туфли для костюма – начищенными до отражения лампы в носках. Соседка уверяла, что это благодарность за своевременную оплату – а как тут не заплатишь вовремя, если она каждый день за неделю «до» начинает напоминать?
Хотела сделать добро, а по итогу лишь унизила.
Отец говорил: встречают по одежке. Григория теперь никто не встречал, и никому он не был нужен.
Молодая душонка чхала на внешний вид, и при возможности Григорий пытался каким-нибудь образом испортить свой наряд. Прыгнуть в лужу, случайно нарваться на гвоздь, закатать штанину выше нужного.
– Неужели ты не хочешь выглядеть нормально? – негодовал отец.
– Я и так нормально выгляжу.
– Ты выглядишь как бомж!
Григорий взял с кухни табуретку, поставил ее в прихожую и сел натирать дочиста обувь.
Все-таки жизнь в квартире с соседкой ему нравилась – у этого было множество плюсов. Во-первых, если вдруг он ночью поймет, что умирает, соседка могла вызвать скорую. Во-вторых, если он окончательно сойдет с ума, то она это заметит и предпримет меры. Либо нет. Зато будет, что рассказать друзьям:
– Я сдавала комнату сумасшедшему! А что сумасшедшего в нем было? Да вроде ничего, но вы же знаете этих сумасшедших – они не выделяются.
В-третьих, расходы на бытовое хозяйство делились поровну. Конечно, тяжело назвать это плюсом, учитывая, что у человека проблем с деньгами не было. Иногда и вовсе она забывала о том, что пришел его черед закупаться стиральным порошком и туалетной бумагой, а он не спешил ей об этом напоминать. Соседке нравилось убираться, а Григорию жить в чистоте.
В-четвертых, она вкусно готовила, в отличие от лисички, и в квартире всегда хорошо пахло. Либо едой, либо парфюмом, а по выходным – чистящими средствами.
Для лисички ему пришлось самому научиться обращаться с поварешками и кулинарией. До этого получалось жить на готовых обедах из магазина, офисной столовке, маминой стряпне. Самостоятельная жизнь вынудила его открыться новому. Свои кулинарные навыки он вымещал на лисичке. Она уплетала радостно, облизывая грубым язычком свои усики, а затем жаловалась, что много ест.
– Я жирная.
– Нет, ты прекрасна.
– Ну да, красота в глазах смотрящего, да-да.
Он ее любил. И действительно считал, что она прекрасна. Пара килограмм ее хуже не делали, любви не преуменьшало. Наоборот, вопреки трендам на болезненную худобу, она нуждалась в жире на заднице и на боках. Куда не схвати ее – было больно. В такие моменты страсть сходила на нет, и ничего с ней делать не хотелось, кроме как супа. Бывало так: угодив лицом в кость, Григорий вылезал из кровати, надевал трусы и шел в прихожую чистить обувь.
– Ты что делаешь? – кричала лисичка.
– Чищу обувь.
– Серьезно?! Мы же с тобой сексом заниматься собирались, а ты…
– Не хочу. Надо обувь почистить.
Григорий взглянул в носок ботинка и представил его торчащим из задницы снегиря, что нагадил ему в метро на плащ.
Точно, плащ!
Вскочил, снял с плечиков и бросил стираться вместе с другой одеждой. Охапка трусов, футболок, несколько пар носков. Пахнут застывшей спермой. Несмотря на сопротивление отцу, Григорий целиком перенял его правила ухода за гардеробом.
По вечерам, когда ему было особенно грустно, он занимался спортом, если это можно так назвать: отжимался, качал пресс, стоял в планке… А еще перебирал одежду. Шкафа в комнате не было, одежда покрывалась пылью. Он сбрасывал все с рейла на пол, ставил доску и гладил до тех пор, пока запах пара не клонил ко сну. Что ни стресс, так вечера с ниткой и иголкой при слабом свете лампы, или в прихожей, теребя обувь щеткой.
Ему нравилось после смотреться в зеркало.
Ну не сумасшедший?
Отец хотел помочь сыну и решил привить ему привычку к спорту. Он брал Григория с собой на футбол, где играли дворовые команды. За школой была поляна, в прошлом вертолетная площадка. Из брусков соорудили конструкцию, подкрепленную у основания кирпичами, и назвали это «воротами». Их часто воровали ребята из соседнего двора. Звери приходили играть самые разные: город славился командой ежей из четвертого микрорайона, ведь они смогли вырваться на первенство региона. Их в первом же туре растоптала команда рысей.
Днем, по выходным, собирались желающие. Обычно двое, самые спортивные и харизматичные, назначались капитанами. Одним из них был отец Григория.
– Сюда, – отец показал на сына. Он не мог его не выбрать.
– Ладно, – фыркнул лемминг, второй капитан. – Тогда… Во, ты! Давай к нам.
– Я? – отозвалась касатка.
– Да нет же! Он! – на призыв откликнулся багровый тарантул.
И так до тех пор, пока не наберется по восемь игроков. Вот, остался крот. Никто не хотел брать его к себе, поэтому он был судьей и очень гордился своим положением.
– Фол! – кричал радостно крот.
– Да ты чмо ослепшее, какой нахуй фол?! – визжала ему обезьяна. До драк обычно не доходило.
Однажды Григорий смог забить гол после эффектного паса от второго нападающего, полосатого хамелеона, и это на долгое время стало единственным счастливым моментом в его жизни. Отец был горд сыном, ибо в нем загорелась мимолетная любовь к командному спорту. Но это был единственный хороший раз.
Интерес угас вместе с появлением других доступных занятий. Свои попытки отец в итоге оставил, появился второй сын.
Ничего в зеркале красивого не было. Григорий смотрелся, крутился, не понимал, чего ищет. Когда он гуляет, то смотрится в стекла машин или проходит мимо витрины, неважно, что за ними. Важно отражение. И в стекле балконной двери оно было.
Почему тебе всегда грустно, Григорий?
Он говорил лисичке, что до встречи с ней никогда не улыбался. Его даже на работу взяли именно из-за этого. Да, не без влияния отца, но последнее впечатление уже произвел сам Григорий. Впалые в череп глаза, прямая линия между губами, небольшие ямочки у щек. Молодой взгляд, не ведающий зла, но желающий. После общения с отделом кадров Григория встретил отец и спросил:
– Ну как, сын?
– Взяли.
Еще бы не взяли. И держат до сих пор, уже пять лет. На одной и той же должности. Во многом потому, что Григорий не стремится куда-то выше.
На понедельник запланирована важная встреча, о которой он не мог забыть, а хотелось бы. Встречаться с кадровиком или любым другим вышестоящим – всегда стресс. Уволят, обязательно уволят. Изловчатся, но найдут причину расстаться с ним. Он боялся потерять работу, одну из немногих постоянных в вечном потоке перемен.
Нельзя утверждать, что он получал от нее удовольствие. Во многом это было прихотью отца. Рутина изо дня в день, между бумаг и машин, иногда представление результатов менеджеру, корпоративы в преддверии праздников, круг замыкался другим кругом.
– Ну как, сын? – интересовался отец.
– Нормально. Скучно, правда.
– Ничего, это работа.
– Работа не может приносить удовольствия?
– Не может, мне кажется.
Премию так и не прислали. Григорий взял телефон и написал большое сообщение, где требовал немедленно перевести ему причитающийся процент с контрактов за январь. Он за них долго бился, тратил время, льстил пустоголовому заказчику и справедливо считал, что заслужил премию сейчас. И ее обещали перевести в феврале, а от февраля скоро только памятки в календаре останутся.
Перечитав, Григорий заметил, сколько недовольства спрятал между слов и, отправь он такое письмо, в понедельник можно было бы обсуждать только его увольнение. Страшно попасть в немилость.
Лисичка говорила о том, как благостно влияет на Григория его новая работа. За эти пять лет он возмужал, поставил речь, избавился от мата, в большинстве своем неуместного. Да, может быть, работа менеджером по продажам в лизинговой компании не очень интересная, но зато доход стабильный и какое-никакое занятие.
– А чего ты хочешь от жизни? – спрашивала она.
– Я? Не знаю.
– Тогда ничего не будет.
– Не будет. Совсем ничего.
Нельзя отрицать положительный вклад труда в жизнь Григория. Он смотрелся на себя в зеркало, на свой аккуратный синий костюм с клетчатой сорочкой. Самкам на работе нравилось, как он выглядел. И лисичке нравилось. Очень.
Когда Григорий приходил к ней в гости, она спешила прыгнуть ему на руки, расцеловать. Так радовалась она, что в ее жизни появился настоящий мужчина. Ответственный и серьезный. Вежливый, опрятный, не сулящий ей зла.
Здоровые отношения для многих уже запредельное чудо. Ведь ее коллеги – маргиналы и дети – мягкие создания, и те и те за разными шипами кроются. Что не особь – слизняк! – или тарантул с астмой. Они еще не поняли, сколько силы заложено в добротный внешний вид.
Работа стала неотъемлемой составляющей бытия. Первым словом в определении себя человеком.
Внутри Григория все хорошее и наивное сжалось. Обыкновенными стали вечера под пиво, когда он приходил к восьми вечера домой, включал ноутбук и сидел перед горящим экраном. Когда пиво заканчивалось, он шел еще за парой. Иногда смеялся, иногда грустил, если лисички рядом не было. Ему не хотелось делать ей больно, показывать свое несчастье.
Ближе к часу ночи он ложился спать, чтобы проснуться в шесть утра и повторить день, ничем не отличимый от вчера.
Григорий стал чаще замыкаться в себе, боясь делиться с близкими своей болью, страхом, что это навсегда. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, с единственным перерывом на отпуск – две недели летом, где-нибудь за границей, на море или в горах. Лисичка настаивала: необходимо откладывать денежку для отпуска. Придумывала столько всякого разного, куда можно поехать отдохнуть, а Григорий ей в ответ покладисто кивал.
– Может сюда? – она показала рекламу тура на двоих со скидкой. Отель в пяти минутах от лазурного берега, в трех часах от столицы южной страны.
– Давай.
– Точно?
– Главное, чтобы тебе нравилось.
Ей ничего не нравилось. Или ей нравилось все.
Лисичка была созданием половинчатым, недаром шерсть по позвоночнику делилась на черное и белое.
С болезнью тяжело справляться.
Личностью она была такой же: либо все хорошо, либо все плохо, и Григорий никогда не знал, в каком положении ее качели будут завтра. Но терпел.
И работу он терпел.
Ему задерживали премию, и чувствовалось в этом некое оскорбление. Другим же выплатили, наверное. Хотя откуда ему знать, он не спрашивал, стеснялся. Про деньги в коллективе не принято говорить. Но все равно говорили. В курилках, туалетах, около кофейного аппарата после летучки во вторник.
Григорий заволновался: если его в понедельник уволят, то как тогда без него пройдет летучка?
Кто его заменит? Вепрь из отдела по реализации строительной техники? Он завистливый истерик, любит внимание. Недавно проколол себе ухо, якобы это круто, и вовсе не кризис среднего возраста. С таким же успехом он мог купить себе мотоцикл, только вряд ли его пятачок поместится в шлеме. Помнится, с каким трудом он пытался поставить на место бегемотиху из отдела внешних связей. В ответ она смешала его с говном, а другие смехом поддержали. Насела сверху, и стало просто и легко.
Вообще бегемотиха ничуть не лучше. Такие всегда действуют по указке у других, сами они ни на что не способны. Пес, бывший менеджер по продажам ранее, а теперь – начальник Григория, рассказывал, сколько раз крутил ее на своем члене, и как она визжала от удовольствия.
Другие – сплошь индюки с красными мошонками на шеях. Кивают и трясутся, как бы не пришел их черед. А он придет, обязательно придет, и полетят перья в пасти. Они тяжело дышат, грудь растет словно шарик, стоит только к ним обратиться. Таким кадрам доверять столь ответственную работу невозможно. Потому, общим решением, руководство летучкой переходило следующему, минуя их. Индюки согласно кивали.
Григорию хотелось умереть.
Он снял с себя наряд: синий пиджак и клетчатую сорочку с красным галстуком. Дополнит его в понедельник красными носками – это отличная идея. Вконец одуревший и мрачный, озадаченный тем, как провести вечер, он захотел есть. Лучший способ борьбы со скукой. Холодильник же был чист и пуст. Это хозяйка постаралась, отдраила его и выкинула всю просрочку, заодно и схомячила последний кусок хлеба, что оставался у Григория.
Она не стесняется границ, но умело их выстраивает. Когда они впервые познакомились, соседка показалась ему такой же обычной, как и он. Совсем недавно вернулась в страну неизвестно откуда и задумалась о том, на какие шиши существовать. Работать она не хотела, и сдавать комнату показалось удобным решением. Григорий ей понравился: спокойный, без хобби и интересов, не любящий гостей и шумные компании. Его подкупила цена: комната в центре со включенными в сумму аренды счетчиками за столько – редкое предложение!
Сторонний шум за стенками и вибрации чужих шагов придавали квартире живости. Он успел синхронизироваться с расписанием соседки. Дома она бывала редко, только спала, ела и убиралась.
– Угощайся, – говорила она.
– Спасибо.
Но он никогда не ел, что она готовит. Получались крайне изысканные и сложные блюда, на которые можно было только смотреть. Он в принципе ел немного, домой приходил неголодный, закинувшись выпечкой из кофейни у работы.
В такие места они любили заходить с лисичкой.
Ей нравилось, когда они вместе выходили в свет. Для нее это был повод нарядиться, раскрасить морду косметикой. Собиралась она обычно долго и скрупулезно, подбирая образ по мельчайшим деталям дня. На ушах осенние листья, шарф цвета заката, белые сапожки, будто она из снега выросла. А он тихо ждал и надеялся, что во время сборов лисичка забудет о том, что они собирались куда-то. Бывало, наконец, закончив свой наряд, она кричала на зеркало и плакала. Он долго ее успокаивал, прежде чем они могли выйти.
По обыкновению ходили недалеко, в места близ дома. Одна из немногих прихотей Григория – чтобы там было спокойно. Его раздражал вой детей, пустые разговоры за соседним столиком, сплетни барист… Вечные разговоры, мир не мог сделать одолжение и просто замолчать. Было бы честно заявить, что его раздражало абсолютно все. Треск крыльев мух-пенсионерок или же протяжный вой тюленей, чей язык обжегся об кофейную гладь.
Но ради лисички он терпел.
Она не хотела понимать эту отчужденность.
– Гриша!
– Что? Прости, шумно.
– Ты меня не слушаешь.
– Я пытаюсь.
Он действительно пытался.
Позднее Григорий понял, как сильно он похож на своих родителей. Те тоже не умели проводить время. Мать просила отца сходить с ней куда-нибудь, помимо кинотеатра или концерта народной музыки, а тот говорил ей, что не хочет, что общество его утомляет и выводит из себя. Она все равно просилась, иногда давила на жалость.
Как-то раз мать убедила отца сходить всей семьей в ресторан. Григорий окончил институт, и это стало отличным поводом для праздника. Мать все придумала, у отца не осталось возможности отказаться. Но туда нужно было еще добраться – а это пробки, платная парковка, очередь на улице, шум тарелок и унылая музыка внутри.
Официант, древняя черепаха с панцирем цвета ржавчины, провел семью в конец зала. Без гримасы сожаления он посадил их около сортира, за единственный свободный столик. Пока Григорий со своим младшим братом выбирали блюда, мать с отцом шептались: он устал слышать звук пердежа и стекающей воды и решил сказать жене, что праздновать вне дома было плохой идеей. Это не на шутку взбесило мать. Затем они подняли друг на друга голоса в обстреле презрительных взглядов из-за соседних столов.
Подполз официант. Он прошептал отцу, что лучше им уйти. Тот поправил галстук и сказал сыновьям:
– Давайте домой пойдем. Пиццу закажем.
– Ура! – радовался брат. – И суши?
– И суши закажем. Гриш, ты как?
Мать плакала по дороге домой, но никто этого не слышал.
Главную тему обсуждений в машине всегда задает отец – истории о том, как они с матерью Григория были за рубежом. Он не скрывал своей ненависти к стране, в которой был вынужден родиться и расти. Для него все, что находилось по другую сторону родины, значило «лучше», «качественнее» и «эффективнее». Тупость своих руководителей отец объяснял их происхождением. Сыновья от речей отца постепенно уставали. Не в первый раз и не первый год они слышали, как хорошо там и как плохо здесь. Что их будущее, по сути, предопределено фактом рождения. Стоило им вылезти из матери, как их посадили на цепь нации и заставили этим гордиться.
Из-за подобных речей отца часто вызывали в школу. Миша, брат Григория, еще не знал того, что сказанное дома должно там и оставаться. Несколько раз Григорий ходил вместо отца в школу. Такое случалось пару раз, когда мать принципиально отказывалась – раз отец заболтался, то пусть он и отвечает. Для Григория это стало подтверждением взрослости: что не семья помогает ему, а он – семье.
Григорий брата своего очень любил. Еще больше, чем родителей и лисичку. Его маленькие карие глаза и улыбка вызывали в нем самые теплые чувства. Он помнил тот день, когда мать вернулась из роддома.
Тогда еще стоял вопрос об исключении Григория из университета. Требовалось дать на лапу, а где взять деньги на это, кроме как у родителей, он не знал.
Когда он приехал с учебы, семейный дом пустовал. В спешке брошена посуда, горел свет в прихожей. Григорий сидел на кухне, пил чай и боялся гнева отца. Каждые полчаса он выбегал на улицу, под неработающий фонарь, чтобы соседи не видели, и курил. Тревога никуда не делась, становилось только хуже. В ожидании пролетели, как летучие мыши, часы.
Глубокой ночью позвонил дедушка и своим грубым лосиным голосом сказал:
– Гриша, у тебя теперь есть брат!
Они вернулись ранним утром. Сначала зашла мама. Поцеловала своего первенца и ушла в туалет. За ней в квартиру зашел отец вместе с закутанным в ткань чадом. Он уложил его на кровать. Пока отец переодевался, Григорий рассматривал нового члена семьи.
Вспомнилось, как он считал, что мать толстеет. И когда он спросил отца об этом, тот громко засмеялся. Подозвал жену и сказал:
– Сын наш – придурок! Представляешь, он думает, что ты растолстела.
– Гриша, твоя мама беременна. У тебя будет брат.
Закутанный в пеленку, словно рулет, его младший брат лежал на кровати и с трудом разжимал веки. Его маленький пятачок будто бы чуть-чуть надулся. Он не желал зла, он его еще не знал. Безгрешное создание, которому предстояло многое. Григорий хотел заплакать, ему стало необъяснимо хорошо и приятно. К гортани подкатила тошнота, за ней и слезы. Отец в соседней комнате, при нем нельзя.
Григорий почувствовал себя счастливым. Перед ним был тот, кто нуждается в любви. Маленькое воплощение добра. Вернулся отец, сел рядом с сыновьями и обнял старшего. Их семья стала чуточку больше.
Премия так и не пришла. Но Григорий немного успокоился. Он посмотрел на свои сбережения, эти обманчивые циферки в банковском приложении. Единицы и нули, которых никто не видел, но они есть! Да? Их мало. Чтобы ни случилось – мало. Григория всегда поражали те, кто без гроша в кармане способен жить богаче имущих, кто сохраняет уважение к самому себе и при этом ест за чужой счет. Нет, не приспособленцы, а настоящие эксперты по проживанию.
Без денег хорошо получалось жить у зайчихи. Она одевалась бедно, но всегда со стилем. Любой изъян в ней, не без помощи слов, становился частью образа. Не самка, а тотальный обман. Всем нравится, все довольны.
– Когда вернешь? – спросил Григорий.
– Что верну? – зайчиха мило улыбнулась.
– Деньги, которые ты мне торчишь.
Было это вечером. Он забрал ее с работы, и они гуляли по центральным улицам. Потом зашли во дворы, предварительно взяв на двоих бутылку вина. Сели в парке у дерева на лавке, подальше от трепливых обезьян и мчащихся без оглядки волков. Зайчиха положила голову ему на грудь и громко зевнула. Мягкая шерсть гнала по коже Григория тепло.
Недавно она устроилась на работу мечты, в элитарную галерею, где экспонатами были спичечные коробки. В современном искусстве Григорий не хотел разбираться. На рынке умственных изысков конкуренция зашкаливала.
– А ты когда зайдешь ко мне? Я переехала.
– На неделе постараюсь.
– Будь добр, ага.
Он старался. Пытался объяснить ей, что такая жизнь, как у нее, не приведет никуда, кроме как на панель. Или обратно в кафе за стойку баристы, куда он заходил по пути с или на работу. Зайчиха ответила смехом.
Но он был прав. На новой работе она продержалась недолго. Ее руководительницей была какая-то стерва, отсталая в развитии рысь, любившая красить ноготки в цвет малины. Григорий видел ее однажды, когда она терлась об стену, перебивая чужой запах. Посреди рабочего дня рысь не сдержалась и тяпнула зайчиху за зад. Зубы прошли по касательной, оставив несколько шрамов. В качестве извинений зайчиху уволили, выплатив несколько окладов и поверив на слово, что та не станет сообщать о случившемся журналистам.
– Попозже, пока рано, – улыбнулась зайчиха.
А что светит его брату? Миша, бедолага, появился на свет, когда мир еще быстрей скручивается в центр индивидуальности. Все вокруг будто бы поощряет одиночество, и тяжесть грядущего холодом обмывает тела. Архитектура, быт, привычки – нигде нет места другому. Пережиток прошлого – это коллектив. Его не любят, каждый индивид стремится остаться один, не подозревая о том, что внутри души кроется нужда к единству.
Так объяснялся повальный запрос на автомобили, только бы не проводить лишнее время среди себе подобных в автобусах и электричках. Или появление плацкартных вагонов с занавеской. Дети больше не гуляют на площадках.
Чему Григорий мог научить брата?
Приспособиться и не пытаться.
Другое дело мать – создание пуленепробиваемое. Ей пришлось столкнуться с ужасами жизни, без прикрас и романтики. Мать обманывали, мать кидали, и она не стеснялась об этом напоминать своим детям.
Во время обеда, например, когда один из детей капризничал, недовольный столом или атмосферой, она травила душу: что раньше мяса было не достать, что ради этого требовалось ездить в соседний город, там стоять в очереди или драться ради нескольких костей для супа. О том, как ее подруги, каждая поголовно, стали проститутками или умерли от передоза, потому что наркотики стоили дешевле хлеба и найти их было проще.
Дети, считала она, ничего не знали о боли, даже и представить не могли, каких трудов семье стоило выбраться из того «ада», куда их завели «власть имущие». Что такое «власть» и кто такие «имущие», они не знали, но если мать из-за них готова была поднять руку на собственных детей, то, видимо, это были очень плохие создания. Оставалось понять: а что такое ад?
Мягкотелость детей вызывала у матери отвращение. Конечно, она желала им добра и надеялась, что им не придется столкнуться с чем-то, подобным ее взрослению.
Первенцам никогда не везет. Родители учатся на них, практикуют свою любовь. Ошибаются, калечат, кое-как пытаются сохранить видимость здорового семейства. Или сдаются, оставив ребенка на попечительство другим. Телевизору, например, или молодежной команде по самбо.
Миша собирал плоды. Наученные взрослением Григория и связанными с этим невзгодами, родители относились ко второму ребенку иначе. С ним мать была более или менее спокойной, но не стеснялась материться и курить. Иногда выпивала, что привносило в ее прошлое множество подробностей.
Когда Миша спросил мать, зачем ему идти в школу, она рассказала про своего одноклассника, который плохо учился и во время экономического кризиса решил бросить учебу и уйти на заработки. Труд был тяжелым и унизительным. Его чешуя лишилась следов молодости, огрубела. Сыпалась несчастьем. Тогда общество кормили надеждами. Обещали, что у каждого будет дом, машина и дача, собственно, потому и количество суицидов росло не так быстро.
Однако заработанных копеек ему было недостаточно. Желание не поспевало за возможностями, и когда отец Григория сделал его матери предложение – вот же совпадение – ее одноклассник повесился. Между пролетами висело тело змеи на проводе. Испустило дух, и… все. Прямо в подъезде, куда недавно переехала семья одноклассника. У них все шло в гору. Отцу семейства предложили должность в крупной частной фирме, стоило только немного подождать, как на кухне появились бы деликатесы, а не похоронные венки.
Потому Григорий радовался, что с семьей больше не живет и, в принципе, без проблем может содержать себя сам. И откладывать на будущее. Но какое будущее? Не имея интересов или планов, кроме понедельника, когда у него назначена встреча с отделом кадров, где его обязательно уволят, Григорий радости от денег не испытывал. Они были, тупо были. Лежали в железной коробочке из-под восточных сладостей и на счете в банке.
Казалось, что раньше жилось проще: когда денег мало, выбирать, на что их потратить, несложно. На аренду, коммуналку, еду и выпивку. Все понятно.
Теперь же денег хватало сполна, он мог не отказывать себе в удовольствиях. Отказываться-то он не отказывался, но предложение шло не от него, а из проруби между хотелками и надобностями.
А там пустота.
Он держался любых денег как последних. Вдруг его уволят.
С лисичкой попроще было. Она бросалась идеями, внушала Григорию радость свободной и привилегированной жизни в достатке. У нее отлично получалось распоряжаться финансами. В доме всегда была еда, чистящие средства, порошок и кондиционер с запахом алоэ. Стоило пылесосу сломаться, как его заменяли новым, не тратя времени на ремонт. Если после глажки на одежде оставались белые разводы, то на следующий день в прихожей уже был другой утюг, намного лучше предыдущего.
Они хорошо одевались. Лисичка подбирала Григорию наряды. Поразительно, с какой легкостью она могла скрывать его недостатки за слоями ткани. Вещи, хоть и временно, приносили радость.
Не зря он, значит, проводит пять дней в неделю на ненавистной работе, терпит тварей-коллег и унижается перед заказчиками, убеждая их взять в лизинг трактор или раздолбанный отечественный автобус, что вернулся к компании после банкротства предыдущего покупателя.
Григорий боялся. Его точно уволят в понедельник. Он не мог не заметить, с каким пренебрежением с ним общалось начальство. Конечно, ведь он не мечтает о повышении, работу воспринимает как неприятную, но необходимость. На корпоративы ходит через «не хочу», пьет либо мало, либо так много, что уезжает первым.
Когда близилось время представлять квартальный отчет, Григорий усердно готовился. Чувствовалось рядом с ним напряжение, будто он пытался решить непосильную задачу. За месяц до назначенной даты он пришел к змее-администраторше. Та как раз была в хорошем настроении после удачной линьки на югах и чесала зубы о стол, вспоминая, как здорово-то было. Григорий вручил ей коробку конфет и маленькую бутылочку, сделал несколько комплиментов и попросил для презентации кабинет поближе к руководителю филиала. Все обряды были соблюдены, и змея выполнила его просьбу.
Григорий подготовил качественную презентацию с графиками. Добавил несколько стоковых лиц, надеясь выиграть «очки» за оригинальность. В целом этот квартал, несмотря на спад продаж, вышел не хуже предыдущего. Да, вернулось несколько машин, и компания попала в сводки новостей из-за коррупционного скандала, но все компенсировали выплаченные проценты по прошлым договорам и новые клиенты, которых давно разрабатывал Григорий.
Итак, он сидел и ждал. Волновался, но не понимал, почему. Уволят – ну и ладно, не больно-то он и дорожит работой. Отец дорожил, а он – нет. Его пугало не лишение рабочего места, а сопровождающие увольнение заботы. Сначала нужно расторгнуть договор, две недели будто бы все нормально, но ничего не нормально. Затем составить новое резюме, рассказать отцу и матери. Потом сообщить лисичке, ведь именно ей придется тяжелее всего – привыкать к новым условиям, когда деньги имеют свойство кончаться. Нет, перемен Григорий не хотел, он не был к такому готов. Одна только мысль, и у него прихватило живот. Каждый раз одно и то же, каждый квартал, каждый год…
А в конце суп с котом.
Обычно руководитель филиала не интересовался отчетами менеджеров, но в связи с ростом компании требовался подбор новых кадров на управленческие должности. Это была большая возможность для Григория.
Дверь открылась. В кабинет зашел руководитель отдела продаж, беспородный пес на пике своих возможностей. Он сел у порога, почесал себя за ухом и прошел дальше к проектору. Зубами он вскрыл бутылку воды. Осушив ее, он поприветствовал Григория виляющим хвостом. Руководитель филиала задерживался на предыдущем совещании. Там устроили разгром отделу внешних коммуникаций за таргетированную рекламу с подводкой «режем цены и конкурентов».
– Тебе пришла зарплата? – спросил пес.
– Да. Только премиальные задерживаются.
– Как всегда, – ответил он и задрал заднюю лапу. По кабинету разошелся дрожащий звук мочи. Завоняло. – Сам понимаешь, это требует времени. Я хотел тут на скидке урвать газонокосилку. Представляешь! Я же тебе не рассказывал, да? У меня дачу обворовали.
– Да ладно!
– Ну да! А соседи не заметили.
– Как так?
– Потому что у них самих дом горел.
– Трагедия. А где у тебя дача?
– В области. Колеса не забрали из погреба, это главное. Они сейчас в цене подскочили, ты бы знал! Ох, – пес достал из своей сорочки телефон. – Погодь, важное.
И вышел, закрыв за собой дверь. Григорий сидел, крутился на стуле, поглядывая иногда то в окно, то в потолок. Вдруг тоненький голосок произнес:
– Гриша, ну что? – пропищало за ухом. – Кого ждем?
Он осмотрел кабинет. Никого. Гудел кулер в проекторе, за окном недовольно выли машины. Григорий облокотился на стул. Показалось. Услышанное списал на голос из соседнего кабинета или на тревожные галлюцинации, подобные тем, что обращаются к нему перед сном.
Вот бы это были настоящие галлюцинации, как у сумасшедших. Тогда бы его жизнь обрела признаки интересного.
Но писк не пропадал. Он посмотрел по углам кабинета, пока не заметил в одном из них что-то маленькое и черное. Вдруг оно вырвалось из его поля зрения. Григорий обернулся к экрану. В свете проектора мельтешила огромная тень комара. Его резкие движения перекрывали выведенные таблицы.
– Гриша, ну давайте, приступайте! – сказал комар. – Если вы мое время не уважаете, то о своем хотя бы подумайте.
Он держался хорошо. Сначала мысль плыла, тяжело было объяснить идею о подъеме коэффициентов до предкризисных показателей и при этом убедить, что это не скажется на оттоке клиентов. Муниципалитеты и раньше спокойно реагировали, а вот частники могли забеспокоиться. Были и хорошие новости – санирование крупного банка привело к закрытию фирмы-конкурента. В середине презентации Григорий нашел комфортный ритм. Комар внимательно слушал, иногда закрывая своей тенью тезисы на стене.
– Спасибо вам, Григорий, э, Олегович, – фамильярничал комар. Видно было, устал после нескольких совещаний подряд.
Под конец презентации вернулся пес. Не обращая на него внимания, комар улетел к себе в кабинет. Хвост пса опустился к ковролину.
– Ну как? – спросил Григорий.
Несколько дней спустя пес сообщил, что презентация руководителю филиала очень понравилась, особенно смешная картинка в конце, и было принято решение рассмотреть Григория как кандидата на повышение. Новая должность требовала не только новых навыков, но и забытых.
На следующей неделе Григорию назначат стажера: нужно будет помочь ему влиться в коллектив, рассказать о ценностях компании и сделать все то, что у него не получилось сделать с предыдущим кадром.
– Вы с ним сойдетесь, уверяю тебя, – сказал пес.
Григория точно уволят. Не сегодня, но в понедельник точно.
Григорий ничем не выделялся из большинства. Самый обычный из всех обычных. Но в омуте спокойствия таится зло. Среди него плавал он. В нем душа кормилась отчаянием. Оно умело ждать. Искало, в чем себя выразить, на кого броситься всем своим естеством. А пока оно травило Григория, всю его маленькую и незначительную жизнь.
Стоя в продуктовом между встревоженными субботой зверями, он смотрел, как они топчут мытый пол. Корова-уборщица тащила швабру с ведром на колесиках, не поспевая за суматохой. Стоило ей закончить, как вновь появлялись звери и топтали ее труд, о былой чистоте только память оставалась.
Что, Григорий, почему ты печалишься? Тебе больно смотреть, как им плевать на чужие старания? Шаркая копытами и лапками, спешат употребить и купить. Это ее работа. Но ты все равно хочешь извиниться перед ней, ведь сам наследил минуту назад, спеша к последней нарезке белого хлеба. Никто тебе не мешал упасть на колени, вылизать оставленные следы. Так горестно, но о себе ты подумал? Маленький, ранимый человек… Угораздило же тебя родиться в этом бесчувственном зоопарке.
Они пытались его уподобить себе, обернуть человека в тварь, но он держался, словно гость, и наблюдал с волнительным пренебрежением. Где уважение? Где честь и достоинство? А его никогда и не было. А вроде и было.
Честь – это сколько ударов готов принять, прежде чем согнуться, а достоинство – как глубоко готов упасть в собственных глазах. Отец пытался объяснить это Григорию, но он не слушал.
Год с хвостиком назад Григорию представили стажера. Неказистого дятла с мытыми перьями и клювом без изъянов. Обучение прошло быстро. Столь сакральные трюки и секреты, о которых рассказывают матерые продажники, являются банальной базой холодных звонков и манипуляцией при составлении предложений, псевдопсихология. Григорий умело их использовал для общения с лисичкой, когда уставал от ее нытья. И с матерью. На отце боялся, когда уже было нечего бояться.
А что бы сказала сестра, царствие ей небесное, если бы узнала, кем он стал?
Закаленный рутиной, Григорий перестал обращать внимание на красоту мелочей. Названное обычным таковым и оставалось, шагом к достижению цели. Он спешил и боялся, что не успеет.
Какой цели? Смерти, разумеется. Конечная, без вопросов.
Но какая она придет?
Будет ли он медленно иссякать, пока не удавится, лежа на диване в собственных экскрементах? Его дочь устанет подтирать ему зад – ну, не сын же, тот даст деру сразу, не позволит чужой конечности ставить крест на его жизни. Или он заслужит абсолютно случайную смерть? У той и той есть свои плюсы, которые для неизбежного имеют мало значения.
Или нет. Неважно. Пройдя стойку с деликатесами, Григорий случайно заметил, как сильно поднялась цена на хумус. Он его никогда не любил, но почему-то это расстроило.
Его дед умер именно так. Случайно.
Он служил в армии, поднялся от низшего чина к среднему. Попал на восточный фронт. Вернулся героем. Во время краха предыдущей державы его товарищи спились. А он себе такого не позволил. Хранил дисциплину в представленных войсках, обеспечивал солдат провиантом и теплом в бараках. До конца своей службы он оставался примером для подражания.
Затем появились два барашка на черных машинах. Друзья его товарища, они ему доверились. Привлекли как эксперта по железнодорожным перевозкам, и совсем скоро они начали зарабатывать деньги. Крупные, очень. В целом, из семьи Григория любой мог не работать, и у них все равно бы остались средства на содержание нескольких поколений вперед.
Дедушку Григорий помнил смутно: это был гигантский лось с грубыми скулами, такой же грубой речью, но доброй душой. Он любил чай, сладкое, мармелад, сухарики и конфеты. За столом никогда не засиживался. Съедал свою порцию, при этом утрамбовывая ее хлебом, и уходил в другую комнату смотреть телевизор. Дедушка был открыт для всего нового: он без труда, с помощью Григория и внучки, царствие ей небесное, освоил компьютер. Он предпринял все, чтобы к старости не превратиться в балласт, с которым молодые проводят время добровольно-принудительно.
Григорий видел в дедушке олицетворение всего хорошего. Пройденная им война научила любить мир и ближних, но помнить, какими мразотами по щелчку они могут стать. А еще ему повезло умереть случайно, посреди солнечной белизны. Этого никто не ждал, но оно случилось. Казалось бы, старость – как в таком случае удивляться смерти…
Отец Григория получил в наследство машину. Долю в компании дедушки они продали вместе с остатками нажитого им барахла. Мать упрекала отца за столь недальновидный поступок. Произошел бум железнодорожных перевозок. Прибыль компании превышала миллиарды, эти средства использовали для расширения бизнеса в сфере водного транспорта и авиаперевозок. В свободное от нытья время мать считала упущенную выгоду с продажи дедушкиной доли. Сестра отца оказалась умнее, переехала в другую страну и жила беззаботно, изредка отчисляя процент с активов в фонды помощи.
– Опять рис? – расстроился ужину Миша.
– Отцу своему спасибо скажешь! – кричала мать. – Так бы сейчас в ресторане сидели.
– Мы и так можем себе позволить ресторан, мам, – сказал Григорий.
– Ага, уже бежим, – мать кивнула в сторону бабушки.
Она сидела во главе стола. Бабушка Григория, мать его матери – собака редкой породы. Роскошная наследница придворных кровей, она переехала к ним, когда начала чувствовать, что здоровье больше не товарищ. Бабушке выделили кабинет отца. Положили на диван, где он любил раньше отдыхать.
Спустя два месяца у нее случился инсульт.
Она не могла ходить, не могла разговаривать. Врачи разводили крылья. У них получилось научить бабушку сообщать «да» и «нет», стукая когтем по поверхности или фыркая носом, но назвать это достойной жизнью было сложно. Имелись сомнения на счет ее способностей слышать и понимать.
Рядом с ней семья делала вид, что все в порядке. Но все было не в порядке.
Бабушка мочилась под себя и стыд выражала тягучими слезами на ресницах. Мама подходила к ней, вытирала лужицы и говорила, что все хорошо.
Но все было не хорошо.
Семья поддерживала иллюзию, изредка давая слабину, как, например, однажды во время ужина, когда они сидели за столом и ели гречку с консервами. Из пасти бабушки тянулся длинный посиневший язык. Она дышала редко. Ее нос покрывали маленькие капли. Пока Григорий и его брат смотрели в тарелки, глаза бабушки находились за пределами реальности. Она не хотела умирать, но нельзя продолжать жить так, превращая свою дочь в мученицу, а внуков в свидетелей. Мать поднесла ложку к пасти бабушки. Скребли железо клыки, у Григория забегали от этого звука мурашки.
– Покушай, мам, – прошептала мать.
От накопившегося в бабушке отчаяния в детях закоченела печаль. Мать всегда держалась за свои принципы: никогда не показывать слабости и чувств, кроме того раза, когда плакала в машине после не сложившегося семейного ужина. Григорий это запомнил на всю жизнь.
Его мать желала детям добра, да и только, но делилась она им… своеобразно. Для нее неоспоримым добром было умение выживать.
Среди мертвых нет ни добрых, ни плохих. Обучить этому детей стало для нее главной задачей, чтобы они не оказались там, где ей пришлось провести юность. Со смертью ее отца детство закончилось. Аморфные представления о благом мире отпали легко, но болезненно.
Она много работала: уборщицей, секретаршей, обеспечивающим персоналом в муниципалитете, парикмахером, поваром, официанткой… в общем – обслугой, и смотрела, как бодро и хорошо живут другие. У нее же такой возможности не было. На нее всегда смотрели свысока, как на расходный материал. Страна перестала нуждаться в идеях, она нуждалась в обслуге, и матери пришлось столкнуться с первыми, кто забыл об уважении к другим.
У любого действия есть последствие. Очевидно, но почему об этом часто забывают?
Григорий вышел из магазина, держа в руках пакеты с продуктами. Он набрал сладостей со скидками, огурцы, помидоры, консервы, фрукты, сосиски, яйца, хлеб. Завтра у него не будет возможности закупиться, потому что ему нужно проведать семью. Вот завтра ему точно придет премия, он не сомневался.
Одурманенный ветром, Григорий решил пойти длинным путем, наскоро выдуманным. Туман застилал город. Внезапно пошел снег, крупными хлопьями он закрывал прохожим глаза. Под навесами магазинов укрылись лебеди, ненавистные твари, прижимая к себе своих детишек. Собаки мчались к метро и переходам сквозь снежную пустошь. На другой стороне дороги, у входа в торговый центр, собралась толпа зверей. Жирафьи головы смотрели на верхние этажи, львиные гривы холодели. Только пингвины радовались непогоде, скользя кругами вокруг простудившихся тигров.
Григорий спросил ленивца на автобусной остановке, отчего они толпятся.
– Говорят, заминировали ТЦ, – тянул гласные ленивец.
– Опять?
– Опять.
Звери оборачивались, когда Григорий проходил мимо них. Хотели посмотреть на человека. Знали бы они, что существуют и другие, такие же несчастные и удрученные создания.
В чем надобность рук, если некого ими обнять? Или ног, когда некуда идти.
Григорий не желал им добра. Никому. Случись конец света прямо тогда, во время февральского снегопада, в любом из возможных видов – а их сегодня масса, он не расстроился бы.
Нет смысла горевать, нет смысла радоваться.
Хотя он пытался, это правда, найти смысл в других. Сначала в лисичке, когда они только познакомились. Произошло это настолько случайно, что Григорий успел забыть, когда и при каких обстоятельствах. Так вышло. Что-то необъяснимое тянуло их друг к другу. Наверное, это единственный случай в истории, который можно и нужно объяснить происками судьбы.
Помнил он одно – совместное счастье. Давным-давно он обещал ей отпуск, на курорт лазурного берега или южные хребты. Он обещал ей штамп в паспорте, что у них будут дети, но потом. Обещал щедро, будто ему все подконтрольно. Было хорошо, и, быть может, воцарился бы рай на земле чуточку раньше, по одному его слову.
Бывали и слезы. Не всегда радостные. Когда Григорий признался лисичке в любви, так и сказал, вслух, со всей серьезностью, она долго рыдала и сопротивлялась попыткам успокоить ее. Примечательно, что он никогда не слышал от нее чего-то подобного, кроме «я тоже».
Складывалось ощущение, что лисичка любила страдать.
Как и многие личностные пороки, этот привнес ей отец. Григорий познакомился с семьей лисички, когда их отношения только начали развиваться. Мать – лиса, госслужащая в министерстве финансов, отец – козел и мразь. Для гостя накрыли стол, в центре – общипанная тушеная курица с овощами. Салат из груш и яблок, гарнир, хлеб и сухари. Кофе и чай на выбор. С легкостью в нежное мясо вонзались вилки и клыки.
Родители не гордились своей дочерью. Скорее всего и не любили. Воспринимали ее как чужую ошибку, с которой им приходится мириться. В ней не было задатков лидера, харизмы, какого-то таланта, кроме как искусно покрывать себя – и тайком окружающих – бранью. Выглядела она, как они говорили, ниже среднего. Пророчили лисичке в лучшем случае работу санитаркой в сумасшедшем доме.
Отец, подняв градус, убеждал Григория срочно расстаться с его дочерью и бежать.
– Ты молодой, у тебя все впереди. Ты же не хочешь за ней всю жить ухаживать, как сиделка?
– Хочу.
– У нас в семье плохие гены, – добавила мать-лиса.
– Мне все равно.
– Гриш, ну ты дурак? Я понимаю она – тупая, но ты? У вас дети будут такие же больные.
Лисичка это слушала, ковыряя носом куски мяса. Не перечила, молчала. Множество семей росло в унижении. Любить сложно. И от нежелания стараться, или страха, что ничего путного не выйдет, семьи заполняли пустоту унижением. Опуская планку вниз, возможно оправдать все, и любое мало-мальское движение будет считаться достижением. Дети страдали, но их учили не сопротивляться этому.
Нет, быть сильнее – это брать на себя еще больше и приносить беду домой. Детей воспитывали таким образом, чтобы они сразу преклонялись перед судьбой: она сама разберется, что с ними дальше будет. Вместо платочка в кармане с собой всегда есть белый флаг. Зато порог без синяков.
Покорность и чувство собственной незначительности – вот что ценилось в детях. Родители лисички, наверное, когда-то были иными, может даже надеялись на лучшее для своей дочери. Но выяснив, что она бракованная, оставили любые попытки вырастить счастливую личность. Стратегическое мышление, ничего не скажешь, накопить любви на будущих отпрысков.
Однако их план не сработал. У матери лисички обнаружили заболевание еще злее, чем у дочери, поставившее крест на ее возможности давать потомство. А на ком, как ни на детях, вымещать обиду?
– Как вы можете про свою дочь такое говорить?
– А что? – козел вытер морду от ошметков курицы. По бородке стекал жир. – Мы все понимаем, что это так. Представляешь, она хотела музыкантом стать. Ну какой нахер музыкант?
– Это нищета, гарантированно, – кивала мать.
– Она даже петь не умеет. Ладно, пусть на курсы идет, но я ни рубля за это не заплачу. Хочет? Пусть работает. Но у нее все равно не получится. Нет у нее голоса.
– Почему вы так думаете?
– Потому что она, вот, сейчас молчит! Плюс, какой из нее музыкант, вот именно профессионал, если она даже свое настроение контролировать не может? Ну, вот, предположим, я ей скажу: у нас десятилетие отдела, нужно выступить с патриотической песней. Так она обязательно ляжет и пробубнит: мне грустно, – кривлялся козел, – ну нельзя же так.
– Гриша, будете чаю? – мать-лиса поднесла нос чайника.
– Нет, мы пойдем.
– Да куда вы? – искренне удивился козел.
Стоит отдать лисичке должное – со временем она научилась общаться с родителями, и те начали проявлять к ней уважение и заботу, передавали Григорию «привет». На то были причины, и самая важная – время.
Однако есть такие раны, что не заживают.
После знакомства Григория с ее родителями лисичка впала в бездну. Знакомое место, где она была царицей. Лежала на кровати, иногда поднимаясь в туалет, но чаще не поднимаясь вовсе. Занавески не пропускали свет, чтобы она не могла видеть свое отражение.
К ней нельзя, а он хотел быть рядом.
Лисичка вопила, кидалась стаканами с мочой и умоляла не смотреть на нее такой. Пришлось ему сидеть у двери и штопать носки до крови на подушечках пальцев. На лисичку было тяжело смотреть, но еще тяжелее было оставить ее в таком состоянии. К перепадам невозможно привыкнуть. Сегодня она улыбается, ходит вприпрыжку, так и норовит притронуться, обнять, а на следующий день перед ним самое несчастное создание.
Она думала о самоубийстве. Наверное. Может и пыталась покончить с собой, но боялась рассказать. Как бы Григорий на нее тогда смотрел? Сумасшедшая, прям как он. Из «ничего» способна вывести причину и следствие своего упадничества, подтвердить тот факт, что существование – пытка.
По-хорошему, ей было необходимо умереть. Или по-плохому. Как угодно, лишь бы этот кошмар закончился.
Григорий сидел на полу и слушал ее плач. Будто на отшибе по дороге в пустоту присел увидеть небо сквозь грязное окно. Каково его, человека, предназначение – неизвестно; все смелее и смелее, то есть более обдуманно, он приходит к выводу, что жизнь бессмысленна. Нет никакого желания жить, но при этом и нежелания нет. Ничего нет, совсем. Это ощущение возникало от контраста прошлого, стабильного и понятного, с громоздким сегодня, когда доступно все, но ничего конкретного.
Оставалось надеяться на чудо, что ей полегчает.
Как это возможно, что премию задерживают? Обещали же еще в пятницу. Ночь субботы – ничего. Григорий вошел в квартиру, отряхнул снег с пуховика. Шумела вода. Из ванны донеслось:
– Гриша, привет!
– Привет, – ответил он.
Они могли не видеться с соседкой неделями. Поздоровались и хватит. Григорий о ней почти ничего не знал. Есть соседка, она сдает ему комнату, деньги берет наличными, иногда оставляет на полке в холодильнике остатки того, чем сама кормилась, бывает ютится у двери в его комнату, будто в горле вопрос увяз, следит за порядком – этого достаточно.
Григорий зашел на кухню, сложил продукты в холодильник. В туалете опять сломался бачок. Проблемы с поплавком, не набиралась вода. Из сифона торчал коричневый хвост. Ни у кого не было желания напрячься и вызвать мастера, или сходить купить новый поплавок. Делов-то на десять минут, но в их жизнях было что-то более важное и значимое, чем спокойно смыть за собой.
Из ванной вышла на задних лапах панда, и, заметив Григория, резко закрыла за собой дверь. Она прихорошилась. По черно-белой шерсти стекали капли воды. На ушах висели серьги с полудрагоценными камнями. Рот покрывала красная помада. Соседка улыбнулась Григорию.
– Кутить? – спросил он.
– Ага. Это, я там трубы прочищаю. Не пользуйся пока ванной, ладно? Завтра можно.
– С утра помоюсь, ничего.
– Хорошо. Вернусь поздно.
– Ладно.
Она упала на лапы и заковыляла к выходу, хлопнув на прощание дверью. Кажется, треснула очередная пара туфель под ее весом. Заняться Григорию было нечем, кроме как включить кино на компьютере и уснуть. Он выложил несколько пряников на тарелку, заварил чаю. Остатки воды налил в граненый стакан.
У психологов есть способ для определения внутреннего состояния пациента. Они просят его представить свое настроение в виде помещения. Удивительно, но состояние Григория было абсолютно таким же, как и комната, где он жил прямоугольник с одним окном, балконом, серый ковролин, синевато-серые стены, типа бетона. Мебели нет и не было. Кроме дивана и рейла для одежды. В своем воображении он стоял у входа, внутри комнаты, и боялся, что дверь захлопнется.
Григорий улегся поудобнее, накрыл себя одеялом. Ноги оставил снаружи, приятно щекотал ступни холодок.
Наконец-то он мог не думать и не помнить. Было спокойно, вечер субботы. В десяти минутах пешком от его дома проходили вечеринки, где гончие с барсетками на лапах топтались с мышками, одетыми в кожаные юбки и гротескные топы. Те от комплиментов не отказывались, наоборот, приглашали сесть с ними рядом, и ничего, что те места заняты барсуками, они не очень-то походили на достойных особей. Зубы желтые, неухоженные, в их шерсти скрываются паразиты.
Кабаки в столице не сильно отличались друг от друга, но каждый подавал себя как нечто уникальное и неповторимое. В одни любили захаживать шимпанзе, в другие ползли тараканы. Искали одного и того же: алкоголя и партнера для спаривания.
На входе стояли гиены, одна-две, жестокие и властные. Они тявкали на неугодных, чем доводили гостей до экстаза. Их задача – не пускать молодняк, от него одни проблемы. Пьют мало, напиваются быстро… Основа безопасности не стеснялась работать на стороне. Был случай, когда гиены вступили в сговор с колибри, и те вытаскивали из карманов гостей телефоны.
У курилок толпились утки и бараны. Грубые типы, не стеснялись хватать проходящих мимо мышек, вытирать ими зубы. Кошечки, юные создания, клали хвосты на енотов и кротов, но долго около них не задерживались.
Представив себя среди зверей, Григорию поплохело. Нет, лучше уж посмотреть сериал, где нет ни одного реального персонажа. Где бытие – сплошная выдумка сценариста. Там все понятно, там случай выверен и не случаен. Григорий улыбнулся. Слишком хорошо получалось у парочки на экране наслаждаться собой. И это с первой встречи. Главный герой, ротвейлер, сразу понял, где нужно лизнуть, а где укусить. На экране в оргазме скрутилась корова, и, благодаря умелой операторской работе, омерзительные последствия полового акта остались за кадром. Чтобы научиться чувствовать партнера уходят месяцы, но киношники продолжали подавать это как само собой разумеющееся, побуждая зрителей жить в искусственной реальности.
Григория-то не обманешь, он на себе давно проверил, еще в детстве, как лжива картинка.
Тогда его тетя вернулась из-за границы вместе с дочерью, чтобы развестись со своим первым мужем и оформить документы для продажи квартиры. Григорий его совсем не запомнил. Был окунь с рыжим брюшком, впал в религию, да по итогу сплыл, отдав половину нажитого без споров и разногласий. О нем никогда не говорили ничего плохого. Да и хорошего тоже. В семье он продержался не долго.
Закончив дела, тетя предложила семье сходить в ресторан. Дабы дети не мешали общению, их решили оставить дома. Сестру, царствие ей небесное, назначили старшей.
Последний раз видев ее в детстве, Григорий хранил этот образ почти всю жизнь: крыса с излишком жира в организме, интересующаяся то археологией, то астрономией. Родной язык она знала плохо, но на общение с ребенком хватало. Для совместных игр у них была слишком большая разница в возрасте, а отечественное телевидение не увлекало. Сообща скучали, пялились в окно, затем в потолок.