Читать онлайн (Не)Падай бесплатно
![(Не)Падай](/pics/b/120251/120251.jpg)
К читателю
Мой дорогой читатель, рада приветствовать вас на этой важной странице. Важной, потому что мне есть, что вам сказать.
Большая половина из вас имеет исключительное право на то, чтобы провести параллели и сказать, что один из главных героев очень похож на одну весьма интересную личность (назовем ее «Человек»), которая в последнее время то и дело попадала в прискорбные обстоятельства, порочащие ее имя, и тут я не стану лукавить – часть образа писалась именно с этого Человека. Но важно понять то, что сами события, происходящие на протяжении всего сюжета, выдуманы мной самолично, и что данная работа – исключительный вымысел, не претендующий на подлинную трактовку жизни этого самого Человека, его характера и склонностей; она – плод моего воображения, вдохновленный мыслью «а что если бы…». Я обращаюсь к вам, надеясь на ваше понимание и поддержку.
Обнимаю.
Пролог
Самое худшее, что может сделать человек в гипотетической ситуации – это начать оправдывать другого человека перед самим же собой. Можно подумать, мол, это такая своеобразная реакция почти каждого индивида, ловко «сгенерированная» мозгом ради того, чтобы не чувствовать разочарования, подленько потирающего ладоши и нашёптывающего: «а я так и знал, а я же говорил».
Так вот, самое худшее, что может сделать человек – начать оправдывать другого человека. Почему? Потому что лучше упасть сразу, чем падать, когда все эти отвратительно-подростковые идолопоклонения с воздушными замками и розовыми очками едва ли не лезут у тебя радугой из задницы. Вот возьми на себя смелость и упади. Упади сейчас. Обещаю, ты поднимешься сразу же. Немного поцарапаешь коленки; возможно, пустишь слезу-другую, испортив макияж, но важен лишь факт – после этого падения ты хотя бы выживешь.
Если бы мне кто-нибудь поведал эту мудрость раньше и если бы я приняла её за некий абсолют, за некое неизменно работающее правило, то давно открыла бы школу под названием «Мимо метода проб и ошибок» и зарабатывала бы довольно-таки приличные деньги. Самое смешное и печальное в том, что – я знаю наверняка – школа пользовалась бы большой популярностью среди дур и дураков, которых, несмотря на разновозрастность, обязательно бы привели за руку родители или более-менее трезво мыслящие друзья. Однако я не исключаю, что каждый пятый ученик окажется добровольцем и постоянно станет занимать место в первых рядах воображаемой аудитории, чтобы прилежно записывать лекцию от воображаемого эксперта. Словом, набить шишки всегда успеется, важно другое – вовремя осознать, что ты наступаешь на грабли и успеть устроить себе профилактический экскурс в мир губительной зависимости от другого человека, как бы предупреждая потенциальную возможность этой самой зависимости.
Зависимость – очень популярное слово, особенно в нашем двадцать первом веке, когда люди пачками стали обзаводиться плохими привычками: от сигарет и алкоголя вплоть до болезненно-маниакальной привычки общаться с каким-то определённым человеком. И, ей-Богу, лучше бы я была прожжённой курякой и пьяницей, потому что испытанный мною невесёлый опыт некогда вверг меня в особую пучину отчаяния.
Я стояла за судебной трибуной. Слушатели длящегося уже приличное время процесса сидели тихо и спокойно, изредка склоняя друг к другу головы, чтобы шёпотом поделиться какой-нибудь мыслью или доводом. Ранее выступивший истец, как и все прочие зрители, ждали, когда же я начну говорить.
Быть свидетелем непросто. Все ожидают от тебя правды, подтверждения их домыслов, и в этот момент выжидающим взглядом на тебя смотрят порядка двадцати человек, которым так и хотелось сказать: «что вы тут забыли? Это вам не зрелище в Колизее, тупые вы зеваки». Впрочем, из этих двадцати человек всё же найдутся какие-нибудь студенты факультета юриспруденции, которых нелёгкая занесла сюда в качестве практики или домашнего задания.
Зал молчал. Я почесала щёку, разгоняя под пальцами зудящее ощущение, вызванное взбудораженными нервами.
Судья ещё не обратился ко мне. В принципе, он был мне неинтересен, да и я никуда особо и не торопилась, поэтому мой взгляд невольно был устремлён на адвокатский стол. Я смотрела на него. На него, чью фигуру и лицо знала досконально, ещё будучи семнадцатилетней впечатлительной девчонкой. На данный момент мне было двадцать три, и вот в чём парадокс – сейчас я больше не знала этого человека.
Старый судья тяжело кашлянул в своём кресле и махнул рукой, давая мне слово.
– Здравствуйте, – хрипловато произнесла я. – Меня зовут Нора Фирс.
Это было именно то, что я сказала тогда. Нет, не в суде, а ещё раньше, лет пять назад, когда, краснея и бледнея, подошла к нему откуда-то сбоку. Клод смотрел на меня с лёгким прищуром, как смотрел всегда и на всех, но буйно цветущий во мне тогда типичный фангёрлинг заставлял меня чувствовать себя чуточку более привилегированной. В конце концов, я имела право так думать, потому что рядом с нами и барной стойкой, у которой мы стояли, не наблюдалось никаких ярых поклонников.
– Здравствуй, Нора Фирс.
Клянусь, когда я услышала его низкий голос вживую, да ещё и назвавший моё имя, я откровенно обомлела. Потребовалось около десяти секунд, чтобы взять себя в руки.
– А можно я тебя обниму?
Ляпнув, я мысленно ударила себя по лбу. Ну конечно, нужно было начать с чего-то попроще, типа автографа и фотографии на память, однако, по правде говоря, мне никогда не была важна эта шелуха. Единственное, о чём я всегда мечтала – это о малюсеньком непродолжительном контакте, поскольку свято верила, что прикоснувшись к нему, я напитаюсь тем лучистым светом, который он непроизвольно транслировал каждым своим словом, действием, самим собой. Его аура и энергетика всегда поражали своей открытостью и простотой.
Каково же было моё удивление, когда он раскинул руки в стороны и улыбнулся, немного подавшись вперёд.
Я не падала в это объятие, как в омут с головой, а смаковала каждую секунду и уже была счастлива, едва ощутив пальцами джинсу его куртки, купленной им словно спонтанно на каком-нибудь «Алиэкспрессе». Клод частенько этим «грешил», а мне было как-то всё равно. Меня всегда устраивало, как он одевался.
Ощутив, как его руки сомкнулись на моей спине, я блаженно прикрыла глаза. Щека уткнулась куда-то в его плечо, а в нос ударил крепкий запах сигарет и бергамотового одеколона.
Многие фанаты воображают в голове картину первой встречи со своим кумиром; какие только сценарии им не лезут в голову. В моём представлении всё было куда скромнее, чем у многих, и я это знала, поэтому мне хватило семи секунд объятий, чтобы самой, проявляя уважение, отстраниться.
Встреча была спонтанной и оттого с большей нежностью лелеемой мной в воспоминаниях. Я никогда не забуду этот вечер, потому что спустя пару мгновений Клод спросил:
– Любишь «Кровавую Мэри», Нора Фирс?
Уже к полуночи в этом шумном, набитом людьми клубе я получила одно из самых важных (на тот момент) подтверждений в моей жизни – у нас с Клодом оказалось много общего. Раньше, до встречи, я пачками смотрела и читала различные интервью с его участием, впитывая в себя как губка его мировоззрение, его повадки, его манеру общения и знала наверняка его мнение касательно многих обсуждаемых нами тогда вопросов, среди которых были и нынешнее положение дел в обществе, и проблема самоопределения молодёжи (как профессионального, так и внутреннего), и важность уметь разговаривать с самим собой так же, как и с другими…
Слушать Клода – сплошное удовольствие. Он был как всегда пространным, с мудрым отголоском метафизического знания, и именно это привлекало в нём больше всего. Мне требовалось быть очень внимательной в разговоре с ним, потому что упустив даже одну деталь, сложно оказывалось понять, о чём речь. Темы плавно перетекали из одной в другую и мне нравилось идти вслед за его мыслью – ценнейшей единицей его немного эпатажного, но искреннего образа. Клод имел склонность быть загадочным, таинственным. Быть может, это из-за того, что он сам не знал, что выдаст в следующую секунду, а может потому, что класть он хотел на какую бы то ни было определённость.
Именно это отсутствие определённости и тяга к сумбуру, как я впоследствии осознала, было для него всей жизнью. Жизнь и есть сплошная неопределённость, так какого чёрта мы продолжаем загонять себя в узкие рамки? Вторя этому своему кредо, Клод мог смело говорить, что целью современных молодых людей должно быть жгучее желание «трахнуть систему». В пределах разумного, конечно. Его велеречивые фразы были похожи на психоделические проповеди, потому что Клод копал глубоко и нередко его язык не поспевал за мыслями. При первом разговоре многие его измышления были озвучены им мягко, с долей должного приличия, но сама их суть не менялась, и вот эта искренность подкупала.
Мы проболтали до часу ночи, сидя за одной лишь только барной стойкой, и изредка шевелили пальцами, тем самым прося бармена ещё по одной. Меня всегда впечатляло, что Клод более «приземлённый», в отличие от многих его коллег «по цеху». И теперь, когда я увидела это воочию, моему обожанию не было предела.
Всё хорошее имеет свойство заканчиваться, но я не чувствовала грусти. Это был самый счастливый вечер в моей жизни.
– Эй, Нора, – окликнул меня Клод, когда я уже уходила. – Возьми.
В его руках я увидела маленькую помятую визитку, которую он, должно быть, достал из кармана куртки или джинс. Клод протягивал её мне.
– Позвони мне, подруга. Идёт?
И я позвонила.
Глава первая
В семнадцатилетнем возрасте я была довольно-таки впечатлительной девчонкой. Всё, что происходило перед моими глазами, тут же откладывалось в голове, и неважно, нужна была ли мне та или иная информация или не нужна. Вне зависимости от моего мнения мозг сам принимал решения и достаточно часто рефлексировал в ответ на каждое событие. Умерла любимая кошка – рефлексия. Понравившийся мальчик поцеловал в щёку – тоже рефлексия. Я принимала всё близко к сердцу, и мама иногда в шутку говорила, мол, как ты вообще ещё не лопнула от переизбытка бушующих в организме химических процессов, ведь я чувствовала всё происходящее чрезмерно и с лихвой и могла быть ходячим дофамином и мелатонином – в зависимости от ситуации.
Именно тогда, в столь нежном возрасте, я впервые узнала о существовании Клода.
Мы с подругой пришли в кинотеатр и ткнули, что называется, пальцем в небо при выборе киноленты. Просто потому, что нам нечего было делать. При подкидывании монетки выпала решка, обозначая перспективу ближайшего времяпровождения.
Это была какая-то драма. О ней каждая из нас мельком видела по телевизору в рекламе, но мы не придавали ей большого значения – фильм как фильм, однако в тот день судьба сыграла со мной шутку, и я до сих пор не понимала злую или хорошую.
Я как ни в чём не бывало заняла своё место на сеансе и – признаюсь честно – заснула, а когда оклемалась, на экране уже разворачивалась некая трагедийная сцена, которая привлекла моё внимание. Точнее, внимание привлекло покрасневшее лицо, снятое крупным планом. Всё в слезах и соплях, оно было напряжено в эмоции злобы и одновременно горечи, и выглядело так, словно секунда-другая – и сейчас прорвёт. Эту сцену я наблюдала долго. Достаточно, чтобы осознать и оценить всю мощь актёрской подготовки, которая вкупе с красивым лицом образовывало просто впечатляющее «комбо».
Далее всё развивалось по банальнейшему сценарию: по приходе домой вбить в поисковике название фильма, открыть вкладку «актёры», найти нужную персону и, наконец, узнать имя.
Клод Гарднер.
Ну а дальше… Дальше всё типично. Это и бессонные ночи в попытке охватить сразу всю фильмографию, это и долгое любования фотографиями с многочисленных фотосессий для разных журналов, это и стыдливые попытки читать высокорейтинговый фанфикшн и прочее-прочее-прочее. Признаюсь, сначала меня интересовало только лицо. Какой семнадцатилетний подросток задастся целью проникнуть сразу «под рубашку» в попытке извлечь из глубин чужой души какие-то затаённые смыслы? Помнится, я даже ставила одну интересную фотографию Клода на заставку телефона, чтобы любоваться его чёрными густыми – гуще, чем у меня – волосами, выразительными бровями, миндалевидными глазами с бледными-бледными веками и красивыми губами. Этот этап я называю «писать кипятком». Нет, ну правда, любое упоминание о Клоде воздействовало на меня самым странным образом, и тогда я начинала активно вступать в разговор, презентуя своё увлечение им как некий трофей, и начинала буквально сгорать от нетерпения, чтобы высказаться, словно я превращалась в бесперебойную батарейку «дюрасел», готовую без умолку трещать об объекте своего восхищения.
Следующий этап более осмысленный – «докопаться до сути».
Рано или поздно наступает момент, что тебе становится недостаточно своего кумира, будь он запечатлён хоть в самых разных ипостасях, в самых разных одеждах и в самых разных настроениях. Тебе хочется узнать, чем он дышит, чем живёт, и вот тогда начинается самое приятное – копание глубже, за эту самую пресловутую «рубашку». Это было приятно хотя бы потому, что так я ощущала себя намного ближе к нему, чувствовала себя даже похожей на него, узнавая какие-то факты. После в ход пошли разномастные интервью. Я читала и смотрела их в запой, выписывала показавшиеся мне интересными умные мысли (а мыслил Клод восхитительно нешаблонно) и распечатывала его цитаты, чтобы вклеить их в мой особый «альбом ценностей».
Дальше был, пожалуй, самый важный в становлении моей личности этап – «сублимация». Да-да, это то самое явление, которое становится неотъемлемой частью человека, когда из-за чего-либо или из-за кого либо он испытывает эмоции и ищет, как бы выразить их в подходящем для себя эквиваленте.
Первый портрет Клода из-под моей руки вышел жутким и «топорным», полным типичной неумелой техники, которой я понабралась из онлайн-самоучителя в Интернете. На первых порах я не требовала от себя много, и бросить всю эту затею не дало чётко сформулированное самой себе намерение – «я хочу изобразить его просто божественно». Так звучала моя цель.
Я всегда уважала увлечённых чем-то или кем-то людей, потому что они способны излить своё восхищение в стихах, на полотне, в прозе… Да хоть с помощью гончарного круга, главное иметь воображение. Взять тот же самый фанфикшн. Им занимаются не обыкновенные ленивые «диванные потребители», а люди, которые способны говорить языком искусства в ответ на происходящее по ту сторону экрана.
В итоге божественный портрет я-таки нарисовала. Это случилось спустя несколько лет, когда мы с Клодом уже были «накоротке». Благодаря Клоду я развила в себе талант и даже стала зарабатывать на этом, рисуя на заказ.
Резюмируя всё вышесказанное и подведя итоги всех перечисленных, но далеко не последних этапов, можно сказать, что моя история началась самым предсказуемым и тривиальным образом.
К девятнадцати годам, незадолго до первой встречи с Клодом в одном из баров Нью-Йорка, я знала о нём несколько гиперважных вещей:
1. Клод бисексуал. Об этом он заявил ещё в самом начале своей карьеры, хотя и не любил ярлыки. Помнится, на одном из комик-конов журналист из зала задал ему каверзный и невероятно тупой вопрос.
«Вы отрицаете понятие ориентации и понятие гендера. Что же, получается, вы позиционируете себя никем?».
На что Клод незамедлительно ответил:
«Я позиционирую себя человеком. Это важнее всего».
2. Клод ратует за справедливость и равенство с особой яростью и рвением. Ему никогда не составляло труда стать участником какого-нибудь политического или социально направленного митинга. Благая революционность – его состояние души, и я часто думала о том, что Клода впору бы называть ролевой моделью.
3. Клод курит травку.
Если соединить все три пункта воедино, вырисовывается довольно смелая общая картина, но она не так проста, как кажется на первый взгляд. За ней – тонны горечи и боли, прямо как за филигранными пируэтами балерины, которая раз за разом множит эту боль, чтобы сделать из неё что-то возвышенное и красивое. В самом начале знакомства Клод не любил об этом разговаривать, но охотно давал советы с высоты своего возраста – он старше меня на пять лет – и опыта, и, надо сказать, они работали. Клод никогда не афишировал свои проблемы, но во время всяких интервью изредка давал понять, что у него были тяжёлое детство и тяжёлый путь в кино-индустрию.
Распространяться об этом публично – дело опасное. Я понимала это, когда мне было ещё семнадцать.
И вот, наконец, мне девятнадцать.
Спустя полмесяца после первой встречи с Клодом в баре я мчалась к нему на второе «рандеву». Стояло раннее лето. Под мышкой у меня был зажат тубус с относительно свежим рисунком, который я намерена была подарить Клоду. Да, банальный подарок, но что ещё я могла ему предложить, кроме своего творчества? Это был не тот самый божественный портрет, который я нарисовала через пару лет, но этот тоже казался мне более-менее приличным: там я изображала Клода, склонившего голову к своим коленям и смотрящего так невинно, так жертвенно, что аж сердце заходилось. Понятное дело, идея была не моя – я просто перерисовала образ с одной из его знаменитых чувственных фотосессий и на том была вполне довольна.
– Очень необычный и красивый стиль, Нора Фирс, – сказал Клод, улыбаясь моему портрету. – Спасибо тебе.
Он ещё долго звал меня Норой Фирс, словно было для него в этом что-то забавное или принципиальное.
Хоть я и волновалась, вторая встреча прошла отлично. Мы сидели в уединённой кафешке в самом её углу и просто разговаривали обо всём. Клод удивил меня тем, каким чутким и внимательным собеседником он оказался. Когда порой от волнения я начинала тараторить, он замечал это и улыбался с этим своим фирменным, искренним прищуром. А ещё он задавал вопросы. Много вопросов. Иногда мне становилось от этого неловко, мол, как так – звезда и интересуется твоей жизнью, твоими мыслями, твоими увлечениями? Спустись с небес, Нора! Тебе пригрезилось!
Но нет. Я украдкой щипала себя и знала наверняка – это не сон.
Я старалась не говорить с ним о его актёрской и музыкальной карьерах, поскольку думала, что он, вероятно, хочет от этого отдохнуть. Единственное, что он сказал по поводу своей профессиональной деятельности, было следующее:
– Не скрою, иногда я устаю от папарацци, – размеренно говорил он, с чувством затягиваясь сигаретой. – Устаю настолько, что теперь мне абсолютно побоку, с кем, где и когда меня заметят. Не ставить же свою жизнь на паузу только потому, что из-за каждого куста на тебя направляют камеру, чтобы сделать «желтушный» эксклюзив.
Это объясняло его смелые посещения общественных мест и всякого рода заведений. Ещё один повод восхищаться Клодом Гарднером.
Чаще всего Клод зависал где-нибудь со своими коллегами по музыкальному цеху. У них был совместный музыкальный проект, держащийся, по правде говоря, только на имени Клода, но ребята из группы – Майк и Генри – были замечательными. Они были знакомы с подросткового возраста и всегда держались вместе. Надо быть свободно вхожим в доверие Клода, чтобы он познакомил тебя с Майком и Генри. Меня удивило, когда он протянул мне бумажку с каким-то адресом и сказал:
– Приходи завтра по этому адресу в шесть часов. Будет небольшая закрытая вечеринка в доме моего приятеля. Познакомлю тебя с Майком и Генри. Вы друг другу понравитесь.
На тот момент, будучи уже более раскрепощённой рядом с Клодом, я достойно, не скатываясь в несвязное благодарное бормотание, отреагировала на предложение.
– Пожелания по дресс-коду? – спросила я, и тут Клод как-то хитро и странно улыбнулся.
– Оденься так, как чувствуешь себя.
– Замётано.
Я всегда догадывалась о том, что бо́льшая часть его друзей и знакомых склонны считать себя небинарными личностями, но была самую малость ошеломлена, когда увидела несколько мужчин, одетых довольно-таки, по меркам общества, специфично: от женского джинсового комбинезона до цветастого балахона, подпоясанного на манер платья. Нет, я знала, что такие люди существуют и также поддерживала их смелость, но просто не была готова резко попасть из стандартизированного общества в круг людей, которые с гордостью считали себя фриками. Сам Клод встретил меня в тот вечер в чёрном боди и полупрозрачной чёрной накидке, в которую кутался, когда выходил покурить на свежем воздухе. Мне, одетой в обыкновенные джинсы и кроп-топ, стало как-то неловко, на что Клод успокоил меня:
– В этом всё и дело. Ты одеваешься так, как чувствуешь себя. Ограничений нет. Вполне нормально, когда женщина одевается как женщина, а мужчина как мужчина, и так же нормально, когда мужчина одевается как женщина и наоборот.
К слову, Клоду шёл его новый, увиденный мною впервые образ. Тому, как сидело на нём боди, могла бы позавидовать любая девчонка. Учитывая его универсальное лицо, ему подходили многие вещи, включая нюдовый макияж, который блестел на его коже переливом цвета слоновой кости. Всё это было для меня в новинку, но мне чертовски нравилось это внезапное перемещение в мир отсутствия рамок, где люди – это просто люди.
В самом начале вечеринки Клод мягко взял меня за плечо, протискивая через толпу, собравшуюся в гостиной, и отвёл меня прямиком к Майку и Генри, образовавших своё маленькое общество в уголке просторной кухни.
– Ребята, хочу познакомить вас с Норой – я про неё рассказывал.
Те среагировали моментально.
– Та самая Нора, которая даже не попросила автографа? – улыбнулся мне Майк.
Я была напряжена и натянута как струна, но смогла подтвердить.
– Да, это я. Очень приятно с вами познакомиться.
– И нам. – Генри бросил на меня милый взгляд полупьяных глаз. – Мы втроём сейчас будем выступать в гостиной. Слышала когда-нибудь наши песни?
– А то!
С каждой новой секундой я ощущала себя всё застенчивее и застенчивее, словно до конца не могла поверить, что я действительно вхожа в общество актёра и музыканта Клода Гарднера. Впрочем, ребята быстро заставили меня забыть об этом.
Через десять минут все в гостиной заняли места на полу перед маленькой импровизированной сценой, похожей на низкий помост. На ней стояли барабанная установка, гитара и клавиши, и Клод, Майк и Генри распределились между инструментами.
Раньше я слышала их песни и нельзя было сказать, что я находилась под впечатлением от них, но и разочарованием тоже не пахло. Если говорить по-честному, то поистине певческим голосом обладал только Майк. Он был единственным самородком среди них троих, в то время как голос Генри был тихим и больше напоминал протяжное бормотание священника, нараспев читающего молитву. С Клодом же… С Клодом было всё сложнее. Его голос – от природы низкий и хриплый – мог взять на удивление высоченную чистую ноту, но он предпочитал больше говорить в микрофон, нежели петь. В тот вечер я всё равно сидела перед сценой и улыбалась как дурочка, радующаяся возможности слышать их троих вживую.
После небольшого концерта все уселись в круг за игральные карты. Меня, разрумянившуюся и довольную, позвали занять место в этом кругу и сыграть партию-другую. К тому времени я уже знала около семи человек и чувствовала себя более уверенно.
На самом деле карты никого не интересовали. Все уселись в круг, чтобы вести пьяные продолжительные беседы, как это обычно бывает в компаниях. В процессе обсуждения всплыла очень занимательная любопытная мне фраза.
– Клод, желаю послезавтра удачи.
– А что будет послезавтра? – поинтересовалась я, находясь под лёгким градусом от домашнего сидра.
Клод заговорщически сверкнул глазами, прикурив самокрутку.
– Увидишь.
Из моей головы совсем вылетело, что на послезавтра была намечена премьера фильма, где Клод играл второстепенную, но ключевую роль. Я всегда следила за новостями и даже ставила себе напоминания в заметках телефона, чтобы не пропустить то или иное событие, которое должно транслироваться по телеканалам, но в день-икс я банально про это забыла и включила прямую трансляцию уже на её середине.
То, что я увидела, шокировало меня. Я ощутила волну будоражливых мурашек по всему телу, когда Клода показали общим планом, стоящим со своими коллегами на красной дорожке.
Ноги Клода объяли узкие сверху и широкие снизу персиковые брюки-клёш. Его грудь спокойно вздымалась под коротким, слишком коротким топом цвета старого выцветшего кружева, а на плечах лежала идеально подобранная шубка бургундского оттенка. Ну а на ногах… На ногах поблескивали скромные лодочки.
Вот это я называла «выпасть в осадок». Я не могла разобрать своих чувств, ведь Клод в первый раз появлялся в подобном виде публично, но спустя несколько минут я ощутила какое-то смутное сытое удовлетворение от презентуемого Клодом образа, в довесок подчёркнутого неброским светлым макияжем. Светлый всегда был ему к лицу.
– Господи, что за чудище такое, – ахнула моя мама, сидевшая рядом со мной на диване. – Это твой как его там?..
– Клод Гарднер, – несколько раздражённо произнесла я.
– Ну и мерзость, – покривилась она. – Какой мужчина с нормальной психикой станет рядить себя куклой?
Я крайне терпеливо пояснила:
– Это небинарная агендерная личность.
– Это аморальщина!
Я развернулась к ней вполоборота, «с упоением» готовая слушать типичные проявления чужой нетерпимости, взращённой святыми постулатами традиционного общества.
Тем временем мама продолжала:
– Сегодня он одевается в женщину, а завтра пропагандирует педофилию, как ты не понимаешь!
– Какая между этим связь? – Я скептично приподняла бровь.
– Такая, – отрезала мама, заканчивая разговор. – Человек, стёрший одну грань, сотрёт и другую, вот увидишь. Это всё – о гранях.
Я, конечно, жутко на неё обиделась. Для меня не было секретом, что мама довольно-таки непреемственна по отношению к людям, которые пренебрегают стандартами и нарушают, по её излюбленной фразе, общественные нормы морали, но возвращаться к подобным темам даже изредка было для меня настоящей мукой.
Толерантность я воспитала в себе сама. Я всегда думала: «почему кто-то должен страдать только потому, что он любит кого-то или выражает себя так, как он себя чувствует? Это ведь в высшей степени несправедливо». Подтверждение своим мыслям я находила в книгах, кинематографе, музыке, изобилующей мотивами, затрагивающими остро стоящие проблемы нетерпимого общества. Какие только аргументы я не слышала. Все они были топорными, узкими, шаблонными и все как один твердили – «противоестественно». Когда-то я правда пыталась спорить с такими людьми, однако потом поняла, что лучше потратить время на что-то действительно полезное. Для своих нервов в том числе. То же самое в моём поведении с мамой – я просто молчала.
Меня огорчал тот факт, что мы с ней находимся по разные стороны возникшей полемики, и иногда в голову закрадывалась мысль – стоит ли ограничить наше с ней общение из побуждений своей принципиальности? В мире существуют два главных аспекта, на которых зиждется общество: твоя жизненная позиция и твоя семья, и я считала, что люди, взявшие на себя смелость выбирать, – либо очень глупы, либо чертовски мудры. Я была где-то посередине и вплоть до своих двадцати двух оставалась таковой.
Премьера, на которую так эпатажно разоделся Клод, прошла успешно. Пресса и зрители были довольны его смелым образом и даже окрестили его дивой, и это прозвище закрепилось за ним раньше, чем он снова появился на публике в подобном виде.
Я восхищалась Клодом во всех аспектах: восхищалась его характером, его воинствующей позицией, его действиями, его движениями, его внешностью. Да, я знала, что существует такое понятие, как «идеализация», в которую мама меня часто «тыкала» носом, но предпочитала думать, что если мое мнение о Клоде и субъективно, то только минимально. В конце концов, я общалась с ним «глаза в глаза» и могла с полным на то правом заявить, что он такой, каким я его себе представляла, основываясь на его публичных появлениях, таланте и интервью: искренним, добрым, солнечным, справедливым, сияющим ярче тысяч звёзд на небе. Этот мир не заслуживал Клода Гарднера.
Наше общение с Клодом развивалось постепенно. После второй встречи временно мы перешли на смс-ки из-за его плотного графика – музыкальные туры и съёмки в кинокартинах выжимали из него все силы. Однажды мы с ним созвонились и он внезапно спросил:
– Нора, ты всё ещё рисуешь?
– Эм, да?.. – неуверенно отреагировала я на этот вопрос.
– Один мой знакомый увидел нарисованный тобой портрет и теперь хочет, чтобы ты нарисовала его с дочерью. За плату, разумеется.
– Да я как бы… – пробормотала я. – Могу и просто так нарисовать…
– Не говори глупости. Любой талант, если это правда талант, стоит больших денег.
Улыбаясь в трубку, я прикусила губу.
– Уговорил.
С тех пор, как я в семнадцать лет впервые взяла краски и полотна, я не отходила от этого своего увлечения, открывшегося во мне благодаря Клоду. Из раза в раз я совершенствовала свои навыки и разные техники рисования, пока не достигла, так сказать, пика своих умений. Конечно, я не останавливалась на достигнутом, но уже вполне считала себя мастером, способным на многие творческие эксперименты. Когда Клод предложил мне нарисовать его знакомого, я осознала, что то, чего я хотела, начинало постепенно сбываться, а хотела я превратить это хобби в смысл моей жизни.
Кажется, я уже упоминала, насколько я была благодарна Клоду. Он стал для меня Вдохновителем (именно так, с большой буквы), и это заведомо окупало все на тот момент ещё не случившиеся «эксцессы». Я часто рисовала портреты Клода, и он об этом знал и поддержал меня, когда я решилась сменить «репертуар»:
– Кисть в твоих руках способна на большее, чем просто изображать мою пафосную мину в разных вариациях.
История моей дружбы с Клодом весьма любопытна. Даже для меня. Я не знала точно, в какой момент всё пошло не так, но смутно догадывалась, что это «не так» было с самого начала. Надо было лишь только заметить, только обратить внимание…
Но я не заметила. Только запоздало схватилась за голову, когда Рубикон был бесповоротно перейдён. Как это там – точка невозврата? И Клод благополучно оставил её позади.
Глава вторая
Любила ли я Клода?
Безусловно.
Ни для кого не секрет, что многие влюбляются в своих кумиров. Влюбляются все по-разному: кто-то с уважением, кто-то маниакально, позволяя себе вопиющее поведение вроде нарушения личных границ, а кто-то – одержимо, в высшей степени фанатично.
Истории убийств знаменитостей своими поклонниками до сих пор обсуждаются всем миром, как довольно-таки парадоксальный феномен. Я никогда не брала на себя смелость трактовать подобные случаи в какой бы то ни было компании, но про себя всегда думала – любовь фанатов превращается в ненависть лишь по той причине, что те просто сходили с ума от мысли, что кумиры им не принадлежат, а само убийство – есть акт крайнего помешательства, дарующий обманчивую мысль: «никто кроме меня не смеет распоряжаться его/её жизнью, потому как именно я знаю о нём/ней больше всего и люблю так сильно, как не способен любить кто-то другой».
Либо всё менее прозаично и дело в банальном, но таком сильном и всепоглощающем чувстве, как разочарование. Очень давно кто-то рассказывал мне историю про солдата, которому морально помогали держаться песни одного очень известного исполнителя. Со временем солдат вбил себе в голову, что этот музыкант писал свои композиции именно для него, для него, часами сидящего в окопах и бормочущего вросшие в самую душу строчки песен. После войны, когда солдату удалось встретиться со своим кумиром вживую, вся его иллюзия рассыпалась как труха.
«Нет, – как можно мягче сказал музыкант, – все мои песни написаны для всех моих поклонников».
Можно представить себе степень обиды, разочарования и всеобъемлющей боли бедолаги-солдата, ведь он верил, так искренне верил, что все эти песни каким-то образом были адресованы ему. Эта ситуация не повлекла за собой никаких последствий для самого музыканта, но именно на подобном разочаровании и боли может разгореться костёр смертоносной, жгучей ненависти.
Я не эксперт, но точно знала, что моя любовь к Клоду была тесно сопряжена с уважением, и именно поэтому с моей стороны никогда нельзя было заметить неуместных «поползновений» в его сторону. Я любила и уважала Клода настолько сильно, что не делала даже самых маленьких намёков, призванных продемонстрировать степень романтической и сексуальной увлечённости.
Самое интересное произошло спустя два года нашего почти непрерывного общения. А интересное заключалось в том, что моё чисто фанатское обожание превратилось в спокойное бескорыстное чувство благодарности. Обожание всегда проигрывает молчаливой благодарности, потому что оно – всего лишь слепое благоговение и раболепие, не имеющее под собой таких важных чувств, как беспокойство, забота и безусловная тихая любовь, которой неважно, полюбят ли её в ответ.
Однако ко всему этому прилагается ремарка – эта самая безусловная тихая любовь иногда мешает мыслить трезво, если твой кумир попадает в какую-либо неприятную историю. И не имеет значения, хорошо ли он поступил, плохо ли – ты всё равно будешь его любить, потому что он становится твоему сердцу как родной, – ни больше, ни меньше.
Поклонники делятся на два типа: осуждающие (потому что они искренне полагают, что любовь даёт им это право), и смиренные (согласные с каждым словом и действием тоже из-за любви). И вот сиди и думай, к какой категории ты относишься.
Учитывая моё личное знакомство с Клодом, я относила себя к первой. Родные люди всегда осуждают друг друга из-за всевозможных треволнений. Словом, я считала себя правильной фанаткой (а через некоторое время и подругой), однако я не смогла заметить в Клоде то, что в итоге повлекло за собой большие последствия – боль.
В его глазах всегда была боль – «фоновая», неярко выраженная, зарытая где-то очень глубоко, но периодически дающая о себе знать.
Раньше мне приходилось быть свидетелем странного поведения Клода, вроде того, что иногда он предпочитал одиночество компании друзей, причём такие периоды у него наступали резко, непредсказуемо; иногда он выглядел слишком отстранённым и иногда – хоть мне, признаться, это всё же очень не нравилось – злоупотреблял травкой. Я искренне считала, что он просто уставал – ещё бы, такая плотность графика могла измотать физически и морально кого угодно, – но заметила кое-что интересное: то, с каким пониманием смотрели на него Майк и Генри.
– Вы, ребята, точно что-то знаете, – сказала им я, когда уже в третий раз заметила странное состояние Клода.
– Мы знаем не больше твоего, – заверил меня Генри.
Я упрямо покачала головой, будучи весьма обеспокоенной.
– Быть такого не может.
– Ладно, слушай, – выдохнул Майк. – Дам подсказку – аббревиатура из четырёх букв. А дальше понимай как хочешь.
Но я так и не поняла.
Конкретные проблемы начались на третьем году нашей дружбы. Тогда мы с Клодом уже свободно общались друг с другом и часто проводили время вместе в кругу других таких же близких друзей. Пару раз он даже брал меня на съёмки. Он считал меня своей очень хорошей подругой и был щедр на широкие жесты. Иногда мы торчали в моей маленькой студии, которую я снимала, чтобы заниматься там своим творчеством. Помещение выглядело пустым и серым, обставленным только диваном посередине и большим зеркалом, прикрученным к стене возле входной двери. Однако стоило мне завести туда все мои мольберты и картины, студия приобрела оттенки. Оттенки достаточно сумбурные за счёт творческого беспорядка, который я там невольно навела в процессе безудержных вдохновенческих порывов.
У Клода имелись ключи от моей студии. Однажды он воспользовался этим фактором и решил приятно меня удивить, прислав мне сообщение на телефон: «Н-стрит, 18:30. Сегодня». Учитывая, что я проспала половину дня после тяжёлой смены в ресторане, времени заглянуть в студию у меня не было, поэтому я отправилась по указанному Клодом адресу, предварительно позвонив ему и попытавшись вытащить из него хоть какое-нибудь объяснение.
– Ни за что, – не соглашался он, и я в этот момент представила его ухмылку. – Это тайна, познать которую получится лишь приехав по этому адресу.
– Вы сама загадочность, мистер Гарднер.
– И не говори. Жду тебя.
Я никогда не знала, что можно ожидать от Клода. Любая пришедшая в его голову безудержная мысль стремилась обрести физическую форму и преуспевала в этом. Именно поэтому Клода называли талантливым, креативным, молодым актёром.
Я приехала в пункт назначения и увидела столпотворение возле одной из маленьких уютных галерей города. Кто-то стоял и курил, кто-то находился на улице за компанию, а кто-то держал в руке бокал красного вина. Я протиснулась через большое количество людей и вошла в галерею.
Я обомлела.
На белых стенах, на расстоянии полутора метров друг от друга, висели мои картины. Их было двадцать – ровно столько удачных, сколько у меня их в принципе было за всю мою пока что непродолжительную «карьеру» художника. Там были и портреты, и натюрморты, и дриппинговые[1] полотна. Под картинами висели названия и авторство.
Я, конечно, воображала собственную выставку картин в очень смелых мечтах, но подумать не могла, что всем процессом суждено будет заняться не мне самой.
Ко мне подошёл Клод, улыбаясь во все свои тридцать два.
– Нора. – Он обнял меня, пребывающую в неком ступоре.
К нам сразу же подошли Генри и Майк.
– Вот наша звезда! – сказал Майк.
Генри подхватил:
– Ну как тебе, Нора?
Я не знала, что ответить. Чисто из вредности я могла бы отчитать их за непрошенное прикосновение к моим картинам, но вредничать не хотелось. Я ощущала только восторг и пока ещё не осознанную мной в полной мере радость.
– Я немного в шоке… Чья была затея?
– Наша, – хором ответили трое.
Я улыбнулась, и Клод взял меня за руку, потащив к небольшому фуршету, расположенному в другом зале.
– Как вам удалось собрать столько народа? – последовал логичный вопрос.
– Ну, я просто позвал своих знакомых, а они – своих знакомых… И, надо сказать, всё это довольно-таки серьёзные личности, занятые в области культуры и искусства.
На этих словах мне захотелось сгореть со стыда.
– Ты позвал людей искусства смотреть на мою мазню?..
– Ты снова скромничаешь, да? – почти угадал Клод, когда мы дошли до фуршета, возле которого стояло всего несколько человек. Меня это удивило, ведь, как правило, именно стол с закусками и напитками способен собрать вокруг себя больше людей, нежели чем картины какого-то непонятного, ещё неизвестного художника.
– И названия картин у меня ужасные, – добавила я.
Клод протянул:
– Бро-о-ось, Нора.
Я украдкой взглянула в соседний выставочный зал и заметила приличное количество людей, столпившихся возле одной из моих картин. Я назвала её «Эпикурейское наслаждение». Там был изображён полуголый юноша с гречески-кудрявыми светлыми волосами, держащий в руках чашу с вином. Юноша лежал на диване, а вокруг него в подобострастных позах застыли прекрасные девы, одна из которых смогла-таки дорваться до объекта своего вожделения и с лицом иконописного удовольствия касалась его плеча одними лишь подушечками пальцев.
Мы с Клодом, Майком и Генри какое-то время стояли у фуршета.
– Возможно, кто-то захочет приобрести себе одну из твоих картин, – заметил мне Генри. – И когда «молва» сделает своё дело, тебе больше не придётся работать в ресторане.
– В элитном ресторане, попрошу заметить, – поправила я.
– Не твоё это, – высказал Майк своё мнение, отправляя в рот канапе. – Быть официантом – неблагодарное дело.
Я хотела было возразить, но невольно посмотрела на Клода. Он молчал. Причём молчал уже несколько минут. Он смотрел за мою спину нечитаемым, пустым взглядом, а его губы сжались в тонкую напряжённую линию. Я проследила его взор и на мгновение обернулась, среди толпы так и не заприметив никого особенного.
– Клод, ты что? – Я коснулась его куртки.
Заторможенно он перевёл взгляд обратно на нас.
– Ребят, на этом я, наверное, пойду, – еле связал он слова в фразу заплетающимся языком.
– Ты не хочешь разделить со мной миг моего триумфа? – наигранно обиженно сказала я, будучи несерьёзной и не осознающей, что, возможно, случилось действительно что-то нехорошее.
– Ты… – пробормотал он потерянно. – Ты молодец, Нора. Мне пора.
Когда он развернулся и ушёл, оставив нас троих в недоумении, я увидела, как его рука потянулась во внутренний карман куртки, где у него всегда хранились самокрутки с марихуаной.
Я ещё подумала тогда, мол, бывает – все творческие люди подвержены небольшой «шизе», поэтому вскоре моё внимание снова переключилось на беседу с Майком и Генри, хотя где-то глубоко внутри во мне что-то скреблось. Я всегда старалась не быть курицей-наседкой, не быть навязчивой, слишком обеспокоенной, что в противном случае граничило бы с помешательством, как у какой-нибудь типичной мамочки. Я была его подругой, а дело друзей – всего лишь приглядывать друг за другом. Я так сильно уважала Клода и так яро запрещала себе наседать на него, что перестала подмечать детали, вовремя не увидев на горизонте ту приближающуюся наклонную, по которой вскоре скатилась его жизнь.
После выставки я написала ему, всё ли у него в порядке, на что он ответил мне кивающим анимационным смайликом. После этого мы не общались с ним недели три, пока не случилось нечто из ряда вон выходящее.
Обычно я не читала журналы и уж тем более газеты, предпочитая им более духовную пищу для ума, однако не смогла пройти мимо газетного киоска, в котором продавался выпуск одной очень скандальной жёлтой газеты с заголовком на обложке: «Вдохновился ли Клод Гарднер Джией Мари Каранджи[2]? О съёмках в наркотическом угаре».
Казалось бы, что общего у молодого восходящего актёра и давно скончавшейся от СПИДа модели? Так я думала, как-то непроизвольно игнорируя второе предложение заголовка, словно пытаясь защитить себя от этой абсурдной информации. Но, получается, если я пыталась защитить себя от неё, значит, что где-то подсознательно я допускала такую мысль о Клоде? Значит, подсознательно я догадывалась, что он способен на подобное? Я понятия не имела, как ответить себе на этот вопрос, поэтому, с надеждой ссылаясь на ненадёжный источник в виде данной газетёнки, решила тут же позвонить Клоду.
Судя по его хриплому низкому голосу, минутами ранее он спал, но мне было плевать.
– Пожалуйста, скажи, что это всё неправда, – вместо приветствия сказала я.
Клод моментально понял, о чём речь.
– Нора, всё не так, как это расписывают в СМИ.
– Тогда как? Новость всегда имеет под собой какое-то основание, инфоповод не берётся с небес, тебе ли не знать?
Клод вздохнул на том конце трубки.
– Послушай, давай не сейчас. Я чертовски устал.
– Не оставляй меня с этим.
– Ну, хорошо. Приезжай завтра на съёмки. Я предупрежу, и тебя пропустят. И, пожалуйста, – он устало протянул последнее слово, – больше не читай ничего из того, что пишут об этой ситуации.
Конечно, я прочитала.
Прежде всего я купила эту несчастную газетёнку и пробежалась глазами по первой полосе, где и был размещён материал о Клоде. Он был кратенький, но представлял собой основную «выжимку», рисующую ситуацию следующим образом: Клод заявился на съёмки, находясь в состоянии наркотического опьянения; он был подозрительно гиперактивным, постоянно выдумывал реплики и мешал процессу, влезая в кадр, когда снимали не его; когда это поведение надоело режиссёру, тот высказал Клоду пару нелестных слов о его неподобающем поведении, на что Клод плюнул ему в лицо, порвал сценарий и покинул площадку. В самом последнем абзаце говорилось о том, что никто не собирается разрывать с ним контракт, хотя этот вопрос определённо ставился на рассмотрение.
В Интернете писали совсем иное. Писали о том, что якобы Клод скурил прямо на съёмках два косяка какой-то неопределённой «зелени» и начал проявлять признаки девиантного поведения в виде препятствия процессу съёмок под предлогом того, что ему не нравился уже давно утверждённый сценарий. Здесь он уже не плюнул в лицо режиссёру, а выплеснул на него стакан воды, после чего поспешил покинуть съёмочную площадку.
Да, я обещала себе не делать поспешных выводов и не верить всему написанному на слово, но мощный диссонанс всё равно ударил по мне, как битой, и первые несколько секунд после осмысленной мозгом информации я стояла в ступоре прямо посреди улицы и уже начинала чувствовать, как на виски давит неприятное ощущение вплоть до потемнения в глазах.
Я слышала много историй об абсурдном поведении звёзд на публике и каждый раз не бралась судить о той или иной ситуации, потому что саму правду, которую никак не передают новостные сводки (хотя отчаянно пытаются), никто так и не узнает. Однако я была склонна считать, что в конфликте всегда виноваты обе стороны хотя бы потому, что ни одна из них не применила самую верную тактику – дипломатический подход. Понятное дело, не все владеют навыками дипломатии, но всем знакомо понятие компромисса. Некоторые считают компромисс своего рода проституцией из-за неумения выразить свою позицию и неумения придерживаться её до победного конца, но я относила саму суть компромисса к выигрышному варианту развития событий, потому что только так человек сможет остаться человеком понимающим и эмпатичным, и победа будет прежде всего для себя самого.
Что произошло в случае с Клодом было загадкой. Я не бралась судить, ничего не зная, и это незнание мучило меня вплоть до той секунды, пока я не подошла к съёмочной площадке. Мне повесили на шею бейджик с надписью «ассистент», и я пошла по направлению к основному разворачивающемуся действу недалеко от павильона. Клод доигрывал сцену, в которой он шёл по улице мимо многочисленных бутиков рядом с милой девушкой. Они о чём-то разговаривали и улыбались. Увидев улыбку Клода, от моего сердца отлегло, потому что именно эта улыбка всегда символизировала для меня одно – что всё в полном порядке.
Когда прозвучало «стоп, снято», спустя пару минут Клод подошёл ко мне, на ходу прикуривая сигарету.
– Отойдём, – сразу же кивнул он в сторону.
Мы встали в теньке, спрятавшись от палящего солнца.
– Ну и?
Клод какое-то время молчал, сосредоточенно смотря вниз и обмозговывая, что мне сказать.
– Как я уже говорил, всё не так, как об этом пишут. – Наконец он посмотрел на меня и выдохнул струйку сизого дыма. – Мой коллега по фильму предложил мне выкурить косячок в перерыве.
– Косячок?! На съёмках?!..
– Погоди же ты, – с нажимом произнёс он. – Мы делали это в моём трейлере. Мы немного расслабились, стали чуть бодрее, активнее. Признаю, было дело – мы немного отошли от сценария, немного сымпровизировали… К сожалению, режиссёру это не понравилось и он решил перейти на личности, чего я от него никак не ожидал. Ну я и толкнул его плечом, когда уходил, и покинул съёмки.
К концу рассказа я уже хваталась за голову.
– Естественно, ему не понравилось! Кто в здравом уме вообще позволяет себе баловаться наркотиками на работе?
– Я знаю, это плохо, но… Мне было нужно, понимаешь?
– Нет, не понимаю.
– А я этого и не жду. Просто иногда такое бывает.
– В последнее время ты стал часто налегать на травку. Я долго молчала, но теперь не буду. Всё это чушь собачья, что она якобы помогает в повышении сенсорной активности. Единственное, что она делает – это туманит мозги и вызывает привыкание.
– Речь не об этом. Речь о ситуации. А ситуация такова, что в итоге всё закончилось хорошо. Режиссёр оттаял и в довольно сдержанных тонах мы обоюдно извинились. Мы по-прежнему в нормальных отношениях.
– И это, чёрт возьми, чудо! – В недовольстве я тяжело выдохнула.
Повисло молчание. Я слышала, как с тихим шипением сгорает табак с каждой затяжкой Клода и смотрела на него, стоявшего передо мной, но почему-то так и не покаявшегося в полной мере.
Я отвлеклась на свои мысли, а когда вынырнула из них, увидела у Клода тот же самый опустошённый взгляд, что и на выставке пару недель назад.
Я обернулась.
За моей спиной, метрах в тридцати шли двое мужчин, среди которых был режиссёр снимаемой кинокартины. Второго я не знала, но отчётливо помнила, что именно его лицо я видела на выставке, когда точно так же оборачивалась на толпу через плечо. Удивительное совпадение.
Они не спеша шли по направлению к нам.
С каждым их шагом Клод бледнел и бледнел, и я не успела ничего спросить, как двое уже подошли к нам на расстоянии вытянутой руки.
– Клод, хочу познакомить тебя и твою ассистентку с Нилом Уайтри, новым сорежиссёром картины.
Нил, лысый средних лет мужчина, улыбнулся, растянув губы в тонкую линию, однако его взгляд, направленный на Клода, был очень странным, таким, какой кидают друг другу люди, познакомившиеся в каких-то противоречивых обстоятельствах, но не видевшие друг друга уже несколько лет.
– Приветствую. – Нил протянул руку Клоду.
Клод посмотрел на эту протянутую руку как на нечто очень опасное и радиоактивное, но медленно, заторможенно, вытянул вперёд и свою руку для слабого рукопожатия.
– Да, добрый день, – произнёс Клод почти безэмоционально.
Тем временем представленный нам сорежиссёр галантно поцеловал мою руку, явно находя меня достаточно интересной.
– Приятно познакомиться, – сказала я.
– Клод, – главный режиссёр обратился к нему, напоминая, – через пятнадцать минут начинаем.
Клод ничего не ответил, в упор смотря в лицо Нила, и даже ни разу не моргнул. Это было одним из тех его состояний, которое я никогда не могла правильно интерпретировать.
– Ладно, ребята, мы пошли к площадке. Не задерживайтесь.
Пару часов я стояла среди съёмочной группы, наблюдая процесс съёмки, и, надо сказать, с Клодом сделалось что-то не так. Он едва был сосредоточен на своих репликах и один эпизод приходилось переснимать несколько раз. Впрочем, в итоге он сделал своё дело как и подобает профессионалу, но для этого ему пришлось действовать сквозь волевое усилие.
В конце съёмочного дня по предварительной договорённости мы вместе отправились в его трейлер. Там Клод ощутил себя более-менее раскованно, расслаблено, и я, решив воспользоваться моментом, спросила:
– Почему ты так странно реагируешь на Нила? Вы с ним знакомы?
– Прошу тебя, Нора, давай не об этом. Просто посиди со мной немного. Можешь даже остаться. Так будет даже лучше, но, – сразу же он обозначил условие, – мне нужно курнуть, и я хочу сделать это без нравоучений.
– Потому что «так нужно»? – спросила я.
– Потому что так нужно, да.
Я сидела рядом с ним на кровати и наблюдала за развитием с каждым днём укрепляющейся в нём зависимости и ничего не могла с этим сделать. Мне было горько.
Горько оттого, что Клод налегает на травку, и горько оттого, что я не знала, чем помочь хотя бы потому, что Клод не имел привычки распространяться о причинах своих «пограничных» состояний.
Около десяти минут мы просидели молча.
– Ты не хочешь остаться один? – запоздало спросила я в ответ на приглашение переждать в его трейлере ночь.
– Не знаю. В последнее время я ничего не знаю.
– Как это понимать?
– Скажем, если ты останешься, мне будет не так одиноко, но с другой стороны одиночество – это то, к чему я всегда подсознательно стремлюсь. Парадокс, да?
Ясно, значит, в его голову уже успело ударить, раз он начал философствовать.
– Ладно, давай останусь. На кровати вдвоём поместимся?
Тот пожал плечами.
– Вполне. Если будем лежать на боку, то уж точно.
На том мы и порешили.
Пока Клод был в душе и смывал с себя грим и пот, я, не раздеваясь, юркнула к стенке и забралась под одеяло. Спустя пару минут ко мне присоединился Клод, высохший и одетый в свободные штаны и футболку. Рукой он потянулся, чтобы выключить ночник, и поудобнее устроился на краю кровати, смотря мне в глаза.
Ещё года два с половиной назад я и думать не могла, что мне придётся лежать в одной постели с Клодом Гарднером. Тогда подобная перспектива казалась недосягаемой и даже абсурдной, однако вместе с тем я могла грезить об этом ночами. И вот теперь я лежала с Клодом на одной кровати, смотрела на его немного сонное лицо и понимала, что не испытывала того подросткового восторга, а испытывала безграничное, тихое и, к сожалению, безответное чувство искренней любви.
– Спеть тебе колыбельную? – шутливо спросила я.
– Просто развернись ко мне спиной, и я обниму тебя, – ответил Клод более чем серьёзно. – Я просто забыл дома свою огромную подушку, которую постоянно обнимаю во сне.
Что ж, быть подушкой для Клода не так плохо. Я повернулась к нему спиной, и на мой бок тут же легла его тяжёлая рука.
– Спокойной ночи, – пожелал он.
Мы заснули быстро.
Поутру, признаться, просыпаться было некомфортно из-за затёкшей левой части тела, на которой я лежала, но рука Клода всё ещё покоилась на мне, а это окупало любые неудобства.
– Теперь можно выкинуть свою подушку за ненадобностью, – чуть позже в шутку сказал проснувшийся Клод. – Ты отлично справляешься с её ролью.
– Я польщена.
Тут, словно что-то вспомнив, Клод нахмурился.
– Ладно, мне пора собираться.
– Ты уверен, что у тебя всё в порядке?
– Более чем.
– Ладно. – Потянувшись от души, я встала с кровати. – Тогда я пойду.
– Увидимся, Нора. Не пропадай.
Поразительно на самом деле, потому что если кто из нас двоих имел привычку пропадать, так это точно не я. Иногда Клод пропадал так надолго, что даже Майк и Генри не знали, где он находился иной раз.
Вообще я много знала про распорядок его дня, но иногда у него бывали свободные от съёмок «окна», которые он проводил либо с нами тремя, либо в полном одиночестве где-нибудь на краю Вселенной. И вот с таким Клодом я мечтала поговорить больше всего – с Клодом, который разделяет минуты бытия с самим собой; мне всегда было интересно, о чём он думал в подобные моменты, что его тревожило или, наоборот, радовало, что для него значила жизнь в эти мгновения и что для него значил весь мир. А может, ничего и не значил. Может, для него этот мир – всего лишь игра и он в ней великий притворщик, как некогда пел мой любимый Фредди[3]. С другой стороны, притворщики держат своё лицо, свою маску и всегда стараются показать, что они не унывают, в то время как Клод наоборот был склонен к прямому выражению своего того или иного состояния, хоть и не говорил о первопричинах. Я не исключала, что иногда он врал, когда говорил, что всё хорошо, но он и так играет перед камерами слишком часто, чтобы постоянно играть ещё и в жизни на глазах близких людей. На то они и близкие, чтобы не стесняться выражать рядом с ними свои чувства, эмоции…
В общем, я в очередной раз запуталась, как путалась всегда, стоило лишь мне пробовать трактовать слова, действия и само поведение Клода. Для меня существовал только один самый важный факт, перечеркивающий всю эту путаницу, – то, как сильно я его любила, и этого одного чувства было достаточно, чтобы удовлетвориться своей жизнью. Иногда я понимала фразу «не сотвори себе кумира», ведь если сотворишь, то сосредоточишь свою жизнь исключительно вокруг и для него, и молча будешь довольствоваться простым общением, не смея даже и думать о чём-то большем, словно Он – божество, а ты – проводящий обряд жрец, если не жертвенный барашек на заклание. Раньше я много могла рассуждать на тему фанатов и кумиров, но когда сама стала фанатом, в голове образовался туман, уничтоживший трезвость ума, хотя я упорно пыталась доказывать себе обратное, тем самым создавая иллюзию персональной независимости от кого-либо и чего-либо.
После разбора полётов произошедшего на площадке небольшого конфликта моя связь с Клодом ненадолго прервалась. Я относилась к этому на удивление спокойно и вместо того чтобы судорожно переживать по поводу целых недель молчания, я занималась своими делами. После выставки нанятые грузчики вернули мои полотна обратно в мою мастерскую и, оказавшись в привычной обстановке, я снова начала творить. Я не могла представить своей жизни без этого. Почему я любила Клода Гарднера? Да за то, что он, сам того не зная, подсказал мне, кто я есть на самом деле. Увлечение Клодом – судьбоносное увлечение, и любому, кто спрашивал или ещё спросит меня, что дало мне то, что поверхностно окрестили «фангёрлингом», я могла ответить одно – «всё».
Кажется, я уже говорила о том, что в мире тысячи таких же как я людей, нашедших себя через увлечение кем-либо, и что не все являются диванными потребителями. За одно только это многие готовы простить своим кумирам всё, что угодно.
Спустя некоторое время в Интернете появились фотографии с одного светского мероприятия, на котором Клод предстал в очередном своём смелом образе. Как-то в одном из давнишних интервью Клод сказал, что считает одежду олицетворением своего состояния, и, вспомнив это, я весьма огорчилась, потому что сам образ Клода словно отдавал «похмельной» потрёпанностью и кричащим, не вполне осознанным им самим «помогите».
Глава третья
По прошествии времени у меня осталась одна губительная привычка – курить. Курить помногу до чувства тошноты. После всего случившегося в этом было для меня некое наказание.
Мы стояли с Майком и Генри около здания суда и молча дымили. Мимо нас прошёл адвокат Клода, держащий на подставке два стакана кофе. В одном из них определённо точно был американо без сахара, – уж предпочтения Клода я знала наизусть.
При взгляде на адвоката во мне просыпались смешанные чувства: стыд, вина и прочие неприятные ощущения. Была и другая эмоциональная «смесь», под влиянием которой я выступала в суде, и именно она не позволила мне продолжать потворствовать тому, что происходило на протяжении долгих месяцев до этого. Это было чувство, какое обычно возникает у человека, стоящего у истока правосудия и своим словом способного творить это самое правосудие. Правосудие – то, за что я цеплялась в последнее время так отчаянно. Это слово подразумевало справедливость и необходимость поступать по соображениям совести.
– Кто из нас последний с ним разговаривал? – бесцветно спросил Майк.
Я таким же загробным тоном ответила:
– А есть какая-то разница? Из него всё равно слова не вытащишь.
– Но хоть что-то он говорил, – вспомнил Генри свою последнюю с Клодом встречу в специальной переговорной. – Спросил, как у нас идут дела.
– Это логично, ведь про себя говорить он не особо желает, – с деланным равнодушием высказалась я.
Меня не смущало, что мы с ребятами находились по разные стороны. Мотив у всех троих один – во благо.
Только буква закона и наказание способны даровать человеку искупление. Так считала лично я. Майк и Генри думали несколько иначе, но это не мешало нам стоять и разговаривать обо всём этом.
– Как её родители? – спросила я.
– Судя по их речи за трибуной, они настроены крайне агрессивно, – сказал Генри.
– Ещё бы. А что ещё они могут сделать?
– Чудесно, что ты понимаешь их, Нора, – Майк потушил сигарету об урну и выкинул её, – но Клоду бы не помешало, если бы кто-то понял и его.
Я слишком долго пыталась его понять и оправдывать его перед самой собой.
Многие со стороны могли подумать, что я холодна к Клоду и даже ненавижу его. Горько. Очень горько, что никто не знал, как сильно я его любила даже сейчас. И это не та глупая любовь, когда бабочки в животе и радостные взвизги от одной только встречи, и уж тем более не любовь сумасшедшая и абсурдная, которой страдали двинутые на голову поклонницы Теда Банди[4], а любовь самая незавидная и давно потерявшая свою романтическую суть. Пожалуй, это была любовь-привязанность (не путать с привычкой), а она в тысячу крат сильнее обычной любви, потому что быть намертво привязанным к человеку означает отказаться от притязания на него и продолжать любить не как вторую половинку, а просто как человека очень родного, и вот в этом «просто» таилась вся мощь чувства.
Скоро пора было возвращаться в зал. Оказалось непривычно видеть Клода в строгом чёрном костюме. Он давно перестал носить что-то эпатажное и яркое и максимум ограничивался драными джинсами и кофтами с горлом. Увидев его в зале в очередной раз, я начала вспоминать.
* * *
Мода явление, как правило, непостоянное. Раньше она гордо шагала по земле с одной целью – одеть человека со вкусом и с удобством. В нынешнее время мода превратилась в какой-то цирк, целью которого было продемонстрировать всю фантазию того или иного модельера. Проще говоря, мода перестала иметь практический характер и стала искусством из-за очень сложных и нередко абсурдных форм одежды. Я не осуждала никакие модельные дома и даже сама являлась большой поклонницей творчества (а это иначе никак не назовёшь) Айрис Ван Херпен[5]. Просто я не понимала, зачем звёзды рядятся в этот эпатаж как безмозглые куклы. Казалось бы, кто в здравом уме будет носить, например, три узких полоски ткани, едва прикрывающие всё самое интимное? Но такие личности были. Возможно, они больше не знали, как привлечь к себе внимание, а возможно – что большая редкость – имели намерение что-то сказать своим образом этому миру. Безусловно, существовал и коммерческий фактор – это сотрудничество между звездой и модельным домом. Словом, феномен экстравагантных одежд объясним в целом, но не в частности, если брать каждую публичную личность по отдельности, потому что публичные личности не отчитываются перед фанатами, почему они выбрали тот или иной образ. Они просто одеваются, как им вздумается, а те смотрят на них, как пастор на Священное Писание.
Вопросом моды я начала задаваться где-то в двадцать один год. Тогда Клод уже вовсю расхаживал в женской или унисекс одежде, и я была с ним солидарна только потому, что одевался и красился он грамотно, со знанием дела. Его стилем не занимался никакой стилист, Клод сам был подкован в данном вопросе и всегда правильно и гармонично сочетал элементы гардероба. До определённого момента.
В процессе продакшна Клод вёл себя странно. Мы с Майком и Генри пару раз посещали съёмочную площадку и видели, как Клод играет и как он ведёт себя по уже ту сторону камер. Он был напряжён физически и морально, постоянно оглядывался, опасливо искал кого-то взглядом, а когда не находил, на пару мгновений расслаблялся, и вот тогда он более-менее напоминал нашего старого доброго Клода.
– Когда у вас конец съёмок? Мы давно не давали концерты, – сказал Генри.
Клод покрепче затянулся.
– Конец через месяц. Потом постпродакшн. После этого я весь ваш. Кстати, – вспомнил он, – мне звонил один журналист, и он хочет взять у нас интервью. Вместе. Нора, ты тоже можешь присутствовать.
Я удивилась.
– Причём тут я?
Клод улыбнулся.
– А то ты не знаешь.
– Нет, не знаю.
– Ты важная частичка нашей импровизированной семьи, – заметил мне он. – И я уверен, тебе будет что сказать.
К нам подбежал парень-ассистент.
– Клод, Нил хочет тебя видеть.
Клод как-то нехорошо напрягся.
– Зачем?
– Не знаю, – пожал паренёк плечами. – Моё дело донести до тебя информацию.
Благодушное настроение Клода моментально улетучилось. Напоследок он затянулся сигаретой так глубоко, словно желал прожечь себе лёгкие едким дымом, и остервенело потушил её об урну.
– Всё нормально? – спросил Майк.
Клод налепил улыбку.
– Пре-кра-сно. Просто замечательно. Ладно, мне пора.
Следующим днём на премьере ранее снятого фильма Клод объявился просто в ужасном наряде. Создавалось такое впечатление, что при выборе образа он просто вслепую достал из шкафа первую попавшуюся вещь и надел её на себя. Это был полностью закрытый балахон, похожий на греческий хитон в пол, больше напоминавший цвет грязи, а на ногах – о ужас – красовались красные лакированные полусапожки. Меня накрыло удушливой волной «испанского стыда». Раньше Клод никогда не позволял себе одеваться безвкусно, однако я вспомнила его фразу о том, что он одевался так, как чувствовал себя, и я поняла, что что-то нехорошее с ним в жизни всё же происходило.
У меня имелось несколько версий:
1. Клод уставал.
2. У Клода творилось что-то непонятное на съёмочной площадке.
3. У Клода выработалась маниакальная зависимость от травки, без которой он уже не мог существовать.
При всём при этом я не исключала, что все три пункта могли образовать убийственное «комбо».
О первоистоках проблем Клод не говорил даже ребятам из музыкальной группы. Генри и Майк знали что-то очень поверхностно, отдалённо, и потому не торопились делиться скудной информацией, чтобы ненароком не соврать по незнанию. Как-то давно они намекали мне на какую-то аббревиатуру, которую я никак не могла понять, и на этом, собственно, их осведомлённость заканчивалась.
Спустя какое-то время меня очень удивил звонок мобильного, завибрировавшего по столу около трёх ночи. Не разбирая наименования звонившего я просто взяла трубку.
– Алло.
Пару секунд я слышала непонятное шелестение и возню.
– Нора… Нора.
– Клод? – Я тут же встрепенулась, резко сев и свесив ноги с кровати. – Что такое?
– Я не знаю… Не знаю, где я.
Внутри меня всё заледенело.
– Как это ты не знаешь, где ты?..
– Просто не знаю. Всё как в тумане.
– Так, – твёрдо произнесла я, собираясь с мыслями. – Опиши мне, что ты видишь перед собой.
– Нора, это невозможно. Я больше так не могу, понимаешь? Не могу.
Я вообще едва осознавала, о чём речь. Сначала он говорил о том, что где-то затерялся, а потом твердил «не могу», и это меня сильно путало.
– Сначала мы найдём тебя, а потом всерьёз поговорим о твоём состоянии. Итак, ещё раз, – я тяжело вздохнула, – что ты видишь перед собой?
– Лес. Скамейку. Я проснулся лёжа на ней, и голова… голова идёт кругом.
– Ты видишь какие-нибудь указатели, может быть, дорогу или машины?
– Указатель. Он. Далеко, – отрывисто пробормотал Клод сдавленным голосом.
– Иди до него, я повишу на линии.
Мне пришлось ждать около четырёх минут, пока Клод снова не подал голос.
– Пригород Н.
Я моментально сообразила.
– Жди там. Я приеду на такси.
Мне в голову не приходило размышлять, почему он позвонил именно мне, а не кому-нибудь из ребят. Я подорвалась с кровати, оделась и пулей вылетела из своей квартиры прежде, чем спросила бы разрешения у самой себя. Проще говоря, я действовала на автомате, как действует мать, когда узнаёт, что её сын попал в беду – она мчится со всех ног и ей плевать на время суток, погоду и прочие препятствия.
Я догадывалась, где ориентировочно находился Клод, и сказала таксисту везти меня за город до указателя пригорода Н. Время в машине тянулось долго, и я успела обкусать себе все губы в приступе острого волнения. Как Клод попал за город? Почему он не помнил, где он? И, наконец, что он такого принял?
– Здесь! Остановите! – нетерпеливо попросила я водителя, увидев ту самую лавку, на которой, низко-низко склонив голову, сидел Клод.
Машина с большей резкостью, чем полагается, остановилась у обочины.
– Не уезжайте. Скоро поедем обратно.
Таксист кивнул.
Быстрым шагом я подошла к скамейке. Клод поднял на меня красные потерянные глаза. Весь его вид был потрёпанным – словом, оставлял желать лучшего, впрочем, как и его состояние.
– Вставай, я отвезу тебя в город. – Не зная, как подступиться, я легко потрепала его по каменному плечу. – Там ты отдохнёшь, и после этого расскажешь мне, что произошло. Клод, ты слышишь?
Я старалась не наседать на него сходу, а дать время ему раскачаться, восстановить оставшиеся резервы моральных и физических сил. Но он молчал и лишь слабо кивнул, пытаясь подняться на ноги. Я тут же придержала его за локоть, и мы вместе кое-как дошли до машины.
Заплетающимся языком Клод назвал таксисту адрес своего дома, и после завершения поездки я накинула мужчине за рулём несколько лишних баксов, чтобы тот особо не распространялся на случай, если он узнал Клода. Машину я никогда не водила и не собиралась, потому что с моей задумчивостью можно запросто попасть в аварию и покалечить не только себя, но и – ещё хуже – кого-то другого.
Лишь однажды я бывала в доме у Клода, когда праздновалась очередная годовщина существования его музыкальной группы. Тогда эти хоромы произвели на меня вау-эффект, но, пытаясь довести Клода до входной двери, я едва ли замечала вновь представшее перед глазами шикарное жильё.
Клод достал из кармана штанов связку ключей и дрожащей рукой приставил нужный к скважине. С первого раза вставить не получилось, со второго – тоже, и тогда я взяла его руку в свою и, направив ключ в зазор, вогнала его до упора и провернула два раза.
Молча Клод вошёл, на удивление не проигнорировав галантной привычки придерживать дверь, снял ботинки, наступив им на пятки, и отправился точно на кухню, откуда спустя несколько секунд я услышала громкое жадное сглатывание.
Я вошла.
Напившись воды, Клод присел на барный стул, зарывшись пальцами в спутавшихся волосах.
– Нора, мне нужно, чтобы ты осталась, – хрипло выговорил он. – Мне нужно, чтобы ты осталась со мной, иначе, чёрт возьми, я не знаю, что я способен сделать.
– Я здесь, Клод, ты видишь это, – ответила я, не понимая, что можно сказать в такой ситуации.
– Нет. Останься со мной. Надолго. Я не хочу, чтобы ты оставалась, но так надо. Так надо, потому что так будет правильно.
– Просто объясни мне, что с тобой происходит в последнее время.
Тут Клод внезапно, истерически засмеялся, да так громко, что я вздрогнула. Самым пугающим был тот факт, что этот смех прервался очень резко, словно кто-то в его голове щёлкнул тумблером, как это бывает у психопатов.
Я думала, это пройдёт, думала, это пройдёт сейчас, только пару секунд, всего лишь пару секунд. Но тут губы Клода скривились и из его груди вылетел надсадный хрип вперемешку со спонтанным и оттого жутким стоном.