Читать онлайн Заметки на полях бесплатно
![Заметки на полях](/pics/b/103226/103226.jpg)
-1
Я в своей жизни залажал многое. Многое! но не всё. Самоубийство исполнил как по нотам, даже немного собой горжусь. Заранее подготовился, перебрал все способы. Резаться было стрёмно, таблетки жрать… Хм… А какие? Есть у меня вообще таблетки? А, ну, вот, анальгин, парацетамол… Это ж сколько надо такого сожрать, чтоб сдохнуть? У меня столько и нет. Разве что активированным углём догнаться и полфлакончика «Називина» залпом.
В общем, я решил набухаться и спрыгнуть с балкона. Тут прям куча плюсов была. Во-первых, восьмой этаж. Во-вторых, пьяному шаг сделать – что плюнуть. А в-третьих, назад не отмотаешь. Ну, то есть, таблетки можно выблевать, разрез – зажать, перетянуть. «Скорую» вызвать. Даже если вешаться – можно верёвку оборвать. А восьмой этаж – это чисто конкретно.
Я взял самого дорогого вискаря, на который хватило денег… Ладно, ладно, я взял самой дешёвой водки, на которую едва хватило денег. Пришёл домой, нажрался без закуски, оставил на столе придавленное бутылкой письмо («в моей смерти прошу винить президента США» – ну, всякое такое) и прыгнул с балкона.
Испугался, да. Протрезвел – мгновенно. Заорал что-то, кажется, матом. А потом – удар, боль, и – ничего.
Тут игра слов. Я про «и ничего». Удар, боль, а потом я встал – и ничего, живой. Только трезвый. И стою не на асфальте, а на плитке – кафельной. В бассейне.
Вот с этого всё началось, да.
0
Я осмотрел руки, ноги. Всё было целым. Ну, руки слегка дрожали, однако это, мне кажется, простительно после самоубийства.
Вдруг меня отвлек плеск воды. Я посмотрел в сторону бассейна. Там плавал полный лысеющий мужик в боксёрских трусах. Шумно отдуваясь и отфыркиваясь, он проплыл к дальней стенке, оттолкнулся и двинул обратно, ко мне. Я заинтересованно смотрел. Больше как-то не на что было. Кругом кафель, и свет непонятно откуда. Ни окон, ни дверей…
– Ну здравствуй, Сёма, – сказал мужик, доплыв до ближнего конца бассейна. Он остановился, сложил руки на бортик и с осуждением на меня поглядел. – Сдох?
Я только и смог, что пожать плечами. Как-то сложно на такой вопрос ответить.
– Немой, что ли? – заинтересовался мужик.
– Господи, я не твой, – пробормотал я почему-то. – Ближних я не могу любить…
– Я не «Господи», – нахмурился мужик. Я разглядел у него на шее латунный ключ на чёрном шнурке.
– А что это – ад? – спросил я, поёжившись.
– Я что, так плохо выгляжу?
Я сделал рукой жест – мол, ну, как тебе сказать… ну, ты понял.
Мужик как будто обиделся – снова поплыл к дальнему краю. Я проводил его взглядом. Вот ведь… Вот ведь, блин! В России и сдохнуть нельзя по-человечески. На что хочешь спорю: американец помрёт – к нему сразу симпатичная девушка в униформе подбегает, улыбается, протягивает анкеты, объясняет, как тут чего устроено. А у нас? Толстый мужик в трусах. Плавает. И по фиг ему на меня, абсолютно.
– А тебе на всех не по фиг было? – крикнул вдруг мужик от дальней стенки. – Мамка-то живая, поди? Али ещё кого оставил?
– А толку им всем с меня? – отозвался я, воскрешая в сердце все те мысли, с которыми шёл за водкой в супермаркет. – От меня ни денег, ни внимания. Внимания нет, потому что сутками пытаюсь деньги добыть. А денег нет, потому что согласно пророчеству. Вот только не надо мне тут лечить киношными фразами, а? «Ты можешь идти один», «всегда есть минимум один вариант», «рукописи не горят»…
– Рукописи-то с какого бока? – Мужик подплыл ближе.
– А с такого! – махнул я рукой и тут же вздохнул, растеряв весь запал. – Писатель я…
– Ну п***ец! Писатель… – Перед мужиком из воздуха возникли поручни, за которые он уцепился и втащил жирное тело на бортик. Трусы мерзко шлёпнули по кафелю. – А чего вскрылся-то? Из-за любви?
– Да какой там! – Я машинально присел рядом, достал сигарету и прикурил; мужик не заругался. – И не вскрылся я, а с балкона прыгнул.
– Вот, ещё и дворнику подгадил…
– Жизнь такая – и не захочешь, а подгадишь, хоть кому-нибудь. Ты вообще-то спросил – слушать будешь, нет?
Мужик пожал толстым плечом. Я расценил это как «да» и сказал, затянувшись:
– Да тупо всё, дядя. Ту-по. Не объяснишь, пережить надо. Вдруг понимаешь, что тебе уже – за тридцатник, ты работаешь на хреновой работе, перспектив – ноль, талантов… Ну, я писатель, да. Меня человек сто, может, читают, там, лайки ставят. И всё. Понимаешь? Всё! Ни хрена больше в жизни нет и не предвидится. Носишься, носишься, как белка в колесе. Кто-то после работы бухает, кто-то дурь по вене пускает – чтоб расслабиться, чтоб жизнь хоть как-то, хоть через дерьмо унюхать немного. Развалиться на диване и сказать: вот сейчас я живой, и мне срать на всё, я свободен! Мне повезло – я книги писал. Мне хреново – я пишу. Об меня ноги вытерли – я пишу. От меня жена ушла…
– Во! – Мужик поднял указательный палец. – Вот оно. А я говорил же – из-за любви. Люди вечно так: как дурь всякую творить – так из-за любви, а как умные вещи – так из-за денег. А потом голосят, что любовь – самое важное, а деньги – пыль. Где логика?
– Да пошёл ты! – обиделся я и бросил сигарету в бассейн. – Вообще больше ничего рассказывать не буду.
Я встал, демонстративно отошёл. Далеко-то было не уйти – стены кругом. Поэтому я просто отвернулся и сложил руки на груди – картина «Я обиделся».
– Да ладно, чё ты залупился-то? – проворчал мужик примирительно. – Давай, бомби дальше. Меня дядь Петей звать, кстати.
Эта вопиющая обыденность меня почему-то резко переориентировала. Я повернулся и, даванув на дядь Петю мрачного косяка, буркнул:
– Семён.
– Да знаю я. Чего сдох-то? Жена больно хорошая была?
Вот располагал он к себе. Грубоватый, немолодой, жизнью тёртый. У нас в фирме такой мужичок был – умер потом. Коляном звали, царствие ему небесное…
– Жена – обычная. Жена как жена. Просто, знаешь, дядь Петя… Последняя капля. Ушла, записку оставила – к моему же бывшему однокласснику свинтила, прикинь! А он, я знаю, какой-то «Йога-центр» держит, типа того. Ну, при деле, в общем. В школе ещё спортсменом был лучшим. И вот читаю я эту записку и понимаю: всё. Ну на кой хрен я вообще нужен? В кино хорошо – там можно плюнуть на всё и поехать в домик в лесу, а там – приключение. Или поехать развеяться на Гавайи. А там – приключение. Или просто прогуляться пойти, а там – приключение. А в жизни нет у тебя ни леса, ни домика, ни Гавайев. Выйдешь прогуляться, а в башке как дятел долбит: «У тебя кредит, у тебя жрать нечего, у тебя не жизнь, а говно». Неделю назад на остановке двух подростков видел – парень с девчонкой. Стоят, целуются… Я домой пришёл, в ванной заперся, и – не поверишь! – час рыдал, как сучка. Потому что ни хрена подобного у меня в жизни не было. И нет. И не будет уже точно. Раньше хоть за жену держался. А теперь… Не, ты не подумай, что я такой на нервяке и эмоциях, тельняшку на груди рванув – не. Я спокойненько. Даже записку оставил – ментам поржать.
Дядя Петя смотрел на меня задумчиво. Оттянул резинку трусов, отпустил. Щёлкнуло по объёмистому пузу. Я содрогнулся и достал ещё одну сигарету.
– А скажи, дядь Петя… А почему про вот это никто не знает?
– Про что?
– Ну, бассейн этот…
– А на кой хрен кому-то знать?
– Ну-у-у, дядь Петь… Вот лично я, если б знал, что после самовыпиливания будет бассейн с мужиком в трусах – ещё тридцать раз бы подумал, прежде чем с балкона шагать. И, уверен, не я один!
– Угу. А про вечные муки за суицид знал? Знал. Остановило оно тебя?
Я помолчал. Было над чем подумать.
– То-то же, – ворчал дядя Петя. – Как ты это себе представляешь? Каждый год на всё небо баннер заказывать: «А после смерти вас ждёт дядя Петя!»? И рожу мою, из бассейна улыбающуюся. Так всё равно ведь идиоты найдутся, которым покажется, что их обманывают, и на самом деле после смерти голая Мэрилин Монро.
– Никогда она мне не нравилась, – поморщился я.
– Да мне тоже. Блядовитая больно.
– Но, с другой стороны, если голая…
– Это да…
Мы понимающе посмотрели друг другу в глаза.
– Дядь Петя, ты как будто кота за яйца тянешь, – честно высказался я. – Чего не так?
– Да странный ты. Дай-ка дёрнуть. – Я протянул ему пачку; дядя Петя, матерясь, выудил влажными пальцами сигарету и, прикурив, продолжил: – Тут обычно суицидники рыдают, истерят. Ну, я их по стандартной процедуре и пускаю.
– Нервная работа, – посочувствовал я.
– Ага, вон, плаваю. Релаксирую, иттит его… – Дядя Петя плеснул ногой в бассейне. – А таких, как ты, почитай что и не бывает. Как будто правда там всё так погано, что ты даже на грамм не жалеешь.
– Не жалею, – покачал я головой. – Было б о чём жалеть – не прыгнул бы.
– Вот нехорошо это. Не должно такого быть. Зря мы, что ли, там – вот это вот всё? А? Быть не может, чтоб человеку в тридцать лет даже не за что уцепиться было. Вот ты говоришь, жена – обычная, жена как жена. А зачем ты на ней женился-то? На обычной?
– А была, что ли, другая? Познакомились, потрахались, пожили, расписались. Весело вместе было, не скучно. Сколько выбирать-то, чего ждать? Я всю жизнь ждал, надеялся, добивался, а мне вечно – хрясь по роже и – сидеть, сучонок, не твоё. Ну я и перестал дёргаться. Надоело. Достало, дядя Петя, правда, хуже горькой редьки. Давай меня уже по стандартной процедуре, что бы оно ни значило.
Дядя Петя затянулся, и глаза его хитро сверкнули.
– А переиграть не хочешь?
– Чего переиграть?
– Ну, жизнь. Ты смотри, подумай. Я, может, впервые такое предложение делаю. Вот скажи честно: был у тебя в жизни такой момент, когда поступил бы иначе – и всё бы по-другому пошло? А? Ну?
Я задумался. И честно сам себе признался: не-а, не было. Жил, как мог. Старался. Ну, из универа меня выпнули, да. Мог бы лучше учиться. Но попасть сейчас обратно в пыльную аудиторию и вгрызться в гранит науки… Да е**сь оно конём, мы лучше с дядей Петей покурим.
Глядя на моё лицо, дядя Петя мрачнел. Мне сделалось его жалко, я решил подыграть:
– А в когда вернуть можешь?
– Да как закажешь.
– А если в школу? Класс в восьмой? Слабо?
– Как два пальца обоссать, Сёма.
– А это… А если я накосячу? Ну, сделаю там чего-нибудь. Путина второй раз президентом не выберут, вселенная к хренам треснет…
– Ты за Путина не боись, – успокоил меня дядя Петя. – И я тебя во времени назад не верну. Там, у себя, ты подох – и кончено. Отплачут – забудут. Но миров-то неисчислимое множество – слыхал? Статистически есть такой, который почти идентичен твоему, но там тебе сейчас только тринадцать лет. Или четырнадцать? Сколько надо, в общем. Я душу того недоделка заберу, а тебя – в него.
– Пацана-то за что? – возмутился я.
– Так это ж ты, Сёма. Только маленький. Он вырастет – и с балкона ё***тся. Чё его жалеть? Один хрен, жизнь такая впереди, что даже вспомнить нечего будет. Душу я заберу, по отчётности всё сойдётся. А ты живи. Так, чтоб с балкона не прыгнуть. А потом, как помрёшь, мы с тобой встретимся и перетрём ещё разок.
– Так ты не только по суициду? Ты всех встречаешь?
– А чего дробить-то? – усмехнулся дядя Петя и, как я, бросил окурок в бассейн, где он тут же исчез. – Ну? Согласен?
И я протянул ему руку.
Вот хрен его знает, почему. Может, заподозрил, что я ему статистику порчу своей кислой рожей. Может, просто смеху ради. Жить-то мне вообще не хотелось. А может, просто вспомнил детство. Не что-то конкретное, а какое-то чувство, что ли. Ту невинность, ту веру, ту… Ту любовь. Тех двух подростков на остановке. Как они целовались… Как будто одни в целом мире, нет ни времени, ни пространства.
Я вспомнил вдруг – или даже не вспомнил, а почувствовал, – как стоял вот так близко и смотрел в глаза Кате, однокласснице. И что-то в сердце заныло, затрепетало. Может, это и есть тот самый момент, а? Вернее, был.
– Стопудово, он и есть, – проворчал дядя Петя. – Давай, до скорого, поживи там как следует!
– Стой, погоди, дядь Петя-а-а-а…
***
– А… – сказал я, и Катя удивлённо захлопала на меня глазами.
– Ты чего? – спросила она, готовая не то рассмеяться, не то рассердиться.
Я-тогдашний, кажется, стушевался бы и уполз в угол. Я-теперешний сказал:
– Ахренеть.
1
Первое, что меня поразило – ощущения в теле. Их как будто не было! Ничего не болело, спина – как будто и нет её, вообще не чувствую. Лёгкие дышат легко и свободно. Мистика, да и только. Но нет, не мистика – молодость. Только вот в низу живота какое-то странное ощущение. Чего это у меня там? В туалет, что ли, сбегать надо? А вспомню я, как в туалет-то пройти?.. А, нет, отбой тревоги – это я волнуюсь так, оказывается.
А чего я, собственно, волнуюсь? Давай разбираться. Вот Катя, стоит, глазами на меня хлопает. Хорошая такая Катя, брюнетка жгучая, выше меня на полголовы, но это фигня. Тонкая, правда, вся, мелкая, личико детское – ну, да ей положено, возраст такой. Это из-за неё я, что ли, волнуюсь?
– Ну? – спросила Катя.
Гну! Щас. Видишь, разбираюсь? Это у тебя всё просто: проснулась, ногти накрасила, поскакала в школу. А я только что из бассейна, между прочим, у меня стресс. И конверт в руке. Красивый, с сердечками, птичками какими-то. Держу его прямо перед собой. Это мне, что ли? Вот чего она нукает? Ну ладно, ладно, я в игре!
Первым порывом было разорвать конверт. Но я подумал, что это было бы неприлично – конверт-то красивый. А, он даже не заклеенный. Мои поздравления, Шерлок, доставай письмо, леди ждёт!
Я вынул листок бумаги, выдернутый из школьной тетради в клеточку. Развернул и с выражением прочитал:
Я улыбаюсь тебе, я смотрю в глаза,$
Только тебе, лишь тебе – и улыбка, и взгляд.$
Может, меня тебе вовсе любить нельзя,$
Может нельзя, пусть нельзя, но я был бы рад.$
Думаешь просто слова? Да до слёз не то!$
Только позволь навсегда мне в тебе тонуть.$
Сердце я вырвать своё из груди готов,$
Им осветить от и до твою жизнь и твой путь!
Там оставалось ещё две строфы, но я в ужасе замолчал. В голове таки зазвенел тревожный звоночек. Стихи явно были какие-то гомосячьи, эти «рад» и «готов» мне совсем не понравились. В чём замес? Катя – трансгендер? Я на такое не подписываюсь! Да нет, почерк уж больно корявый, у девчонки должен быть получше.
– Это ж как надо было упороться, чтоб такое написать? – вырвалось у меня. – Чьё это?!
В тишине, которая до сих пор окружала нас с Катей, раздался чей-то голос:
– По ходу, твоё.
И сразу вслед за этим раздался ржач. Громкий, многоголосый ржач. Я огляделся. Все мои одноклассники были здесь, смотрели на меня и ржали, как кони. Чьи-то имена и лица я вспомнил сразу, чьи-то будто стёрлись. И вдруг… Вдруг вспомнил!
Даже представить не могу, насколько я стыдился этого момента, что умудрился совершенно его позабыть. А теперь – вспомнил. Говностих был и вправду мой, кровный, выстраданный всем двенадцатилетним сердцем. И конвертик я сам, из говна и палок, слепил дома. И ведь вручил же его Кате. А дальше что было… Дальше не помню. Ну, видимо, ничего особо знаменательного, иначе я бы запомнил.
Я медленно смял листок и конверт, скатал их в комок. Когда ржач, наконец, утих, я произнёс, глядя в глаза Кате:
– Знаешь, ты мне, наверное, правда очень нравилась, раз я написал такую дрянь, да ещё додумался подарить тебе в каком-то пидорском конвертике. Я, наверное, надеялся, что после этого что-то кардинально изменится, как в сказке, но никто мне ещё не объяснил, что жизнь – ни разу не сказка. В любом случае – сожалею, что отнял время. А теперь прошу меня извинить, у меня срочная встреча с дядей Петей, я этому мудаку многое выскажу.
С этими словами я бросил комок через плечо – куда-то в сторону доски – подошёл к окну, открыл нижний шпингалет, встал на подоконник… Второй этаж. Несерьёзно, но, если головой вниз… Это, видимо, кабинет русского. Эх, лучше б математика, она на третьем! Ну да ладно, не в моём положении выбирать.
Я думал, одновременно делая. Второй раз было уже не так страшно, даже интересно. Посмотреть на рожу дяди Пети, послушать, как он материться станет… Так, второй шпингалет, верхний – это уже на цыпочки встать надо. Первая створка есть, теперь вторая – тут немного заело, но я, сорвав кожу на пальце, победил и здешние шпингалеты. Вот он, холодный ветер свободы!
Но в тот миг, когда мои ноги расстались с подоконником, и сердце радостно раскрылось навстречу смерти, в меня вцепились чьи-то руки, штук в количестве четырёх.
– Стоять, ты чё! – заорал кто-то пацанячьим голосом.
– Ты дурак, что ли? – Это истерический визг Кати? Ну, круто, довёл ребёнка, поздравляю.
И эти двое всё мне обгадили. Втащили за джинсы обратно в класс, в жизнь, переполненную тупыми стихами и бесплодными надеждами. А теперь к ним добавятся ещё и психиатры… Блинский блин! Ну ладно. Я найду способ сдохнуть. Может, чуть позже. Плохая была идея, дядя Петя. Жизнь – всегда дерьмо, в любом возрасте.
2
Дебил.
Лениво думал я, глядя в потолок.
Думал своим тридцатилетним сознанием. Однако какая-то частичка меня, уже смирившаяся с тем, что я стал двенадцатилетним школьником, думала, что не такой уж я и дебил. Вот, вместо урока, лежу себе на кушеточке, в школьном медкабинете. На языке привкус валерьянки – ничего такой. Или это пустырник? Вот бы узнать… Так-то я привык другими напитками стресс глушить. Ну, если прям действительно стресс.
Вот, спрашивается, где логика? Спиртовую настойку – пожалуйста, а налить чуть не выпрыгнувшему в окошко ученику стакан вискаря – запрещено. А ведь вискарь – он… Он такой…
Тут скрипнула дверь, оборвав мои размышления на самом интересном месте, и в медпункт зашла наша врачиха. Знать не знаю, как она там правильно зовётся, может, вообще медсестра. Когда был школьником, такие вопросы меня не интересовали. Да и сейчас, собственно, тоже не особо.
– Ну? Как ты тут? Успокаиваешься? – грубовато-участливым голосом произнесла эта немолодая женщина в очках с чёрной оправой.
Она присела на стул рядом и зачем-то принялась щупать мне пульс. Ха! Щупай не щупай, а я покойник. Если б дядя Петя быка не включил, я б уже в аду с чертями отвисал.
«Успокаиваешься»… Ну да. Когда меня от окна оттащили, вёл я себя неспокойно. Рвался, плакал, кажется, даже матом ругался, обзывая всех школотой безмозглой и требуя конституционного права на смерть.
– Релаксирую в полный рост, Зоя Павловна, – бодро гаркнул я, откуда-то вытащив имя-отчество врачихи. – Ещё б музончик расслабляющий, типа «Sepultura», что ли…
– Ой-ой, что за слова-то такие? – Зоя Павловна, по тону поняв, что я далёк от депрессии, тоже перешла на более светские интонации. – И чего это тебе вздумалось в окошко-то сигать?
Тонко. Даже завидно. Если б я на работе так же изящно аквариумами торговал – выпрыгивал бы не с восьмого этажа из съёмной однушки, а из личного пентхауса. Сарказм, конечно. Сарказм – наше всё.
– Да я только подышать хотел. Духотища же в классах – ужас. А они как накинулись толпой – звери, а не дети!
– Ну-ну. – Зоя Павловна оставила в покое мою руку и сняла очки.
Начинается… Если твоя ровесница снимает очки – есть шанс, что дальше она чувственно распустит волосы, расстегнёт халатик и так далее. Но когда женщина в пять-шесть раз старше снимает очки, значит, грядёт серьёзный разговор. Впрочем, я разве жалуюсь? Лучше уж серьёзный разговор, чем голая Зоя Павловна. До Мэрилин Монро ей, прямо скажем, лететь, пердеть и радоваться.
– Семён, – со вздохом сказала она. – Я понимаю, что в твоём возрасте многое кажется куда более важным, чем оно есть на самом деле…
Я, блин, как-то неправильно взрослел всю жизнь, оказывается, вот что я в этот момент понял. Потому что даже представить не могу, какую кучу говна надо иметь в голове, чтобы сказануть подростку: «в твоём возрасте». Или ребёнку. Или старпёру. Да человек в любом возрасте – центр вселенной, и нечего ему этим возрастом, как писькой, в лицо тыкать. И стоило ради этого очки снимать? Фу, даже слушать не интересно.
– …всё это забудется, месяца не пройдёт, как никто и не вспомнит…
– О чём? – не выдержал я монотонного брюзжания медички.
– Ну, Семён… Ты уж прости, но я знаю, как ты девочке в любви признаться хотел.
Буэ… Прозвучало, как порнуха. А уж мне так мерзко стало, будто я в этой порнухе снимался. Хотя почему, собственно, «будто»?.. В главной роли отжигал.
– Фигня, – поморщился я. – Мозг не задет.
– Не фигня, Семён, – покачала головой Зоя Павловна.
– Да вы ж сами только что сказали, что фигня! – возмутился я такой непоследовательности. – Месяца не пройдёт – все забудут.
– Так а на́ сердце-то у тебя…
– Зоя Павловна, – начал я злиться, – я сейчас от скуки сдохну. Вы либо отпускайте, либо давайте, по этапу, к психиатру.
– И-и-и, милый, ты не волнуйся! – отмахнулась Зоя Павловна. – Зачем нам эти психиатры? Раз глупость совершишь – на всю жизнь ведь клеймо поставят. Мы лучше сами…
С высоты своего реального возраста я только поржал мысленно. Какое, блин, «клеймо»? Ах, несчастье – в армию не возьмут суицидника? Бля, действительно, как же я переживу такое… А потом – что, меня Даня на работу в свою шарагу не возьмёт? Он у меня, типа, вообще какую-то справку попросит? Пожалуй, отлежать месяц в дурке и получить белый билет лично для меня было бы скорее в плюс – не пришлось бы столько лет подряд слать нахер офицеров военкомата, названивающих мне на сотовый. Сколько нервов сбережётся.
– А чего это мы сами? – прищурился я с подозрением. – Разве ситуация не чрезвычайная? А если я потом – того? На вас столько всего повалится – экскаватором не раскидаете.
Нет, ну правда. Она ведь даже не школьный психолог (такого зверя у нас до десятого класса вообще не было), так куда, спрашивается, лезет? Типа, богатый жизненный опыт вязания крючком и просмотра «Санта Барбары» профильное образование заменяет?
– Так вот мы с тобой и поговорим, чтоб – не «того», – подхватила Зоя Павловна. – Помнишь ведь, как в прошлом году Илюша Римский, за школой…
Я вспомнил. И понял. Да, мутная вышла история – нашли прошлой зимой пацана. Повесился на ремешке от собственной сумки. Слухи разные ходили, но официально вроде как самоубийством всё обозвали. А тут – я. И всю статистику школе к хренам порчу. Такое вот я говно – всем всё порчу. И сдохнуть не дают, что характерно.
Зоя Павловна ещё что-то лопотала, а я даже ерепениться перестал. Грустно стало и мерзко. Чтоб поскорее отделаться, я немного поактёрствовал, убедил Зою Павловну, что всё осознал, и больше никогда. Наконец, она меня отпустила.
– Подождёшь, может? – заботливо предложила она. – Проводит кто-нибудь.
Вот грымза, даже сама проводить поленилась.
– Не, спасибо, я в порядке!
Урок ещё шёл, в коридорах было пусто. Я спустился вниз, зашёл в раздевалку, почесал голову. Как спустя восемнадцать лет вспомнить, какую куртку носил?.. Хм… Наверняка чёрную – я всю дорогу любил чёрное. Но может быть и серая. Помню, что не всегда мать удавалось перебаранить, а она изо всех сил старалась внести в мою жизнь что-то светлое и яркое.
Вздохнув, я закрыл глаза. Ну? Мышечная память, или типа того? Дядя Петя, выручай!
– Вспомнил! – Я распахнул глаза и улыбнулся.
Вспомнил я, что в каждой куртке в правом кармане обязательно носил блестящий болт с навинченной на него гайкой. Где я этот болт взял – убей не помню, но служил он мне чем-то вроде талисмана и чёток по совместительству. Нравилось мне, держа руку в кармане, скручивать и накручивать обратно гайку.
Ничтоже сумняшеся, я начал шарить по карманам, пропуская только явно девчачьи куртки и всяких попугайских расцветок.
В одном из карманов нашёл пачку «Космоса» и зажигалку. Не долго думая оставил себе. Сигарет купить в моём возрасте – проблема, а курить охота. Как-то бы вот это вот всё через затяг осмыслить, что ли…
На четвёртом ряду мне повезло – нашёл болт. В рукаве тёмно-коричневой куртки оказалась шапка. Я её перепрятал в сумку и накинул капюшон. Зашибись. В школе, помнится, капюшоны жуть как ненавидел. Почему – не знаю. Сейчас с уважением отношусь.
Я быстрым шагом вышел из школы, издевательски отсалютовав дремлющему на посту толстяку-охраннику. Толку с тебя… В спину мне ударил хриплый надтреснутый звонок.
На улице было – фу. Холодно, серо. Осень бушевала не золотая. Резкий ветер бил в лицо. Я поморщился и, затянув капюшон потуже, побрёл к дому.
Домой не хотелось. С мамой общаться, ужинать, уроки делать… Как подумаешь – аж передёргивает. Прогуляться, что ли, для начала? О, точно, у меня ведь есть в кармане пачка сигарет, а значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.
Я остановился у столба и, прикрываясь от ветра, с горем пополам прикурил. Тут же закашлялся. «Космос» – сами по себе сигареты днищенские, а у меня ещё лёгкие не подготовленные. Моя настоящая-то первая сигарета, дай бог памяти, лет через пять случится.
Вторая затяжка легче пошла, но голова закружилась. Прикольно быть сопляком. Этак мне пачки на месяц хватит. Забычковать, что ли, пока не траванулся?
– Семён? – прервал мои размышления девчоночий голос.
Я резко повернулся.
Передо мной стояла та самая Катя. В куртке, с сумкой на плече, и с розовым шарфиком, в который она прятала подбородок.
3
– Привет, – сказала Катя, глядя как-то странно, вроде и на меня, а вроде и в сторону. – Ты куришь разве?..
– Как бы тебе сказать, – пробормотал я, грешным делом наслаждаясь тем туманом, который поднялся в голове от пары затяжек. – И да, и нет. В данный момент скорее да…
Мы молчали. Ветер подвывал, бросая между нами жёлтые листья. Тишина слишком уж затянулась, чтобы прерваться чем-то вроде: «А, ну ладно…» И Катя, похоже, тоже это поняла. Что чувствовала она – я и представить себе не мог. Да я её вообще, как выяснилось, не помнил. Надо ж было так умудриться всё законопатить у себя в памяти, чтобы вообще не подкопаться. Возвращается какими-то урывками. Причём, в основном возвращается то, что ко мне отношения не имеет. Про Илью этого, Римского, земля ему пухом…
– Хочешь проводить меня домой? – спросила вдруг Катя.
Я поднёс к губам сигарету. Сделал это исключительно для того, чтобы не начать аплодировать, а писатель во мне именно к этому и стремился. Нет, ну правда, я был в восторге. Если бы от меня зависело, сдаст ли Катя экзамен на Настоящую Женщину, я бы сию секунду захерачил ей в зачётку жирную печать. Так по-царски наделить пацана привилегией проводить её до дома! Нет-нет-нет, не пацана, который чуть в окно не выпрыгнул и нестабилен, домой проводить, а позволить её проводить! И ведь не подкопаешься, она это явно не из гонора, просто смекнула, что для полудурка, который такие говностихи написал и с собой покончить пытался, этакие "проводы" – что-то очень важное. Ну разве можно будет ночью покончить с собой, если Катя позволила пройти рядом с собой пару сотен метров? Да ни в жизнь.
Одного не учла – но тут я её не виню – что я на самом деле не пацан. И вся наша с ней сцена в классе вышла сложно-композитной. Начал её один персонаж, а разгребать досталось мне.
– Пошли, – сказал я. Из двух зол – заново познакомиться с мамой, или симулировать свидание с Катей – я временно выбрал второе. Конечно, это не навсегда, но домой я сейчас совершенно не хотел. Было такое ощущение, что от рутины и банальщины меня потянет нажраться, а в тринадцать лет это не лучшее решение проблем. В тридцать – да, согласен, в тринадцать – нет.
Забавно было. Мы шли почти рядом, ветер сносил дым от моей сигареты в сторону Кати. Она, наверное, думала, какая же она тварь, что подаёт надежду парню, который ей даже не нравится. А я думал, что бычковать сигарету сейчас, при Кате, будет как-то не комильфо, а курить дальше уже неохота до тошноты. И выкидывать жалко. Да и куда? Не люблю я окурки на землю бросать, есть у меня такой пунктик. Потому и на ходу редко когда курю – либо дома, либо возле мусорки какой-нибудь.
– Я и не знала, что ты куришь. – Катя неуклюже пыталась развязать беседу.
Никто не знал, а я – Бэтмен, блин…
– Я ещё и ворую. Пачку у кого-то из кармана вытянул, – небрежно заметил я.
Это было как "заткнись", только вежливо. Правда заключалась в том, что мне, как человеку, пережившему собственную смерть и разом скинувшему восемнадцать лет, сейчас больше всего хотелось получить какое-то время для рефлексии, что ли. Побыть одному, подумать. День, может, два… Но разве подростку доступна такая роскошь? Не-а… Это взрослый может взять отгул, свалить куда-нибудь, снять номер в гостинице и получить тишину в комплекте с одиночеством. Да в крайнем случае может прийти домой, рявкнуть, чтоб все заткнулись, и закрыться в комнате – и все будут на цыпочках ходить, боясь потревожить. Ну как – взрослый же, блин.
А на что можно рассчитывать, когда ты – бесполезный сопляк? Хлопнешь дверью – тебя отхерачат ремнём по жопе. Попросишь, чтоб заткнулись – отхерачат ремнём по жопе. Свалишь из дома – тебя найдут и отхерачат ремнём по жопе. От души тебе, дядя Петя, в общем и целом. Ну хоть Катя есть, которую чувство вины гнетёт. Это какой-никакой козырь, и грех было бы его не использовать.
– …красивые… – расслышал я.
Стряхнув пепел с сигареты, я переспросил:
– А?
И повернулся, посмотрел на Катю. Она всё так же смотрела… Вот не описать. Вроде бы прямо перед собой, вообще не на меня, однако чувство такое, как будто вся её аура на мне сконцентрирована. Жуть, аж дрожь пробирает. И покраснела к тому же. Ка-а-ать, ну чего ты, а? Доведёшь ведь до греха, а мы ещё дети…
– Стихи, – повторила она. – Красивые. Спасибо.
Я остановился и тщательно затушил окурок о бортик попавшейся бетонной урны. При напоминании о стихах я понял, что меня реально вот-вот вырвет. Похоже, траванулся никотином на радостях. Кашлять хотелось – караул, но чувствовал, что если хоть раз кашляну – точно хлынет. От усилий сдержаться у меня аж слёзы на глазах выступили.
– Перестань, – сипло сказал я. – За такие стихи срок давать надо…
Слёзы и голос сказали Кате вовсе не о том, что я испытывал на самом деле. Я почувствовал у себя в руке её прохладную ладошку и машинально сжал пальцы.
– Красивые, – сказала она, заглянув мне в глаза. – Ты ведь их от души написал.
На дворе стоял, кажется, две тысячи второй, или что-то вроде того. Интернета – в том виде, в котором я его понимаю – ещё не было. Даже компьютер дома – с монитором размером с тумбочку – был далеко не у каждого в посёлке, а уж выход в сеть и вовсе был привилегией небожителей. Это потом интернетом окажется пронизано всё пространство-время, появится уйма литературных сайтов, где тысячи вот таких же тупорылых сопляков, как я, будут терабайтами выкладывать на всеобщее осмеяние обозрение свои высеры, написанные "от души". Тогда-то в мир и придёт понимание того, что "от души" и "говно" – зачастую самые настоящие синонимы.
– Наверное… – только и сказал я. А что тут ещё скажешь?
И вдруг ещё кусочек памяти ко мне вернулся. Вспомнил. Вспомнил я, как "на самом деле" всё закончилось.
Никак.
Восемнадцать лет назад я просто отдал озадаченной Кате этот красивый конвертик и ждал какого-то чуда, что ли. День ждал. Два ждал. Будь это фильм или книга, я бы однажды увидел этот смятый конверт в школьной помойке, но жизнь не так конкретна. Я просто больше не увидел этого конверта, и Катя даже виду не подала, что чего-то такое случилось.
Вот интересно, а тогда она тоже подумала, что стихи "красивые" и написаны "от души"? Стерва лицемерная. Значит, как от суицида меня спасать, так я гений уровня Пушкина, а как просто подружить с пацаном из класса – так пошёл в игнор, графоман убогий. И ведь так везде! Хочешь, чтобы твоими писаниями восхищались – сдохни. Тут же включат в школьную программу. Ну или, на худой конец, гопники в подворотнях под гитары твои песни петь будут и писать на стенах: "Сёма жив".
С такими горькими мыслями я оказался у подъезда Катиного дома.
– Завтра придёшь в школу? – спросила Катя.
Вообще-то Зоя Павловна мне торжественно разрешила денёк прохалявить. Но объяснять матери про депрессивно-суицидальный психоз я не хотел. Так что…
– Да, конечно.
– Обещаешь?
– Дядей Петей клянусь.
Она вдруг чуть-чуть улыбнулась. А руки наши всё ещё были сцеплены.
– Кто такой этот дядя Петя? Ты и в классе про него говорил.
– У-у-у… Это такой человечище… Ну ты сама с ним познакомишься, не буду спойлерить.
– Спойле… Чего?
Чего, чего… Неологизм такой, вот чего.
– Забей, – поморщился я. – Ты домой?
– Да, – бросила она взгляд на подъездную дверь. Простую деревянную дверь. Без всякого домофона. У меня аж сердце сжалось от ностальгии.
– А можно у тебя зубы почистить?
Наверное, если б я ширинку расстегнул, Катя бы офигела меньше. Ну да, я так-то всю дорогу робким был, пока в школе учился.
– З-зубы? – переспросила она.
– Угу… Ну, пастой мятной прополоскать. А то мать курево учует – убьёт. Да и чайку бы дёрнуть тоже неплохо. С печенюшками. Ну и борща давай – уговорила, только чтоб с хлебом.
Вообще, я больше стебался. Но Катя посмотрела с сомнением на дверь, на меня, на дверь, снова на меня…
– Ну… Пойдём, – сказала она и потянула меня за собой.
4
У меня воняли носки. Это было как удар под дых – подло, сильно и неожиданно. И дыхание перехватывало. В моём возрасте все пацаны такие угрёбки, или я уникальный? Надо ж додуматься: пошёл вручать любовное письмо в несвежих носках! Неудивительно, что вселенная назначила мне в хламину облажаться. Да-да, мне тебя не жалко, придурок. Хотя к кому я, собственно, обращаюсь? К себе? Настоящий хозяин этого тела уже давно ту-ту… А я даже чувства вины не испытываю. Ведь проживи он мою жизнь от и до – попал бы в ад за самоубийство. А так – чистый и невинный летает где-то с ангелочками. Ещё и на таком мощном эмоциональном моменте умер – любовное послание передавал. Короче, в шоколаде пацан. Если с такой точки зрения смотреть, то и за умерших во младенчестве не так обидно становится. Не успевают накосячить ребятки.
– Семён? – послышался из-за двери голосок Кати. – Ты там как?
Я закрылся в ванной, открыл воду, для которой ещё не придумали устанавливать индивидуальные счётчики, и думал, как быть.
– Порядок, – отозвался я. – Только бритву найти не могу, ты где свои хранишь?
Остро пошутил, аж мысленно себе похлопал. Потом только задумался: а бреют ли девочки ноги в тринадцать лет. И, раз пошла такая пьянка, то в каком возрасте появляется растительность в интересных местах? В упор не помню. Впрочем, уж это-то я сейчас выясню, всё равно отлить надо. Я потянулся к ширинке.
– Какая бритва? – всполошилась Катя. – Ты чего? Семён, открой! – Она заколотила в дверь. – Я сейчас милицию вызову!
Эк её накрыло. При чём тут, спрашивается, милиция? Видимо, «скорая» не так страшно звучит.
– Угу, и аварийную газовую службу, – буркнул я, поморщившись на свои носки.
– Что?
– Ничего! Шучу я так. Скоро выйду.
– Пообещай мне, что ничего не сделаешь!
Блин, какая ты нудная!
– Клянусь жизнью.
– Семён!!!
Кое-как отделавшись от сердобольной Кати, я справил малую нужду, заодно обогатив свои знания относительно периода начала полового созревания. У Кати наверняка бритва есть, зря скромничает.
Я благоговейно потянул за фаянсовую дёргалку, свисавшую с чугунного бачка, который гордо стоял на трубе, выше моего роста.
– Бро, – сказал я с уважением, когда вниз обрушился водный поток. – А мне тебя не хватало. Рад был повидаться!
Бачок весело прихлёбывал воду, возобновляя растраченные ресурсы. Эх, знал бы ты, братишка, какие у тебя будут внуки-правнуки… Помнится, у меня был культурный шок, когда я впервые увидел бачок с двумя кнопками: "смыть побольше" и "смыть поменьше". Возмутился. Это ж теперь нужно каждый раз задумываться и отвечать себе на вопрос: насколько мощно я обосрался? Какую кнопку нажать? Какой провод резать: синий или красный?
Покончив с туалетом, я решительно снял носки, взял кусок хозяйственного мыла и выстирал их в раковине. Руки-то всё помнят, не совсем избаловались стиральной машинкой. Туго отжал, так, что ткань затрещала, после чего повертел в воздухе, будто ковбойское лассо. Один хрен не высушить нормально, но хоть что-то… Раз уж не сдох, то вонять совершенно не обязательно.
Напоследок я прополоскал рот с зубной пастой и выключил воду. И только тут посмотрел на себя в зеркало, висящее над раковиной. Иттит тву ма-а-ать… Мальчик-колокольчик. Рожица такая прям детская, её даже кирпичом не сделаешь. А башка грязная, волосы засаленные. Вот чмошник, а! И ведь не скажешь, что под Северуса Снейпа кошу – его ещё не написали. Или написали? Чёрт, нужно заняться образованием. То, что я "Гарри Поттера" в институте впервые прочитал, ещё не значит, что его не могли раньше написать.
Я внимательно посмотрел на полочку с шампунями. Нет… Нет, Семён, в жизни главное – вовремя остановиться. Грязная башка – не приговор, если есть харизма. Есть у меня харизма? Харя есть, значит, и харизма приложится! Нехер тут.
Для пущей выразительности стукнув по зеркалу "факом", я вышел из ванной. Катя сделала вид, что просто как раз проходила мимо.
– Ты так долго, – заметила она.
– Там у тебя так хорошо… Сидел бы и сидел, сидел и сидел…
– Суп на плите.
В ответ на мои выстебы Катя нерешительно пыталась перевести разговор в нормальное русло. Меня это отчасти раздражало, отчасти забавляло. А сейчас ещё и сердце ёкнуло. Ни слова не говоря, я прошёл мимо Кати в кухню и остановился перед газовой плитой. На ней творилось таинство. На конфорке стояла кастрюля. Я потрогал её пальцем – холодная. Только что из холодильника.
– Что такое? – снова растревожилась Катя, увидев слёзы у меня в глазах.
– У тебя нет микроволновки, – прошептал я.
– Микроволновки? – изумилась Катя.
– И ни у кого нет микроволновки… Почему-то. Хотя их изобрели в середине двадцатого века. Пищу можно разогревать на плите!
Я подцепил мизинцем крышку, поднял её и помешал поварёшкой густой суп с картошкой и вермишелью. Супа было много.
– Ты каждый раз ставишь на огонь целую кастрюлю, – говорил я, сам себе напоминая шамана, впавшего в транс. – А у нас есть металлические тарелки. Суп можно разогреть прямо в тарелке!
– У нас тоже есть металлические тарелки, – тихо отозвалась Катя. – Я просто… Просто…
– Ты растерялась. Я понимаю.
Как ей, наверное, было страшно, когда я повернулся к ней с улыбкой мертвеца, протянул руку и убрал прядь волос с её лба.
– Всё – настоящее…
– Семён… – Катя попятилась, но быстро упёрлась спиной в холодильник. Низенький, советский – "Бирюса". Он, будто от толчка, нарушил тишину и заворчал на всю кухню, позвякивая какими-то своими детальками.
Я, шумно выдохнув, опустился на пол и закрыл лицо руками. Половицы, выкрашенные красно-коричневой краской, скрипнули. Гудел холодильник. Шипел газ, и суп постепенно начинал ворочаться в кастрюле. За спиной у меня было окно из хрупкого стекла и рассохшегося дерева, со шпингалетами, которые, наверное, нужно было открывать и закрывать при помощи молотка…
– Тебе плохо? – как из другого мира донёсся до меня голос Кати.
– Н-н-не знаю, – честно ответил я.
Сердце колотилось, сотрясая всё тело. Хотелось потерять сознание. Закричать. Умереть. И жить вечно.
Я всхлипнул, думал, что запла́чу, но вдруг тихо рассмеялся.
***
– Какой тогда смысл был чистить зубы и есть суп? – спросила Катя, стоя рядом со мной на балконе, пока я курил послеобеденную сигарету.
Не стоять рядом она не могла – этаж был пятый, последний. Выше нас была только крыша.
Катя спрашивала без раздражения, она действительно не понимала и к тому же не знала, о чём со мной говорить. У нас с ней ничего общего не было. Вообще.
– Смысл? – переспросил я. – Смысла не существует. Жизнь – вообще штука бессмысленная. Ты вот знаешь, зачем живёшь?
– Конечно, – выпалила она, не подумав.
Я избавил её от неловкого молчания, не стал спрашивать: "Ну и зачем?".
– Везёт тебе, – сказал я, стряхивая пепел вниз, на улицу. – А я вот понятия не имею.
И наклонился вперёд – просто посмотреть. Мне интересно было посмотреть всё, что меня окружало, другими глазами. Глазами путешественника во времени.
Катя вцепилась мне в руку мёртвой хваткой. Я рассмеялся.
– Ладно, слушай. Я торжественно тебе клянусь, что не покончу с собой, окей? Договорились?
Я смотрел ей в глаза. Она неуверенно кивнула, но руку не отпустила, только хватку чуть ослабила.
– Тебе не нужно со мной общаться, – пояснил я свою мысль. – Ты ничем мне не обязана, понимаешь?
Она не понимала.
– Ты хотел выброситься в окно из-за меня…
– Нет. Если честно, ты там вообще была ни при чём.
– Но почему тогда?
– Почему…
Она всё ещё держала меня, но теперь уже не так крепко. Я легко повёл рукой и как-то незаметно приобнял её за талию, притянул к себе. Это вышло так естественно, что Катя даже не дёрнулась. Каким-то шестым чувством она ощутила, что я знаю, что делаю, и покорилась. А я… Ну, я действительно знал, что делать с девчонкой, которая в тебя вцепилась, рефлексы-то не пропьёшь.
– Потому что я не знаю, зачем мне жить, – сказал я. – Потому что всю жизнь я убеждал себя, что жизнь – это книга, которую мы пишем. А не так давно до меня дошло, что книгу пишут другие люди. А нам только и остаётся, что делать заметки на полях неразборчивым почерком. И вот эта пачкотня – и есть жизнь. Так если нам не дано написать ни одной строчки в этой книге, неужели нельзя хотя бы вырвать страницу, а?
Я вздохнул, посмотрел в небо и торжественно добил сигарету "Космос".
– Как видно, нет, – сказал я, запулив окурок щелчком с балкона. – Все те, кто пишет нашу книгу, сразу впадают в графоманскую истерику. "Стоять! Не смей! Мы ещё не всё написали!"
Повернув голову к Кате, я грустно улыбнулся и спросил:
– Ну и? Ты тоже хочешь что-то написать?
Прошло ровно три секунды. Я чувствовал их, как будто они протекали сквозь меня. Долгие, тягучие. А потом Катя сказала:
– Да, – и поцеловала меня в губы.
Вас когда-нибудь целовала тринадцатилетняя девочка? Меня – нет. И я понятия не имел, что делать дальше.
5
Из Катиного подъезда я вывалился, тяжело дыша, с таким ощущением, будто дядя Петя вот-вот вытащит меня за шкварник из этого мира и скажет: "Сёма, ты совсем ох**л?"
– Так делать – нельзя! – вслух изрёк я. Потом задумался, вспоминая ощущение от прикосновения тончайших девчоночьих губ к моим губам, и глубокомысленно добавил: – Но иногда – можно.
В конце концов, кого бояться? Я уже объективно самое страшное в жизни пережил, мне теперь облажаться просто физически невозможно. И чего я так всполошился? Зачем убежал?
"Я ведь не люблю её, – сказал я себе. – Совсем!"
"Зато она тебя теперь любит, – ответил я себе с усмешкой. – Совсем!"
"Ну и зачем мне эти головняки? Господи, да я с того света вернулся полтора часа назад!"
"Ну вот, видишь? Тебе потребовалось меньше полутора часов, чтобы завоевать сердце красавицы. А это у тебя ещё башка немытая!"
– О, Сём! А ты чё тут?
Я дёрнулся, выходя из транса. Передо мной стоял какой-то чмошный сопляк в вельветовой куртке.
– Тебе чего? – огрызнулся я. – Ты кто?
Лицо пацана сделалось обиженным. Он угрюмо шмыгнул носом, поправил сумку на плече. Сумка дала моему несчастному мозгу встряску. Сумка-то школьная. Значит, ученик. Лет ему, навскидку, как мне. Одноклассник? Да и в лице что-то знакомое… Ах ты ж, блин, надо было так лохануться!
– Гоша, ты? – добавил я тепла в голос. – Извиняй, не признал. Ты так изменился…
С Гошей у меня до последнего были довольно тесные отношения. Не реже раза в месяц мы с ним встречались и выпивали. Зачем выпивали – сами не знали. Ни его, ни меня выпивка не вдохновляла. Но когда двое взрослых мужиков встречаются "просто так, пообщаться", это выглядит как-то нездорово. Вот мы и…
– Чё ты гонишь? – продолжал дуться Гоша. – Чё я изменился?
– А чё ты чёкаешь? – перешёл я в наступление. – Чё, чёкалка отросла, или чё? Дорогой друг чуть не помер, а он – нет чтоб хоть эсэмэску написать, типа, чё как…
– Чё написать? – совершенно офигел несчастный пацан.
– Вот тут ты прав, Гоша. Тут ты совершенно прав. Без мобильной связи мы будем очень серьёзно обламываться. Это ж постоянно придётся встречаться лично, как дикарям, или первобытным людям.
Гоша хлопал глазами. Похоже, я перегрузил его по самые гланды. И решил сбавить обороты, тем более что пар после сцены с Катей вроде как выпустил, отлегло. Рука сама собой потянулась к карману. Так, не тот карман, тут у меня болт. А сигареты – вот они, ага.
Глаза у Гоши округлились.
– У тебя чё, сигареты есть? – сдавленно прошептал он.
– Угу. Хочешь?
– Дурак! Пошли за бункер, увидят ещё…
И мы пошли за бункер. Там я опять залип.
Годы прошли с тех пор, как я покинул родной посёлок. Иногда наезжал, матушку проведать, и потому знал, как тут скоро всё изменится. Вот например эта хреновина. Бункер. Двухэтажная композиция, шедевр совкового концептуализма, сваренный из сурового листового железа, с железной лестницей, по которой нужно подниматься на второй этаж, заходить в тёмное мрачное помещение и вываливать мусорное ведро в вонючую ёмкость, стараясь не потревожить роющихся там бомжей. А потом – где-то раз в неделю – приезжает специальный самосвал. Ради него открывают ворота первого этажа, самосвал заезжает туда жопой, и над ним открываются нижние створки мусорной ёмкости. Весь мусор вываливается в кузов, и его увозят куда-то – может, мусорных гномиков кормить, никогда об этом не задумывался.
– А в будущем его уже нет, – грустно сказал я, глядя на бункер, стоя в сырой жёлтой траве.
В будущем бункер, видимо, сдали на чермет, а вместо него поставили более вменяемый контейнер. Теперь бабулькам не приходилось, трясясь от ужаса, карабкаться по скользким ступенькам. Хотя они, по правде сказать, никогда и не карабкались. Либо просили кого молодого и не дерзкого сбегать, либо тупо оставляли мешок у подножия.
– Кого нет? – спросил Гоша и, не дожидаясь ответа, сказал: – Я этой зимой с перил прыгну, отвечаю!
Я вздрогнул. И что это было? Такой тонкий подъ*б? Я даже заколебался – стоит ли этой змеюке сигарету давать.
А потом вспомнил. Была у нас с Гошей такая веселуха – зимой прыгать с лестницы бункера. Посередине лестница прерывалась небольшой площадочкой – сперва мы с неё прыгали. Потом стали карабкаться повыше. Апофигеем стала верхняя площадка. Прыгая оттуда, по пояс уходишь в сугроб. Веселуха – уссаться можно. А теперь Гоша имел в виду, что он ещё и на перила влезет, плюс метр-метр двадцать, то есть. Отважно, надо признать. Когда стоишь и за перила держишься – есть время подумать, сдать назад, сказавшись больным. А если встал на узенькие перила, то тут уже только два пути: либо слезать, либо падать. Падать, правда, можно вперёд, или назад – затылком об железный порог, или кубарем по ступенькам. Вперёд – лучше, там шансы есть.
– Не, не прыгнешь, – протянул я Гоше сигарету. – Зассышь, точно тебе говорю.
Как сейчас помнил, что – зассыт. И я зассу. И даже Санёк – одноклассник, случайно проходящий мимо и вдохновившийся нашей забавой – тоже зассыт. С перил – это уже очень ссыкотно.
– Сам ты зассышь! – не поверил Гоша.
– Но-но! Видал, как я сегодня чуть из окна не выпрыгнул? Там-то повыше будет.
– Ага! Не выпрыгнул же!
– Слышь, да я с восьмого летал! Веришь?
– Го-о-онишь! – засмеялся Гоша.
Я задумался, поднеся ему огонёк. Рассказать, что ли? Друг мне, пожалуй, понадобится, тем более, к Гоше я давно привык. А что это за друг, если ты ему не доверяешь? А с другой стороны – ну какой он мне друг? Вон, всех интересов – с бункера прыгнуть. Фи!
Гоша курил явно не затягиваясь, но всё равно побледнел и закашлялся. Он, однако, мужественно делал вид, что всё ништяк, и таков и был план. У меня лёгкие уже немного адаптировались, да и голова почти не кружилась, но к вечеру разболится – атас.
– Так чё ты там делал-то, а? – спросил Гоша.
– Где?
– Ну, ты из того подъезда вышел.
– А. Да к Светлаковой заходил.
Гоша закашлялся сильнее прежнего. Я решительно отобрал у него сигарету, нежно притушил о влажную травинку и спрятал в пачку. Пока не найду, в каком магазине согласятся продавать сигареты малолетке, надо их беречь. И так уж осталось… Раз, две, три, четыре…
– Она тебя чё, к себе пригласила? – сипел Гоша.
– Ну, так. – Я грустно глядел в пачку. – Сам напросился – пожрать.
– Да ты чё?! И как там?
Я перевёл взгляд на Гошу. Мелкий, смешной, из небогатой семьи и с характером робким – не лучшее сочетание достоинств. Места, где обитают девушки, были для него какими-то мистическими и загадочными.
– Розовые обои, розовое постельное бельё, на полу – розовый ковёр, на люстре висит розовый лифчик и повсюду разбросаны розовые упаковки с презервативами. А сам-то как думаешь? Хата как хата. Бачок там в туалете… – Я, не выдержав, рассмеялся.
– Сём, да ты гонишь, – заканючил Гоша. – Ну чё, она вот прям реально тебя домой пригласила? Сама Катюха?
Мне надоело жевать эту тупую жвачку, отвечать на тупые подростковые вопросы. Я задумался о Кате. "Сама Катюха", ишь ты. Не настолько уж высоко она у нас в классе котировалась, помнится. В записных красавицах числились Машка и Светка, а Катя – ну, где-то крепкий середняк, что ли. Но было в ней что-то такое, этакое…
– Вот что я тебе скажу, Гоша, – сказал я, выпуская в небо вонючий дым. – Если взрослому мужику нравится взрослая женщина – это норма. Если ему нравится малолетка, обладающая формами и повадками взрослой женщины – это тоже норма, хотя и вне закона. Но если взрослый мужик начинает испытывать чувства сексуального характера к малолетке, которая выглядит, действует и мыслит, как малолетка – это уже грёбаная педофилия и извращение. Катя – красивый ребёнок, и не более того. Пройдёт несколько лет, и она станет совершенно обычной, и никто уже, глядя на неё, не скажет: "сама Катюха", даже ты. Даже я. Поэтому в классе на неё так мало обращают внимания. Всех пацанов влекут девушки, которые уже выглядят как взрослые красавицы. А то, что ощущаем мы – вариант извращения, зачаточное отцовское чувство, помноженное, за неимением лучшего, на половое созревание. Нужно уже сейчас выкорчёвывать из своих сердец эти омерзительные ростки…
– Сём, – перебил меня Гоша, – ты чё, заболел? Чё ты несёшь?
– Сложновато вышло, да? – Я решительно прошагал к лестнице. – Тогда слушай ещё кое-что. Но чтоб никому, понял?
– Могила! – заверил меня Гоша.
Ну-ну. Посмотрю я, какая с тебя могила.
Я культурно поднялся на самый верх, выбросил окурок, потом спустился и рассказал Гоше всё. От – и до.
6
Закончилось все тем, что Гоша меня послал и пошел домой, в бетонный двухэтажный скворечник. Я, наверное, сам был виноват – слишком настаивал, даже когда стало очевидно, что Гоша не купится. Оно и понятно – как тут можно просто взять и поверить, что твой друг на самом деле – суицидник из будущего, в котором, к тому же, даже летающих машин нет.
Я попытался заинтересовать Гошу растворяемой втулкой от туалетной бумаги, но он посмотрел на меня, как на идиота. Я рассказал про шестого «Терминатора» – он покрутил пальцем у виска. Растерявшись, я поведал ему о том, что в 2019-м году продукты будут выдавать по пластиковым карточкам, школьники будут носить обязательную форму, а за политические анекдоты будут сажать в тюрьму – тут Гоша уже совершенно психанул.
Ну а я что, виноват, что у нас такое стремное будущее? Я его, что ли, строил? Постойте… А что если это – мой шанс внести свою лепту? Изменить будущее, сделать его лучше? А что, у меня есть всё: время, силы и понимание того, что делать не надо. Кредиты, например, брать нельзя, даже если вопрос жизни и смерти. Смерть – лучше. Если выбирать между кредитным долгом и дядей Петей, то дядя Петя вполне себе вариант.
В общем-то, я мог целый список составить из вещей, которые делать в жизни не нужно. Вот только что делать надо – я понятия не имел. Как говорится, голосуй не голосуй – всё равно получишь… болт. С гайкой. Максимум.
С такими вот непростыми мыслями я подполз к дому, глубоко дыша ртом, чтобы проветрить его от сигаретного дыма. Пока жил в родительском доме, я ни разу курить не пробовал, потому даже представить не мог, как отреагирует на запах мама. Вряд ли обрадуется, конечно.
Итак, деревянная дверь. Я уж и забыл, каково это – просто подходишь и тянешь за ручку. А пружина со стоном натягивается… А изнутри слышатся голоса, конское ржание. К соседу снизу опять гости пришли. Ну а где ж гостей принимать, как не в подъезде?
Я медленно, нехотя поднимался на третий этаж. С возрастом я понял одну вещь: жить с тем, с кем тебя не связывают сексуальные отношения, занятие глупое и разлагающее психику. Друзья, родственники – всё в топку! Либо одному, либо трахаться, точка. У любого другого сожительства нет цели, а следовательно и смысла.
Речь, разумеется, идёт о взрослых людях. Детям-то как раз необходимо жить с родителями, лет, скажем, до шестнадцати. Но мне-то формально тринадцать! Или двенадцать… А как мне юридически заверить, что я уже задолбался на все тридцать один? Мама не поймёт…
На площадке между вторым и третьим этажом стояли парни. Взрослые, большие, страшные – такими они мне в детстве казались. Завидев меня, они замолчали и стали изучать взглядами. Без угрозы, так, чисто показывая, кто тут хищник, если вдруг вопросы возникнут. Их было трое. Лёха, сосед, был самым чахлым, или так просто казалось, потому что он был в майке. Двое других, в черных куртках и шапках, смотрелись поздоровее. Их я вообще не знал – студенты из техникума, наверное.
– Вот скажи мне, Лёха, – сказал я, остановившись. – Сколько тебе лет?
– В смысле? – округлил глаза Лёха. Никогда раньше я с ним не разговаривал. Встречая вот так, на площадке, старался проскочить незамеченным, насколько это вообще возможно.
– В прямом. Восемнадцать?
– Ну, семнадцать, а чё? Чё такое, а?
– Проблемы, пацан? – пробухтел его дружок.
– Не, всё пучком. Сигареткой не угостите?
– Не рановато? – фыркнул другой. – Курить будешь – не вырастешь.
– Да пофигу, – махнул я рукой. – Есть, нет?
Мне протянули сигарету – из чистого интереса, что делать буду. Я достал пачку, запрятал сигарету туда. «Кэмел», уже шаг вперёд, по сравнению с «Космосом».
– Фигасе, ушлый пионер, – заржал Лёха.
– А как иначе? – Я спрятал пачку в сумку. – Лёха, а ты съезжать когда собираешься?
– Куда съезжать? – оторопел тот.
– Ну, блин. Тебе семнадцать лет. Я думал…
Я осекся, потому что вспомнил. Пласты памяти с трудом совмещались. Мир, который я видел взрослым, упорно не хотел признаваться в том, что вырос из детства. И всё-таки я вспомнил, что никуда Лёха не съедет. Во время своих нечастых визитов к матери я буду иногда встречать его около подъезда – всегда пьяного, с бутылкой дешёвого пива в руке. Мать будет рассказывать, как Лёха вылетел с очередной работы. И всё…
– Короче, валить надо, – закончил я своё маловразумительное выступление. – Личности нужно пространство для роста, вот. Удачи, пацаны, берегите себя.
Я поднялся на третий, оставив за спиной троих гопников с отвисшими челюстями.
– Он чё, бухой, что ли? – донеслось до моих ушей.
Ох, если бы… Бухой сопляк – это смешно. А взрослый неудачник в теле малолетнего задрота – печально. И, тем не менее, я перестал сношать вола и постучал в дверь. Опять же – деревянную. Сколько дерева окружало нас в детстве – а мы не ценили. Не знали, что скоро весь мир облачится в пластик и металл, и даже металла будет становиться всё меньше.
Я услышал шаги, и сердце вдруг забилось чаще. Ну и что это такое? Волнуюсь? Э, Сёма, хорош, ты же самурай, живи так, будто уже умер! Не верь, не бойся, не проси, не пали пачку и не умничай – глядишь, прокатит. Ну, в крайнем случае, мать сдаст тебя психиатрам. Тоже лулзы, почему нет.
– Кто? – послышался голос.
Знакомый голос, родной.
– Я.
Щелчок замка. Скрип двери, открывающейся вовнутрь.
– Ключи, что ли, забыл? – проворчала мама, отступая в глубину прихожей.
Боже, какая она молодая! Это казалось чем-то неприличным. Волосы ещё темные, она их даже не красит, ни намека на седину. Очков нет, спина прямая…
– Н… Не знаю, – дрогнувшим голосом сказал я и робко шагнул через порог. Захлопнул за собой дверь. А потом сделал то, что делал уже много лет подряд, переступая этот порог: обнял маму и поцеловал её в щеку.
– Ой, Господи, чего это? – удивилась мама. – Двоек, что ли, нахватал?
– Нет, – вздохнул я. – Просто рад тебя видеть.
На глаза навернулись слёзы – так некстати!
– Семён, да ты чего? – всполошилась мать. – Утром же только виделись! Что с тобой, Сёмочка?!
7
– Да? – раздраженный мужской голос в трубке. И зачем в таком тоне отвечать? А, да, точно, девяностые же только закончились, все на нервяке, общественные доминанты – ненависть и агрессия, граждане в режиме атаки двадцать четыре часа в сутки.
– Доброго вечера, – сказал я бодрым голосом. – Не могли бы вы позвать к телефону Катю, если вас не затруднит?
– А кто спрашивает? – рявкнул голоc.
А кто отвечает?! Нет, ну полная бездуховность, блин. Какая тебе разница? Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка.
– Семён Ковалёв, одноклассник.
– Ковалёв? – рыкнул голос.
– Ага.
Трубка брякнула об стол, и я услышал, как мужик зовёт Катю. Я зевнул. Из зала доносилось бубнение телевизора – мама смотрела какую-то ерунду – а я стоял в прихожей, одной рукой прижимая к уху трубку, а другой вертя авторучку. На старинный холодильник "Ока", который жил у нас в коридоре, рычал, как трактор, и генерировал около двадцати тонн снега в сутки, я положил листок бумаги.
– Алло, Семён? – Голос Кати прозвучал хрипло, похоже, от волнения. Милота какая, аж бабочки в животе запорхали.
– Угу, я. Как ты в целом?
– Да я-то в порядке. – Она осторожно откашлялась. – А ты?
– Вроде жив пока, но на всякий случай завтра к венерологу запишусь.
Показалось, или она хмыкнула? Нет, если она ещё и над моими шутками начнёт смеяться, я точно попал. Уровень опасности зашкаливает.
– Дурак ты, – прошептала мне в ухо трубка.
Вот и приехали. После такого интимного шёпота уже и дурак поймёт, что обратку не врубить. Придется либо рвать всё разом, либо играть в школьную парочку. В тринадцать лет… Нас же с дерьмом съедят любимые одноклассники. Катю-то, может, и нет, а меня – точно. Сказать ей, что я женат? Формально-то развестись мы с Наташкой не успели…
Я откашлялся.
– Слушай, Кать… Я тут столкнулся с уроками. В дневнике вроде разобрался, но на последнем русском меня как бы не было. Скажи, чего там назадавали?
– Конечно. Сейчас!
Лет через десять такой поворот беседы разочаровал бы ее. А сейчас – ей интересно. Интересно мне помочь, интересно быть полезной. Ребенок ведь совсем, ну куда я лезу? Да она мне в дочери годится, на полном серьёзе! Лучше бы Гоше позвонил, мудаку этому недоверчивому.
Кати не было с минуту. Я ждал. Постукивал по телефонному диску ручкой. Офигенная вещь – телефон с диском. Помню, когда мобильные пошли в широкое распространение, я вдохновился идеей сделать мобильник с диском. Жаль, склад ума у меня не технический, а то эпичный девайс бы получился.
– Алло, ты здесь?
– Не, я дома, там только мой голос.
Хихикнула. Злодейка коварная! Я ведь тоже не железный, право слово. Сознание у меня, может, и взрослое, а мозг и организм – сопляческие. И этот самый мозг сейчас упорно Катю представляет. Как она улыбается, листая страницы дневника. Надо же, как можно перевернуть всё в голове у девчонки, просто сделав неудачную попытку самовыпилиться.
– Параграфы семь-восемь, упражнение шестьдесят два, – сказала Катя.
– Параграфы фигня, – машинально сказал я, записав номер упражнения. – Всё?
– Нет, ещё понятийная тетрадь.
– Это ещё что за х**ня? – вырвалось у меня.
– Семён! – грозно крикнула мать из комнаты. – Что за слова? Ты с кем там разговариваешь?
Я заткнул пальцем ухо.
– Извини, – сказал в трубку. – Какая, ты говоришь, тетрадь?
– Понятийная, – повторила Катя. – Надо из параграфов туда правила выписать.
– Какая немыслимая подлость… Ладно, принято. Какие, говоришь, параграфы?
Выяснив всё, что мне нужно, я поблагодарил Катю за её сказочную доброту и суп, после чего снова вынес ей мозг, попросив позвать к телефону отца.
– Слушаю, – гаркнул ещё более недовольный голос.
– Только один вопрос: как меня зовут?
– Что?
– Моё имя. Или фамилия – хоть что-нибудь.
– Пацан, ты чего, забыл, как тебя зовут?
– Прекрасно помню, но мне интересно, помните ли вы?
– Тебе заняться нечем?
– Полно занятий. Так что, не скажете?
Бряк. Гудки.
– А за каким тогда хером ты спрашивал, кто звонит, мудак? – вполголоса спросил я у телефона.
Телефон промолчал.
– То-то же, – сказал я и пристукнул его трубкой.
Меня начинало всё бесить: никотин выходил из организма, да и голова побаливала – всё как я предполагал. А ещё этот грёбаный русский…
***
Вернувшись за стол, я заскучал. Русский язык меня всегда выводил из равновесия. Вроде бы, с точки зрения логики, всё должно было быть наоборот. Яжписатель, всё такое. Но зубрёжка правил имеет мало общего с творчеством. И вообще, с какого перепугу какие-то левые дядьки и тётки будут мне рассказывать, как я должен расставлять знаки препинания в МОЁМ тексте? Он – мой, ясно? И если я захочу поставить запятую перед началом предложения – значит, мать вашу, так оно и надо, и не вашего ума дело, почему оно так.
В этих ваших интернетах тоже до чёрта умников, которые лезут каждую запятую править. А на три буквы пошлёшь – обижаются. Они же, мол, к тебе с добром, а ты их – на буквы, да ещё и на три. А ведь и сейчас таких дебилов – пруд пруди. Интересно, как они без развитого интернета держатся? Может, у них свои какие-нибудь кружки, сообщества есть по взаимной мастурбации? Стырит один у одноклассника тетрадку, соберёт друзей в каком-нибудь заброшенном здании, сядут кружком со спущенными штанами – и наяривают. Только и слышны страстные шепотки: "Ой, деепричастный оборот не обособлен… Смотрите, смотрите, "не" с глаголом слитно, ах-х-х-х". Крепитесь, ребятки, недолго осталось. Тырнет грядёт. А ещё там на сиськи посмотреть можно будет. Бесплатно, без регистрации и смс.
Сколько надо мной учителя ни бились – в школе, да потом в универе – я с правилами так и не подружился. Так и остался при своём глубочайшем убеждении: читать надо больше. Причём, нормальных авторов, классических. Тогда уже просто по привычке будешь писать правильно, а если вдруг сотворишь нечто такое, до чего классикам было как до луны пешком – ну так там уже свои правила устанавливай. Твой язык – твои правила. Офигенный лозунг, кстати.
Эх, а ведь матерись не матерись – уроки делать надо. Если я сейчас на учёбу забью, жизнь моя однозначно лучше не станет. Закурить бы… А ещё лучше – выпить и закурить. Но мама, боюсь, не поймёт ни того, ни другого. Ладно, возьму себя в руки. В конце-то концов, ну не может у этого тела ещё быть никотиновой ломки!
Может, кофейку замутить? Так-то мысль.
Я прошёл неслышно в кухню, ткнул электрочайник, который некогда был белым, а теперь приобрёл благородный цвет слоновой кости. Открыл шкафчик и разочарованно цокнул языком. В шкафчике стояла мягкая пачка "Монтеррей". Та самая, на которой мужчина и женщина склоняются над чашкой с такими лицами, будто готовятся занюхать по жирной дороге чистейшего кокса. Меня передёрнуло. В тридцать лет я бы поостерёгся находиться в одном помещении с таким растворимым продуктом. Жизнь-то одна! Ха, смешно. Н-да, смешно… Ладно, выбора нет. Жили мы в начале двухтысячных и вправду небогато.
Я насыпал в кружку три ложки растворимого яда, скомпенсировал шестью ложками сахара и залил кипятком. Размешал, глотнул – ужас. Дикий ужас. Но надо же чем-то отравиться, чтобы сделать домашку. Ладно, прокатит.
Вернувшись в комнату, я решительно напал на уроки. Сначала проштудировал параграфы и выписал самое основное в тетрадь. У меня и вправду оказалась тетрадь, подписанная как "понятийная". Обалдеть можно. Интересно, это только у нас такая наркомания в ходу была, или по всем школам?
Разобравшись с понятиями, я взял перерывчик перед последним рывком. Просмотрел свою аудиоколлекцию.
Была она до обидного скудна. Четыре сборника саундтреков к фильму "Смертельная битва", штук шесть альбомов "Scooter" (выкинуть, что ли, от греха подальше?), "Кино", "ДДТ", "Наутилус". Всего по три-четыре кассетки. Русский рок, помнится, я брал просто потому что. Единственная рок-группа, которая меня по-серьёзному торкнула – это "Агата Кристи", и, судя по всему, к ней я в этом временном срезе ещё не пришёл. Ну вот и что такого можно врубить, чтобы подбодрить мозг? Ни тебе Моцарта, ни Бетховена, ни хотя бы "Gorillaz" или "Velvet underground". Ни одной, понимаешь, кассетки, под которую можно просто залипнуть! Беда… Надо будет совершить вылазку в магазин. В соседний посёлок прогуляться, а лучше – в город съездить.
Вздохнув, я выудил сборник ремиксов на "Scooter" и воткнул кассету в магнитолу "Атланта" с одним динамиком. Два года уж старушке, если память мне не изменяет. Если сейчас выяснится, что она уже начала тянуть плёнку – я просто озверею.
Но нет. Из динамика полились вполне приличного качества примитивные музыкальные переливы. А жизнь-то налаживается! Я, ободрённый, глотнул кофе и занёс ручку над тетрадью.
И тут в коридоре зазвонил телефон. Я сперва дёрнулся было, но потом передумал. Кому я, на фиг, сдался? Наверняка матери с работы звонят. Эти любят потрепаться. Хорошо, что я в доме не хозяин. В кои-то веки можно подзабить на всё и просто плыть по течению. И музыка, в принципе, ничего такая, с "Монтерреем" потянет.
– Семён, тебя! – позвала мама.
Да чтоб оно всё! Ладно, упражнение, не уходи никуда, я вернусь. Аста ля виста, сученька.
Я выполз в прихожую, взял трубку, которую мама положила на холодильник. Торопилась – сериал в самом разгаре.
– Смольный, – сказал я в трубку.
Трубка помолчала. Потом я услышал, как с той стороны шмыгает носом кто-то, подозрительно похожий на Гошу.
– Слушай, а это, – тихо сказал он. – А там, в будущем – я есть?
8
Дядя Петя плавал. А я один стою на берегу. Я поднял к глазам руки и с облегчением заметил, что они – взрослые.
– Я умер? – воскликнул я, не веря своему счастью.
– Это я, Сёма, умер, – откликнулся дядя Петя, отфыркиваясь в воде. – Причём, так неприятно умер, что аж до сих пор передёргивает. А ты спишь просто. И я тебе снюсь. Нет чтоб бабу голую во сне увидеть, эх, Сёма, Сёма…
Да-да, погунди мне ещё. А я тут пока насущные вопросы порешаю. О, вот она, моя призрачная пачка. Как лежала в кармане, так и лежит. Другой разговор – "Kent" за номером восемь. Это вам не сраный "Космос". Как бы эту пачку в реал вытащить… У девчонки в "Кошмаре на улице Вязов", помнится, получилось.
– Прикинь, я вдруг вспомнил, – сказал я, прикурив и усевшись на корточки на краю бассейна. – Первый эротический сон, кажется, мне как раз где-то в эту пору приснился.
– До или после того, как с письмом обосрался? – подплыл ко мне дядя Петя.
– А хрен бы знал… Тут, дядь Петя, странная такая тема. Про письмо-то я вообще забыл. Вырвало из памяти, как не было. Потихоньку вроде вспоминается, но как с другими воспоминаниями соотнести – даже не знаю.
Дядя Петя, крякнув от усилия, вскарабкался на берег рядом со мной, отёр ладонью лицо и кивнул на пачку:
– Ну-ка, дай эту свою папироску вкусную.
Я поделился, мне не жалко. В этой призрачной пачке сигарет всегда было чуть больше половины, сколько ни кури. И рака лёгких, наверное, тут, в дядь Петином царстве-государстве, не будет никогда. Чем не рай…
– Я тебя чего и дёрнул-то, Сёмка, – грустно сказал дядя Петя. – Мне уже там, наверху, пистона вставили. Поспешили мы с тобой. Не тот мир выбрали…
– Нормально, – фыркнул я. – "Мы" поспешили. Я, между прочим, вообще сдохнуть пытался, это ты за каким-то хреном альтруиста врубил.
– Да ладно ты, не тошни! – одёрнул дядя Петя. – Прорвёмся. Короче, слушай сюда. Тот Сёма, в которого ты вселился, он – ключевой. В остальных мирах Сёмы – тестовые варианты, потому у тебя жизнь такая херовая была. А этот Сёма – сын ошибок трудных, у него всё в ёлочку должно было срастись.
– Внезапно… – только и сказал я.
Как-то стрёмно сделалось. До сих пор было такое ощущение, будто я чисто со своей жизнью играю. А теперь – как будто проснулся в постели с женщиной в тот момент, когда её муж домой вернулся. И не столько самому страшно, сколько за мужика обидно, что ему такая б**дь в жёны досталась.
– Отставить панику, я сказал! – повысил голос дядя Петя. – Там назад уже не отыграть, пацан на реинкарнацию ушёл.
– Ну так и чего теперь делать? – развёл я руками.
– Жить, Сёма, – сказал дядя Петя. – Жить на всю, мать её, катушку. За двоих. Чтоб не было мучительно больно, и всякая такая вещь.
За бодрым тоном дяди Пети чувствовалось какое-то напряжение. И я вдруг хитро на него прищурился.
– И чего ради ты меня тогда сюда выдернул?
– Так ты ж, оп**дол, чуть второй раз в окно не вылетел! Надо ж тебе как-то мозги вправить. Я ж за каждую душу всей душой, а ты…
– Хватит, дядя Петя, мне баки заливать, – перебил я его. – Мне вот сердце так и нашёптывает: вставили дяде Пете по самое не балуйся и сказали, что если я, после всех косяков, ещё и самовыпилюсь в том мире, то бассейн отберут и зарплату урежут. Угадал?
– В общих чертах, – буркнул дядя Петя, крайне недовольный моей прозорливостью.
– Ну так вот с этого и надо было разговор начинать. Чё дашь?
– А? – выпучил на меня глаза дядя Петя.
– Ну, за жизнь мою – чё дашь? Тебе-то хорошо, ты тут откисаешь, кайфуешь. А мне, между прочим, ещё четыре года в школе лямку тянуть, потом универ, работа, семья – говнища не расхлебать. А до пожарной лесенки я уже допрыгнуть сумею, и подтянуться один раз – как-нибудь. А там – хоп-хоп – и на крыше. Четвёртый этаж, конечно, не восьмой, но если умеючи… А я человек опытный.
– Сука ты, Сёма.
– Это не отнять, да.
– Ну и чё хочешь?
– А чё умеешь?
– Сём, ты е*ло-то не разевай попусту. Сам подумай. Всё могу.
Я послушно задумался. Получить сверхъестественный бонус, способный скрасить жизнь – это, конечно, было бы круто. Но что попросить? Пачку "Кента", да чтоб не заканчивалась? Тема. Но если потеряю? Да и вообще – на кой мне это курево? Надо бы поразбираться в себе. Зачем я молодой организм сходу травить взялся?
Можно наоборот – попросить закодировать меня от курения и прочих наркотиков. Нет, тупо. Это я и сам сумею. Денег попросить?.. Блин, да нахрена мне деньги? Никогда не знал, что с ними делать, потому и просирал бесконечно. И сколько просить? Миллион? Миллиард? Квадриллион? Тупо. Тут материи серьёзные: жизнь, смерть, душа. А от денег вечно говном несёт, хоть ты сдохни.
– Что, х**ня одна в голову лезет? – участливо спросил дядя Петя. – Вот и не сочиняй. Иди, Сёма. Иди и проживи достойную жизнь.
– Не, погодь, – поднял я палец. – Меня вот знаешь, что бесит? Что я ни хрена вспомнить не могу. Вот Гошу едва убедил, что из будущего. Мне б помнить чётко, по датам, чего в мире твориться будет…
Дядя Петя молчал, ласково глядя на меня, как на дебила. Я набрал воздуху в грудь и решительно сморозил:
– Короче, дай мне в голову Википедию, по 2019-й включительно.
– Ох*ел? – немедленно отреагировал дядя Петя. – Может, тебе ещё Фейсбук провести?
– Да кому он нужен, – отмахнулся я. – Лучше уж ВКонтакте тогда. Там хоть музыку послушать можно.
Дядя Петя долго кряхтел, ёрзал, думал, жевал сигарету.
– Слушай сюда, – вздохнул он наконец. – Никаких Википедий я тебе не дам. Как ты это представляешь, вообще? Человеческий мозг не так работает, память иначе устроена. Устроим ещё мальцу инсульт – вообще красиво будет.
– Ладно, я тогда ещё подумаю, – пожал я плечами.
– Не, Сём, ты лучше не начинай. Думать – не твоё. Я тебе дам мысленную тропинку в подсознание. Каждый раз, как захочешь вспомнить будущее – закрой глаза и трижды спокойно глубоко вдохни-выдохни. Это твой триггер будет.
– Триггер, ясно, – кивнул я.
– А потом просто начнутся воспоминания. И уж с ними делай – чего тебе угодно будет. Берёшь?
– Ну а что с тебя взять ещё? – развёл я руками. – Беру.
– Ну и бери. Тоже мне, писатель. Нет чтоб интересное что-то попросить: невидимкой, там, становиться, или девок голыми сквозь одежду видеть. Нет же – Википедию ему…
– Э, стой, погоди! А что, так можно…
***
–…было?
Я рывком сел у себя в постели. Сердце бешено колотилось в тщедушной подростковой груди.
– Козёл ты, дядя Петя, – прошептал я. – Не просто козёл, а козлина! А я дебил. Мы прекрасная команда.
Сон из головы выбило напрочь. Я прилёг обратно на подушку и стал смотреть в потолок, освещённый фонарём из-за окна. Тихо… В этом посёлке ночами тихо – как в могиле. Не понять только, нравится мне это, или бесит. Ладно, хватит в себе ковыряться. Посмотрим, чего там мне этот морской котик подарил.
Я закрыл глаза, глубоко вдохнул – и выдохнул. Ещё раз, ещё… И вдруг вспомнил. Воспоминание было до такой степени ярким, что походило на полноценное переживание. Та же комната, только свет горит – бра на стене. И я хожу взад-вперёд, как неприкаянный. В голове только и мыслей, что о Кате и стихах. Прочитала? Что подумала? Как мы с ней встретимся завтра в школе?..
Я открыл глаза. Воспоминание потихоньку растворилось, оставив по себе горькое послевкусие. Подумать только, как больно может сделать девчонка, просто ничего не делая. Интересно, этих её нынешних чувств надолго хватит? Может, к утру уже в себя придёт, да ужаснётся: ах, кому же я поцелуй свой первый отдала… Наверное первый. Больно уж неловко у неё получилось. Потренировать, что ли?
Я усмехнулся.
А сон, однако, так и не шёл, и было такое ощущение, что в ближайшие пару часов не придёт. Я встал, включил свет, посмотрел на часы на стене. Половина третьего. Время-то детское на самом деле.
Как-то так у нас с мамой устоялось, что днём маленькую комнату занимал я, а она сидела в зале, смотрела телевизор. Или на кухне – кроссворды разгадывала. А вот ночью я ложился в зале, а она – в маленькой комнате. Кажется, это произошло после того, как я вырос из детской кроватки, а покупать что-то новое денег не было, и пришлось перебазироваться на диван. В общем, у меня в распоряжении были сейчас телевизор и балкон. Телевизор – отстой, а вот балкон…
Я на цыпочках прокрался в прихожую, взял с пола свою сумку, вернулся в зал. Где этот ваш сраный "Космос"? Вот он. Отлично. Ночь ветреная, холодная, у мамы наверняка форточка закрыта.
Пришлось потрудиться, чтобы почти беззвучно открыть скрипящую и дребезжащую балконную дверь. Потом – чтобы закрыть её за собой. Холодно, блин… Надо было хоть куртку накинуть. А, ладно, война фигня.
Я чиркнул зажигалкой, втянул горький и мерзкий дым. Уставился на фонарь, светящий сквозь крону дерева, на которой почти не осталось листвы.
– Жить, значит, – прошептал я. – На всю катушку… Эх, дядя Петя! Да если б я знал, как это делается – неужто раньше бы не жил…
9
Выспался я хреново, но проснулся легко и просто. Я этот прикол давно просёк: как за двадцать пять перевалило, никаких проблем с ранними подъёмами не стало. Надо в пять встать – встаю в пять, надо в четыре – ок, в четыре. Потом, правда, рубит весь день, но это уже детали, не заслуживающие внимания. А теперь вот оказалось, что эта суперспособность привязана не к телу, а к сознанию. А может, сознание определяет бытие?..
За такими мыслями зубы я чистил очень долго, тщательно. Вот, кстати, что я могу хорошего сделать для себя: заботиться о зубах! В сопляческом возрасте в голове как-то не откладывается такая простая мысль, что зубы – после молочных – одни на всю жизнь. И лучше пять минут в день на них тратить, чем потом, в тридцать лет, плача и матерясь, идти вырывать очередной зуб и грустно трогать языком пустую десну всю оставшуюся жизнь.
– Ой, как ты тут спишь? – сокрушалась мать, открывая балкон в зале. – От соседей куревом несёт – аж глаза слезятся…
Забавно. Когда я взаправду был мелким и даже не думал курить, мама говорила ровно то же самое. От соседей и вправду попахивало дымом. Там алкаши какие-то жили. Живут, вернее. Надо привыкать говорить о настоящем в настоящем времени.
Маму я удивил этим утром трижды. Первый раз – когда встал в шесть утра вместо семи тридцати. Второй раз – когда залез в душ. Утром. В душ. Я.
– Сём, ты не влюбился случайно? – пошутила она за завтраком.
– Думаю об этом, – меланхолично сказал я, жуя кусок хлеба с колбасой и сыром. – А можно?
Мама удивилась в третий раз. Даже растерялась. Мне ведь полагалось покраснеть и либо начать мямлить, либо резко огрызаться.
– Не, серьёзно, – вдруг воодушевился я. – Любовь – это ведь хорошо, да? Прекрасное, светлое чувство, облагораживающее человека. Ты не будешь против?
Мама хлопала глазами. Приоткрыла рот. Не сразу ответила:
– Да… Почему я против-то буду?
Ну как тебе сказать… Потому, например, что когда у меня в восемнадцать лет возникнет большая и чистая любовь, ты костьми ляжешь, чтобы всё обгадить. И пусть по прошествии лет станет ясно, что ты была права, и это был не лучший выбор, но запомню-то я только то, как ты полгода подряд всеми силами истребляла в моей душе всё самое прекрасное, что в ней пробуждалось и изо всех сил тянулось к солнцу.
Но вслух я сказал другое:
– Ну, мало ли.
– Ты главное учёбу не запускай, – сказала мама, с облегчением съехав на привычные рельсы.
– Приложу все усилия, – пообещал я и запил остатки бутерброда подобием кофе.
Желудок работал неохотно. Да, годы потребуются, чтобы объяснить организму: завтрак важен! Но сейчас у меня есть знания, нажитые собственным горьким опытом, и уж я постараюсь сделать из себя лучшую версию. Знать не знаю, зачем, но постараюсь. Во имя дяди Пети! Ура! Да здравствует! Сохраним бассейн дяди Пети! Руки прочь!
– В школу опоздаешь, – выдернула меня мама из облака фантазий. – Что, уже о девочках задумался?
Увы, мама, увы. Твой сын не такой, как был вчера. И задумался он не о девочках, а о мокром мужике в трусах. Но рассказывать я тебе этого не буду. Подумаешь ещё что-нибудь нехорошее.
***
Первым уроком была математика. Ноги сами принесли меня к знакомому кабинету на третьем этаже, в конце коридора. И появилось давно забытое чувство тревоги, волнения. Екатерина Михайловна, математичка, была женщиной адской. С годами она, конечно, помягчеет, но пока что – это сущий монстр. Может и указку об голову сломать, и этой самой головой об доску приложить.
Так! Спокойно. Я остановился у двери, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Чего я боюсь? Итак, мне ломают об голову указку. Моя реакция? Правильно: гы))) Меня бьют головой об доску. Реакция такая же. Я ведь не ребёнок, господи… Ладно, всё. Успокоился? Успокоился. Пошли, жизнь ждёт. Мать её.
Войдя в класс, я вдруг понял, что очень плохо помню своих одноклассников. Вообще не помню. Вот они стоят, замерли, смотрят на меня. Смотрят и думают: "С одной стороны – суицидник, а это страшно. А с другой стороны – со стихами и Катей так обделался – значит, надо стебаться. Так как же поступить с этим странным пацаном, который выглядит, как бог красоты и к тому же величайший писатель в мире?.. Есть в нём нечто от Пушкина и Аполлона сразу, и взгляд такой одухотворённый…"
А, вот, эту рожу я помню. Лучше, чем хотелось бы!
Я решительным шагом приблизился ко второй парте в первом ряду и мрачно навис над сидящим там блондином в наглухо застёгнутой олимпийке.
– Здорово, Гриша, как оно?
Гриша поднял на меня удивлённый взгляд. Ага, ага, знаю, я обычно тише воды ниже травы, и никаких у нас с Гришей пересечений не было ни разу. И тут вдруг. Ну что тебе сказать, пацан? Привыкай к неожиданностям, оно в жизни пригодится.
Я протягивал руку. И Грише пришлось её пожать.
– Здорово, – буркнул он. До чего же мерзкая рожа!
Я широко улыбнулся:
– А чего не встаёшь? Под себя наложил?
– Чё?!
Он попытался подняться, но зацепился за парту коленкой и только нелепо дёрнулся. Я улыбнулся ещё шире:
– Да не парься, я ж шучу, нормально всё. Ишь ты, здоровенный какой! – Левой рукой я хлопнул его по плечу. – Сколько подтягиваешься?
– Двенадцать, – ответил Гриша, совершенно сбитый с толку. Послать на х*й суицидника с нестабильной психикой он опасался – мало ли. Виноватым потом останется.
– Ого, красава, – кивнул я с уважением. – Я только раз. Чё нужно делать, чтобы стать таким крутым, как ты?
– Я? А, ну… Это…
Тут я краем глаза заметил движение и увидел, что в класс вошла Катя.
– Ладно, забей, потом поговорим, – оборвал я Гришу, который уже вот-вот готовился родить мудрую мысль.
За тем, как мы с Катей движемся навстречу друг другу, весь класс наблюдал, затаив дыхание. Катя явно чувствовала себя не в своей тарелке от этого внимания, хотя мне обрадовалась. Я буквально почувствовал, как у неё ускорился пульс, взгляд потеплел, щёки порозовели.
Нет, для страстного поцелуя на глазах у всего класса я ещё не достаточно оборзел. Пожалуй, отмотаем назад и начнём с начала.
– Привет, – сказал я. – Ты одна сидишь?
– Привет. Нет, я – с Леной… – Она обернулась и посмотрела на одну из парт среднего ряда.
– Точно? – расстроился я.
Замес заключался в том, что я понятия не имел, где сижу сам. В разные периоды жизни я сидел то один, то с кем-то, чаще всего – с Гошей. То учителям было плевать, и все рассаживались, как им было угодно, то вдруг начинали играть учениками в тетрис и постоянно всё перетасовывали по своему усмотрению.
– Я могу пересесть, – улыбнулась Катя.
– Слушай, отличная идея. Давай ты пересядешь – а я сейчас. Договорились?
Оставив удивлённую Катю, я подошёл к учительскому столу и уселся за него. К этому моменту в классе собрались уже почти все мои одноклассники, и они безмолвно смотрели, как я достаю из сумки блокнот, открываю лежащий на столе классный журнал и начинаю что-то переписывать оттуда.
– О, ты чё делаешь? – раздался голос сбоку.
Я медленно поднял взгляд и увидел Гошу, который только пришёл.
– Фамилии переписываю. И имена, – объяснил я.
– Зачем?!
– Чтобы убивать, Гоша. Чтобы убивать. Не задавай глупых вопросов. Иди садись, а то я тебе двойку нарисую.
– А почему на моём месте сидит Светлакова?
– Потому что нам с тобой нужно посидеть отдельно и проверить свои чувства. Ферштейн? Всё, вали, потом поговорим.
10
Насколько скучно учиться в университете, я помнил прекрасно. Но я умудрился напрочь забыть, КАК скучно учиться в школе! В универе можно было, на крайняк, поспать, или почитать чего-нибудь, разложив на коленях. Здесь же было такое чувство, как будто сидишь посреди поля боя в окопе. Над головой то и дело бомбы свищут, пули жужжат. И надо не только грамотно прятаться, но ещё и в тему отстреливаться, чтобы враг не увидел в тебе лоха, который не умеет воевать.
И всё это время не покидала одна простая мысль: господи, ну на хера мне это счастье, а?! Даже присутствие рядом Кати не сильно доставляло. Толку-то, когда такое творится!
Я заглянул к ней в тетрадку, игнорируя Екатерину Михайловну, которая, плюясь гадючьим ядом, блажила на очередного обсирающегося у доски недоумка. Катя писала ровным красивым почерком и, насколько я мог судить, писала правильно. В принципе, складывать-умножать дроби – большого ума не надо.
– Ковалёв! – визгнула на меня Михайловна.
– Я! – вскочил я на ноги, вытянувшись по стойке смирно.
Класс тихонько заржал. Коротенько так, чисто чтоб галочку поставить: ржали, мол. Дольше на занятиях у Михайловны ржать было опасно для жизни.
Секунду мне казалось, что Михайловна не выдержит и скажет что-то про головку от известного органа, но она ограничилась тем, что потребовала выйти к доске.
– Ишь ты, сидит! – прокаркала она, пока я шёл к доске, изгвазданной мелом. – У Светлаковой прям спит в тетради!
– А он у неё не только в тетради спит! – сдавленным голосом высказался какой-то отважный самурай, презревший самое смерть.
– У-у-у-ух ты ж, ка-а-ак! – с невольным восторгом протянул я и медленно повернулся на голос. Фигасе: чувство юмора в восьмом классе! Да ещё какое – с подтекстом!
– Игнатьев! – завопила Екатерина Михайловна. – Встать!
Коля Игнатьев – длинный, нескладный парнишка, который, тем не менее, ходил в "авторитетах", нехотя поднялся. Я смерил его взглядом. Здоровенный, зараза. На такого лучше с арматурой выходить. Один на один – без шансов, уроет. Я сегодня в ду́ше хорошо себя рассмотрел и пообщупал. Вы**ываться, прямо скажем, особо нечем.
Однако честь дамы нужно защитить. Вотпрямщас, в срочном порядке, пока Михайловна надувается, готовясь разразиться яростным визгом в сторону Игнатьева. Класс уже не ржал – все просто усохли разом, вцепившись мышцами анусов в стулья, даже не надеясь, что буря пролетит мимо, и малодушно рассчитывая хотя бы жизнь сохранить, а уж руки-ноги – хрен бы с ними. Кате было хуже всех. Она отчаянно покраснела. Н-да, ситуация…
Ничего умного мне в голову так и не пришло. Поэтому я захлопнул учебник и прицельно метнул его в Колю. Попал – лучше не придумаешь – корешком прямо в рожу эту дебильную. А пока он охреневал – не столько от удара, сколько от неожиданности, – я сказал:
– Не смей, твою мать, глумиться над чувствами, до которых тебе – как до принципа неопределённости Гейзенберга!
Сказал – и собой загордился. Пусть будущее у нас и дурацкое, но там, благодаря интернету, даже первоклашкам, по-моему, уже стрёмно не знать про Гейзенберга, Шредингера, квантовые взаимодействия, теорию струн и прочее. Это сейчас, в самом начале двухтысячных, быть тупым считается почётным. И Коля – эталон. Скоро (если уже не) "Бумер" выйдет и поднимет у таких вот дегенератов эрекцию, которая после "Бригады" стала было увядать. А до винрарного "Глухаря", где всю эту мразоту тупую отстреливают и сажают, ещё пилить и пилить нашей цивилизации…
– Ковалёв! – тут же переключилась на меня Михайловна. – Эт-т-то что за выходки?!
Она уже просто перекипала. Взяв указку, как уголовник – заточку, она в два шага приблизилась ко мне, опасно полыхая глазами сквозь стёкла очков. Я готов был обосраться, но язык сработал быстрее, чем мозг, или прямая кишка:
– А я щас в окно выпрыгну!
Михайловна замерла. Михайловна побледнела. Я совершенно случайно угодил ей в такое наиболезнейшее место, что аж самому плохо стало. Тут нужно немного предыстории, которая как раз всплыла у меня в памяти.
Помните, наверное, про Римского? Ну, того пацана, которого нашли повешенным в прошлом году? Так вот, там, как я уже говорил, история мутная была и всяких противоречивых свидетельств набралось немало. Среди прочих слухов и сплетен ходил и такой. Аккурат перед трагедией у Римского вышел с Михайловной конфликт – двойку она ему поставила и исправить не дала. Он просил, просил – она его послала. И вот он ей и говорит: "Я тогда пойду – повешусь!". А она, в присущей ей доброжелательной манере, сказала: "Иди!". Он и пошёл… Михайловна и вправду долго после того случая ходила, как коромыслом отхераченная…
Скорее всего, сарафанное радио уже донесло до Екатерины Михайловны о моём вчерашнем фэйле, но она до этого мгновения как-то не соотнесла меня с окном. А тут я, значит, соотнёс. И к Римскому ниточку прокинул. Вот ведь гадёныш какой…
– Садись, – тихо сказала она мне.
– А может, я – примерчик, того?.. – предложил я, пытаясь хоть немного отыграть назад сотворённое говно.
– На место садись, – чуть повысила голос Михайловна. – Игнатьев – к доске.
К месту я шёл кружным путём – через Игнатьева. Он двинулся мне навстречу.
– Убью, – одними губами прошелестел он.
– Насрать, – в тон ему ответил я.
Погибнуть в бою за любовь – всё-таки почётнее, чем самовыпилиться от безысходности. Даже если эту любовь ты только сегодня утром выдумал, от той же безысходности. Дядя Петя по-любому оценит.
Я забрал с Колиной парты свой учебник и пробрался к своему месту. Катя смотрела на меня со страхом. Но ничего не сказала. Умница, соображает, что лучше дождаться конца урока, а потом уже вломить мне звездюлей по полной программе.
Две девчонки, сидевшие перед нами, покосились на меня и поёрзали. Явно чувствовали себя неуютно с психопатом за спиной. Вот как их зовут, а? Я приоткрыл блокнот, пробежал глазами список фамилий. Н-да… Боюсь, придётся всё-таки прибегать к помощи Гоши. Не щёлкают триггеры в голове.
Игнатьев у доски облажался так, что ни в сказке сказать ни пером описать. И это тупое животное ещё попрекает меня половыми отношениями?! Да если сейчас школу захватят инопланетяне, чтобы похитить пару особей для размножения в условиях инопланетного зоопарка, Колю дезинтегрируют мгновенно и позовут священника, чтобы окропил помещение святой водой. Хотя инопланетяне и не верят в бога. Но священника всё равно позовут – чисто на всякий случай.
Поскольку я временно стал неуязвимым для снарядов Екатерины Михайловны, я решил забить на классную работу и закрыл глаза. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох… О, тёпленькая пошла! Я увидел недалёкое будущее. Не просто картинку – нет. Я жил. Я чувствовал. Я помнил. Это было какое-то 10D-кино, иначе и не скажешь. Вот заканчивается математика, на которой я не очень даже и облажался у доски – на четвёрку с минусом отработал. Вот мы с Гошей идём по коридору в числе последних. Мы всегда так ходили, чтоб не толкаться. Конец коридора, фойе…
И вдруг меня хватают за шею, дёргают в сторону. Коля Игнатьев. Встал за углом, так, что не видно, и поджидает. А я, как дурак, по стеночке шёл. Я ведь всегда так ходил. Годы пройдут, прежде чем научусь гордо вышагивать посреди коридора.
"Сёма, – омерзительно-ласково говорит Коля, – а чё это ты за конверт Светлаковой вчера подарил?"
"Не твоё дело!" – дёргаюсь я.
"Слышь! – не отпускает меня Коля. – Я тебя нормально спрашиваю".
"Отстань!"
"Да ладно, чё ты! Чё, там письмо любовное, да?"
"Уйди, я сказал!"
Звонок привёл меня в чувства. Я открыл глаза. Коля, обоссанный с ног до головы, шёл от доски к своей парте. Я поймал его бешеный взгляд. Ну, сейчас "разговором по душам" я не отделаюсь. Однако вряд ли Коля начнёт иначе, чем раньше. Предупреждён – вооружён…
Екатерина Михайловна прокаркала домашнее задание, я дисциплинированно записал его в дневник, после чего покидал все свои пожитки в сумку. Катя собралась молча. Я краем глаза заметил, как Гоша топчется неподалёку. Ждёт. Н-да, сейчас будет ржака.
– Дай я твою сумку понесу, – сказал я Кате, вспомнив эту школьную забавную традицию. Типа "застолбить девчонку". Только вот цель у меня была немного другая – хотелось лишить Катю автономности. Не хватало ещё, чтобы этот даун на неё наехал до меня.
Не без колебаний Катя протянула сумку мне. Я повесил её на плечо поверх своей. Тяжело, блин… Надо всё-таки приналечь на физкультурку. Только сначала пачку добью. Физра с курением – так себе сочетание, лучше не начинать.
Екатерина Михайловна устало опустилась за стол, что-то начала просматривать, бумаги какие-то. Я, прикусив нижнюю губу, посмотрел на неё.
– Идём? – нерешительно спросила Катя.
– Подожди меня у двери, хорошо? – попросил я и, найдя взглядом Гошу, сказал ему: – Ты тоже. От двери не отходите. Скоро фокус покажу.
Гоша кивнул и, как верный телохранитель, взглянул на Катю – пошли, мол, хозяин повелел. Когда они вышли – последними – я приблизился к столу Екатерины Михайловны. Она на меня не смотрела.
– Я прошу прощения за то, что сказал и сделал.
Она подняла взгляд. Трудно в нём было что-то прочитать. Глубоко вдохнув, я продолжил:
– Я плохо поступил, знаю.
– Ну вот если Игнатьев дома пожалуется – там и будешь оправдываться, – равнодушно сказала Екатерина Михайловна.
Я поморщился:
– Екатерина Михайловна, Игнатьев меня в данном разрезе вообще не колышет. Я прошу прощения за то, что чуть не сорвал урок. И за то, что сказал вам. Я не собираюсь убивать себя, это была дурацкая шутка.
Она молчала. Молча смотрела на меня. Сглотнув, я ступил на минное поле:
– И насчёт Римского – вы не виноваты. Нельзя предположить, что творится в голове у таких малолетних идиотов, как мы. Вы хороший учитель. Правда хороший. Спустя годы после окончания школы я только вас и буду помнить, хотя и вряд ли свяжу жизнь с математикой. Спасибо вам за всё.
И в каком-то идиотском порыве я наклонился и обнял Екатерину Михайловну. Она вздрогнула. Она вообще ничего не понимала. Но всё-таки она была взрослой и, когда я отступил, нашла слова:
– Семён… Ты тоже хороший ученик. Но с тобой сейчас что-то происходит. У всех у вас возраст тяжёлый. Но ты уж постарайся не заблудиться. Хорошо?
– Обещаю, – кивнул я. – До свидания, Екатерина Михайловна.
Она сняла очки, достала платок. Момент терять было нельзя. Я, проходя мимо, схватил указку с полочки под доской и вышел из класса.
– Сём, ну ты дал! – громко зашептал мне Гоша, и Катя удивлённым молчанием вторила ему. – А чё ты ей сказал, а? А она тебе чё сказала, а? А указка зачем?
– Я ей говорю – выходите за меня замуж, – сказал я, стараясь держаться ближе к стене. – А она мне: "Семён, я, конечно, тоже Катя, но не та, что тебе нужна. Ты берега-то не путай!" А я ей – "Ну давайте хоть обнимемся, не разбивайте мне сердце!". А она: "Только чуть-чуть!". А я: "И указку мне ещё подарите на память". А теперь – фокус.
Тут я добрался до конца коридора. Заметил, как Катя усмехается – нет, она положительно настроена на волну моего юмора! – и метнулся вперёд. В этом полупрыжке я резко развернулся, что есть силы ударил. И – да! – суровая деревянная указка с треском переломилась, врезавшись в грудину Игнатьева, который притаился там же, где и восемнадцать лет назад. Вот те и фокус, капитан Беспечность!
Коля заорал, схватился за грудь, скрючился. Ахнула Катя, ойкнул Гоша.
– Колян! – воскликнул я и схватил его за волосы. – Ты чё на углу встал? Деньги зарабатываешь? Сколько поднять успел? Где процент?! – С этими словами я приставил острый обломок к его горлу и чуть-чуть нажал, так, чтобы он почувствовал боль, опасность.
И он почувствовал. В вытаращенных глазах я увидел ужас. Что он прочитал в моих – боюсь даже предположить, потому что в этот момент я понял, что убить мне – как плюнуть. Кажется, убив себя, я сломал в себе какие-то границы, без которых мне теперь придётся учиться жить. Рука не дрожала. Рука хотела насквозь пробить шею этого выблядка. А я смотрел Коле в глаза и пытался найти хоть одну причину этого не делать.
– Семён, перестань! – Катя схватила меня за руку и дёрнула.
Злые чары рассеялись. Я моргнул, разжал руку – обломок выпал на пол. Я тяжело выдохнул, поднял взгляд на Игнатьева.
– Потеряйся, – тихо сказал я.
И он потерялся. Вчистил так, что искры из-под подошв летели. А я закрыл руками лицо.
Фойе только сейчас заполнилось учениками. Гул голосов, крики, топот, шорохи. А я стою, как будто рыдаю. На самом деле пытаюсь до чего-то внутри себя досмотреться.
– Семён… – Я почувствовал, как моих рук касаются пальцы Кати. Я схватил их, посмотрел в её испуганные глаза. – Что с тобой?
– Ничего. – Я улыбнулся. Я умел улыбаться, даже когда в душе творится полный п**дец. Сказывались годы работы продавцом.
– Ты ведь раньше таким не был…
– Не был, – кивнул я.
Гоша, бледный, недоумевающий, топтался рядом. Во взглядах, которые он бросал на меня, я видел ставшую непоколебимой веру. Теперь он даже не сомневался, что вчера я рассказал ему правду. Потому что вот так себя вести подросток в тринадцать лет не мог просто по определению. По крайней мере, подросток с моей биографией.
– Ладно, что там сейчас, – вздохнул я, заставляя себя переключиться. – Русский? Пойдёмте, перемена короткая.
11
Остальные уроки я словно бы и не заметил. Сидел, погружённый в свои мысли, в себя. Искал там что-то – и не находил. Но путешествие в любом случае было гораздо увлекательнее, чем всё то, что пытались донести учителя. Вот какой, спрашивается, смысл вдалбливать в головы подросткам некие насквозь бесполезные знания, когда внутри у подростка – по определению тихий ужас? Нет бы помочь в этом ужасе разобраться, наставить на путь истинный – нет, блин. Простые предложения у них, синтаксис, словосочетания – вот где важность-то великая.
Хотя что это я гоню, а? Какой из меня подросток? Я взрослый мужик и сам решаю свои проблемы!
Только я так подумал, как перед глазами возникли два решения. Первый – балкон, второй – бутылка. Бля… Нет, стоп, есть ещё и третий. Я ведь писатель, так? Вернусь домой – напишу чего-нибудь. Вот, кстати. К тридцати годам я очень даже неплохо писать начал, даже заработки какие-никакие проскакивали, что-то вроде фанатов было. А сейчас-то весь скилл при мне. Если продолжить работать, то к очередному тридцатнику я уже Льва Толстого по мастерству уделаю! Хотя нет, Толстого – не актуально. Лучше уделывать Донцову. Ну, или там Клеванского, Метельского, Шамана, на худой конец. Да, знаю, что их сейчас никто не знает, они и сами себя не знают, но я-то знаю!
Кстати! Главный герой у Метельского, помнится, в другом мире продавал истории про Наруто, как свои, хитроумный плагиатор! А что если так же поступить с самим Метельским? Взять, да и подрезать у него Синдзи. Отличная, чёрт побери, идея! Я, правда, только первый том читал. И то – не до конца. По правде говоря, даже до середины не дотянул… Ладно, можно что-нибудь своё выдумать, в том же духе, только с сюжетом и интересное. Мир какой-нибудь фэнтезийно-магический сочинить. Академию магическую присобачить. Кланы всякие…
Мысль эта меня приободрила – всё-таки творчество всегда давало мне некую отдушину в жизни – и я вернулся в мир. А в мире было так себе… Катя, хоть и сидела рядом со мной, будто бы отгородилась невидимой стенкой. Тоже что-то себе думала. Наверное, аффект закончился вчерашний, и она начала прикидывать, "а тому ли я дала". Не тому, родная, не тому… Из всех кандидатов я – худший. Во мне, вон, инстинкт саморазрушения бушует со страшной силой, рядом со мной лучше вообще не находиться.
Последним уроком числилась физкультура. Мы все подошли к залу, но преподша нас обрадовала, сказав, что заниматься будем на стадионе. Поднялся вой, стоны. Помню, что раньше я и сам выл и стонал от стадиона. Почему-то там я даже круга пробежать толком не мог, как ни старался, а вот по залу – пожалуйста. Всё равно, конечно, хуже всех бегал, но бегал же.
Сегодня я не стонал. А чего мне было стонать? Я вообще форму не взял. Не, я, конечно, не обломаюсь в трусах побегать, но, боюсь, Ангелина Власовна не оценит. А она не только физрук, она ещё и классуха. Так что и прогулять нельзя. Придётся опять разыгрывать карту суицидника. Ну а что? Мне врачиха отдохнуть разрешила, точка, конец истории.
Двинули через лес. Мало кто, наверное, шарит, что это такое – физкультура на улице в посёлке Бор. Глянешь на школу, увидишь сбоку поросшую травой спортплощадку (а к 2019-му там уже не останется спортплощадки, только трава) и подумаешь – вот тут! А хрен там. Проходим строем через спортплощадку, через дырку в заборе, сквозь которую бабульки в огороды шныряют, и попёрли. Там вперёд, вперёд, потом с горки вниз и, опять же через дырку в заборе, на стадион.
Я, Катя и Гоша поотстали и плелись в хвосте. Ну, мы-то с Гошей – понятно, мы друзья. А вот Катя… Бедная глупенькая девочка, ну с кем ты связалась?
– Слышь, Семён, – толкнул меня Гоша. – А у тебя сигареты есть?
Логика его была насквозь понятна. Чтобы покорить девчонку, надо выглядеть крутым. Сигареты придают крутизны. Соответственно, надо напомнить мне, что у меня есть такое секретное оружие, от которого все девки мира будут штабелями падать мне под ноги с воплем: "Вау, какой он взрослый!". Только вот курить при Кате мне совершенно не хотелось. Надо себя хоть немного контролировать.
Однако рефлексы сработали – в ответ на вопрос о сигарете я сунул руки в карманы. Но там почти ничего, кроме болта-талисмана, не оказалось. Я ведь пачку благоразумно в сумке держал, чтобы мать невзначай не обнаружила. Уж в портфель-то ко мне она точно не полезет.
– Не-а, нет, – соврал я. – Но я могу позволить тебе подержаться за мой болт.
Гоша, с воплем "да иди ты!" – шарахнулся в сторону. Эх, весело это, мелкоту троллить! Как у них всё обострено. А со взрослым Гошей мы бы над этой шуткой только посмеялись, как два дебила.
Я остановился. Катя прошла ещё пару метров и тоже остановилась, повернулась, вопросительно глядя на меня.
– А ты? – спросил я, подбавив в голос дрожи. – Ты не хочешь потрогать мой болт?
Гримаса её была прекрасна. Она и улыбнулась, и глаза закатила, и вроде даже поморщиться умудрилась. Всё бы отдал за такую фотку! В рамку бы и на стену над кроватью.
– Нет, спасибо, – сказала она терпеливым голосом.
– Эх, жаль. Придётся самому…
С этими словами я достал из кармана болт и продемонстрировал друзьям. Наверное, Катю я мог хотя бы временно называть другом.
– Дебил, – отреагировал Гоша. – На фиг он тебе?
А Катя засмеялась. По-доброму так. Я стоял, как дурак, глядел на неё и улыбался. Чёрт его поймёт, что у меня на душе в этот миг делалось. Вот вы говорите: "любовь, любовь"… А я даже и не знаю. Вроде как шёл через пустыню чуть ли не всю жизнь, и вдруг – родник. Чистый, прозрачный, как слеза комсомолки. Вроде и попил, а всё равно сидишь, смотришь, как струи на солнце бликуют, слушаешь, как вода журчит. И хорошо так делается… Вот прям тут бы и помер, без малейшего сожаления.
Хорошая она была, Катя. Настоящая. Я, пожалуй, самый прекрасный миг в ней поймал. Скоро взрослеть начнёт. И внешне изменится – к выпускному классу она уже какой-то серой мышкой будет. И внутренне. Станет такой же, как все. Манерной, вредной, с закидонами и жизненной мудростью, впитанной из журналов "Космополитен" и шоу "Дом". И "Дом 2". Особенно "Дом 2". А сейчас она пока была чистым и прекрасным ребёнком, которому я снёс наглухо башню.
В глазах защипало. Чтобы не разреветься позорно, я сказал:
– Давайте все подержимся за болт. Это будет наш секретный Болт Дружбы. Давайте поклянёмся, что каждый день мы будем держаться за него, чтобы подпитывать энергию нашей дружбы. А я буду Хранитель Болта. Только сразу скажите, если такое аниме уже есть!
Насчёт аниме я опять анахронизм спорол. В эти прекрасные годы такого слова в посёлке, однако, вообще никто не знал. По телеку показывали "Сейлормун", ещё были какие-то "Покемоны" и – о, точно! – "Грендайзер". Но как "аниме" они подписаны не были, а загуглить – не вариант, потому что – см. выше, – интернет до посёлка ещё долго ползти будет, а как доползёт, будет о-о-о-очень тупым. Тупее, чем Игнатьев Коля.
– Семён, хорош гнать, – ныл Гоша. – На физру опоздаем.
– По-твоему, физра важнее дружбы? – грозно посмотрел я на него.
Плакать расхотелось. Стёб мне всегда помогал. Как стебану что-нибудь – и сам собой восхищаюсь.
Первой подошла Катя, со своей удивительной улыбкой. Протянула руку, коснулась моих пальцев, погладила шляпку болта…
– Не тупи, иди сюда, – кивнул я Гоше.
Он приблизился, всем своим видом давая понять, какая это всё чушь и детский сад. Но я так думал, что его привлекла не идея дружбы, а возможность хоть чуть-чуть потрогать живую, настоящую девочку под благовидным предлогом. Ради этого он готов был даже возложить руку на мой болт… Бля, какой я пошлый! Аж выть хочется, честное слово. Но как себя переломить? Цинизм, сарказм и похабщина – три кита, на которых стоит моя защита от окружающей среды, и к тридцати годам защита стала совершенной. Не могу же я вот так вот запросто взять и выкинуть всё это на хрен, улыбнуться светлому завтра и вприпрыжку радоваться прекрасному сегодня.
***
– Так ты мне веришь? – спросил я Гошу. – А почему?
Мы сидели на длинной скамье, где, видимо, предполагалось сидеть зрителям в те стародавние времена, когда стадион был стадионом, а не раздолбанным бетонным кругом со ржавыми турниками неподалёку. За спинами у нас, наверху, было какое-то спортивное помещение. Наверное, там спортсмены когда-то переодевались. Теперь там тусовались наркоманы и алкаши. Мы с Гошей там много шприцев находили и бутылок, когда летом шарились по округе.
– Не знаю, – сказал Гоша. – Да просто как-то всё по правде.
– Раскрой мысль, я не догоняю.
– Ну, если б ты про космические полёты рассказывать начал, про роботов, я бы точно не поверил. А ты – про то, что всё тупо и никак. Как всегда, то есть…
Я посмотрел на Гошу с уважением. Надо же, как он тонко мыслит. Никогда не замечал подобного. Что ж, каюсь, грешен, буду работать над собой. Поднимаю Гоше уровень до своего. Авансом.
– Звездануться – история, – добавил Гоша. – Книжку писать можно.
– Смысла нет, – по привычке мгновенно проанализировал я предложение. – Ни кланов, ни Системы. Не взлетит.
Гоша сделал вид, что понял. Когда я чего-то писательское при нём говорил, он всегда такой вид делал. Я ведь с ранних лет экспериментировал, и лучший друг, разумеется, в курсе был, только почитать никогда не просил. Но я его не виню – он в принципе ни у кого ничего не просил – ни у Толстого, ни у Чехова. Они ему сами навязывались, через школьную программу, и он их за это тихо ненавидел.
Мимо нас пронеслась стайка девчонок. Среди них я разглядел Катю и помахал рукой. Она тоже бросила взгляд в нашу сторону. И тут вдруг между нами выросла монументальная фигура Ангелины Власовны.
– Так, я не поняла, а что это мы сидим? – уперла она руки в бока.
– У меня справка, – шмыгнул носом Гоша.
– А я – суицидник, – отмазался я.
– Справка у него! – рявкнула Ангелина на Гошу. – Тоже мне, парень – мимоза! А ты? – перевела она взгляд на меня. – Долго будешь комедию ломать?
Вот он, чуткий преподаватель. А ещё – классная руководительница.
– Если я начну ломать трагедию – вы ахнете, – честно предупредил я.
– Ковалёв! Давай, побегай! Сразу мозги продует!
– Ничё не знаю, мне Зоя Павловна разрешила, – сложил я руки на груди.
– Тогда зачем на стадион шёл? Пришёл на занятие – занимайся.
– Ладно. – Я встал. – Если мешаю – пойду домой. Один. Через лес. Погружённый в мрачные мысли…
– Ой, всё, сиди уже! – поморщилась Власовна. – Клоун.
– Сама клоун, – огрызнулся я вполголоса, когда она отошла.
Скоро разминочный бег закончился, и Власовна погнала всех на турники. Турники были разные по высоте. На самый высокий мы пока даже запрыгнуть не могли. А на самом низком упражнялись девочки в какой-то фигне, типа тяги верхнего блока на грудь, только наоборот. Обозначалось это у них тоже как подтягивание.
– Нормативы сдают, – зевнул Гоша.
Я молча расстегнул сумку, выудил скуренную наполовину сигаретку.
– А говорил, нет! Дай мне! – тут же загорелись Гошины глаза. – Давай только отойдём, а?
– Сиди, не смотрит сюда никто, – проворчал я и выделил ему окурок поменьше. Не пачка, а пепельница, самому противно. Парашу какую-то в сумке таскаю.
Мы закурили. Гоша мужественно терпел и не кашлял. Я и вовсе уже прекрасно адаптировался. Начать курить – не так уж сложно. А вот бросить… Впрочем, я и с этой задачей справлюсь. Только вот пачку добью – и брошу. Ради Кати.
– А машина у тебя там есть? – спросил Гоша.
– Не-а.
– У-у-у… Денег не хватает?
– Да при чём тут деньги? В будущем деньги не имеют особого значения, Гоша. Все живут в кредит. Захотел бы машину – была бы машина.
– А как это – "в кредит"?
Медленно, очень медленно катилась цивилизация в посёлок. Мало кто пользовался такими вещами, как потребительские кредиты. И дети – счастливые! – ещё даже слов-то таких не знали.
– Это когда тебе банк даёт денег – сразу, много, – объяснил я. – А ты потом отдаёшь с процентами. Долго-долго отдаёшь. Тут тебе и машина, и квартира, и дача, и новый смарт, и ноутбук – ты только плати каждый месяц, и весь мир у твоих ног. А как только ты споткнулся, упал и целый месяц не смог бежать с выпученными глазами – у тебя отберут всё, а самого тебя вышвырнут на помойку подыхать. Поэтому те, кто бежать не может – ползут. Я видел, как даже те, кому хребет переломили – всё равно ползут. Так и будет жить весь мир. С осознанием того, что ты никогда не сможешь выкупить свою жизнь в личное пользование. Жизнь в кредит, по подписке.
– Да ну на фиг, – решительно заявил Гоша. – Это что, обязательно?
– Ну… В общем, нет.
– Я бы никогда не стал никаких кредитов брать. Своё – так своё!
Тут я почувствовал, как кровь приливает к лицу. На турнике повис Гриша. Вот он подтянулся – все двенадцать раз, как обещал – и спрыгнул. Ходит, довольный такой, руками машет. Подошёл к Кате, чего-то ей сказал…
– Ты и не будешь, – сказал я Гоше, втаптывая окурок в раскрошенный асфальт. – Ты будешь долго копить, продашь родительскую хату и возьмёшь долевое. А фирма, не успев фундамент заложить, обанкротится к е**ням. Мы с тобой тогда так нахерачимся, что вспомнить страшно… И всё равно ты будешь счастливее меня, потому что просто останешься ни с чем, а я – ни с чем, да ещё и в минусе.
Я говорил, но голос слышал свой как бы со стороны. Как и в тот раз, с Игнатьевым, я почувствовал, что меня переполняет. И противиться этому я не хотел.
– Извини, Гоша, – встал я со скамейки. – Потом как-нибудь договорим. Если доведётся.
Гриша тем временем решил выпендриться. Он взобрался по столбу на самый высокий турник, повис посередине и начал подтягиваться, держась обратным хватом. Позёр несчастный…
Я начал идти медленно, потом перешёл на лёгкий бег, потом разогнался.
– О, Ковалёв ожил! – услышал я одобрительный возглас Ангелины Власовны. – Пральна! Давай на перекла…
Я дал. От души дал. Разбежавшись, прыгнул и плечом врезался в болтающегося на турнике Гришу. Снёс его, как лоскут. Он упал на землю, вскрикнул. Я рухнул на него. В висках стучало, глаза заволокло чем-то красным и беспросветным. Поднялся визг. Вот-вот меня оттащат, но я успею, успею!
Левой рукой схватил Гришу за ворот куртки, правой врезал ему в лицо. Проклятые слабые руки! Плакать хотелось от этой слабости, и я бил ещё, ещё, ещё.
– Это тебе за мою жену, сука! – проорал я в разбитое, испуганное, недоумевающее лицо. – Триста раз подумай, мразота, прежде чем хотя бы смотреть в её сторону!
Очередной удар не достиг цели – Гриша дёрнул головой, и я врезал по земле. Боль пронзила руку, я зашипел. Отпустил его куртку, надеясь ударить левой, но тут меня схватили и буквально отшвырнули прочь.
Я лежал на спине и плакал в небо, как Болконский под Аустерлицем. Меня трясло. Я ничего не слышал из-за звона и грохота в ушах, ничего не видел, только отмечал какие-то смутные силуэты вокруг. И одна только мысль колотилась в мозгу: "Вот и всё! Вот и всё. Вот и всё…"
12
Так вот, о чём это я? А, да! Есть всё-таки в соплячестве свои преимущества. Вот если бы я взрослый так вот, ни с того ни с сего, отоварил гражданина, который спокойно себе болтался на турничке, меня могли бы и посадить. Смотря что за гражданин, конечно.
У Гриши, к примеру, родители – местные шишки. Батя на ГРЭС каким-то начальничком трудится, мамаша – индивидуальный предприниматель. Магазин держит. В общем, пальцы веером у людей. Домой к нам приходили, спрашивали меня, понимаю ли я, что подписал себе смертный приговор, ну или вроде того. Мама начала плакать – ну, у неё всю дорогу одна защитная система – а я, вежливо отрыгнув в лица этой паре, спросил, помнят ли они, какая статья уголовного кодекса повествует об угрозе физической расправой, и на сколько нужно умножить максимальный срок, ею предлагаемый, если речь идёт о несовершеннолетнем.
Мама чуть в обморок не грохнулась. Мужик раскрыл было рот, но супруга что-то там быстро сообразила предпринимательским мозгом и зашептала ему на ухо. Пафос куда-то сдулся, и оба удалились, пообещав напоследок, что так этого не оставят.
Не оставили. Пришлось побеседовать с участковым, с директрисой школы. Тут всплыла история с суицидом. Мать нашла в портфеле пачку «Космоса»…
Короче, если бы я вправду был подростком, даже не знаю, как бы я всё это перенёс – может, и вправду бы самовыпилился. А сейчас – сейчас мне было даже забавно, как целая куча взрослых людей раздувает из мухи слона. Делов-то – пацан по е**лу пару раз выхватил. Я ему даже нос не сломал и ни одного зуба не выбил, ибо руки слабые. Этот урок я, кстати, усвоил – начал отжиматься.
Грозило отчисление, но директор пошла навстречу маминым слезам и ограничилась двумя неделями. Это было для меня – вау. Даже не знал, что такое в наших широтах бывает. Наказание – не ходить в школу, н-да…
В нагрузку, правда, дали психолога. Через две недели я должен был предоставить справку, что встретился с ним шесть раз и признан нормальным учеником. А поскольку своего психолога у нас в школе не было, пришлось мотаться в Назарово, в десятую. И вот я сижу в крохотном кабинетике, даже кушетки нет, зеваю и жду. Интересно даже – как в кино, приём у психолога. Я, типа, Тони Сопрано: «Woke up this morning, got yourself a gun. Your mama…» Вот да. Единственное, что меня в данный момент напрягало, это что мама сидела внизу, на скамеечке возле школы. Одного она меня не отпустила. Жаль её, конечно… Всё-то она близко к сердцу принимает.
Дверь открылась и закрылась. Я повернул голову и сказал:
– Ого…
В первый миг мне показалось, что просто старшеклассница ошиблась дверью. Но потом я оторвал взгляд от ног и посмотрел выше.
Нет, это явно не школьница. Лет двадцать пять, наверное. Однако красотка, вся такая стройненькая, симпатичная, белые волосы замысловато уложены. Очки вот только здоровенные, в роговой оправе, впечатление портят. И взгляд – не тот, которым девушка на парня смотрит. Доброжелательный, но профессиональный. Хотя какой я ей «парень»? В сыновья гожусь. Преувеличение, конечно, но не критическое.
– Семён Ковалёв, – кивнула мне девушка (ну не мог я её «женщиной» назвать!) и села за стол напротив меня. – Ну, давай знакомиться. Меня зовут Анна Фёдоровна, я…
– Фу, – сказал я.
Девушка, только что перебиравшая бумаги – видимо, злостные кляузы на меня – вскинула голову.
– Что ты имеешь в виду? – спросила она с безупречной вежливостью.
– Раз мы уже на «ты», давайте без отчества, – сказал я. – «Фёдоровна» звучит громоздко, вам совершенно не подходит. А вот имя красивое…
Она улыбнулась, сложила руки на столе.
– Да, мне говорили, что ты разговариваешь почти как взрослый. Что ж, давай так. Можешь называть меня Аней, а тебя как называть?
– «Дорого́й» – рановато?
– Ну, чуть-чуть есть.
– Тогда Семён. Можно Сёма. Но вам неудобно будет, вы не такая наглая, как я. Семён – нормально.
– Вот и договорились. Итак, Семён. Во-первых, я хочу, чтобы ты понял: то, что ты здесь, – это не наказание, а…
– Издеваешься? – Я фыркнул. – Да это лучшая минута за всю неделю!
Аня, видимо, почувствовала, что смотрю я на неё как-то не по-детски и подалась назад, сложила руки на груди. Ух ты, какая! Типа «закрылась». Сейчас тон сменит.
И точно: Аня заговорила более профессионально:
– Пожалуй, мы поторопились. Давай я буду Анной. И всё-таки «вы».
– Как скажете, – махнул я рукой. – Простите, что веду себя не так, как вы ожидали. Но вы правда очень красивая. Мне приятно ваше общество.
Аня помолчала. Она медленно выстраивала в голове мой образ. Не всё получалось, некоторые элементы мозаики не желали становиться на место, но Аня была готова к трудностям.
– Ты, наверное, много читаешь? – спросила она.
– Ну… На самом деле, не очень, но, учитывая обстоятельства, думаю, по начитанности уделаю даже вас.
Сколько ж я прочитал книг, которые ещё даже не написаны!
– У тебя очень грамотная и взрослая речь, Семён. Хотя и пересыпана лишними словами.
– Это у меня профессиональное.
– Вот как? А кем же ты работаешь?
– Во-первых, я продавец. Среднестатистический покупатель – ушибленный головой даун с раком мозга в терминальной стадии. Людям трудно переваривать быстрые и чёткие ответы. Они спрашивают: «У вас есть компрессор?», ты говоришь: «Нет», а они спрашивают: «Нет, да?». Что, блин, можно ответить на такой вопрос? «Нет, да?»… Поэтому отвечать надо так: «Нет, к сожалению, сейчас у нас нет компрессора в наличии». Вот так прокатывает. Понимаете? Суть в том, чтобы смысл, как крохотный кусочек масла, размазать по огромному ломтю хлеба. Хлеб – это слова в данной метафоре. Вы следите за мыслью?
– Конечно, – кивнула невозмутимо Аня. – А во-вторых?
– А во-вторых, я писатель. В моё время читать научились даже обезьяны, а у умных людей на чтение, в основном, времени нет. Ну и кто, по-вашему, среднестатистический читатель?
– Ушибленный головой даун с раком мозга в терминальной стадии?
– Ну… Жестковато, конечно, но… В общем, не вдаваясь в подробности, растягивать текст за счёт излишних конструкций смысл есть. Тут главное – чувство меры и стиля. Я постараюсь говорить более сжато, если вас это раздражает.
– Меня ничего не раздражает, Семён, – улыбнулась Аня. – Я здесь для того, чтобы помочь тебе разобраться в себе.
– Вы ангел, – вздохнул я. – Я там, в себе, уже заблудился и скоро там с голодухи сдохну.
Аня раскрыла блокнот в красивой обложке из чёрного блестящего кожзама и что-то туда записала.
– Скажи мне, Семён, где находится магазин, в котором ты работаешь продавцом.
– Хороший вопрос. Нигде. Я всё выдумал.
– Выдумал? Но зачем?
– Ну… Вы – красивая девушка, я – глупый мальчишка. Глупые мальчишки вечно выдумывают всякие глупости, чтобы впечатлить красивых девушек. А потом удивляются, что все бабы – дуры… Собственно, это некий закон природы. Знаете, как у павлинов: у кого самый яркий и пушистый хвост – тому и дадут. Ой… Простите.
Я прикрыл рот ладонью, изображая смущение.
– Ничего, продолжай.
– Ну, в общем, природа не дала нам пушистых хвостов, а цивилизация забрала возможность брать самок силой. Зато эволюция дала нам язык. С его помощью мы и можем описать самке свой красивый несуществующий хвост, и куш срывает тот, у кого язык прокачан лучше. Женщина любит ушами – слышали такое? А мужчины в наше непростое время любят языком. Поэтому скоро нас ждёт настоящий бум писателей, писать будут все, подсознательно желая отхватить самку покрасивее при помощи языка, раз уж бог не дал ни денег, ни харизмы, ни красоты. Цивилизация построена на куннилингусе, когда-то это должно было стать очевидным. Мне… всё ещё продолжать? Я могу долго, у меня-то с языком всё в порядке, только не посчитайте это рекламой. Хотя, конечно, если вам захочется – я вовсе даже не против, вы, право, прекрасны, и я почту за честь… Клянусь, никому об этом не расскажу, пусть юридическая сторона вопроса вас вообще не тревожит…
Аня встала, подошла к двери. Открыла её, высунула голову, огляделась. Потом закрыла дверь и заперла её на ключ. Я сглотнул. Оп-па… Она что, всерьёз? Ну, Сёма, поздравляю, доп**делся. Теперь умри, но не опозорь гордого звания писателя.
Аня вернулась на стул, и я мысленно выдохнул с облегчением – думал, она сразу ляжет на стол.
– Теперь, Семён, послушай меня, – сказала она. – Сперва я подумала, что у тебя просто переходный возраст. Это нормально – создавать себе образ гротескного взрослого человека. Многие воображают себя супергероями. Но продавец и разочаровавшийся в жизни писатель-мизантроп – это уже совсем не в ту степь. Скажи честно: ты это не выдумал?
– Не выдумал, – пробормотал я.
– Зачем соврал, что выдумал?
– Потому что звучит это как бред.
– Ты способен критически осмыслить это… – Аня замешкалась, и в её взгляде появилась жалость ко мне. – Пойми. После всего того, что я услышала, я должна передать тебя другим специалистам. Ты понимаешь, о чём я?
– Ага, – кивнул я. – Психушка по мне плачет…
– Верно, – не моргнула глазом Аня. – И я бы так и поступила. Но я очень глупая и наивная.
– А, – дошло до меня. – Вы хотите меня спасти?
Она кивнула.
Надо же. Ментальный куннилингус достиг своей цели. Аня хоть сама-то поняла, что её только что охмурил малолетка?
– Я не хочу портить тебе жизнь, – сказала она. – Если ты сам понимаешь, что с тобой происходит нечто неправильное, значит, ты борешься. И в этой борьбе я тебе помогу.
Бл*дский ты в рот… Ну что ж, кто-то в этом кабинете должен вести себя как взрослый:
– Вы – психолог. Ваша компетенция – нормальный человек с определёнными проблемами. А я – псих. Если выяснится, что вы покрывали психа, вам п**дец. Простите за мой французский, но мне кажется, так более доходчиво, чем «вас уволят и посадят». Зовите это писательским чутьём.
Аня медленно покачала головой, как будто кусочки головоломки выстроились в нужном порядке, и она теперь, не веря глазам, смотрит на готовую картинку.
– Я взвесила риски.
– Да ни хрена подобного! Через две недели вы что – дадите мне справку? А я потом убью этого пидора Гришу, или сам с собой покончу. И к вам придут. А вы не сможете смотреть им в глаза и врать. Вы разрыдаетесь и скажете правду. Зовите это…
– Писательским чутьём. Я поняла.
Я откинулся на спинку стула.
– Я требую другого психолога.
– А ты не в том положении, чтобы требовать.
– А если я разорву на себе джинсы и вывалюсь в коридор, вопя, что вы пытались меня изнасиловать?
– Ты не сделаешь этого, потому что хочешь меня защитить. Тебе невыносима мысль, что девушка из-за тебя пострадает.
Я с минуту смотрел ей в глаза. Она ждала.
– Сучка, – сказал я.
Она улыбнулась. Раскрыла блокнот опять.
– А теперь давай поговорим серьёзно?
– Ага, давай. Начнём с того, что у тебя очки без диоптрий. Личико слишком смазливое? Всерьёз не воспринимают?
Медленно и как-то непередаваемо эротично Аня сняла очки и положила их на стол. Я вспотел. Всё-таки, когда девушка снимает очки, это… Это…
13
– Кто я такой? – Я задумчиво постучал по столу пальцами. – Кто я такой… Вы уверены, что готовы к этому разговору?
– Послушай меня, Семён, – сказала Аня без очков. – Я пошла на эту работу по одной лишь причине: я разбираюсь в людях. Порой разбираюсь настолько хорошо, что людей это пугает.
Вот это в яблочко. Когда она спалила, что я ей не просто пургу гоню, а душу изливаю, у меня внутри что-то вздрогнуло. Не сказать, чтоб испугался, но всё же…
– Ты очень необычный мальчик, это я поняла, – продолжала Аня. – И я верю, что ты не злой, не опасный. Просто у тебя есть какая-то проблема, с которой ты сам не можешь справиться. Давай заключим с тобой пари. Я берусь за шесть встреч показать тебе путь к тому, чтобы стать счастливым.
– На секс? – вяло спросил я. – Пари.
– Нет! – воскликнула Аня.
– Ну, тогда не интересно. У вас никакой уверенности в победе.
Она молча посмотрела на меня. В глазах у неё что-то озорное засветилось. Н-да… Таких успехов у противоположного пола, как в мои новые двенадцать лет, у меня ещё никогда не было. Или тринадцать? Надо бы прояснить этот момент, кстати. Мог ведь на обложке дневника год посмотреть – нет, не догадался, тупица.
– А как в твоём понимании выглядит пари на секс? – поинтересовалась Аня.
– Да очень просто. Если я выигрываю, то я занимаюсь с вами сексом, а если выигрываете вы – то вы со мной.
Она рассмеялась, покачала головой.
– Семён… Быть пошлым тебе совершенно не идёт. Давай так: если я не смогу выполнить взятые обязательства, я тебя… Поцелую.
Я скривился:
– Девушка, мне лет за тридцатник. "Поцелую"?.. Не смешно.
– Вот как? За тридцатник? – Аня что-то нацарапала в блокноте. – Расскажешь подробнее? Почему ты, в таком возрасте, так молодо выглядишь?
– Мы про пари не закончили.
– Семён. Я не буду заниматься с тобой сексом.
– Это потому, что я чёрный?
– Нет. Это потому, что с той минуты, как мы оказались здесь, мы – психолог и клиент.
– Я вас умоляю. В России деятельность психологов не лицензируется. Вы работаете на работе, которой, по сути, нет. А эти отношения "доктор-пациент" – это вы из западных сериалов услышали. Не надо пудрить мне мозги. Так и скажите, что вам не нравятся парни из гетто.
– Гетто?!
– Ну, я про посёлок. Бор, йоу. – Я сделал руками какой-то условно-рэпперский жест.
– Хорошо. Если хочешь правду, это потому, что я тебя не знаю, Семён, – совершенно серьёзно сказала Аня. – Ты для меня – загадка. И сейчас ты меня интересуешь, как психолога, не больше. Но как только я тебя разгадаю – ты перестанешь быть загадкой. А я – разгадаю.
– И? – не понял я.
– Я не смогу тебя любить, – вздохнула она.
– Так, стоп, мы где-то запутались. С какого боку тут любовь? Любви мне в жизни хватает. Речь о сексе, это совсем другое!
– У тебя есть любовь? – заинтересовалась Аня. – Речь о Кате Светлаковой, правильно?
– Да от вас ничего не скроешь… – Я вздохнул и решил скормить немного инфы. – Только чтоб всё между нами! На самом деле это она меня любит. Но это ненадолго. Пройдёт. Я просто ей мозг вынес своими стихами и суицидом, вот она пока что в состоянии аффекта пребывает. Девочка нестабильна. Ей бы точно помощь психолога не помешала.
– Влюблённая девчонка? – Аня фыркнула. – Нет, Семён, не соблазнишь. С тобой гораздо интереснее.
– Вот и мне с вами тоже! – Я придвинул стул поближе, подался вперёд. – У нас с вами полная открытость! Я могу говорить на любую тему. А если бы я наговорил Кате столько всего, сколько вам? Да она бы влепила мне пощёчину и убежала, рыдая, и… И всё.
– Вполне возможно. И, тем не менее, ты не попробовал сказать ей всё это, чтобы прекратить отношения, в которых ты не заинтересован.
Я поперхнулся словами. Уставился на Аню. Вот стерва! Она ведь меня подловила. По-психологически так подловила!
– Я её не люблю, если вы об этом, – проворчал я, отводя взгляд. – Это другое.
– Какое? Расскажи. Мне кажется, это важно.
– Ну… Может, и важно. Вы же видите, какой я… А она – такая юная, чистая, нерастленная, трогательная. Вот смотрю на неё – и будто на душе легче становится. Только понимаешь при этом… Ну, знаете, как вот если руку обожжёшь. Сунешь под струю ледяной воды – хорошо. Но умом понимаешь, что боль никуда не уйдёт. Она лишь приглушается, пока вода льётся. И потом постепенно рука начинает неметь от холода – это новая боль. Достаёшь её, секундное облегчение, и – опять боль, но теперь от ожога.
Аня выждала паузу, кажется, чисто из вежливости. Ей не требовалось время подумать. Она взялась за меня, как за мальчишку, и принялась раскручивать, а что самое худшее – у неё получалось.
– Итак, в этой метафоре, как я поняла, Катя – вода, дающая облегчение. Я – это когда вы достаёте онемевшую руку из воды. Ненадолго становится легче, но скоро вернётся боль. Пожалуй, нам осталось выяснить: кто огонь? Что вас обожгло?
Вот опять мы как-то незаметно скатились на "вы". Плакал мой секс, Аня меня затащила на территорию профессионализма. Может, и выйдет толк, конечно… Хотя и вряд ли. Шесть сезонов нам потребовалось, чтобы понять: психология не может помочь Тони Сопрано. Сколько сезонов потребуется, чтобы понять: я тоже за пределами возможностей официальной науки?..
– Никто. – Помолчал, подумал. – Или я сам.
– Мне кажется, вам легче даются метафоры. Что если попробовать?
– Ну хорошо. Значит… Представьте электроплитку. Старую, хреновую, дышащую на ладан. И вот вы заходите с мороза в холодный дом. Включаете плитку, кладёте руки на конфорки. Сначала вас трясёт от холода. Это грёбаное железо холоднее пальцев! Но вот оно согревается. Медленно, будто издеваясь. Кажется, что ты просто согреваешь его остатками своего тепла. Но плевать. Пусть это – иллюзия тепла, но ведь – тепла! И ты стоишь, стоишь, тупо веря в то, что однажды согреешься. И вот уже точно – тепло! Офигенное, тёплое, аж плакать хочется. Всё теплее и теплее. Медленно, постепенно… Ты расслабляешься, ты думаешь, что так будет всегда и не замечаешь, как тепло превращается в жар, как оно начинает жечь. А когда замечаешь, то не хочешь верить. Нет, меня не может убить то, что согревало! То, что, может быть, я сам и оживил своим теплом! А оно может… И делает. И когда уже пахнет горелым мясом, ты отдёргиваешь руку… А дальше – вода. И далее по списку.
В этот раз Аня молчала гораздо дольше. Настолько долго, что я с любопытством на неё покосился. Она восприняла это как сигнал, что пора бы уже в коммуникацию. Откашлялась, выгадывая себе ещё секундочки. Так непрофессионально…
– Хотела бы я узнать, как и где ты успел столько простоять у плиты, – тихо сказала она.
Я уже начал воспринимать это как некие маркеры. Она говорит "вы" – и передо мной психолог. Говорит "ты" – и просто Аня. Просто девушка, которая пытается быть мне другом. А самое интересное, что и я говорю так же.
– Мы безнадёжно отдалились от темы секса, – вздохнул я. – Такое чувство, будто вы избегаете давать обещания. Я не чувствую серьёзности отношения. Как я могу доверять психологу, который очевидно не уверен в своих силах?
Я облажался опять. Снова! Думал вызвать Аню на улыбку, как уже было, но она вдруг посмотрела на меня крайне серьёзно и сказала:
– Хорошо.
– Что "хорошо"? – не понял я.
– Хорошо, я принимаю пари. Пусть будет так: если за шесть встреч я не смогу указать тебе верную дорогу к свету, то займусь с тобой сексом. Но при одном условии: ты, глядя в глаза, меня об этом попросишь.
Я задумался. Подвоха не видел. Улыбнулся, погрозил пальцем:
– А, дошло! Ты закроешь глаза?
– Нет. Мы же взрослые люди. Если я не справлюсь, ты скажешь, что хочешь получить долг – и получишь. Или же ты решишь, что не должен его получать. Я не знаю, что ты решишь. Впрочем, это не важно – я не проиграю. Так что, пари?
Она привстала и протянула мне руку. Я торжественно поднялся ей навстречу и протянул руку ей.
– Пари, – сказал я, когда наши ладони сжали друг друга. – Вам не выиграть, даже не надейтесь. Я матёрый самоубийца, я в этом шарю.