Читать онлайн Горбовский бесплатно
![Горбовский](/pics/b/101006/101006.jpg)
Глава 1. Протест
«Одни считают, что просить бесполезно, а другие рассчитывают в ближайшее время взять без спроса».
Аркадий и Борис Стругацкие «Трудно быть богом».
– Абсурд! Я не позволю!
Стол громыхнул под ударом внушительного кулака. Подпрыгнув, звякнули высокие стаканы с выдохшейся минералкой. Люди, сидящие за столом, поспешили отвести глаза – мутные белки забегали по потным лицам, как солнечные зайчики. Повысивший голос мужчина поднялся и навис над столом, как утес над берегом моря. Во всей его фигуре ощущалась мощь и негодование.
– Лев Семенович, – начал директор, но продолжения не последовало.
Директор был недавно в своей должности, к тому же на десять лет моложе Льва Семеновича. Ему не хватало храбрости идти косой на камень. Особенно в такие моменты, когда кто-нибудь вдруг вскакивал и выражал свое яростное несогласие. Особенно если это делал такой человек, как Горбовский. Иногда директор боялся, как бы Лев Семенович его не пришиб. Это был самый непредсказуемый, самый вспыльчивый человек в коллективе, и перечить ему, когда он зол, считалось делом чреватым. Имели место прецеденты, когда впоследствии подвергалась разрушению посуда, мебель, а один раз даже человеческая кость.
– Я категорически против, – произнес Горбовский чуть спокойнее. – Вы это понимали изначально. Вы все.
– Но позвольте, – вкрадчиво начал заместитель, для уверенности схватив со стола ручку, но тоже сдулся и умолк, встретившись глазами с разгневанным коллегой.
– Категорически. Против, – повторил Горбовский сквозь стиснутые зубы и свирепым взором обвел присутствующих.
Директор вспомнил, что он здесь главный, и попытался перехватить инициативу.
– Присядьте, пожалуйста, – мягко попросил он. – Давайте, наконец, уважать друг друга.
– Идиот, который это придумал, уважения не заслуживает, – грубо отрезал Лев Семенович, сделав отрицательный жест рукой.
Пауза затянулась. Преподаватели и научные сотрудники растерянно переглянулись. Одна молодая женщина, округлив глаза, прикрыла рот расслабленной ладонью, как будто увидела покойника; еще одна принялась что-то неистово строчить в блокноте, нервно поправляя очки на носу. Горбовский Горбовским, но ведь есть такое понятие как субординация. Многие перепугались, что будет драка. Но все обошлось.
– Лев Семенович, не забывайтесь, – без тени обиды сказал директор, но щеки у него стали свекольные. – Если Вы не согласны, это можно обсудить спокойно, ведь…
– Обсуждать этот бред?! – взорвался Горбовский. – Ни в какие рамки не вмещается. Как Вы можете предлагать такое всерьез? Вы просто безмозглый…
Все присутствующие на совещании в той или иной мере знали, что собой представляет Горбовский, и вспыльчивость этого человека не являлась для них чем-то непривычным. Однако сейчас никто не понимал, а лишь смутно догадывался, чем она вызвана. Директору же приходилось прилагать особые усилия, чтобы не вспылить самому. Он имел свою стратегию общения с гневливыми людьми. Стратегия заключалась в том, чтобы не поддаваться эмоциям, а использовать исключительно «ratio», потому что эмоций в такой беседе и без него хватает. Разум должен подавить чувства, реагировать на провокации нельзя.
– Почему Вам так не нравится, что студенты будут проходить летнюю практику? – деловым тоном осведомился заместитель.
Горбовский страшно глянул на него.
«Меня окружают непроходимые тупицы», – подумал он и провел руками по лицу, чтобы снять оковы напряжения. Ему захотелось немедленно уйти отсюда и с головой погрузиться в работу, несмотря на сильную усталость, которая пришла параллельно. Его плечи чуть опустились, лицо расслабилось.
– Вы действительно не понимаете таких элементарных вещей или притворяетесь? – спросил он.
– Присядьте же и объясните нам, почему Вы против, – примиряющим голосом попросил директор.
Он как-то уловил незначительное эмоциональное изменение в настроении Горбовского и понял, что его пыл начал сходить на убыль. Нужно было ковать железо, пока горячо.
Без особого желания Горбовский сел, заранее зная, что в этом обществе долго не высидит. Он положил локти на стол, ловя на себе взволнованные взгляды коллег. «Бесполезно, – решил он про себя, – не поймут. Безнадежные глупцы. Неужели я один здесь адекватен?»
– Так в чем же дело? – спросил директор, скрестив руки на груди для психологической защиты.
– Вы отдаете себе отчет в том, где мы работаем, Борис Иванович?
– Отдаю. И мне кажется, студентам, как будущим научным работникам, будет в крайней мере полезно провести лето в лаборатории, ознакомиться и освоиться, так сказать, со своим потенциальным рабочим местом.
Горбовский вытер высокий взмокший лоб тыльной стороной ладони. Он чуть не сказал вслух то, что подумал. В гневе он не стесняется в выражениях, и неважно, кто попадается под горячую руку. Когда не выходит объяснить по-хорошему, приходится объяснять по-плохому.
– Мы в лаборатории не новые сорта фасоли разводим, чтобы пускать туда всякий сброд, как на экскурсию. Это микробиология, а не ботаника. А в моем отделе люди работают с вирусами, Вы это понимаете?
– Естественно. В каждой научной отрасли рано или поздно происходит смена поколений. Так что теперь, нам, может, университет распустить?
– Это опасно, черт возьми, вот что!
Горбовский снова подскочил, пораженный непробиваемостью директора. У него задергался нерв над левой бровью. Он ненавидел это ощущение.
– Но ведь их можно ознакомить с правилами безопасности, заставить пройти все необходимые проверки на профпригодность… Ведь нужно же им опыта набираться где-то!
– Насколько вам всем здесь известно, помимо работы в лаборатории во вторую смену, в первой половине дня я преподаю у студентов основы вирусологии. Поэтому знаю, насколько все они безответственны и несерьезны. Им нельзя доверить улицу подметать, а Вы говорите о практике в лаборатории! Вы в своем уме?
– Все мы когда-то были просто студентами. Без риска ничего не делается, – попытался оправдаться директор, но под таким напором ярости трудно отстаивать свое мнение.
– Представьте себе, что может случиться, если бросить догорающую спичку на складе пиротехники. Она может потухнуть в полете, а может еле тлеющей головкой зажечь фитиль, случайно оказавшийся рядом. Причем вероятность второго исхода слишком велика, чтобы рисковать. Уже сама вероятность, даже мельчайшая – это неоправданный риск, ведь на воздух взлетит ВСЁ! Это опасная затея, – чем больше Горбовский говорил, тем больше успокаивался, – и цель не оправдает средства, Борис Иванович. Они не обучены, они не готовы к этому. Рано им еще в НИИ – они там все разнесут к чертям собачьим.
Под конец своей речи Горбовский почти поверил в то, что ему удастся переубедить директора. Тем более, Борис Иванович внимал с предельно понимающим лицом. Затея действительно казалась глупой, и правда была на стороне возмутившегося.
«Если бы только здесь был Пшежень, он бы меня поддержал. У него, по крайней мере, голова работает лучше, чем у многих молодых», – уныло думал Горбовский. Но Пшежень не мог сегодня прийти на совещание, потому что доделывал ежемесячный отчет по лабораторному оборудованию, и как заведующий секцией послал вместо себя старшего научного сотрудника. Напару с Горбовским ученый-поляк нес ответственность за все происходящее в лаборатории вирусологии. Вместе они входили в костяк самых уважаемых ученых НИИ.
– Я услышал Вас, Лев Семенович, но и Вы меня послушайте.
Директор решил во что бы то ни стало гнуть свою линию. Ему было невыгодно прилюдно ронять свой авторитет, прогибаясь под чье-то несогласие, пусть даже Горбовского.
– Институт берет студентов на обучение не для того, чтобы они потом, как Вы выражаетесь, дворы подметали, и даже не для того, чтобы они шли работать в больницу. Пусть не все, но часть из них станет учеными. Как Пшежень или Логовенко, как Гордеев с Гаевым… Иными словами, разного уровня. Вы поймите, не всем дано быть Горбовскими. Но их жизнь не должна быть обречена из-за этого. Вспомните себя в их годы. Во многом ли Вы отдавали себе отчет? Молодость – дурное время, когда не думаешь о будущем, а живешь только настоящим.
Никто не заметил, как у Горбовского дрогнул безымянный палец правой руки; лицо же его, худое, бледное, осталось непроницаемым. Директор меланхолично продолжал:
– Уверен, не все студенты так уж безнадежны, чтобы не иметь даже шанса работать в лаборатории бок о бок с таким специалистом, как Вы. Вы их недооцениваете, Лев Семенович. Им нужно дать случай проявить себя, поделиться с ними опытом, предоставить полигон для реализации и практического применения приобретенных знаний. И наш долг направить их. Иначе какой смысл их обучать?
– Полигон? Да если кто-то из них доберется до биологических образцов, то полигоном станет весь город! Вы представляете себе масштаб потенциальной катастрофы и ответственность, которую мы несем за это? А в частности – Вы!
– Строгие правила, дисциплина и соблюдение инструкций – вот Вам залог того, что подобного не случится. Зачем же сразу представлять самое худшее? Это уже паранойя какая-то, Лев Семенович. Все начинается с малого, опыт приходит со временем…
Горбовскому хотелось рычать от отчаяния. Его не понимали. Никто не хотел осознать реальную опасность затеи.
– Ваша тупость непробиваема, – холодно сказал Лев Семенович, и лицо директора оплыло, как свечка в огне. – Вы не имеете права ставить под угрозу безопасность объекта столь легкомысленным способом. Ваша халатность может обернуться трагедией, а Вы затыкаете уши и закрываете глаза, потому что слишком толстолобы и невосприимчивы к фактам и логике. Вы ни капли не смыслите в вирусологии, и я не допущу, чтобы из-за такого кретина кто-то пострадал.
С несокрушимым чувством собственной правоты Горбовский покинул зал совещаний. Никто не сказал ему ни слова, лишь несколько человек осмелились проводить его настороженными взглядами, вжимая голову в плечи, как будто он мог остановиться и ударить их, не удержавшись. Директор озабоченно вздохнул и повертел ручку перед носом.
– Дело нужно урегулировать путем компромисса, иного выхода я не вижу, – сказала пожилая преподавательница, когда все оправились от неловкости.
– Что Вы предлагаете? – оживился Борис Иванович с выражением крайней заинтересованности во взгляде.
Он стремился сохранить лицо в сложившейся ситуации и очень надеялся, что не упадет в глазах подчиненных после того, как был оскорблен не менее пяти раз. В должности директора Борис Иванович значился полгода, и даже практически не зная Горбовского, был уверен, что тот не ставит своей целью обидеть или спровоцировать человека. Есть такие люди, которые в ярости себя не контролируют. Это темперамент, данный природой, – его не перестроить, не перекроить. С ним можно только примириться.
– Все очень просто, – сказала пожилая дама. – Нужно создать комиссию по отбору студентов для практики. Пусть все проходят жесткую проверку. Слабые отсеются, а самые смышленые, самостоятельные и психически устойчивые получат доступ к лаборатории.
– И чтобы уважить мнение Льва Семеновича, которое, несомненно, нельзя оставить без внимания, надо сделать его председателем комиссии, – подхватил еще один преподаватель, любящий своих студентов и заинтересованный в их научном росте, но и уважающий Горбовского. – Пусть наш Лев Семенович сам решает, кого допустить, а кого гнать в шею. Вы же знаете его, это сейчас он рвет и мечет. Я считаю, мы обязаны прислушаться к нему и предоставить ему право лично выбирать себе помощников.
– Хороший выход, – оценил Борис Иванович, прокашлялся и ослабил галстук. – И нашим, и вашим. Поступить по-своему, но сделать Горбовского ответственным участником этого дела. Мне это нравится. Это должно получиться. Так. Теперь обсудим детали.
Все вздохнули с облегчением. Без Горбовского высказываться стало легче – никто не сверлил глазами, не прочищал угрожающе горло и не давил на психику одним своим присутствием. Окончательно было решено создавать комиссию, тем самым и посчитавшись с мнением Горбовского, и от своего не отступая. Нельзя было игнорировать протест такого авторитетного вирусолога, последствия могли быть пугающими.
Глава 2. Гром среди ясного неба
«Прогресс может оказаться совершенно безразличным к понятиям доброты и честности».
Аркадий и Борис Стругацкие «Улитка на склоне».
– Я тебя ненавижу, – прошипела Марина, утирая постыдные слезы. Они как будто специально убегали по щекам, и даже шея уже стала мокрой. – Я уйду от тебя! – крикнула она запальчиво, и ей захотелось чем-нибудь швырнуть в обидчика, но под рукой ничего не оказалось.
– Вот и проваливай! – огрызнулся Леонид развязно, грубо махнув рукой. – Давай, вещички собирай – и вперед! Вся в мать! Уходи, как она! Без тебя только лучше будет!
Марина закрыла лицо руками и сгорбилась; голова вжалась в плечи, а сами плечи тряслись, как в лихорадке. Отец, выгоняя ее, закрывал ей выход, но, конечно, он этого сейчас не замечал. А она боялась подойти к нему ближе, чем на два метра, пока он в таком состоянии. Поэтому она стояла на месте, пытаясь прочистить сжатое спазмом горло.
– Давай! Пошла отсюда! Раз ты такая смелая и самостоятельная! – отец махнул рукой себе за спину и тут сообразил, что он загораживает дочери путь. Он отошел к столу, выжидающе скрестив руки на груди и с вызовом глядя на Марину. – Не моя ты дочь. Нагуляла тебя она. Что стоишь? Проваливай. Путь свободен.
Новый приступ боли в сердце заставил Марину кинуться к выходу. Девушка успела схватить только подготовленную с вечера сумку. Она даже не помнила, что в ней было. В тот момент ей было все равно. Единственное, на что ей было не все равно – это ее отношения с отцом, которые, мягко говоря, оставляли желать лучшего.
Почему все сложилось именно так? Почему мать бросила их? Почему отец так жесток с ней, своей единственной дочерью? Вся тяжесть и вся абсурдность их вражды заключалась в том, что на самом деле отец и дочь были единственными родными друг другу людьми. Больше у них на всем свете никого не было. И чем ярче Марина это осознавала, тем более ее угнетало отношение и поведение отца.
Леонид всегда был провокатором скандала. На него иногда как будто находила какая-то плотная завеса, превращая его в жестокого и язвительного человека, который напрочь забывал, кем он является Марине. Апофеозом безрассудства являлось его стремление избавиться от дочери. Много раз он выгонял ее из дому, мотивируя это тем, что она ему никто. Это даже в большей степени ранило Марину, чем все остальное. Несколько раз доходило до рукоприкладства. Оскорбления были обычным делом. Но ко всему Марина была готова привыкнуть, кроме тех самых слов, самых обидных слов, которые может сказать отец своей дочери, да и вообще любой родитель своему ребенку. Эти слова неизменно оставляли на сердце глубочайшие борозды, как от ржавого тупого лезвия, и еще долго отдавали ноющей болью по всему телу, превращаясь из морального повреждения в реальное, физическое увечье.
На том месте в сердце, где каждый раз по-новому открывалась рана, никак не могла возникнуть мозоль, которая защитила бы от излишней чувствительности. Марина не могла стать непроницаемой и безразличной к единственному человеку, которого любила. Девушка не понимала, зачем отец раз за разом произносит эти слова, если видит, насколько тяжело ей слышать их и принимать. Значит, он действительно хочет сделать ей больно. Значит, он на самом деле не любит ее. И все, что он говорит в ярости – правда, которую он скрывает за будничной маской приветливости.
К этому логическому выводу Марина приходила каждый раз, когда убегала из квартиры после ссоры. С этого момента ее не волновало ни отсутствие крыши над головой, ни отсутствие денег. Как ей быть, куда ей теперь податься? Все, что имело значение, когда отец выгонял Марину, – это его истинное отношение к ней, которое оставалась загадкой.
Вырвавшись из мрачного глухого подъезда во внутренний дворик, Марина замерла, вытерла слезы тыльной стороной ладоней и глубоко вдохнула тонкий слоистый воздух весны. Девушка подумала, что этот воздух может очистить от той грязи, которой отец успел полить ее в это утро. У нее было ощущение, будто она попала на свободу из долгого заточения под землей.
Марина вышла на аллею и двинулась к центру города. На улице витали остро-сладкие, как французские духи, ароматы белой сирени, а также убаюкивающие запахи поздней черемухи. Было то время весны, когда уже отцветали плодовые деревья, и сильный ветер порывами срывал с них последние белые лепестки, которые еще неделю назад наполняли улицу своей мягкой сладостью. Теперь они ютились вдоль дорог длинными белыми лужами, как иссушенные ветрами сугробы грязного снега поздней зимой.
Марина посмотрела на наручные часы и ускорила шаг. Слезы на ее глазах высохли от ласкового ветерка, но рана внутри по-прежнему кровоточила, как пробитая артерия, через которую сердце еще продолжает качать кровь. И пока сердце ее будет биться, артерия эта будет все так же выплескивать сначала красное, потом – розовое, позже – белесое… Обида будет проходить, слабеть, забываться. Боль истончится и пройдет. Марина прекрасно знала, что неизбежно простит отца, и очень ждала этого момента. Ей уже хотелось перемирия. При мысли о нем Марина даже позволяла себе слабую улыбку.
На лужайках вдоль аллеи дети радовались жизни так, как способны это делать только дети. Марина прошла мимо девочки, которая сорвала созревший одуванчик и принялась с энтузиазмом сдувать летучие семена на своего отца. Мужчина засмеялся и поднял глаза, его взгляд встретился с взглядом Марины, и они улыбнулись друг другу теми искренними улыбками, которыми одаряют друг друга только незнакомые люди…
Институт. Величественное желто-белое здание напоминало музей. Его становилось видно издалека, еще с середины аллеи – крыша возвышалась над темными верхушками елей и вступала в игру с ясной лазурью неба. Слева – здание чуть менее колоссальное. Несмотря на характерный для времен советского союза фасад, современная облицовка цвета слоновой кости придавала ему лоска.
Научно-исследовательский институт микробиологии и генной инженерии имени С. И. Златогорова, а, если говорить конкретнее, огромный комплекс советских лабораторий, разбитых на множество секций. Даже преподаватели не имеют понятия, что строилось раньше и какое здание считать главным: это институт биологии при НИИ, или НИИ при институте? Говорили и так, и сяк. Собственно, это и не имеет особого значения: оба здания функционировать могут независимо друг от друга. Студенты учатся, преподаватели – преподают, ученые – изучают. И никто никому не мешает. Казалось бы.
У широких ступеней, ведущих внутрь института, чуть поодаль курил Матвей Бессонов – редчайший лентяй и прогульщик, но парень большого ума и незаурядных способностей, как оно обычно и бывает. Когда-то они с Мариной были парой, самой красивой парой всего института, но сейчас даже не здороваются. Спицына вошла в здание, глядя перед собой, Матвей проводил ее взглядом и выбросил окурок, наспех сделав последнюю жадную затяжку. Каждое утро он стоял здесь и курил, ожидая, когда Марина придет в институт. Бессонов замечал ее издалека, потому что хорошо знал ее фигуру и походку, следил за ней исподтишка, чтобы она не заметила, ждал, пока она молча пройдет мимо него, быстро докуривал и шел за ней следом. Они учились в одной группе.
Марина вошла в аудиторию и села за первую парту, ни с кем не поздоровавшись. Через минуту вошел Матвей и сел в самом конце помещения. Его даже не было видно. Несколько человек попытались сказать Марине «привет», но она их проигнорировала, как поступала всегда.
Марина была из тех, кому легче идти по жизни в одиночку, не связывая себя никакими серьезными отношениями с кем бы то ни было. Она сама решила выбрать эту стезю, потому что понимала: так будет гораздо легче пробиваться и в учебе, и на работе. Собственно, именно поэтому ее отношения с Матвеем были недолгими, и как только в них стала явственно проклевываться привязанность, грозящая в будущем стать оковами, Марина порвала все нити, связывающие ее с молодым человеком. Ей было неприятно, но она быстро отвыкла. Она всегда отвыкала от людей так же быстро, как и привыкала к ним.
Особая чувствительность Марины в отношении отца и полное безразличие ее к тем людям, с которыми ей приходилось учиться плечом к плечу вот уже три года, казалось бы, никак не вяжутся между собой, но, тем не менее, являются реальным фактом. Эта девушка являла собой яркий пример самодостаточности, но и выражала сильное стремление иметь рядом хотя бы одного человека, с которым ее связывало бы именно кровное родство. Семейные узы ценились Мариной на подсознательном уровне, причем гораздо сильнее, чем узы дружественной привязанности или любовных отношений. У нее должен быть хоть один родственник, и пусть он даже не выказывает особенной к ней любви – тот факт, что он ее родня, полностью удовлетворял Марину, и большего ей не требовалось.
Аудитория наполнилась до отказа задолго до появления преподавателя. На улице еще по-весеннему было тепло, но в помещении быстро стало душно. Пришлось открывать окна. Марина не теряла времени даром – она морально настраивала себя к предстоящему занятию. А оно обещало быть тяжелым во всех смыслах этого слова. Если бы она сейчас осмотрелась вокруг и пригляделась к лицам других студентов, она бы прочла в их глазах обреченность и глухой страх.
Преподавателя, который должен появиться здесь с минуты на минуту, боялись, уважали, ненавидели, презирали и не переносили абсолютно все. Именно поэтому его лекции посещали даже отъявленные прогульщики, например, Матвей Бессонов. Этот человек был грозой не только среди студентов. В институте он слыл самым свирепым и бессердечным преподавателем. О нем ходили неприятные истории и байки, которыми пугали абитуриентов и первокурсников, причем весьма успешно. Суть в том, что все эти истории были правдивы.
Достоверно известной информации об этом человеке было критически мало. Сколько ему лет, есть ли у него семья (или хотя бы друзья), чем он занимается помимо работы, бывает ли он когда-нибудь в хорошем настроении – никто не знал: ни студенты, ни педколлектив. Знали, что он жесток; знали, что в первую смену преподает, а во вторую – работает в лаборатории; знали, что пережить его пару и не подвергнуться риску быть униженным – редкость. Этого хватало.
Но наблюдательная Марина знала об этом человеке кое-что еще: он давал такие бесценные знания, которых больше не способен дать ни один преподаватель в этом институте. Поэтому, несмотря на страх и всяческую неприязнь, она шла сюда приобретать высокую квалификацию. Желание получить качественное образование, которое послужит ей билетом во многие НИИ страны, перевешивало любые опасения. Марина мечтала пробиться своим умом и заслужить право работать рядом с умнейшими людьми, которые общими силами ведут борьбу за человеческие жизни, за развитие науки, за улучшение этого мира. Ее непреодолимо влекло в белые стены лабораторий, пока что не столь явственно, но планы на будущее уже казались ей грандиозными, пусть и немного туманными.
Марина приказала себе отбросить все страхи и бесполезные сейчас мысли. Она целиком и полностью готова была отдать себя учебе. В тот миг, когда она ощутила накал энтузиазма, норовивший подбросить ее вверх и заставить подняться на ноги от стремления чем-нибудь уже занять себя, дверь распахнулась, и аудитория словно бы умерла в гробовом трепете.
Он явился, как гром среди ясного неба. От резкого, стремительного шага полы белоснежного халата развевались подобно парусам на мачте. Он в несколько секунд оказался у кафедры, широкими и нервными шагами преодолев нужное расстояние. Марина почуяла тонкую примесь запаха больничной стерильности. Глядя на эту странную походку, она часто думала, что под халатом, скорее всего, скрыто тело, выточенное из чего-то твердого и негнущегося. Она решала для себя, что это камень. Если этот человек из камня, это многое объясняло.
Студентки, сидящие рядом с ней, стали чуть слышно перешептываться. Марина разобрала:
– Горбовский, как всегда, не в духе.
– На кого он вечно так злится?
– Иногда как взглянет – поджилки трясутся.
– И не говори. Наш лев вот-вот кого-нибудь разорвет.
Но девушки быстро смолкли, не желая привлекать на себя внимание человека, которого боялись. Марина посмотрела на Горбовского и ощутила полную готовность выслушивать оскорбления ближайшие полтора часа. Эту цену за знания она была готова заплатить.
Тем временем преподаватель положил руки на кафедру, нахмурил брови, чуть опустил подбородок и заговорил:
– Довожу до вашего сведения, что руководство института планирует учредить комиссию по набору студентов на летнюю практику в лабораторию нашего НИИ: секции вирусологии, молекулярной биологии и генной инженерии.
Марину словно схватили за горло. Она прокашлялась, осмысливая услышанное и не веря в такое чудо. Выждав несколько секунд, Горбовский сухо продолжил:
– В комиссии буду принимать участие я. А также ученые, возглавляющие упомянутые мной секции. Мы проверим претендентов на профпригодность, знание правил безопасности и стрессоустойчивость. Если кто-то пройдет проверку, в чем я глубоко сомневаюсь, мы разберем этих студентов каждый в свою секцию по их личному предпочтению.
Женский голос откуда-то сзади спросил:
– Почему Вы сомневаетесь в том, что кто-то может пройти эту проверку?
Горбовский отыскал говорящего глазами.
– Потому что среди таких одноклеточных, как вы, вряд ли найдется хоть одна инфузория, способная эволюционировать. К тому же председателем комиссии буду я, и мое слово будет иметь решающее значение.
Больше никто вопросов не задавал.
– Так что если кто надумает пройти летнюю практику и получить бесценный опыт, то дайте мне знать, я запишу вас в список и буду иметь в виду, – закончил Горбовский для формальности, прекрасно понимая, что после ТАКОГО заявления никто не станет записываться: ни сейчас, ни после занятия.
Никто не шелохнулся, боясь даже малейшим движением вызвать подозрение в умысле записаться на практику. Марина глубоко задумалась. В ее голове одна идея противоречила другой, а желания боролись со здравым смыслом. Ей, конечно, очень хотелось бы, однако Горбовский в комиссии – это уж слишком жестко.
«Но ведь попытка не пытка, верно? Попробовать стоит. Но какой смысл, если председатель – Горбовский? Кому охота опозориться, да еще, возможно, заработать себе такого опасного и нежелательного врага? Но почему сразу врага?.. Но, но, но! Миллион всяческих «но»! Как будто он только и делает, что запоминает студентов. Мы для него, как муравьи для человека – крошечные, незначительные, мелочные существа, все друг на друга похожие и одинаково бессмысленно живущие. Упустить такой шанс из-за страха показаться недостаточно умной – неоправданная глупость. Надо попробовать. Больше уверенности в себе, Марина. Неужели ты и правда считаешь себя недостойной этого? Судьба дает тебе такую возможность, а ты прячешься в угол, потому что тебе страшно? Тебя не убьют, в конце концов. Максимум – морально уничтожат. Это ничего особенного, к этому мы привыкли. Не в первый раз, и не в последний».
Так, мысль за мыслью, Марина уговорила саму себя попробовать, но говорить об этом Горбовскому она пока что не решилась. Девушка не поднимала глаз, опасаясь, что преподаватель может заподозрить ее намерение. Она бы ничуть не удивилась, если бы узнала, что этот человек умеет читать мысли. Было много случаев убедиться, что студент для него – открытая книга. Горбовский будто бы все обо всех знал. Его проницательный взгляд был колким и метким, он прошивал насквозь, как швейная игла.
– Желающих нет? Я так и думал. Тогда не будем терять времени и перейдем к повторению прошлой лекции. Если вы помните, а я на это очень надеюсь, в прошлый раз мы говорили о том, что история вирусологии весьма специфична. Самая первая вакцина для предупреждения вирусной инфекции была разработана Дженнером еще в 1796 году, а это, смею напомнить, примерно сто лет до открытия самих вирусов. Следом – провал. И за семь лет до открытия вирусов свою вакцину, вторую за всю историю, предлагает основатель вирусологии – Пастер. И вот, наконец, мир дождался рождения нашего соотечественника – некого Ивановского, чтобы он, так сказать, внес свою лепту, изучая мозаичную болезнь табака…
Марина усердно записывала лекцию, не поднимая головы, но все же примерно в середине занятия их взгляды пересеклись. Меньше секунды. Этого хватило на то, чтобы Марина снова начала терзаться сомнениями в успехе своей затеи. Как она может убедить этого человека, мимолетный взгляд которого приводит ее в оцепенение, в том, что она достаточно мозговитая инфузория, чтобы эволюционировать в практикантку? Задавая себе подобные вопросы, Марина понимала, что ее стремление абсурдно. Но второй голос подстрекал ее не слушаться разума.
Пара промелькнула. Студенты быстро собирались и покидали аудиторию, проходя от кафедры на максимально далеком расстоянии. Самые смелые коротко прощались с Горбовским, но он не отвечал на их робкое «до свидания» даже кивком головы, даже взглядом исподлобья. Он просто всех игнорировал, сосредоточенно заполняя журнал.
Девушка с рыжими волосами приблизилась к кафедре, как будто это была корзина с коброй. Горбовский медленно поднял голову и слегка нахмурился. Марина нарочито замедлилась, завидев такую картину. Кто-то пошел на прямой контакт с Горбовским! Нонсенс! Она обязана увидеть, что будет дальше. Неужели эта студентка собирается записаться на практику? – вспыхнуло у Марины в голове. Последние студенты, не успевшие сбежать, замедлились тоже. Развязка будоражила воображение.
– Лев Семенович, – произнесла рыжая чуть дрожащим голосом, – я хотела бы отпроситься с нескольких Ваших занятий…
– В каком смысле – отпроситься?
– Чтобы Вы…
– Говорите.
– …не ставили мне пропуски, будто я прогуливаю.
– Причина? – сухо осведомился преподаватель.
– С-семейные обстоятельства, – ответила девушка и поджала губы, ожидая вердикта.
– Нет.
– Но Лев Семенович, пожалуйста. Мне нужно ухаживать за…
– Хватит, – скривился Горбовский, взмахнув рукой. – Мне плевать, что у Вас там случилось, вплоть до смерти кого-то из близких. Только Ваша личная смерть может освободить Вас от занятий. Я сказал: нет. Не явитесь – долг. Чем вы лучше всех остальных? Ничем. Такой же микроб.
Внезапно рыжая разразилась слезами и спешно выбежала из аудитории. Горбовский не обратил на это внимания. Видимо, он посчитал это удачной актерской игрой, не более.
– А что с ней? – спросил кто-то тихонько.
– У нее мать умерла…
Марину пробрала крупная дрожь. Теперь она ускорила шаг, глядя на дверь, как на спасательный круг. Горбовский, сам того не ведая, попал прямо в точку. Он играючи причинил человеку страшную боль и даже бровью не повел. «Ужасный человек, отвратительный. Сухой аморальный циник. Бесчувственный урод». Марина твердила проклятия до тех пор, пока они не начали материализовываться в шепот. Тогда она вздохнула, осознавая, что сегодня еще более возненавидела этого нелюдя.
Глава 3. Три товарища
«Некогда в наше время любить: автобусы переполнены, в магазинах очереди, ясли на другом конце города, нужно быть очень молодым и очень беззаботным человеком, чтобы оказаться способным на любовь».
Аркадий и Борис Стругацкие «Хромая судьба».
Солнце еще только показало свои первые холодные лучи, окрасив горизонт в бледную мягкую сирень, а трое мужчин уже забрасывали удочки на глиняном бережке, поросшем редкой тусклой травой, больше похожей на зеленую проволочку. Эту компанию любя называли «Три Гэ»: так сложилось, что трое коллег по работе, у каждого из которых фамилия начиналась на букву «г», издавна были близкими товарищами.
Гордеев разматывал спутанную леску, сидя с широко расставленными ногами на крошечной деревянной табуретке, взятой из дому, и с удовольствием напевал себе под нос что-то знакомое, но неразборчивое. Гордеев любил петь, и петь в голос, но сейчас приходилось сдерживаться, потому что была опасность спугнуть утренний клев. К тому же, не хотелось нарушать таинственную тишину этого прохладного утра, когда им с друзьями наконец-то удалось вместе выбраться на рыбалку.
Гаев проверял червей на наличие признаков жизни, перебирая их скользкие бледно-розовые тельца в комочках сырой земли, а также проводил ревизию всей остальной приманки: кукурузы, хлеба, соленого теста и опарышей. Время от времени он поглядывал на спокойную воду, в которой отражалось серебристо-стальное небо, находил глазами пуговку поплавка и возвращался к прежнему занятию. Рыба не спешила быть пойманной, Гаев тоже решил не торопиться.
– Гордей, – обратился он вдруг, выпрямив спину и сморщившись от того, как хрустнули позвонки, – ты мормышки взял?
– Взял, а как же? – откликнулся Гордеев. – Вон там, в свертке посмотри. Нет, в брезентовом.
– Наше-ел, – довольно протянул Гаев. – И блесна тут как тут.
Он стал копаться в брезенте, извлекая рыболовные снасти и бережно раскладывая их на видном месте. Он любил, чтобы все было под рукой и в полном порядке.
Вот уже час не клевало. Речка словно издевалась над ними. Товарищи переглядывались, понимая, что терпение – главное для рыбака, и торопиться некуда. Решили перекусить, но тут у Гаева клюнула и сорвалась, блеснув серебристым хвостом.
– Гай, ну что ж ты! – прошипел Гордеев, кинувшись к своей удочке. Он подумал: а вдруг у него сейчас клюнет, раз у Гаева ушла?
– Первый блин комом, – с улыбкой сказал Гаев, подтянул леску и, насадив на крючок ароматизированную кукурузу, снова закинул поплавок метрах в пяти от берега. Тот весело булькнул в тишине и закачался на воде, как крошечный буек. – Теперь мы хотя бы уверены, что рыба здесь водится. А то я уж думал…
Позабыв о перекусе моментально, рыбаки с азартом и надеждой не сводили глаз со своих поплавков. «Рыба «проснулась», раздразнила, клев пошел, теперь только и успевай вытаскивать», – думали они.
– Донку поставлю, пожалуй, – поднялся Горбовский спустя десять минут тишины, нарушаемой только вкрадчивым шумом листвы на деревьях и хлопками ладоней (беспощадно грызли утренние комары).
– Хорошее дело, Лев Семенович, – одобрил Гордеев, прихлопнув очередного кровососа на шее, и стал растирать кровь между пальцев.
Горбовский выпрямился, хрустнул засиженными суставами, размялся и покрутил головой. На природе, подальше от города, дышалось гораздо лучше, чем в лаборатории. Он вдохнул полной грудью этот влажный и вкусный воздух и задумался, глядя туда, где всходило солнце. Горбовскому очень редко удавалось вырваться из круговорота институт-лаборатория-дом куда-нибудь еще, поэтому сейчас внутри него царило странное спокойствие, а в чертах лица угадывалось умиротворение, которое так редко посещало его. Он думал о своем, редко и напряженно моргая большими синими глазами и покусывая тонкие бесцветные губы.
Гордеев и Гаев уже много лет называли друг друга кратко, даже как-то по-ребячески – Гордей и Гай, а вот Горбовскому никогда не решались видоизменять фамилию. И на то были свои причины.
Во-первых, Лев Семенович был старше на семь лет, хоть и являлся другом еще с института. Дело в том, что Горбовский поступил на первый курс, когда ему было 25, а Славе Гаеву и Саше Гордееву – по 18. Он получал второе высшее образование. С тех пор прошло семнадцать лет. Гордей и Гай обзавелись семьями, а вот Горбовский… Да, у него судьба сложилась иначе.
Во-вторых, Лев Семенович был старшим научным сотрудником, правой рукой Пшежня, его уважали и ценили, несмотря на множество вещей, из-за которых обычно увольняют. Рабочая субординация, отточенная за столько лет, сказывалась и в обыденной жизни.
В-третьих, Горбовский никогда не был человеком, к которому уместно было бы обращаться в той или иной мере шутливо, пусть даже давним друзьям. Его характер определял отношение к нему, и два близких товарища звали его чаще по имени-отчеству, реже – по фамилии. Это устраивало всех.
Горбовский очнулся от думы и принялся заниматься снастью. В этот момент у Гордеева клюнуло – он с азартом вытащил красноперку с ладонь длиной и теперь удовлетворенно улыбался, отправляя рыбку в водак.
– Ну вот и пошел клев-то, – сказал он, насаживая червя на крючок.
– Где там поглубже? – спросил Горбовский, приготовив донку и подойдя к самой кромке воды.
Ему показали, где глубже, и он, по-молодецки замахнувшись, лихо забросил грузик почти на середину речки – только леска засвистела от трения с воздухом. Затем Горбовский установил донку на берегу, соорудив держатель из раздвоенной коряги, и ощутил, что вот сейчас ему – действительно спокойно и в уме, и в сердце. Он глянул на наручные часы и предложил все же позавтракать.
– Вот сейчас отвлечемся – и заклюет, – уверенно сказал Гордеев, распаковывая галеты.
– Значит, надо немедленно отвлечься.
Горбовский извлекал из рюкзака покупные закуски, в то время как два его товарища – преимущественно домашнюю снедь, приготовленную руками сварливых, но любимых женушек. То были бутерброды в ассортименте, гренки с чесноком, домашние сухари, зелень, румяная жареная картошка. Все угощали друг друга, выкладывая еду на импровизированный столик, крытый грубой покоцанной клеенкой возрастом не менее двадцати лет.
– Лев Семенович, как ты думаешь, Пшежень не обидится, что мы его не позвали?
– Пожалуй, ему сейчас не до рыбалки.
Три товарища удобно разлеглись на траве, с удовольствием вытянув ноги, затекшие от долгого сидения.
– А что, снова ревматизм?
– Если бы, – сказал Горбовский. – Начальство.
– Лев Семенович, пока суд да дело, расскажи-ка нам, как совещание прошло.
– Нечего рассказывать, – нахмурился Горбовский, испытав, однако, странное желание поделиться с друзьями несправедливостью, – идиоты, вот и вся беда.
Сейчас он был не так зол, как на совещании – природа успокаивающе действовала на него и приглушала возмущение в зародыше. Не хотелось даже начинать злиться, когда вокруг такая красота и тишина.
– И что там за комиссия, я слышал?..
Горбовскому пришлось рассказать, как он был категорически против, но его не послушали и назначили (без его же ведома!) председателем комиссии по отбору студентов на практику в лабораторию, о чем он сам узнал позже, ибо в знак протеста покинул совещание.
– И сколько раз ты успел назвать Бориса Иваныча добрым словом? – усмехнулся Гаев.
– Это неважно. К тому же я этого не считаю, – ответил Горбовский раздраженно. – Дело в том, что они действительно не понимают и не хотят понять, насколько это опасно – неопытные студенты в лаборатории вирусологии. Ведь я у них преподаю, и… поверьте, – заверил он с каким-то затаенным злорадством, – я знаю их как облупленных. Даже самые лучшие из них недостойны сделать и шагу в НИИ.
– Экий ты строгий, Лев Семенович. Да с ними и нельзя по-другому. А что говорит наш уважаемый Юрек Андреевич?
– А что может он сказать? Слушайся, говорит, начальство. Не гневайся, говорит. Остынь.
– И что ты, послушаешься будто?
– Послушаюсь. Но отыграюсь я на них со всем зверством, на какое способен. Ни один не пройдет эту бессмысленную проверку.
– Думаешь, студенты рискнут идти на комиссию, узнав, что ей заправляешь ты? Они не настолько глупы. И слишком молоды, чтобы умирать.
– Зато наглости у них хватало всегда, – заметил Горбовский. – Беспредел, в котором мне предстоит поучаствовать, обернется в мою пользу. Эта комиссия – пустая трата времени, я все равно всех завалю, а директору даже этого непонятно. Этот набитый дурак не признает, что я прав, пока весь город не сдохнет от эпидемии, виной которой будет какой-нибудь Петя Иванов с дырявыми руками и пустой головой.
– Клюет! – подпрыгнул Гаев и ринулся к своей удочке, споткнувшись.
Пока он боролся с рыбиной, не желающей выбираться на отмель, Гордеев мечтательно закинул голову и произнес:
– А с другой стороны, Лев Семенович, было бы неплохо взять в помощники пару молоденьких студенточек…
«Началось», – подумал Горбовский, но промолчал, угрюмо пережевывая гренок и наблюдая за своим поплавком. Гаев вытащил карася, с крупной матовой чешуей, почти в локоть длиной, похвастался с глупой улыбкой и опустил рыбину в водак.
– Слышишь, Гай? Я говорю, было бы неплохо разбавить наш сугубо мужской рабочий коллектив девушками-практикантками. Как думаешь?
– О-о, да, разумеется! Что может быть лучше молодых девушек в личном подчинении?
– И не говори. Я бы их так напрактиковал – на всю жизнь бы запомнили, – сладко улыбался Гордеев.
– Женатые мужики, – сказал Горбовский с чувством. – Никак не нагуляетесь.
– Ой, не начинай, Лев Семенович! Я в самом расцвете лет, любой бы на моем месте рассуждал аналогично.
– Что с того, что я женат? – подхватил Гордеев. – Борщ борщом, а мяска хочется всегда.
Горбовский осуждающе покачал головой. Ему было противно, но привычно слушать подобные разговоры. Двое товарищей с самой молодости были такими. Смутное воспоминание тронуло его память и бесследно утонуло в речке. Он не стал вспоминать всерьез. Не стал портить себе настроение. Ему редко удавалось вот так забыться.
– Слушай, а может, все-таки, пропустишь хотя бы парочку девчонок к нам? Ну, чтоб не так уныло было. Пусть сидят в комнате отдыха и выполняют какие-нибудь незначительные поручения для отвода глаз, не ставя под угрозу население города. И глазу приятно, и мелкую работу всегда есть, кому сделать. М? Есть там, в институте, симпатичные девочки? Уверен, что есть.
– Для вас двоих любая юбка симпатична, – холодно сказал Горбовский.
– Ты сам мужчина хоть куда, не прибедняйся. Если бы ты не был таким суровым со студентками, многие из них бегали бы за тобой. Где твой мужской инстинкт? Неужели никого нет на примете?
– Прекрати, – чуть слышно предупредил Гаев, чувствуя, что товарища понесло в опасные воды. И оба они прекрасно знали, что есть темы, которых лучше не касаться в присутствии Горбовского. Гордеев прикусил губу и замолк.
– Мне это безразлично, – сказал Горбовский. – А вы бы лучше подумали о безопасности объекта, чем о собственном увеселении. Надоели жены? Сходите в стриптиз-бар, снимите проститутку, в конце концов. Только не путайте работу с развлечением. И не смешивайте. У нас слишком ответственная должность, чтобы успевать ухлестывать за слабым полом в рабочее время. К тому же женщине в науке делать нечего, тем более – в вирусологии. Сплетни, слюни, ненужные эмоции… – Горбовский скривился. – Нет. Женщин к этому подпускать нельзя – беда будет. Тем более – молодых. Дисциплина и субординация полетят к чертям. Женское дело простое – детей рожать. А все остальное и мужчина умеет. Так что закатайте губу. Наш мужской коллектив не пополнится ни на одного человека, это я вам обещаю.
Переглянувшись, Гордеев и Гаев не стали спорить. Оба знали, что переубеждать Горбовского тщетно. Продолжать эту тему дальше тоже было опасно. Все-таки они понимали, почему Горбовский так рассуждает. Лишний раз напоминать о том, как сложилась его судьба, совсем не по-дружески. Нужно было срочно перевести тему, но об этом не пришлось заботиться – у Горбовского клюнуло. Он с азартом поднялся, отбросив надкусанный огурец, и побежал к удочке. По-видимому, на крючок попался кто-то крупный и сильный, если даже такой мужчина, как Горбовский, прилагал усилия, подтягивая рыбину к берегу. В один миг ему даже показалось, что леска вот-вот порвется, и он испугался. Гордеев с Гаевым подбежали к нему и принялись помогать (в основном, бесполезными советами), обступив Льва Семеновича с обеих сторон.
Это оказалась щука – длиннющая, крепкая, зубастая и красивая, почти в руку от плеча до кисти. Она долго изворачивалась, била хвостом, даже было страшно, что пальцы откусит, но с ней все же справились. Не рискнув помещать ее в водак (щука могла просто напросто порвать сеть и уплыть), ее поместили в большой таз, припасенный как раз для таких случаев, и залили в этот таз речной воды.
– Пор-родистая, мерзавка! – оценил Гордеев, наклонившись и опасливо поглаживая щуку по спине. Рыбина без устали билась, разбрызгивая вокруг себя фонтаны воды. – И с характером. Надо бы ее накрыть, а то ведь, того и гляди, улизнет.
– Сеть накинь, – сказал Горбовский. – И таз подальше от берега.
Сам же он насаживал на крючок червя, и вид у него при этом был, как у человека, достигшего вершины Эвереста. Гордеев с Гаевым принялись перетаскивать таз к машине. Когда они возвратились, Горбовский спросил:
– Кто из вас заберет ее?
– Чужих трофеев не беру.
– Я тоже, Лев. Такому улову любой позавидует, но… Ты поймал – ты и забирай.
– Во-первых, вы мне помогли ее вытащить. А во-вторых, на что она мне, вы подумали? Готовить я не умею, живу один, – Горбовский резко прервался, как будто вспомнил о чем-то, о чем не хотел бы вспоминать.
– Женщину тебе надо, – не удержался Гордеев. Слишком жалко ему было одинокого друга-холостяка, над которым жизнь вволю поиздевалась.
Пожалуй, все трое в тот миг ощутили болезненный укол в груди. Горбовский прочистил горло – оно запершило без видимой причины. Гордеев успел тысячу раз пожалеть, что не удержал языка за зубами. Он так боялся затронуть эту больную тему, и вот – затронул. И теперь чувствует все то же самое, что и его товарищ, и ему больно, и ему тоскливо, несмотря на это прекрасное утро, несмотря на хорошую компанию и несмотря на неугомонную щуку.
Горбовский, однако, отреагировал совсем не так, как ожидалось. Бесцветным голосом он ответил:
– Обойдусь.
В тот момент Гордеев и Гаев как никогда прозрачно увидели истину, похороненную семнадцать лет тому назад под тоннами грубости, колкости, злости, эгоизма и замкнутости: Горбовский уверен, что не заслуживает больше никогда в жизни быть счастливым. И эту трещину в его панцире способны заметить лишь самые близкие. Гордеев и Гаев переглянулись и отвели взгляд – им было стыдно смотреть друг другу в глаза. Они так остро ощущали вину и обиду, но ничего не могли сделать. Ничего.
Глава 4. Японская вишня
«Если во имя идеала человеку приходится делать подлости, то цена этому идеалу – дерьмо».
Аркадий и Борис Стругацкие – «Хищные вещи века».
Чувство озлобленности и отвращения не покидало Марину с того самого момента, как она стала свидетелем бесчувственности Горбовского. На всех остальных занятиях в тот день она ощущала себя так, словно ее обмакнули во что-то гадостное, липкое, скользкое, и теперь она вынуждена находиться в этом мерзком состоянии, и, что самое ужасное – искать в себе силы смириться с ним.
Мысли об утренней ссоре с отцом лишь время от времени всплывали в ее памяти. Теперь они выглядели такими легкими и несерьезными, что об этом даже не хотелось думать. Ее отец хотя бы жив – этого достаточно. Все остальное приложится, наладится, устаканится. Все можно исправить, пока человек жив. И эти мелкие дрязги, ссоры и перепалки не имеют никакого веса, пока живы мы и наши близкие.
Думать о практике Марине теперь и вовсе не хотелось. Любое воспоминание о Горбовском вызывало в ней дрожь негодования и омерзения, которая не позволяла ни на чем сосредоточиться. Она решила отложить этот вопрос на потом. Времени было предостаточно – хоть пятьдесят раз меняй свое решение.
Занятия кончились. Марина пообедала в столовой, затем несколько часов провела в библиотеке, листая толстые тома медицинских справочников. Она специально оттягивала тот момент возвращений домой, откуда ее выгнали. Нужно было дать отцу время, чтобы он одумался, успокоился, осознал, что погорячился. Раз уж он выгнал ее, то она не зайдет даже в подъезд, пока он сам этого не захочет. Марина уже придумала план, который обязан сработать.
Дорога домой была достаточно долгой, чтобы успеть поговорить по телефону. Марина позвонила тете – своей бессменной утешительнице, слушательнице и советчице на все случаи жизни. Родная сестра ее отца жила в другом городе, но была в курсе всей жизни Марины, заменяя ей близкую подругу и мать, когда к тому была потребность. Марина могла звонить ей раз в месяц, а могла и каждый день – графика не имелось.
– Привет, – послышался веселый женский голос, – как жизнь молодая?
– Ты старше меня всего на девять лет, неужели ты считаешь себя старухой?
В трубке рассмеялись, но смех этот сразу прервался.
– Что-то мне голос твой не нравится. Что случилось уже?
– Так… знаешь, вообще много чего, но…
– Много чего, говоришь? Давай-ка в таком случае по порядку.
– Тебе удобно разговаривать?
– Со своей племянницей? Всегда удобно! Рассказывай.
Пожалуй, тетя была единственным человеком, при общении с которым Марине приходилось разговаривать целыми текстами, да и вообще – подчистую высказываться, вываливая все, что накопилось внутри.
– Все началось еще с утра. Отец отчего-то был не в духе, ну и, слово за слово, в общем, обычная история. Ты мне не дочь, пошла вон.
– Ох, Леня… Ну, ты же знаешь его. Перебесится.
– Мне идти некуда, – напомнила Марина.
– Переночуй у друзей – пусть поволнуется. Сам потом прибежит с распростертыми. Всю свою военную часть на ноги поставит и отправит тебя искать.
– Было бы у кого. Ладно, на этот счет у меня уже есть план. Неважно. Сколько раз уже такое было.
– А что еще случилось?
– Матвей.
– До сих пор?
– Да.
– Просто стоит и курит?
– Угу. Провожает глазами. Потом идет за мной. На пары стал ходить чаще после разрыва. Думаю, из-за меня.
– Из-за кого же еще?..
– Садится в самом конце аудитории. Не видно его, не слышно. Не балагурит, как прежде.
– И ничего тебе не говорит?
– Словами – ничего. Его взгляд довольно красноречив.
– Пройдет. Он парень. Месяц-другой – встретит новую девушку. Своего уровня. Не переживай. Мужчины причиняют нам столько боли, обманывают и предают нас, а мы волнуемся из-за таких мелочей… Не бери в голову.
Марина кивала, но вслух не говорила ни слова, уверенная в том, что тетя может и так ощутить ее согласие и понимание. И это было действительно так. На том конце провода, в другом городе, ее тетя представляла себе, как племянница слушает ее и утвердительно качает головой, по привычке кусая губы.
– Появилась возможность пройти этим летом практику в лаборатории при институте, – сказала Марина, угнетенная тем, что пришлось вернуться к этой теме.
– Отлично! Попробуешь?
– Не знаю… правда, не знаю…
– Что это с тобой? Я тебя не узнаю. Мне казалось, ты мечтала об этом.
– Мечтала и мечтаю, но я, пойми, в каком-то замешательстве. Я боюсь, – призналась Марина и тут же постыдилась своего признания.
– Чего? или… может, кого?
– Кого, – подтвердила Марина. – Нужно будет пройти комиссию на профпригодность и стрессоустойчивость. В общем, туда кого попало не возьмут. Но меня пугает не это – это мелочи. Меня пугает то, что членом комиссии будет Горбовский.
– Тот самый! – воскликнула тетя, наслышанная о Горбовском во всех ужасающих подробностях.
– Тот самый. Теперь ты понимаешь?
– Нашли, кого поставить…
– Он сам объявил нам об этом, и, как я поняла, настроен очень враждебно к этой затее, так что не намерен кого-либо пропускать, будь то даже сам господь Бог. Мне кажется, он изначально был против, но его заставили в этом участвовать. Так что теперь он из чистого желания отомстить сделает все, чтобы проект не удался.
– Есть ли в таком случае смысл идти туда, если эта попытка заведомо обречена на провал?
– Вот и я задаю себе тот же вопрос! – оживилась Марина. – И никак не могу понять, чего во мне больше – сомнений или желания идти напролом.
– Если хочешь знать мое мнение, я бы не пошла. Зачем? Мне хватает с лихвой твоих рассказов, чтобы понять: Горбовской не из тех людей, которым свойственны снисходительность, понимание, доброжелательность и все в этом роде. Чудес не бывает. Он не изменится в лучшую сторону именно в этот день и в этот час.
– Сегодня он назвал нас инфузориями.
– Вот и я о том же. Вы для него не люди, а очередные микроорганизмы под микроскопом, в который он смотрит всю свою жизнь. Он никому из вас не пойдет навстречу. Так что… я не вижу смысла. Риск нажить себе врага не оправдан.
– Согласна. Да, я все это понимаю. Но… есть во мне и второй голос, который тоже находит доводы в свою пользу.
– Знаешь, Марин, если не можешь решить, да или нет, оставь все на волю случая. Бывают в жизни такие моменты, когда самое умное решение, которое ты можешь предпринять – это пустить все на самотек. Все само встанет на свои места, безо всяких людей и их принципов. Позволь спонтанности сыграть свою роль, если не можешь склониться к чему-то конкретному.
Марину словно осенило. Это был выход, который она искала полдня!
– Ты знаешь, именно так и поступлю, – сказала она тем голосом, которым люди говорят, когда пытаются ухватиться за какую-то очень важную мысль.
– Вот видишь – все решаемо. Стоит только тете позвонить!
Марина остро ощутила эти сильные узы родства, крепко связывающие ее с человеком, находящимся в этот миг за много десятков километров отсюда. Кровная связь умаляет любые расстояния. Она – универсальное средство преодоления любых препятствий. Марина каждый раз осознавала эту связь так явственно, словно тетя ее находилась с ней рядом, стоило только получить действительно дельный совет родственницы, которая зачастую решала проблемы племянницы, сама того не замечая.
Несмотря на то, что все вопросы, волновавшее ее, странным образом разрешились и ушли на второй план, Марине не хотелось прекращать разговора. Ее одолевало стол редкое желание поболтать. И почему-то поговорить хотелось о Горбовском. Слишком глобальные отрицательные эмоции вызвал в ней сегодня этот человек, и хотелось выговорить то, что тяготило душу.
– Знаешь, сегодня Горбовский очень сильно обидел одну студентку…
– Так-так?..
– Она подошла к нему после пары, чтобы отпроситься. Милая рыженькая девочка. По лицу видно, что совестливый человек.
– И что он?
– А он в своем репертуаре. Сказал, что ему плевать, даже если у нее кто-то умрет в семье. Только личная смерть освобождает от занятий.
– Скот, – сказала тетя и помолчала. – Совесть у него есть?
– Сомнительно. Но вся соль не в этом… После этого девчонка разревелась и пулей вылетела из аудитории. Выяснилось, что у нее действительно умерла мать совсем недавно.
– О, господи… А он это услышал?
– Думаю, что да. Но ему все равно.
– Ох, моя хорошая, теперь ты думаешь об этом, да?..
– И это не дает мне покоя. Как будто на моих глазах изувечили невиновного. А я просто стояла рядом, и… могла что-то сделать, если бы действительно захотела, но не сделала… Я поступила трусливо. Малодушно. Понимаешь?
– Ну-ну, девочка моя, не вдавайся в самобичевание. Жизнь жестока, а политику отношений нужно поддерживать всегда. Если бы ты высказала ему в лицо, что ты о нем думаешь, что бы ты изменила? Его характер? Или, может быть, мать этой девочки вернулась бы к жизни вследствие твоей смелости? Ты ничего не в силах изменить, как бы высоконравственна ни была. Мораль – это еще не всё. Должна быть стратегия. И то, что ты промолчала, вовсе не делает тебя малодушной. Ты поступила грамотно. Представь, что бы было, если бы ты не сдержалась и поведала ему все, что ты о нем думаешь? Как бы ты себя сейчас чувствовала? Гораздо лучше, как считаешь?
– Но все же мне… тяжело, когда я об этом вспоминаю.
– Иначе и быть не может. Это жизнь.
– Убедительно, – сказала Спицына и помолчала. – Сердце болит.
– Что же конкретно заставляет его болеть?
– Не знаю… – Марина задумалась. – Не знаю. Трудно разобраться.
– Только лишь то, что ты безмолвно позволила этому произойти? Или что-то еще?
– Что-то еще.
Несколько секунд они молчали, обе пытаясь докопаться до сути.
– Тебя волнует то, почему он такой? – предположила тетя.
Марина задумалась и…
– Нет! – ответила она резко, уже понимая, что врет.
– Зачем обманывать тетю? Словно я не пойму тебя, осуждать начну.
– Просто я задумалась и испугалась, что это и правда может быть так. Но пока что я сама не понимаю, что меня так тревожит. Надеюсь, не то, что ты сказала.
– В этом нет ничего постыдного. Каждый человек рано или поздно задается вопросом, в чем корень зла…
– Мне не стыдно, мне противно, – прервала Марина, – это разные вещи. Я снова и снова вспоминаю о нем, несмотря на то, что мне это омерзительно. Я хотела бы прекратить думать о нем и обо всей этой ситуации, а не могу. Словно болючая заноза засела под кожей… Меня просто тошнит от этого.
– Вот что: тебе надо отвлечься. Найди что-нибудь, что сумеет заглушить эти ощущения.
– Надеюсь, это само пройдет. Мне надо быть более терпеливой.
– Мари, ты такая впечатлительная! Как бы чего не вышло…
– Что ты имеешь в виду? – прищурилась Марина.
– Да нет, ничего, не забивай голову. Это не имеет значения, к тому же я не хочу сглазить.
– Ладно, я уже подхожу к дому.
– Хорошо, родная, позвони, когда сочтешь нужным.
– Позвоню, – пообещала Марина, замедляя шаг.
– Люблю тебя, девочка моя. Миритесь с Лёней – это самое главное.
– Знаю. И я тебя.
Марина сбросила и спрятала сотовый в карман. В нерешительности постояла у входа во внутренний дворик, переминаясь с ноги на ногу и периодически сжимая кулаки. Затем шагнула внутрь и направилась к детской площадке. Там, под цветущим розовым деревцем японской вишни, стояли новенькие ярко-зеленая качели. Марина села на них, подхватила ноги и стала легонько качаться, глядя перед собой и силясь очистить голову от ненужных мыслей. Ветерок приносил дурманящий запах сирени.
Через полчаса из подъезда вышел отец. Должно быть, он увидел дочь с балкона, пока курил, и теперь спустился (так и планировала Марина). Он медленным шагом подошел к девушке и встал напротив. Во всей его фигуре, рослой и крепкой, сейчас ощущалась приглушенная вина и скрытая неуверенность. Он прокашлялся, намекая на свое появление. Но Марина не подняла глаз. Она глубоко ушла в себя, и внутри нее сейчас происходили глобальные по масштабам процессы, в ней развертывались и угасали целые морально-философские вселенные, сияющие мириадами звезд и планет. Марина не видела ничего перед собой, поглощенная созерцанием этого действа, пока отец не вытащил ее из бессознательного космоса:
– Чего это ты тут сидишь, домой не заходишь?.. – спросил он странным, не своим голосом.
В этой интонации ощущалась готовность со всем смирением принять обжигающий, обвиняющий, карающий взгляд дочери, которого он, несомненно, заслуживал; и узнать в нем взгляд женщины, которая ушла от него, оставив ребенка, но все еще была любима, и ужаснуться этому дьявольскому сходству, и обрадоваться ему. Точно так же, как Леонид Спицын обожал и презирал бросившую его жену, он любил и ненавидел свою дочь, похожую на мать и внешне, и характером, хотя матери даже не помнившую.
Одним своим существом дочь напоминала отцу о той сердечной трагедии, которую ему пришлось пережить, и он бросался из крайности в крайность, проецируя на Марину свое противоречивое отношение к бывшей жене. Он был готов презирать беглянку, срываясь на дочери по мелочам, и в то же время готов был простить ее, если она вернется – в этом настроении он обычно шел мириться.
Любимая женщина покинула его, но не полностью – она оставила большую часть себя в их общем ребенке. Это было щедро, но недостаточно. Марина не помнила мать, а поэтому даже не догадывалась о том, что невольно напоминает ее почти каждым своим движением или взглядом, иначе поведение отца стало бы более понятно, и было бы легче принять все обидные слова, которые он в исступленном гневе бросал дочери в лицо, как огненные комки.
… Марина очнулась от думы и подняла испуганные глаза на отца. Он понял, что дочь не собирается его обвинять, что она уже простила его, и у него защипало в носу. Марина протянула ему слабую руку, Леонид взял ее, и их пальцы сплелись с вновь возникшей родственной нежностью. Не нужно было слов – все разногласия между ними уже остались далеко позади. Отец присел рядом с дочерью и обнял ее за плечи.
– Папа, почему люди так жестоки? – потерянным голосом спросила Марина, глядя в пустоту.
– Потому что несчастны, дочка, – без тени раздумий ответил отец, не осознавая, насколько был прав в этот момент не только относительно себя.
Глава 5. Кошмары
«Это же очень, очень человеческое. От бога отказались, но на своих собственных ногах, без опоры, без какого-нибудь мифа-костыля стоять ещё не умеем. А придётся! Придётся научиться. Потому что у вас, в вашем положении, не только друзей нет. Вы до такой степени одиноки, что у вас и врага нет! Вот чего вы никак не хотите понять».
Аркадий и Борис Стругацкие – «За миллиард лет до конца света»
Кругом, покуда видели глаза, тянулось море зеленой травы и бесконечность синего неба. Этот пейзаж простирался до самого горизонта, в какую сторону ни повернись, но не вызывал уныния своим однообразием. Даже наоборот – великолепное буйство чудилось в игре всего лишь двух цветов, таких ярких и сочных, таких концентрированных, что в душе любого человека зарождалась самозабвенная радость и страсть к жизни, желание дышать полной грудью и быть счастливым несмотря ни на что.
Мягко шелестела высокая трава, касаясь рук и перекатываясь крупными волнами от свежего ветра. Значит, где-то рядом море, подумал Горбовский и тут же услышал детский смех. Он обернулся и увидел бегущего ему навстречу мальчишку, лишь русая голова которого мелькала над травой.
– Там речка, папа! Настоящая речка! Пошли с нами! – задорно крикнул мальчик и обнял отца за ноги.
Горбовский привычным движением прижал мальчугана к себе, затем с легкостью поднял на руки.
– А где мама?.. – спросил Лев, ощутив первое прикосновение смутного беспокойства.
– Там! – мальчик протянул пухлую ручку и положил голову на плечо отца. Так он чувствовал себя как за каменной стеной, и Горбовский был необъяснимо горд этим. Он обожал сына, как только может обожать родитель своего ребенка.
Кирилл сопел у него на груди, крепко обнимая за шею, пока они шли к реке, и в этом было какое-то безграничное, необъяснимое, первобытное счастье. Горбовский держал мальчика одной рукой, а другую не отрывал от переливающихся зеленых волн. Ему казалось, что все это он уже когда-то пережил, но чем это кончилось, он никак не мог вспомнить. Сейчас он только смутно ощущал, что ему нужно найти жену, иначе произойдет нечто…
Нечто…
Мальчишка первым заметил женскую фигуру у реки, проворно соскочил на землю и помчался к маме. Горбовский ускорил шаг, понимая, что идет к неизбежному, но не в силах остановиться.
Даже издали молодая женщина была сказочно красива. Ветер развевал ее пшеничные волосы, речная вода омывала стройные ноги, легкий светлый сарафан колыхался, облегая фигуру то с одного бока, то с другого, но так и не очерчивая точного силуэта. Она обернулась, увидела Льва и тепло улыбнулась ему. Горбовский почувствовал, как слабеют колени, и застыл в немом изнеможении. Он не мог оторвать от нее глаз, как и в первый раз, когда увидел ее. Кирилл подбежал и обнял мать, но тут же отлип от нее и полез плескаться в воду. Он был так похож и на нее, и на Льва, что сердце замирало.
– Лёва, иди сюда, – позвала эта женщина, и голос ее манил и очаровывал подобно песням сирен, сгубившим сотни моряков.
– Алёна, – сказал Горбовский и словно поплыл навстречу ей. – Алёна… – каждое слово отзывалось долгим эхом.
– Смотри, какая здесь речка, – простодушно сказала она, протягивая руки к мужу.
Молочно-голубые ее глаза мягко светились неподдельно чистым чувством, и улыбка сияла, и волосы мерцали, и кожа слепила белизной. Горбовский обеими руками прижал молодую женщину к себе – ему не верилось, что он обладает таким сокровищем. Девушка приглушенно рассмеялась, уткнувшись лицом ему в грудь.
– Лев, прекрати, – она наигранно отстранялась и с озорным выражением смотрела на него, и он смотрел на Алёну во все глаза и никак не мог насмотреться, и никак не мог поверить.
Она шутила с ним, не понимая, что скоро все это кончится, растрачивая бесценные моменты на всякую мелочь, и лишь Горбовский был серьезен, он почти все вспомнил и понял…
– Мам, смотри! – воскликнул Кирилл, указывая пальцем на небо.
Горбовский знал, что именно сейчас увидит. Он стиснул жену и позвал:
– Сынок, иди сюда, скорее.
– Лев, что такое? Что это?
Теперь Алёна не отстранялась – ей тоже было страшно. Пространство наполнилось глухим рокотом, и рядом возник огромный серо-зеленый вертолет. Зловеще зависнув в воздухе, он создавал порывы ветра, пригибающие траву к земле. С Алены практически срывало сарафан.
– Я боюсь, – прокричала она, и крик утонул в грохоте несущего винта.
Вертолет стал снижаться. Горбовский почувствовал, что у него снова хотят отнять родных, и сознание помутилось от гнева. Ему впервые было так страшно – он боялся за жизни близких, но точно не за свою.
– Бегите, – крикнул он жене и сыну, подталкивая их себе за спину. – Бегите со всех ног.
Тут начиналось самое страшное. Алёна и Кирилл внезапно падали на землю, лица их сковывали гримасы неведомого ужаса, и Горбовский начинал кричать, но не слышал себя из-за проклятого вертолета. Он знал, что сейчас они умрут, и не мог сдержать рыданий, рвущихся из горла.
… Горбовский открыл глаза и выдохнул. Лицо его было в испарине. Еще несколько секунд он лежал без движения, не вполне осознавая, что уже выпал из сна и находится в другом месте. События, происходившие несколько мгновений назад, казались гораздо более реалистичными. Оцепенение ужаса и отчаяния постепенно стало сходить на нет. Спустя минуту Горбовский мог разжать кулаки и пошевелить затекшей шеей. Простынь была смята в гармошку от беспокойного сна, одна подушка лежала на полу – мужчина ворочался, силясь проснуться, но не мог вырваться из тисков коварного подсознательного капкана.
Лев Семенович сел в постели, откинув одеяло, вслепую протянул руку и взял со столика наручные часы. Было обычное время, когда он поднимается на работу.
В ушах еще стоял грохот лопастей, но он становился все тише и тише, неохотно отступая перед звуками реальности и позволяя забыться, стряхнуть с плеч тяжелое ощущение неизбежности. Горбовский поднялся, раздвинул шторы и приоткрыл окно. Прохладный воздух весеннего утра робко проникал в комнату, еще населенную душными призраками ночных кошмаров.
Уже много лет – один и тот же сон в различных вариациях, и от этого нет спасения, кроме работы.
Почесав волосатую грудь, Горбовский подавил зевоту и поплелся в ванную. У зеркала, выпятив подбородок, он коротко осмотрел и ощупал зеленоватую щетину, обозначившуюся за ночь, но решил пока не бриться. Собственный внешний вид мало его интересовал. Запавшие от усталости, поблекшие глаза, окруженные, как очками, желтовато-коричневой тенью, четко выступающие скулы, резкая линия тонких бесцветных губ – все придавало его лицу осунувшееся выражение и еще более старило его, хотя он и так был немолод.
Проведя ладонью по белым вискам, Горбовский замер перед зеркалом и со странным выражением посмотрел себе в глаза. Он хотел бы спросить себя о чем-то, но за много лет задал уже все вопросы, которые мог, и не получил ни одного ответа. Больше не было смысла ни спрашивать, ни обвинять, ни требовать справедливости. Оставалось только угрюмо молчать и с головой уходить в работу, чтобы ничего не вспоминать. В его взгляде, которым он награждал себя каждое утро, была неумолимая жестокость и неприязнь к собственному «я». Горбовский не был самовлюблен или эгоистичен. Он относился к самому себе с той же холодностью и безжалостностью, что и ко всем окружающим людям. Он никогда не исключал себя из списка тех, кого следует ненавидеть и презирать по определению.
Этим утром Горбовский чувствовал себя морально разбитым даже более обыкновенного. События сновидения хоть и выветрились из памяти, но изнутри настойчиво продолжали обволакивать сердце ледяными щупальцами. Горбовский старался не обращать внимания на болезненный холодок в груди – он считал непозволительным поддаваться слабости и не прощал себе беспокойства о своем самочувствии.
Однако легкая апатия все же одолела Льва Семеновича. Так и не натянув домашних штанов, ни даже рубашки, отправился на кухню, чтобы закинуть в себя хоть что-нибудь перед долгим рабочим днем. Ему хотелось поскорей уйти из дома на ближайшие 12-13 часов, на две смены, чтобы не было и минуты думать о чем-то постороннем. Уже более десяти лет он поступал именно так, и поэтому любой человек, знавший его как сотрудника, мог бы без колебаний сказать, что у Горбовского, видимо, абсолютно не остается свободного времени, что он живет на работе и не имеет личной жизни. И все это было чистейшей правдой! Однако Лев Семенович поступал более чем осознанно. Он давно избрал такой образ существования, позволяющий без остатка отдаться делу, которому семнадцать лет назад, в переломный момент жизни, он решил посвятить себя.
Перед самым выходом из дома Горбовский случайно обратил внимание на фотографию в прихожей. Изображение в деревянной рамке висело здесь уже столь долгое время, что глаза привыкли к нему и практически не различали на фоне обоев. На фото был запечатлен молодой Лев и совсем еще девчонка Алена, держащая на руках грудного ребенка. Молодые родители сияли от счастья и прижимались друг к другу. Они словно уже тогда ощущали, что их может разлучить нечто намного более могущественное, чем их чувство – судьба.
Спустя час Горбовский вихрем летел по первому этажу института, игнорируя приветствия коллег и студентов. В стенах учебного заведения он всегда менялся в худшую сторону, но только внешне. Внутренне он не мог поменяться: хуже там быть уже не могло. Весь будто выточенный из дерева, прямой, твердый, на негнущихся ногах, он шагал быстро и размашисто, словно в гневе. Короткие темные волосы, белые на висках, были похожи на щетку ежовых иголок. Резкие, словно углем выведенные на белой бумаге черты лица напоминали резьбу по дереву, что наводило на мысль о древних идолах, которым приносили жертвы. Тонкая и прямая, как лезвие, полоска бледного рта почти не выделялась.
Студенты, как всегда, ждали его в полном составе. Он порывисто ворвался в помещение, и ветром открыло несколько тетрадок – все было как обычно. Первая ассоциация, которая возникала у Горбовского при виде забитой аудитории, была связана со способностью простейших образовывать колонии. Ему представлялось, что он читает лекцию большому скоплению амёб или других одноклеточных, и поэтому информация, которую он давал им, была в крайней степени понятна и легко усваиваема. Такой подход облегчал его преподавательские будни. Он специально не завышал своего мнения о студентах, а наоборот, максимально занижал его, чтобы даже самые безнадежные уходили с его лекций хоть с небольшим запасом знаний. И при этом он никогда бы не признал, что таким образом проявляет свое небезразличие к интеллектуальному росту обучающихся. Подход этот действовал. Несмотря на эмоциональную сухость и порой невыносимую официальность лекций, студенты понимали восемьдесят процентов данного им материала, разложенного чуть ли не на молекулы. И долго еще они дословно помнили большую часть того, что произносил уверенный и сухой голос того самого Горбовского.
Лев Семенович изначально установил между собой и студентами непреодолимо огромное ментальное расстояние и сократил все контакты до минимума. Читая лекцию, он никогда не смотрел на кого-то конкретно. Но если кто-то и пересекался с ним взглядом по жестокой случайности, этому студенту казалось, что он видел два тлеющих красных угля на темной остывшей золе, и некоторое время ощущение ожога не оставляло его. Впрочем, все избегали смотреть Горбовскому в глаза – боялись разгневать или напроситься на унижение. Точно так же не принято смотреть в глаза хищникам – это может заставить их почувствовать конкуренцию и спровоцировать нападение. К тому же во взгляде Горбовского была слишком большая палитра чувств: от гнева и презрения до печали и разочарования. Их смесь была так непривычна, так непонятна и так отталкивающе действовала на людей, что многие просто не хотели видеть этих глаз, потому что не понимали, чего они требуют, и требуют ли вообще, или приказывают, или ненавидят, или умирают от чего-то…
Три занятия прошли незаметно для самого Льва Семеновича. Вычитывая материал, он порой неосознанно углублялся, слой за слоем раскрывая основы молекулярной биологии вирусов как раздела общей вирусологии. Багаж его знаний, пожалуй, нельзя было бы уместить в какой-либо иной голове. Горбовский страстно любил свое дело, и не было области в этом разделе микробиологии, которая бы до сих пор была неподвластна его недюжинному уму во всех своих аспектах и специфических особенностях.
В два часа дня Лев Семенович отправился на обед. В столовой он сидел один, что естественно, так как отношения его с педколлективом тоже были далеко не радужными. Особенно после того решения о комиссии, принятое несмотря на его яростный протест. Горбовского до сих пор коробило при одной мысли о том, что в лаборатории может появиться посторонний человек, лишний и бесполезный винтик в давно отлаженном и строго работающем механизме. Он был уверен, что все сразу пойдет наперекосяк, и потому не собирался допустить этого.
Глава 6. Девятьсот девятый
«Великий стратег стал великим именно потому, что понял: выигрывает вовсе не тот, кто умеет играть по всем правилам; выигрывает тот, кто умеет в нужный момент отказаться от всех правил, навязать игре свои правила, неизвестные противнику, а когда понадобится – отказаться и от них».
Аркадий и Борис Стругацкие – «Град Обреченный».
По пути из институтской столовой в здание НИИ Горбовский уже предвкушал – вот-вот он окажется там, где чувствует себя как рыба в воде, где знакома каждая полочка и каждая колбочка, где кресло, стол и микроскоп – самые родные сердцу вещи. Он обожал свою лабораторию и подсознательно считал ее вторым домом, который был ему милее неуютной маленькой квартиры, где он коротал ночи – не более того.
Лев Семенович вошел в проходную и направился к своему личному шкафчику сменной одежды и обуви. Там он переобулся и переоделся в стерильные мягкие ботинки и специальный лабораторный халат. На лестнице он встретил пару знакомых из секции генной инженерии и поздоровался с ними коротким сдержанным кивком. Если в институте, среди студентов, он ожесточался и весь напоминал дикобраза, то в НИИ он немного смягчался. Здесь он контактировал с умными и адекватными людьми. Вместо того чтобы открыть дверь всем корпусом и ворваться внутрь, как получалось в институте, здесь Горбовский входил в помещения, как обычные люди, а не как порыв урагана.
Секция вирусологии занимала все восточное крыло здания и состояла из пяти просторных помещений. Лев Семенович вошел в первое из них – ученые шутливо называли его «комнатой отдыха», хотя на самом деле в нем никто никогда не отдыхал, кроме, разве что, обеденного времени. Именно здесь занимались самой скучной и нудной бумажной работой: составляли отчеты и сметы, заполняли анкеты, проводили расчеты и многое другое.
По комнате отдыха равномерно были распределены шесть компьютерных столов, на каждом из которых помимо «Пентиума» и принтера была навалена кипа документов. Метровые стопки бумаги почти никогда не разгребались по причине тонкой душевной организации вирусологов, полагающих, что в науке есть дела и поважнее макулатуры.
На бледных стенах важно значились портреты главнейших деятелей вирусологии: был тут и Дмитрий Ивановский, и Мартин Бейеринк, и Луи Пастер, и Фридрих Лёффлер… Вместо обоев все было оклеено масштабными плакатами с различным теоретическим материалом, начиная классификацией вирусов по Балтимору и заканчивая информацией о структуре, геноме, жизненном цикле вирусов и многом другом, что имело к ним прямое отношение. Стоило только какому-нибудь факту вылететь из головы, как можно было повернуть эту самую голову влево или вправо и освежить память. Плакаты были идеей многоуважаемого ученого-поляка, заведующего секцией, которого Горбовский и застал в комнате отдыха.
– Здравствуй, Лев.
Седой мужчина преклонных лет на мгновение оторвался от заполнения документов и окинул взглядом из-под спущенных очков человека, которого давно считал своей правой рукой.
– Здравствуйте, Юрек Андреевич. Все заполняете?
– Все заполняю, – кивнул дедушка-поляк и перевернул страницу. – Тебе тоже вон принесли, придется посидеть.
– Обойдутся, – хмыкнул Горбовский и прошел мимо своего рабочего стола, даже не удостоив его взглядом.
– Так я и предполагал, – улыбнулся Пшежень в длинные белые усы. – Твои товарищи уже там. Должно быть, обсуждают последнюю статью Колесника из Московского центра. Ты уже читал?
– Впервые слышу. А стоит?
– Понятия не имею, спроси у Гордеева, если рискнешь. Как ты успел понять, с этими проклятыми сметами мне некогда заниматься теорией. Из главного требуют строгой отчетности – только бы лишней копейки на науку не упустить.
– Возьмите себе практиканта, пусть заполняет, – мрачно посоветовал Горбовский, натягивая на руки белоснежные перчатки из тонкой резиновой ткани.
– Лев, ты же знаешь, в этом вопросе я полностью на твоей стороне, – примиряюще заговорил Пшежень, не упуская из внимания документы. – Ситуация остается в твоих руках, поступай, как тебе заблагорассудится.
– Знаю, – отозвался Горбовский. – Практикантов у нас не будет.
Пшежень одобрительно кивнул будто бы сам себе, все еще глядя в бумаги, и Лев Семенович оставил его одного. Он очень уважал Юрка Андреевича по многим причинам. Во-первых, тот был старше Льва не на один десяток лет. Во-вторых, нес ответственность за всю секцию и прекрасно с этим справлялся. В-третьих, Пшежень был на редкость мудрым и справедливым человеком, никогда не участвующим в конфликтах, но всегда разрешающим их. В-четвертых, в силу своего профессионального стажа он пользовался негласным авторитетом и имел колоссальный по объему запас научных знаний и опыта, что, пожалуй, более остального восхищало Горбовского. Помимо этого, Пшежень был просто добрейшей души человеком, адекватным этой реальности; немного мягким для ученого, но сохраняющим здравый ум, свежую память и тот самый стержень, который, единожды проявившись в человеке, направляет его на поприще точных наук.
Комната отдыха была сквозной, и за ней следовало помещение, где располагалось основное научное оборудование: микроскопы, вычислительные машины, стеллажи с химикатами, реактивами и биологическими образцами, колбы и пробирки разных размеров из кварцевого стекла и пластика, застекленные металлические вытяжные шкафы, продуваемые изнутри, центрифуги и прочая необходимая лабораторная мелочь. Здесь пахло стерильностью так, что с непривычки щипало глаза и слизистую носа. Яркий белый свет тридцати рядов длинных диодных ламп не оставлял в тени ни единого сантиметра помещения; под потолком функционировала мощная система вентиляции.
Лаборатория была сердцем секции вирусологии, и площадь этого сердца составляла приблизительно пятнадцать на десять метров. Но все пространство было так плотно заставлено различной мебелью и агрегатами, приборами и устройствами, что разгуляться было практически негде – изначальный простор помещения давно уже не был виден. Чтобы попасть из одного место в другое, ученые ходили по узким проторенным проходам, напоминающим разветвления лабиринта. Сеть этих «дорожек» была уже настолько привычна и настолько въелась в моторику машинальных движений, что любой из сотрудников мог бы ходить здесь с закрытыми глазами и ничего не задеть.
Горбовский замер на пороге на одно мгновение, в течение которого внутри него развернулось нечто, заставляющее обычных людей улыбаться, а Горбовского – смутно задумываться.
– Вот – Лев Семенович – прекрасно! – тут же воскликнул извечно возбужденный Гордеев, протягивая руку. – Иди сюда, побудь у нас третейским!
Гордеев и Гаев сидели каждый за своим микроскопом, занимаясь скрупулёзной работой, но ни в коем случае не прекращая при спорить ни на секунду. Как ни странно, а в их случае одно другому не мешало – никогда. Вмешиваться в их вечные пререкания было чревато – можно оказаться виноватым, так никого из них и не переспорив, потому что эти двое никогда не слушали чужое мнение.
Слава и Саша дружили настолько плотно, что ежедневно ссорились, причем безо всякого вреда своим теплым отношениям. Даже, наверное, можно сказать, что в этих спорах и была вся соль их дружбы. Они всегда имели противоположные мнения, идеи, суждения и взгляды на все, что существует, и могли бесконечно долго доказывать друг другу свою правоту. Иногда Горбовскому казалось, что оба они – просто две ипостаси одного и того же человека, как две стороны одной монеты, не похожие друг на друга, но являющиеся взаимодополняющими частями целого.
– А где Тойво? – спросил Горбовский, по привычке игнорируя просьбу о помощи и боком пробираясь по проходу вдоль шкафа у стены.
– На складе, – нетерпеливо и чуть недовольно ответил Гордеев, махнув себе за спину. – С новым оборудованием для ультрацентрифуг разбирается, сегодня утром привезли, завалили все под завязку, теперь там не пройти. Мы с Гаем повозились до обеда и поняли, что на это весь день уйдет, а мы сюда устраивались далеко не грузчиками. По специальности, знаешь ли, тоже хочется поработать. Нет, ты все же послушай и рассуди нас, Лев Семеныч… Ты читал? Читал Колесника?.. Это же просто нонсенс!
Горбовский, откинув полы халата, сел за свой стол и открыл журнал учетных записей. Он думал лишь о том, на чем остановился вчера перед уходом домой, и ему было не до безумных споров, не имеющих разрешения. Он слишком любил практическую сторону микробиологии, чтобы уделять время на чтение чьих-то там статей.
– Как девятьсот девятый? – спросил он вскоре, захлопнув журнал, и стал настраивать увеличительную дужку на матовом теле микроскопа, касаясь прибора с особенной нежностью.
– Он издевается над нами, – констатировал Гаев смиренным тоном.
Гордеев знал, что Горбовский не станет вмешиваться в спор и не поможет им решить вопрос, если его основательно не достать. Но мнение Льва Семеновича, редкого специалиста, было очень важно Гордееву, поэтому он и старался всеми путями достучаться до товарища. Ему казалось, если ответить на все вопросы Горбовского, он снизойдет до их спора и рассудит, кто прав.
– Да в полном здравии твой девятьсот девятый, – раздраженно ответил Гордеев, ерзая в кресле, и добавил:
– В отличие от пятьсот третьего…
– «Rhabdoviridae»? – уточнил Горбовский.
– Он самый. Деклассифицированный «Sigma virus», штамм-19. Вакцина №217 не оправдала себя. Но я не собираюсь сдаваться.
– И в чем дело?
– Дело в денатурации белка. Антивирус должен был повысить способность организма бороться с вирионами посредством ускорения обменных процессов. Поначалу пятьсот третий обнаруживал собой выздоровление, но я не учел того, что температура его тела все это время повышалась, что разрушало белковую структуру. Я должен был обратить на это особое внимание, но я решил, что это побочное действие стороннего влияния на скорость обменных процессов. В результате иммунная система «сломалась», произошел апоптоз… В общем, организм пятьсот третьего оказался слишком слаб, чтобы это перенести.
– Жаль, – сухо заключил Горбовский и клацнул зубами.
– Я сейчас занимаюсь этим вопросом. Новая вакцина будет учитывать все недостатки предыдущей. В этот раз я инфицирую самую крепкую особь. Так что не теряйте веры – я все еще близок к прорыву.
– Не ближе, чем Лев Семенович, – усмехнулся Гаев, спустив коллегу с небес на землю.
Гордеев от такого заявления даже оторвался от окуляров микроскопа. Испепелив взглядом Гаева, который сделал вид, что не заметил этого, он произнес:
– Я понял, это так ты мстишь мне за то, что я прав по вопросу Колесника. Однако, мой дорогой друг, ты этого никогда не признаешь, но твои колкости говорят все сами за себя, – с каждым словом он все более распалялся, совсем было позабыв о статье, по поводу которой уже было столько оговорено в тот день.
– Колесник напоминает мне человека с улицы, который случайно попал в здание микробиологии и принялся там всем указывать, – парировал Гаев.
– Вы второй раз уже кормили? – вклинился Горбовский.
– Тойво кормил, он у нас сегодня как служаночка носится по лаборатории, – ответил Гордеев, и тут же, без перехода, продолжил спорить с Гаевым, – научная новизна, коллега! Все дело в новаторстве! Всех, кто его проявляет, закидывают камнями! А, между прочим, когда-то было безумием опровергать то, что Земля плоская! Не будь дикарем и признай, что рано или поздно приходят люди, которые предлагают абсолютно иной способ решения насущного вопроса, и через сто лет этих людей признают гениальными!
– Но сначала их сжигают на костре, – заметил Лев Семенович.
– Колеснику далеко до этого, – отрицал Гаев. – Он отвергает труды гениальнейших ученых, закрывает глаза на аксиомы микробиологии, ему плевать на научное наследие, на котором базируются все современные принципы…
Дальше Горбовский уже не услышал, потому что вышел в одну из трех дверей, уводящих из лаборатории, прихватив с собой личный блокнот наблюдений, и оказался в виварии. Здесь находилось множество боксов с подопытными: крысами, морскими свинками, хомяками, кроликами. Выстроены они были так, чтобы образовывать между рядами длинные узкие проходы, похожие на коридоры. Особого шума здесь не было, впрочем, как и запаха, ведь современное оснащение боксов включало в себя и звукоизоляцию, и фильтрацию воздуха. Легкой поступью Горбовский направился к той клетке, где коротала свои дни черная крыса под опытным номером 909.
Три дня назад Лев Семенович инфицировал девятьсот девятого вирусом «Lyssavirus», вызывающим бешенство, и ровно через двенадцать часов инкубации вакцинировал собственной сывороткой № 201. Особь стала медленно идти на поправку. Анализ крови показывал, что ее собственные клетки ведут активную борьбу, но истребить вирионы полностью не могут. Все осложняется тем, что даже единственный выживший вирион вновь разрастается и подчиняет себе иммунную систему всего организма. Нужна была вакцина, способная убить вредоносные частицы, пока те не сломали иммунный механизм, не убив при этом саму особь и не навредив ей. Пока что такой вакцины найдено не было.
Девятьсот девятый смирно сидел в уголке одной из пластиково-металлических камер, которые по старой советской привычке назывались клетками, хотя давно ими не являлись. Черно-красные глаза крысы казались мутными и непонимающими, немного взбешенными. Животное судорожно дышало, и отсвет встроенной в камеру лампы играл на черной гладкой шерсти. Горбовский сделал несколько записей в блокноте, затем нажал на кнопку инфракрасного сканирования особи, сверил результаты со вчерашним днем и записал их в блокнот резким непонятными почерком. Положение девятьсот девятого заметно ухудшилось. Горбовский предполагал, что минимум через пять дней в организме животного произойдет лизис, и вакцина проиграет вирусу.
– Эй, девятьсот девятый, – Лев Семенович тихонько постучал по стеклу, но крыса не обратила внимания, все так же содрогаясь, будто в ней происходило нечто, стремящееся вывернуть ее наизнанку, – держись, парень, я в тебя верю, – тихо добавил Горбовский.
Он выпрямился и захлопнул блокнот. На самом деле ему не было жалко бедное животное – на его глазах за все время, что он работал, от инфицирования погибло достаточно много живых организмов, включая людей, чтобы к этому выработался психический «иммунитет». К тому же, Лев Семенович был не того склада характера, чтобы сожалеть о закономерном итоге существа, которое изначально выращивалось для лабораторных опытов. Смерть подопытных была для него настолько же привычным и неотвратимым явлением, как ежедневный восход солнца.
Горбовского интересовало только то, насколько успешен окажется изобретенный антивирус. Ради этого он работал – вакцина. Спасать жизни миллионов ценою жизней десятков – такая оплата была приемлема для него, прагматичного и рационального ученого.
Много лет назад он пошел обучаться в институт микробиологии с одной установкой – спасать жизни людей. Это стало его установкой, его кредо, его щитом, эта цель помогла выжить ему самому. Он давно позабыл, что работает не покладая рук ради людей и только ради людей, которых в течение профессиональной деятельности отвык считать чем-то важным. Разработка вакцины и прочая работа вирусолога стала для Горбовского машинальным, автоматическим занятием, без которого не проходило и дня, без мысли о котором уже не обходилось. Если бы его сейчас спросили, зачем он этим занимается, он бы глубоко задумался и обнаружил странный парадокс. Семнадцать лет назад он поклялся себе, что отныне будет спасать людей – сейчас он занимался этим упрямо и успешно, но напрочь позабыв свою клятву, которая и привела его на поприще вирусологии.
Проверив общее состояние вивария, систему биоконтроля камер, режим температуры, вентиляцию и наличие корма, Горбовский вернулся в лабораторию. Почти всегда, когда он входил туда, он заставал разговор коллег на самом интересном и непонятном месте. Было слышно, что Тойво вернулся со склада, а значит, уже не могло быть не весело.
Все дело в том, что Тойво Ли Кан был, как бы это попроще сказать, китайцем. И не просто китайцем, а китайцем, плохо понимающим национальную самобытность русского языка, но до жути любящим русские пословицы и поговорки, смысл которых зачастую знал лишь поверхностно либо искаженно. Естественно, это создавало свой юмористический эффект. И, разумеется, за это Тойво и любили. Работником он был хорошим, ответственным, серьезным, со своей должностью справлялся идеально, но всерьез его никто не воспринимал по причине мягкого характера и детской наивности.
Горбовский направился к своему столу. Троица его не заметила.
– А вот если бы наш Горбовский не упирался рогом, этим летом мы могли бы работать бок о бок с парочкой студенток из института. Понимаешь, о чем я, Ли? – говорил Гордеев.
– Работать, студенты, – повторил Тойво понимающе, – молодые? – он возился с новым фильтром Шамберлана-Пастера, которых во всем НИИ было дефицитно мало.
– Да-да, девушки, понимаешь? Красивые и молодые.
– Это хорошо, – сказал Тойво.
– Да уж ничего плохого, – заметил Гаев, глядя в микроскоп, – только Горбовский не хочет. Думает, здесь начнется бардак.
– Он считает, что женщине не место в науке, – добавил Гордеев, – эх… как жаль!
– Наверное, это правильно. Баба с возу – меньше навозу, – заметил Тойво с очень серьезным выражением лица.
Гаев и Гордеев коротко переглянулись. Раздался взрыв хохота. А когда они еще и заметили Льва Семеновича, смех стал неудержим. Слава отстранился от окуляров, снял очки и стал протирать глаза от слез, Саша просто закрывал рот одной рукой, не прекращая гомерически хохотать. Горбовский спокойно сел за свой стол, включил компьютер. Ему не было смешно – он слышал подобное уже сотни раз. Ли Кан тоже не смеялся, он был растерян и не понимал, где ошибся.
– Что? Что я не так… сказать? – волновался китаец.
– Все… все правильно, – задыхаясь, произнес Гордеев, – верно же, Лев Семенович?.. Меньше навозу… господи.
– Да-а-а уж, это необходимо, так сказать, записать, и – в массы, – говорил Гаев.
– Тойво, будьте добры в ближайшие пять минут представить мне полный отчет по регистрации и проверке нового оборудования, – строго сказал Горбовский.
– Так, Лев Симонович, так, точно, – заговорил Тойво, от испуга коверкая слова.
Спешно удаляясь в соседнее складское помещение, он все-таки спросил у Гаева, что он не так сказал. Гаев посоветовал ему почаще использовать русские пословицы и пообещал, что подарит ему идиоматический словарь Даля.
– А вы двое – потише тут, – посоветовал Горбовский. – Развращаете бедного Тойво.
– Ни в коем случае, – отнекивался Гаев, надевая очки, – ни в коем случае. Кстати, с утра приходил Крамарь. Очень просил тебя зайти к нему, как найдется время. Говорит, у него есть «преинтереснейший экземпляр, который Горбовского приведет в восторг», конец цитаты.
– Завтра. Все завтра, – медленно произнес Горбовский, уставившись в монитор и скорее разговаривая сам с собой, нежели с коллегами, – нужно брать кровь на анализ у девятьсот девятого, пока он жив. Возможно, на основе антител, выработанных его организмом, удастся создать новую вакцину… более сильную…
Гордеев и Гаев вновь переглянулись, взглядом сказав друг другу, что Лев Семенович снова забылся и говорит вслух, словно обращается к кому-то. Такое с ним бывает, когда он очень глубоко погружен в исследование и ни на кого не обращает внимания.
Глава 7. Белоснежные перчатки
«Вся беда в том, что мы не замечаем, как проходят годы, думал он. Плевать на годы, мы не замечаем, как все меняется. Мы знаем, что все меняется, нас с детства учат, что все меняется, мы много раз видели своими глазами, как все меняется, и в то же время мы совершенно не способны заметить тот момент, когда происходит изменение, или ищем изменение не там, где следовало бы».
Аркадий и Борис Стругацкие – «Пикник на обочине».
Утро было сумбурным, как и каждое утро 9 Мая в семье военного. Марина встала рано, чтобы приготовить отцу плотный завтрак, ведь во время парада ему будет негде перекусить. Когда проснулся отец, а проснулся он явно не с той ноги, выяснилось, что форма, вычищенная и выглаженная Мариной вчера, не устраивает его. Пока Леонид Спицын завтракал, девушка, еще ни крошки не евшая, заново чистила ярко-синий мундир и протирала до антрацитового блеска черные высокие сапоги. Она не роптала – привыкла. Иной жизни она не знала – отец никак не мог без нее, и каждый год повторялось одно и то же. Марине казалось, что она уже много лет замужем.
– Быстрее, Марина! – требовательно крикнул отец с кухни, – в девять утра я должен быть на месте!
Марина ответила, что все готово. Отец придирчиво осмотрел мундир и облачился в него не без помощи дочери. Он нервничал, и оттого, что старался это скрыть, нервничал ее больше.
– Перчатки, – коротко напомнил он, выправляясь перед зеркалом.
Марина сбегала в ванную и принесла отцу его сияющие снежной белизной перчатки, выстиранные вчера вручную со специальным отбеливателем. Важнейшая часть парадной формы военного нуждалась в особом уходе. Спицын взял перчатки в руки, осмотрел и вдруг с силой швырнул их прямо в лицо дочери. Марина подпрыгнула от неожиданности, но не растерялась и поймала два белых пятна, пока они не упали на пол.
– С ума сошла?! – прорычал отец. – Ты хоть видела, какие они мятые? Как будто их специально жамкали! Хочешь, чтобы я в таких на парад пошел? Гладить – бе-е-е-го-ом ма-арш!
Спешно удалившись, Марина безукоризненно выгладила перчатки, успев возненавидеть их за пару минут. Этот аксессуар, с таким презрением и раздражением брошенный ей в лицо, теперь вызывал у нее почти такое же отвращение, как любое воспоминание о Горбовском.
Старший лейтенант Спицын надел перчатки и щелкнул каблуками перед зеркалом, осматривая себя в полный рост.
– Ты подвезешь меня? – спросила Марина, по пятам следуя за отцом к двери.
– Еще чего. Я и так из-за тебя много времени потерял – могу опоздать. За мной вот-вот приедет служебная машина, а ты даже неодета.
– Естественно, ведь я все утро собирала тебя! – подавленно возмутилась дочь.
– Мне некогда. Иди пешком – не облезешь. Ты не участвуешь в параде, а на мне целый полк солдат, – строго ответил отец, взял фуражку и вышел.
Было без пятнадцати девять утра. Парад начинался в десять. Марина поплелась завтракать. К десяти она кое-как успела прибыть в центр города, но там уже собралось столько людей, что было не протолкнуться. Площадь оцепили, и вдоль оцепления выставили стражей порядка самых разных калибров – от ефрейторов до омоновцев.
Ажиотаж стоял колоссальнейший, и Марина, проникнувшись настроением масс – это бесформенной человеческой многоножки, стала пробираться сквозь поток людей ближе к ограждению. Ей хотелось увидеть военный марш и прогон бронетехники. Конечно, с этого расстояния отца разглядеть было практически невозможно, да и не особенно хотелось теперь.
Небо в то утро было удивительным: на одной половине громоздились темно-синие тучи на белом фоне, на другой – вспучивались крупные кучевые облака, белоснежные в синеве; и нельзя было четко определить границу, где стороны смешиваются и плавно переходят одна в другую.
После минуты молчания в честь павших в Великой Отечественной Войне солнечный свет затмили клины вертолетов и истребителей. Тысячи людей стояли, задрав головы, и рев железных турбин и несущих винтов военной авиации полностью заглушал говор тысячи ртов. Марину восхищало это небесное шоу – всё мощное и сильное, созданное человеком, было слабостью Спицыной и всегда приводило ее в восторг. В этом она унаследовала страсти и интересы отца, с которым на самом деле имела намного больше общего, чем могла бы себе представить.
Много лет сосуществуя с отцом-военным, Марина научилась у него точности мысли и действий, расчету поступков, практичному складу ума, четкости слова, ответственности и целеустремленности. Мораль равнялась уставу, приказы не обсуждались, а выполнялись, и мир в своей основе был предельно прост, распадаясь на отдельные составляющие, словно иерархия военных чинов. Специально отец ничего не прививал Марине – так сложилось самой собой, да и не могло сложиться иначе в отсутствие материнского воспитания. Ребенок всегда вырастает как продукт той среды и условий, в которых ему приходилось взрослеть.
Кончился марш – поехала бронетехника. Совершенно внезапно рядом с Мариной появился высокий и крепкий юноша, и толпа, сжимаясь к ограждению, сдавила их тела безжалостно и плотно.
– С праздником, – сказал Матвей.
– Спасибо, – Марина постаралась отстраниться, но Бессонов успел стиснуть ее и не давал высвободиться.
– Пусти, Матвей, ну? Не нужно этого.
– А помнишь, год назад, мы вместе ходили на парад? Стояли с тобой вот так, в обнимку, и украдкой целовались. Помнишь, как нам было хорошо?.. – мечтательно спрашивал Матвей, не обращая внимания на сопротивление.
– Хватит, – рванулась Марина, – все кончено. И уже давно.
Но Матвей был намного сильнее, к тому же стоял позади, в выгодной позиции для захвата.
– Да ты успокойся. Не дергайся. Вспомни, как ты меня любила. Я даю тебе время вспомнить.
Марине было противно, но и слишком стыдно, чтобы звать на помощь в огромной толпе людей. Из-за шума бронетранспортеров на ее брыкания мало кто обращал внимание.
– Пусти. Хуже будет.
– Откуда ты можешь знать, насколько мне плохо без тебя? Хуже не будет – мне и так паршиво.
– Отпусти, мне это гадко.
– Нет. Я хочу обнимать тебя, как раньше. Я хочу быть с тобой.
– Я не хочу!
– Ну и что?
– Я не люблю тебя!
– Ну и что?.. – почти безумно спросил юноша.
– Да пусти же ты меня! – крикнула Марина и стала отчаянно вырываться, размахивая ногами и задевая людей.
Возню в толпе заметил омоновец из оцепления. Покинув пост, он вошел в человеческое месиво, повторяя громогласно: «Дорогу, разойдись, разойдись!» Люди неохотно, но расступались перед человеком в форме, и тот быстро пробрался к нарушителям порядка. Увидев омоновца, Матвей разжал руки. Марина мгновенно развернулась и метко ударила его по лицу, затем сделала шаг назад, насколько это позволяла толпа. Бессонов схватился за нос и тоже отступил на шаг, но поток людей был слишком плотным, и сбежать не удалось. Омоновец, не нуждаясь в прояснении ситуации, отстранил девушку себе за спину. В два шага он оказался около Матвея, схватил его за шиворот, встряхнул как следует и куда-то увел.
Стиснув зубы, Марина Спицына покинула демонстрацию. Как она ни храбрилась, а теперь ей было действительно страшно. Она хорошо знала Бессонова, знала, что если этот человек переступает черту, то потом его уже нельзя будет остановить. И отныне эта черта пройдена, теперь-то точно надо начинать бояться и заботиться о своей безопасности. Матвей будет идти к своей бессмысленной цели любыми средствами. Он не сдастся вот так – это не в его стиле. Скорее он покалечит ее, лишь бы она к нему вернулась. И самое плохое во всей ситуации в том, что искать защиты не у кого. Отцу до этого дела нет. А кто остается?.. Она одна, сама по себе. Извечно – сама по себе.
По пути домой Марина позвонила тете и обо всем рассказала. Изначально она не собиралась этого делать, но эмоции взяли над ней верх. Та порывалась приехать, но Марина ее отговорила. Кое-как ей удалось подавить всхлипывания во время телефонного разговора. Бдительность тети удалось усыпить, но та всерьез настроилась позвонить брату и серьезно с ним пообщаться относительно племянницы. Разумеется, ничего хорошего Марине это не сулило – лишь очередную ссору с отцом, возможно, более серьезную, чем все остальные.
Леонид Спицын вернулся после полудня – веселый, добродушный. Он нежно обнял дочь и потрепал ее за плечо, как ни в чем не бывало. Марина смотрела на него исподлобья, понимая, где корни этой внезапной отцовской заботы. Леонид любил дочь только будучи в приподнятом настроении, в остальное время он готов был всячески измываться над ней. Сейчас он находился в светлом расположении духа, и Марина предположила, что он выпил. Она не стала ему ничего рассказывать – ей просто было противно, и никакие кровные узы сейчас не могли спасти ситуацию.
– Вот что, – сказал Леонид Спицын, – мы с сослуживцами хотим отметить День Победы вместе, поэтому собираемся за городом, на шашлыки.
Как и каждый год, – добавила Марина про себя, а вслух сказала:
– Хорошо отдохнуть.
– Ты ведь не обижаешься? Подумай сама – как я могу взять тебя в абсолютно мужское общество, которое, к тому же, ближе к вечеру превратится в пьяных свиней?
– Я не обижаюсь, – отрезала Марина, и отец ощутил таинственный холодок в этом голосе, так напоминающем сейчас голос ее матери.
– А что я, собственно, оправдываюсь тут перед тобой, – прищурился он и сжал губы. Затем развернулся на каблуках и ушел.
Марина вздохнула с облегчением. Она была очень рада, что этот вечер проведет дома в одиночестве и сможет посвятить свободное время на подготовку к комиссии. Да, Марина пока смутно, но решилась. Сейчас она скорее склонялась к «да», чем к «нет». Она и сама не понимала, чем вызван в ней этот кардинальный перелом – перейти от позиции невмешательства к четкому решению. Возможно, бессовестной выходкой Матвея. Возможно, накаляющимися отношениями с отцом. Возможно, чем-то еще, что размыто и нечетко связано с Горбовским. Пока было неясно. Но на всякий случай Марина решила готовиться – ведь хуже не будет. Знания не бывают лишними, а если все же с комиссией не сложится, то это поможет ей на экзаменах, да и в ближайшем будущем, когда предстоит работать по специальности.
Предстояло прочесть столько, насколько хватит времени, и запомнить наизусть столько, насколько способен мозг. Огромный объем материала не пугал Марину, а представлялся отличным способом убить сразу двух зайцев: сбежать от реальности и заполнить пробелы в знаниях.
Если в жизни что-то идет не так – загрузи себя работой. Труд вытащит из любой депрессии, развеет любое несчастье и сделает несущественными проблемы, изменит твое отношение к любой ситуации. Душа и ум обязаны трудиться, иначе человек погрязнет в апатии, которой не будет конца. В этом была уверена Марина. Примерно того же принципа придерживался и Горбовский. В его жизни «что-то шло не так» вот уже семнадцать лет, и он безжалостно топил себя в работе, не позволяя себе останавливаться и оглядываться назад.
В то время как Марина штудировала учебные пособия по микробиологии, читала диссертации и научные статьи, перелистывала толстую тетрадь с лекциями Горбовского (которые пока что были самым понятным источником), пытаясь систематизировать свои знания, Лев Семенович, не в силах оставаться дома, сидел в комнате отдыха секции вирусологии, один во всем НИИ в этот выходной день, и составлял список вопросов и практических заданий для комиссии. Ему хотелось бы, чтобы эти вопросы и эти задания стали камнем преткновения студентов на пути к практике, и он был максимально жесток, балансируя на грани субъективности.
Пока что никто из обучающихся не подал даже намека на желание проходить летнюю практику, и это радовало бы Горбовского, если… если бы не ощущалось так явственно и так точно, что вот-вот появится человек, который все нарушит. Лев Семенович кожей ощущал, что кто-то из студентов хочет провести его, и поэтому будет молчать до самого конца, чтобы не навлечь на себя гнев преподавателя. Как вывести их на чистую воду, Горбовский не знал. Зато как поставить потенциального зазнайку на место, знал замечательно.
Глава 8. Привкус железа
«Жизнь – болезнь материи, мышление – болезнь жизни».
Аркадий и Борис Стругацкие «Гадкие лебеди».
Горбовский был не в духе. И сегодня это осознавали не только люди, с которыми ему приходилось контактировать, но и он сам.
Накануне, ближе к двенадцати ночи, произошло событие предсказуемое, но оттого не менее печальное. Лев Семенович остался в лаборатории допоздна, так как не мог бросить незавершенным анализ крови инфицированной особи, клетки которой боролись с геномом вируса бешенства. Оставалось совсем немного, тем более что в образцах обнаружились антитела, способные послужить материалом для более сильной вакцины, чем №201. Горбовский воспрянул духом, но решил не бросаться в открытие сломя голову, а отложить это на завтра, так как время близилось к полуночи. Он мог бы остаться и работать всю ночь в любой другой раз, и этому бы никто не удивился, но сегодня он не чувствовал себя настолько работоспособным. Оставив биологические образцы в хранилище, Лев Семенович отправился в последний раз проверить состояние девятьсот девятого. Крыса была мертва. Подавив гнев, Льву пришлось утилизировать тельце, на которое возлагались такие надежды.
Помимо того, ночью вертолет снова забрал у него близких, и ничего нельзя было сделать, как и всегда. Как бы ему ни хотелось противостоять всемогуществу силы, заключенной в образе серо-зеленой металлической стрекозы, он не мог даже сдвинуться с места, будто застыл в киселе, сваренном из своих же страхов. Так бывает во многих кошмарах, когда тебе нужно бежать со всех ног, а ты не можешь даже сдвинуться.
Горбовского угнетала собственная беспомощность. Сон заканчивался, но каждый раз оставлял отвратительный осадок, будто на глаза оседала пелена, на зубы – песок, на кожу по всему телу – липкий белесый налет, видимо, следы того самого киселя, из которого невозможно было выбраться, чтобы спасти жену и ребенка.
А сегодня утром, для полноты картины, дома не обнаружилось никакой еды. Абсолютно ничего съедобного. Горбовский всегда забывал о таком важном деле как покупка продуктов и питался в основном где-нибудь и лишь бы чем. Как все ученые, помешанные на своем деле, Горбовский мало внимания уделял питанию, внешнему виду и прочим мелочам чисто бытового характера. Зачем ухаживать за собой и баловать себя, когда есть занятия посущественнее? Оттого и телосложение у него было далеко от упитанного, особенно это выделялось на фоне роста. Приятной внешностью Горбовский тоже не был наделен: все, что происходило у него в душе, без промедления отражалось на лице, придавая ему желчность и злобливость, вырисовывая глубокие морщины и резкие складки. От женщин бегать не приходилось – они сами сторонились Льва. И это отнюдь его не волновало – единственным его увлечением была вирусология.
Сегодня Лев Семенович планировал дать студентам небольшую работу на проверку знаний. Его все еще мучила мысль, что кто-то из инфузорий планирует обмануть его. Эта мысль становилась навязчивой. Горбовскому хотелось вычислить этого человека и наконец покончить с этим. Он без раздумий ударил бы того, кто скажет ему: «Лев Семенович, да ведь это паранойя!» Ему до одури надоели эти безмозглые недолюди, которых он тщетно пытался обучить и развить, не встречая с их стороны никакой инициативы, никакого интереса и никаких потенциальных талантов.
– Последние учебные дни приближаются, – мрачно сказал он, едва вошел в аудиторию, – никто из вас еще не передумал по поводу практики?
«Ну вот, снова пытать будет», – подумала Марина. Она сидела на первом ряду, как всегда, чуть поодаль от кафедры, и следила за тем, как преподаватель, будто белое привидение, проносится мимо нее. Она заметила, что Горбовский бледен и изможден, словно спал очень мало либо же не спал вовсе. Ей вдруг стало тошно оттого, что она рассматривает его, примечает и неосознанно пытается расшифровать какие-то мелкие детали, на которые все остальные просто не обращают внимания. Одновременно она хотела и не хотела понимать этого отталкивающего человека.
Аудитория затихла настолько, что не было слышно даже дыхания. Горбовский встал за кафедру и прищурился, протер переносицу, зажмурился на секунду.
«Да, и правда, красные глаза. Кажется, они у него всегда такие были? Почему я раньше не замечала?»
– Значит, нет. Мудрое решение, кстати. Что совсем не свойственно таким существам, как вы, – Лев Семенович помолчал, озадаченно глядя куда-то в сторону, потом опомнился. – Ну что ж. Сейчас мы проведем тест. Небольшой. Десять вопросов. Это поможет мне, а в большей мере вам всем, узнать свой уровень знаний и в очередной раз понять, что работу над собой никто не отменял.
Студенты зашелестели, вырывая листы из тетрадей и чуть слышно перешептываясь. Никто не мог понять, к чему понадобился этот тест – Горбовский не любил такого метода проверки и не считал его серьезным. Марина – догадывалась. Сдерживая усмешку, она смотрела на свои костлявые кисти и ждала, пока ее догадка оправдается.
– Можете не подписывать. Сдавать не будете. Проверите сами. Если у кого-то будет хотя бы пять верных ответов, вы уже меня удивите.
Льва уже давно не трогало, что аудитория предпочитает не отвечать ему. Как будто он не дает им слова, даже когда задает вопросы. Самым ясным ответом на эти вопросы всегда было молчание, и Горбовскому этого хватало. У него не было обратной связи со студентами. Говорил – он, они – молча внимали и фиксировали его слова либо в памяти, либо на бумаге. Мало кто осмеливался проявлять инициативу и спрашивать о чем-то Льва Семеновича.
– Действуем так, – Горбовский, заложив руки за спину, начал прохаживаться вдоль первого рядя парт, как тюремный надзиратель, – я высказываю утверждение – вы оцениваете его на правдивость, делаете вывод и записываете: «да» или «нет». Все предельно просто, вы должны справиться. Итак. Первое утверждение. Прионы – это инфекционные белковые молекулы, не содержащие ДНК.
На пятом вопросе взгляды Марины и Льва Семеновича случайно пересеклись. Самое странное было в том, что никто из них не отвел глаз. Они как будто оба ожидали, что глаза отведет другой, а когда этого не произошло, оба удивились, и оттого продолжали настойчиво смотреть. Прошло несколько секунд, и Горбовский стал догадываться, что именно это – она, она, та самая мерзавка, возомнившая из себя не пойми что. Неясно, как он это понял, скорее, он это почувствовал, вместе с презрением и глухим гневом где-то в недрах себя. Что-то было в выражении ее лица…
Горбовский отвернулся и продолжил диктовать.
Марина знала, что Лев Семенович затеял этот тест ради того, чтобы наглядно показать студентам, что в практической микробиологии они находятся где-то на уровне дна морского. Это было непосредственно связано с практикой.
«И что же он так уперся рогом? Неужели он настолько нас не переносит, что не сумеет стерпеть хоть одного студента в своей цитадели?»
Глядя в глаза Горбовского, синие, с оттенком стали, казалось, будто кусаешь зубами железо, а рот наполняется соленой теплой кровью. Это ощущение нельзя было долго терпеть. Марине очень захотелось доказать этой сволочи, что она – достойна. На секунду ей показалось, что преподаватель прочел ее мысли, догадался о ее намерениях.
Резкие и неприятные черты лица преподавателя при ближайшем рассмотрении странно гармонировали между собой, создавая правильное, почти аристократичное единство. Подобная эстетика отвратительного была чем-то новым для Марины. Это словно находить прекрасными самых мерзких насекомых – долго наблюдать за ними и вдруг заметить странную, прежде невидимую гармонию в их внешнем виде.
Высокий лоб, идеально прямой нос, длинные плавные изгибы темных бровей, глубоко посаженные большие умные глаза, обрамленные тенью, как черным кружевом. Страшные глаза, пугающие, слишком проницательные. Это два мощных фонаря, только они не освещают, а наоборот, затемняют область лица от бровей до носа, и воздух, находящийся перед ними, сгущается и дрожит подобно мареву над костром. Огромной силой обладает этот взгляд, силой, которую его владелец даже не ведает.
Утверждения кончились, и Горбовский назвал верные ответы. Великолепная память позволяла ему это.
– У кого хотя бы пять верных ответов? – спросил он, понимая, что сейчас, как и всегда, никто не ответит. Но внезапно ему стало интересно, как ответила подозреваемая, и он вновь направил на нее два фонаря, проецирующие не свет, а столб невидимого мрака. Марина смотрела на него и молчала, но ее взгляд всё сказал Горбовскому без слов.
– Сколько у Вас? – спросил он и клацнул зубами.
Аудитория замерла. Горбовский впервые обращался к кому-то лично, еще и «на Вы». Теперь все смотрели на Марину. Она покусывала губу и дразняще глядела в глаза Горбовскому, решая про себя, какой стратегии лучше придерживаться. Ей так хотелось проучить эту тварь, и сейчас у нее для этого как раз были все козыри на руках.
– Девять, – ответила она.
– Девять, – повторил он насмешливо.
Последовала короткая пауза. Лев Семенович подошел, взял листок и пробежал его глазами.
– Неплохо, – оценил он, выказывая чудеса самообладания. – Как Ваша фамилия?
– Спицына.
– Подойдите после занятия.
Всю пару Марину трясло от волнения. «Зачем он это сказал? Что он собирается сделать? Ну не убьет же он меня! Надо было соврать, необходимо было соврать, прикинуться такой же идиоткой, как все!» Марина корила себя за то, что выбрала не ту схему действий и раньше времени открыла Горбовскому свой ум. Теперь она чувствовала себя незащищенной, без джокера в рукаве, без запасного плана, без плана вообще.
Лев Семенович решил не впадать в ярость, а тихо и мягко постараться вывести студентку на чистую воду. Он собирался сдерживаться до тех пор, пока она не скажет правду. Не стоило пугать ее сейчас – можно спровоцировать на вранье. Обрушиться на нее можно и после, когда догадка подтвердится. Собрав волю в кулак, Марина подошла к его кафедре, когда все остальные спешили скорее уйти. Она предвкушала предстоящую беседу так же, как осужденный на смертную казнь предвкушает рассвета. Она дала себе слово не проговориться и все отрицать.
– Спицына, – констатировал Горбовский.
И так необычно было слышать свою же фамилию из уст этого человека, голос которого трещал, словно сухое полено в костре; губы которого, тонкие и прямые, как лезвие, почти не шевелились; глаза которого источали полосы черного света, направленные на нее.
Марина не сочла нужным что-либо отвечать, предоставив Льву Семеновичу сканировать себя. Горбовский молча смотрел на довольно высокую девушку, шатенку с густыми волосами, убранными в аккуратный хвост; одетую просто и неброско. Тут он понял, что молчание затянулось. Студентка не шла на контакт, глядя на него исподлобья карими с зеленцой глазами.
– Ваш результат впечатляет. С таким уровнем знаний Вы легко пройдете комиссию.
Марина снова молчала, как будто издевалась над ним. Горбовский решил спросить в лоб.
– Вы не думали об этом?
– Нет.
Горбовский почуял грубую ложь, и у него возникло сильное желание ударить студентку по лицу. Как она смеет лгать, глядя ему прямо в глаза, стоя вот так перед ним?
Он сдержался.
– Тем лучше для Вас.
– Это все?
– Все.
Марина по-военному развернулась и промаршировала к выходу. Горбовский остался один. Примерно минуту спустя, заполняя учебный план, Лев Семенович вдруг понял, что внешность этой студентки врезалась ему в память. Однако, как только он попал в лабораторию, все мысли, не касающиеся работы, выветрились из головы.
Сегодня весь НИИ шумел о том, что в Мозамбике дала о себе знать какая-то новая болезнь – несколько человек скончались в течение двух суток с одинаковыми симптомами. Пока что об этом было настолько мало известно, что не о чем было и говорить. Однако говорить хотелось, причем всем. Ученые из разных секций собрались в зале заседаний на импровизированный симпозиум, куда мгновенно привлекли и Горбовского. Они взволнованно обсуждали ситуацию, пока что в шутливой форме, изредка перекидываясь фразами типа: «Вот, скоро нам работки прибавится», или «Кажется, скоро весь НИИ будет заниматься одной вирусологией», и тому подобное. Напряженные улыбки не сходили с обеспокоенных лиц.
Горбовскому было не по себе. В отличие от коллег, он ощущал опасность сильнее и четче. К тому же эти слухи болезненно напоминали ему о прошлом. Вернувшись домой поздно, он долго мучился от бессонницы, а когда уснул, под утро уже, ему ничего не снилось.
Глава 9. Огненный шторм
«Среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чем именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же».
Аркадий и Борис Стругацкие – «Понедельник начинается в субботу».
Сам того не понимая, Горбовский своим тестом спровоцировал Марину действовать решительно. Он рассчитывал на противоположный исход, но девушка, опробовав свои силы и увидев, что ее результат близок к высшему баллу, внезапно поверила в себя и всерьез начала готовиться. Ее немного беспокоило то, что пришлось солгать Льву Семеновичу, но ведь это ее личное дело, тем более к нему в отдел она точно не пойдет. Нужно только очень постараться во время комиссии, а дальше беспокоиться будет не о чем. Главное – прорвать первый фланг, на котором будет ждать ее атаки проницательный Горбовский, готовый ответить на любое нападение. И как он догадался? Неужели выражение лица выдало ее?
«Подумать только. Я проведу это лето с пользой, я буду практиканткой в настоящем научно-исследовательском институте! Вершина моих мечтаний почти достигнута», – рассуждала Марина, и этим рвением напоминала героев советских книг, для которых самым лучшим вариантом траты свободного времени была научная деятельность. Людей с таким складом личности не могут остановить никакие трудности, так и Марину не мог остановить огромный объем информации, должный быть выученным как дважды два. На следующий день она записалась в претенденты, с удивлением обнаружив, что в списке уже имеются две фамилии. Как и она, эти два студента предпочли молчать перед Горбовским, а записаться у другого человека.
Жить после этого шага стало страшнее, но с другой стороны и легче. Теперь все было решено, все было точно и безоговорочно. Была ясная цель, к которой надо стремиться, ради достижения которой стоило тратить все свободное время. У Марины не оставалось ни сил, ни желания ругаться с отцом, и на его провокации в период подготовки она реагировала вяло. Скандалов не получалось.
Зато время побежало так быстро, как может убегать лишь раненый и сильно напуганный зверь. Май утекал сквозь пальцы, пока не настал день «Страшного Суда». Горбовский до самого конца ничего не знал, а потому был весьма удивлен, когда в аудиторию явилось четверо смельчаков. Он был уверен, что полностью владеет ситуацией, но оказалось, что студенты обошли его окольными путями, а из преподавателей никто не стал его оповещать. Лев Семенович сделал вид, что не удивлен. Однако скрывать свой гнев было намного труднее, чем удивление.
Кроме Марины, пришли еще два студента из параллельной группы: один рыжий и конопатый, другой – высокий, с породистым лицом. Четвертым был Матвей. Для Марины его появление стало неприятной неожиданностью. Бессонов предпринял этот смелый шаг из корыстных побуждений – он многое бы отдал, чтобы провести все лето бок о бок с Мариной, иметь возможность видеть ее, говорить с ней, может быть, даже помириться и все вернуть. Откуда он узнал ее планы? Ему были прекрасно известны амбиции и мечты своей бывшей девушки. Сопоставив факты, он здраво рассудил, что она, скорее всего, постарается не упустить такой великолепный шанс зарекомендовать себя и пробить себе дорогу вперед, к вожделенной карьере. Если бы он оказался не прав, он бы ничего не потерял. Но Матвей оказался прав, и теперь торжествовал, восхищенный своей догадкой, несмотря на то, что был практически не готов пройти это испытание.
Горбовский был взбешен. Он целый месяц допрашивал студентов, а они бессовестно обманывали его. Лев Семенович физически не переносил ложь наряду со многими другими признаками безответственности. Жизнь сделала из него жестокого циника, не верящего ни во что, кроме голых фактов, но не лишила морали, а возвела ее в абсолют, изуродовала и оставила в форме прокрученного через мясорубку мировосприятия.
Горбовского грела мысль о том, как он отыграется на беспечных глупцах. И только это позволяло ему держать себя в руках. Кроме Льва Семеновича, членами комиссии были три специалиста из НИИ, Юрек Пшежень (по личному желанию) и Борис Иванович, как организатор идеи. Не тратя времени на разговоры, каждому студенту раздали листы и пятьюдесятью вопросами и пятью практическими заданиями, которые были составлены самим Горбовским, и потому требовали нестандартного ума и большого опыта. Претенденты приступили к работе.
Внезапно Лев Семенович подорвался с места и принялся ходить между рядами, заложив руки за спину. Он следил, чтобы никто не списывал, а также изрядно действовал на нервы студентам, и без того взволнованным. Когда он натыкался взглядом на Марину, изнутри его обжигала ярость, он терял самообладание. «Мерзавка, гадина», – говорил он сам себе, лавируя между партами. Больше всего его раздражало, как эта Спицына сейчас была беспечна и до хамства самоуверенна. Горбовскому хотелось как можно скорее завалить ее, он был до глубины души возмущен ее дерзостью. Из всех четвертых он проникся лютой ненавистью только к той, которая нагло солгала ему прямо в глаза и теперь пришла сюда, не постеснявшись этого.
Прекрасно зная, как студенты его боятся, Горбовский решил извести Спицыной нервы: он ходил мимо нее чаще, чем мимо других, слегка наклонялся, заглядывал в лист с ее работой, желая сбить с толку, периодически задавал вопросы на счет ее готовности. Внешне невозмутимая Марина на самом деле чертовски нервничала. Ей было настолько страшно, что адреналин активизировал работу мозга и освежил память. Она вспоминала даже то, что вскользь пробегала глазами, и идеально отвечала на то, что помнила плохо.
Верно ответить на вопросы и безукоризненно решить все задания, которые составлял Горбовский, рассчитывая всех завалить, Марина не смогла бы, если бы не испытывала такого стресса. Сам того не желая, Лев Семенович, усердно нагнетающий обстановку, вторично помог девушке преодолеть себя.
Спустя час Горбовский в очередной раз спросил, готова ли Марина, и когда она тихо ответила, что готова, вырвал лист из ее рук и впился в него глазами, не сходя с места. Он жаждал разбить ее самоуверенность, сокрушить амбиции, приведшие ее сюда. Марина смотрела на него снизу вверх, почти теряя сознание – Горбовский возвышался над нею, он был накален докрасна, воздух перед лицом дрожал, как в знойный день дрожит над асфальтом. Марина держалась, повторяя себе, что если сейчас упадет в обморок, то точно не зарекомендует себя стрессоустойчивой.
Льва Семеновича трясло, он был в предвкушении того, как вот-вот унизит эту выскочку и навсегда растопчет ее самомнение. Он пробегал глазами строку за строкой и не находил ни одной ошибки. В отчаянии он обнаружил, что ему даже не к чему придраться, чтобы не выставить себя идиотом перед коллегами. Проверив работу Спицыной один раз, он не сдался, а стал проверять по-новой, подозревая, что в гневе мог что-то пропустить.
– Лев Семенович, позвольте, это неправильно. Проверять работы должны все члены комиссии, и на это отведено специальное время и место. Я требую соблюдения протокола, – сказал Зиненко, заведующий секцией генной инженерии.
Горбовский на миг обернулся к столу, за которым заседала комиссия. Этого хватило, чтобы Зиненко замолчал, стиснув зубы. Вирусолог перепроверял работу в третий раз.
– Лев Семенович, и все же, дайте же проверить остальным, – мягко попросил Пшежень.
Горбовский не реагировал. Началась какая-то сумятица, потенциальный ажиотаж. Заволновались студенты. Никто не понимал, что происходит, что на этот раз затеял Лев Семенович. Лицо у него вдруг изменилось.
– Я понял, – произнес он, оборачиваясь, – она списывала!
– Как можно было, Лев Семенович!
– Да что вы такое говорите, Лев Семенович! Ведь вы сами ходили по аудитории, наблюдая за ними.
– Списать было невозможно!
Все заговорили вразнобой. Кое-кто даже привстал от возмущения.
– Ну, это уж выходки. Помешался он, что ли?
– Лев Семенович, я требую, чтобы вы немедленно сели на свое место, отдали тест нам и спокойно дождались завершения работы других студентов, – сказал Борис Иванович.
– А я требую, чтобы она, – Горбовский показал пальцем, – ответила мне устно!
– Это не по протоколу!
– Не по правилам, Горбовский!
– А остальные студенты – как же?
Горбовский был ошарашен. Он не верил своим глазам. Как она могла ответить на все вопросы, составленные им? Как она смогла решить все задания верно? Откуда у нее такой запас знаний? Естественно, это невозможно. Следовательно, она списывала. Списывала, значит, обманывала. Вторично. Он понимал, что эту девушку могут утвердить на практику, и чтобы предотвратить эту ошибку, готов был нарушать все принятые порядки.
– Мне плевать на протокол, правила и других студентов, – процедил Горбовский.
Его ужасало, что может вот-вот случиться то, против чего он так яростно выступал все это время. И у него даже нет оснований не допустить ее, он и так уже пересекает последнюю черту субъективности. Председатель комиссии не должен так себя вести.
– Так нельзя, Лев Семенович. Вы забываетесь…
– Я проверю работы остальных! Проверю! В тесте этой девушки нет ни одной ошибки, и Я говорю вам – это невозможно честным путем. Но если вы настаиваете на обратном, тогда принимайте мои условия: три ошибки в тесте остальных – это недопуск.
Ошеломленная столь необъяснимой и острой реакцией Горбовского на происходящее, комиссия молчала. Ученые растерялись, не зная, что предпринять, чтобы побороть ярость этого урагана.
Горбовский выхватил лист Матвея, пробежал глазами, нервно рассмеялся.
– Первые же три ответа неверны. Есть ли смысл проверять дальше? – сказав это, он разорвал лист надвое и бросил на пол. – Вы свободны.
Бессонов поднялся и вышел, не сказав ни слова. Никто так и не узнал, сколько надежд он возлагал на это предприятие, и как сильно он расстроился, когда оно не удалось. Та же самая участь постигла и двух оставшихся парней – конопатого и породистого. Они тоже ушли молча, понимая, что воевать с Горбовским – себе дороже. Но, в отличие от Матвея, эти двое не расстроились неудаче, а наоборот, обрадовались тому, что этот ужас, наконец, кончился.
Глядя на все это бесчинство и ожидая исхода, Марина прониклась еще большим презрением к Горбовскому, чем ранее. «Он ненавидит людей и не дает им шанса. Сам как машина, и требует того же от остальных. Вредный самовлюбленный мерзавец. И кажется, его бесит один мой вид». И в этом приступе страха, омерзения и ненависти ей в голову пришла безумная идея.
В аудитории остались только члены комиссии (председатель стоял особняком) и дрожащая нутром Марина.
– Проверка остальных студентов лишь яснее доказывает мою правоту, – сказал Горбовский. – Итак, устный опрос решит все. Я знаю, что это не по протоколу, но я не верю ей. Пропускать в лабораторию ненадежного человека я не собираюсь. Устная беседа отбросит все мои сомнения.
Комиссия стала совещаться. Заранее все склонялись к тому, чтобы согласиться с Горбовским и дать ему ошибиться – это был однозначный способ угомонить его. Марина была абсолютно уверена, что ответит на все устные вопросы – гнев Горбовского пугал ее, но одновременно придавал сил.
– Решение председателя комиссии было рассмотрено, – сказал Борис Иванович. – Комиссия постановила: провести устный опрос по желанию самого студента. В случае отказа студент не получает допуска на летнюю практику в лабораторию, в случае соглашения и успешного прохождения студент будет допущен. Итак, Марина… Леонидовна? Да. Вы соглашаетесь действовать не по правилам, чтобы получить допуск и рекомендации комиссии?
Горбовский повернулся к парте, за которой сидела Спицына. Расправив плечи, девушка кивнула.
– Отлично, – Лев Семенович скрестил руки на груди и встал в позу, почти превратившись в камень. – Тогда, если уж мы действуем не по протоколу, покиньте помещение и оставьте нас с глазу на глаз – это мое условие как председателя комиссии.
Борис Иванович попытался запротестовать, но Горбовский осадил его:
– Прошу заметить, что не кто иной, как Вы сами, назначили меня председателем. Мое слово здесь – решающее. Так что извольте выйти, господа.
Пшежень попытался успокоить Горбовского, но тот еще больше взбесился и стал греметь мебелью. Пришлось действительно выйти всем. Спицына и Горбовский остались наедине. Стоит ли описывать, что Марина впервые в жизни испытывала такой животный, первобытный страх?
Коронным движением откинув полы халата, Горбовский сел напротив девушки. Так близко они еще никогда не находились. Марине казалось, что сама Смерть смотрит ей в лицо, и терять уже нечего. В ней проснулась запуганная наглость. Проигрывать надо так, чтобы вкус победы у победителя сделался горьким. Марина решила быть дерзкой, ведь отступать, дойдя до такого, просто глупо. Она смело и открыто посмотрела в лицо Горбовского с непреодолимым желанием довести его до предела ярости, чтобы он не сдержался и ударил ее, чтобы его уволили за это к чертовой матери.
Они долго смотрели друг на друга и не произносили ни слова. Их взгляды и без того выражали весь спектр эмоций.
– Обманывать плохо, – сказал Горбовский, разлепив сухие потрескавшиеся губы. Голос его был так же сух, и глаза были сухими. Весь он казался Марине иссушенной бездушной деревяшкой, не заслуживающей ничего, кроме презрения.
– Это не вопрос по теме. Не тратьте времени зря, – развязно посоветовала Марина.
Шокированный вирусолог отстранился, облокотился о спинку стула. Он впервые настолько ненавидел человека, что у него перехватило дыхание, а в голове не возникало никаких слов для ответа. Лев Семенович даже не подозревал, что в этот же момент сидящая напротив него грубиянка буквально умирает от страха, но искусно маскирует это.
Опомнившись, Горбовский устроил Марине жесткий допрос. Что характерно, Спицына на все отвечала, ибо чем больше она боялась, тем больше вспоминала. В это время Борис Иванович и заведующий секцией микробиологии подслушивали под дверью. Пшежень ходил назад-вперед, периодически изрекая, что девчонка, в принципе, умна, и надо ее брать. Остальные сидели молча.
Наконец Горбовский пулей вылетел из аудитории. Пшежень схватил его за рукав халата и остановил, тщетно пытаясь успокоить:
– Лева, Лева, стой, остановись же, говорю тебе, приди в себя, хотя бы ради субординации. Я тебе говорю, как начальник подчиненному: хватит, прекрати этот балаган.
Горбовский молчал. Скулы шевелились на его лице, как полуживые черви, ноздри гневно раздувались.
– Ну? Говори что-нибудь?
– Я не знаю, как она это делает. Не понимаю… все верно, верно. Абсолютно правильно.
Льву Семеновичу было не по себе – с ним довольно давно не случалось настолько сильных эмоциональных потрясений.
– Так что ж, собственно, – тихо сказал Борис Иванович, словно опасаясь, что Горбовский набросится на него, – значит, допускаем?
Прошло несколько секунд молчания. Лев Семенович потер переносицу, пытаясь прийти в себя.
– Да. Пропускайте, – сказал он, признавая свое поражение в интеллектуальной борьбе с этой наглой девчонкой и поклявшись себе, что это еще не конец. Проиграно сражение, а не война.
Крамарь, хлопнув в ладоши, поспешил заявить:
– Чур – моя!
– Нет, я ее себе беру! – повысил голос Зиненко, делая решительный шаг на Крамаря.
– Пусть решает сама, – авторитетно рассудил Пшежень. – Девочка приложила немало усилий, чтобы пробиться, и чего ради? Чтобы потом ей не оставили выбора? Ручаюсь, у нее есть личные предпочтения.
– Юрек Андреевич прав. Идемте.
Все возвратились в аудиторию, Горбовский плелся последним. Он был морально истощен, но самое интересное ему только предстояло узнать. И он, и Марина уже успели прийти в себя после вспышки ярости, пронесшейся между ними, словно огненный шторм. Сейчас они не глядели друг на друга.
– Итак, Марина, э-э, Леонидовна, – начал Борис Иванович, понимая, что председатель комиссии не в состоянии сейчас подвести итоги, – комиссия решила допустить вас к практике в одной из лабораторий НИИ имени Златогорова. Ну, долой формальности, скажите же, иначе за Вас подерутся, в каком отделе вы хотите провести это лето?
Не дав Марине ответить, Зиненко и Крамарь принялись наперебой описывать преимущества генной инженерии и микробиологии, не забыв также напомнить о теплых отношениях в коллективе. Иначе и быть не могло. Выслушав их, Марина окончательно решила реализовать свою безумную идею.
– А что на счет отдела вирусологии? – спросила она, помолчав, у Юрка Андреевича, подчеркнуто не замечая Горбовского.
Пшежень растерялся. Растерялись все. Лев Семенович впервые за весь диалог поднял голову, которую держал опущенной на грудь.
– Ну, в силу сложившихся обстоятельств… – забубнил Пшежень, – небезызвестных нам всем… я не могу гарантировать хорошего отношения к Вам, как мои коллеги, и в этом буду честен… Но, говоря за себя, я буду только рад, только рад… Кхм. Если Вы хотите в будущем посвятить себя спасению человеческих жизней, то должны прийти к нам. Однако предупреждаю, этой особый риск…
В ошеломлении Лев смотрел Марине в глаза. Он уже догадался, что она выберет, и снова чувствовал себя стукнутым обухом по голове. Лев Семенович не понимал, зачем она это делает, почему она не боится его после всего, что только что было. Пшежень заметил, что они смотрят друг на друга, и каждый чего-то выжидает.
– Я выбираю секцию вирусологии.
Этого не ожидал никто, кроме Горбовского. Пшежень улыбался, держа на уме что-то забавное и никому неведомое. Комиссия безмолвствовала.
Глава 10. Вживление
«Хороший, конечно, это был выход, но уж больно плохой».
А. и Б. Стругацкие «Дело об убийстве или отель «У погибшего альпиниста»».
Горбовский подскочил на кровати, взмахнув руками. Дыхание его было прерывистым, как после безостановочного бега. Одеяло свалилось на пол, в распахнутое настежь окно светила луна. Ее свежее бледно-голубое сияние выделяло контуры спальни, под завязку забитой вязким мраком. Лев Семенович сел, собираясь с мыслями. Сознание уже вернулось в реальность, но сердцебиение не успокаивалось. Он поднялся и пошел на кухню, попить воды.
Самое странное и страшное заключалось в том, что кошмар изменился, не перестав быть кошмаром. Впервые за столько лет. От этого было еще более не по себе, чем обычно. Горбовский прокручивал сюжет в голове, пытаясь осмыслить его. Он был уверен, что это имеет большое значение. Если его сон поменялся, значит, тому должна быть причина. «Все в этом мире имеет причинно-следственную связь».
Вот он, как всегда, возникает в поле. С этого начинался каждый сон. Что было не так? То же синее небо, та же зеленая высокая трава. Не было слышно детского смеха. Не прибежал Кирилл. Лев сам отправился на поиски сына.
Тот сидел с матерью у реки. Горбовский позвал их, но жена и сын не обернулись. Нужно было спасти их, вот-вот должен был появиться вертолет. Он крикнул сильнее, ускорил шаг. Никакой реакции. Будто бы они находились в разных мирах. Мало того, сколько бы Горбовский ни шел, он не становился ближе к родным. Словно они одновременно отдалялись от него. Но две изящные спинки сидели на прежнем месте, не двигаясь.
Лев ринулся быстрее. Увеличение скорости увеличило и расстояние к цели. Будто новые пласты почвы возникали прямо из-под земли. Пространство заполнялось травой, растягиваясь, а не сокращаясь. Казалось, это длится вечность. Но послышался шум. Над горизонтом затемнело пятно, возрастая в размерах с каждой секундой. Лев закричал:
– Алена! Кирилл! Бегите! Бегите-е!
Он мчался со всех ног, он падал, он полз, поднимался и снова бежал, но не мог приблизиться к семье более чем на двадцать метров. В отличие от вертолета. Слезы катились по его щекам, зубы скрежетали. Ничего нельзя было сделать. Почему они не слышат его?
Молодая женщина и мальчик продолжали беспечно сидеть у реки до тех пор, пока стальная махина не зависла чуть в стороне от них. Горбовский упал на колени, обессилев, и закрыл мокрое лицо руками.
– Сынок… дорогая… родные мои… – шептал он на грани слышимости.
Кто-то, сидящий в кабине вертолета, в упор расстрелял двух человек, держащихся за руки, из крупнокалиберного пулемета. Очередь была длинной и пробежалась по песку, по глади реки. Горбовский прекрасно видел, как пули насквозь изрешетили тела, вырываясь из спин вместе с фонтанами крови. Инерционная сила пуль отбросила тела в воду, а Лев, рыдая, упал на бок и утонул в траве.
Тут он проснулся. Как всегда, было самое время вставать на работу. Потребовалось немало, чтобы отойти ото сна. Через час он уже был в лаборатории. Коротко пообщавшись с коллегами, он раздражился от их взбудораженности и ушел проводить диагностику хранилища. Льву Семеновичу очень не нравилась особенная воодушевленность Гордеева и Гаева, а также вопрошающие взгляды Юрка Андреевича. Причиной этого ажиотажа была Спицына и ее первый день на практике.
Наслышанные о том, как прошла комиссия, Слава и Саша жаждали увидеть ту умницу, что довела каменного Горбовского до трещины, заставив его капитулировать. Все утро они только об этом и разговаривали, будто позабыв о своих важнейших обязанностях, да еще и успели посетить другие отделы, поднять волнение там. Улей НИИ был растревожен. Крамарь и Зиненко все еще не теряли надежды переманить студентку к себе, а потому стерегли момент, когда она появится, чтобы перехватить ее и использовать случай.
– Горбовский у нас сегодня поистине лев – угрюмый, мрачный и величественный, – услышал Лев Семенович снаружи, копаясь в хранилище. Дверь была приоткрыта.
– Все из-за Спицыной. Ему нелегко пришлось. Он не хотел ее пропускать.
– Ой, как бы чего не вышло, Юрек Андреевич. Найдет коса на камень…
– Уже нашла, Слава. Девочка с характером, да еще с каким.
– И вот вопрос – кто из них коса, а кто – камень?
Горбовский слушал, потихоньку выкручивая реле на амортизаторе большой центрифуги. Понятно, что за спиной товарищи не станут говорить о нем дурно, но было интересно услышать их отношение к ситуации.
– А как она выглядит, Юрек Андреевич?
– Слава, все увидишь скоро. До девяти осталось всего ничего.
– Да не могу я больше терпеть!
– В таком случае тебе лучше заняться работой.
Послышалось недовольное ворчание.
– Все лето впереди – еще насмотришься.
«Да она из них веревки будет вить, – с отвращением подумал Горбовский. – Еще не явилась, а они уже от нее в восторге. Неужели мне одному видно, какая она на деле лживая тварь?.. И Пшежень туда же, все поглядывает на меня. Что ему нужно?»
Лев Семенович коротко глянул на запястье, откинув рукав. Уже пять минут после девяти, а возгласов ритуального поклонения снаружи еще не слышно. Это показалось ему вызывающим – опаздывать в первое же утро своей практики. Горбовский терпеть не мог непунктуальных людей, но у него и без этого было предостаточно причин невзлюбить Спицыну.
В то утро Марина вынуждена была готовить завтрак дважды, по велению Леонида Спицына, который посчитал, что каша пригорела. Из-за этого оба задержались дома, хотя могли позавтракать бутербродами. Но Спицын, по своему обыкновению, пошел на принцип. Когда отец, наконец, уехал, Марина побежала на остановку – идти пешком уже не имело смысла. Ее автобус попал в пробку на полпути к НИИ, и девушке пришлось идти оставшуюся часть пешком. Точнее сказать, не идти, а бежать, проклиная отца за капризы, из-за которых она попадет в лабораторию не вовремя, что явно произведет нехорошее первое впечатление на будущих коллег.
Все складывалось как нельзя хуже. Плюс ко всему Марина волновалась, что было вполне естественно в ее положении. Первый день. Страшнее и приятнее ничего не может быть. Сегодняшнее ее появление решит очень многое. По меньшей мере, определит отношение коллектива к ней на все лето. А что касается Горбовского… Придется стиснуть зубы покрепче и держаться за кровью и потом добытое место изо всех сил. Обязательно будут провокации и издевки, и нужно их игнорировать, чтобы не потерять полученного такой ценой. В конце концов, она могла пойти в любой другой отдел, и ее бы взяли туда с руками и ногами. Но почему она сделала этот необъяснимый выбор?..
У входа в НИИ с половины девятого патрулировали внимательные Крамарь и Зиненко. Первый был жгучим брюнетом фантастического роста, второй выделялся своей истинно славянской внешностью. Едва они завидели Марину, как набросились на нее.
– Спицына, это – Вы!
– А мы уж заждались!
– Пойдемте, пойдемте. Мы вам НИИ покажем…
Под локти ученые ввели Марину в проходную. Девушка растерялась.
– Простите, мне нужно в свою секцию… я и так… опаздываю, я опаздываю.
– Так мы Вас доставим, не волнуйтесь, – проворковал Крамарь.
– В целости и сохранности, – добавил Зиненко.
– А Вы нам за это окажете кро-ошечную, буквально мизерную услугу, – дополнил брюнет.
– Какую услугу? – не поняла Марина.
– Всего ничего – прийти к нам в гости, в наши отделы. Как-нибудь, может, не сегодня… – понимающе заговорил Зиненко.
– Но, возможно, за-автра, – подхватил Крамарь ласковым голосом.
– Мы же понимаем, как много дел будет у Вас сегодня, в первый день практики.
Они остановились, Марина тоже. Дверь в двух шагах от них вела в лабораторию вирусологии. Крамарь и Зиненко выжидающе глядели на нее, словно готовые исполнить любое ее желание. «Зачем я им понадобилась?» – спрашивала себя Марина и не понимала.
– Обязательно, как-нибудь… – сказала она и ускользнула.
– Пре-лест-на-я, – резюмировал Крамарь, глядя, как дверь за спиной девушки закрылась, и цокнул языком.
– Идемте, коллега. Работа – ждет.
– Идемте, товарищ Зиненко. И все-таки она будет у меня.
– Размечтались, Сергей Иваныч…
Спицына вошла в так называемую комнату отдыха, когда на часах уже было тринадцать минут десятого. Здесь никого не оказалось. Внутри у нее только сейчас все сжалось от страха. Марина почти не обратила внимания на то, как выглядит и чем наполнено это помещение. Ее взгляд выделял только следующую дверь, за которой, возможно, ей предстоит встретиться лицом к лицу с Горбовским, столь ненавистным, что…
Марина толкнула дверь от себя и вошла.
Взгляды четырех человек мгновенно поднялись на нее. Последовали улыбки, но не у всех. Кто-то неуверенно поднялся.
– Здравствуйте… – почти прошептала Марина.
Горбовский был здесь, и страх сковал ее.
– Почему Вы опоздали? – сухо осведомился Лев Семенович.
Марина опустила глаза в пол, не имея сейчас достаточно смелости, чтобы принять на себя этот взгляд двух черных прожекторов, обжигающий и обвиняющий.
– Прошу простить меня, форс-мажор, больше не повторится.
– Я надеюсь, иначе Вы здесь долго не протянете, Спицына.
С какой же ненавистью, с какой же неподдельной и глубокой ненавистью он произнес ее фамилию! У Марины даже челюсть свело. Она решила оставить это едкое замечание без ответа и поднять, наконец, взгляд. Первое, что она увидела, это добрая улыбка старенького усатого Юрка Андреевича.
– Мариночка, не стойте же на пороге, проходите, – сказал Пшежень. – Знакомиться будем.
Делая первый шаг к своим новым коллегам, Спицына перевела взгляд на двух мужчин, смахивающих друг на друга, словно братья. Оба они тепло улыбались ей, привстав со своих мест, с выражением некой торжественности на приятных гладко выбритых лицах. Один был чуть выше другого, вот и все отличие на первый взгляд. Но тут стало заметно, что у первого – и глаза, и волосы светлее, и губы полные, и лицо скуластое, благородное. Он понравился Марине с первого же взгляда. Второй, не такой симпатичный, смотрел на Марину почти влюбленными глазами. И только Горбовский смотрел в свой микроскоп, делая вид, что совершенно не относится к происходящему.
– Присаживайтесь, Марина, – Пшежень подвинул ей свой стул.
Двое из ларца сели на свои места, вид у них был крайне взволнованный.
– Спасибо, Юрек Андреевич, – сказала Марина и замолчала.
Присутствие Горбовского в помещении было физически ощутимо, даже если он не попадал в поле зрения. Лев молчал и даже не глядел на них, но он подавлял их всех, включал их всех в себя, он контролировал ситуацию, он один был здесь главным, и все, что происходило в лаборатории, происходило с его позволения и согласия, даже если это не устраивало его. Марине стало душно от этого ощущения. Какой же отвратительный человек. Но все же здесь у него немного другое лицо, нежели в университете. Не менее отталкивающее, но менее жестокое, что ли.
– Как Вас зовут и кто Вы такая, известно уже почти всему НИИ, – улыбаясь, заговорил Пшежень, – так что представлять Вас своим коллегам я не считаю нужным. Зато представлю Вам тех, кого Вы еще не знаете. Вот этот молодой человек – Вячеслав Гаев, вирусолог, биоинженер, – Юрек Андреевич указал на менее симпатичного, и тот учтиво кивнул в духе кавалеров девятнадцатого века, – справа его верный товарищ – Александр Гордеев, микробиолог высшей категории, а также наш биомеханик. Со Львом Семеновичем Вы, кхм, знакомы, со мною тоже… но где же Тойво?
В этот момент китаец-вирусолог буквально вывалился из двери, ведущей в виварий. Что-то с грохотом упало за его спиной.
– Легок на помине, – хохотнул Гордеев.
– Что? – спросил Тойво.
– Это наш ценный экспонат – Тойво Ли Кан, специалист из Китая, – улыбнулся Гордеев.
– Я не понять, что есть легкий на поминке, – волновался Тойво, думая, что упустил нечто очень важное, и русские снова посмеются над ним.
– На помине, а не на поминке, Тойво! Типун тебе на язык.
– Типун? – еще более удивился китаец.
– Забудь. Познакомься лучше, а то уж неприлично.
Ли Кан кивнул девушке, слегка поклонившись корпусом.
– Приятно, Марина… э…
– Просто Марина.
– Гм, так мы тоже можем звать Вас просто Марина? – осведомился Гаев.
«Да он же заигрывает с ней!» – пронеслось в голове у Горбовского.
– Марина Леонидовна, – поправила Спицына с улыбкой.
Она решила быть холодна с этими двумя, потому что кожей ощущала, что они могут начать недвусмысленно липнуть к ее особе. А это будет только мешать.
– Какая Вы строгая, Марина Леонидовна. Только наш Лев Семенович все равно построже будет, мы привыкли к ежовым рукавицам.
Марина взглянула на Горбовского, чтобы увидеть его реакцию на эту смелую реплику в его адрес, но никакой реакции не было. Ей казалось крайне странным, что вот так запросто коллеги могут говорить о Горбовском в его же присутствии, а тот на это никак не реагирует. Какие же у них здесь отношения? Она посмотрела на него и внезапно вспомнила, что он ей снился, и сон был отвратительным, как опарыши в разлагающейся плоти.
– Что ж, если позволите, я ознакомлю Вас с лабораторией, введу в курс дел и объясню обязанности, – добродушно сказал Пшежень.
– Нет, посидите еще, Марина Леонидовна! Мы ведь едва-едва узнали друг друга. Поговорим немного, а после я и сам могу устроить Вам экскурсию хоть по всему НИИ, – предложил Гордеев.
– Это совершенно ни к чему, – произнес Горбовский, поднимаясь из-за своего стола, – есть дела поважнее. Кстати, почему Вы не в спецодежде, Спицына? Уже второе нарушение за сегодня, – заметил он, обратив на Марину взгляд, колкий и меткий, как ядовитый дротик.
Марина не нашлась, что ответить, но решила без паники реагировать на замечания. Она была готова к этому, она настраивала себя на то, что Горбовский неизбежно начнет придираться по любому поводу.
– Пока в этом нет ничего страшного, Лев Семенович, – сказал Пшежень. – Дело поправимое.
Горбовский сердито смолчал. Немного погодя он достал из выдвижного ящичка стола белые перчатки и мастерски натянул их на ладони. Марина еле удержалась от вздоха. Она тут же вспомнила отца, и холодок заскользил у нее по шее. Лев Семенович поднялся и ушел в соседнее помещение. Диалог с коллективом продолжился в более теплых тонах.
– Не реагируйте на него слишком болезненно, Марина Леонидовна, – посоветовал Гордеев заговорщически. – Это пройдет. Он просто не любит посторонних.
Но Спицына и без этого совета избрала своей стратегией благоразумие и хладнокровие. Это была уже не та студентка, которая грубила Горбовскому на комиссии и разговаривала с ним развязно и грубо. Теперь она как будто проникла в недоступное ранее логово паука, и выяснилось, что не так страшен черт, как его малюет собственное воображение. Сейчас осталась только тихая ненависть, которой нельзя давать волю.
«Не любит посторонних, – подумала девушка, – да он вообще никого не любит».
– Даю голову на отсечение, что вас подкараулили и перехватили как минимум двое ученых сегодня утром, – загадочным голосом произнес Гаев.
– Абсолютно так.
– Зиненко и Крамарь?
Марина кивнула.
– Ох, бойтесь Крамаря, юная леди, – наставительно помахал пальцем Пшежень. – Вот, кого стоит опасаться молоденьким девушкам вроде Вас.
– Пусть только попробует, – вспыхнул Гордеев, – мы Вас никому не отдадим, Марина Леонидовна. Так что на счет экскурсии по НИИ? Сразу после того, как Юрек Андреевич вычитает вам ваши обязанности, разумеется. Ведь долг превыше всего.
Марина прикинула в уме и согласилась, к великой радости двоих из ларца.
Приходить сюда она должна была ежедневно, работать с девяти утра до трех дня с обедом. Работа ее заключалась во многих мелких вещах, напрямую связанных с вирусологией. В основном ей предстояло делать то, что ей скажут, покажут и объяснят. В общем, даже дурачок способен справиться, что уж говорить о Спицыной. Пока что все шло довольно неплохо, и даже Горбовский не показывался наружу с того момента, как вышел. Его отсутствие несказанно радовало глаз.
После долгой и тщательной инструкции Марине решили сначала показать всю секцию вирусологии, а потом уже вести по другим отделам. Гордеев и Гаев рассказывали вместе, не перебивая друг друга, а великолепно дополняя, как две части одного целого. Вообще у Марины было ощущение, будто она общается с одним человеком, настолько Слава и Саша были схожи в речи, в манерах, в поведении, в отношении к ней. Спицына получила халат и спецобувь, и теперь могла быть свободна в течение часа.
– Марина Леонидовна, почему Вы выбрали нашу секцию? – спросил Гордеев ни с того ни с сего, хотя до этого увлеченно рассказывал ей об устройстве электромикроскопа.
– Это опасно.
– Вот как! Любите опасности?
– Кто не рискует, тот не проходит комиссии, где председатель – Горбовский, – усмехнулся Гаев.
– А вот это – фильтр Пастера… Знаете, кто такой Пастер?
– Разумеется. Его портрет висит в первом помещении, которое я прошла. Среди прочих других.
– Да, что это я. Вы бы вряд ли попали сюда, если бы не имели понятия о том, кто такой Луи Пастер. Будьте так великодушны и простите меня.
– Не стоит того. Так что вы там говорили о конденсоре с ирисовой диафрагмой?
Гордеев и Гаев были в восторге. Их ожидания относительно девушки в полной мере оправдались. Она была умна, знала себе цену, схватывала все не лету и порой позволяла себе маленькие дерзости, которые действовали на двух коллег, как пылкие женские взгляды. Не помня о женах, они увивались вокруг Спицыной, рассказывая и показывая ей все, что только можно было рассказать и показать, вплоть до компьютерных штепселей и содержимого личных блокнотов наблюдений.
Марина почти не слушала их, одновременно вникая во все, что слышала. Ее мысли были заняты важным вопросом. Как эти люди, такие добрые, отзывчивые и приятные, могут работать в одном коллективе с такой бесчувственной сволочью, как Горбовский? Как они терпят его? Видно ведь, что между ними всеми довольно теплые отношения, но как в эту картину вписывается Лев Семенович? Как? Да, несмотря на обычную сухость и резкость, здесь он будто бы мягче голосом и плавнее движениями, но от этого он не перестает быть собой.
На самом деле Горбовскому было очень тяжело держать себя в руках. Он холодно ненавидел Марину и только и ждал случая, чтобы на ней отыграться. Пока все ее обхаживали, он проводил диагностику оборудования в хранилище образцов и скрежетал зубами, вполголоса высказывая проклятия в адрес ненавистной практикантки.
– А животных Вы любите? – спросил Гордеев, открывая перед Мариной толстую стальную дверь в виварий.
Девушка шагнула внутрь и ахнула. Десятки боксов с подопытными заполняли просторное помещение. Марина двинулась между двумя рядами, заглядывая внутрь каждой клетки, Гордеев и Гаев последовали за ней, гордые и довольные собой. Неожиданно вошел Лев Семенович. Не задерживаясь, он проследовал в дальний угол, за образцами, к подопытному № 910.
– Сюда нельзя посторонним, – разозлился он, заметив Спицыну.
– Да мы только показываем, Лев Семенович, – отмахнулся Гордеев, не особенно придавая значение недовольству Горбовского, что снова удивило Марину. – Да и какая же это посторонняя, теперь она будет здесь часто бывать.
Сдвинув брови на переносице, Лев Семенович выразительным взглядом посмотрел на троицу. Внешне он был более чем холоден, но внутри весь пылал от гнева. Эта девчонка… ее хотелось за шкирку выбросить вон, за порог, пнуть ногой, чтобы больше она никогда не смела сюда войти… Он заметил, что у него трясутся руки и дергается левая сторона лица.
– Гордеев и Гаев! – Горбовский властно повысил голос, – немедленно разойтись по рабочим местам! Хватит прохлаждаться! – он подождал, пока коллеги поймут, что сейчас его лучше послушаться, и добавил, – а Вы, Спицына, останьтесь.
У Марины сдавило в горле. Она замерла на месте, сцепив руки за спиной. Гордеев и Гаев помялись вначале, но, встретив суровый и бескомпромиссный взгляд коллеги, удалились из помещения. Горбовский остановился в метре от Марины.
– Ты хоть понимаешь, на что идешь?
– Даже лучше, чем Вы, – практикантка не упустила случая съязвить, чтобы еще больше разозлить ненавистного вирусолога.
– Даже так? – он поднял брови, скрестил руки на груди. – Думаешь, все знаешь. Ну я тебе устрою практику, м-мерзавка. Вылетишь отсюда, как пробка. Сама сбежишь.
– Посмотрим.
– Я тебя…
– Лев Семенович! – позвал со стороны входа Тойво.
Горбовский резко повернул голову, белый воротник халата откинулся набок, обнажив шею. Марине стал виден крупный выпуклый шрам в виде большой кляксы. Это было похоже на старый ожог.
– Что, Тойво?
– Вас зовет Юрек Андреевич.
– Подождет. Закрой дверь снаружи, – прорычал Горбовский.
Ли Кан, испугавшись, скрылся. Лев Семенович взглянул на Марину, как смотрят на надоедливую вещь, которую обязаны терпеть поблизости.
– Пшежень объяснил тебе твои обязанности?
– Так точно, – отчеканила Спицына.
– Забудь напрочь все, что он сказал, и слушай меня: ежедневно, без опозданий, ты появляешься здесь в девять утра. Будешь мыть полы и бегать по НИИ посыльной, ясно? Большего ты не заслуживаешь.
– Что?.. – девушка опешила.
– За нарушения будешь оставаться здесь сверхурочно. Работу я для тебя найду. С этого момента ты поступаешь в личное подчинение каждого ученого в нашем отделе, а это значит, ты должна выполнять любые поручения, которые на тебя возложат. О накоплении профессионального опыта можешь забыть, я тебя и близко к микроскопу не подпущу, – четко и ясно проговорил Горбовский, и, не дожидаясь реакции практикантки, стремительно вышел из помещения.
Полы халата развевались за ним, как шлейф. Едва он скрылся, Марина приложила ладонь к сердцу – оно выпрыгивало из груди.
Глава 11. Две новости
«Жизнь дает человеку три радости. Друга, любовь, работу. Каждая из этих радостей уже стоит многого. Но как редко они собираются вместе!»
Братья Стругацкие – «Стажеры»
Как бы Марине ни было противно, а фигура Горбовского в ее восприятии подвергалась все более тщательному анализу, причем неосознанному. Девушка не могла управлять этим процессом – он происходил сам по себе. Избежать его было невозможно, так как юная практикантка отныне должна была видеться с предметом ее подсознательного интереса каждый день.
С чувством тяжести на душе Спицына отслеживала градацию личного видения Горбовского, и эта градация, к ее сожалению, шла на повышение. Сначала девушка видела его лицо как мутное пятно, фигуру – как негнущуюся деревяшку. Затем, помнится, стала различать черты лица Льва Семеновича, цвет глаз, выражение во взгляде. А сейчас наступила стадия, когда Марина видела все, вплоть до ресниц, морщин и родинок. С Горбовского как будто слой за слоем смывался мутный налет, и каждый раз этот человек становился для Марины более ясным, более четким, более отличным от всех других. Она как будто разглядывала Горбовского в микроскоп.
После тяжелого разговора в виварии Марине было, мягко говоря, не по себе. Она весь оставшийся день ничего не ела, хотя и ощущала смутные позывы голода, и почти ничего не пила, хотя во рту все пересохло. Ее дух, такой амбициозный и пробивной, как будто бы отстранился на время от тела, оставив оболочку инертной и апатичной.
Гордеев и Гаев, потерпев неудачи при попытке выяснить, что случилось между Горбовским и Мариной, когда они остались наедине, решили развлечь погрустневшую девушку и устроили ей экскурсию по НИИ, чтобы похвастать ею перед коллегами. Не без гордости они повели Спицыну по смежным секциям, где все давно мечтали посмотреть на нее.
Несмотря на ажиотаж, вызванный ее появлением, Марина не ощущала почти никакой радости. Да, несомненно, она была в восторге от места, где ей предстоит работать, от людей, с которыми ей предстоит работать, и все здесь ей очень нравилось, и она ни о чем не жалела, но… в каждой бочке меда есть своя ложка дегтя. Среди множества хороших, умных, объективных людей, с которыми она познакомилась в тот день, ей предстояло терпеть одного-единственного самодура. А вместо того, чтобы набираться опыта на будущее и приобщаться к вирусологии, Марина должна будет протирать полы и курьером носиться по зданию. Бесподобная перспектива карьерного роста. Именно об этом она мечтала!