Читать онлайн Мастер ужасок бесплатно
![Мастер ужасок](/pics/b/90818/90818.jpg)
Эхо
Представьте себе место, в котором, как нигде в целой Цамонии, сосредоточились все возможные болезни! Маленький город с кривыми улицами и покосившимися домами, над которым на темной скале возвышается жуткий черный замок. Город, в котором встречаются самые редкие бактерии и самые курьезные болезни: мозговой кашель и печеночная мигрень, желудочная свинка и кишечный насморк, ушное шипение и почечное уныние. Карликовый грипп, который поражает только тех, чей рост не превышает одного метра. Полуночная головная боль, которая случается только в первый четверг каждого месяца и, начинаясь в полночь, прекращается ровно в час. Фантомные зубные боли, возникающие исключительно у людей, имеющих вставные челюсти.
Представьте себе город, в котором аптек и магазинов с лечебными травами, знахарей и стоматологов, изготовителей костылей и перевязочных средств больше, чем где бы то ни было на континенте! Город, в котором друг друга приветствуют причитанием «Ах-ах-ах!» и прощаются призывом «Выздоравливайте!». Город, в котором пахнет эфиром и гноем, рыбьим жиром и рвотным средством, йодом и смертью.
Город, в котором не живут, а прозябают. Где не дышат, а хрипят. Здесь не смеются, а лишь сокрушаются.
Представьте себе место, где дома имеют столь же болезненный вид, что и их обитатели! Здания с горбатыми крышами и бугристыми фасадами, с которых сыплется мох и отваливается штукатурка. Дома, как чахоточные больные, опирающиеся друг на друга, чтобы окончательно не рухнуть. Дома, с трудом удерживаемые в вертикальном положении каркасом, как костылями.
Можете себе это представить? Хорошо. Тогда вы в Следвайе.
В то время в этом городе жила одна пожилая женщина, у которой был царапка[1] по кличке Эхо. Она назвала его так, потому что в отличие от всех обычных кошек, которые у нее были раньше, эта могла говорить человеческим голосом.
Когда пожилая женщина умерла от старческой немощи – впрочем, довольно мирно, во сне, – это стало первым настоящим несчастьем, которое пришлось испытать Эхо в его жизни. До сих пор у него была уютная жизнь домашней кошки с регулярным питанием, изобилием свежего молока, крышей над головой и комфортабельным кошачьим туалетом, который чистился дважды в день.
Эхо вновь оказался на улице, выгнанный из дома новыми хозяевами, которые терпеть не могли кошек. Прошло совсем немного времени, и царапка, в котором не было ни малейшей криминальной жилки, чтобы бороться за место в беспощадной уличной среде, опустился и истощал. Его отовсюду гнали, его кусали и трепали бродячие собаки, пропали его жизнерадостность, его здоровые инстинкты, и даже изменилась его блестящая шерсть. Теперь он казался всего лишь призраком царапки. И, сидя с жалким видом на тротуаре, с грязной, вылезшей клочьями шерстью, выпрашивая у прохожих что-нибудь поесть, он понимал, что дошел до самой крайней точки своего существования.
Но жители Следвайи, будь то люди, полугномы или рубенцелеры, не испытывая сострадания, машинально, как лунатики, проходили мимо, что всегда было им свойственно. Они выглядели бледными и анемичными, под их глазами лежали темные круги, а взгляды были стеклянными и печальными. Они шли с поникшими головами и опущенными плечами, а некоторые, казалось, вот-вот прямо на ходу простятся с жизнью. Многие ужасно кашляли, хрипели или чихали, сморкались в большие, зачастую окровавленные носовые платки. У многих шеи были обмотаны теплыми шарфами. Но это была привычная картина. В Следвайе жители выглядели так всегда, и тот, кто являлся причиной этого, как раз появился из-за угла.
Айспин, очень страшный
И, будто завершая это безотрадное зрелище, по дороге шествовал мастер ужасок Айспин. Если бы кошмарный сон мог принять чей-то облик и оказаться в реальном мире, то он непременно выбрал бы Айспина. Старик походил на ходячее чучело, фигуру, сбежавшую из «пещеры кошмаров», при виде которой разбегаются все живые существа – от крошечного жука до могучего воина. Казалось, будто он гордо шагает под какой-то необычайный марш, который слышал только он сам, и каждый пытался уклониться от его уничтожающего взгляда, чтобы не ослепнуть, не быть проклятым или не подвергнуться гипнозу. Айспин шествовал по улицам, прекрасно понимая, что все его ненавидят и боятся. Это приводило его в упоение, и он не упускал малейшей возможности, чтобы посеять страх и ужас на улицах Следвайи.
Он прибил себе на подошвы железные пластины, чтобы издалека были слышны его твердые шаги. На его шее лязгала должностная костяная цепь, напоминая болтающийся на ветру скелет повешенного. От него исходил ядовито-горький запах – пахучая смесь эссенций, кислот и щелочей, которые он использовал в своих ужасных опытах. Эти запахи, которые у каждого, кроме самого Айспина, вызывали удушье и дурноту, прочно впитались в его одежду и ощущались прежде, чем он появлялся, так же, как и стук его каблуков, являя собой авангард невидимых телохранителей, расчищавших путь мастеру ужасок.
Все бросились бежать с улицы, и лишь тощий царапка остался на своем месте, терпеливо выжидая, пока страшный Айспин не появится из-за угла и не устремит свой колючий взгляд на единственное живое существо, осмелившееся встать у него на пути. Но даже этот взгляд не заставил Эхо ретироваться. Любой страх был ему чужд, кроме одного – страха голода, и он определял все его действия. Даже если бы из-за угла появилась сейчас стая диких оборотней, возглавляемая лесной ведьмой, Эхо все равно тешил бы себя бессмысленной надеждой, что кто-нибудь из них бросит ему что-то съедобное.
Итак, Айспин подходил все ближе, пока, наконец, не остановился перед царапкой. Он наклонился к нему и долго смотрел на него безжалостным взглядом. Ветер играл его костяной цепью, а в глазах отражалось нескрываемое злорадство, испытываемое им при виде существа, так близко стоящего у порога смерти. Запах аммиака и эфира, серы и керосина, синильной кислоты и извести, как острые иголки, кололи чувствительный носик Эхо. Но он не отступил ни на йоту.
– Подайте милостыню, господин мастер ужасок! – жалобно заныл Эхо. – Я ужасно голоден.
Взгляд Айспина полыхнул демоническим огнем, а на его бледном лице появилась широкая ухмылка. Он вытянул свой длинный тощий указательный палец и поскреб им по выступающим ребрам Эхо.
– Ты умеешь разговаривать? – спросил он. – Значит, ты не простая кошка, а царапка. Один из последних экземпляров этого вида. – Глаза Айспина чуть заметно сузились. – Как насчет того, чтобы продать мне свой жир?
– Это невероятно смешно, господин городской мастер ужасок, – вежливо ответил Эхо. – Вы можете спокойно продолжать шутить над беднягой, стоящим одной лапой в могиле, потому что я люблю черный юмор. Только, пожалуйста, отнеситесь снисходительно к тому, что в данный момент я не могу смеяться. Смех застрял у меня в горле, и я проглотил его, потому что очень голоден.
– Я не шучу! – резко ответил Айспин. – Я никогда не шучу. И я говорю не о том жире, которого у тебя сейчас нет на ребрах, а о том, который ты должен наесть.
– Наесть? – спросил Эхо, не понимая, о чем идет речь, но исполненный внезапно забрезжившей надежды. Уже одно это слово казалось ему сытным.
– Дело в том, что… – сказал Айспин, и его голос приобрел почти любезный оттенок, – жир царапки является в алхимии оправдавшим себя средством. Он консервирует запах чумы в три раза лучше, чем собачий жир. Ляйденские человечки, пропитанные жиром царапки, живут в два раза дольше, чем обычные. Смазка вечного двигателя из жира царапки намного качественнее любого машинного масла.
– Я рад слышать, что моя порода пригодна для производства столь высококачественного продукта, – чуть слышно прошептал Эхо. – Но сейчас я не могу предложить вам ни одного грамма.
– Я это вижу, – опять строго и свысока ответил Айспин. – Я откормлю тебя.
«Откормлю», – подумал Эхо. Это слово показалось ему еще более сытным, чем наесть.
– Я буду кормить тебя так, как тебя еще никогда не кормили. Я собственноручно буду готовить тебе блюда, поскольку я не только виртуозный алхимик, но и Мастер поваренной ложки. Я говорю о самых изысканных лакомствах, а не об ординарном кошачьем корме. Речь идет о парфе и суфле. О потерянных перепелиных яйцах и заливном из лягушачьих язычков. О тартаре из тунца и супе из птичьего гнезда.
У Эхо потекли слюнки, хотя он никогда еще не слышал о подобных блюдах.
– А что я должен для этого сделать?
– Я уже сказал – мне нужен жир. Нам, алхимикам, он необходим. Но он действует только в том случае, если мы получаем его на добровольной основе. Мы не можем просто так куда-то отправиться и укокошить пару царапок. К сожалению… – Айспин вздохнул и пожал угловатыми плечами.
– Да, – сказал Эхо. – К сожалению.
Он, кажется, стал догадываться, к чему клонит мастер ужасок.
– Мы заключим договор, мы – два любителя ночной жизни. Сегодня полнолуние. Я обязуюсь до следующей полной луны – ужасковой луны – кормить тебя на высочайшем кулинарном уровне. Парфе и суфле. Потерянные перепелиные яйца и…
– Я понял, – прервал его Эхо. – Давайте перейдем к делу.
– Н-да, а потом наступит твоя очередь исполнять договор. К сожалению, пока еще не существует иного способа получения жира царапки, нежели… ну, ты понимаешь…
Айспин провел по горлу длинным ногтем указательного пальца.
Эхо проглотил слюну.
– Но я могу тебе кое-что гарантировать! – воскликнул Айспин. – Время до ужасковой луны будет самым лучшим в твоей жизни! Тебе откроется такой мир вкусовых наслаждений, который не был доступен еще ни одному царапке. Я вознесу тебя на вершину гурманства, с которой ты будешь смотреть на своих собратьев и на всех других домашних животных, вынужденных есть из своих мисок фарш из трески, как на паразитов. Я покажу тебе мой тайный сад, разбитый на самой высокой крыше Следвайи, на которой, кстати, есть множество соблазнительных для царапки уголков и тайников, о которых только можно мечтать. Там ты можешь совершать свои полезные для пищеварения прогулки и лакомиться травами для нормализации желудочной функции, если вдруг твой желудок, не привыкший к качественной еде, выйдет из строя. И тогда ты вскоре вновь сможешь продолжить чревоугодие. Там растет также ценная царапковая мята.
– Царапковая мята, – сладострастно простонал Эхо.
– Но это еще не все. О нет! Ты будешь спать на самых пышных подушках, за самой теплой кафельной печкой в городе. Я буду всячески заботиться о том, чтобы ты жил в комфорте, и поддерживать твой быт! Я обещаю, что это будет самый увлекательный период твоей жизни. Самый насыщенный приключениями. Самый поучительный. Ты сможешь наблюдать, как я работаю, и даже увидеть самые засекреченные эксперименты. Я посвящу тебя в особые тайны, о которых даже самые опытные алхимики могут только мечтать. Ты ведь все равно не сможешь ими воспользоваться. – Айспин засмеялся жутким смехом. Затем он вновь устремил свой сверлящий взгляд на Эхо. – Ну, – сказал он, – что скажешь?
– Я не знаю, – замялся Эхо. – Вообще-то я хочу жить…
– Говорят, что у вас, царапок, восемь жизней, – ухмыльнулся Айспин, обнажив при этом свои ядовито-желтые зубы. – Я хочу только одну-единственную.
– Прошу прощения, но я верю только в жизнь до смерти, а не после нее, – сказал Эхо.
Мастера ужасок перекорежило, и он выпрямился, словно кукла-марионетка.
– Я теряю здесь свое время, – рявкнул он. – В этом городе есть еще достаточно несчастных животных. До свидания! Нет – прощай! Adieu! Я желаю тебе долгой и мучительной смерти от голода. По моим подсчетам – три дня. Максимум четыре. В самой страшной агонии. Возникает ощущение, будто ты пожираешь самого себя.
Такое чувство Эхо испытывал уже несколько дней.
– Одну минуту… – сказал он. – Полное довольствие? До следующего полнолуния?
Айспин остановился и, не поворачиваясь, бросил взгляд через плечо.
– Совершенно верно! До следующей ужасковой луны! – прошептал он соблазнительным голосом. – Изысканная кухня. Да что там – самая изысканная кухня! Молочное озеро и в нем жареные рыбы. Меню, включающее столько блюд, что ты собьешься со счета. И это мое последнее предложение.
Эхо размышлял. Что же он терял? Умереть через три мучительных дня с пустым желудком или через тридцать дней с полным – такова была альтернатива.
– Царапковая мята? – спросил он тихо.
– Царапковая мята, – подтвердил Айспин. – В полном цвету.
– Договорились, – сказал Эхо и протянул мастеру ужасок свою дрожащую лапку.
Дом мастера ужасок
Город Следвайя был полон всяких необычайных домов, в которых происходили странные вещи, но дом мастера ужасок Айспина был самым необычайным, и вещи, происходившие в нем, были самыми странными. Его соорудили в древние времена на холме, и теперь он возвышался над городом, как орлиное гнездо. Оттуда была видна вся Следвайя, и не было ни одного места, с которого не открывался бы вид на этот зловещий замок – вечный памятник вездесущему мастеру ужасок.
Замок был выложен черным камнем, и поговаривали, что его добывали в самом сердце Черных гор. Он выглядел таким кривым и покосившимся, что казался безобразным сооружением из иного мира. Ни в одном из окон не было стекол. Айспин любил, когда ветер свистел по его замку, напоминая звуки демонической флейты. Он не ощущал холода даже самой лютой зимой. В многочисленных окнах стояли причудливо изогнутые подзорные трубы, с помощью которых мастер ужасок при желании мог видеть каждый закоулок города. В Следвайе ходили слухи, что Айспин так хитроумно заточил линзы своих телескопов, что ему удавалось заглядывать за все углы и через замочные скважины дверей и даже через дымоходы подглядывать за тем, что происходило в домах.
Было трудно поверить, что эта, казалось бы, хаотично собранная груда камней в течение нескольких веков не развалилась. Но если бы было известно, что строителями этого замка были те, кто также строил древние дома букимистов в переулке Черного человека в Буххайме, то было бы понятно, что этот архитектурный стиль был изобретен действительно для вечных сооружений. Этот замок стоял на своем месте уже тогда, когда еще не существовало города под названием Следвайя.
Айспин спрятал ослабевшего Эхо под своим пальто и понес его по извилистым улицам к дому, а царапка от усталости сразу же уснул. Добравшись до замка, Айспин достал из-под накидки поржавевший ключ и открыл мощную деревянную входную дверь.
Затем со своей невесомой ношей он поспешил по высоким, освещенным факелами и свечами коридорам, на стенах которых висели картины в покрытых пылью деревянных рамах. На всех без исключения картинах были изображены природные катастрофы: извержения вулканов, цунами, торнадо, водовороты, землетрясения, пожары и сходы лавин. Все было выписано маслом с максимальной тщательностью и с мельчайшими деталями, поскольку изображение природных катастроф являлось одним из многочисленных дарований Айспина.
В следующем коридоре его ждали три ужасающие фигуры: Серый жнец, Ореховая ведьма и Мумия циклопа. Это были три самых опасных существа из всех, встречающихся в цамонийской природе, и вероятность встретить их в одном и том же месте была примерно столь же высокой, как если бы в вас одновременно попали молния, метеорит и кучка птичьего помета. Но Айспин не обратил на них никакого внимания и спокойно промчался мимо в развевающейся мантии. Ведь они, слава богу, были мертвы и с высочайшим мастерством превращены в чучела, так как жуткая таксидермия – изготовление чучел внушающих страх существ любого вида – также являлась одним из увлечений мастера ужасок. Бесчисленные мрачные уголки замка были уставлены подобными, невероятно напоминающими живых, чучелами существ, с которыми никто не пожелал бы встретиться – ни в темноте, ни при свете дня, пусть даже они были бы в виде мумий. Айспин же превыше всего ценил их безмолвное общество и постоянно пополнял свою коллекцию новыми экземплярами.
Он взбежал по витой каменной лестнице, промчался через библиотеку с источающими затхлый запах букимистическими книгами, затем через холл, полностью заставленный покрытой тканью мебелью. В колеблющемся свете свечей кресла и шкафы казались привидениями. Айспин прошел через пустующую столовую, под высоким потолком которой стая кожемышей[2] исполняла увлекательные фигуры высшего пилотажа. Но он не обратил никакого внимания и на своих жутких жильцов, а поднялся наверх по следующей каменной лестнице, которая привела его в продуваемый сквозняком зал с разного рода клетками: от птичьих, изготовленных из бамбука и проволоки, до собачьих из дуба и медвежьих из шлифованной стали.
Чем выше поднимался Айспин, тем сильнее дул ветер через отверстия окон, беспрестанно раздувая шторы и поднимая вверх пыль. Из дымоходов то и дело раздавался стон и вой, напоминающий звуки, издаваемые умирающими сторожевыми псами, которые подверглись смертельным истязаниям в тайных подвалах.
Наконец мастер ужасок подошел к каменной двери с высеченными на ней алхимическими символами. Это был вход в большую лабораторию дома, в которой он проводил большую часть времени. Ходили слухи, что здесь он устраивал плохую погоду, которая так часто случалась в Следвайе, здесь он выращивал возбудителей эпидемий гриппа и детских болезней, коклюша и крапивницы, которыми заражал колодцы.
Здесь стояли мешки, полные пыльцы ядовитых растений, которую он сыпал из окон своего замка, вызывая у людей головную боль и кошмарные сны. Здесь он придумывал проклятия и создавал ляйденских человечков только для того, чтобы их потом истязать. Здесь он сочинял жуткую музыку, которая ночами доносилась из его дома, вызывая у жителей Следвайи бессонницу, а иногда даже лишая их рассудка. Известны случаи, когда люди настолько были утомлены от бессонных ночей, что повесились, чтобы наконец обрести покой.
Айспин был властителем города, его некоронованным тираном, черным сердцем и больным мозгом одновременно, а бургомистр, весь городской совет и все жители Следвайи – лишь безвольными марионетками, которыми управлял мастер ужасок.
Мастерская Айспина
Эхо проснулся лишь тогда, когда Айспин вынул его из-под своей темной мантии, и, еще до конца не очнувшись ото сна, стал рассматривать удивительную лабораторию. Помещение по-праздничному освещалось многочисленными свечами, стоявшими между пробирками и чугунными котлами, на стопках книг и в многосвечных канделябрах, бросая на стены длинные тени. В воздухе раздавались многоголосые сдержанные вздохи и стоны, но Эхо не видел ни одного живого существа, которое могло бы издавать эти причудливые звуки. Поэтому он подумал, что причиной этого был ветер, свистящий в окнах.
Лаборатория располагалась на самом верхнем этаже замка. В центре помещения, над раскаленными углями, висел огромный, черный от сажи медный котел. От варящегося в нем супа исходил неприятный запах, а на его поверхности образовывались большие пузыри. Кривые и покосившиеся стены были частично уставлены ветхими деревянными стеллажами, набитыми научной аппаратурой, книгами, пергаментами и чучелами животных.
Повсюду висели произведения живописи Айспина с изображением природных катастроф или шиферные панели с нанесенными на них алхимическими знаками, а также астрономические карты с созвездиями и математическими диаграммами. Над всем этим, образуя свод, нависал потолок, который от дыма и химических испарений, поднимавшихся все эти годы вверх, превратился в волнообразное черное деревянное море. С него на цепях и шнурах свисали глобусы планет и луны, астрономические измерительные приборы, чучела птиц и засушенные рептилии. Кругом лежали древние толстые фолианты с исцарапанными кожаными переплетами и замками из потускневшего металла. Многие из них были переложены различными закладками и покрыты пылью и паутиной. Между книгами стояло множество стеклянных сосудов самых разных форм и размеров. Они были пусты или заполнены жидкостями и порошками всевозможных цветов. В некоторых из них находились ляйденские человечки, которые барабанили по стенкам своих стеклянных тюрем. Из всего беспорядка выделялась поржавевшая алхимическая печь, походившая на воина из металла, охранявшего поле боя.
После того как Айспин поставил Эхо на пол, тот не знал, куда ему смотреть и чего следует опасаться. Такое множество чужих и таящих в себе опасность вещей под одной крышей он еще никогда не видел. Когда он на одной из нижних полок стеллажа увидел чучело карликовой лисы, которая так естественно скалила зубы, он поднял вверх хвост, выгнул спину и начал шипеть.
Айспин рассмеялся.
– Она тебе ничего не сделает, – сказал он. – Я ее выпотрошил, выварил ее жир, набил шкуру древесной стружкой и опилками и вновь зашил, сделав семьсот стежков. Чтобы придать выражение ее морде, мне пришлось вставить ей в челюсть проволочный каркас. Твое шипение подсказывает мне, что я сделал хорошую работу.
Эхо пробила дрожь при одной только мысли, что, как только наступит полнолуние, мастер ужасок разрежет его, выпотрошит и набьет древесной стружкой. Может быть, он и ему вставит в челюсть проволочный каркас, чтобы экспонировать его с задранным хвостом и выгнутой спиной для воспоминаний об этом знаменательном эпизоде.
– Итак, перейдем к контракту, – сказал Айспин и вытащил из стопки бумаги пергамент, покрытый алхимическими знаками. Он взял перо и чернила и, поскрипывая пером, начал что-то строчить на оборотной стороне листа. Эхо без удовольствия наблюдал за ним, пока тот составлял контракт. При изложении положений контракта мастер ужасок что-то блаженно бормотал, а его глаза сверкали такой циничной злобой, что царапка сразу понял, что все условия их договора вряд ли будут трактоваться в его пользу. Эхо то и дело слышал такие формулировки, как «безотзывное обязательство», «нерасторжимое юридическое обязательство», «жесткое уголовно-правовое преследование» и прочее. Но вообще-то ему было абсолютно все равно, какие недопустимые требования укажет в контракте мастер ужасок, если вскоре ему дадут что-то поесть.
– Вот здесь, – сказал наконец Айспин, – подпиши!
Он протянул Эхо красную штемпельную подушечку, и тот сначала надавил на нее своей лапкой, а затем под текстом контракта. И, прежде чем он успел бросить взгляд на текст, Айспин вырвал у него лист бумаги и спрятал его в ящике.
– Осмотрись здесь. Это теперь твой дом! – сказал он командным голосом и жестом, присущим драматическому актеру, указал на помещение. – Это последний дом в твоей жизни, поэтому я советую тебе совершенно осознанно и в полную силу наслаждаться каждым ее мгновением. Просто представь себе, что ты умираешь, но не испытываешь мучений от страшной болезни, болей и изнурения! Умирая, ты можешь есть все, что ты хочешь. Ты можешь чувствовать себя счастливым. Лишь немногие испытывают такую прекрасную смерть. Когда придет твой час, я постараюсь сделать это как можно быстрее и наиболее безболезненно. У меня в этом большой опыт. – Он рассеянно посмотрел на свою худую руку, которую он поднял вверх, как палач, демонстрирующий преступнику свое орудие смерти. – А прямо сейчас начнем твой откорм, чтобы не терять ни секунды твоего драгоценного времени.
Эхо содрогнулся от бездушной речи Айспина, но все же выполнил приказ – стал осматривать свое новое – свое последнее! – жилище. Он пытался контролировать свои чувства и страхи, чтобы не показывать мастеру ужасок свои другие слабости. Он хотел тщательно рассмотреть каждую мелочь, так как знал по собственному опыту, что страх проходит быстрее, если смотреть ему в лицо.
Когда он осматривал помещение, ему бросилось в глаза, что тени на стенах движутся. Огромная тень алхимической печи, только что отражавшаяся на книжных стеллажах, теперь лежала на серой шиферной панели, исписанной математическими формулами. Как это могло произойти? Может быть, тени в империи Айспина жили собственной жизнью? Эхо считал, что в этом самом необычном доме во всей Следвайе возможно все. Но царапки обладают трезвым рассудком, поэтому он решил подойти к делу основательно. Может быть, источники света передвигаются каким-то механическим образом? Он осторожно прошел по изъеденным червями книгам, протиснулся между стопками пожелтевших бумаг, обойдя запыленные толстые стеклянные бутыли. Он подобрался совсем близко к одной из свечей и неожиданно остановился перед собирательной линзой величиной с тарелку, которая размещалась на полу. Эхо оцепенел. Его намерение скрывать признаки охватывающего его страха как будто испарилось. То, что он увидел через эту грязную линзу, было столь поразительным, пугающим и невероятным, что превосходило все прочие необычайные вещи лаборатории. Он увидел странным образом увеличенную свечу с перекошенным от боли лицом с восковыми слезами. К своему невероятному ужасу, он заметил, что она чуть заметно вздыхала и стонала, со скоростью улитки продвигаясь вперед.
– Болевые свечи, – с гордостью в голосе пояснил Айспин, помешивая что-то в большой кастрюле. – Одно из моих второстепенных алхимических творений. Их получают, если воск от свечи, ляйденских человечков и виноградных улиток с черепа гаргульского циклопа очень долго варить на маленьком огне. Разумеется, к этому следует добавить еще несколько алхимических ингредиентов. Фитиль сплетается из спинного хребта ломкой веретенницы и нервной системы бычьей лягушки. Такая свеча очень интенсивно чувствует боль своего сгорания, и вся ее жизнь проходит в невероятных муках. Представь себе, что твой хвост был бы объят пламенем всю твою жизнь. Я говорю именно о таком роде мучений.
– А что будет, если потушить пламя? – спросил Эхо, у которого созерцание измученного создания вызывало неприятные ощущения. Теперь он увидел, что некоторые свечи в лаборатории перемещались подобным мучительным образом, и когда он прислушался, то услышал со всех сторон тихие стоны.
– Тогда она, конечно, не будет больше страдать, – сказал Айспин резко. – Но к чему мне свечи, которые не горят? Или болевые свечи, которые по-настоящему не стонут от боли?
Он сказал это таким тоном, будто Эхо был с приветом. Затем, покачав головой, поставил перед ним кастрюлю, в которой он до этого что-то помешивал. В ней были сладкие сливки. Он взял с полки колбу и добавил из нее в сливки несколько капель прозрачной жидкости, и они сразу наполнились великолепным запахом ванили. Даже этот простой трюк показался Эхо волшебством. Он оторвал взгляд от болевой свечи и с жадностью набросился на еду.
– Осторожно! Осторожно! – предостерег его Айспин после того, как царапка сделал несколько глотков. – Нельзя есть слишком много на голодный желудок! Сливки служат только для возбуждения аппетита. – Он взял кастрюлю и поставил ее на верхнюю полку.
– Мы будем действовать по строгой системе. Все нужно делать по науке, даже производить откорм. Итак: сначала назови мне свои любимые блюда в точной последовательности. Номер один: что ты любишь больше всего?
Айспин взял лист бумаги, карандаш и со строгим выражением лица посмотрел на Эхо. Царапка наморщил лоб и стал перебирать в памяти свои любимые блюда.
– Больше всего? – переспросил он. – Жареные мышиные пузыри. Больше всего я люблю жареные мышиные пузыри мышей-воображал.
– Хорошо, – сказал Айспин и записал. – Жареные мышиные пузыри мышей-воображал. Не слишком амбициозно. Что еще?
Жир
Будучи мастером ужасок, Айспин руководил делами ужасок в Следвайе. Его происхождение было неизвестно и окружено легендами. Некоторые утверждали, будто он появился из кладбищенских болот – существо в виде ночной тени, выросшей на останках. Многие думали, что он один из мистических живых жителей кладбищенского города Дуллсгарда, при входе в который живое существо превращалось в ходячий труп. Ходили слухи, что он – тот самый легендарный пятый всадник апокалипсиса, который отделился от остальных четверых, чтобы действовать самостоятельно. Многие клялись, будто он вообще не житель Цамонии, а прилетел через море с другого континента на своих черных крыльях, которые расправляет только в том случае, если его никто не видит. Другие утверждали, что Айспин родом прямо из Подземного мира – легендарной империи тьмы, расположенной под Цамонией, из которой он явился на поверхность, чтобы подготовить почву для вторжения зла, которое очень скоро придет. Таковы были разнообразные теории о происхождении Айспина, но у них было нечто общее: ни один житель Следвайи ни разу не отважился высказать свое мнение в присутствии мастера ужасок.
Но большинство слухов распространялось о легендарной коллекции жиров, принадлежащей Айспину. Но не растительные жиры, не оливковые или сафлоровые масла, не масла, полученные из ореха, рапса, трилистника, лютика или косточек юкки, входили в коллекцию Айспина, жир должен был принадлежать живому существу. И даже при этом условии мастер ужасок был достаточно разборчивым. В его эксклюзивной коллекции бесполезно было искать свиной, говяжий или утиный жир, поскольку Айспин признавал жир только тех живых существ, которые не использовались для употребления в пищу. И чем менее пригодным для употребления было существо, и чем реже был его вид, тем большую заинтересованность проявлял к нему мастер ужасок.
Некоторые, лишь преодолевая крайнее отвращение, могли бы свыкнуться с мыслью, что в паукообразной жабе[3] содержатся запасы жира, и тем более вообразить, как из нее получают этот жир. Но, осознав однажды, что нечто подобное, а также более страшные вещи относятся к каждодневным занятиям Айспина, можно охотно поверить в то, что события, происходящие в доме мастера ужасок, являются самыми странными во всей Следвайе.
В коллекции мастера ужасок был жир диковинных бабочек и мурхов, карликовых поросят, лиственных волков и оборотней, кралламандеров, светящихся муравьев, снежных ласточек, солнечных червей и лунных поклонниц, дырявых крокодилов, кратерных жаб, глубоководных морских звезд, родниковых медуз, туннельных драконов, засушенных клещей и медведей-вонючек, убуфантов и цаминогов. Достаточно было только назвать животное, появление которого в меню какого-нибудь ресторана вызвало бы всеобщее возмущение, и не было сомнений, что его жир уже был собственностью Айспина. Он знал многочисленные методы получения жира, начиная с алхимического отсоса и хирургической ампутации, до примитивного механического жирового пресса. Но самым любимым его способом извлечения жира оставалось вываривание. Поэтому в его лаборатории день и ночь кипел огромный жировой котел, беспрестанно наполняя дом отвратительными запахами.
Мастер ужасок использовал жиры главным образом для консервирования особо летучих веществ. Наряду с запахами к ним относились также пары, туман и газы. Айспин при необходимости мог собрать и законсервировать с помощью своих алхимических приборов даже выпар – туманоподобную смесь из пара и жира, которая непрерывно выделялась его варочным котлом. У него имелись отсосанные образцы пользующейся дурной славой медузы из Небельхайма, которую он замариновал в жире комара-долгоножки. В его коллекции были трупный газ из кладбищенских болот, частицы ауры блуждающих огоньков, запахи изо рта туннельного тролля и газы серных жерлянок. Айспин собрал и замариновал тысячи летучих веществ, причем каждое из них – в наиболее подходящем, по его мнению, жире.
На деревянном помосте, куда можно было пройти по короткой лестнице, стоял самый заметный во всей лаборатории прибор – смелая конструкция из стеклянных бутылей, некоторые из которых были заполнены кипящими жидкостями, а другие – останками животных.
Прибор состоял из медных спиральных трубок, потрескивающих алхимических батареек, горелок, серебряных и золотых фитингов, латунных емкостей, баро- и гигрометров, автоклавов, мехов и золотых вентилей. Это был консерватор Айспина, его самое крупное изобретение на данный момент, с помощью которого собирались, концентрировались и, наконец, покрывались жиром летучие вещества.
Всякий раз, когда алхимик консервировал в аппарате новую субстанцию, машина в течение минуты хрипела, кашляла и наконец выплевывала шарик жира размером с апельсин. Айспин, держа его в руках, торжественно спускался по лестнице в подвал замка, где в самом низу располагалось самое просторное и холодное как могила помещение, в котором он на каменных полках бережно хранил свои шарики жира, как коллекционеры вина берегут драгоценные капли.
До Эхо доходили слухи об этой коллекции, но в данный момент он не думал об этом и тем более о том, какое эксклюзивное место вскоре займет в ней он сам. Испытывая чувство голода, любопытства и удивления, он брел по лаборатории, пока Айспин колдовал у своих алхимических приборов. Эхо пытался не смотреть на болевые свечи, так как их присутствие приводило его в дрожь. Если не рассматривать эти достойные сожаления создания с близкого расстояния, то они казались почти обычными свечами, которые настолько медленно двигались, что это нельзя было заметить, если их пристально не разглядывать. Только их тихие вздохи и стоны порою доносились до ушей Эхо.
Было еще много диковинного в этом самом необычайном помещении самого странного дома Следвайи. Эхо стал внимательно рассматривать один из полностью заставленных книжных стеллажей. Здесь хаотично располагались пергаменты, письма, блокноты, книги и останки животных, и так как его бывшая хозяйка когда-то учила его цамонийскому алфавиту, он без труда смог прочитать заголовки книг, стоявших на самой нижней полке:
«Дистилляция для продвинутых»
«Семь сублимаций»
«Обжиговые печи души»
«Сера, селитра, салмиак – три большие «С» искусства алхимии»
«Глиняный пирог и пудинг из мандрагоры – лучшие рецепты для алхимической печи»
«Антимон – самый страшный яд и лучшее лекарство»
«Цолтепп Цаан – жизнь и труд»
Мифы «Прима Цатериа»
«Чувствительные к боли металлы и их деликатная обработка»
«Замомин – проклятие или благословение?»
Неожиданно Эхо остановился. Он прочитал следующее:
«Табу на сожжение ужасок – Суккубиус Айспин».
Книга, написанная самим Айспином? И еще одна:
«Мешок признаний и раскаленный Густав. Лучшие средства для допроса строптивых ужасок – Суккубиус Айспин».
Эхо даже в голову не приходило то, что у мастера ужасок было имя, так как все всегда называли его только Айспин. В действительности он очень мало знал о своем зловещем хозяине. Но еще меньше ему было известно о ужасках.
Мастер и ужаски
В каждом более или менее крупном городе Цамонии есть мастер, который управляет делами ужасок. Он выдает ужаскам, оказывающимся в городе проездом, разрешение на предсказание (или не выдает), регулярно проверяет конторские книги ужасок – постоянных жителей города, делает им прививки от ужасковой лихорадки (болезнь, которая поражает только ужасок, и при которой они неделями пребывают в предсказательном экстазе, предсказывая исключительно самые страшные вещи, о которых действительно никто не хочет знать), он проводит их ежегодную дезинсекцию и собирает налог за предсказания. Айспин занимался всем этим в Следвайе, проявляя самое большое усердие. Кроме того, он регулярно из чистого произвола запирал несколько ужасок в городской башне, где целыми днями издевался над ними, включая музыку, исполняемую на воющей флейте и мешке с гравием.
Айспин был также фанатичным сторонником сжигания ужасок – одного из тех, к счастью, давно забытых средневековых варварских обычаев, благодаря которому лишились жизни столь многие невинные ужаски. Цамонийские законы, к его величайшему разочарованию, не позволяли производить сжигание ужасок, но он снова и снова подавал ходатайство в Министерство юстиции в Атлантисе по поводу возвращения данной меры, собирал подписи противников ужасок и даже создал партию, единственным членом которой был он сам. Одной из его первоочередных задач было сооружение в каждом городе кострища из чугунного литья, предназначенного исключительно для сожжения ужасок, которое он с гордостью называл айспинским грилем для ужасок.
Суккубиус Айспин написал руководство по сооружению подобного гриля и по технике сожжения (особенно он гордился вибрационной решеткой, через которую образовавшийся после сожжения ужаски пепел попадал непосредственно на поддон), а также книгу о методах допроса ужасок, которые своей жестокостью и изощренностью значительно превосходили средневековые пытки Темной Эпохи. В ней он досконально объяснял функции своих многочисленных пыточных инструментов, таких как отжимное устройство для ужасок, раскаленный Густав и электрическая плеть из медной проволоки с подсоединенной алхимической батарейкой. Или воздухонепроницаемый айспинский мешок признаний из кожи гадюки, заполненный чертополохом и крапивой, в котором зашивалась ужаска вместе с беременной гадюкой, бешеной лисой и бойцовым петухом. Ужаску держали там до тех пор, пока она не признавала свою вину. Многие осведомленные граждане Цамонии были возмущены тем, что именно открытый противник ужасок занимал пост городского уполномоченного по делам ужасок, но было достаточно и таких, кто считал, что таким бродячим предсказательницам требуется жесткая рука.
А именно это Айспин мог гарантировать. Ни в одном другом городе Цамонии жизнь ужасок и выполнение их профессиональных обязанностей не были так тяжелы, как в Следвайе. Только здесь существовал Регламент для ужасок – свод правил, состоящий из восьмисот пунктов, изобилующий бюрократическими и юридическими подлостями, составленный самим мастером. Наряду с прочим в нем было указано, в какое время и с какими, часто абсурдными, ограничениями ужаски могут выполнять свою работу и какие штрафы их ждут в случае нарушения установленных правил.
Так, ужаски не имели права заниматься своей практикой ночью, в обед и вечером, в туман или полнолуние, в праздничные дни, при определенном атмосферном давлении или температуре воздуха ниже нуля. Для их проживания были предусмотрены дома только в так называемом Ужасковом переулке, в которых не было подвалов. Четыре раза в год ужаски были обязаны подавать налоговую декларацию, которая была такой сложной и написана таким мелким шрифтом, что она могла свести с ума любого дипломированного консультанта по налоговым вопросам. Ужаски имели право совершать покупки только в определенное время, которое совпадало с их строго установленным рабочим графиком, но им было запрещено ходить в магазин в рабочее время.
Штрафы за нарушения колебались от ощутимых денежных сумм до многомесячного заточения в темницу, ссылки в Кладбищенские болота или принудительной работы на серных рудниках Демонического ущелья. Ужаски постоянно передвигались по Следвайе по тонкому льду нелегальности, так как свод правил Айспина был таким хитроумным, что каждую ужаску в любое время дня и ночи можно было обвинить в совершении преступления, даже если она спала в своей постели. Это привело к тому, что Следвайя сначала превратилась в цамонийский город с самым небольшим числом проживающих в нем ужасок, а потом в нем не осталось их вовсе, так как большинство предсказательниц перебралось в другие города или даже опасные дикие районы. Из этого неизбежно следовало, что у Айспина практически не осталось его профессиональных обязанностей, и он мог еще более интенсивно заниматься своими жуткими исследованиями, что всегда входило в его планы.
Брёмен из книльша и невидимый купольный осетр
– Искусство кулинарии – это алхимия, а алхимия – это искусство кулинарии, – сказал Айспин, подавая Эхо еду. – Чтобы смешать хорошо знакомые компоненты и создать из них нечто совершенно новое – это суть поварского искусства, как и алхимии. В обоих случаях кастрюля и огонь играют важную роль. Речь идет о сочетании точно отмеренных ингредиентов, о редуцирующих веществах и комбинировании давно известного с абсолютно новым. Крошечные количества компонентов и секунды времени для доведения продукта до состояния готовности могут стать решающим фактором для приготовления удачного или неудачного блюда. Приготовление вкусной еды я считаю столь же важным, что и изобретение нового лекарственного препарата. Каждая трапеза – это мера предупреждения смерти, не так ли? А правильно приготовленный куриный суп разве не является лучшим лекарством от многих болезней?
Оставшуюся часть вечера Айспин провел в своей кухне. Она находилась внизу и показалась Эхо полной противоположностью хаотичной и жуткой лаборатории. Весь интерьер кухни был оформлен в светлых и приветливых тонах, кругом царил идеальный порядок, и все сверкало чистотой. Здесь не было жутких препарированных животных, странного оборудования, заплесневевших книг и болевых свечей. В центре располагалась большая черная чугунная плита, уставленная начищенными медными котлами, сковородками и кастрюлями. Здесь же возвышался гигантский обеденный стол с множеством стульев вокруг него, покрытый безукоризненно чистой льняной скатертью, на которой стояли тарелки, серебряные приборы и бокалы для вина и воды. Создавалось впечатление, будто вскоре за столом соберется большое общество.
Прочие сковороды и кастрюли, а также кухонные приборы всех видов, венчики для взбивания, половники, кухонные ножи, шумовки, сито, скалки и многие другие предметы кухонной утвари висели на крючках на стенах или свешивались с потолка. На красивых темного дерева полках стопками стояла посуда всех возможных форм и цветов. Белоснежная мойка была заполнена чистыми тарелками. В большом открытом кухонном шкафу стояли многочисленные емкости с сушеными травами, а между ними – винные бутылки и поваренные книги. В другом шкафу было множество маленьких ящичков с наклеенными на них этикетками со сделанными от руки надписями: «мука», «какао», «ваниль», «цимпинель» и прочими аппетитными названиями продуктов.
В этом помещении ни мебель, ни другие предметы не имели никакого злобного или опасного назначения, а служили исключительно для приготовления пищи.
Пища! Что за пустое, до обидного пресное слово для обозначения того, чем Айспин потчевал Эхо на протяжении всего вечера. Разумеется, у старой женщины царапке жилось неплохо, но он всегда получал одну и ту же еду: большое количество молока и иногда рыбу или кусок курицы. Поэтому до сего времени Эхо считал, что миска жареных мышиных пузырей, которые она ему однажды приготовила, была верхом всех кулинарных наслаждений. Он и представления не имел, что и кулинарное дело может стать предметом высокого искусства, что ему и пытался доказать Айспин.
На первое мастер ужасок подал маленькую, прямо-таки крошечную фрикадельку, плавающую в прозрачном красно-золотистом бульоне. Эхо, который непринужденно сидел на столе, с любопытством склонился над поставленной перед ним тарелкой.
– Шафранизированная томатная эссенция, – шепнул Айспин. – Для ее приготовления берут самые спелые, вызревшие на солнце томаты, счищают с них кожицу и помещают в полотенце, которое подвешивают над кастрюлей. Исключительно земное притяжение способствует тому, что в последующие три дня плодовая мякоть каплю за каплей отдает свою влагу, тщательно фильтрующуюся через чистое льняное полотенце и попадающую в кастрюлю. Так получается их чистый вкус – их томатная душа! Потом надо добавить немного соли, несколько кристаллов сахара и двенадцать – непременно двенадцать – тычинок шафрана и в течение суток при максимально низкой температуре держать на самом маленьком огне. Смесь ни в коем случае нельзя доводить до кипения, иначе душа томатов покинет жидкость, и та полностью потеряет вкус! Иначе нельзя добиться этого красно-золотистого цвета.
Эхо удивился, какое терпение и сколько усилий приложил Айспин только для того, чтобы приготовить всего лишь один бульон. Но у него был чудесный запах.
– А фрикаделька! Она была приготовлена из мяса тех лососевых рыб, которые обитают только в самых чистых ручьях многоводья Цамонии. Их вода – самая опасная на континенте. Она настолько прозрачна, что ее часто не замечают, пока кто-нибудь не упадет в нее и не утонет. Лососей, обитающих здесь, считают настолько счастливыми, что, говорят, в полнолуние можно услышать их смех, когда они с порогов реки пытаются достать до луны. Они питаются исключительно маленькими речными раками, которые сами являются деликатесом и в разгар сезона ценятся на вес золота. Раки имеют фруктовый, сладковатый вкус и аромат абрикосов.
Айспин тихонько причмокнул и закрыл глаза, представляя себе мысленно вкус раков.
– Из мяса лосося я готовлю фарш, – продолжал он, – в который добавляю немного соли, несколько видов трав для улучшения вкуса и крохотные кубики лука, покрытые глазурью, в рисовом листе – тонком, как дыхание на оконном стекле – и формирую из него фрикадельку. Эту фрикадельку я вешаю на нитке над кастрюлей с изысканным голубым чаем, от которого идет мягкий пар. В этом нежно-голубом пару фрикаделька из лососевого фарша висит в течение ровно семи тысяч ударов сердца – тогда она доведена до состояния готовности. Я вынимаю ее из рисового листа, кладу в томатную эссенцию – и готово! Попробуй-ка!
Когда Эхо осторожно откусил кусочек ароматной фрикадельки, произошло нечто совершенно неожиданное. Весь мир вокруг него исчез, вся лаборатория вместе с Айспином превратилась – нет, не в воздух, а в воду! Он почувствовал это всем своим существом, увидел перед глазами поднимающиеся вверх пузырьки воздуха, внизу – плотный слой серой гальки, а рядом с ним плыли большие жирные лососи. Но вода была не только вокруг него, но и в нем самом, у него во рту, в горле – он вдыхал ее без всяких помех. И неожиданно он понял, что он тоже превратился в лосося. Это открытие было столь реальным и неожиданным, что у него вырвался звук удивления, который вытолкнул из его рта большие пузыри воздуха, которые закрыли ему обзор. И потом, так же неожиданно, как момент, когда исчезло то, что его окружало, все вдруг вернулось: хорошо знакомый мир, кухня и мастер ужасок. Эхо был настолько ошарашен, что отпрянул от тарелки и попытался стряхнуть с шерсти воду. Но на нем не было воды. Он был сухим, как дрова в камине.
– Ты на несколько минут превратился в рыбу, не так ли? – спросил Айспин и, не дожидаясь ответа, продолжал: – И не в какую-нибудь рыбу, а в лосося! Ты ощутил воду в твоих жабрах, хотя у тебя нет никаких жабр, правда?
– Правда, – ответил Эхо, все еще потрясенный случившимся. – Я был настоящей рыбой, насколько это вообще возможно. Я дышал водой. – Он хотел вытереть лапой капли воды в своем правом ухе, но оно было таким же сухим, как и вся его шерсть.
– Значит, я все сделал точно по рецепту. Мне его дал самый знаменитый повар – специалист по приготовлению лосося из полноводья. За всю свою жизнь он не готовил ничего, кроме лосося, и это его любимый рецепт. Угощайся!
Эхо чуть замешкался и затем принялся доедать оставшуюся фрикадельку и тут же вновь оказался под водой! Для царапки это не самое приятное состояние, но поскольку на сей раз он знал, что это всего лишь иллюзия, он мог наслаждаться кулинарным волшебством. Он попал в быстрое течение, и бурный поток пресной воды и пузырьков воздуха понес его вниз по течению. Потом он на мгновенье высунул голову из воды и увидел голубое, залитое солнечным светом небо – и вдруг вновь неожиданно оказался на кухонном столе Айспина.
– Это было потрясающе, – воскликнул он в восторге и опять встряхнулся. – Здорово, что это можно сделать с помощью простой фрикадельки. – И он опять принялся лакать из миски восхитительную томатную эссенцию.
– Это была так называемая метаморфоза еды, – объяснил Айспин, – алхимический раздел кулинарного искусства, который существовал еще во времена развития алхимии. Сейчас это запрещено Наттиффтоффишским ведомством здравоохранения – я надеюсь, что ты не заявишь им на меня. – Мастер ухмыльнулся. – Галлюциногенное действие частично вызывается очень редким сортом голубого чая, растущим только на краю Сладкой пустыни, а также различными травами в лососевом фарше, которые в настоящее время могут выращивать только алхимики – например, сонный корень, фантазилия и гипниан. Если бы я увеличил дозировку чая и трав, то ты смог бы чувствовать себя рыбой в течение нескольких часов.
– В самом деле?
– Никаких проблем. Но какой смысл в том, чтобы ты часами лежал на столе и думал, что ты лосось? Все дело в дозировке. Это то же самое, что пересолить суп.
– Понятно, – кивнул Эхо. – И такое возможно только с лососем?
– О нет! С любым сортом рыбы, с любым видом животного. Даже с растениями, курами, кроликами, кабанами. Со всем, что можно употреблять в пищу! Я могу превратить тебя в белый гриб, если ты хочешь.
– Я поражен, – сказал Эхо. – Ты многое обещал, но это превосходит все мои ожидания.
– Но это еще пустяки, малыш, – махнул рукой Айспин. – Это только начало. Всего лишь закуска. Одна из многих.
Он убрал вылизанную тарелку и поставил новую. Эхо удивился тому, что от нее шел превосходный запах, хотя тарелка была пуста.
– Невидимая икра, – объявил Айспин, – невидимого купольного осетра. Редчайшая и самая дорогая икра из всей существующей. Попробуй-ка поймать невидимую рыбу рукой, поскольку только так разрешается ловить невидимых купольных осетров. Мне удалось получить из него лишь одну-единственную икринку, и, скажу я тебе, мне для этого пришлось пустить в ход мои темные отношения с преступным миром Следвайи. Эта икринка омыта кровью!
Эхо отскочил от тарелки.
– Кровь не на самой икринке, – сказал Айспин. – В переносном смысле. Она вообще-то была зарезервирована для Цаана Флоринтского. Мне рассказывали, что пришлось воспользоваться флоринтскими стеклянными кинжалами и утопить в супе нескольких помощников поваров, чтобы наконец убедить шеф-повара Цаана обмануть своего хозяина с икринкой. Он перехитрил его, подав ему обычную икринку, которую тот должен был съесть с завязанными глазами, потому что это якобы делает вкус еще более интенсивным. С Цааном Флоринтским стало можно проделывать нечто подобное с тех пор, как в его дворце ему на голову упала штукатурка.
Полученная таким необычайным способом икра вновь разбудила любопытство Эхо, и он стал водить языком по тарелке в поисках невидимой икринки. Вдруг на его нёбе произошел маленький вкусовой взрыв, который вызвал в нем приятный трепет.
– Гм-м-м, – промычал Эхо. Вот какой вкус имеет икра невидимого купольного осетра. Восхитительно.
– А сейчас посмотри на свой язык, – приказал Айспин и придвинул царапке серебряную ложку, чтобы он мог в нее посмотреться. Эхо наклонился, увидел в ней свою смешную искаженную выпуклостью ложки мордочку, открыл рот – и ужаснулся. У него больше не было языка.
– Нет, – ухмыльнулся Айспин, – он не исчез. Он просто на какое-то время стал невидимым. Он появится вновь, как только исчезнет вкус икры.
Эхо смотрел на ложку, открыв рот и оцепенев от ужаса. А что будет, если Айспин ошибается? Жизнь царапки без языка была так же немыслима, как и без хвоста. И правда: чем более отдаленно ощущался вкус, тем отчетливее видел Эхо свой язык, пока он не появился полностью. Эхо облегченно вздохнул.
– Настоящее наслаждение должно всегда сопровождаться острыми ощущениями, – сказал Айспин, который уже готовил новое блюдо на чугунной сковороде. – Что за удовольствие лакомиться пчелиным хлебом, если при этом не существует опасности быть ужаленным демонической пчелой? В чем была бы прелесть паровой свекловичной рыбы, если бы не было риска умереть от повреждения ее ядовитыми костями? Ты ощущаешь блаженное облегчение от того, что ты вновь обрел свой язык? Это тоже наслаждение. Неоценимое.
Айспин поставил перед Эхо следующую тарелку.
– Не бойся. От этого у тебя не выпадет шерсть и не вырастут рога на голове. Это жареный брёмен из книльша.
Эхо недоверчиво рассматривал новое блюдо.
– А что такое, простите, брёмен? И что такое книльш?
– Книльш – это животное, которое водится исключительно в канализации и питается тем, что за столом лучше не упоминать, как, впрочем, и его внешность. Из-за трагических жизненных обстоятельств у книльша есть такой орган, который одновременно выполняет пищеварительную функцию желудка, очистительную печени и фильтрующую почек – брёмен. Но это не все: представь себе, книльш еще и думает своим брёменом! Это суперорган, который не имеет аналогов во всей цамонийской биологии. Свежий брёмен из книльша – это деликатес, из-за которого шеф-повара сражаются в базарные дни на филетировочных ножах.
Эхо почувствовал дурноту. Он попытался представить себе книльша, но когда в его воображении возникло существо с всклокоченной шерстью и розовым мясистым хоботом, он отказался от этой затеи.
– Почему у гурманов самыми изысканными деликатесами считаются именно те блюда, которые вызывают естественное отвращение? – спросил Айспин. – Живые устрицы, больная печень откормленных гусей, мозги молодых телят? Нерожденные дети рыб? Брёмен книльша?
И тут же сам ответил на свой вопрос:
– Это сладость преодоления. И преодоление стандартов, и величайшая движущая сила алхимии. Не только приготовление еды, но и сама еда относятся к алхимии. Попробуй этот брёмен из книльша, проанализируй языком и нёбом составляющие его вкуса, и ты уже будешь готов стать учеником алхимика! Закрой глаза!
Эхо послушался, откусил кусочек уникального органа и сосредоточенно зажевал. Он не мог определить вкус. Ничто не напоминало ему хотя бы какую-то еду. У него было ощущение, что он ест блюдо, приготовленное на другой планете.
– Это не похоже ни на один знакомый мне вкус. Запах совершенно чужой, как и вкус. Все необычно, но интересно.
Эхо проглотил последний кусок.
Айспин ткнул вытянутым пальцем в царапку и с триумфом произнес:
– В таком случае ты гурман! Прирожденный гурман и алхимик!
– Я?
– Вне всяких сомнений! Невежда в области кулинарии немедленно выплюнул бы брёмен из книльша. Вряд ли что-то еще имеет такой необычайный вкус. Такие люди ищут привычных наслаждений – они предпочитают всегда есть одно и то же. А гурман попробовал бы кусочек парковой скамейки только для того, чтобы знать ее вкус. И в этом сущность алхимиков: их не может напугать ничто постороннее, ничто новое, ничто неожиданное. Напротив – они ищут этого. Ты готов к следующему блюду?
И так продолжалось весь вечер: паста, запеченная с листовым золотом, кошачий сом с креветочным маслом, морской петух с двенадцатью соусами, морской паук с паприкой в тростниковом сахаре, гладкая камбала с чешуей из цукини, соте из омара в баклажановой лодочке, почки белой куропатки в стручковой эссенции, голубиный пудинг в листьях мангольда, язык мидгардского кролика в лавандовом соусе, фаршированный хвост болотной свиньи с голубой цветной капустой, мясо вилконога в мелиссовом желе, ледяной суп из морских огурцов с шинкованными хвостами лангустов – все крошечными порциями, часто всего один кусочек, чтобы после каждого блюда сохранялся аппетит. И потом – десерт! Айспин подавал одно за другим изысканные блюда, сопровождая каждое из них соответствующими пояснениями, увлекательной историей или какой-нибудь сумасшедшей легендой. Эхо еще никогда до этого так не развлекался, одновременно получая такое великолепное угощение. Он как завороженный следил за действиями мастера ужасок у плиты, внимая его рассказам и лакомясь едой.
Тиран Следвайи показал себя с совершенно иной стороны: превосходный хозяин, очаровательный собеседник и эрудит, который играючи параллельно готовил один за другим кулинарные изыски и затем, обнаруживая отменные манеры официанта высшего класса, подавал их на стол. Все было приготовлено на высочайшем уровне, в блюда были добавлены превосходные пряности, температура была идеальной, а блюда были оформлены на тарелке так гармонично, как составляют флоринтские цветочные композиции на весеннем рынке. Эхо был очарован. Мысли о полнолунии, царапковом жире и близкой смерти полностью улетучились. До поздней ночи Айспин подавал все новые и новые блюда, пока Эхо, наконец, не взмолил о пощаде.
Затем виртуозный повар отнес полуживого царапку, который теперь весил вдвое больше, чем еще несколько часов назад, в другую комнату, в которой стояла большая печь и струилось приятное тепло. Он уложил его в чудесную, обложенную толстыми подушками корзинку, где Эхо, тихо мурлыча, уснул.
Мавзолей кожемышей
Когда Эхо на следующее утро проснулся, он сразу все вспомнил: контракт, ужасковую луну, царапковый жир, вываривание, изготовление чучел. Объятый мрачными мыслями, он вылез из корзинки и побрел по жуткому жилищу Айспина.
На верхнем этаже не было чучел ни зерновых демонов, ни ореховых ведьм, но атмосфера, по ощущениям Эхо, была довольно неприятной. Солнечный свет проникал через высокие окна, но, казалось, сразу утрачивал свою силу, робко рассеиваясь и теряясь в бесконечных коридорах. Отсутствие гула голосов, к которому он привык в городе, неприятно удивило его. Здесь жила только пыль, которая, сливаясь с потоками воздуха, танцевала под какую-то меланхолическую музыку.
Эхо познабливало. Он вошел в большой зал, уставленный клетками, – эту тюрьму для тюрем, полную длинных тонких теней, которые бросали решетки. Втянув голову, он пробежал между ними. Клетки были пусты, но каждая из них рассказывала историю одной из жертв Айспина, и ни одна из них не имела счастливого конца. В некоторых местах на дереве торчали зубы и когти, свидетельствовавшие об отчаянных попытках бегства, а на многих железных решетках сохранились следы засохшей крови. Все они – будь то могучий медведь, пестрая райская птица, змея или обыкновенный хорек, убуфант или заминго – завершили свой путь в жировом котле и консерваторе Айспина и теперь покоились в подвале замка, представляя собой ароматный концентрат в виде комочка жира. Эхо не мог себе представить более ужасного места. Все здесь напоминало о смерти.
Но тем не менее он был голоден. Несмотря на то что, засыпая, он поклялся себе ничего не есть в ближайшие три дня, вся съеденная им пища переварилась, а роскошное меню Айспина так растянуло его желудок, что тот казался ему теперь еще более пустым, чем раньше. Эхо понял, что голод значительно лучше переносится, если у тебя пустой желудок.
– Ах, вот и мой лакомка! – весело воскликнул мастер ужасок Айспин, когда Эхо робко вошел в лабораторию. Он колдовал возле алхимических весов, на которых с помощью крошечных свинцовых гирек взвешивал золотой порошок. – Как спалось? Как насчет сытного завтрака?
– Спасибо, – ответил Эхо. – Я отлично спал и действительно испытываю настоящее чувство голода. И это несмотря на вчерашнее буйное пиршество.
– Ах, оставь, какое там пиршество! – отмахнулся Айспин. – Это были пустяки. Всего лишь увертюра. Пара закусок.
Эхо испуганно бродил по лаборатории. В жировом котле варилась большая птица, и из бурлящего бульона торчала ее скрюченная лапа.
– Это дододо, – пояснил Айспин, увидев царапку, застывшего перед жировым котлом. – Или, скорее, был дододо. Боюсь, что это последний экземпляр этого вида.
– Может быть, я тоже последний экземпляр моего вида, – сказал Эхо тихо, отвернувшись от страшного зрелища.
– Это вполне возможно, – крикнул Айспин. – Вполне возможно!
Эхо начал понимать натуру Айспина. Мастеру ужасок даже в голову не приходило, насколько он своими бессердечными замечаниями ранит чувства собеседника. Они были ему абсолютно безразличны. Он просто произносил то, что думал, пусть это даже было омерзительно.
Айспин сделал какие-то записи в своем блокноте, что-то при этом бормоча, потом начал произносить одну за другой алхимические формулы и, казалось, совсем забыл про Эхо. Тот какое-то время вежливо молчал, чтобы не мешать своему хозяину сконцентрироваться. Но вдруг его маленький желудок так громко заурчал, что это было слышно во всей лаборатории, отчего Айспин очнулся. Он посмотрел на Эхо.
– Извини, пожалуйста! – крикнул он. – Работа! Я должен сегодня кое-что наверстать, поэтому… Послушай, а что, если ты сам организуешь себе завтрак? Тебе нужно только пойти на крышу, где для тебя все уже подготовлено.
– На крышу? – спросил Эхо.
– Погода великолепная, здоровый свежий воздух. Царапки любят проводить время на крышах, не так ли?
Эхо осторожно кивнул.
– Да, – сказал он. – Я люблю крыши.
– Но есть одно препятствие… одна… формальность.
– Какая же?
– Кожемыши.
– А что с ними?
Айспин устремил свой взгляд на потолок лаборатории.
– Чердак моего дома в некотором роде принадлежит кожемышам. Это негласное соглашение. Я позволяю им там спокойно спать. За это они иногда оказывают мне… услуги.
– Ты любишь заключать сделки с животными, – констатировал Эхо.
– Если ты пойдешь на крышу, – продолжал Айспин, – тебе нужно будет пройти через чердак, а это империя кожемышей. Ты должен попросить у них разрешение, чтобы пересечь их суверенное владение. Только и всего. Просто знак уважения. Или ты их боишься?
Нет, Эхо не боялся кожемышей. Это ведь были простые мыши. Мыши с крыльями. И что с того? Он не боялся ни их сморщенных рож, ни их когтей, ни острых зубов. Царапки сами имели когти и зубы, и они были значительно острее, чем у летучих мышей. Если они попытаются пить его кровь, то он им покажет, кто здесь главный – мыши или царапки.
– Нет, – сказал Эхо. – Я не боюсь.
Айспин потянул за цепочку из костей, которая свешивалась с потолка, и книжная полка вместе со всем хламом, скрипя, ушла в пол, и взору царапки открылась старая истоптанная деревянная лестница, которая вела в темноту.
– Это дорога на чердак, – сказал он. – В мавзолей кожемышей, как я это называю. Он немного напоминает надгробный памятник. А сами кожемыши – довольно хилые существа. Передавай им от меня привет!
Айспин вновь занялся своими порошками.
– Ты можешь с ними побеседовать, а я, к сожалению, нет. Как я завидую тебе, что ты можешь разговаривать с животными! Как много тайн природы могли бы они мне поведать.
Да, он был бы рад, подумал Эхо, поговорить с животными. Наверное, он растянул бы их на пыточной скамье и учинил бы им основательный допрос с применением гарроты и тисков для пальцев.
– Иди спокойно, – крикнул Айспин. – Желаю приятно провести время на крыше!
Царапка стоял перед входом и всматривался в темноту. Лестница была очень старой, изъеденной червями и потертой. Она была малопривлекательной, каждая ступень была по-особому изогнута и стоптана. В сумеречном свете Эхо привиделись зияющие пасти с кривыми деревянными зубами, злобные глаза и свирепые лестничные призраки. Он заставил себя ступить на первую ступень. Как только лапы царапки коснулись ее, она мучительно заскрипела.
– Не бойся! – воскликнул Айспин. – Она выдерживает даже мои тяжелые кости, а тебе с твоим комариным весом нечего беспокоиться.
Эхо стал нерешительно подниматься по лестнице. Здесь действительно стоял запах, как в античной гробнице, где не проветривалось уже целую вечность. Это был смрад тысячелетней затхлости и разложившихся трупов. Но он смело преодолевал ступеньку за ступенькой, и чем выше поднимался, тем более мрачно становилось вокруг и более спертым казался воздух. Вскоре к этому добавился резкий запах. Он слышал, как Айспин потянул внизу за костяную цепочку, и полка со скрипом встала на прежнее место.
– Не волнуйся! – опять крикнул мастер ужасок. – Они кусаются только ночью! – Потом стало совершенно темно. У Эхо сжалось горло и слегка задрожали лапы. Но он отважно карабкался дальше, осторожно нащупывая своими лапками ступени лестницы. Он хотел как можно скорее покончить с этим «знаком уважения», как назвал его Айспин. Вообще-то это была наглость! Почему он должен был просить разрешения у этих самых обыкновенных кожемышей, чтобы пройти к своей еде? Об этом не могло быть и речи. Кислый неприятный запах стал таким навязчивым, что у Эхо перехватило дыхание.
– Кожемыши! – крикнул он.
Было похоже, что Эхо достиг последней ступени, так как он не мог нащупать следующую. Пол под его лапами казался неровным и каменистым. В тусклом свете он с трудом различал над собой высокий потолок. Через темно-серый купол, как серебряные иголки, пробивались редкие солнечные лучи.
– Кожемыши! – крикнул он еще раз. Есть ли здесь вообще кто-нибудь? Или это была всего лишь злая шутка Айспина, который хотел его проверить. Но Айспин никогда не шутил.
Эхо прислушался. Нет, здесь кто-то был. Или что-то. Ему несколько раз послышались какие-то звуки. Казалось, будто кто-то очень медленно перелистывает склеившиеся страницы древней книги. Вот какое-то шуршание. А вот шипение. А там пыхтение.
– Кожемыши! – произнес он в третий раз.
– Ты повторяешься, – резко и враждебно отозвался из темноты высокий тонкий голос. – Да, это мы, кожемыши. Что тебе надо от нас?
Эхо чуть задумался.
– Меня послал мастер ужасок Айспин. Мне нужно на крышу. Для этого я должен получить от вас разрешение.
– Ах, вот как? – В ответе послышалась осторожность и ирония одновременно.
– Да, – сказал Эхо. Он решил вести себя смело и самоуверенно. Нельзя показывать никакой слабости! Всегда побеждает дерзость.
– Но если честно, – продолжал он, – то мне плевать на ваше разрешение. Так или иначе я пройду на крышу. Для этого мне не требуется согласие каких-то мышей.
– А мы не мыши. Мы – кожемыши.
– Мыши, кожемыши, не все ли равно? – сказал Эхо пренебрежительно.
– Мы можем летать.
– Мы можем кусать.
– Мы можем пить кровь.
На сей раз Эхо показалось, что ему отвечали три разных голоса. Его глаза постепенно привыкли к темноте, и он смог лучше различать все, что было вокруг. Наверху что-то шевелилось. Или, точнее сказать, наверху шевелился весь потолок! Сначала он подумал, что это шкуры препарированных животных, обдуваемые ветром, которые Айспин повесил на бельевые веревки для сушки. Но эти движения были другой природы. Это были движения, совершаемые живыми существами. Расправлялись длинные кожаные крылья, выпускались острые когти, оскаливались зубы, из темноты на него смотрели маленькие злобные глазки. Как единое гигантское существо, плотно прижавшись друг к другу, над ним висели вампиры, опустив головы вниз. Эхо предполагал, что их было минимум несколько десятков, может быть, даже несколько сотен, но он с ужасом увидел тысячи висящих на балках стропил кожемышей.
Его глаза окончательно привыкли к темноте – теперь он также увидел, откуда исходит этот резкий неприятный запах, который почти лишил его чувств. Твердый каменистый слой под его лапами на самом деле представлял собой высохшие экскременты кожемышей, и Эхо стоял всеми четырьмя лапами в центре самой большой кучи нечистот во всей Следвайе.
– А что ты будешь делать, если мы тебе не дадим разрешение? – раздалось сверху.
Эхо нужно было срочно применить новую стратегию. Он хотел схватить одну кожемышь и как следует отдубасить ее на глазах у других. Преподать им хороший урок, короткий и болезненный, тогда другие уже не пикнут. Но он понял, что это не так просто сделать. Совсем не просто. Он видел, что перевес в силах был не в его пользу.
– Ну, что? – спросила одна из кожемышей. – Ты проглотил язык?
Эхо пытался заставить себя успокоиться. Только бы не потерять самообладание! Может быть, это была ловушка? Ритуал? Может быть, он являл собой подарок Айспина, жертвоприношение жителям чердака? Ему было абсолютно ясно, что у него не было ни малейшего шанса в столкновении с ними. Они набросятся на него всей стаей и накроют его своей массой, как кожаным саваном. Они вонзят в него свои острые зубы и за несколько секунд высосут из него всю кровь. И от него останется лишь бескровная оболочка, продырявленная шкурка, если он сейчас сделает еще хоть одно дерзкое замечание или какое-нибудь неверное движение. Он не знал, где находится выход на крышу, и обратный путь был заблокирован. Он угодил в западню, как глупая крыса, которая не может убрать свои лапы от куска сыра. Завтрак на крыше! Эхо сам стал здесь завтраком.
– Мы ждем ответа! – угрожающе прошипел голос из темноты.
Эхо нужно было как следует обдумать, что сказать дальше. Как надо вообще говорить с множеством вампиров, которым только что была нанесена смертельная обида? Покорно? Дерзко? Честно? Лживо? Единственное, что он знал, было то, что он в своем ответе в любом случае должен был упомянуть мастера ужасок. Если кожемыши хотя бы к кому-то вообще испытывали уважение, так это к своему хозяину. И вдруг Эхо вспомнил, что тот просил передать им привет.
– Как я уже сказал – меня послал к вам Айспин, – крикнул он, – мастер ужасок Айспин, ваш хозяин. Могучий Айспин, под защитой которого я нахожусь. Я пришел сюда по его заданию. Я должен передать вам от него привет. – Эхо пытался придать своему голосу оттенок самоуверенности, но ему это не удалось.
– Да, ты уже это говорил, – ответила одна из кожемышей.
– Это очень великодушно с его стороны, – добавила другая мышь.
– Великодушно? – спросил Эхо осторожно. – Привет? Почему?
– Не привет.
– А что?
– Ты.
– Я великодушен? – спросил Эхо с непониманием.
– Нет, великодушно с его стороны, что он прислал тебя.
– Почему?
– Потому что у нас уже давно не было десерта, который может мяукать.
Поднялось язвительное шушукание, которое у кожемышей, видимо, считалось одобрительным смехом. Эхо инстинктивно подогнул лапы, но сумел сдержаться и не зашипеть. Сейчас надо задействовать мозг, а не когти! Использовать тонкое различие между царапкой и кошкой. Мышление вместо действий. Дипломатия вместо войны.
– Десерт? – спросил он. – Ранним утром?
– Для нас это уже поздний вечер. У нас ночь днем, а день ночью. Мы только что провели праздничную кровавую оргию среди жителей Следвайи, и десерт был бы сейчас весьма кстати.
Одна из кожемышей бесцеремонно рыгнула.
Эхо согнулся еще больше. Значит, он действительно был принесен в жертву! Вот почему Айспин вчера вечером его так обильно накормил. Все эти рассказы об откорме были сплошным обманом. Он был всего лишь нафаршированным праздничным жарким.
– Понимаю, – сказал он тихо.
– Нет, не понимаешь. Никто не понимает кожемышей.
– Вот так, братец! – крикнул другой вампир. – Никто не понимает кожемышей!
– Никто!
– Никто!
– Никто!
Эхо не оставалось ничего иного, как потянуть время и надеяться на то, что ему поможет его интуиция или случай. Может быть, ему громко замяукать? Позвать Айспина? Нет. Тогда они сразу набросятся на него. Что же делать? В животном мире обычно существуют два варианта поведения, когда перед тобой оказывается грозный соперник: спастись бегством или нападать. Для Эхо оба варианта были неприемлемы. Зато у него была третья возможность. Он наверняка был первой жертвой, принесенной Айспином, которая могла беседовать с кожемышами. И этим исключительным преимуществом надо было воспользоваться.
– Мастер ужасок вам что-то должен? – спросил он. – И поэтому он приносит меня в жертву?
– Тебя это не касается, – ядовито парировал один из вампиров.
– Да, это действительно небольшое утешение, но если уж мне суждено умереть, то хотелось бы хотя бы знать, почему.
– Ты здесь не в том положении, чтобы предъявлять требования!
– Ребята! – крикнула другая кожемышь. – Это справедливо! Если уж мы собираемся его прикончить, пусть знает, почему.
– А кто сказал, что мы должны быть справедливы? Другие ведь не задавали никаких дурацких вопросов.
– Но они и не могли говорить, – быстро ответил Эхо.
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
Возгласы одобрения раздавались со всех сторон.
– Так Айспин вам действительно что-то должен? – спросил Эхо еще раз.
– Гм-м-м, – промычала одна из мышей. – Это слишком громко сказано. Мы ничего не должны друг другу – у нас особое сообщество. Если один из нас что-то дает, то другой дает в ответ, и обе стороны имеют от этого свою пользу.
– Это интересно! – ответил Эхо и вновь запнулся. О чем можно поговорить с кожемышами? Ему в голову не приходили никакие вопросы.
– А скажи-ка нам, – крикнула какая-то мышь сверху, с чердака, – почему мы тебя понимаем? Мы еще никогда не понимали, что говорят кошки.
– Потому что я не кошка. Я царапка.
– Посмотрите-ка на него, – крикнула какая-то мышь, – я сразу учуяла, что здесь что-то не так.
– Со мной все в порядке, – отважился возразить Эхо. – Я всего лишь не кошка, а царапка. Я могу говорить со всеми живыми существами на их собственном языке.
– В самом деле? Ты действительно знаешь все языки?
Эхо глубоко вздохнул. Разговор оживился. Ему удалось разбудить любопытство вампиров, и теперь его надо было поддержать.
– Да, во всяком случае, я всегда мог разговаривать с любым животным, с которым встречался.
– И с мышами?
– Я не разговариваю с мышами.
– Не разговариваешь?
– Я бы мог, если бы хотел. Но я не делаю этого.
– Почему?
Эхо насторожился. Об этом он никогда не задумывался. Это был действительно не самый подходящий момент, чтобы подчеркивать свою враждебность к мышам. Он попытался сменить тему, задав встречный вопрос:
– Что же вы делаете такого полезного для Айспина, что он приносит вам такие жертвы?
– Он предоставляет нам чердак, чтобы у нас была возможность спать в темноте. Из любого другого места нас давно бы вытурили. За это мы немного издеваемся над жителями Следвайи.
– Пьем их кровь.
– Мочимся в их колодцы.
– Испражняемся в их дымоходы.
Несколько вампиров зловеще засмеялись.
– Мы заражаем их болезнями, чтобы они слабели и не могли противостоять Айспину. Это наша лепта.
– Мы – мастера бактериальной войны.
– Виртуозы инфицирования.
– Мы – настоящая чума.
Опять послышалось всеобщее одобрительное шушуканье.
Здесь Эхо в голову пришла мысль: кожемыши, казалось, были в самом деле очень высокого мнения о своей злобе. Может быть, ему следовало на этом сыграть.
– Вы, похоже, бываете очень изобретательны, когда представляете интересы Айспина, – сказал он.
– Так и есть, – воскликнула одна из мышей. – Перед тем как идти на охоту, мы чистим зубы экскрементами жерлянки.
– Прежде чем помочиться в колодцы, мы пьем из луж на кладбище.
– Мы кусаем коров за вымя и отравляем их молоко.
– Теперь я понимаю, почему мастер ужасок оказывает вам такую честь, – сказал Эхо. – Без вас его могущество было бы вдвое меньшим. Но… – Он замолчал.
– Что «но»?
– Ничего. Это действительно целесообразное особое сообщество. Каждый с этого что-то имеет. Только… – Он опять запнулся.
– Ну, давай, признавайся!
– Что тебя не устраивает?
Эхо откашлялся.
– Н-да, это круто, как вы распространяете все эти болезни, страхи и тому подобное. Очень находчиво. И эффективно. Но я задаюсь вопросом: помогать тирану, угнетающему население целого города, – разве это нормально? И правильно ли это?
Возникла долгая пауза.
«Точное попадание!» – подумал Эхо. «Они как дети, которым однажды объяснили, что вообще существует такое понятие, как совесть. И это неудивительно, если с ними никто не разговаривает».
Одна кожемышь кашлянула и сказала:
– Послушай, малыш, сейчас мы расскажем тебе, что такое «правильно» и «неправильно». Мы расскажем тебе о том, что справедливо, а что нет.
Другая кожемышь продолжила:
– Будь внимателен: мы спим днем и бодрствуем ночью. Мы пьем кровь вместо воды. И мы видим ушами.
– Да, мы видим ушами, – подхватила третья мышь. – Верх для нас низ, а низ – верх.
– Наверху – значит, внизу, а внизу – значит, наверху, – проскандировали несколько вампиров.
– Нас считают омерзительными, а мы считаем, что мы прекрасны. Вы считаете себя красивыми, а мы находим вас безобразными.
Как будто получая эстафету, каждая кожемышь говорила одну фразу.
– Тебя удивляет, что у нас имеется свое представление о справедливости и несправедливости?
– О добре и зле?
– О настоящем и ложном?
– Мы вампиры, мой дорогой!
– Никто не понимает кожемышей!
– Никто!
– Никто!
– Никто!
– Ложь – это правда, а отвратительное – прекрасно! – раздался хор голосов.
– Люди ненавидят нас, их пугает наша внешность.
– Они выгоняют нас отовсюду, где только нас находят.
– Они натягивают сети и забивают нас дубинками, если мы в них попадаем.
– И это мы считаем несправедливым.
– Никто не понимает кожемышей!
– Никто!
– Никто!
– Никто!
Повсюду раздалось одобрительное шушукание и опять все затихло.
– У Айспина нет ненависти к нам.
– Он не боится нас.
– Он предоставляет нам место для ночлега.
– Он заботится о нашем выживании.
– Почему мы должны видеть в нем что-то плохое?
– Он варит животных! – бросил реплику Эхо.
– И что? А кто этого не делает?
– Я этого не делаю! – ответил твердо Эхо.
– Не делаешь? Ты вегетарианец?
– Нет, я не вегетарианец, но я не варю животных.
– Но ты их ешь.
– Ну да, э…
– У тебя раньше был хозяин? До Айспина?
– Да, одна старая женщина. Она умерла.
– Мы тебе сочувствуем.
– И что? Разве она не варила и не давала тебе время от времени какое-нибудь животное? Например, лосося или курочку?
Эхо опустил голову.
– Да…
– Ну, вот. Разве это делало твою хозяйку в твоих глазах злым человеком?
– Нет, – вынужден был согласиться Эхо.
– А ты? Ты ел вареных животных?
– Да.
– Ну а тебя это делает злодеем?
– Я об этом никогда не задумывался.
– Похоже, что ты вообще не любишь думать.
– Ты когда-нибудь уже ел кожемышей?
– Нет, ни разу! – решительно воскликнул Эхо.
– А мышь?
– Мышь… да, но не кожемышь!
– Ей! Мышь или кожемышь – какая разница?
Весь чердак заполнила всеобщая ругань, и Эхо понял, что он только усугубит свое положение, если будет продолжать вести разговор в том же духе. Этот вид мышей достаточно сообразителен, и, кажется, вампиры решили его как следует унизить перед казнью. Этого он не хотел допустить. Если уж этому суждено было произойти, то пусть это случится немедленно.
– А теперь послушайте меня, – сказал он, распрямившись и самоуверенно подняв голову. – Я сожалею, что так повел себя, когда сюда вошел. Я боялся и хотел это скрыть. Я думал, что обо всем договорился с Айспином, но я, кажется, заблуждался. Я не сделал вам ничего плохого, поэтому я не понимаю, почему вы собираетесь чинить надо мной суд. Так что прекратите наконец допрашивать меня как тяжкого преступника и делайте то, что вы можете делать. Я хочу только сообщить вам, что я очень ценю свою шкуру, и я заберу с собой стольких из вас, сколько смогу поймать. Пусть вас много, и даже если вы пьете кровь и умеете летать, вы, в конце концов, всего лишь мыши.
Прекрасная прощальная речь, ни прибавить, ни отнять. Последней фразой про мышей Эхо был доволен больше всего.
– Ты заключил сделку с мастером? – спросила одна из кожемышей после долгой паузы.
– Он составил документ, – ответил Эхо.
– Документ? Это серьезно.
– Что вы имеете в виду?
– То, что ты действительно заключил с ним сделку. Ты поймешь это самое позднее тогда, когда ты попытаешься ее нарушить.
– Какого же рода у вас договор? – спросила другая кожемышь.
– Он хочет купить мой жир.
– Ты торгуешь жиром?
– Речь идет о моем внутреннем жире.
– Ты мастер врать. У тебя ведь на теле нет ни грамма жира.
– Пока нет. Айспин хочет меня откормить до следующего полнолуния. Потом он перережет мне горло и выварит мой жир.
На чердаке вновь стало совершенно тихо. Не шевелилась ни одна кожемышь. Эхо слышал, как на улице свистел ветер, бренча по черепице. Он слышал крик ворон. Он совершенно забыл, что существовало что-то еще, кроме этого мрачного чердачного помещения.
– Тогда ты не должен больше терять времени, а идти наружу, на крышу, – прошептала одна из кожемышей.
Эхо решил, что он ослышался. Неужели он мог идти? Кожемыши не проронили ни звука.
– Вы позволите мне пройти на крышу?
– Разумеется. Это и так понятно.
– И вы не собираетесь меня прикончить?
– Мы и не собирались. Ты сам вынудил нас немного поприкалываться над тобой. Мы не притронемся к тому, кто попадает на чердак через тайную дверь, так как это означает, что это гость Айспина.
– Кроме того, ты непригоден к употреблению.
– Непригоден? Почему же? – Эхо пришел в замешательство.
– У тебя невкусная кровь.
– Откуда вы это знаете?
– Мы чуем это.
– Твоя кровь ни для чего не годится.
– Слишком чистая.
– В ней слишком мало липидов.
– У тебя, должно быть, две печени или что-то в этом роде.
– Скажи-ка, – спросила кожемышь, которая завязала разговор, – а как тебя зовут?
– Эхо.
– Очень красивое имя.
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!
– раздалось со всех сторон.
Эхо был совершенно ошарашен так внезапно изменившейся ситуацией и стал подыскивать нужные слова.
– Спасибо, – сказал он наконец и добавил: – А, э… как вас зовут?
Одна из кожемышей откашлялась и торжественно прохрипела:
– Меня зовут Влад Первый.
– Меня зовут Влад Второй, – крикнула вторая, сидевшая рядом.
– Меня зовут Влад Третий, – проскрипела следующая.
– Меня зовут Влад Четвертый.
– Меня зовут Влад Пятый.
– Меня зовут Влад Шестой.
– Меня зовут Влад Седьмой.
– Меня зовут Влад Восьмой.
– Меня зовут Влад Девятый.
– Меня зовут Влад Десятый.
Только после того, как представился Влад одиннадцатый, Эхо понял свою ошибку. Каждая кожемышь непременно хотела назвать свое имя, и только когда Влад Две тысячи четыреста тридцать восьмой представился, они показали Эхо, который почти умирал от голода, тайную дорогу на крышу.
Крыша крыш
Когда Эхо вышел на крышу, у него возникло ощущение, будто он попал в новый мир, который был значительно больше прежнего. Сильный ветер дул ему прямо навстречу и трепал его шерсть, почти сбивая с ног – так высоко он еще никогда не поднимался. От открывшейся глазам Эхо панорамы у него перехватило дыхание. Замок Айспина служил царапке монументальной смотровой башней, у подножия которой расстилалась вся Следвайя. То, что видел Эхо с городской мостовой и что представлялось ему гигантским лабиринтом с непреодолимыми стенами, отсюда, сверху, уменьшилось до модели в миниатюре, до беспорядочной коллекции игрушек, состоящей из кукольных домиков и строительных кубиков, между которыми двигались крохотные повозки и кареты и суетились люди, напоминавшие ретивых обитателей муравейника.
Эхо неожиданно понял, как удивительно мало знал он о мире, в котором жил. Его охватило непреодолимое желание исследовать ту область за горизонтом, над которой так ослепительно светит солнце. Между городом и далекими серо-голубыми горами, разделяющими землю и небо, переливаясь сотней оттенков, лежала зеленая полоса. Леса, луга, поля – эдакий коврик из лоскутов, созданный природой! Чтобы детально исследовать только его, Эхо потребовались бы месяцы. А может быть, годы. Или даже вся жизнь.
И здесь к Эхо вновь вернулись его заботы. Месяцы! Годы! Жизнь! У него осталось лишь несколько недель. Тридцать, нет, теперь уже всего лишь двадцать девять дней. Он посмотрел на луну. Какое жуткое ощущение – целый месяц там, наверху, созерцать знак собственной смерти. Эхо, словно капли дождя, стряхнул с себя печальные мысли и принялся исследовать крышу.
Это была крыша из крыш – устремленное вверх остроконечное чудо архитектуры с мелкими и крупными коньками, с каменными стенами и лестницами, которые, казалось, бессмысленно вели вверх и вниз.
Это была не первая крыша, по которой он лазил, но она была самой большой, самой высокой, самой необычайной и самой извилистой. Десятки дымоходов возвышались, как каменные грибы с жестяными шляпками. Большая часть кровли была выложена настолько профессионально, что любой специалист об этом мог только мечтать. Но на некоторых участках она вкривь и вкось выдавалась вперед, напоминая неухоженные зубы великана, поврежденные и покореженные ветром за сотни лет. На месте, где отсутствовала одна или несколько черепиц, смытых с крыши дождем, разросся дикий сад из чертополоха, различных трав и маргариток.
Сама по себе черепица казалась достаточно прочной, будто она была сделана из твердого как сталь кровельного сланца, не подлежащего износу. Ее поверхность была шероховатой, покрытой тонкими бороздками и выпуклостями, благодаря которым лапы Эхо не скользили. Один неверный шаг, одно неверное движение – и он полетит, как камень, мимо окон замка Айспина, в объятия Следвайи, все ниже и ниже, пока не рухнет на тротуар города и его кости не раздробятся на тысячи мельчайших фрагментов. И совершенно неважно, приземлится он на лапы или нет, потому что при падении с такой высоты ему не поможет ни его гибкий скелет, ни мягкие лапки.
Лестницы также подверглись воздействию ветра и ненастий, в некоторых местах они треснули и обвалились, и Эхо все время приходилось совершать смелые прыжки, чтобы преодолеть образовавшиеся проемы. Но именно такие опасности манили Эхо. Ему нравилось здесь, наверху, балансировать между черепицами, перепрыгивать с одной крыши на другую. Это будило в нем честолюбие, когда ему было нужно самым тщательным образом обдумывать каждый шаг, выверять положение своего тела и держать равновесие. Это было истинной жизнью царапок, когда он и его сородичи, казалось, пришли в этот мир с одной-единственной целью – изящно бродить по крышам. Эхо прогуливался так всю свою жизнь, будь то широкая улица или узкая стена, он как будто балансировал на стальном канате, а под ним зияла бесконечная бездна. И именно сейчас ему пришло в голову, что все это было лишь подготовкой к этому мгновению. Крыша замка Айспина была вершиной всего кровельного искусства! Она была настолько совершенной, что казалось, будто ее в давно минувшую эпоху конструировал фанат царапок и потом оставил ее красиво разрушаться в течение столетий только с одной целью – чтобы Эхо мог сейчас по ней прогуливаться. То и дело Эхо ощупью продвигался вперед, проверяя лапой прочность черепицы. Если раздавался треск или скрип или черепица оседала, то он останавливался, запоминал это место и искал другой путь. Если же он видел, что черепица прочна, он решительно наступал на нее. Иногда он даже решался на небольшой прыжок, чтобы потом опять неподвижно замереть и навострить уши, с любопытством прислушиваясь и принюхиваясь. Минутку, кажется, здесь пахнет царапковой мятой. Он потянул носом еще раз. Да, несомненно. Это был дурманящий запах царапковой мяты, самой лучшей травы в мире! Эхо сразу потерял голову, забыв про всякую осторожность, и сделал пару отважных прыжков вверх. Остановившись на узком коньке стропил, он посмотрел вниз на другую сторону. И правда – там, внизу, на лестничной площадке стоял огромный глиняный горшок с пышным, утопающим в цветах кустом царапковой мяты, вокруг которого жужжали шмели.
Что так восхищает царапок в царапковой мяте и почему она мгновенно превращает их в мурлычущий клубок блаженства, до сей поры остается одной из неразгаданных тайн цамонийской биологии. Во всяком случае, Эхо моментально проявил естественные повадки своего вида, как только обнаружил эту чудо-траву: он мягко соскользнул с крыши вниз и, опустив голову, крадучись обошел вокруг глиняного горшка, незаметно принюхиваясь и выжидая момент. Затем он подпрыгнул вверх, плюхнулся в самую середину куста и в экстазе стал обнюхивать каждый стебель, каждый листок и каждый цветок сверху донизу, при этом мурча, как детский волчок. Потом он еще долго мяукал перед кустом, как будто исполняя для него любовную серенаду. И только после этого он наконец важно зашагал прочь, еще больше пританцовывая, чем прежде, набравшийся сил и окрыленный, производя хвостом все новые и новые элегантные движения.
Значит, мастер ужасок Айспин все же не обманул его. Эта крыша скрывала еще и другие восхитительные вещи, не только великолепную мяту. Эхо не только представлял себе это – он мог уловить запахи! Жареные голуби и перепелки, медовое молоко. Невидимый, пышно накрытый праздничный стол парил в воздухе. Мята была всего лишь средством, которое своим запахом должно было возбудить аппетит, пищевые удовольствия ждали Эхо где-то в другом месте. Но где? Эхо поднимался все выше и выше по карнизу, пока не попал на террасу, поросшую мхом. Множество черепичных пластин, видно, здесь когда-то отвалились и скатились вниз, как сноуборд в горах, и кто-то, вероятно, Аспин, разбил здесь сад. Это был настоящий небольшой реликтовый лес, который вел в самую глубь чердака, с твердым мшистым грунтом, высокой травой и бурьяном. Эхо тихо пробирался через густой кустарник, пригнувшись, как охотник, подкрадывающийся к дичи. Два запаха смешались в один и вытеснили все прочие: запах меда и молока.
Дорогу Эхо преградил чертополох, напоминая склоненные копья, но он отвел его в сторону, выпустив когти. Ничто больше не отделяло его от цели, которая теперь была уже совсем близко. Он раздвинул лапами заросли желтой травы и впервые увидел его – молочное озеро! От легкого ветра белоснежная поверхность подернулась рябью. По озеру плыли маленькие тростниковые лодки, а их пассажирами были жареные с хрустящей корочкой голуби и приготовленные на гриле рыбы. Они были одеты в кукольную одежду и сидели в лодках с бумажными зонтиками. Эхо был восхищен.
Он подполз к берегу молочного озера и, высунув язык, начал ловко лакать молоко, в которое в самом деле был добавлен мед! После того как Эхо утолил свою первую жажду, он лапой вытащил из одной лодки голубя, снял с него кукольное платье и съел птицу целиком от хрустящей корочки до костей. Он съел грудку, шею и крылья, а потом своим шершавым языком слизал с костей оставшееся мясо, пока перед ним не остался лишь обглоданный скелет.
После этого Эхо, кряхтя, улегся на мох, чтобы немного вздремнуть после трапезы для улучшения пищеварения. Он рассеянно рассматривал бледный скелет птицы, играючи теребя его своими лапами, и внезапно ему в голову пришли мрачные мысли. Он испугался при одной мысли о том, сколько энергии затратил Айспин, чтобы его откормить. Мастер ужасок принес сюда, наверх, ванну, возможно, даже ставя под угрозу собственную жизнь. Он поставил ее здесь во мху и заполнил молоком, принося ведро за ведром. Он не только великолепно приготовил птицу, но и подобрал для нее кукольную одежду и смастерил лодки. Как серьезно он к этому подошел! Как жаждал мастер ужасок, чтобы тощий царапка разжирел! Эхо тут же вскочил, его желание поспать мгновенно исчезло.
Подавленный, чуть дрожа, он стал подниматься выше. Это было абсолютно невозможно, методично исследовать крышу – лестница вела то вверх, то опять без каких-либо причин спускалась вниз или поворачивала за угол и завершалась скатом. Поэтому надо было или возвращаться назад, или карабкаться по крутой крыше. Эхо то и дело заглядывал в зияющие всюду треугольные оконные отверстия, но не видел ничего, кроме сплошной темноты. Может быть, там, внизу, были кожемыши? Или под этой сумасшедшей крышей находился еще один чердак, который защищал вампиров от ветра и ненастья? Тут и там он наталкивался на диковинные высеченные орнаменты, причудливые каменные скульптуры и странные водосливные желоба. Он чувствовал себя исследователем, который обнаружил руины погибшей цивилизации.
И вдруг он опять ощутил в воздухе новый аппетитный запах. Что это было? Жареные колбаски? Рыбные фрикадельки? Приготовленная на гриле птица? Эхо отправился навстречу запаху. Он осторожно завернул за угол и наткнулся на следующий созданный Айспином рай для царапок. Это была дымовая труба из красного кирпича размером в человеческий рост, которая располагалась на маленькой, чуть скошенной крыше. Мастер с помощью специальной проволоки и обрезанных веток превратил ее в подобие рождественской елки, на которой на тонких нитях висели различные лакомства: хрустящие жареные колбаски, маленькие рыбные фрикадельки, пахнущие чесноком отбивные котлеты из баранины, панированные куриные ножки и поджаристые крылышки. Внизу стояла кастрюля со свежими сладкими сливками.
Эхо глубоко вздохнул. Мрачные мысли в одно мгновение покинули его, и изо рта потекли слюнки. Он немедленно приступил к делу и начал сбивать лапой висящие кулинарные изыски и тут же их съедать. Они были вовсе не такими простыми, как казалось на первый взгляд, а приготовлены с большим изощрением. Колбаски нафаршированы крошечными крабами, нашинкованным луком и кусочками яблока и приправлены шалфеем, а куриные ножки, очевидно, целый день мариновались в красном вине, благодаря чему их розовое мясо стало мягким, как масло, и таяло во рту. Бараньи отбивные были завернуты в ветчину, нашпигованы розмарином и обжарены. Все имело отменный вкус.
– Ну как? – неожиданно раздался чей-то голос. – Вкусно?
Эхо так испугался, что баранья отбивная выпала у него изо рта. Он огляделся вокруг, сначала посмотрел налево, потом направо, но никого не было.
– Посмотри наверх! – крикнул голос.
Эхо поднял глаза вверх, на трубу. Из нее высовывалась голова одноглазого филина, который пронизывающим взглядом смотрел на Эхо.
– Я спросил, нравится ли тебе еда. – У филина был низкий звонкий голос. – В любом случае я желаю тебе приятного аттепита.
Аттепита? Он сказал «аттепита»?
– Большое спасибо, – ответил Эхо осторожно. – Да, очень вкусно. Выходит, я съел твою еду?
– О нет, – ответил филин. – Я к ней даже не прикасаюсь. Я здесь только живу. Мое жилище в этой трубе.
– Я не знал, что здесь наверху кто-то живет.
– Теперь ты это знаешь. Только пусть это останется между нами. Я бы не хотел, чтобы об этом знал кто-то еще. Меня зовут Фёдор Ф. Фёдор, но ты можешь называть меня просто Фёдор.
Эхо не решился спросить его, что означает «Ф» между двумя «Фёдорами».
– Очень приятно. А меня зовут Эхо. Значит, ты живешь в трубе?
– Я ею никогда не пользуюсь. У нее есть крыша, и мне этого вполне достаточно. – Филин долго молча смотрел на Эхо. – Раз ты можешь со мной разговаривать, значит, ты, должно быть, царапка, – сказал он.
– Точно, – подтвердил Эхо.
– Все понятно. У тебя две печени, ты это знаешь? Я немного знаком с биоголией.
– Ты хотел сказать с «биологией»?
Фёдор сделал вид, будто он не услышал возражение Эхо.
– Инретесно, как тебе удалось преодолеть кожемышей, – сказал он. – На этой крыше не было еще ни одного животного, которое не обладает аэровинагационными способностями.
Инретесно? Аэровинагационными способностями? Язык Фёдора приводил Эхо во все большее замешательство.
– Я с ними беседовал, – ответил он.
– А-а-а, высокое искусство диплотамии! – воскликнул Фёдор. – Понимаю. Ты мапинулировал ими с помощью армугентов, не так ли?
И здесь, наконец, Эхо понял, в чем дело: Фёдор любил использовать в своей речи иностранные слова, хотя у него, очевидно, были с этим проблемы. Или броплемы, как бы сказал он.
– Я предпочитаю использовать свой разум, нежели когти.
– Ты комминуцировал с ними вместо того, чтобы сражаться! Ты настоящий фаципист! – восторженно заявил Фёдор. – Это опмитально! Не может быть большей гарномии в наших взглядах! Ведь по всем вопросам можно вести диксуссию, это и мое мнение.
– Ты знаешь так много иностранных слов, – сказал Эхо.
– Можно и так сказать, – ответил Фёдор и немного взъерошился. – Я – инлектетуал. Так называемая энклицопедия иностранных слов, кофирей высшего класса. Для меня важно не хвастаться своим унисервальным образованием, а соблюдать языковую тончость. Для этого не нужно посещать гинмазию, вполне достаточно собственной ивиниацитивы.
– В таком случае ты тоже один из жильцов Айспина?
– Об этом я даже не хочу слышать! С этим кринимальным инвидидуом я не имею ничего общего! Я занял эту трубу, чтобы простетовать против махинаций Айспина.
– Похоже, ты его не очень-то жалуешь.
– И здесь я не одинок! Он – пазарит общества! Он торчит в городе как руфункул. Он все инцифирует своей тинарией. Пока Айспин сохраняет свою дактитуру, не может быть никакой реванколесценции. Нам нужна реловюция! Реловюция протелариата Следвайи.
Эхо невольно обернулся, чтобы удостовериться, что их никто не слышит.
– Не слишком ли ты неосторожен в своих взглядах? – спросил он тихо. – Я имею в виду, что я ведь для тебя совершенно чужой, а ты…
– Я все знаю, – успокоил его Фёдор. – Ты мне совсем не чужой. Ты – жертва алмихических махинаций Айспина. Он хочет тебя канзить и извлечь твой жир.
– Откуда ты это знаешь?
– Во-первых, потому что он это проделывает со всеми животными, кроме кожемышей. Я все знаю. Все! Я веду наздор за этим зданием уже много лет. Я знаю каждый дымоход, каждый тайный ход в каменной кладке. Я видел животных в клетках. Я видел, как он превращал их в комочек жира. Сейчас здесь остались только клетки.
– Ты ползаешь здесь по дымоходам? – спросил Эхо. – Зачем ты это делаешь?
– Я шпионю за Айспином и пытаюсь выведать его махинации. Я везде и нигде. Никто не видит меня, но я вижу всех. Я был свидетелем множества молоногов Айспина, которые он произносил в одиночестве. Я знаю все его далеко идущие планы. Его тоталитарные мечты.
– А это не опасно? – спросил Эхо. – Я имею в виду, если он тебя обнаружит?
Филин проигнорировал и этот вопрос. Он наклонился к Эхо, широко раскрыл глаз и, понизив голос, прошептал:
– Послушай, мальчик, ты в большой опасности. Айспин намерен – ни много ни мало – стать хозяином жизни и смерти. И хотя это попахивает манией величия, он очень близок к этому. А ты – последнее колесико, которого ему недостает, чтобы запустить свою машину.
– Откуда ты это знаешь?
Филин вновь нахохлился.
– Может быть, это всего лишь особый дар комбанирования. Может быть, декетивное чутье, инстинктивное чувство – можешь назвать это итниуцией. В последнее время многое указывает на то, что все приведет к акопалиптическому филану. К страшному сцеранию неслыханных масштабов! И с тех пор, как ты появился здесь, процесс ускорился. С этого времени Айспин пребывает в еще более веселом расположении духа, чем прежде. Если бы ты видел его прошлой ночью во время его эксмерипентов. Это был настоящий эстказ!
У Эхо постепенно зарождалось какое-то недоверие. Откуда ему знать, правда ли то, что говорит эта необычная птица? Может быть, он союзник Айспина и должен его проверить.
– Скажи-ка, а почему ты мне все это рассказываешь?
– Потому что ты единственный, кто может его остановить, – прошептал филин.
– Как я должен это понимать?
– Уже давно мастер ужасок вываривает жир редких животных и хранит в нем запах их душ. И он постоянно перемешивает этот жир и запахи, потому что хочет получить первичный материал, из которого можно создавать новые жизни. Prami Zetaria! Мне кажется, что он настолько приблизился к своей цели, что, возможно, при ближайшем полнолунии он ее достигнет. Для этого ему нужен всего лишь жир и душа одного-единственного животного – царапки. Это следует из твоего пребывания здесь. Судя по всему, ты – последнее звено в планах мастера. Твой жир – единственный отсутствующий индигриент. Только ты можешь это остановить.
– Да? И каким же образом? – спросил Эхо.
– Очень просто: тебе надо просто исчезнуть. Еще пару дней ты можешь основательно набивать свой живот, а потом просто сбежать. В огромный мир за пределами этого замка. Лиши его своего царапкового жира, и он будет полностью домерализован.
– Но я заключил с ним договор.
– Договор? – Филин испуганно посмотрел на Эхо. – Ирюдический документ? В самом деле? Это очень плохо.
– Да, – вздохнул Эхо, – договор надо соблюдать.
– Что за ерунда! Договоры для того и существуют, чтобы их нарушать! Но договор с Айспином – это другое дело.
– Что ты имеешь в виду?
Филин испуганно посмотрел по сторонам.
– Дело в том, что Айспин имеет различные средства и пути, чтобы заставить тебя соблюдать этот договор.
– Какие средства ты имеешь в виду?
– Ты это увидишь, если только попытаешься нарушить ваш кантрокт.
– Что-то подобное мне уже говорили кожемыши. Значит, ты тоже считаешь, что у меня нет никакой надежды выйти отсюда живым?
– Я этого не сказал. Я вообще-то по натуре опмитист, и моим цинприпом является надежда. Но твой случай действительно на редкость сложен. Мне нужно как следует об этом поразмышлять.
От порыва ветра зашелестели листья на ветках, украшавших дымоход. Эхо обернулся. Вдали ползли тяжелые грозовые тучи.
– Кламитические условия в ближайшее время ракидально изменятся, и тогда здесь, наверху, станет очень неуютно, – сказал филин. – Атфосмера заряжается эректличеством, давление на барометре растет – наверняка будет гроза. Я пойду в подвал, чтобы поймать пару мышей. Я, к сожалению, должен сам заботиться о своем пропитании.
– Возьми себе пару колбасок, – предложил ему Эхо.
Филин состроил недовольную мину.
– Нет, нет, нет, я принципиально не притрагиваюсь ни к чему, что готовится на чертовой кухне Айспина. Это одно из моих самых главных правил.
– Как хочешь, – сказал Эхо, – но ты многое теряешь.
– Я бы посоветовал тебе тоже найти себе подходящее сухое место, – сказал Фёдор.
– Хорошо. И большое спасибо за приятную беседу и добрые советы.
– Это была не приятная беседа – это была конспаритивная встреча. И это не были добрые советы – это были стартегические размышления. С этого момента мы одна команда.
– Команда?
– Общность судьбы. Братья по духу. Товарищи в борьбе. Скоро мы увидимся снова.
Фёдор Ф. Фёдор закрыл глаз и исчез в дымоходе.
Царапка покрутился, разглядывая небо. Над Синими горами сгущались плотные дождевые тучи, теплый влажный ветер становился все сильнее, и Эхо чувствовал себя все неуютнее – ему не хотелось, чтобы гроза застала его здесь, на крыше. В его голове царила сплошная неразбериха от сказанного Фёдором и от его искаженных иностранных слов, к тому же он обессилел от обильной еды. В результате он решил вернуться в дом и немного поспать, чтобы переварить услышанное и съеденное. В конце концов, это было насыщенное событиями утро.
Как варят привидение
Эхо едва верилось, что ему удалось сбежать от Айспина. Он просто плюнул на договор, тайком улизнул из замка и побежал через всю Следвайю, чтобы впервые в своей жизни пересечь границу города. Он опасался, что мастер ужасок сразит его ударом молнии с дистанционным управлением или превратит его в камень, но не случилось ничего подобного. И вот он уже находился в горах, которые видел с крыши Айспина. По обеим сторонам возвышались серые отвесные скалы, которые были выше стен на улицах Следвайи и даже выше замка мастера ужасок.
Но неожиданно все вокруг загремело и рухнуло, шум чеканящих шагов и лязгающих костей летел со скал, раздаваясь то тут, то там. Эхо сразу понял, откуда шел этот грохот. Это был угрожающий звук, который производил мастер ужасок своими подбитыми железом подошвами. Вместе с ним появился и ужасающий запах серы и фосфора. Затем горы целиком опустились в темноту, как при неожиданно начавшемся урагане, и Эхо, опасаясь увидеть худшее, посмотрел наверх. И он увидел одетого в черный парадный костюм Айспина, возвышавшегося над всем, что его окружало, превратившегося в великана, выросшего в тысячи раз и превосходившего по своей высоте даже горы. Он наклонился и небрежным движением руки сбросил с одной из гор вершину, которая с грохотом покатилась вниз, разлетаясь на тысячи фрагментов, и затем превратилась в неудержимую лавину, несущуюся на Эхо. Он хотел убежать, но его ноги будто налились свинцом, и он едва мог оторвать их от земли. Лавина с грохотом приближалась, мимо него полетели первые камни, но когда он присмотрелся, то с ужасом понял, что это были не осколки пород, а катящиеся головы с лицом мастера ужасок.
– Безотзывное обязательство! – кричала одна из голов.
– Нерасторжимое юридическое обязательство! – вторила ей следующая.
– Беспощадное уголовно-правовое преследование! – добавляла другая.
Эхо проснулся. Он лежал в своей корзинке за печкой Айспина в невероятно неестественной позе. Одеяло так туго было намотано вокруг его тела, что ноги у него были практически скованы. Видно, во сне он вел ожесточенный бой с одеялом. Он со стоном и кряхтением высвободился из одеяла и потом сонно и неуклюже вылез из корзинки.
Гроза уже разразилась прямо над замком, когда Эхо шел по коридору в лабораторию Айспина. Дождь хлестал в открытые окна, а молния так ярко освещала помещение, что царапка вынужден был зажмуривать глаза. «Закрытые окна, – бормотал Эхо, втянув голову в плечи. Хорошо бы закрыть окна».
Айспин уже ждал его. Он решил воспользоваться стихией, чтобы продемонстрировать царапке сногсшибательный алхимический эксперимент. Что больше подошло бы для этого, чем кулисы лаборатории с ее высокими остроконечными окнами, за которыми проплывали дождевые тучи? Что могло служить лучшим акустическим музыкальным сопровождением, чем устрашающе близкие раскаты грома? По всему помещению были расставлены десятки горящих болевых свечей, которые своим мерцающим светом и сдерживаемыми стонами создавали нужный дискомфорт.
На мастере ужасок была бархатная мантия винно-красного цвета с золотой аппликацией и трехконечная шляпа из черных как смоль вороньих перьев, которая еще больше делала его похожим на дьявола, чем обычно. Он стоял возле своего жирового котла, под которым, как всегда, исправно горел огонь, но на сей раз в нем не варились никакие экзотические животные. То, что в нем бурлило и кипело, казалось обычной водой.
– Ну что? Как ты пообщался с кожемышами? Соответствовал ли завтрак на крыше твоим запросам?
– Не могу пожаловаться, – ответил Эхо. – Крыша великолепная. Ну а к кожемышам надо привыкнуть. – О встрече с Фёдором Ф. Фёдором он намеренно умолчал.
– Хорошо, – сказал Айспин. – Мне кажется, что ты уже немного поправился.
Неожиданно раздался мощный раскат грома, и Эхо съежился. С тех пор как его выкинули из дома, он научился серьезно относиться к грозе. Это была не детская боязнь, которая заставляла его трепетать при каждом раскате грома и каждом ударе молнии, это было вполне обоснованное опасение возможной катастрофы. Он видел, как сильнейшие молнии расщепляли могучие дубы и сжигали амбары. Лаборатория находилась на большой высоте, в центре плотных дождевых туч, которые проникали через оконные отверстия. Здесь всюду стояли лабораторные приборы из серебра, меди и железа, что являло собой опасные объекты для статических разрядов. В этом помещении было так много легковоспламеняемых, взрывоопасных материалов и порошков, что одной-единственной молнии было бы достаточно, чтобы весь замок взлетел на воздух. Но мастер ужасок так спокойно орудовал у котла, что казалось, будто он наслаждается рискованностью всей этой ситуации. Да, Эхо подозревал, что мастер за его спиной тайно управлял грозой.
– Послушай, – сказал Айспин, качая с помощью воздуходувного меха воздух в огонь под котлом, – я хочу немного познакомить тебя с основами алхимии.
– С основами? – переспросил Эхо чуть разочарованно. – А я думал, что речь идет о новейших достижениях алхимии. О тайнах, над которыми бьются даже опытные алхимики, и тому подобное… Ты же сам это говорил!
– Кто хочет познать весь мир, должен для начала выучить таблицу умножения, – ответил Айспин, голос которого заглушил очередной сильнейший раскат грома. – Тот, кто хочет написать роман, должен прежде всего овладеть алфавитом. Кто намерен сочинить симфонию, должен познакомиться с нотами. Что толку рассказывать тебе о Prima Zateria, если ты не знаешь, как варят привидение?
Эхо навострил уши.
– И мы будем это делать? Мы будем варить привидение?
– Возможно. Посмотрим. Вероятно. Может быть. А может, и не будем. Это получается не всегда. Алхимия – это наука, но, к сожалению, неточная. Близкая к искусству, насколько это возможно для науки. А произведения искусства получаются не всегда.
Эхо с любопытством подошел ближе и потерся о ноги Айспина.
– Мы будем создавать произведение искусства, великий мастер?
– Вообще-то это была всего лишь шутка, – ответил Айспин. – Студенческая забава.
– А я думал, что ты никогда не шутишь.
– Кто это сказал? – Айспин с удивлением посмотрел на царапку.
– Ты сам это говорил.
– Я? В самом деле? Что только не говорят… Я всегда любил шутить.
– Так-так. И когда же в последний раз? – спросил Эхо, затаив дыхание.
Айспин задумался.
– Это было… э… это было… в последний раз… э…
– Ну?
– Это было… – Айспин явно напряженно думал. – Это было… бог мой, это было в мои студенческие годы!
Впервые Эхо не увидел в мимике Айспина того привычного выражения его внутренней холодности и превосходства. Это было выражение откровенного замешательства. Но оно, впрочем, так же быстро исчезло, как и появилось, и сменилось обычной гримасой власти и силы воли.
– Ну так что? – фыркнул он. – Варить мне привидение или нет?
Эхо согнулся от резкого голоса Айспина, как от удара меча.
– Я бы попросил вас об этом, – сказал он тихо.
Мастер ужасок отложил в сторону воздуходувный мех и поспешно собрал свою мантию.
– Алхимики всегда пытались всякими смехотворными попытками изменить материю, – сказал он. – Они пытались превратить свинец в золото, кровь в вино, вино в кровь, дерево в хлеб, а хлеб в бриллианты. Тогда считалось в высшей степени профессионализмом, если алхимик в полнолуние опрыскивал камень намагниченной ртутью и надеялся, что тот превратится в марципан.
– Но свинец в золото – это ведь нормально или нет? – спросил Эхо осторожно. Он когда-то уже об этом слышал.
Айспин озабоченно вздохнул.
– Я вижу, что твои знания в области алхимии соответствуют уровню средневекового деревенского дурачка. Поэтому я должен начать с самых азов.
Царапка опять съежился, правда, на сей раз не из-за раската грома. Мастер ужасок действительно мог легко обидеть своей прямолинейностью. Эхо сделал обиженную мину и отошел в сторону.
– Золото и свинец! – воскликнул Айспин с насмешкой в голосе. – Древние алхимики специально выбрали для превращения два наиболее твердых вещества.
Эхо спрятался за беспорядочной стопкой ветхих фолиантов.
– И что? – крикнул он из своего укрытия. – Почему бы и нет?
– Чем плотнее масса, тем меньше ее способность к превращению! – ответил Айспин. – Точно так же ты можешь научить летать и кирпич. Только с летучими веществами у нас есть шанс, это тебе может подтвердить любой образованный алхимик.
Мастер ужасок откупорил стеклянную бутыль, в которой плескалась красноватая жидкость, и выпустил из нее крошечное розовое облачко. Эхо мог бы поклясться, что облако хихикнуло, прежде чем исчезло. Эхо, преисполненный любопытства, снова вышел из своего укрытия.
Айспин стоял перед достаточно впечатляющей картиной, написанной маслом, на которой было изображено извержение вулкана.
– Длительное изучение живописи катастроф научило меня кое-чему важному, – сказал он, погрузившись в созерцание картины. – Кто однажды внимательно наблюдал, как безжалостно пожар уничтожает город или как планомерно вулкан накрывает своей лавой деревню, как методично смерч обрушивается на остров и как кровожадно цунами стирает с лица земли все морское побережье и все живое на нем, тот не поверит больше, что эти силы природы властвуют вслепую. Это мыслящие существа, как ты и я!
И будто в подтверждение его смелых слов вспыхнула мощная молния, за которой последовал сильнейший раскат грома.
– Но мысли, порожденные молнией, не могут быть добрыми, – сказал Эхо, втянув голову в плечи.
– Разумеется, нет, – резко ответил Айспин. – Стихия может порождать мысли только о силе и жестокости. В этом смысл ее существования, ее цель, ее судьба: разрушать, очищать землю от всего лишнего, не раздумывая и не растрачивая ни капли своей силы на милость или сочувствие. Это великие и абсолютно чистые мысли.
Мастер ужасок вновь устремил свой взгляд на картину.
– Но важным вопросом здесь, – продолжал он, – является то, как проявляются эти мысли.
Эхо попытался представить себе, как могли бы выглядеть мысли лесного пожара, но ему не хватило силы воображения. Он видел лишь колеблющееся пламя и обугленные деревья.
– Там, где есть огонь, – есть и дым, – сказал Айспин. – Если кому-то однажды удалось понять, что дым – это раздумья огня, запах серы – кошмарные сны вулкана, а пар – идеи гейзера, то вскоре станет ясно, что вся земля – это нечто живое, выдыхающее что-то из себя и думающее.
Эхо не нравилось то, какой оборот принял их с Айспином разговор, и пугал тон его речи, в котором слышался все более угрожающий оттенок. Очередная молния осветила лабораторию, а от мощного раската грома задребезжала посуда.
– Если Земля – живое и думающее существо, – воскликнул Айспин громким голосом навстречу бушующему урагану, – и раз я знаю, как проявляются ее мысли, то ведь тогда можно покончить со всеми этими ужасками, если я смогу внедриться в эти мысли, сумею их читать, расшифровывать и, наконец, даже влиять на них!
Через оконные отверстия в лабораторию ворвался ветер, заколыхав огонь на болевых свечах и порождая их стоны, в которых слышалась надежда на то, что пламя погаснет. В воздух взлетели бумажные листки, и забренчали кости на скелетах животных. Затем ветер опять стих, пламя на свечах выровнялось, и снова послышался их привычный, чуть слышный стон.
– Да, – воскликнул Айспин, – тогда я смог бы принять участие в творческом процессе! В вечном созидательном совершенствовании природы, которое всегда порождает новые жизни!
Вокруг башни одновременно разорвалось с полдесятка молний. Стало светло как днем, и на стене лаборатории отразилась увеличившаяся в несколько раз тень мастера ужасок. Эхо испуганно прыгнул под табурет, подождав, пока стихнет гром, а затем спросил дрожащим голосом:
– Когда же мы начнем создавать наше произведение искусства, мастер?
Айспин посмотрел на Эхо затуманенным взором, как будто у него возник провал в памяти и он пытается вспомнить имя своего собеседника.
– Гм? – произнес он и посмотрел в большой котел.
– Отвар для привидения уже достаточно нагрелся, – пробормотал он. – Наэлектризованность атмосферы и высокая влажность воздуха тоже не могут негативно сказаться на эксперименте… я бы даже сказал, что условия идеальны. Ну хорошо, начнем, пожалуй! Я начинаю варить привидение. Ты мне поможешь?
– Если только мне не придется это потом есть! – ответил Эхо.
Айспин хрипло засмеялся.
– Не бойся! Мы можем немедленно начинать. Я уже все подготовил.
Айспин подошел к металлическому шкафу и открыл его. А когда он стал в нем рыться, оттуда выполз ледяной туман и почти полностью окутал мастера ужасок. Потом он достал два шарика жира и поднес их к пламени свечи.
– Мертвый газ и туманная медуза, – сказал он. – Больше нам ничего не потребуется. Это будет совсем простое привидение.
Он закрыл шкаф, подошел к котлу и бросил один из шариков в отвар. Когда он расплавился в кипящей жидкости, из котла донесся слабый продолжительный стон, от которого у Эхо заледенела кровь.
– Это был газ с кладбищенских болот под Дуллсградом, – объяснил Айспин. – Не имеет никакого значения, из какого животного он взят, главное, что этот газ мертвый.
Эхо собрался с духом и прыгнул на стол, чтобы ему было удобнее наблюдать за процессом, происходящим в котле.
Айспин бросил второй шарик в отвар. Жир растопился, из него выскользнула крошечная белая змейка, поплавала некоторое время по бурлящей поверхности и вновь погрузилась в жидкость.
– Это был образец небельхаймской туманной медузы. Невероятно, что только может выдержать эта полуорганическая субстанция. Ты можешь варить ее в воде и даже в жидком свинце или соляной кислоте. Ее можно бросить в алхимическую печь и нагревать до самой высокой температуры. А можно на целый год заморозить, замариновать в ртути, поместить в вакуум, колотить по ней кувалдой. Ей ничего не будет. Но смотри внимательно…
Айспин достал из-под мантии флейту, поднес ее к губам и начал играть простую благозвучную мелодию, напоминавшую детскую песню. Из отвара показалась белая туманная змейка, извиваясь, как червь на крючке. Айспин перестал играть.
– Музыка. Музыка сводит ее с ума, – сказал он. – Эта медуза не переносит никакой другой музыки, кроме тромпауновой. При этом она еще должна быть красивой. Ты видишь – она умирает. Она убивает самое себя, растворяясь в воде. Она соединяется с трупным газом. Это вторая ступень.
Эхо с восхищением наблюдал, как туманная змея нырнула в воду и растворилась в ней. Потом он услышал какой-то стук и увидел ляйденских человечков, которые в этот момент из-за чего-то начали дебоширить в своих бутылках и барабанить кулачками по стеклянным стенкам. Айспин, совершенно не обращая внимания на происходящее, сунул руку в карман своей мантии и достал из него какой-то черный порошок, который бросил в котел. Жидкость среагировала самым удивительным образом: сначала позеленела, потом покраснела, далее приобрела пурпурный цвет и наконец опять стала зеленой.
– Сушеные экскременты временных улиток, – сказал Айспин небрежно, как будто он добавил в отвар щепотку перца. – То, что последует дальше, вообще-то не имеет к науке никакого отношения. Требуется всего лишь преодолеть время, необходимое для химических и межпространственных процессов в котле. К тому же будут произнесены традиционные заклинания. Они не оказывают совершенно никакого влияния на процесс, но я ничего не могу с собой поделать – я ужасно люблю этот старый фокус-покус.
Он откашлялся, воздел руки к небу и воскликнул:
- – То, что было и ушло,
- Опять должно начаться.
- То, что было и ушло,
- В зелье возрождаться,
- В котел возвращаться
- Во славу алхимии.
Эхо внимательно наблюдал за происходящим сверху. Смесь в котле множество раз меняла цвет, и из нее вылетали отливающие разными цветами пузыри, которые парили по всей лаборатории. Айспин продолжал декламировать:
- – Трупный газ с туманною медузой,
- Слейтесь в желчи ядовитой!
- Замомин и жир паучий,
- Дух – покинь ты трупный одр!
- Поднимись из медной кадки,
- Разорви оковы хладны
- Мира жуткого, загробного!
Жидкость в котле поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, и на поверхности возникали воронки, которые затягивали вспухающие пузыри вновь в глубину котла. Эхо еще никогда не видел таких причудливых движений жидкости. И чем дольше он за этим наблюдал, тем больше он верил в те вещи, которые происходили в глубине – мелькали беспокойные тени и формы, как будто котел был окном в другой, зловещий мир. Неожиданно отвар в некоторых местах поднялся, напоминая покрывало, под которым что-то двигалось. Из глубины котла раздался рев, напоминающий звук, издаваемый диким зверем, который хочет выпрыгнуть наружу. Эхо инстинктивно отступил на столе на пару шагов назад, хотя он и так был в метре от происходящего.
- – Я знаю, дух, меня ты слышишь,
- Мою исполни ты мольбу –
- Покинь оплаканные страны,
- Пройди чрез узкие врата,
- Что разделяют жизнь и смерть.
- Хоть имя их никто не знает.
Отвар превратился в маленькое море во время сильного шторма, с множеством крошечных волн, которые безудержно стремились в центр. Там белая как снег жидкость пенилась и поднималась вверх вопреки всем законам природы. Айспин вновь воздел руки к небу и воскликнул:
- – Дух, воплотись,
- Но меру помни!
- Пусть жалкие нюансы
- Твой не нарушат облик.
- Ни руки не нужны тебе, ни ноги,
- Когда ты превратишься в простыню!
Бурлящая пена взмыла вверх, как водяной смерч, спала и вновь начала подниматься. Эхо отступил назад, споткнулся о старую книгу и чуть было не обжег хвост о болевую свечу. Вихрь обрел бесформенные очертания, разрастаясь и в высоту, и в ширину. Какие размеры может иметь привидение? – подумал Эхо. Оно уже сейчас достигло роста мастера ужасок и продолжало расти. Оно походило на развеваемый ветром отрез шелка, сотканный из светящихся нитей, материала демонов, который двигался по законам природы. Неестественно медленно реял он над котлом, связанный с ним лишь тонкой лентой.
- – Но довольно, отступи,
- И меня ты не гневи!
- Уйди из мира своего,
- В котором нет уж ничего,
- Что держит там тебя,
- И в мой ты мир приди,
- Что стал твоим отныне!
И, будто в самом деле повинуясь приказу Айспина, нечто сияющее устремилось сначала налево, потом направо, взмыло вверх и неожиданно разорвало пенную ленту, которая приковывала его к котлу. И теперь привидение свободно летало по лаборатории.
Айспин обессиленно опустил руки. За окнами еще раздавались отдаленные раскаты грома. Гроза направилась дальше, чтобы разразиться где-то в другом месте, будто обидевшись на то, что не смогла составить конкуренцию событиям, происходившим в доме Айспина.
– Вот оно! – воскликнул мастер ужасок с облегчением. – Сваренное привидение. Потеха, распространенная среди учеников алхимиков.
Привидение, похожее на туманное облако, бесцельно кружило, появляясь то там, то здесь. Оно пролетело мимо стеллажей, над консерватором Айспина и неожиданно взяло курс в направлении Эхо.
Тот испуганно одним прыжком соскочил со стола и побежал прочь, мечась по лаборатории, но непрошеный гость упорно следовал за ним. Эхо перепрыгивал через скамейки, пролезал под столами, между стопками книг и ножками стульев, но привидение не отступало. Айспин громко рассмеялся.
Наконец царапка забрался под стул, с трудом переводя дыхание, привидение же зависло над мебелью, развеваясь, как простыня на бельевой веревке.
– Что же мне делать, мастер? – спросил жалобным голосом Эхо. – Что ему от меня надо?
– Лучше всего, если ты просто привыкнешь к этому, – сказал Айспин. – Хоть это и привидение, но оно совершенно безобидное. Оно тебя не видит и не слышит, но поскольку случается, что сваренные привидения иногда испытывают к некоторым лицам, присутствовавшим при их создании, нечто вроде симпатии, можно предположить, что они обладают определенными чувствами.
– Ты думаешь, что оно мне симпатизирует?
– Можно и так сказать. Хотя никто не знает, знакомо ли ему вообще что-то, подобное благосклонности. Привидение – это, в принципе, вообще ничто. Оно не испытывает никакой боли. У него нет разума, и оно не имеет никаких намерений – ни плохих, ни хороших. В любом случае это все, что на данный момент удалось установить алхимикам. Оно физически не может проникнуть в наше измерение, так же как ничто из нашего измерения не может входить в контакт с привидением. Оно всегда будет парить над нашим миром и наверняка напугает немало людей. Кто не имеет никакого понятия об алхимии, тот боязливо съежится, если вдруг привидение проникнет через стену в его спальню и скроется через другую стену. Некоторые, возможно, даже умрут от страха. Или потеряют рассудок. – При этой мысли Айспин злорадно ухмыльнулся. – И при этом оно так же безобидно, как облачко при ясной погоде.
– Почему оно не улетает? – спросил Эхо из своего укрытия.
– Кажется, ему здесь понравилось. По какой-то причине сваренные привидения с удовольствием располагаются возле старых каменных стен. Возможно, им нравится это ощущение, когда они парят над старыми камнями. Так возникают сказки о привидениях, обитающих в замках, о беспокойных духах умерших предков.
Эхо посмотрел вверх на привидение, которое все еще висело над ним. Вообще-то это было красивое зрелище – одеяние из света и серебристого блеска в гармоничном движении. Но неожиданно ему показалось, что на какое-то мгновение в развевающемся призраке он увидел лицо или гримасу, и это его напугало до такой степени, что он еще дальше забрался под стул.
– Но если ты хочешь, я могу его прогнать, – сказал Айспин.
– Ты можешь? Тогда сделай это! Пожалуйста, сделай так, чтобы оно исчезло!
Айспин всего лишь поднял руки вверх и на пару шагов приблизился к привидению, и оно тут же закрутилось вокруг своей оси, пролетело по всей лаборатории, опустилось между двумя стеллажами в черной каменной кладке и исчезло.
– Я почему-то устрашающе действую на сваренные привидения, – вздохнул Айспин. – Еще ни одно из них ни разу не испытывало ко мне доверия. Очень странно, не так ли?
– Да, – сказал Эхо. – Странно.
Царапка и мастер ужасок
Итак, Эхо воспылал интересом к произошедшему. Вся история со сваренным привидением вызвала его небывалое любопытство к искусству мастера ужасок. Он не знал только того, что это был старый трюк, который входил в репертуар любого опытного алхимика, который хотел этим привлечь будущих учеников.
План Айспина был прост, но коварен. Для его экспериментов ему была необходима сжатая форма его собственных и общих знаний в области алхимии. Для этого, к сожалению, было недостаточно бросить в жировой котел лексикон по алхимии и его научные заметки и сварить их вместе, как это, вероятно, сделали бы старые шарлатаны. Нет, по его расчетам, эти знания должны передаваться духовным путем – из мозга в мозг. Он загрузит их в голову царапки в строго личном порядке и старым методом, чтобы потом их опять из него выварить. Эхо был единственным живым существом во всей Следвайе, способным понять Айспина и впитать, как губка, его тайные знания. Это была истинная причина того, почему мастер ужасок хотел доверить царапке так тщательно оберегаемые элементарные тайны алхимии, включая его собственные познания.
Между тем Эхо считал, что все это было устроено, чтобы его позабавить и отвлечь от дурных мыслей. Если он не был непосредственно занят едой или не спал, то его посещали мрачные мысли о его печальной судьбе, и поэтому он был рад любой возможности оказаться рядом с Айспином и стать свидетелем воплощения его приводящих в восхищение особых знаний. Он думал, что старик это делает из тщеславия и из потребности высказаться, которой он не давал выход в течение долгих лет одиночества.
Но в одном Айспину нельзя было отказать: в его умении преподавать. Это он делал мастерски. Когда он перевоплощался для Эхо в сострадательного, всезнающего учителя, менялось даже его поведение. Все демоническое, властное и жесткое спадало с него, как омерзительный кокон, его голос понижался с высокого дисканта до мелодичного шепота, исчезала его деспотическая жестикуляция, а вместо безжалостной гримасы на лице появлялось доброе выражение.
Он ни разу не дал Эхо почувствовать, что его чему-то обучают или что-то вдалбливают в голову. Нет, уроки Айспина всегда носили характер дружеской беседы и лишь случайно затрагивали серьезнейшие проблемы алхимии, и Эхо играл при этом беззаботную роль наивного статиста или время от времени задавал вопросы. Он считал, что умственную работу выполняет только Айспин, который все эти знания вытаскивает на свет божий из кладовых своего грандиозного образования. В действительности же не кто иной, как Эхо, усиленно работал головой, впервые в полном объеме используя свой разум царапки.
Айспину все было известно о мозге царапки. Он знал, что создание, которое свободно владело всеми цамонийскими языками, включая языки животных, является гением и, должно быть, способно проявить себя и в других областях. Мозг Эхо был пустой губкой, жаждущей восприятия, полной неиспользованных участков и синапсов, со свежими клетками и молодой тканью, потрескивающей от умственного процесса. Эхо можно было бы зачитать метрическую книгу Атлантиса или основы цамонийской древней математики, и он полностью сохранил бы это в памяти и при желании смог бы воспроизвести в обратном порядке. Но только он не знал об этих своих способностях. Поскольку этот молодой орган за свою недолгую жизнь едва ли использовался, он являлся идеальным сосудом, в который мастер ужасок хотел поместить все свои знания. Или, по меньшей мере, их квинтэссенцию, которую он выразил в компактной системе удобных для запоминания формул и теорем.
Читал ли Айспин лекцию о геоцентрической модели вселенной или о языке бриллиантов, о букимистическом буквенном гипнозе или восприятии боли металлами – это было для Эхо музыкой, которая, как он считал, влетала в одно его ухо и вылетала из другого. Ему было достаточно языковой мелодии мастера, которая каждый раз надежно подавляла его собственные мрачные мысли, и Эхо даже не догадывался, как много на самом деле понимает он из услышанного и как много всего оседает в его голове. Мастер ужасок, опять же, знал, что мозг Эхо обладает уникальной способностью хранить этот огромный объем знаний, что не было обременительным для самого Эхо, к тому же он вообще не имел понятия о том, что получил какие-то знания: мирное сосуществование невежества и интеллекта, которое может быть присуще только мозгу царапки.
Но Айспин преподавал Эхо в шутливой форме не только теоретические, но и практические основы алхимии. Он в любое время предоставлял царапке беспрепятственный доступ в лабораторию, позволял ему болтаться под ногами и бродить по столам, а сам занимался каждодневными делами. Эхо при этом не пропускал ни одного движения мастера, ни одного шага в процессе проведения эксперимента, он мог даже читать заметки Айспина и записи в его дневнике. Единственное, о чем он не догадывался, – это о том, что все эти числа, результаты и формулы, вес порошков и фокусное расстояние, логарифмы и барометрические данные, продолжительность брожения и степени плавления или нечто подобное глубоко врезались в его память.
Эхо мог смотреть через все лупы, микроскопы и подзорные трубы, рассматривать препараты в пробирках, присутствовать при топке алхимической печи и даже участвовать в рабочем процессе, проводимом в консерваторе Айспина. Ему разрешалось обнюхивать порошки и щелочи, секретные микстуры и мази, эссенции и кислоты, при этом он запоминал их запахи, названия и состав. На стенах лаборатории висели большие доски с алхимическими таблицами, знаками элементов и химическими соединениями, которые он изучил сверху донизу. Он читал фрагменты из древних бесценных алхимических произведений, которые Айспин приносил ему из библиотеки. А вечерами, после долгого дня и ужина из многих блюд, мастер лично читал ему секретные труды о своих самых смелых экспериментах. Все это накапливалось в маленькой головке Эхо, являя собой, возможно, самое большое сокровище цамонийской алхимии, которое он свободно носил в себе.
Ночью Эхо иногда не мог уснуть, потому что у него был переполнен желудок, и он до изнеможения с удовольствием бродил по старому замку. Иногда он натыкался на Айспина, который, казалось, никогда не спал. Тогда он быстро прятался где-нибудь за мебелью и тайно наблюдал за ночными действиями мастера ужасок и вскоре понял, что в них не было ничего мистического и они являлись достаточно предсказуемыми. Айспин садился где-нибудь на подоконник и рассматривал через подзорную трубу город или направлялся в библиотеку, напичканную книгами с дурманящим запахом, где он увлеченно читал, что-то бормоча себе под нос. Конечно, он также постоянно работал и в лаборатории, и, поскольку знал, что ночью за ним никто не наблюдает, делал это с еще большей суетливостью и неутомимостью, чем днем. Он топил алхимическую печь, проверял текущие эксперименты и стучал по бутылям с ляйденскими человечками. Затем он спешил к большой серой грифельной доске, стирал губкой написанные формулы и писал новые. Потом он отступал на шаг назад, приходил в ярость, орал на доску и швырял мел в огонь. Он быстро приходил в чувство и в состоянии полного спокойствия и самообладания проводил продолжительный химический эксперимент. Или он бегал взад и вперед между столами и бубнил бесконечные ряды чисел и формул. Он делал записи в дневнике, мыл пробирки и клапаны, зашивал разорвавшиеся чучела животных, дубил их шкуры. Что-то подрисовывал кисточкой на картине. Драил пол. Прочищал дымоход. И так далее и тому подобное – старик никогда не знал покоя, он даже не присаживался.
Эхо вспомнил, как он однажды вскарабкался по увитому плющом фасаду здания психиатрической больницы Следвайи. С крыши этого никем не жалуемого заведения он мог лицезреть весь его внутренний двор. То, что он там увидел, его невероятно поразило. Больные вели себя так, будто они находились в совершенно нормальном мире и были заняты крайне важными делами. Один собирал листву и складывал ее в углу двора, а затем с серьезным выражением лица охранял ее от посягательства воров. Другой с систематичностью часового механизма бился головой об стену, сопровождая удары соответствующим счетом. Следующий вдохновенно вешал лапшу на уши своим собратьям по заведению, уверяя их в предстоящем пришествии из космоса. И когда Эхо это увидел, ему стало ясно, что помешательство вызывает у своих жертв желание не покорять континенты или сжигать их столицы, а заниматься повседневными делами, которые существенно не отличаются от забот здоровых людей. Вскоре Айспин перестал представляться ему опасным безумцем, каким его считали в Следвайе. Скорее он воплощал в себе всех тех безобидных сумасшедших, которых Эхо тогда увидел. Измученный беспокойным, вечно недовольным рассудком, изолировавший себя по собственной воле от истинного мира, корпел он над своим безумным произведением, которое, вероятно, никогда не будет завершено. Так мастер ужасок Айспин, который силой фантазии Эхо и всех прочих жителей Следвайи представлялся им все большим монстром, при более близком знакомстве оказался вполне сносным существом. Разумеется, Эхо не проникся к мастеру любовью, и тот также не вызывал у него сочувствия. Он оставался старым деспотом, мучителем животных и кровопийцей, каким был всегда. Он был тем, кто ради какого-то идиотского эксперимента через пару недель готов перерезать ему горло, но Эхо научился воспринимать Айспина более объективно и без особого почтения и даже иногда извлекать подлинный интерес от общения с ним. Он считал это более разумным, чем проводить свои последние дни в постоянном страхе.
Но и Айспин по прошествии нескольких дней смотрел на Эхо другими глазами. Он довольно быстро понял, что царапка, в отличие от других домашних животных, производит впечатление значительно более тонкого существа. Собака выполняет все команды и охраняет дом, птица радует своим пением, царапка же, кажется, ничем не занят, разве что может осчастливить своим присутствием и вынудить себя обслуживать. С верной и сильной собакой можно чувствовать себя одновременно сильным и уверенным, с царапкой же нужно радоваться тому, что тебя терпят. Собака поклоняется своему хозяину, обожает его, позволяет брать себя на поводок и дрессировать, чтобы потом показывать идиотские трюки. Собака позволяет себя даже поколотить, хотя могла бы разорвать на куски. Собаку одним пинком можно загнать в угол, но она вскоре забудет об этом и в знак благодарности принесет хозяину тапочки. Царапка же целый день будет вести себя надменно лишь только из-за того, что ему случайно наступили на хвост. Царапки не боятся, но его уважают. Собаку можно бояться, но к ней никогда не испытывают уважения. Если бы Айспин бросил Эхо палку, тот посмотрел бы на него сверху вниз, как будто тот потерял рассудок, а потом гордо бы удалился, качая головой.
С тех пор как Айспин начал наблюдать за Эхо, его особенно приводила в восторг его неестественная подвижность. Он не сомневался, что Эхо смог бы пройти по лезвию бритвы, не порезавшись. Или прогуляться по дождевому облаку и не увязнуть в нем. Что он мог бы ловко преодолеть глубокую лужу, не намочив лапы. Он сумел бы наступить на раскаленную плиту и при этом не обжечься. Казалось, что законы силы земного притяжения лишь частично действовали в отношении Эхо. Если собака хотела взобраться на крышу, то это желание было заведомо обречено на провал. Если же это задумывал Эхо, то ему без труда удавалось скользить вверх по водосточной трубе, как будто на его лапах были вакуумные присоски. Если царапка падал с крыши, то он неизменно приземлялся на все четыре лапы. Если же это случалось с собакой, то она погибала.
Эхо действовал на Айспина успокаивающе уже одним своим ненавязчивым и незаметным присутствием, создавая вокруг аристократическую атмосферу. Он, со своим внутренним и внешним балансом, с хорошо продуманными плавными движениями, вечной потребностью подремать и инстинктивным отрицанием суеты, был воплощением невозмутимости и спокойствия. Особенно Айспина восхищало то, как Эхо укладывался спать. Это было не простое укладывание – это был настоящий ритуал сна, выраженный в танце. Когда наступало время идти спать, царапка небрежной походкой льва, идущего на водопой, направлялся к своей корзинке, мурлыча, забирался в нее и величаво ходил в ней по кругу, притаптывая подушку. Затем, нагло зевая, он вытягивал передние лапы и растягивал все свое тело, чтобы потом словно раствориться в корзинке, одним-единственным мягким движением с вызывающей медлительностью опуститься на ее дно. Потом он тщательно укладывал полукругом свой хвост, основательно вылизывал подушечки лап и еще раз позволял себе зевнуть. Его голова опускалась, глаза превращались в щелки, и тогда Айспин, глядя на равномерно поднимающуюся спину Эхо, понимал, что тот благополучно прибыл в рай царапок – страну грез.
В отличие от Эхо, мастер ужасок практически никогда не спал. Лишь время от времени он присаживался на стул, чтобы на час впасть в беспокойную дремоту, полную мучительных кошмаров, в которых он или бежал по бесконечным коридорам, преследуемый горящими ужасками, или переваривался осьминогом. Потом он просыпался и вновь продолжал свой беспрестанный труд.
В последнее время Айспин общался только с кожемышами, но он понял, какой отпечаток оставило на нем их поведение. Теперь он бодрствовал больше ночью, чем днем, стал очень раздражительным и непостоянным, он слышал, как растет трава, и вздрагивал при каждом звуке. Он укутывался в свою мантию, как вампиры в свои крылья, и так же, как они, постоянно искал темноту.
«Если я не буду за собой следить, – подумал Айспин, – то вскоре так же буду висеть на чердаке вниз головой и издавать глухие звуки. Я в самом деле должен поучиться спокойствию у Эхо».
Да, он начал с большим уважением относиться к Эхо. Это была хорошая идея – выбрать царапку для завершения его экспериментов. Его жир может содержать недостающее связующее средство, которое позволит смешать между собой все остальные вещества. Особенно Айспина радовал тот факт, что Эхо, вопреки его природной лености и независимости, оказался очень работоспособным и поддающимся дрессировке, но сам об этом даже не подозревал. Это было истязанием животных, исполняемым с блистательным мастерством.
Рубашка
Эхо находился в замке мастера ужасок всего несколько дней, но у него уже было два друга: сумасшедшая птица и сваренное привидение. В этих каменных стенах не приходилось выбирать себе компанию, а нужно было довольствоваться тем, что есть. Но и для царапки действовал девиз: дружба обязывает. Поэтому Эхо чувствовал себя обязанным поддерживать эти странные отношения.
После того как Айспин выгнал сваренное привидение, оно исчезло на несколько дней, но, вероятно, находилось в замке, так как неожиданно появилось вновь. Сначала оно вело себя робко и нерешительно, но постепенно становилось все более доверчивым, если это вообще уместно говорить о привидении. Было похоже, что оно с удовольствием находилось рядом с Эхо, который сначала всякий раз ужасно пугался, когда мерцающая простыня беззвучно выплывала из массивной каменной стены или из пола, как фигура в кукольном театре. Но со временем он к этому привык. Привидение никогда к нему не приближалось, но когда Эхо фланировал по коридорам замка, оно всегда парило над ним на почтительном расстоянии. Если Эхо останавливался, привидение тоже замирало, спокойно развеваясь в терпеливом ожидании, пока он наконец не отправлялся дальше. Этим все и ограничивалось. Их отношения сводились к этому тихому альянсу, и Эхо иногда спрашивал себя, какую пользу извлекает привидение из этих отношений.
Эхо начал про себя называть привидение «Рубашкой», из чего можно было заключить, что он его уже совсем не боялся. Он почти полностью справился со своим первоначальным страхом, поняв, что привидение представляет собой не больше опасности, чем развевающаяся гардина. Правда, иногда при взгляде на Рубашку Эхо все же охватывал страх. Это случалось всякий раз, если парящий дух неожиданно обретал нечто, подобное облику. Это всегда продолжалось несколько мгновений и выглядело так, будто сзади прижималось чье-то лицо – зловещая маска с широко раскрытым ртом и без глаз. Эхо хотел бы отучить Рубашку от этой дурной привычки, но он, к сожалению, не владел языком сваренных привидений.
Рубашка сопровождал Эхо даже на крышу, где он вырастал прямо из черепицы и потом часами парил над царапкой, когда тот бродил вверх и вниз по лестницам. Вечерами он часто замирал у корзинки Эхо, пока тот не засыпал, а утром, когда он просыпался, привидение тоже находилось рядом.
Но мастера ужасок Рубашка боялся ничуть не меньше, чем любой житель в Следвайе. Как только Эхо слышал его бесцеремонное цоканье, привидение мгновенно исчезало в какой-нибудь стене, картине или в полу и потом долго не появлялось, поэтому Айспину было неизвестно, что привидение все еще обитает в замке. По какой-то причине, которую Эхо даже не мог определить, он так и не рассказал мастеру ужасок о своей дружбе с Рубашкой и Фёдором Ф. Фёдором.
Как-то теплой летней ночью, когда Эхо совершал свою традиционную прогулку по замку, он попал в зал с накрытой мебелью. Он, как всегда, был в сопровождении Рубашки, который внезапно появился и упорно парил над ним. Но когда они попали в зал, привидение резко остановилось, затрепетало, как испуганная птица, и полетело в том направлении, откуда они пришли.
Эхо шел дальше по залу, так как решил не морочить себе голову странным поведением его нового друга. Рубашка постоянно появлялся, показывался Эхо в самое разное время дня и потом так же внезапно исчезал, и причины этого всегда оставались тайной. Приближение Айспина, во всяком случае, в этот раз, не было причиной его исчезновения, иначе Эхо уже давно услышал бы его цокающие шаги, которые ни с чем нельзя было перепутать.
Это помещение казалось царапке одним из самых неприятных в замке, хотя в нем не было ничего по-настоящему пугающего. Но в ночное время укрытая мебель настолько пробудила его фантазию, что под каждым покрывалом он без труда мог вообразить себе опасное существо, которое только и ждет, чтобы неожиданно выпрыгнуть из своего укрытия и напасть на него. То ему показалось, что шевельнулась складка, то причудливо изогнулось покрывало, как будто под ним кто-то дышал. Или это был всего лишь ветер, который раздувал ткань? Неважно, Эхо в любом случае хотелось как можно быстрее пройти через зал, и он с проворностью слаломиста заскользил мимо шкафов, комодов, кресел с подголовниками и диванов, которые походили на заснеженных великанов. Сколько времени они здесь уже стоят, какие формы разрушения они скрывают? Что находится в шкафах и комодах? Эхо представлял себе кишащих червей и древоточцев, но в ящиках могли быть и засушенные глаза или мумифицированные руки. На полках громоздились многочисленные черепа, а сундуки были набиты ухмыляющимися челюстями. Эхо постоянно бросал нервные взгляды на горы ткани, готовый в любой момент к тому, что покрывало неожиданно порвется в середине и из него появится скелет с раскаленными кусочками угля в глазницах и с перепачканными кровью зубами. Он дошел уже почти до двери, и ему осталось преодолеть последнего накрытого колосса. Может быть, под пропыленным покрывалом скрывался обычный массивный дубовый шкаф, но, может быть, и гильотина, на которой все еще лежал обезглавленный преступник. Эхо быстро бежал между мешавшими ему предметами мебели и уже четко видел дверь, как вдруг услышал какие-то звуки.
Он остановился.
Прислушался.
В помещении кто-то был.
Шерсть у него на спине встала дыбом. Это был не громкий, пугающий или угрожающий звук, а сдержанный, сдавленный и очень печальный.
Кто-то плакал.
И Эхо сразу догадался, кто это был, потому что в тот же самый момент он ощутил знакомый и не особенно приятный запах, к которому он уже привык: алхимический аромат мастера ужасок.
Эхо прокрался назад в зал, весь его страх улетучился, и теперь им руководило одно лишь любопытство. Он остановился позади кресла с подголовником, прополз под ним и осторожно высунулся из своего укрытия.
Это был он. Айспин. Мастер ужасок сидел в одном из кресел и плакал.
Сначала Эхо подумал, что, может быть, он смеется, тихо хихикает себе под нос. Все-таки это было значительно более естественным для злого старика – сидеть в темноте и хихикать над какой-нибудь чертовщиной, которую он замышлял. Но он плакал, в этом не было никаких сомнений. Все остальное тоже было необычным. Прежде всего, Эхо показалось очень странным, что мастер ужасок сидел. Он вдруг вспомнил, что раньше никогда не видел, чтобы Айспин сидел и тем более лежал. Обычно он только стоял или ходил. В таком поникшем и трясущемся всем своим телом Айспине не осталось ничего демонического или авторитарного, все его силы и движущая энергия, казалось, улетучились, и он являл собой крайне жалкий вид. Он сидел, наклонив голову и опустив плечи, как будто воздух давил на него, как свинец, и все его тело сотрясал судорожный плач.
Видеть Айспина плачущим для Эхо было не просто удивительным – он был потрясен хотя бы потому, что не считал его способным на подобное проявление чувств. Увиденная картина так глубоко тронула Эхо, что у него самого из глаз покатились слезы, и он тихо всхлипнул, но тут же пожалел об этом, так как в тот же миг Айспин вскочил, как чертик в табакерке, и встал перед Эхо, прямой и тощий, как жердь, заслоняя собой высокое окно, и прошипел в темноту:
– Кто здесь?
Его слова прямо-таки разорвались в ушах Эхо, и он, выскочив из своего убежища, помчался к двери, как будто кто-то поджег ему хвост. Со скоростью пиротехнической ракеты он пролетел по залам и коридорам, вниз по лестнице и, лишь пробежав три этажа, отважился остановиться в заполненной древними фолиантами библиотеке, где пахло холодной каминной золой. Он забрался под изъеденную червями кафедру и с колотящимся сердцем прислушался, не приближается ли к нему мастер ужасок. Но он слышал лишь шелест крыльев кожемышей, которые здесь, под потолком, совершали свои ночные виражи.
Самая короткая история Цамонии
Когда Эхо на следующее утро, зевая и потягиваясь, осторожно вошел в лабораторию, мастер ужасок стоял, склонившись над столом, и напряженно смотрел в микроскоп. Он даже и не подумал поздороваться с царапкой, а продолжал рассматривать что-то, что явно приводило его в восторг.
Эхо чувствовал себя невыспавшимся и раздраженным, так как полночи не спал и размышлял о поведении Айспина. Кроме того, его страшно волновало, не заметил ли его накануне мастер. Опустив голову, он подошел к миске, наполненной сладким какао, и начал из нее лакать.
– Извини, пожалуйста, – сказал через некоторое время мастер ужасок, не глядя в его сторону, – я как раз исследую лист с дерева из Малого леса, а это требует максимальной концентрации. Он настолько крошечный, что его едва видно даже под микроскопом.
– Из Малого леса? – переспросил Эхо между двумя глотками. – Я что-то слышал о Большом лесе, но ничего о Малом.
Айспин переставил резкость на объективе.
– Только те цамонийские ученые, – пробормотал он, – которые вооружены самыми сильными очками и самыми большими лупами, знают, что непосредственно рядом с Большим лесом расположена еще роща, которую называют Малым лесом. Это самый маленький лес в Цамонии. Он настолько мал, что даже насекомые, живущие в нем, ограничены в свободе передвижения. Самые крупные деревья в нем таковы, что из одного из них можно сделать максимум одну-единственную зубочистку. А единственные живые существа, которые могут здесь жить, не испытывая при этом боязни пространства, – это корнечеловечки.
Теперь Эхо окончательно проснулся. Он облизал мордочку, отвернулся от миски, подошел к Айспину и улегся у его ног. Он был чрезвычайно рад, что Айспин не обсуждал с ним события минувшей ночи.
– В таком случае корнечеловечки должны быть совсем крохотными, – сказал он.
На сей раз мастер сподобился оторвать взгляд от микроскопа и, потерев глаза, посмотрел на царапку.
– Большой и маленький – это относительные понятия, – сказал он. – Я наверняка кажусь тебе довольно большим, а для рюбенцелера я – гном. Ты для меня – с твоего позволения – скорее маленький, а для мыши ты – великан.
Айспин посмотрел по сторонам, затем взял что-то со стола, который стоял перед ним, и поднес к носу Эхо. Это был кусок старого высохшего хлеба – типичный вид еды, которую предпочитал мастер ужасок для своего рациона.
– Это кусок хлеба, – сказал он. – Ты ведь считаешь, что это большой кусок хлеба, не так ли?
Эхо чуть задумался и кивнул.
– Конечно, – сказал он.
В ответ на это Айспин сжал кулак, и податливая горбушка хлеба мгновенно раскрошилась.
– А в действительности это множество маленьких кусочков. – Он разжал пальцы и высыпал крошки на стол. Затем он взял одну из них и зажал между большим и указательным пальцем.
– И эту крошку ты ведь тоже назвал бы единственной крошкой, да?
Эхо опять кивнул, на этот раз более нерешительно.
Тогда Айспин растер хлебную крошку между пальцами, превратив ее в пыль.
– Но и эта пыль состоит из множества мельчайших фрагментов. И так происходит с любой материей. То, что ты здесь видишь, – стол, стул, микроскоп, книги, стеклянные сосуды, вся лаборатория, даже ты и я, – все состоит из крошечных частиц, которые соединяются самым чудесным образом. Поэтому мы, алхимики, проводим исследования именно мелких частиц. Самых мелких. Потому что мы верим, что где-то там, в микрокосмосе, таится могучая сила.
– Как же что-то крошечное может содержать могучую силу? – спросил Эхо. – Не является ли это само по себе противоречием?
Мастер ужасок, казалось, на мгновение задумался, размышляя, следует ли ему продолжить свою работу или все же заняться латанием дыр в образовании Эхо.
– Послушай! – сказал он чуть погодя. – Я хочу рассказать тебе одну историю. Речь пойдет как раз о Малом лесе и об алхимии. Тебе это интересно?
Эхо кивнул.
– Каждый начинающий алхимик должен выучить наизусть эту историю и уметь безошибочно рассказать ее на дипломном экзамене. Я и сегодня еще знаю ее слово в слово.
– Но тогда это очень важная история, – сказал Эхо.
– Так оно и есть. Но поскольку действие происходит в Малом лесу, тебе не следует рассчитывать в этой истории на большие чувства, эпическую широту и вообще на что-то грандиозное. Это самая короткая история всей Цамонии. Ты готов с этим смириться?
– Конечно, – сказал Эхо. – Я люблю короткие истории.
– Вот видишь! Разве не чувствуешь себя более комфортно, когда речь идет о чем-то маленьком? Когда освобождаешься от резких теней, которые предвещают чудовищные события? В узких, обозримых условиях происходят такие незначительные, ограниченные вещи, что даже корнечеловечек может с ними справиться. Это ведь так успокаивает!
– Да, – сказал Эхо.
– Так вот, корнечеловечки настолько малы, что их никак нельзя причислить к семейству гномов. Скорее они относятся к семейству гнимов, которое объединяет все живые существа, размер которых не превышает каштан: пепели, орехочеловечки, муравьишки, импфы и тому подобное. Но самые маленькие – это корнечеловечки, они достают импфу лишь до колен. А ты ведь знаешь, насколько малы импфы.
– Нет, – сказал Эхо. – Я не знаю.
– Представь себе, орехочеловечек меньше, чем пепель, но больше, чем муравьишка, а импф вдвое меньше, чем муравьишка. Если всех троих поставить друг на друга, то, стоя рядом с гномом, они будут выглядеть как курица рядом со слоном.
– Понятно, – сказал Эхо.
– Теперь, когда тебе известно о росте этих живых существ, я, пожалуй, могу начать рассказывать историю. Итак: все корнечеловечки одинаковые. Одинаково велики или одинаково малы, одинаково прелестны, одинаково мужественны, одинаково пугливы – одинаково это, одинаково то. А поскольку они все одинаковы, им не нужны имена. Они вырастают весной из земли в Малом лесу, каждый год ровно двенадцать штук, и живут достаточно долго, пока не становятся жертвой какого-нибудь несчастного случая. Их задачей является уход за Малым лесом. Они не дают застаиваться почве и постоянно ее разрыхляют, обрезают засохшие ветви и доят тлю. Да, вот такие дела.
Айспин переплел пальцы, вытянул руки, и его суставы ужасно затрещали. Это была одна из его привычек, которую Эхо терпеть не мог. Потом он продолжил:
– Наша история начинается в тот момент, когда один корнечеловечек, который на поляне – очень маленькой поляне – в стороне от своих собратьев полол сорняки, неожиданно обнаружил что-то в земле. Это был сосуд, закупоренный пробкой.
Поддавшись любопытству, корнечеловечек стал копать дальше и обнаружил, что это была глиняная бутыль. Поскольку она была меньше, чем сам корнечеловечек, ее с полным основанием можно было назвать маленькой бутылкой, но так как, с другой стороны, она доставала корнечеловечку до плеч, тот подумал: «О, какая большая бутылка! Наверное, она из древних времен, во всяком случае, очень старая. Если там есть какая-то жидкость, то у нее наверняка ужасный вкус».
Человечек осторожно откупорил бутылку и поднес ее к носу. Из бутылочного горлышка вылетело облако с ядовитым запахом. Человечек решил, что это просто испортившаяся жидкость, превратившаяся в газ, но облако становилось все больше и больше, постепенно окрашиваясь в красный цвет, как лава, широкими струями бьющая в небо. Послышался вой, напоминающий крики, издаваемые сотней ураганных демонов, а когда наконец все утихло и корнечеловечек стоял ни жив ни мертв от страха, над Малым лесом появилось нечто необъяснимое. Странное существо парило высоко в небе, доставая почти до облаков. Это был кроваво-красный великан со злобными пронзительными черными глазами и огненными волосами, который прокричал громовым голосом: «Свободен! Наконец-то я свободен!»
– Одну минуту, – прервал мастера Эхо. – Ты же мне сказал, что в этой истории не будет никаких великанов!
– Совершенно верно, – подтвердил Айспин. – Я намеренно ввел тебя в заблуждение, чтобы усилить эффект неожиданности. На этом закончим?
– Нет, нет! – воскликнул Эхо. – Рассказывай дальше!
– Гм… – промычал Айспин. – Корнечеловечек, разумеется, тут же понял, что на волю вырвался всеразрушающий бутылочный демон, и это испугало его еще больше, и не напрасно.
– Наконец, наконец, я свободен! – кричал великан. – Теперь я смогу мстить! Я разорву этот мир, как лист бумаги! Я подожгу его одним взмахом моих волос и отравлю своим дыханием! Моя ненависть за тысячи лет достигла таких размеров, что для меня будет слишком мало уничтожить лишь одну эту планету. Нет, я уничтожу все планеты, потушу все солнца, превращу в пепел всю эту чертову вселенную! А потом я найду это проклятое время, которое так мучило меня в моем заточении, поймаю его и буду истязать до смерти!
«Черт подери! – подумал корнечеловечек. – Что я наделал! Что же мне теперь делать?»
Айспин слегка ударил себя по лбу и сделал озабоченное лицо.
– Здесь ему нужен был бы хороший совет! – воскликнул он. – Что можно сделать в такой ситуации, если ты, будучи корнечеловечком, располагаешь лишь весьма ограниченными возможностями?
– Остается лишь воспользоваться собственным умом, – предложил Эхо.
– Правильно! – сказал Айспин. – Именно это он и сделал. «Если великана выпустили из бутыли, то он может в нее и вернуться, – подумал он. Я должен заставить его снова забраться в бутыль. Потом я опять закупорю ее пробкой и как можно глубже закопаю в лесу».
– Хорошая идея, – сказал Эхо.
Айспин кашлянул.
– Корнечеловечек повернулся к великану:
– Извините, господин великан… – сказал он тихим голосом.
– Я никого ни за что не извиняю! – прорычал гигант. – Что ты еще хочешь в минуту своей смерти?
Человечек проглотил слюну.
– Скажи мне, откуда ты так неожиданно появился?
– Понятно откуда. Из бутыли, которую ты откупорил, за что я тебе так благодарен, что первым сотру тебя в порошок.
– О, как вы добры! – сказал корнечеловечек. – Только… я ни за что не поверю, что такой великан мог уместиться в такой маленькой бутыли.
– Что? – прогремел гигант. – Ты не веришь? Ты ведь видел, как я из нее появился.
– К сожалению, нет. Я от страха закрыл глаза.
– И что? Ты мне не веришь, что я был в бутыли?
«Ловушка сработала!» – подумал человечек и ответил:
– Нет, честно говоря, я считаю это абсолютно невозможным.
– Тебе доказать? – спросил великан.
«Получилось! Получилось!» – обрадовался человечек и сказал:
– Ах, ты все равно не сможешь этого сделать! Как это возможно?
– Очень просто! Я попаду в бутыль, как молния в дымоход! Ну что, доказать тебе?
«Получилось! Получилось!» – продолжал ликовать человечек и сказал:
– Ты можешь, конечно, попробовать, но у тебя все равно ничего не получится.
Бутылочный великан посмотрел на корнечеловечка долгим пронзительным взглядом.
– Единственное, чему я не могу поверить, – сказал он наконец, – так это то, что ты пытаешься воспользоваться старейшим трюком в истории плененных бутылочных демонов. Древний номер «ты-не-сможешь-влезть-назад-в-бутылку»! Мне кажется, у тебя не все в порядке с головой, дурашка. Это все, до чего ты додумался?
У корнечеловечка пересохло во рту. Он считал свою идею чрезвычайно умной и оригинальной.
Великан громко захохотал.
– Такого рода истории бутылочным демонам известны уже миллионы лет. Это же основа всех знаний: никогда не возвращайся туда, откуда ты сбежал! Только болван может влезть назад в бутылку! Никогда не пытайся произвести впечатление на людей, которые меньше тебя! Этому учили в школе бутылочных демонов еще до уничтожения планет. Это могут сделать только идиоты.
– Хорошо, – сказал человечек. – Я недооценил твой острый ум. Прошу прощения. Но прежде чем ты меня сотрешь в порошок, уничтожишь планету, сожжешь вселенную и до смерти будешь истязать время, я хочу попросить тебя ответить мне на один-единственный вопрос. По меньшей мере потому, что я дал тебе свободу.
– Ну и какой это вопрос? – прорычал великан.
– Как это возможно, что я – такой маленький и беспомощный, могу то, что ты – такой большой и сильный, не можешь? – спросил корнечеловечек, рассчитывая на то, что этот вопрос подогреет честолюбие демона.
– Что ты имеешь в виду? – спросил гигант сверху.
– Ну я бы сумел залезть в бутылку, а ты нет.
– Мину-у-утку! – возразил великан. – Я не сказал, что не могу залезть в бутылку. Я просто не хочу этого делать. И я только тогда поверю, что ты в нее влезешь, когда увижу это собственными глазами.
– Хорошо, – сказал человечек, подошел к бутыли и с невероятыми усилиями забрался в нее. – Ну, что, – прокряхтел он, – ты сможешь так?
– Нет, – ответил великан, – определенно не смогу. Раз ты уже там, для двоих точно не хватит места.
С этими словами он закупорил бутылку, и человечек, увы, в ней задохнулся. А бутылочный великан разорвал мир на мелкие клочки и сжег их своими волосами, которые заменял огонь. Затем он начал свой разрушительный марш по вселенной, гася своим смертоносным дыханием одно солнце за другим, пока на всей земле не воцарился ледяной холод, в котором он подверг смертельным истязаниям время.
Айспин вздохнул и опять повернулся к своему микроскопу.
– О, – сказал Эхо, – конец очень неожиданный.
– Н-да, это ведь цамонийская история, и она традиционно заканчивается трагически. А ты как думал? Добро побеждает зло, малое – большое, а прекрасное – отвратительное? Это тебе не добрая сказка на ночь.
– Я не до конца понял, какое отношение эта история имеет к алхимии.
– Самое важное в ней – это то, что все это еще не произошло. Иначе нас двоих бы не существовало. Более того, не было бы всей нашей вселенной. Эта история предупреждает начинающего алхимика, что он несет огромную ответственность. Если он проводит научные исследования в чем-то малом, не исключено, что он откроет и что-то великое. Какую-то силу, которая будет самой мощной из всех известных нам. Но он должен как следует подумать, прежде чем выпускать эту силу на свободу.
– Да, – сказал Эхо, – но если алхимик всю свою жизнь исследует эту силу и наконец однажды находит ее, как он может противостоять искушению и не выпустить ее?
– Этим вопросом, – ответил Айспин, – ты своей лапкой тронул вечно нарывающую рану алхимии. Это действительно большая проблема. Как насчет хорошего завтрака?
Ужасковая луна
Установились душные ночи, и Эхо было сложнее, чем прежде, засыпать после обильной еды. Если ему не удавалось заснуть вовсе, то он пробирался на крышу, проходя через всегда открытую секретную дверь в лаборатории и через осиротелый мавзолей кожемышей, которые ночами отправлялись на охоту.
Там он прямиком направлялся к убежищу Фёдора, чтобы поболтать со старым филином, если тот не слонялся по дымоходам замка или не охотился где-нибудь в застенках на мышей. Он был гораздо более интересным собеседником, чем молчаливый Рубашка. У него был широкий круг интересов, который охватывал не только биографию Айспина, но и историю Следвайи, цамонийскую биологию, старые и новые языки, немного астрономии, юстицию, ужасковедение и еще много другое. Его самым любимым и одновременно самым ненавидимым объектом изучения был сам Суккубиус Айспин, мастер ужасок.
– Я унисервальный ученый, – любил говорить Фёдор. – Спроси меня что хочешь, если тебе нужен ответ на этот ворпос.
Эхо как раз пребывал в меланхолическом настроении и с печальной физиономией смотрел на луну, которая в последнее время, на его взгляд, слишком быстро нарастала. К сожалению, это отчасти объединяло их с искусственным спутником земли.
– Что ты знаешь о луне? – спросил Эхо, чтобы уйти от своих печальных мыслей.
– Гм… – произнес Фёдор. – Собственно говоря, все. Как ты думаешь, на каком расстоянии от нас находится луна?
– Это просто, – сказал Эхо. – Примерно на таком же, как и те горы позади нас.
Филин долго смотрел на Эхо.
– Почему ты так считаешь? – спросил он, наконец.
– Потому что самое отдаленное из всего, что я вижу, – это горы. Луна висит точно над ними, значит, она находится на таком же расстоянии от нас, как и горы.
Филин опять внимательно посмотрел на Эхо.
– Это твое физическое мироощущение? – спросил он.
– Ну да, я ведь не разносторонне образованный ученый-филин, я всего лишь глупый царапка. Я знаю только то, что мне рассказывала или читала моя хозяйка, а эти книги были не особенно толстыми, и в них было множество картинок со смешными животными. От Айспина я узнал много об алхимии, но ничего об астрономии. Он больше любит заниматься исследованиями малых форм.
– Я понимаю, – сказал Фёдор. – А если я скажу тебе, что луна находится примерно в двадцать тысяч раз дальше от нас, чем эти горы?
– Тогда я сочту тебя чудаком. Ни одно живое существо не может видеть так далеко.
– Уф, – застонал Фёдор. – В таком случае нам придется начать с самых основ. Итак… Луна – это небесное тело, которое ближе всех расположено к нашей Земле. Находясь приблизительно на расстоянии 385 080 километров от Земли, что составляет 60,27 радиуса Земли, она совершает оборот вокруг земли за 29 дней, 12 часов, 44 минуты и 11,5 секунды, одновременно принимая участие во вращении Земли вокруг Солнца. Поэтому ее фактической орбитой в космическом пространстве является расположенная частично внутри, частично снаружи земной орбиты эципиклоида, которая всегда повернута к Солнцу вогнутой стороной. А так как экстренциситет ее орбиты составляет 0,05491, то расстояние до Земли варьируется от 407 110 до 356 650 километров. Сможешь запомнить?
– Конечно, нет! – рассмеялся Эхо.
– Попробуй повторить!
– Э-э-э… луна – это небесное тело, которое ближе всех расположено к нашей Земле. Находясь приблизительно на расстоянии 385 080 километров от Земли, что составляет 60,27 радиуса Земли, она совершает оборот вокруг земли за 29 дней, 12 часов, 44 минуты и 11,5 секунды, одновременно принимая участие во вращении Земли вокруг Солнца. Поэтому ее фактической орбитой в космическом пространстве является расположенная частично внутри, частично снаружи земной орбиты эципиклоида, которая всегда повернута к Солнцу вогнутой стороной. А так как экстренциситет ее орбиты составляет 0,05491, то расстояние до Земли варьируется от 407 110 до 356 650 километров.
– Вот видишь, – сказал Фёдор. – Молодец!
– Невероятно! – удивленно воскликнул Эхо и зажал рот лапкой. – Я сделал это!
– Ты можешь сделать еще больше. Потенциал мозга царапки выше всех пределов. Скажи-ка, как ты думаешь, насколько далеки от нас те звезды? Они так же далеки, как и луна, или ближе?
– Ты имеешь в виду дыры в небе? Их проколол в луне человек своей лунной иглой, чтобы могло светить солнце, которое спит за небом.
Фёдор застонал.
– Это тебе тоже прочитала твоя хозяйка?
Эхо старательно закивал.
– И в том, что на луне живет человек, – спросил Фёдор, – ты наверняка тоже убежден, да?
Эхо склонил голову набок.
– А это не так? – спросил он осторожно.
– Ведь на луне нет атфосмеры! – воскликнул филин. – Там, наверху, нет во‐о-оздуха! Твой человек на луне сразу же задохнулся бы!
Эхо стал напряженно думать.
– Но кто же тогда сделал в небе дыры? – спросил он.
Филин прикрыл одним крылом свой глаз, а другое поднял вверх. Он подыскивал слова.
– Ты думаешь, что на луне нет ни одного человека? – озабоченно спросил Эхо.
– Конечно, – воскликнул филин. – На луне нет ни одного мужчины, ни одной женщины! Там нет никаких лунных телят! Нет вулканических гномов, кратерных драконов и лунных игл! И светит она так ярко не потому, что состоит из серебра и припудрена алмазной пылью!
– Нет? – переспросил Эхо. – А из-за чего же?
– Я вижу, – вздохнул Фёдор, – нам нужно подойти к этому еще более фуданметально. Батюшки… с чего же нам начать?
– Я так мало знаю о мире здесь, внизу, – вздохнул Эхо, – но о мире там, наверху, я знаю еще меньше.
– Итак, – начал Фёдор, – сначала о дырах. Это вовсе не дыры. Это – звезды. Солнца. Такие же, как у нас, только они находятся значительно дальше. Понятно?
– Солнца, – сказал Эхо. – Понятно.
– Хорошо. Это то, что есть во вселенной. Солнца, планеты, гакалтики – все, что можно видеть. Все, что можно измерить. Все, что существует.
– Все, что существует, – повторил Эхо.
– А ты видишь что-нибудь между звездами? – Фёдор указал крылом на небо.
– Черноту? Да, я вижу ее.
– Но ведь там пустота. Как ты можешь это видеть?
– Я не знаю… – ответил неуверенно Эхо. – Я это вижу.
– Правильно. Там ничего нет, но ты это все же видишь. Это все, что могло бы существовать во вселенной. То, что нельзя измерить. Неизвестность. Для этого есть много слов. Судьба. Любовь. Смерть…
– Смерть… – повторил Эхо мрачно.
– Но нас это пока не должно беспокоить. Давай сначала остановимся на том, что определенно существует во вселенной. Давай лучше поговорим о свете, а не о темноте. И еще о звездах.
– Вообще-то я совершенно не интересуюсь звездами, – сказал Эхо. – А вот луной… это совсем другое дело.
Филин бросил на царапку косой взгляд.
– А ты знаешь, почему, собственно, царапок так занимает луна? Особенно полная луна? Ужасковая луна? – спросил он настороженно.
– А почему на самом деле полная луна называется ужасковой луной? – ответил Эхо вопросом на вопрос. – Какое вообще отношение имеют ужаски к луне?
– Собственно говоря, никакого. Это – средневековая чепуха, которая сохранилась до сегодняшних дней. Ты ведь знаешь, что в полнолуние часто случаются необычайные вещи. Люди совершают поступки, которые им в принципе чужды. И так как в Цамонии испокон веку все, за что люди не хотят нести ответственность, сваливается на ужасок, стали утверждать, что ужаски в полнолуние заколдовывают луну, поэтому ее стали называть ужасковой луной. И ужасковая луна, как говорят, в свою очередь, околдовывает людей. Она заставляет их совершать безумные поступки. В средние века ты мог делать все что угодно: поджечь дом твоего соседа, разрисовать его корову или танцевать в обнаженном виде на крыше – виноватыми в этом всегда были ужаски, разумеется, если все это происходило в полнолуние.
– Честно говоря, – сказал Эхо, – когда появляется ужасковая луна, у меня тоже часто возникает чувство, что она меня околдовывает.
– И это связано с моим первым вопросом! Как ты думаешь, почему царапки в таком восторге от полной луны?
– Я точно не знаю… но если луна становится полной, то… то я всякий раз становлюсь особенно царапистым, как я это обычно называю.
– Ты хочешь сказать, что ты чувствуешь в себе особую энергию, не так ли?
– Да, именно так. В это время я почти не сплю, а если засыпаю, то мне снятся странные сны. И у меня возникают странные чувства.
– Странные сны, странные чувства, так, так, – сказал Фёдор. – Это мы уже попали в сферу вещей, которые могли бы существовать. Чернота между звездами. В этом случае – любовь. Она может настигнуть тебя в жизни. А может, и нет.
– Любовь? – переспросил Эхо. – Это – та самая вещь, в которой я ничего не понимаю.
– Ты еще очень юный царапка. В путербатном периоде.
– В путербатном периоде?
– Ну да, как бы тебе это объяснить… – Фёдор запнулся. Он, кажется, сказал лишнее. Эхо был еще не готов к такой теме. – Да-а-а-а, – спросил он, растягивая звуки, – разве твоя хозяйка тебе ничего об этом не рассказывала?
– Рассказывала? Что именно?
– Ну, о… о таких вещах.
– О таких вещах? Да о каких вещах?
– Я говорю о любви, о… ах ты, боже мой, как же это сказать?
Фёдор понял, что он попал в сложную ситуацию, и попытался выпутаться из нее:
– Проще говоря, это имеет отношение к царапкам. – Он облегченно выдохнул, как будто дал исчерпывающий ответ и таким образом сбросил с себя тяжелый груз.
Но Эхо не отступал.
– К царапкам? – спросил он.
– Да. К царапкам женского пола.
– А есть еще другой вид царапок?
– Ну конечно. Это совсем другой вид. Но скажи мне, ты вообще не имеешь никакого понятия о том, как ты появился на свет?
– Имею. Моя хозяйка рассказывала мне, что она нашла меня в кусте царапковой мяты.
– Батюшки мои, – простонал Фёдор.
– Ты хочешь сказать, что она меня обманула?
– Да. Нет. То есть да! Я имею в виду… Послушай, я не буду вдаваться во все биологические подробности и изложу тебе все в так называемой сжатой форме, сконцентрировавшись на самом главном. Хорошо?
– Хорошо. – Эхо навострил уши.
– Итак, слушай: здесь, в Следвайе больше не существует царапок женского пола, но там, за горизонтом, с той стороны гор, возможно, они еще сохранились. И они знают ответы на все твои вопросы, касающиеся любви.
– Тогда я этого никогда не узнаю, – печально сказал Эхо и опять посмотрел вверх на луну. – Потому что Айспин еще до этого перережет мне горло.
Филин, для которого этот разговор становился все более неприятным, взмахнул крыльями и поднялся вверх.
– Наступил вечер! – крикнул он. – Время охоты! Как я уже говорил, я сам должен заботиться о своем ужине.
С этими словами он стремительно понесся в глубину ночи.
Эхо еще долго сидел на крыше и смотрел на Синие горы, возвышающиеся на горизонте, вершины которых освещались из темноты бледным лунным светом. Правда ли, что там, за горами, живут еще царапки другого вида? Те, которые смогли бы избавить его от беспокойства, которое всегда охватывает его в полнолуние? Слова старой ночной птицы были настолько ему непонятны, что Эхо находился теперь в еще большем смятении, чем раньше.
Он опять посмотрел на луну, и, хотя она уже давно не была полной, ему пришлось побороть в себе страстное желание громко и пронзительно замяукать.
Подвал пыток Айспина
Чувство, которое охватывало Эхо всякий раз, когда он наблюдал за Айспином во время его кулинарных действий, состояло из удивления, восторга и отвращения. На территории своего господства мастер ужасок был властным тираном, Следвайя была его империей, его дом был крепостью, лаборатория – тронным залом, а кухня – подвалом пыток. Рубильные и разделочные ножи, молоток для отбивания мяса и толкушка, сковороды, заполненные кипящим маслом, – все это составляло его пыточный инструментарий. Продукты являлись его безвольными рабами, которые ради него отправлялись в кипящую воду или на раскаленную решетку. Яйца смиренно ждали, когда их разобьют, птица предвкушала, когда ей отрежут ноги или четвертуют, мясо безропотно позволяло себя отбить, а омары жаждали быть сваренными заживо.