Читать онлайн Время истекло бесплатно


Роман Корнеев
Цикл "Корпорация". Книга 1
Время истекло

XXI. 08. Эффектор



Съезд на кольцо стоял вмёртвую, никакой крякалкой не разгонишь, одна головная боль и ответные матюги, прорывающиеся сквозь бронестекло. И главное какого чёрта он сюда потащился, запереться бы сейчас в прохладе и тиши кабинета, вопросы решать. По телефону, чтоб тебя, а тут бросай всё и тащись невесть куда на служебном «гелендвагене», время трать. А время у него ой как дорогое!

— Марат Зинюрович, так может, через область крутануться?

Поморщившись, Марат молча махнул водителю, делай, как знаешь.

И главное сколько можно напоминать, он терпеть не мог своё отчество. Папа был из советской номенклатуры, союзный замминистра, не фигня какая. В семье его все ненавидели. За горький алкоголизм, за постоянные побои. Это пьяный он добрел, по трезвой же лавочке разговаривал и с матерью, и с троими братьями одинаково жёстко, через зубы. В зубы же, коли приспичило, норовил и сунуть.

Связями отца Марат не пользовался из принципа, да они в начале девяностых и копейки не стоили. В те времена были нужны не связи, но хватка и изворотливость. Вот так хватаешь за горло и выворачиваешь до хруста.

Марат невольно повторил указанное движение скрюченными пальцами. До чего нервишки доводят.

За стеклом меж тем уже мелькали редкие подмосковные берёзки. Это через бетонку, что ли, понесло? Оно может и правильно, с ветерком и лишняя сотка кэмэ не крюк. Случись поездка запланированной, он бы, конечно, поостерёгся без охраны вот так мотаться, бывали разные случаи в истории, но внезапность звонка тут играла ему на руку. Хрен кто его тут сможет подловить, среди бела-то дня.

Эмоциональные качели продолжали мотать его туда-обратно. Только успокоишься, так снова гнев подступает. И главное каков пацан! «Лови координаты, времени тебе два часа». И короткие гудки в трубе.

Марат бросил короткий взгляд на часы. Запас ещё есть.

Никому другому он бы не позволил с собой так разговаривать. Но это был особый случай. Хошь не хошь, а буркнешь секретарше, что на совещание, а сам бочком-бочком — и на служебную стоянку, где уже ждёт провонявший дешёвым куревом водитель Коля. Этот справен тем, что помалкивает. Мало ли куда шефу надо, по делам или по девкам, ему без разницы, за то Марат не забывал ему из собственных приплачивать, чтобы был позабывчивее да повнимательнее.

Впрочем, не будем себя обманывать, если что, сдаст его Коля на раз-два. Но что он сможет такого рассказать? Мотается, мол, дважды в год, вряд ли чаще, не пойми куда, постоит там в отдалении, и сразу назад. Никак нет, товарищ полковник, сам-один стоит, руки по швам, как в армии, смир-рно, вольно, разойтись.

Больше это было похоже со стороны, наверное, на какой-то странный ритуал. Так в совке по весне в пионеры принимали, построят у вечного огня и ну принимать рядком. Один другому повязал, салют отдал, следующий. Только не было тут ни вечного огня, ни салютов, ни других пионеров. Точнее, один чёртов пионер всё-таки был. Только вряд ли хватило бы талантов у Коли его разглядеть. Его и Марат-то не с первого раза разъяснил из специальных папочек.

На вид, кстати, ничего особенного. Студент-нищеброд.

«Геледваген» меж тем уже благополучно миновал переезд, разворачиваясь с бетонки снова на север, в направлении первых торчащих по-над лесом новостроек. Так, глядишь, и вовремя доберёмся. Марат крепко запомнил, насколько пацан не любит опоздания. Только не кипятись, он тебе нужен, пожалуй, что и поболе, чем ты ему. Таких как ты деловых — поди, сотни три на всю страну, выбирай любого.

Не бесплатное, конечно, удовольствие, на правильного человека выйти. Это ж поди-найди среди столичной номенклатуры достаточно держащего нос по ветру, чтобы суметь воспользоваться наводками пацана в полной мере, да ещё и не засветившись. Кто другой, сам подумай, и тему спалит кривыми-то ручонками, и неприятных людей из той же конторы к вопросу привлечёт, а это разве кому надо? Никому не надо.

С другой стороны поглядеть, Марат часто размышлял с похмелуги да по мрачности настроения, зачем пацану вообще кто-то сдался? Неужто сам он был не способен провернуть весь этот схематоз так, чтобы не засветиться. Однажды Марату хватило смелости задать этот вопрос напрямую, но ответ показался ему слишком прост, чтобы быть правдой.

— Скажем так, я заинтересован в накоплении по эту сторону границы достаточно высокой ликвидности, которую бы со мною никак нельзя было проассоциировать. При этом мне важно надуть такой пузырь, который без меня и раньше времени никто не сдует.

Марату в подобное не очень верилось. При желании, пацану были доступны все деньги этого мира, но вот так, банально, все деньги мира его не устраивали. Выглядело так, будто бы тот кропотливо собирал заначку в стороне от основной заначки. И Марату, стало быть, за толику малую доставалась роль держателя чужого общака.

Ну как, «за толику малую», по сути, реализуя наводки пацана, он всё забирал себе. Ни единого цента от всего этого мутного схематоза не доставалось никаким левым оффшорам на Каймановых островах, Джерси, Кипре или Панаме, и именно этот факт заставлял Марата беспокоиться прежде всего. Ну не верил он в подобную благотворительность. За всё хорошее рано или поздно придётся платить.

И если бы это был обычный шахер-махер с господрядами или банальная инсайд-торговля, нет, пацан мыслил небанально, раз за разом предлагая действовать поперёк всякой привычной логики, каждый раз выворачивая ситуацию так, что в итоге Марат, точнее, подконтрольные ему банчки и помойки, собирали всё новые и новые сначала миллионы, а потом и миллиарды.

Нефть взлетела в небеса, когда в это не верили даже сами нефтянники.

На пузыре доткомов погорели многие, но не те, кого назвал пацан.

А уж что сталь так мощно пульнёт, специальный человек проверял, под заказ, за безумные деньги, вообще ни одна собака нигде не писала!

Полгода назад команда пришла аккуратно сливать все американские активы кроме во-от этого списка, и только теперь, глядя на вовсю бушующий за океаном ипотечный кризис становилось понятно, зачем был весь шухер.

Пацан знал всё и обо всех. Марат же на этом исполнительно продолжал зарабатывать на дарованных знаниях, причём оставался уверен, что окончательных бенефициантов всех его сделок в итоге не мог знать никто, даже сам пацан.

— Шеф, приехали.

Махнув Коле, чтобы притормозил поодаль, Марат с кряхтением полез из машины. Было жарко и пыльно. Какая-то заброшенная промзона, очередное недопиленное наследие совка. Метрах в трёхстах за бетонным забором чернели гаражи, из их тени недобро косилась стая тощих псов, ни единого деревца поблизости, только старая трансформаторная будка посреди голой пустоши. Будка отчего-то стояла свежекрашенная, пускай ни единый кабель к ней не вёл. Да и по земле ту вряд ли что прокладывали последние лет дцать — здешний асфальт поди видал ещё последние брежневские маёвки.

Не самое удачное место для встречи придумал пацан. Тут просто так не скроешься. С другой стороны, и незаметно не подойдёшь.

Марат нервно повёл плечами, чо ж так жарко-то, но всё-таки решил пиджак не снимать. Мало ли, лишний неприметный карман пригодится. А также пара кевларовых пластин под дорогой фланелью. И смирно потопал к той самой будке.

Разумеется, вокруг никого. Пацан наверняка внутри загодя припрятался, в своеобычной манере. Как бы его там тепловой удар не принял, болезного.

— На месте.

— Ближе подойди.

Голос у пацана был всё такой же. Звонкий, девчачий. Сколько Марат его помнил, уж лет десять, тот с тех пор ни капли не изменился. И это отдельно Марата раздражало, на фоне собственного-то пуза. После сорока хрен похудеешь.

Ещё пару шагов, и он ткнётся носом в слой свежей масляной краски. С соответствующим резким химическим духаном. Сквозь металлическую решётку ставней внутри было ни черта не разобрать.

— Рановато в этот раз, а? Думал, до осени контакты не планируются.

Сделаем вид, что и без пацана у нас делов полон рот.

— Осенью меня уже тут не будет. Это крайняя наша встреча.

Чего-о?..

Марат даже шаг назад сделал от удивления.

— Не понял.

— Наши дела на этом закончены. Уезжаю я.

Во дела.

— За бугор валишь?

Марат заметил, как внутри будки что-то шевельнулось. Ясно, тут он, пацан, а то уж подумалось, что рация разговаривает. Куда ж ты собрался, пацанчик?

— Без комментариев.

Ишь ты, Марат снова машинально принялся разминать пальцы, будто мысленно вцепляясь невидимому собеседнику в глотку.

— А чего так-то? Хорошо ж работали.

— Тебе хорошо, а у меня теперь другие дела.

Ясно. Нашёл себе кого посообразительнее. Неужто к Михалычу ключи подобрал? Ты смотри, пацан, Михалыч на жаре париться не станет. Ни за какое бабло. Да и слушать тебя, малохольного, тоже не сподобится.

— Так чего тогда звал? Можно было и так сказать.

Пусть пацан не думает, что так уж его напугал своим объявлением. Мало ли что он куда собрался. Мы это всё потом обмозгуем, пока же его прощупать надо да поподробнее, как бы и правда не в последний раз такая оказия.

— Я оставлю тебе последние…

Др-р-р!..

Ох, да что ж за день-то сегодня такой, Марат поспешил нашарить в кармане проклятый виброзвонок, но тот уже умер. В прямом смысле.

Раздражённо повертев между пальцев безжизненный «блэкберри», Марат безвольно уронил ставший бесполезным аппарат, для верности придавив его сверху до хруста каблуком. Он уже знал, как это бывает. Пацан очень не любил любую электронику. Наверное, опасался прослушки, но не только. Горела она вблизи от него только в путь.

— Опять?

— Прошу прощения. Спешил, совсем вылетело из головы.

И чего он перед пацаном лебезит? Тот его так и так решил кинуть.

— Не важно, я оставлю тебе последние инструкции, и на этот раз всё должно быть предельно чётко.

А то что?

— Разве я хоть раз нарушал…

— Мы оба знаем, что да, — прервал его пацан, не дослушав.

Ну, положим, было дело, давно, по первяночке. Так пацан в качестве обратки их следующую встречу со значением назначил на кладбоне. Марат как сейчас помнил — Ваганьковское, у могил братьев Гиоргадзе. Тут даже тупой всё сразу поймёт, а уж тот, кто благополучно выжил в девяностые, и подавно. Более жирным намёком было бы только разговор на Пахре забить. Марат усмехнулся про себя, было бы забавно встретиться сейчас с бойцами на стреле. Пацан небось думает, что Марат его и правда ни разу в лицо не видел. Видел, всё он видел, и на знатока подобных тем пацан ни разу не тянул. Впрочем, Марату в тот раз хватило ума понять намёк и больше на разборы не нарываться.

— Ещё раз прошу прощения.

В тенях будки что-то снова шевельнулось.

— Ладно.

В прорезь вентиляционной решётки просунулся плотный картонный конверт.

— Вот, держи.

На фотобумаге? Пацан точно рехнулся.

— Ты в детстве фотографией увлекался? Вот и освежи навык. Не сканировать, не фотографировать, никаких ксерокопий, иначе засветишь с концами.

Да откуда он… а, ну хотя да. Марат аккуратно принял конверт и для верности сунул его во внутренний карман пиджака, как раз по размеру.

— И что мне с этим делать?

— В фотокомнате распечатай, прочитай вслух, на диктофон наговори, кассетный. Плёнку положи в свой сейф с магнитным уничтожителем, я знаю, у тебя есть. Бумагу после записи засвети и сожги.

Вот ведь.

— А смысл какой? Там палево?

Ещё не хватало ему от конторских бегать.

— Ничего такого, что могло бы тебя подставить, если ты всё будешь делать по инструкции, но если эти данные попадут не в те руки, вот тут у тебя и могут возникнуть проблемы.

— Значит, точно палево. Зачем мне этот геморрой?

— Как знаешь. Я тебя не уговариваю, передумаешь, просто вскрой конверт на свету.

Марат тоскливо оглянулся на маячившего в окне «гелендвагена» Колю. Нехорошо ты со мной поступаешь, пацан, ой, не хорошо.

— Что там внутри-то?

— Всё как обычно. Твой путь в светлое будущее. В очень светлое будущее.

— Мой или твой?

— Твой. Мне здесь больше делать нечего.

Точно за бугор валит пацан. Но от чего?

— Может, и мне тоже отвалить?

— Сам смотри. Конверт вскрой, а после решай.

— Допустим, я решу отвалить, между нами будет всё ровно?

— Ровнее некуда, расход по чесноку. А вот если конверт останется нераспечатанным или пропадёт, вот тогда у нас могут быть проблемы. И проблемы эти надо будет как-то решать.

Ладно, допустим.

— Но если я просто отвалю, ты то чего?

— Ты же не думаешь, что я только с тобой общаюсь? Так или иначе, я найду того, кто решится. В конце концов, это неплохо оплачивается.

Марат помолчал. За шиворот неприятно стекало. Как бы конверт этот не промок да не разорвался.

— Выходит, на этом всё?

— На этом всё.

Вяло махнув левой рукой в прощальном жесте, Марат побрёл обратно.

Не так он представлял себе их прощальный разговор, ох, не так. И главное ничегошеньки же не предвещало. Только он начал задумываться о какой-нибудь тихой гавани, где можно было бы удачно провести остаток дней, недвижимость начал потихоньку прикупать с видом на Темзу да Центральный парк, так вот нате.

Сиди теперь, гадай, что пацан себе удумал. А вдруг в конверте этом не просто палево, а такое палево, за которым та же контора тебе потом тихую смерть в шкафу лондонского отеля и пропишет. А что, переборщил с удовольствиями на пьянящем воздухе Туманного Альбиона, с кем не бывает.

Впрочем, прав пацан, не будем спешить с решением. Конверт прожигал Марату рубашку у самого сердца, но неприятность эту мы переживём, как пелось в советском мультфильме. Поспешай медленно, советовал классик, и тоже был как никогда прав. Никто не требует от Марата принимать решение прямо здесь, на солнцепёке, так зачем сгоряча что-то выдумывать.

Постучав в тонированное стекло «гелендвагена», Марат молча сделал хватательное движение ладонью. Водитель Коля на секунду сделал непонимающее лицо. Пришлось движение настойчиво повторить. Чо ты зенки пялишь, я знаю, у тебя есть.

Стекло послушно опустилось, в ладонь удобно легла металлическая фляжка.

Благодарно запрокидывая голову, Марат сделал три хороших глотка и только тогда обернулся.

Нет, не показалось.

Над свежепокрашенной будкой в чистые полуденные небеса уже вовсю летели искры.

Если бы трансформатор был к чему-нибудь подключён, можно было бы подумать, что тот перегрелся на солнцепёке да разом коротнул.

Вот уже в небо полезли первые жирные клубы дыма. Марат повертел шеей, пацана не видать? Но нет, вокруг грелось на солнышке всё то же растрескавшееся асфальтовое поле. Даже собаки куда-то подевались.

Ну нет, пацан, ты нас такими фокусами не проведёшь.

— Поехали, пока пожарные не понаехали.

Коля вопросительно оглянулся на полыхающую будку, но завёлся без вопросов.

Разворачиваться в центр пришлось через какие-то гаражи, но оно так и лучше, меньше шанса пересечься с шумными красными машинами, чьи сирены уже разносились над пыльной промзоной.

Аккуратно пересев левее, чтобы лучше прикрывало водительское кресло, Марат покосился на Колю, но тот увлечённо вертел шеей, высматривая запропастившийся выезд на вылетную. Бумажный конверт послушно лёг в ладонь. Раньше наводки пацана работали словно бы по волшебству, сами собой, просто делай, что велено, и будешь в шоколаде.

Но сейчас перед Маратом словно тикал смертельно опасный механизм, пусть и облечённый в форму пачки фотобумаги в издевательской старомодной упаковке «унибром», ГОСТ такой-то.

Для ценителей винтажа, стало быть. С зерном чтобы.

Марат и правда в детстве увлекался, со скандалом занимая по ночам родительскую ванну. Он с Толиком катаются на мопеде «Карпаты», папин подарок на пятнадцатилетие. Он с Танькой на Водниках (сниматься без лифчика она тогда отказалась). Со временем модный «ФЭД», стало быть, Феликс Эдмундович Дзержинский в пахучей кожаной кобуре сломался однажды да так и пропал куда-то на антресолях. Не до фотографии стало — универ, первая успешно перепроданные партия 286-ыx компов, первый наезд люберецких. Давно дело было.

Ладно, пацан, посмотрим, куда завезёт нас обоих твоя фотобумага. Надо где-то красную лампу добыть. Не Колю же за ней на «гелендвагене» посылать.

Глядя на мелькающие за окном под осточертевшую крякалку красные светофоры, Марат углубился в свои мысли, нужно было скорее что-то решать, и желательно до того, как шустрый пацан успеет убраться из страны.



Со стороны город выглядел живым существом, коллективным разумом из десятков миллионов разумов, слитых воедино общей целью — жить, размножаться, собирать вокруг себя запас ресурсов, которые впоследствии, а может — здесь и сейчас удастся потратить на улучшение условий для жизни, размножения и дальнейшей концентрации ресурсов. Нетрудно догадаться, что это всё было лишь иллюзией. Никакого коллективного разума не существовало, большинство желаний и потребностей даже отдельного индивидуума в этом городе противоречило друг другу. Дети мешали карьере, карьера мешала личной жизни, нельзя одновременно копить и тратить, и уж никакие затраты на пустое и формальное в своей временности и химерности улучшение собственной жизни никогда не окупались.

Людям нравилось бездумно накапливать и тратиться на ерунду. Они никак не могли определиться даже с тем, кто или что могло бы сделать их жизнь хоть толику счастливее. Но центры удовольствия в их мозгах работали независимо от пожеланий хозяина. Напиться вдрабадан в ночном клубе или потратить полугодовую зарплату на коробку ржавого железа? Завести семью с совершенно чужим тебе человеком, единственным объективным достоинством которого была принадлежность к противоположному полу, повинуясь зову инстинкта или общественным институтам? Проработать полжизни, расплачиваясь за абстрактные квадратные метры в бетонном муравейнике? Подсидеть начальника, уволить подчинённого, зарубить перспективный проект, потому что он может представлять угрозу твоему положению в конторе?

Большинство этих людей жили, чтобы жить, и трудились, чтобы тратить. Без особой цели, без малейшей мысли о том, зачем они живут.

То, что со стороны выглядело как солидарный труд множества людей, на практике оказывалось океаном бесконечной и бессмысленной борьбы за то, что уже десяток лет спустя развеется пылью по ветру, оставив лишь воспоминания о безвозвратно утерянном довоенном «потребительском буме». Временный всплеск рождаемости будет забыт ещё быстрее. Этот город на глазах вырабатывал свой единожды полученный в дар ресурс, но его жители пока это не чувствуют, читая в новостях смутные сводки о том, как за океаном пухнет гроза, которая навеки законсервирует их личный мир в вечном противостоянии медленно душащей их нищете. Если не финансовой, то культурной. Живите, люди, ловите момент, который уже не вернётся.

Десять лет назад, когда всё только начиналось, это выглядело иначе. Оптимистичнее, несмотря на все плачевные вводные. Тогда ему ещё казалось, что задача была простой и исполнимой. Он находился во власти иллюзий, что его миссия после возвращения была благой, по крайней мере, что она не противоречила желаниям этих людей.

Объединиться ради будущих поколений, начать движение в космос во славу всего человечества.

Тогда он ещё не задумывался о том, что будущее — это то, ради чего приходится наступать на горло конкретным людям и целым народам. Что будущее — это то, ради чего приходится убивать.

Если бы он мог не задумываться о последствиях, если бы.

Но проклятое дарованное предвидение навсегда осталось с ним, зловещей тенью маяча где-то за правым плечом, железной дланью направляя его вперёд, указующим перстом предупреждая о неизбежном.

Он находил себе соратников, но увы, их было столь мало. Большая часть его людей в этом мире оставались слепыми и глухими марионетками под управлением простейших инстинктов. Таких же, как у остальных жителей медленно погружающегося в кататонический сон города. Некоторые из них были способны на куда большее, но при первом же взгляде на очередного кандидата ему оставалось лишь вздохнуть. Поздно, бесполезно. Этот мир уже безвозвратно испортил то, что невозможно исправить. Мать травила своих детей миллионами, она не умела иначе. Её никто не научил иным путям. Алчность, самолюбие, вселенская обида на обстоятельства и привычка к самооправданию в самых худших своих намерениях. Не мы такие, жизнь такая. Мать — такая.

Можно ли в таком случае в чём-то винить этих людей?

Его предупреждали, что так будет. Он не поверил тогда. Но теперь, десять лет спустя, уже не сомневался, что иначе и быть не могло.

Тот же Марат, мог бы он стать чем-то иным? У него были все таланты к тому, чтобы стать прекрасным управленцем — Марат доподлинно видел дальше собственного носа, здраво оценивал людей, умел вовремя распознать приближающуюся грозу, не был так уж зациклен на стяжательстве, как подобные ему, но именно Марату он не открыл бы и пяди тех долгоиграющих планов, которые строил. Сразу было понятно, этот если и поверит — тотчас начнёт соображать, как использовать открывшееся ему для собственного блага. И дай только ему волю — тотчас попытается перехватить инициативу.

Бороться ещё и со своими собственными големами было слишком накладно. Так что пусть его следит, пусть пытается разузнать, что стоит за таинственным «пацаном», как Марат его про себя называл. Конечная цель была важнее. Тому же Марату хватало ума не лезть туда, где тебе запросто отхватят за излишнее любопытство язык, а то и голову.

Он всё правильно понял, запершись в тот же вечер в собственной громадной квартире в доме на набережной. Красный фонарь в ванной, плотный конверт с фотобумагой в слегка трясущихся руках. Всё нормально, его никто не пытается кинуть, просто настала пора завершать их небольшой проект. Один из десятков и сотен прочих подобных проектов. Настала пора уходить в тень.

И вот он стоит и смотрит на город через высокие окна вечернего «Шереметьево», дожидаясь, когда заправят его джет. Вопросы решены, мосты сожжены, обратные дороги отрезаны. «Пацан» уже два часа как погрузился в сладкий сон на борту видавшего виды «Ту-154». Скоро он навсегда скроется из виду, пересев в Стамбуле на другой рейс. Другое имя, израильский «даркон», не подкопаешься.

Ему же сперва предстоит завершить свои дела в одном семь лет как затопленном якутском кимберлитовом карьере. На то есть и временная личина, и сеть подставных компаний, созданных в том числе и усилиями надёжного в смысле исполнительности Марата. Даже этот джет никому не придёт в голову связать с именем срочно улетевшего турецким рейсом «пацана».

А вот и наш беглец.

Только погляди в нужном направлении. Расстояние — не помеха.

Спокойное сердцебиение, глубокий сон. В бизнесе-классе не принято поминутно третировать спящих навязчивым авиационным кейтерингом. Лишь бокал с дешёвым игристым выдыхается в углублении подлокотника.

Что-то не так. Химических стимуляторов «пацан» всегда избегал. Бокал же был наполовину пуст, как пустовало и соседнее кресло, хотя в подлокотнике грелся такой же бокал.

Перед его взглядом послушно начало разматываться полотно событий, на которое он давно бы отреагировал, если бы не погрузился вместо этого в праздные размышления по поводу светящегося на горизонте ночного города.

Склонившаяся над «пацаном» тень, короткий укол в шею, мгновенно навалившаяся тьма. Пассажир выпил с устатку да и заснул себе, бывает. А вот что его сосед уже десять минут как занимает гальюн эконом-класса, не подавая при этом признаков жизни, вот тут уже пора бы и заподозрить неладное.

Как следовало бы и заметить слежку за эффектором на регистрации. Вот те двое, один из которых сейчас остывает на узком самолётном унитазе, пересекая на высоте девяти километров границу Чёрного моря.

Слишком сложно. Если бы хотели травануть, траванули бы. Хотя бы и прямо в аэропорту. А так — чересчур много следов. Значит, тот, кто это сделал, был уверен, что просто травануть было недостаточно. Да и «пацан»-то, он же покуда жив, только безмятежно спит. Это не яд, а сильнодействующее седативное. Метаквалон пополам с барбитуратами. Так зачем тогда всё это?

Зажигание он пропустил, но когда ракета вышла не боевой курс, его оборонительные инстинкты тут же просигнализировали даже на таком расстоянии. Учения, у украинцев там сегодня учения. Хрустальный мир мерцал под его взглядом, но ответы его не устраивали. Нужны активные меры.

Боеголовка по ошибке ушла с траектории, захватив гражданский борт. Удалённое активирование системы самоуничтожения не дало результата — пиропатрон сдетонировал нештатно. Кто-то был весьма предусмотрителен.

Тогда он потянулся прямо отсюда, за тысячу километров, перехватывая контроль двигательных центров кавээса. Отключить автопилот, резко заложить штурвалом вираж под истерику контрольной автоматики. Опасно, сорвёт в штопор, но времени мало, а ракета всё ближе.

Неповоротливая гражданская «тушка», под завязку забитая паксами, слушалась туго, и вспышка полыхнула в пятидесяти метрах по правому борту, в клочья рассекая поражающими элементами хвост и крыло. Дальше началось уже неконтролируемое падение. Полторы минуты скрежета разрываемого металла под вой воздушных потоков внутри разгерметизированной кабины.

Всё бесполезно, тот, кто это сделал, предусмотрел всё.

Образ надвигающейся черноты ночного моря угас как-то разом, без остатка.

Обернувшись к застывшему поодаль охраннику, он сделал в воздухе понятный всякому жест, оттопырив у уха большой и мизинец. Трубка максимально простая, кнопочная, от этих не так крутит в животе, да такая и не сгорит раньше времени. Пару секунд разговора можно и потерпеть.

Ровно два гудка, пока идёт обмен ключами. И только потом голос на той стороне, как всегда, холодно-враждебный.

— Слушаю.

— Завершаем миссию.

Едва заметная недоверчивая пауза в ответ.

— Полностью?

— Да.

— Принято.

Вот и всё.

Ему нужно было срочно улетать, а значит, у него не оставалось времени на выяснения, кто именно из его големов только что вышел из-под контроля. Возможно, это был Марат, может быть, кто-то другой. Только что они все коллективно подписали себе смертный приговор.

Он обернулся к городу.

В каком-то смысле все эти люди тоже были приговорены.

Ни разу не воспротивившись тому, что с ними сделали.

Послушно став кормовой базой для его расчётливых манипуляций.

Им хорошо жилось, вкусно елось, лучше, чем когда бы то ни было в их жизни. Им досталось всё даром, но они-то думали, что всё это заслужили. Ведь они так трудились, чтобы всё это заполучить. Трудились, сидя верхом на нефтяной трубе поперёк континента, которую не они проложили, плоды которой не они потребляли, деньги за которую даже не им доставалась. Просто однажды, какое совпадение, цены на нефть в мире взлетели до небес на ровном месте, и пока те же шейхи воспользовались моментом для перестройки своей экономики, для построения новых финансовых потоков, возведения новых технологических цепочек, налаживая промышленности и туризма, возводя в пустыне километровые башни из стекла и бетона, они просто сидели и думали, что так будет вечно. Не представляя, откуда на них свалилась эта манна небесная, кто и почему ими управляет, и что будет, когда всё это закончится.

Когда он сумеет досуха выпить из этой страны все свободные ресурсы, а потом отправится дальше.

Увы, отныне эти ресурсы нужны будут здесь ему лишь для одного — чтобы начал возводиться в ледяных глубинах затопленного якутского котлована «Сайриус», и горе тому, кто посмеет стать преградой этому строительству.

Время милосердия закончилось.



XXI. 15. Хранитель



Бульвар Сен-Жермен в начале мая особенно хорош.

Вязы уже распустились, укрывая в своей прозрачной тени желающих перекусить на приставном столике кафетерия, а первые весенние дожди прибили назойливую весеннюю пыль. Шумные китайские туристы, конечно, никуда не девались, но по утрам для основной их массы ещё слишком прохладно, да и какой смысл в понедельник, после вчерашних коллективных забегов на Шам де Марс, что буквально в километре отсюда, подниматься раньше одиннадцати? Разве что в заботе о свежести круассанов, но вряд ли эта публика будет настолько беспокоиться о выпечке.

Другое дело — если ты докторант Сьянс По, в таком случае для тебя и столь ранняя побудка вполне резонна, и причины сменять в этот раз обычный для города скутёр на неспешную пешую прогулку за три квартала от кампуса до родной лабы вполне имеются.

Так-то тихо тут бывает разве что зимой в нечастые снегопады, когда месить кедами жижу расквашенной хляби желающих нет, сейчас же — совсем другое дело, плюс временное отсутствие гари от сожжённых машин, что по нынешним временам — отдельное удовольствие.

Жильбер обернулся, подозрительно поведя носом.

Нет, показалось.

Как и многие на кампусе, он стоял горой за социальную справедливость, и с удовольствием поддерживал борьбу за права новых французов, гендерное равенство и прочее антитранснациональное оккупэ, но последнее время стало модно громить сперва окраины, а теперь и центр против повышения акцизов на бензин, а подобное приличный гражданин одобрить никак не может. Карбоновый след со вкусом уже буквально жжёных покрышек, витающий в воздухе, настолько плохо укладывался в представления Жильбера о прекрасном, что поневоле начнёшь ворчать — опять эти.

Но выходные в кои-то веки прошли без эксцессов, так что тем более — самое время прогуляться.

Стараясь не измазаться заварным кремом, Жильбер запивал круассан мелкими глотками через крышечку, обжигаясь о свой обычный нуазетт. Сколько раз просил он баристу разбавлять кофе до нормальной температуры, всё бесполезно. Лёгкое пощипывание на ошпаренном языке с годами становилось для Жильбера такой же частью ежеутреннего ритуала, как машинальная заправка майки в трусы. Пробовал менять кафе — не помогло. Парижские баристы были неумолимы, как и их треклятые кофе-машины.

Вот так в борьбе с температурой кофе, понаставленными как попало скутёрами, случайными ароматами от неубранных мусорок и да, всё равно нет-нет да и мелькающего в сыром воздухе запахе палёного и проходило обычное его утро. Ничто не должно отвлекать Жильбера от расслабленной рутины, встать, одеться, задумчиво почесать перед выходом отрастающую с каждым днём недели рыжую щетину и ни о чём не думать до самой двери в лабу.

Размеренность со временем становилась для Жильбера единственным спасением. Пока ты жуёшь или пока ты идёшь, или пока ты принюхиваешься, ты не думаешь о чёрном силуэте в светлом проёме. И не начинаешь падать в этот силуэт, как в бездонный колодец.

Уф, пришли.

Натёртая сотнями и тысячами ладоней латунная ручка с гулким ударом прикрыла тяжёлую винтажную дверь за спиной Жильбера, разом отрезая его от глухих голосов коридора. Впереди мерцал лишь зелёный огонёк гермозоны, отделяющей чистоту лабы от остального мира. Ежедневный ритуал привычно продолжался напяливанием на босу ногу комбинезона. Загладив все швы на груди и рукавах, необходимо было затянуть на затылке резинки респиратора поверх шапочки-паутинки. Балетки, которые внутри носили вместо обуви, он надевает последними. Вот и готово.

С легким шипением створка гермолюка прикрылась за ним, загудела вытяжка, унося с потоком воздухе остатки уличной пыли. Покуда с ушах привычно пощёлкивало от неизбежного перепада давления, Жильбер в который уже раз задался вопросом — зачем их, айтишников, заставляют проходить через весь этот ритуал, с тем же успехом они могли работать напротив серверной, в обычном помещении с окнами наружу, через которые вволю могла лететь и пыль, и цыльца, а хоть бы и шмаль из кафешопа, открывшегося через дорогу две недели назад по итогам последнего случившегося, вив ля Франс, легалайза.

Нет, вы не подумайте, Жильбер был только рад этим привычным белым стенам, где взгляд неминуемо упирался, при малейшей попытке отвлечься от работы, в пустое стерильное ничто. Это помогало поддерживать должное сосредоточение. Но вот остальные, они-то чего страдают?

Жильбер машинально кивнул сидящему напротив привычно мрачному Рияду. Нет, пожалуй, Рияд пускай страдает.

Вы не подумайте, в этом его пожелании не было ни малейшего следа расизма, тем более, что Рияд, при всё своём марокканском происхождении, смотрелся своими белёсыми бровями и бледной кожей, пожалуй, самым отъявленным белым супремасистом их лабы. Если в этом предубеждении со стороны Жильбера и было что-то от внешности коллеги, то причиной тому было то каменное лицо, с которым он проводил большую часть дня. А ещё Рияд никогда не здоровался в дверях, чем раздражал ещё больше.

Впрочем, в их инженерной группе он был самым опытным ку-программером, а потому пусть хоть дулю всем показывает, главное чтобы проект двигал. Ради проекта их сюда и запихнули, тарабанить по сенсорной клавиатуре стерильными силиконовыми перчатками. Разработка их хоть и носила сугубо практический смысл — не чета теоретикам из соседних лаб — но оставалась во многом сродни шаманству.

Эмтиджистил — монотредная гетеросталь, открытая десять лет назад научным руководителем их лабы профессором Тугановым — до сих пор таила в себе слишком много не подчиняющегося формальной логике. Гетеросплав железа и углерода, вовсе не проводящий электричество, но при этом почти непроницаемый для тепла и способный к вытеснению магнитных полей подобно холодной плазме и потому меняющий свою структуру при первичном синтезе в зависимости от ориентации и конформации внешних полей, эмтиджистил была способна становиться невероятно прочной и гибкой при ничтожной плотности, опережая на порядки показатели моноуглеродных или цельнометаллических волокон.

Монотредную сталь в буквальном смысле этого слова можно было программировать на нано-уровне, и за открытие этих свойств профессору Туганову с коллегами в итоге и дали два года назад Нобелевскую премию по физике, однако само вручение не обошлось без скандалов — результаты их лабы зачастую не желали воспроизводиться в экспериментах коллег за океаном.

«Сэ мажик», говорил, посмеиваясь, со своим смешным русским акцентом профессор Туганов, но, сжалившись, всё-таки указывал коллегам на очередную ошибку в их расчётах. В неопытный руках гетеросталь не желала расти, а там, где таки выходила на макро-уровень, всё равно не показывала тех прорывных результатов, которых от неё ожидали.

Потому Жильбер, Рияд и остальные ку-программеры и сидели здесь, через стенку от охлаждающей камеры когерентного блока, чтобы цепочка между разрабом, рассчитывающим параметры программатора гетеростали, и инженером, воплощающим в рабочую сборку полученные конформации, оставалась минимальной. Иногда Жильберу казалось, что при одном взгляде на голубое мерцание когерентного блока они были способны заранее угадать, получилось или нет. Вот Рияд точно был способен на нечто подобное.

Сколько раз Жильбер наблюдал одну и ту же картину — услышав за стенкой щелчок схлопнувшейся ку-матрицы, этот парень ещё больше мрачнел лицом (если это вообще было возможно) и тут же, швырнув из пущей досады лабораторным карандашом в стену, выходил из разрабской, принимаясь там орать на сборщиков. Как ему только удавалось через респиратор выдавать подобные децибелы.

Временами Жильберу становилось стыдно за себя. Ты, парень, попросту неспособен на подобные эмоции по поводу своей работы. Пришёл-поработал-ушёл. Вот, погляди, сразу понятно, зачем Рияда пригласили в лабу к самому профессору Туганову, таких спецов как он, поди по пальцам одной руки во всём мире. Звали в индустрию, на хорошую ставку — не пошёл. А ты чего?

Инженеры по пьяной лавочке в пятницу после смены пару раз проговаривались — за Жильбера хлопотал сам профессор Туганов, но в это что-то не очень верилось. Да и, как говорится, пуркуа? По сути, он в их группе до сих пор оставался самым бесполезным. Сидит такой, штаны протирает, одна неудачная сборка за другой, ни страсти, ни воображения. Целыми днями только и знает, что глядеть себе в пуп, лишь бы не сорваться, лишь бы не сорваться, лишь бы не...

Непрошеная мысль, как и всегда, взялась в голове сама собой. Жильбер научился замечать такое заранее. Это было как наитие, как процесс схлопывания волновой функции, случайный, непредсказуемый и неизбежный.

Их группа не просто так трудилась над тайнами возможностей гетеростали, профессор Туганов как-то проговорился. Войдя по случаю в его кабинет в дальнем конце коридора, Жильбер услышал однажды, как они с Риядом обсуждали какие-то вполне конкретные цифры с тысячами атмосфер, сотнями гаусс и сотнями погонных метров. В тот раз он не придал услышанному значения, но теперь однажды посеянная в его зачумлённом сознании мысль вызрела и материализовались.

Если они и планировали вывести монотредные материалы в практическую плоскость, их планы базировались не на рынке банальной разработки сверхлёгких строительных материалов в качестве заменителя дорогостоящих сплавов титана, нет, они глядели куда дальше. Даже для программ Европейского космического агентства не были нужны подобные масштабы величин.

Перед остекленевшими глазами Жильбера мелькнули гигантские колокола фузионных двигателей, которые даже на межпланетных перелётах были бесполезны. Слишком мощные, слишком громоздкие, безумно дорогие. Но космический термояд был единственным возможным применением для их гетеростали, если та будет способна держать цифры, о которых они тогда говорили.

Но к чему тогда подобные секреты? Где публикации в «Нэйче», где международная коллаборация, почему во французских Альпах до сих пор не обустраивается подземная лаборатория — испытательный полигон для прорывной установки корпусного термояда, не завязанного на удержание горячей плазмы в вакууме коаксиальным магнитным тором — или во что там сейчас упирается технология?

Жильбер беспомощно мотнул головой.

Не потому ли, что у Сьянс По вовсе нет докторантуры по физическим дисциплинам. Сама их лаба даже не планировалась. И никакой русский профессор с фамилией Туганов Нобеля не получал. Да и сама эмтиджистил, чьей квантовой сборкой они тут все занимались, не только не была до сих пор открыта, но и не существовала в природе.

Трясущиеся пальцы расплывались перед его полными отчаянных слёз глазами. На них уже не было стерильных перчаток, как растворялся в воздухе уже и лабораторный комбинезон.

Жильбер бросил отчаянный взгляд на Рияда, словно пытаясь ухватиться за того, как за спасительный круг посреди распадающейся на глазах реальности, но нет, его уже тоже не было, на его месте восседал какой-то важный господин в брючном костюме и деловито перекладывал с места на место важного вида бумаги.

Словно кто-то разом выдернул из-под Жильбера привычную ему вселенную, подсунув вместо неё нечто другое, гротескно похожее, но совершенно неузнаваемое. Словно кто-то на его глазах злонамеренно модифицировал само бытие, перекраивая его на собственный лад.

Нет, вспомнил Жильбер.

Он уже не впервые приходил к такой мысли.

Что если это не кто-то, а они сами, в этой и других лабораториях по всему миру тихо меняли реальность, даже не столько будущее, сколько именно настоящее, создавая его другим, не таким, каким оно должно было сложиться естественным путём.

Он даже видел этот путь. Тот обязательно в подобные мгновения возникал перед его глазами.

Чёрный провал в бесконечное небытие, зияющий близящейся пустотой. Чёрный провал, быстро формирующийся в профиль человеческой фигуры. То, чего Жильбер боялся больше всего на свете.

Так, нужно собраться. Это наваждение уйдёт, стоит выбросить из головы породившую его мысль.

На ощупь сгребая со стола карточку-пропуск, Жильбер опрометью бросился вон.

К чёрту приличия, когда у тебя в глазах темнеет, а за шиворот ручьями стекает горячечный пот, тебе не до размышлений, что о тебе подумают коллеги. Да и то сказать, смотрит себе человек в одну точку, о чём-то размышляя, после чего, спохватившись, бежит по своим делам. Самое время обедать, к слову.

Мысли хаотично мечутся в голове, и это хорошо. Чем меньше порядка, тем лучше, пусть себе бегут, главное не возвращаться к истокам логической ловушки, что привела его к новому приступу.

Жильберу едва хватило терпения дождаться, пока переходник окончательно выровняет повышенное давление внутри лабы. Под писк натруженных барабанных перепонок он вывалился в тамбур, машинально срывая с себя паутинку комбинезона.

Тьфу ты, оставшиеся на месте перчатки с балетками превратили порванные скрюченными пальцами длинные лоскуты ткани в хитроумную ловушку, сковавшую Жильбера по рукам и ногам. Смирительная рубашка с каждым рывком всё затягивалась.

Повалившись на бок, он с натужным рычанием сумел всё-таки содрать с себя всё лишнее, окончательно высвобождаясь.

Вот он стоит перед зеркалом раздевалки — босой, краснолицый, футболка кое-как заправлена в свободные шорты, рыжие волосы всклокочены, глаза бегают.

Не стоим, двигаемся.

Кое-как нацепив кеды, Жильбер поспешил к выходу.

На бульварах в середине дня уже становилось жарковато, но от горячих солнечных ладоней на распаренном лице ему всегда становилось легче. Поскорее окунуться в привычные обеденные толпы, пробраться бочком поближе к раздаче, заказать у плотного азиата в тёмно-синем переднике традиционную коробку вока с морепродуктами под соусом «терияки», присесть себе в тенёчке, ему обычно помогало.

Лишь в третий раз непонимающе дёрнув запертую дверь, Жильбер совершил над собой усилие поднять голову.

С’е фермер ожордуит.

Жильбер поморщился от двух опечаток на табличке. Можно было и пограмотнее быть.

Погодите.

Он обернулся по сторонам, соображая. А где весь народ?

Гул голосов был куда громче обычного, но вокруг не было вообще никого.

Из соседней подворотни, стараясь изображать независимость, шмыгнул какой-то делового вида господин с портфелем, шмыгнул и пропал из виду.

И только тут до Жильбера донеслась первая волна амбре.

Вязкая вонь палёной резины шибанула в ноздри так, что слёзы вновь брызнули из глаз.

Да что же за такое, опять?!

Медленно, не торопясь, вальяжно, как в рапиде мимо него по пустынной мостовой прокатилась пылающая покрышка. Чёрная копоть поднималась за ней плотной удушливой волной, так что Жильбер машинально полез в карман за спасительным платком. Пропотевшая тряпочка не то чтобы спасение от последующих приступов астмы, но лучше, чем ничего.

Первая мысль — поскорее вернуться в стерильную рециркулируемую атмосферу лабы — была тут же отброшена. Чёрный провал силуэта только и ждёт своего часа, чтобы вернуться и поглотить его с головой.

Какие шутки, такими темпами он не работу — последние мозги потеряет.

Толпа между тем окружила Жильбера со всех сторон.

Разношёрстные группы в кислотного цвета водительских жилетах поверх цивильного волнами набегали на него из расчерченных наискось солнечными лучами клубов дыма, набегали, крича что-то про справедливые цены, и тут же уносились прочь, не обращая на потерянного Жильбера никакого внимания.

Их звонкие голоса под трещотку разбрасываемых по обочинам петард спутывались у него в голове в какую-то неразделимую звуковую фантасмагорию, из которой невозможно было вычленить отдельный крик или отдельную кричалку. Это звучало подобно колышущемуся неспокойному прибою, который, периодически приближаясь, обрушивался на голову Жильбера, к его облегчению унося с собой последние остатки мыслей.

Хорошо, как же хорошо!

Быть частью чего-то огромного, подобного морю колышущихся душ, что в едином порыве стремится обрушить свой гнев на любого, что посмеет ему противостоять.

И неважно уже, что и по какой причине привело сюда всех этих людей.

У нас есть права! И мы пришли потребовать, чтобы власти их уважали!

Жильбер стоял посреди бульвара и всё пытался сообразить, что же его заставляет так радостно трепетать — ну не чувство же единения с протестующими? Ему не были близки ни их лозунги, ни их методы. Вот и сейчас, вполне согласно логике происходящего, Жильбер отчётливо расслышал сквозь гул голосов покуда ещё далёкие полицейские сирены.

Эти ребята повадились, что ни день, жечь посреди города сначала покрышки, а потом и машины. Всё хорошо в меру. Правительство и так в наше время гораздо потакать любым прихотям толпы, стоило той хоть немного организоваться, чтобы конкретизировать свои требования. Но так скоро и до поджогов государственных зданий дело дойдёт.

Так что же его привлекало в этой толпе?

Догадаться было несложно. Сейчас ему как глоток свежего воздуха (так себе аллегория, Жильбер снова натужно закашлялся) нужно было отвлечься от мучившего его видения. Что-то такое, что помогало бы и дальше не проваливаться в чёрный колодец иномирья, что-то, что объединяло бы его мир и то неведомое, куда он неминуемо погружался, стоило ему хоть на секунду усомниться в реальности сущего.

Эта толпа была всеобща. Она будто служила каким-то единым знаменателем для всякой реальности на этом перекрёстке миров. Во всяком случае, именно она покуда не позволяла Жильберу окончательно сойти с ума.

Хотя бы на время.

Время.

То самое время, которое истекало из этого мира, просыпаясь сквозь пальцы на самое дно чёрного колодца.

Снова-здорова.

Толпа уже почуяла опасность. Сирены приближались со всех сторон, уплотняясь и замыкая ушедшее на запад вдоль бульвара начало колонны в звуковое кольцо. Забормотал матюгальник, затараторили покуда ещё недостаточно ритмичные удары бойцов республиканских рот дубинками о щиты. Но скоро они получит своё резонное развитие — зашипят водомёты, с глухими хлопками повалит слезогонка. Привычные ко всему местные уже полчаса как позакрывали все окна, да на всякий случай и ставни прикрыли — чтобы чего не прилетело.

Сейчас до толпы дойдёт, что самое время поворачивать в поисках обходных путей. Ближайшие к Жильберу группы уже останавливались, колеблясь. Ему тоже пора выбираться, пока не стало совсем жарко, а хоть бы и в сторону корпусов заветной гранд эколь.

Обернувшись на искомый проулок, Жильбер невольно забеспокоился. Людской поток вливался туда уже настолько плотно, что за спинами людей даже в понемногу редеющем дыму было толком не разглядеть, что там со входами в основное здание.

Уже и так приходилось изрядно работать локтями, и по мере приближения к центральному входу толпа становилась всё плотнее. Снова раздавались крики, и на этот раз они были куда более озлобленными. Так, видимо, дальше по проулку тоже всё перекрыто, протестанты это сообразили, но куда же...

Логично, они решили, что разумно спрятаться внутри здания. Дерьмо. Хренушки их оттуда потом просто так выкуришь.

Одна проблема, какому-то дураку хватило ума встать у толпы на пути.

Жильбер в панике чувствовал, как у него подкашиваются ноги.

На пути у «жилетов» стоял тот самый чёрный человеческий силуэт в светлом проёме, что преследовал его в видениях.

Только на этот раз он был вполне материален.

Более того, он был куда материальнее окружающей действительности, буквально прожигая собой реальность насквозь. Пусть между Жильбером и мистической фигурой метались с воздетыми рассерженные горожане, их яркие водительские жилеты продолжали упрямо плясать перед ним свой мистический танец, но чёрный провал человеческой фигуры их будто не замечал, разом делая бесконечно далёкими и бесконечно ненужными.

Жильбер попробовал, как прежде, отступить, спрятаться, мечась из стороны в сторону, но всё бесполезно, всё плотнеющая толпа не давала ему шансов избежать встречи, подталкивая вперёд, зажимая в самом узком месте.

И тогда Жильбер перестал бороться. Пусть себе вселенная трещит по швам, бесконечно удерживать сознание от распада было выше его сил. Чёрный силуэт манил к себе, приковывая взгляд, отбирая последние остатки воли.

Он не так прост, этот бесконечный провал. Так порою выглядит фрактальная структура отражений меж двух зеркал, повторяя и повторяя одно и то же до бесконечности, до потери всякого смысла в этих наслоениях.

Только тут ни единое повторение не было собственно повторением, каждый следующий силуэт, что уводил беспомощного Жильбера в собственные глубины, хоть немного, но отличался от предыдущего. Живая змея из последовательно вложенных друг в друга антропоморфных провалов скользко елозила в собственных глубинах, что-то крича, размахивая руками или же напротив, стоя крепко и недвижимо.

Этот неведомый Жильберу титан пустоты вовсе не был титаном собственно размерами. Обычный, ничем не выделяющийся человек. Но немыслимым образом именно на нём сходились все те незримые оси, вокруг которых обращался окружающий мир.

Ему невозможно было сопротивляться не потому, что он бы так уж силён. Напротив, он был почти бессилен на фоне тех потоков, что вокруг него скользили, но именно он был той точкой приложения, которая балансировала всё происходящее — исчезающем малыми, но не бесполезными усилиями.

Эта фигура, она не выбирала свою роль в самом центре современного мироздания. Так шестерёнка часового механизма может быть сколь угодно не соглашаться со своей ролью и местом в общем порядке вещей. Но можно и должно выбирать между теми бессмысленными паническими метаниями, какие совершал последние дни Жильбер, и чётким осознанием собственной цели.

Взгляни пристальнее.

Этот дрожащий мультиверс перед твоими глазами — он не просто колеблется по воле космических ветров, он, подобно распяленному в пустоте канатоходцу, ежесекундно пытается нащупать баланс, который позволит сделать ему новый шаг вдоль стрелы времени, такой скорой, такой безграничной и такой конечной.

И шаг этот будет сделан.

Почти вслепую, после стольких невероятных усилий, он будет сделан.

Не помешают тому ни обстоятельства в виде беснующейся толпы, ни бессилие шагающего в темноту перед силой железных законов человеческого сообщества.

Чёрный силуэт извивом змеи сбросит с себя сковывающие его цепи и поведёт человечество на новый круг. Желает оно того или нет.

Нечеловеческий, глухой крик хлестнул по толпе, отбрасывая её прочь.

Передние ряды протестующих смяло и поволокло. Падали люди, кричали женщины, в толпе начали мелькать первые окровавленные лица. Жильбер с необъяснимым спокойствием вглядывался в эти выпученные глаза и раззявленные рты.

Завтра они всё это забудут, как страшный сон.

Толпа разбежалась, он же продолжал стоять перед бесконечным колодцем. Новая, незнакомая мысль тревожила Жильбера, вытесняя прежние страхи.

Не так, это делается не так. У слепого канатоходца нет шансов, однажды он обязательно оступится, несмотря на всю свою внутреннюю силу. Нельзя балансировать чёрный колодец мультиверса и одновременно искать путь в будущее, в чём бы не тот ни состоял.

Должен найтись тот, кто стоя в стороне, будет способен видеть незримое, подсказывая титану, попирающему небеса, куда именно те склоняются в данный момент.

Жильбер очнулся посреди опустевшего проулка, с явным неудовольствием разглядев рядом с собой потную физиономию тяжело дышащего Рияда. Видать, тоже угодил в толпу.

— Дерьмовый денёк.

И вам не хворать. Жильбер обернулся к небольшой лестнице, что вела к главному входу. Там уже никого не было. Ни чёрного силуэта, ни кого-нибудь более приземлённого. Но нет. Ему не привиделось.

Такое не могло привидеться даже в недрах самого мрачного бэдтрипа. Жильбер же не употреблял вовсе. Неужели всё это — банальное сумасшествие, бредовые видения саморазрушающегося сознания. Брать срочно академотпуск и идти сдаваться эскулапам? Говорят, на медфаке сильнейшая во всей стране школа психиатрии, все самые видные светила там преподают. Пускай на его, Жильбера, материале какой-нибудь интерн работу напишет.

Но нет, он не хочет для себя такого. Потому что вот так слить в унитаз случившееся с ним откровение — в этом сквозила какая-то отчётливая слабость. Простой путь, который всегда можно проделать, до конца дней оставшись полу-овощем под гнётом антипсихотиков новых поколений. Простой и незамысловатой шестерёнкой вместо точнейшего инструмента на службе вселенского баланса.

Всегда успеется.

Главное поменьше на рабочем месте дёргаться. Впрочем, теперь Жильбер был способен видеть чёрную колею, проходящую через него самого. И не бояться.

Привычно-успокоительная механическая последовательность действий при проходе через шлюз. Знакомый стерильный стол. Гладкий пластик клавиатуры, едва различимый через перчатки.

Никак не дающаяся сборка.

Если так подумать, он тоже мог двигать реальность. Не на глобальных масштабах, но в своём собственном уютном углу. Теперь он видел, пусть едва-едва, на грани различимости, куда должно быть направлено общее движение.

И если посмотреть на формулы конформации под этим углом, становилось куда проще замечать собственные ошибки. Вот же, лишний квадрупольный момент магнитного вихря. Теперь понятно, почему нить обрывается на другом порядке величин.

Жильбер кивнул сам себе, тут же заметив ещё две ошибки.

Как говорил их преподаватель квантмеха профессор Орси, когда ему указывали на то, что тот на лекции в своих формулах ошибся в знаке, — «вы хотите сказать, что я ошибся в нечётном количестве мест?»

Ничего. Большинство ошибок вполне можно исправить. Главное, чтобы слепой канатоходец продолжал двигаться вперёд. А Жильбер ему поможет.

Пока расчёт конформации валидировался на входе в когерентный блок, Жильбер продолжал размышлять о своём.

Сложная, почти неразрешимая дилемма. Как сам человек, без посторонней помощи может отличить плод собственного больного сознания от яви, а психиатрический сбой от истины?

Подумать, так и никак.

Слишком зыбкими были основания для веры в себя.

Реальность есть реальность. В ней существуют материальные объекты. Существует эта лаборатория. Существует гетеросталь. Существует его крохотная квартирка на третьем этаже уютного старого дома в полутора кварталах от кампуса.

Существуют «жилетные» манифестации, глобальное потепление, вечно ворчащая Британия и вечно жадная Америка, лето и зима, лето с друзьями на озере, родители, братья, зачем-то названивающая раз в полгода бывшая.

Всё это существует.

А как доказать самому себе существование того, что существует где-то между ним и чёрным колодцем времени?

Сколько туда не вглядывайся, ничего не изменится, он останется всё такой же беспросветной пустотой, наполненной лишь бесконечными отражениями этой реальности, до которых ни дотянуться, ни докричаться.

Но погодите.

Тут Жильбера осенило.

Изначально он видел там не себя, но сокрытого в тенях титана.

Воображаемого или реального, не важно.

Он видел там не себя. А значит, если есть на свете подобные ему психи...

То рано или поздно он увидит в бесконечной череде собственных отражений нечто иное.

Другого перепуганного пагубной изменчивостью собственной реальности хранителя, его ментального близнеца, существующего в той же части мультиверса, который точно также, как и он, здесь и сейчас с надеждой глядит на слепого канатоходца, пытаясь ему помочь.

Пожалуй, вдвоём они справятся лучше.

Для успешной триангуляции в трёхмерном пространстве требуется минимум четыре базовых станции.

Отчего у него в голове мелькнула эта невесть что означающая цитата?

Четыре так четыре. Он будет искать, и найдёт.

И тогда они будут готовы.

Жильбер рывком убрал со своего лица довольную улыбку. Поверх мониторов за ним внимательно наблюдал из-под насупленных белёсых бровей Рияд. И чего прилепился, раньше от него даже дежурного «бон нуи» на выходе из чистой зоны было не дождаться.

— Проверь сборку. Кажется, у тебя получилось.

Ах, вот оно что. Сейчас проверим.



XXI. 24. Курьер



Капсула мне досталась у окна, но что толку — юго-восточная ветка большую часть времени шла по тоннелям, ловить же редкие проблески ночных огней за бортом мне и вовсе было недосуг, так что как только состав повернул за Верденом, я тут же выкрутил прозрачность стенок капсулы до минимума, тронул выжидающе горящий готовностью сенсор помпы и тут же забылся мёртвым медикаментозным сном до самого прибытия.

Разбудивший меня информатор холодно сообщил, что уже пять утра, до прибытия остаётся 12 минут. Сон под седативными — то ещё удовольствие, каждый раз пробуждаешься бодрячком, как после чашки крепкого кофе, но голова всё равно чумная, будто спал ты в донельзя удушливом помещении, да ещё и в мокром гидрокостюме.

Отключив приватность капсулы и оглядевшись по сторонам, я не приметил ничего подозрительного. Пассажиры первого класса с невольным видом возились со своими портпледами, кто-то уже по привычке нацепил лицевую маску респиратора, явно торопясь на выход. Последуем их примеру, это для систем распознавания лиц пластический грим годится при любом освещении, живому человеку при косом взгляде вполне может показаться, что едва заметная кукольная бледность или слегка пластмассовый отблеск на лице соседа по капсуле выглядит нездорово — в наше время и куда меньшее потребует немедленного вызова стюардов. Как говорится, лучше не лезть на рожон.

А так, ну да, законопослушный гражданин соблюдает предписания, не рискуя лишний раз выдыхать свои недостаточно стерильные испарения в общественную систему воздушной рециркуляции, надёжную, но стопроцентной гарантии всё-таки не дающую. Вот, смотрите, и перчатки я в салоне не снимал! Нарочитым разминающим движением мои пальцы сцепились и расцепились, окончательно отвлекая посторонних от моих нарочито сонных глаз за стеклом забрала.

Состав вынырнул из последнего тоннеля у самого Иннсбрука, на пару секунд показалась петляющая по камням речушка, чтобы тут же скрыться за сотами дебаркадера. Прибыли. Сжав в кулаке заветный газовый баллончик, я незаметным движением забросил его под сиденье и только после этого покинул капсулу. Заметать следы нужно тщательно.

Аккуратно продвигаясь вперёд с соблюдением социальной дистанции, я в который раз порадовался, что не пришлось брать с собой кофр. Тут пожалуй ещё час времени потеряешь, прежде чем все формальности соблюдёшь, досмотры-осмотры, биопаспорта, а что у вас тут такое подозрительное в ампулах? А так всего и делов — дождаться своей очереди, поднести плечо к сканеру, дождаться, пока помпа обменяется данными иммунного паспорта, и проходи через ворота биосенсоров да гуляй себе в пределах отведённого периметра.

Прислушавшись к себе, я не без удивления сообразил, что до сих пор ничего не ощущаю. Знать, накачали меня по самое не балуй. Тем не менее, будем поторапливаться, это счастье ненадолго.

Благополучно покинув здание вокзала, я тут же нырнул в ближайшую арку, уверенно пробираясь заранее вызубренным маршрутом к мосту на тот берег. Там до сих пор сохранялась анархия частной застройки, куда не дотянулся с борьбе за здоровье граждан трудолюбивый муниципалитет со своими сканерами. На мосту через Инн, конечно, меня ещё раз проверили наверх пропускные воротца, мигнув зелёным скорее с удивлением, нежели с охотой. Надо же, не местный, а карантинные ограничения на него не действуют. Видать, часто сюда мотается, давно всё оформил, как надо.

Так, а вот и та самая кирха. Помню, десять лет назад мы с братом здесь зимовали. Лыжи, тирольские рефуджио, термы, кабаки. Эх, были времена.

Ключ оказался на месте — первая дверь от винтовой лестницы на втором этаже налево, рядом с ней мини-сейф с простецким кодовым замком.

Внутри было тепло и уютно, самое время лечь да ещё поспать с дороги, и будь на моём месте тот, за кого я себя выдавал, он так бы и поступил. Увы, мой путь здесь только начинался.

Первым делом я сорвал с плеча помпу. Та удивлённо пискнула и погасла. Глядя, как её корпус корчится в углях камина, я достал из бокса аппликатор с антидотом, наклеивая его себе за ухом. Как отработает, сам отпадёт. Лицо тут же начало неприятно колоть. Вот и отлично. Отныне я вновь буду сам собой, а не малознакомым мне носителем набора рекомендуемых иммунных ответов.

Хотя, если так поглядеть, именно это меня сюда и привело.

А вот и моя физиономия в зеркале. И правда, уже почти похоже. Особенно этот некстати проступающий на щеках горячечный румянец. Теперь мне в город путь заказан. Собственно, в любой город севернее Туниса. Не очень-то и хотелось, я вам не грёбаный биотеррорист из-за Урала.

Сумка с вещами была припасена заранее, спасибо слаженной работе экстренной команды сопровождения, осталось переодеться и можно двигать.

Термобельё под обычные джинсы, водолазка, шапочка, лёгкая куртка в салон, разумеется, перчатки и маска респиратора — чтобы лишний раз дорожные камеры не нервировать. Остальное наденем по приезде. На улицу из квартиры выходил уже совершенно другой человек, даже походка изменилась, никакая камера не распознает.

Машина меня ждала тут же за углом. Заряда в оба конца, единственное разложенное кресло загодя укрыто одноразовым чехлом. Заботливый местный каршеринг. Только зря всё это, машина эта назад в парк уже не вернётся — автоводитель досадно крякнул, когда я накрыл его управляющую панель внешним контроллером. Автономность автоводителей особенно необходима в горах с их сложным рельефом и неустойчивой связью, тем проще их взламывать. Часа через два, пожалуй, уже и искать начнут, но мне того довольно.

Машина тут же тронулась с места. Даже не дожидаясь, пока я введу координаты и пристегнусь, и даже не прочитав предварительно лекцию о необходимости использовать маску и перчатки на протяжение всего пути. Зато без спросу включила какое-то местное разговорное радио, которое принялось вещать мне по-немецки с непередаваемым тирольским акцентом про успехи международной миссии «Артемида», которую на деле самолично вывозит кудесник Илон Маск. Да и пусть его разговаривает, спать мне всё равно уже нельзя — надо поглядывать по сторонам, да и ехать тут ровно сто километров, за час пожалуй и обернёмся.

Автоводитель тем временем успешно вышел на непривычно пустую трассу, что тянулась на всём протяжении долины Инна. Когда-то тут в правом ряду ползла непрерывная вереница из фур. Теперь, когда сперва дизельные движки запретили, а потом закрыли сухопутную границу со Свиссом, возить тут стало нечего. Да если так подумать, поди все деревни на запад от Инссбрука уже наполовину опустели. Что людям там делать? Заново учиться коров пасти? Не думаю.

Границы четыре года назад как закрыли, с тех пор тут тихо. И если первый год-два ещё как-то была надежда, то после вспышки «чёрной смерти» в соседнем Лихтенштейне в рекабре двадцать второго даже самые уверенные в том, что всё скоро вернётся на старые рельсы, начали понемногу смазывать лыжи в сторону равнинной Австрии, попутно доделывая иммунные паспорта и оформляя от Евросоюза грант на релокацию.

Повезло, что тут дороги до сих пор чистят. А может, просто снега давно в долине не было, потепление есть потепление. Я тут же принялся вертеть головой, высматривая ближайшую вершину. Нет, ну наверху всё лежит, как положено. Не то, чтобы у меня был какой-то выбор, но хотя бы с этим лучше бы без проблем, а то пешком-то я скоро буду не ходок.

Снова прислушался к себе. Нет, всё равно пока ничего не чувствую. Да оно и к лучшему.

Автоводитель послушно свернул с трассы в тоннель на юг. Помаши Тиролю ручкой, когда ещё свидимся. Теперь до упора серпантинами. Помню, когда-то тут по субботам с утра выстраивалась вереница домов на колёсах с немецкими бундесномерами из желающих покатать на выходных, иногда с ночи стояли до самого съезда на Нойшвайшайн. Сейчас тут было до того пусто, что редкая встречная машина казалась сродни летучему голландцу — дурным призраком в утренней дымке, которому реально хотелось помахать платочком на удачу.

Кажется, начинает понемногу накрывать.

Я достал из кармана заветную капсулу и, хмыкнув, проглотил. Третья. На этом всё.

Молчаливый Ишгль промелькнул за окном почти незаметно глазу — всего пара огней в окнах, где-то на самом верху тянется единственный угольный дымок из печной трубы. Были времена, когда в таких долинах в безветренную погоду смог стелился до самого низа, плотными слоями сползая по берегам Инна. Да что там «были», считай, зимой девятнадцатого года перед самой ковидлой спутниковые фотки все друг другу пересылали, отсюда и с севера Пьемонта. Мол, смотрите, не хуже Китая загрязняем. Куда только всё подевалось.

Серпантин тем временем забирал всё круче, понемногу превращаясь в едва прикрытую асфальтом горную тропу, на которой вдвоём уже и не разъедешься. Автоводитель снизил скорость до черепашьей, по очереди взрёвывая двигателями при пробуксовке. Вот она, как её, деревня Фимбаталь.

Разглядев выходящую ко мне из-под деревьев фигуру, я решительно хлопнул над приборной панелью по сенсору аварийной остановки. Приехали.

Встречающий молча стал в сторонке, дожидаясь, когда я переоденусь в горное, после чего так же молча бросил мне ключи от снегохода и тут же полез в кабину. Машину надо было отогнать обратно на север и там аккуратно уронить в Инн.

— Где техника?

Хмурый кивок в сторону ближайших хвойных зарослей. Он вообще по-немецки говорит?

— Там всё как договаривались?

— Угу.

Боковое стекло без дальнейших комментариев полезло вверх, а шины зашуршали по асфальту, мучительно разворачиваясь в три приёма. Минуту спустя я остался один.

Оно и к лучшему. Кто его знает, насколько я успел наследить. Но не будем беспокоиться о других, будем беспокоиться о себе.

Так, у нас остался час, прежде чем выглянет солнце.

Проверив, что доска на месте, я завёл снегоход, подёргал ручку газа, прислушался, вроде норм, и поспешил вверх по склону. По дороге было бы проще и не так круто в гору, но я неплохо помнил эту местность по старым временам, справимся, и время сейчас дороже безопасности.

Минут пятнадцать спустя я уже выбрался к верхней станции канатки, откуда открывался вид на знаменитую чашу Ишгля. Удивительно было наблюдать эти места без единого следа гребёнки ратрака, без единого зигзага любителей целины. Только широкие языки лавинных сходов полосовали чистоту нетронутого снежного покрова. Такой вот уникальный скитур.

Сколько тут уже подъёмники не работают? Выходило, что скоро пять лет как. Получается, местным сюда хватает ума не соваться, если засыплет, считай тебе хана. Разогретый снеговой поток за минуту, остывая, смерзается в камень, даже если глубина над тобой будет всего метр, всё равно ты труп.

И вот туда зачем-то лезу я, на свою голову.

Остановившись в тенёчке отдышаться, снял с руки перчатку, растопырив пятерню. Пальцы ходили ходуном, в глазах расплывалось.

Да уж, плохо дело.

Термобельё наверняка уже насквозь. А ведь я ещё даже не наверху.

Снегоход с рёвом двинулся в сторону восточной части гребня. Тут в общем-то недолго, метров семьсот перепада высоты, если я правильно помню.

Главное всё делать быстро. Впереди уже вовсю светлело хмурое небо.

Спустя полчаса я уже стоял на заветном гребне рядом с табличкой «дьюти-фри ран». Давным-давно она меня очень насмешила. Как-то я не думал, что за этой горой — уже Свисс. Человеческий топологический кретинизм породил приколюху — скатать из одной страны в другую на лыжах. Летом здесь поди и пешком ходят.

Ходили, поправил я себя машинально.

Уф, как же в пот-то шибает. Я буквально чувствовал, как у меня по шее щекочет струйка пота.

Припав к бутылке с изотоником, я высосал её до дна. Нужно бы ещё калориями закинуться, да, чувствую, меня только стошнит, чего доброго.

Так, не будем тянуть время.

Застегнув крепы и подёргав для верности лямки рюкзака, не болтается ли, я запустил, оглядываясь, механизм обратного отчёта.

Да, в общем, снегоход стоит так, что лучше не придумать, сразу в оба конца пойдёт.

Десять минут.

Ну, что ж, погнали.

Пухляк елозил, но держал, если уметь правильно перекантовываться.

Даже неотратраченная, трасса всё равно была здесь, прямо подо мной. Гибкой змеёй свиваясь вдоль склона, обнимая узкую чашу южного склона, воронкой уходя вниз, к Самнауну. Тут главное всё сделать обстоятельно, чисто, без фокусов.

На втором повороте я всё-таки ошибся, пошёл вбок слишком поздно, запоздало срывая кант — только что нормально чертил дугу, и вот меня уже тащит спиной вперёд вместе с ещё десятком погонных метров снеговой стены.

Ничего не оставалось, как разворачиваться в прыжке носом вниз по склону, разгоняясь в обход устроенной самому себе на голову мини-лавины.

Ну, мини или не мини, это мы выясним сотней метров ниже. Сейчас даже обернуться было некогда.

Там внизу будет узкая горловина, после которой начинается удобный такой клиф налево. Главное эту горловину пройти, пущай всё что выше идёт своей дорогой — по прямой.

В ушах засвистел ветер.

Только не упади.

Проходя дугу поворота, я выгнулся, едва не касаясь локтями снега. В глазах потемнело от усилия. Ну же!

Кант я всё-таки сорвал, напоровшись на полированный участок вылизанного ветрами льда. Южные склоны они такие. Уже скользя на пятой точке и поднимая тучи сдираемой с наста снежной пыли, я окончательно ослеп, теперь уже от всё-таки вышедшего из-за вершин солнца. Меня окружила сверкающая белая пелена гало, в котором невозможно было ориентироваться, только как можно сильнее воткнуть якорь борда в скользящую подо мной поверхность в надежде, что меня что-нибудь остано…

Удар был таким сильным, что меня пружиной подбросило вверх, я едва успел сгруппироваться, прежде чем меня приземлило обратно в пухляк, к счастью — спиной вперёд.

Воздух. Казалось, он навсегда убрался у меня из лёгких.

В глазах темно, но хоть нигде не болит, что хорошо, а вот подступающая к горлу тошнота и солёный вкус на языке — это плохо.

Я попробовал пошевелиться, но усилие не произвело должного эффекта. То ли всё-таки завалило, то ли я окончательно поломался. В обоих случаях я, пожалуй, гарантированный труп.

По сути, меня покуда держала на плаву только принудительная вентиляция маски. Журчание насоса оставалось единственным звуком, который доносился до меня из окружающей ватной действительности.

Хотя нет, где-то вдали послушалось характерное ритмичное шуршание канта о ледяной наст. Шуршание приближалось.

Попытавшись вспомнить, был ли мною активирован антилавинный маячок, я со стоном усилия снова попробовал пошевелиться. Нет, по-прежнему ничего не болит, но и плодов никаких мои старания не приносили. Видимо, спина. Не спасла черепашка, при таком-то падении.

Значит, всё.

Но тут змейка кантов прервалась, и ко мне деловито направилось уже хрумканье шагов. Тут уж одно из двух, или свои, или чужие. Я машинально нашарил клыком капсулу второго премоляра. Если что — секунду спустя моя кровь превратится в донельзя эффективный биорастворитель.

Рывком меня достали из той канавы, где я застрял, и рывком же поставили на ноги.

Надо же, цел. Удачно меня заклинило, как пробку в бутылку.

Спаситель мой был похож на меня, как две капли воды. Та же маска, тот же комбинезон, даже борд идентичный. Удобно.

— На сколько ты таймер поставил?

Английский его изрядно отдавал испанским, хотя нет, скорее каталонским.

— Десять минут.

— Кап де суро, едва успеваем, — точно каталонский. — Рапидо, вставай и вниз по склону. Тут триста метров и направо, там едва заметная тропинка вбок. Не промахнёшься?

— Не промахнусь. А ты чего?

— Ну, лавину ты частично сам спустил, — глухой смешок, — так что небольшой запас есть. Кагабандуррис уже летят на своих геликоптерах, надо уводить их дальше.

— Справишься?

— Да уж получше тебя, кул долла.

Ну спасибо.

— Ехать-то можешь, омбре?

— Справлюсь.

— Ну, адеу тогда, как доберёшься, выбирай любой вход, я тебя найду.

Любой вход?

Но каталонский доппельгангер уже укатил. И тут же у меня за спиной ухнуло.

Обернувшись, я не без удовольствия пронаблюдал поднимающийся за скальным выступом огненный шар. Снегоход мой, видать, был загружен под завязку.

Нужно сваливать, сейчас сюда придёт весь оставшийся склон.

Подёргав крепы — вроде на месте, и борд цел — я на выдохе развернул себя вниз по склону, тут же набирая ход. Моя припавшая на ведущую ногу тень красиво скользила впереди. Хорошо ей. В отличие от меня, у тени не было головы, в которой бы пульсировал набат сердцебиения, и не было жил, по которым уже вовсю гуляло пламя. По сути, мои ощущения к тому моменту уже не особо отличались от того, что я бы почувствовал, всё-таки расколов зубную ампулу.

Красивые зелёные круги пляшут перед глазами, каждое натянутое сухожилие горит так, будто их намотало на колки какого-то садистического музыкального инструмента, ноги не желают слушаться вовсе. Попадись мне в тот момент лишняя кочка, мне бы, пожалуй, не хватило сил её нормально отработать. Я банально тянул спиной вперёд одну большую дугу, куда велено, не пытаясь совершить ничего более героического, и только в голос воя от зажёгшихся икр.

Дерьмовая история, в таком состоянии катать.

Однако поворот я всё-таки сумел разглядеть вовремя. Действительно, едва заметная тропинка. Ну логично, не в деревню же мне ехать, пусть та и пустует который год, кому оно теперь надо, ваше лесное «дьюти-фри».

Проехав по целине буквально несколько десятков метров, я окончательно завяз. Отстёгивая борд, уже чистой сомнамбулой не глядя попёр вперёд, пытаясь сообразить, куда мне дальше.

Над головой пару раз мелькали лопасти не к ночи помянутых вертолётов, но хвоя крон и сияние рассвета в табло меня прикрывали надёжно, да и вертолёты явно интересовались не мной, а доппельгангером, что уводил их сейчас от меня дальше на юг, в долину.

Господи, да где же конец всему этому. В горле у меня клокотало, в ушах звенело, перед глазами снова чернота, а ноги идут вперёд исключительно при опоре о вертикально поставленный борд, с успехом заменявший мне костыли.

Домик в итоге нарисовался у меня буквально перед носом. Плотная, структурированная темнота в самом центре поля зрения.

«Выбирай любой вход». До меня только теперь дошло.

Две деревянных ступеньки упирались в симметричную дверь — направо и налево. Так и не сообразишь, куда мне теперь. Спасибо за подсказку.

Распахнув правую створку, я кулём ввалился внутрь, громыхнув маской о доски настила и рассыпав вокруг комья снега, облепившего комбинезон.

В помещении было тепло, и меня тут же отчаянно стало клонить в сон. Так, нужно что-то делать, а то я тут отключусь. Однако при одной только мысли о том, что нужно подниматься и что-то делать, круги у меня перед глазами принимались плясать с удвоенной силой.

Выпростав руку из перчатки, я кое-как просунул пальцы за воротник водолазки и прислушался. Пульс жуткий, тахикардия за сто восемьдесят. С температурой сложнее, мокрые пальцы елозили по горячечной коже. Кто его знает, может, уже и под сорок.

Новая волшебная таблеточка с таким анамнезом мне уже не показана, но тут должно быть припасено для меня и что помощнее.

Нужно только… нужно только…

Я через силу, ужом извернулся, сперва — чтобы скинуть лямку рюкзака и перевернуться на спину, затем — чтобы выпростаться из рукавов куртки. Даже здесь, на тепле, из-под раскрытого клапана повалил пар.

Судя по температуре, мне скоро хана.

С трясущимися руками и ногами я еле сумел подняться на колени, что ж тут так темно-то. В глаза словно соли с песком насыпали, передо мной всё плывёт и трясётся.

Поняв кое-как лицо вверх по стене я с неприятным удивлением обнаружил там две исправно горящие под потолком светодиодных лампы. Не то, чтобы тут было так уж темно. Значит, и зрение всё.

Аптечку на ощупь удалось отыскать не сразу, кому-то весьма догадливому хватило ума оставить её на столе. Очередное упражнение на силу и ловкость. Спасибо, что не пришлось ещё и с содержимым разбираться. Внутри под липучкой скрывалась единственная ручка-шприц. Рядом лежала бумажка с инструкцией, но из меня был тот ещё чтец. Не вдаваясь в детали, я жахнул себя в предплечье и повалился на деревянный топчан, что был сколочен тут же вдоль стены.

На большее меня сегодня не хватит, подумал я и провалился в неприятное забытье, наполненное смутными голосами и летящими мне в лицо снежными комьями.


Очнулся под чьё-то бормотание. Оглядевшись, не сразу сообразил, где я. Помещение казалось отсюда, сверху, каким-то другим. Во всяком случае, резкое сияние ламп под потолком теперь выглядело привычно, не едва продирающимся сквозь вязкий сумрак тлеющим огоньком с того света. Помимо надоедливого голоса здесь теперь было полно звуков. Шумела вытяжка, гудел в углу термостат, за стеной скрипели сосновые сучья, у меня в ушах если и свистело по-прежнему, то на куда более скромных децибелах.

Голос же обращался ко мне.

— Ола, омбре, ты в порядке?

За гермостеклом с двумя лабораторными перчатками посредине маячил мой доппельгангер. Надо же, вернулся.

— Всё в порядке?

— Там, снаружи?

Нет, блин, я тебя про твоё самочувствие спрашиваю.

— Эста бе, тебя сейчас отчаянно ищут в десятке километров ниже в долине.

Вот и славно.

Поднявшись на ноги, я слегка пошатнулся, но устоял.

— Поторопимся.

А, да. Я послушно закатал рукав водолазки, поделав качающее движение кулаком. Где-то здесь должно быть… точно, рядом с аптечкой валялся бумажный пакет с одноразовым жгутом. Вскрыв его зубами, я бочком подсел к разделяющему нас стеклу и послушно протянул вперёд сгиб локтя. Вены на руке были настолько жутко, что казались чёрными. Да уж.

Доппельгангер в ответ сунул руки в клапана перчаток, ловко доставая из переходного бокса три красных вакумтейнера конского размера — миллилитров на 20, не меньше. А они тут не скромничают. Укол иглы я толком не почувствовал.

Глядя, как вязкая жидкость нехотя наполняет пробирки, я вновь ощутил, как на меня волной накатывает дурнота.

— Как тебе на вид, всё плохо?

Каталонец на мой вопрос не обратил ни малейшего внимания, сосредоточенно манипулируя образцами — взять, набрать, упаковать, сложить в переходной бокс, повторить — да я на ответ не особо и рассчитывал. Нужно ли быть великим специалистом в микробиологии, чтобы сторожить меня тут в лесной избушке на границе между Свиссом и Тиролем.

— Спасибо за службу, — всё-таки буркнул под конец он и начал собираться. — Ты по дороге как, не наследил?

Прижав ранку салфеткой из того же пакета, я распустил жгут и на пробу подвигал рукой, сгибая и разгибая. Вроде пока работает.

— Старался не наследить. Дальше какой план?

На этот раз его ответный взгляд мне совсем не понравился.

— Действие препарата скоро закончится, ложись обратно.

— Это я сам разберусь. План какой?

— У тебя будет три дня чтобы оклематься. Капельницы, прочая ерунда — в холодильнике, там же вода и сухпай, если понадобится. Вон там камера, — доппельгангер кивнул в дальний угол, — за тобой следит. Если перестанешь подавать признаки жизни раньше, деу но вулью — мы тут всё дистанционно сожжём. Через три дня в любом случае уходи вниз, координаты следующей точки у тебя есть.

— А если не уйду?

— Этот дом в любом случае сгорит.

Понятно. Вот тебе и «спасибо за службу». Впрочем, а ты чего ожидал.

Только уже полностью собравшись и застегнувшись, каталонец обернулся в дверях.

— Что там у вас на самом деле творится?

— Ты так спрашиваешь, будто это секрет. Заборы строят, как и везде. Свисс же — не исключение, да?

Доппельгангер задумчиво кивнул, вновь присаживаясь на край топчана.

— С тех пор, как в Лозанне случилась вспышка «чёрной смерти», пожалуй, что везде началось. Разве что по горам скоро и будем ходить. Да и их, пожалуй, что через пару лет окончательно перекроют, как на востоке.

Помолчали. Если даже Свисс с его лабораториями и его относительно небольшим населением начал закрываться так жёстко, что уж остальным остаётся делать.

— Тем важнее собрать по максимуму образцы, пока всё не перекрыли.

И выразительно потряс кулаком рюкзак с моими образцами.

Да уж.

— Адеу, омбре.

И с этими словами вышел. Я некоторое время прислушивался, как он там скрипит снегом, а как звуки шагов стихли, улёгся обратно на топчан.

Сколько мне там осталось, судя по накатывающим вновь волнам жара, не больше часа, и снова отключусь. Надо до того успеть воткнуть себе капельницу с глюкозой, не то чтобы это помогало, но всё-таки.

И главное глупо получилось, когда вчера вечером у меня заорала помпа, я спокойно ужинал у себя дома. Пино блан, простенькое, трёхлетнее, кремозный сент-агюр на закусь. В кои-то веки решил себе устроить небольшую вечеринку на одно лицо. И где теперь тот сент-агюр…

Инструкции в таких случаях выдавались стремительно. Маршрут, поддержка, тайминги.

Да и какие варианты, сдаваться в госпиталь, пока не заразил пол-подъезда? Так всё одно это не лечится, слишком легко внутриклеточный паразит уходит из-под радаров иммунитета. Таким его и задумывали. Шансы ровно пополам на пополам, или выживешь, или нет.

Теперь же я в любом случае принесу пользу.

Не живым, так в виде лабораторных образцов.

А там, глядишь, мы всё-таки сумеем одолеть эту дрянь.

На брифингах нам немало часов рассказывали о прорывных технологиях направленного мутагенеза антигенов, который должен был, в теории, суметь предоставить каждому индивиду способность почти мгновенно видоизменять собственный приобретённый иммунитет под новые штаммы возбудителей. Иммунный ответ, выработка которого у человека обычно занимает дни и недели, должен был чудесным образом возникать сам собой за пару часов. Только так можно одолеть ту заразу, что регулярно поступала в Европу. Каждый раз — как будто случайно, но непрерывно, стоило только закончиться Сорокадневной войне.

Многолетняя мечта человечества — универсальная вакцина, которая остановит череду захлестнувших мир всё новых и новых патогенов, что выкашивали по сотне тысяч человек в месяц, заставляя обезлюдивать целые города. И да, строить повсюду защитные периметры, которые максимум, на что были способны, это локализовать очередную вспышку.

Никого ни от чего толком не спасая.

Эти стены мы же и строили. Наши патенты, проданные десятку транснациональных корпораций. Пока так. Но если наши биоинженеры всё-таки найдут способ формировать контролируемый иммунитет… да, мы снова аккуратно раздадим и эту технологию, в который раз осчастливив человечество.

Мне с того какая радость, если я, персональный я, умру здесь и сейчас, на деревянном топчане посреди опустевшей горной страны?

Обыватели любят порассуждать, что, мол, хорошо умирать в кругу семьи, в окружении детей и внуков.

С тех пор, как человечество наловчилось умирать по больницам, эта идиллическая картина стала ещё более бредовой. Незнакомые пациенты на соседних койках и спрятавшиеся за пластиком спецкостюмов врачи, дай бог, если не устало-безразличные ко всему после суточного дежурства, вот и всё, на что ты можешь в реальности рассчитывать.

Да и то сказать, умирать в любом случае страшно.

И неважно, служишь ты при этом чему-то или нет.

А вот будет тебя кто-то из близких жалеть после смерти — вот это тебе точно знать не дано. И потому — совершенно неважно.

Чувствуя накатывающую волну, я побрёл к стоящему в углу холодильнику за физраствором.

Постарайся потратить оставшееся тебе время с пользой. Постарайся выжить.



XXI. 33. Экспат



От «Шлюза-2» стояла очередь пустых рудовозов, потому заходили по дальней, не то седьмой, не то восьмой нисходящей. Новак уже и позабыл, как тут красиво. Северный гребень кратера Кабеус величественно поднимался из-за горизонта, пока внизу скользили огни открытых карьеров Шеклотона, а впереди уже поблескивали в солнечных лучах расходящиеся веером лучи гипертруб, соединяющих Шеклтон с Хауортом.

На внешних трассах ничего похожего не встретишь. Там и Сол далёкий, слабый, и вообще активности никакой — посмотреть на вспыхнувший огонёк на дальнем радаре сбегается вся дежурная бригада, и ну в эфире трындеть. Как дела, путёвый? Куды путь держишь?

Вообще, это голодное панибратство после возвращения приходилось из себя выдавливать по капле. Чтобы не тянуло каждого встречного внешника на пересадочной по плечу хлопать да жвачку просить на опохмел после вчерашнего.

С внутренниками сложнее, внутренники все угрюмые и если не сказать что злые. Новак разговорился с одним, пока борт ждали, так тот едва ли не сквозь зубы отвечал. Ничо, мол, нормально поживаем, пролежнев, как вы, не имаем. Не принято тут нормально общаться, да и то сказать, на внешних трассах народ почему такой болтливый? Потому что иначе от скуки рехнуться можно. Даже на непрерывном цикле разгона-торможения три месяца от Матушки до Красной, и потом ещё бывает и два раза по стольку. Это если до Папы не лететь.

Новак тут же почувствовал, как у него на загривке последние волосы встали дыбом.

Вот к Папе совсем не хотелось. Там покуда считай только автоматы шустрили, но долго ли и людей послать. Ледяные миры, радиация страшная, жизнь в крошечной консервной банке с во-от такими толстыми стенками это вам не мёд и не сахар. Но красиво будет, да, не то что по камням с геологоразведкой да кларковыми числами носиться.

Челнок прилично тряхануло, как на качелях, вверх, и сразу снова вниз.

Новак только посмеялся себе в бороду, краем глаза наблюдая за зелёным лицом пакса из соседней капсулы. Тут тебе не здесь, дальние они на то и дальние, что со значительными участками свободного маневрирования. Только смотри, не сблевани, битый час наблюдать за обблёванным внутренником до самой посадки Новаку ничуть не хотелось.

И главное странные люди, ну если не твоё это, так оставайся на Матушке, не мешайся у профи под ногами. С тех пор, как запустили «Шлюз-2», то есть года три как, стало на гало-орбите много залётного народу, каких в былые времена на низкую околоземную-то никогда бы не пустили.

Впрочем, тут Новак должен был согласиться, если бы «Лунар текникс» с момента своего основания придерживался старой программы «Артемида», туды её, до сих пор бы все ютились в трёх куполах, завистливо поглядывая на кратер Фон Карман, как ханьцы достраивают одиннадцатую оболочку стационара «Чанъэ». Чтобы их догнать, нужно было волевое решение и туча рабочих рук. А ежели так, то без зеленолицей шулупони не обойдёшься, пусть хоть всю Муну обблюют.

Между тем челнок уже благополучно развернулся брюхом кверху и начал потихоньку подтормаживать, выходя на баллистическую. Теперь поверхность скользила в загодя затемнённом иллюминаторе исключительно в виде контрастного рельефа мелких кратеров, едва высовывающих свои края из тени северного гребня.

Грустный, но неизбежный факт состоял в том, что большинство обжитых людьми мест Муны до сих пор располагались на поверхности, почти не освещаемой солнечными лучами. Да, холодно, но тут по крайней мере есть вода, а с нею на Муне до сих пор большие проблемы, сколько ни завози. Не то что на Красной, где реголит ниже пары десятков метров почти сплошь пронизан ледяными друзами, не говоря уже про Цереру, которая почитай целиком из воды и состоит, половником черпай, если всякую дрянь из неё предварительно вынуть да растопить. Муна по сравнению совсем сухая — почище пустыни Гоби на Матушке.

Ханьцы, впрочем, проблемы с водой наловчились решать, забурившись глубоко под поверхность, потому и строят свой мега-телескоп не на южном полюсе, а куда ближе к экватору. Ничего, переживём, нам и в Кабеусе неплохо.

Главное дело своё делать, как говорится, споро да быстро.

Челнок будто послушался команды, заваливаясь кормой навстречу ещё неразличимой отсюда, с высоты пяти километров, посадочной площадки.

Сосед ещё больше позеленел лицом, вцепившись скрюченными пальцами в поручни, но покуда держался. Ну и молодцом, в конце концов, чего стесняться, не блюёт тот, кто не летает.

За иллюминатором промелькнули стоящие торчком облупленные сигары отслуживших своё ещё по за тот год белоснежных мунных «Старшипов» — все шесть штук, никак не соберутся их демонтировать — чтобы тут же исчезнуть за краем посадочного тоннеля. Реголитовая пыль от маршевых на торможении последние годы так достала обслуживающий персонал куполов, что посадочные площадки в итоге заглубили в тридцатиметровые колодцы. Отныне после посадки челнокам горделиво в лучах Сола не красоваться, жаль, величественное было зрелище.

Борт напоследок покачнулся на опорах и тут же, под звуки могутной гидравлики, принялся менять положение с вертикального на горизонтальное. Как там сосед? Держится. Новак подмигнул ему ободряюще и принялся отстёгиваться.

Кабин-сьют тут же деловито захлопнул визор, изолируя Новака до выяснения его иммунного статуса. Новак уже и забыл, как тут так строго. Интересно, а запачкай его сосед свой костюмчик так сказать снаружи, что они с ним будут делать? Наверное, так вместе с боксом и повезут, родимого.

На выходе к трапу как всегда толкотня и давка, обороты идут, ничего не меняется. Новак хмыкнул себе под нос, от греха поднял гермоконтейнер повыше над головой — ещё помнут, чего доброго — и принялся, ловко орудуя локтями, пробираться вперёд.

Разбирательств тут на входе и правда предстояло немало. Матушка опять чудила в смысле эпидемиологии, почти все прибывающие были прямиком оттуда, так что администраторы «Лунар текникс» снова спешили перестраховаться.

Только когда Новаку удалось разглядеть при помощи аугментации мерцающие под потолком виртуальные указатели «прибывшие с внешних трасс», дело пошло быстрее. Гаркнув пару раз своё фирменное «па-астаранись», он благополучно оказался на относительно свободном пятачке, где маялись такие же, как он, дылды. Вообще завсегдатая внешних трасс легко узнать со стороны по вытянутой организации тушки с тонким и как бы в целом удлинённым телом и конечностями. Не то, чтобы за пару лет мотаний по Сол-системе туда-сюда так уж были заметны изменения в скелете и мышцах, но опытный глаз своих сразу помечал.

— Здарова.

— Дороу.

Даже внешники чего-то сегодня не разговорчивы, уткнулись в свои виртпанели и по сторонам даже не смотрят. Ну и ладно. К Новаку подбежала собака, станцевала свой обычный приветственный танец. Мило. Гермоконтейнер намертво прирос к её спине и тут же унёсся куда-то в недра таможенного комплекса. Пустой не пустой, а проверить необходимо. Чёртовы бюрократы.

Очередь Новака подошла не сразу, он уже начал привычно изнывать. Каждодневная скука на долгих внешних трассах была привычной проблемой, но вот чтобы ещё и по прилёте так бездарно тратить время…

— Следующий, прошу вас.

Разумеется, за стеклом никого не было, только стоковый призрак механически изображал приветливость. Разговаривать с машиной Новак не стал, просто молча позволил просканировать свой напульсник.

— Лео Новак, 3-16-145-6-2, бессрочный контракт с «Групо Карсо» на внешних трассах без права полётов на Марс, всё верно?

— Угу.

— Я вижу, ваша иммунная карта успешно обновлена на «Шлюзе-2», но мы не рекомендуем вам прямых контактов с посторонними ещё 72 часа. Кроме того, администрация ввела режим чрезвычайного положения до особых указаний. Вы должны следовать любым рекомендациям и запретам, которые вам будут транслированы в личный канал. Вам понятны эти ограничения, Лео Новак, сэр?

Какой я тебе ещё «сэр», возмутился Новак, но вслух лишь холодно отчеканил:

— Да, согласен.

— Счастливого пребывания в кратере Кабеус!

Только этой ерунды ему не хватало. Новак нахмурился, находя взглядом собаку со своим гермоконтейнером и делай ей рукой жест следования. Пофигу что собака таможенная, ничего, сама потом и вернётся. Что они тут за ерунду ещё придумали с чрезвычайным положением. На его памяти такое бывало лишь однажды, когда прохудившийся челнок предыдущего поколения разнёс при старте заправочную ферму, но было то когда, в первый год контракта Новака, тогда ещё не с «Групо Карсо», а с брегзитами, чтоб им пусто было. На этот раз что случилось?

Впрочем, на вид жизнь вокруг кипела как обычно, разве что больше обычного народ в кабин-сьютах шастает. Впрочем, для тех, кто только с Матушки, оно и удобнее, гравитация плотнее к полу прижимает. Этих, кто с непривычки изображает чёртовых кенгуру, за сто метров видать по вихляющей неудобной постановке. Новаку же, как и всем дылдам, тяжесть в ногах только мешала. На внешних трассах до сих пор почти всё время проводили при микрограве, да и в остальном шли малой тягой, так что хочешь не хочешь а привыкнешь к некоторой лёгкости во всём теле.

Новак присмотрелся к циферблату бортового времени кратера Кабеус, что мерцал в левом верхнем углу зрения. На самом деле даже быстрее плана с примунением управились. До встречи у него оставалось часа четыре, рекомендации рекомендациями, а ежели засунули его в кабин-сьют, так пусть в этом будет хоть какая-то польза.

Добравшись в купол с говорящим название «Хоспиталити», Новак в который раз поморщился от того, каким неказистым его построили. Что поделать, второй по порядку возведения, аддитивные технологии, разработанные для более плотного реголита, здесь дали слабину, вся конструкция так покосилась, что в двадцать девятом едва не рухнула, пришлось срочно её укреплять изнутри монотредной арматурой, в общем, выглядело всё с тех пор, ну как сказать, бетонным бараком. Недаром здесь селили вот таких, как Новак, сезонных понаехалов между рейсами. Мунные резиденты давно облюбовали купол «Эндевор», новенький, с иголочки, аж плюнуть жалко, чтобы чистоту стен не пачкать. Тут же… Новак указал собаке пальцем, куда сгрузить поклажу, после чего отпустил, и уже тогда покинул номер, заварив напульсником люк. Забавно, толпа народу на таможне, а одноместные номера свободные есть. Ну как, «номера», закутки два на два с вибродушем и откидною койкой.

Собственно выбор, как провести оставшееся время, был невелик — в бар или в кабак. Можно, конечно, было поискать по сетям какого-нибудь старого приятеля с внешних трасс, и уже с ним, соответственно — в бар или в кабак, но подобное мероприятие за четыре часа точно не исчерпается, да и трезвость ума всё-таки желательно было до встречи сохранить, потому решение было очевидным. Уже спустя четверть часа травалатор доставил Новака на место.

Место называлось «Свинарник». Ну, то есть формально, в реестрах «Лунар текникс» оно никак не называлось, «пищеблок номер 14», но заправлявший здесь с самого открытия чувак так увлечённо пускал всё на самотёк, что пищеблок быстро превратился в свинарник. Отсюда и название. Наливали тут всё, что горело, а пили всё, что пилось. Еда же была — полное дерьмо. Но еды Новаку сейчас и не требовалось.

— Здарова.

А тут сегодня негусто народу. Бармен (ну или как ещё называть татуированного по брови аутло, тыкавшее за посетителя грязным пальцем в экран раздатчика, голосовое меню тут никогда не работало, в общем, пусть будет бармен) молча поставил перед Новаком неоднократно пользованный бирдекель с затёртым логотипом «Лунар текникс» и выжидательно посмотрел, мол, какое вино мсье предпочитает в эту фазу Муны?

Новак предпочитал два два пальца односолодового он рокс.

Бармен сменил изгиб рта на чуть более приветливый, нечасто здесь кто-то пьёт напитки с Матушки, а не традиционной мунное пойло, дымившееся при попадании на органику, и в виде исключения даже налил сам. А хотя да, наверняка же контрабанда, через раздатчик такое не пропустишь.

Новак приподнял стакан на сантиметр в ответном жесте вежливости и только тогда принялся возиться с кабин-сьютом, просовывая серебристую трубочку через клапана. В общем, к тому моменту, когда он справился, лёд уже изрядно продтаял, и эффект от долгожданного глотка был не тот.

Чёрт. Вот так мотаешься сотнями гигаметров в один конец, а даже заработанное потом с чувством потратить не удаётся.

Впрочем, нотки груши и что там, чернослива. Не обманул бармен. Натюрэль.

— Что празднуем?

Интонация прозвучала неприятно, потому Новак даже не стал реагировать, хотя обращались явно к нему, напульсник аж завибрировал.

Второй глоток пошёл лучше, мягкое прохладное односолодовое тепло ушло вниз по пищеводу так, как не уходит при проклятом микрограве.

— Я тебя, дылда, спрашиваю. Чо празднуем?

Бармен молча покосился, мол, если что, я его мигом.

Новак только головой покачал. Да мы и сами с чудесами.

— Не заметно? Возвращение.

И только тогда развернулся всем корпусом, отставляя стакан.

Над ним возвышался, покачиваясь, тот самый зеленолицый пакс. Надо же, какое совпадение.

— Тебе бы тоже принять, земеля, коли уж сюда занесло, — хмыкнул Новак, уже скучая по оставленному на стойке. — Я не знаю, что за муха тебя укусила, но во время снижения ты так-то не шумел.

— Тебе смешно, да? Сам-то далеко от Матушки собрался? Думаешь, хорошо устроились и гори всё огнём?

— Э, братюнь, остынь, или я тебя отсюда выставлю, пнятна?

Это всё-таки подал из-за спины голос гнусавый бармен.

— Погоди, у земели есть ко мне претензия. Давай разъясним, не вопрос, у меня на то полно времени.

Бармен пробубнил себе под нос что-то вроде «только начните мне тут мебель бить» и ушёл обратно к себе в угол дальше втыкать в виртпанель. Вот и молодец.

Земеля же всё пыжылся, пытаясь восстановить дыхание за потным забралом. Наконец, считанных полминуты спустя ему это всё-таки удалось:

— Вам тут всё равно, что внизу творится?

— Нам? Хорошо, давай разберёмся. Вот ты скажи, тебя волнует доза, которую парни получат, набивая здесь, на Муне, для вас, для Матушки очередную канистру тригелия?

— К-какую ещё дозу?..

— Радиоактивную. Биологический эквивалент рентгена. В миллибэрах, ежели наразвес. Ты вообще в курсе, что тригелий и сам фонит, и поступает из реголита почему-то исключительно пополам с радоном. И парни на комбайнах почитай всю смену у самом припёке сидят, через стеночку от бака, то есть сантиметрах в десяти, тебя волнуют их проблемы?

— А тебя, дылду, можно подумать, волнуют?

— И меня не волнуют, — легко согласился Новак, отворачиваясь к стойке и хлопая перчаткой по соседнему сиденью. — Да ты не маячь, присаживайся, выпей чего, мой тебе совет, сразу полегчает. Я ж видел, как тебя полоскало.

Надо же, послушался, сел, остывая.

— Не понимаю я вас, внешников. Вы всё время такое лицо делаете, будто вы тут типа элита, и вам насрать на всех остальных.

— Это ты зря, мы можно сказать самый незлобливый и общительный народ во всей Сол-системе. Кого хошь, вон, у бармена спроси, всякий тебе подтвердит. А что лицо такое строим, так извиняй, как ещё на твои выкрутасы на борту было смотреть? Я и сам таким когда-то был, потому и смешно. Не ржать же мне с тебя в голосину, вот и сделаешь лицо построже, глядишь, и попустит.

— Это не повод так безразлично относиться к чужим бедам.

— Согласен. Но я считаю так. Вон бармен здесь работает, я тоже можно сказать командировочный, ты, поди, на Муну не развлечения ради пожаловал. Все трудятся в меру способностей, у всех контракт, своя задача, свои проблемы. Не хочешь — не берись, а чего нюни ныть? Обрати внимание, ну объявили по Кабеусу чрезвычайку, и чего? Никто не бегает, волосы на себе не рвёт. Когда пятый купол рванули шайтаны, на Муне кто-то плакал, заходился? Собрались, шайтанов отловили, купол восстановили, покойников со стен соскребли, упаковали и отправили к Матушке. Или когда там внизу порешали «СпейсИкс» разукрупнять, корпоративный монополизм, мол, хотя ну был «СпейсИкс», стал «Маршиан текникс» да «Лунар текникс», какая разница, кто-то ныл? Нет, все делали своё дело, каждый на своём месте. Или менял контракт. Почему на Матушке всё не так, что все там постоянно ноют?

Собеседник натужно пыхтел, пытаясь хлебнуть пива через клапан. Во дурак ты, земеля, надо было сидр брать, при мунном тяготении с пивом одна морока, да и дрянь оно тут, как и всё местное. Впрочем, сидр тоже был ужасен. Новак сделал ещё небольшой глоток — односолодовый заканчивался, надо бы ещё поцедить, а, чёрт, гуляй рванина, махнул бармену повторить, однова живём — и тут же знакомая мысль: на Матушке поди в еде и напитках лучше, чем где бы то ни было понимают, вот чего-чего, а этого у них не отнимешь.

— Вам тут, наверху, легко рассуждать. С Матушке большинство никуда деться не может. Живёт, как получилось, работают, где дают. И если дают.

— Что, и вменённый доход не помогает?

— Ты странный. Чему он поможет, не потратить ты его не имеешь права, остаток сгорает каждые две недели, а на что ты его истратишь? На ту же еду-одежду да и всё.

— Нежто мало? Я за глоток односолодового — и то спасибо вон бармену, что добыл да приберёг — трачу столько, что внизу можно месяц от пуза устрицы жрать. Сола иногда по полгода не вижу. Про радиационные пояса даже рассказывать не буду. Микрограв кости ломит, сам же меня «дылдой» обозвал. Ну и чего мне, жаловаться? Или всё-таки прекращать.

— Если бы всё было так просто, — опять завздыхал земеля.

— А на мой вкус всё предельно просто. Вот вы живёте на Матушке, проблем хватает, но не чересчур. Воздух бесплатный, из окна не фонит, воды-еды — залейся. А у нас тут, наверху, знаешь, как бывает, накатит на тебя иногда, хоть волком вой, иные себе башку трёхгранником пробивают в порядке ремонтных работ.

— Это чего это?

— Это того это. Говорю же, бывает, накатывает. Будто не хватает тебе чего-то, будто какого-то газа в воздушной смеси. Без цвета без запаха, а мимо него дышишь будто пустотой.

Новак замолчал, не желая удаляться в эту степь.

— И чего вы делаете?

— В смысле, чего делаем?

— Ну, когда накатывает. Если не трёхгранником, конечно.

— А ничего не делаем, — ещё глоток, чтобы смыть тот самый знакомый металлический осадок на зубах, — большинство просто возвращается по возможности. На передержку у вас, внизу. Матушка лечит, говорят.

— Но большинство всё равно снова летит на внешние.

— Это конечно. Вон посмотри на меня, живу себе, не тужу, работаю исправно, лечусь в основном палёным спиртом, сверхзвуковой перегонки. На вкус — чистый растворитель для эмали, но помогает. А ты чем промышляешь, земеля?

— Да вот, мотаюсь, то туда, то сюда.

— Вроде службы доставки.

— Вроде.

И руку в перчатке кабин-сьюта протянул.

— Курт.

А что, судя по сивым бровям за забралом, типичный Курт.

— Лео.

— Что ж ты, Лео, делами тех, кто внизу совсем не интересуешься?

— Ну почему, интересуюсь. Опять же, мне оттуда платят. А так-то родни у меня никакой нет, мама моя ещё в двадцать первом померла от ковидла, папаша-оболтус неизвестно где шарится, вот и вся история. Даже если я сильно по Матушке соскучусь, чо мне там делать, а уж тем более — просто так «интересоваться». Вот ты, Курт, делами внешних трасс когда последний раз интересовался?

— А вот как сюда летел.

Пф. Сразу видать знатока нетевого.

— И много чего вычитал?

Курт только плечами пожал.

— Скучно у вас.

— Скучно, согласен. Про рудовоз H-128-бис слыхал?

Конечно, не слыхал, ещё бы он слыхал, Курт этот.

— Исчезнул полкруга назад назад на пассивной кривой между Красной и Поясом. Раз и пропал с радаров. Никто ничего ни сном ни духом. Куда может деться целый рудовоз. Мегатонна сухой массы. Даже если у него реакторы расплавились, если его камнем посекло, осколки должны гирляндой по всему полю сверкать! А тишина.

Помолчали.

— Ладно, ты не обижайся, Курт, что я тебя «земелей». Ты же знаешь, мы без Матушки никуда. Да и в целом, сам пойми, жизнь она такая. Без шутейки не проживёшь.

И тут же спохватился, одним глотком допив остатки односолодового уже пополам с водой.

— Слушай, время, мне бежать надо, встреча у меня. Совсем тут с тобой засиделся. Пойду.

И махнул бармену, чтобы чарджнул счёт.

Но Курт в ответ отреагировал странно, продолжая как бы изучающе на Новака глядеть, ну или так ему показалось через забрало.

— А ты не торопись. Я за тобой с самой посадки на борт наблюдаю.

Вот это заявление Новаку крепко не понравилось. Так на так, а совпадение это с их встречей в «Свинарнике» с самого начала выглядело подозрительно.

— Это в каком смысле «наблюдаешь»?

— Сорока-воровка кашу варила, деток кормила.

Новак послушно сел обратно на стул. С этого стоило начинать.

— Этому дала, этому дала.

Курт. Или кто там он, теперь хрен поймёшь. Ладно, рядом с Новаком всю дорогу восседал тот самый земеля, с которым они и должны были встретиться спустя пару часов. Новак послушно вырубил трансляцию кабин-сьюта и переключился на прямой канал.

— И зачем был весь этот цирк?

— Какой?

— Вот этот, обзываться «дылдой» было зачем?

— Скажем так, я, конечно, курьер, но непростой. Мне не всё равно, что и кому я доставляю. Да и Ромулу тоже.

Новак подозрительно сощурился, но виду не подал.

— Потому я вынужден был вас предварительно слегка расспросить. Да и то сказать, беседа, как мне кажется, получилась довольно любопытная.

— И всё-таки, вы курьер. Не расскажете, что вы, хм, мне тут доставили?

— Не вам, точнее, не совсем вам. Груз, к слову, уже у вас в номере, в том самом гермоконтейнере. Только не вскрывайте его до прибытия, во-первых, внутри всё очень хрупкое, а во-вторых, там довольно сложная защита, чтобы обойти таможенные биосканеры, потому, повторяю, не лезьте туда раньше времени.

А не бонбу ли этот Курт Новаку решил подсунуть по простоте душевной.

— И что же это?

— Хлорелла. Несколько колоний на все случаи жизни.

Новак ничего не понял, но виду постарался не подать.

— Это, кажется, такая водоросль?

— Это не просто «такая водоросль». Биотехнологические лаборатории Корпорации разработали особые, максимально производительные и жизнеспособные моноклональные линии, избавленные от паразитов, неприхотливые по части условий, в особенности что касается радиации, идеально переносящие гибернацию, максимально простые в обслуживании и оптимизированные на преобразование углекислоты в биомассу. Даже на широтах Папы — вы ведь так Юпитер называете? — им достаточно света для активного фотосинтеза.

— Но погодите, это всё означает…

— Да, в среднесрочной перспективе — полноценную колонизацию Пояса. Марс бесполезен, на нём относительно хорошо с водой, но в целом там человеку нечего делать в обозримом будущем. Нам нужно двигаться дальше.

— Вам?

Новак постарался придать своему голосу максимум сомнений.

— Не нам. Вам. Дылдам. Внешние трассы нужны Матушке куда больше, чем вы можете себе представить, но вы сами заинтересованы в этом куда больше. Колонизация означает, что вы будете свободны от контрактов. Вы сами сможете осваивать неограниченные ресурсы Пояса.

— Потому вы и подвели меня к вопросу, способны мы прожить без Матушки.

— Не только, я хотел узнать, хотите ли вы этого.

— Ну хорошо, внизу нужны ресурсы, наверху нужна самостоятельность, но когда это будет, сколько лет пройдёт, а главное — зачем это Корпорации.

Курт пожал плечами. Как показалось Новаку, вполне себе искренне.

— Некоторых вещей я не знаю. Так ли это важно? У вас в руках будущее Пояса. Новый фронтир. Вы против такого развития событий, вам нравится трудиться по контракту… дайте угадаю, «Релайанс», а затем «Групо Карсо»?

Как же. «Угадал» он. Просто кое-кто слишком много про него, Новака, знает.

— Так нравится или нет? Ладно, не буду вас больше мучить. Вы, наверное, устали после перелёта, идите, поспите, подумайте. Ваш обратный рейс через 72 часа. Церера.

— Откуда вы…

Впрочем, Новак уже ничему не удивлялся.

Впрочем, Церера так Церера.

— Вас там разыщут. Передайте культуры и ждите результата, работайте, как работалось. Но помните, рано или поздно мы вам тоже пригодимся. Не внешникам вообще, а персонально вам, Лео Новаку. Если что — мы поможем.

Распомогались, ишь, помогатели.

— И ещё, — Курт пристально, с тяжёлым нажимом посмотрел Новаку в глаза. — Не забывайте всё-таки следить на новостями с Земли. От них зависит в том числе и будущее внешних трасс.

И тут уже Новак не выдержал.

— Как же вы все достали с вашими новостями! Ну колитесь, «чрезвычайку» в Кабеусе потому и врубили, да? Почему ваши проблемы всегда дотягиваются до нас, а о наших вы и не слышали!

— А вы взгляните, сделайте милость, я вас не тороплю.

Сдаваясь, Новак активировал виртпанель. Внешники вообще не любят ими пользоваться, почитая за придуманный внизу искусственный способ отгородиться от себе подобных, на дальних же трассах и скучать некогда, и каждый человеческий взгляд наперечёт. Что же там у вас за дела вни…

Новак листал и листал подборки видеофрагментов с минималистичными комментариями и не верил своим глазам.

Этого не может быть, это же безумие какое-то, вы люди или кто вы?

Подняв глаза на Курта, Новак машинально откашлялся, прочищая горло. Жаль, односолодовый давно кончился.

— Что у вас там творится?

Курт смотрел в ответ твёрдо и безэмоционально.

— В глубинные водоносные слои Северной Африки и Аравийского полуострова из-за подъёма уровня океана начала поступать морская вода. Стремительное засоление территорий, где проживает до четырёхсот миллионов населения. Опреснительных установок слишком мало, не хватает также мощностей электрогенерации. Люди бегут с обжитых мест на север, через море, но там их не ждут с распростёртыми объятиями, сами понимаете, прибрежные карантинные лагеря беженцев переполнены, стены вдоль южных аррондисманов закрыты. Вчера одну из стен попытались подорвать, был открыт ответный огонь.

— Но значит…

Курт кивнул.

— Значит, новая война. Вряд ли на этот раз она будет локальной. И вряд ли победоносной. Это вам не Сорокадневная война. Но хуже другое. Большинство этих людей теперь обречены, если им не поможет ваш тригелий, ваш литий, ваши водородные изотопы. Мунных ресурсов слишком мало. Вот почему вы нужны нам. И вот почему мы хотим быть нужными вам.

Безумие, какое-то безумие.

Люди, крошащие друг друга из-за банальной воды и чёртовых иммунных ограничений.

Что стало с Матушкой за то время, пока его не было дома?

Новак покачал головой.

Надо же, он назвал Землю «домом». Смешно. Смешно и горько.

— Но вы же понимаете, что если этот хаос выплеснется сюда, а он обязательно выплеснется, никакая ваша хлорелла не поможет.

Курт кивнул и засобирался.

— Вот потому я вас так быстро и покидаю, Лео. Отдыхайте, набирайтесь сил, пока есть время, нам всем предстоит немало потрудиться.



XXI. 40. Соратник



Со стороны побережья снова надвигалcя шторм, но не это беспокоило. Порывы пропахшего гнилью водорослевых матов ветра здесь, на твёрдой земле уже не представляли собой никакой опасности. Ну промочит тебя снова, обычное физическое неудобство не шло ни в какое сравнение с той угрозой, какую представляли порывы ветра посреди колышущегося под тобой моря.

Вот когда ненадёжная пузырящаяся сероводородом опора может в любой момент разойтись под твоими мокроступами, то поневоле начинаешь прислушиваться к каждому дуновению.

Фигура долговязого мужчины, замершего у обрыва каменной гряды, невольно покачнулась в такт незримому прибою. Влево-вправо, морская качка преследовала морехода даже на суше.

Ну, полно. Фигура отошла от края, спустившись ниже.

Что-то сенатор задерживается. Или того хуже — решился сменить полётный маршрут.

Опреснительная станция — в паре тиков западнее, над ней бесполётная зона, но на восток бери сколько угодно. Вот это беспокоило куда сильнее.

Фигура повела головой из стороны в сторону, как радаром. Неловко выйдет, если весь этот путь сюда был проделан зря.

Пантеллерия осталась в сорока километрах на северо-восток отсюда, финальный переход народов моря во времена карфагенского расцвета, пограбить и назад, однако в наше время за двое суток преодолеть этот участок без поддержки с воздуха, скрываясь от патрульных дронов — уже само по себе подвиг. Сколько народу здесь утонуло в попытке перебраться на тот берег. Моторные лодки завязали меж смыкающимися водорослевыми просветами, рвались об острые края частых здесь скальных выступов борта «зодиаков», да если кто и добирался, не перевернувшись в очередной шторм, любой нарушитель крупнее чайки отслеживался на подходе, а там уж держись.

Со времён начала Войны за воду стрельба на этом берегу не переставала даже несмотря на её формальное окончание, оставаясь своеобразным эхом затянувшегося конфликта, в котором все были против всех и все — сами за себя. Люди продолжали гибнуть даже не от рук других людей, пусть отупевших от бесконечной и бессмысленной мясорубки, но гибли автоматически, руководствуясь хладнокровными безжалостными алгоритмами защитных систем.

В теории, гашетку в итоге прожимал, принимая решение, живой человек, но это в теории.

И никому, никому из несчастных беглецов за все эти годы не пришло в голову двигаться не на север, к чёрным стенам далёкого и такого вожделенного для них Мегаполиса, а в обратную сторону, навстречу солёной пыли мёртвой Сахары.

Но перепачканная в подсыхающей бурой водорослевой слизи поверх гидрокостюма человеческая фигура проделала именно этот самоубийственный фокус, пешком, в одиночку. Об этом ясно говорила тянущаяся к ней от самого побережья цепочка следов, которые всё не спешил окончательно замести ветер. Впрочем, так далеко разведботы опреснительной не залетают, а с эшелона следы не заметишь.

Фигура меж тем и не собиралась прятаться, пройдя суть вперёд, она выбрала небольшой участок, свободный от крупных валунов, привычным жестом воткнув туда пилон маяка и отходя в сторону. Прибудет сенатор вовремя или нет, а порядок действий у него теперь всё равно един.

Водорослевый налёт окончательно высох, и теперь порывы ветра будто выбивали из фигуры клубы бурой пыли, она будто начала дымиться, напоминая себе, что пора избавляться от гидрокостюма. Куртка с капюшоном упряталась под камнями, оставляя на ветру трепаться спутанную чёрную шевелюру мужчины. Вынутая из рюкзака бурая походная хламида свободными складками легла на плечи, если добавить к этом сандалии на босу ногу и серого цвета плотную тканевую юбку — не отличишь от местных, будто то двадцать первый век нашей или шестой век до нашей эры. Впрочем, совсем уже неузнаваемая фигура предпочла подобному ретро обычные тёртые джинсы и такую же джинсовую бейсболку с иероглифом NY на лбу.

В подобном виде мужчина уже сошёл бы за своего хоть на азиатских продуктовых рынках, хоть в южноамериканских комунидадес. Моложавого вида, средних лет, смуглое лицо выдавало в нём человека, часто покидающего стены Мегаполиса. Универсальная, непритязательная внешность гражданина мира. Вот только здесь, на руинах поверженного Карфагена, он смотрелся странно. Не потому, что был неправильно одет, а потому, что зачем-то забрался так далеко в пустоши, один, без воды и транспорта.

То ли кто из персонала опреснителя заблудился, зачем-то покинув территорию, то ли местный, поджидающий своих перед очередным нападением на посты внешней охраны.

Впрочем, ни тем, ни другим мужчина выглядеть не стремился. Он не метался между, пытаясь выискать заветный ориентир на побережье и попутно морщась от вони разлагающихся водорослей, и не нырял в тени, прячась от случайной воздушной разведки, углядевшей подозрительное движение вдали от периметра. Нет, он просто уселся на самом припёке и стал ждать, даже не оглядываясь на оставленный им посредине площадки маяк.

Время ещё оставалось.

Между тем гроза уже окончательно сконцентрировалась на севере, из-за горизонта начало заметно погромыхивать, наконец плотный клубящийся фронт заслонил собой обычное серое марево полуденной дымки, первые крупные капли ударили в каменную пыль, и уже после впервые полыхнуло.

Совсем неподалёку, в нескольких сотнях метров в вершину скалы с рокотом вонзилась сначала одна плазменная плеть, затем другая. Оглушительный удар рубанул по ушам почти одновременно, так что даже загодя раскрытый рот не помог. Мужчина дёрнулся от боли, но на беснующуюся вокруг него стихию внимания не обращал. Его взгляд высматривал в небе нечто, видимое лишь ему одному. Некую едва заметную точку, что уже на всех парах летела к нему с небес.

Фигура дождалась, пока тилтвинг не обозначится на фоне сверкающих блицами туч, и только потом двинулась в сторону маяка выключать, ещё принесёт кого лишнего недобрая. Ливень между тем уже хлестал вокруг него косыми плетьми, свиваясь в волчки и тяжело грохоча по камням. Вот же не повезло с погодой. Главное, чтобы сенатор не передумал теперь снижаться.

Но нет, роторы с каждой секундой становились всё громче, отшвыривая прочь падающие с небес стены воды и превращая воздух под собой в мутный туман из расколошмаченной в воздухе дождевой воды, свитые струи которой жутковатым зонтиком накрывали теперь импровизированную посадочную площадку.

Винтолёт, цокая лопастями, завис над промокшей насквозь фигурой, и тут же, не выпуская полозьев, потащил наверх люк.

Фигура тут же прыгнула внутрь, чувствуя, как палубу под ногами резво потащило обратно в небеса. Люк захлопнулся и рёв ветра пополам с рокотом роторов тут же удалился куда-то невозможно далёкую дистанцию, такую далёкую, будто грозы за обшивкой не существовало вовсе. Впрочем, тамбур так и оставался закрыт.

«Вы не отвечаете на вызов».

Голос изниоткуда был женским, слегка нервным. Говорившая произносила английские слова с едва заметным акцентом жителей западных аррондисманов с акцентом на последний слог.

Фигура в ответ пожала плечами. Ещё пару секунд пришлось на поиски тангенты, фигура наклонилась к устройству связи с высоты своего двухметрового роста и из такой неловкой позы ответила:

—Прошу прощения. Но у меня с собой нет напульсника.

Голос у фигуры был расслабленно-спокойным, будто он до сих пор полностью контролировал ситуацию. Или во всяком случае ничуть не был обеспокоен тем, что он заперт в тёмном тамбуре винтолёта, летящего в неизвестность.

«Представьтесь».

— Меня зовут Ренат. А вас?

На том конце хихикнули.

«Меня — Лили. И всё-таки, вы выставили маяк с просьбой о помощи, но предупреждаю, мы с отцом летим на юг и если вы…»

— Мне ровно туда и нужно. Я резидент Мегаполиса, если вы беспокоитесь об этом, можете прочитать мою иммунную карту. Откройте, я не доставлю вам хлопот.

Последнее он произнёс почти просительно, но всё равно с некоторой усмешкой.

Пауза с ответом на этот раз затянулась. По ту сторону монотредной переборки совещались. Фигура назвавшегося Ренатом смиренно ждала.

«Входите».

Глаза некоторое время привыкали к свету. Тилтвинг явно забрался обратно на эшелон и теперь двигался выше грозового фронта. Впрочем, он так и так должен был его обогнать.

— Здравствуйте, хм, Ренат.

Две пары глаз разглядывали мокрую фигуру.

— Дать вам полотенце?

— Если вам будет угодно.

Пока гость обтирался, особенно уделив внимание своему рюкзаку, его продолжали поедать глазами. Впрочем, пилот винтолёта — седовласый властный мужчина, в котором легко было узнать того самого сенатора — уже отвернулся обратно к приборной панели. А вот владелица того самого женского голоса в передатчике продолжала наблюдать.

— Прошу прощения, Ренат, мне следовало сразу обратить внимание на сигнал вашей помпы. Как-то непривычно видеть человека без напульсника.

— Ничего страшно, Лили, — благосклонно кивнула фигура, почти вернувшая себе человеческий вид. Впрочем, полотенце теперь всё было в грязных разводах. Покрутив головой, безбилетник не нашёл ничего умнее, чем неловко закинуть его на камбуз. — Вы меня простите, что так к вам ворвался. Вы, наверное, спешили по делам?..

— О да, мой отец очень спешил, но маяк есть маяк, мы же над аутлендом.

— Резонно, и я вам страшно благодарен. Тем более в такую грозу.

Последнее гость сказал чуть громче, как бы обращаясь к спине сенатора. Тот в ответ поёрзал, но промолчал.

— Как вы вообще здесь очутились, Ренат? Вы кстати знаете, что ваше имя с латыни переводится как «вновьрождённый»?

Ответную усмешку можно было интерпретировать как угодно, от скептического «ну да, ну да» до усталого «мне часто это говорят».

— Догадываюсь. А делать я ничего не делал. Ждал вас.

Тут сенатор заметно напрягся, но вновь не стал оборачиваться.

— Ну,то есть не персонально вас, любую попутку. Мы с парнями занимаемся наладкой третьего фузионного энергоблока на опреснителе, и тут меня вызывают в Айн-Саллах, в штаб-квартиру Корпуса помощи, мол, прибывает грузовой суборбитальник с тритием, срочно забирайте. А у нас как назло ни одного свободного коптера Пришлось вот так, на удачу.

— Понятно. А что местные?

— Местные нам не станут помогать, даже если мы им к виску пушку приставим, вы же знаете. Да и откуда у них коптеры, а тем более тилтвинги.

Лили понимающе закивала.

— Мы над этим работаем.

О, сенатор голос подал.

— Простите?

Ренат сделал вид, что не расслышал. Его явно всё происходящее начинало забавлять, несмотря на недовольство сенатора.

— Я говорю, мы над этим работаем, и вам, молодой человек, вольно над этим потешаться, но эту проблему не так-то просто решить.

Говоря это, сенатор всё-таки обернулся от своих приборов сторону безбилетника. На его строгом лице сильнее обычного прорезались морщины. Достойная картина — государственный муж доносит важную мысль до рядового избирателя.

— Мы, со своей стороны, стараемся сделать всё возможное, чтобы преодолеть стену разногласий между участниками переговоров.

— Ну мы тут тоже, как бы, трудимся. Простите, если вас чем-то задел, но нас не представили, так что я не очень…

— Мой отец, — благосклонно перебила лепечущего Рената Лили, — сенатор от двенадцатого аррондисмана Мегаполиса Виктор Мажинэ.

Сенатор благосклонно кивнул.

— А, ясно. Вы же тоже в Айн-Саллах, на мирную конференцию? Это мне повезло, нет, правда, спасибо, что отозвались на маяк, я бы там до сих пор мокрый стоял, летают здесь нечасто.

По лицу Рената невозможно было понять, это он сейчас искренне, или издевается. Так что сенатор предпочёл удобную себе версию.

— Это Лили меня заставила. Я, честно говоря, не был склонен снижаться, учитывая грозовой фронт.

— Папа, ты не себя наговариваешь!

Забавно наблюдать за этой парочкой, в наше время подобное редкость. Видимо, сенатор был куда старше, чем желал казаться. Может, уже и под восемьдесят.

— Я тоже думаю, что сенатор скромничает. В конце концов, аварийные маяки для того и внесены в лётный кодекс, чтобы гражданская авиация тоже могла участвовать в распределении общего блага.

Ренат не убирал вежливую полуулыбку с лица, никак не заподозришь в подвохе.

— Да и мало ли, что там могло случиться внизу, правда?

— Да-да, конечно, — сдался сенатор. Ну не хотелось ему изображать радушного хозяина. — Да вы не стойте, располагайтесь, молодой человек.

— Спасибо за гостеприимство.

Безбилетник послушно присел на краешек кресла. Здесь его слепило солнце из иллюминатора, но продолжать стоять в три погибели действительно уже было неловко.

— Так всё-таки, по поводу конференции, есть шанс, что нападения на опреснители прекратятся? Это очень мешает работать, если честно.

— Папа говорит, что стороны обязательно достигнут взаимопонимания.

— Ничего такого я не говорил, — всплеснул руками сенатор, — но мы постараемся.

Ренат в ответ с сомнением покачал головой.

— Но неужели это так сложно? Столько лет прошло, а мы по-прежнему автоматические турели по периметру ставим на каждом вновь возводимом объекте.

— А вы давно выглядывали наружу?

Вопрос сенатора поставил Рената в тупик.

— Да я как бы только оттуда. Снаружи.

— Я не об этом. Полюбопытствуйте, фронт остался позади.

Пришлось вставать.

И правда, вид отсюда даже сквозь полуденный смог был занятный. Блескучая стеклянная поверхность барханов волнами расходилась до самого горизонта, и только с подветренной стороны песчаные волны начинали чернеть, контрастируя со стерильной белизной всего прочего.

— Красиво. Это всё соль?

— Она самая. Миллионы квадратных километров солончаков. Распреснение Средиземного моря в пике составило пятнадцать промилле, то есть Северная Африка, как губка, фактически единомоментно, за какое-то десятилетие впитала в себя до шестидесяти тысяч кубических километров соли. Большая часть этой соли в итоге была выпарена на поверхности, прежде чем мы сумели заткнуть бреши в Нубийско-Аравийском щите.

— Я понимаю, именно потому для опреснения и нужны мощности наших фузионных генераторов. Петаватты энергии, потраченные на электролиз. Но почему на нас всё время нападают?

Сенатор переглянулся с дочерью.

— Вы были когда-нибудь в районе того щита?

— Нет, а это что-то меняет?

— Там не просто пустыня, и не просто солончак. Затыкать бреши пришлось ядерными фугасами, просаживая и уплотняя приповерхностные слои щита. А с учётом климатического прилива уровень моря к тому моменту и так поднялся на пять метров.

Но Ренат уже догадался, о чём речь.

— Так это вы затопили Каир. Было двадцать три метра…

— Да, стало три. Но учтите, я вам ничего такого не говорил, официальная позиция Конфедерации состоит в том, что тот тектонический имел естественные причины, подвижка Синая, к тому же остальные фугасы отработали штатно и ни к чему такому не привели. Однако теперь их ни в чём не убедишь. Вцепились, как клещи, в свою теорию заговора, мол, это всё зловредная Корпорация…

— Так это и не она, а мы. Мы, в смысле Мегаполис, как говорится, от Дюнкерка до Граца, да?

На сенатора было жалко смотреть. Он машинально оправдывался, играя желваками, но на лице его никакой уверенности в собственных словах заметно не было.

— Зря вы так. Мне и Лили постоянно твердит, мол, папа, вы были неправы. Если бы мы не остановили бреши на границе водоносных слоёв, здесь лежал бы трёхметровый слой!

Сенатор просительно посмотрел на дочь, но та упорно продолжала молчать.

— Да и то сказать, там же была бойня. Армия из десяти миллионов плоховооружённых, но готовых на всё беженцев штурмовала стену под Аданой и вы прекрасно знаете, чем всё кончилось! Стамбул до сих пор под контролем Армии Махди, мы ни черта не знаем, что там творится, они сбивают всё, что ниже стратосферы. Что мы должны были сделать, объявить эвакуацию? Они бы всё равно остались на месте, зато их моджахеды рванули бы до Софии!

Помолчали.

— Я начинаю понимать, почему нас не любят. Думают, небось, что мы вместо опреснения солончаков втихаря водород сгружаем на нужды Мегаполиса. И вообще, скоро весь север Африки утопить порешаем.

Сенатор вздохнул.

— Затем и нужна эта мирная конференция. Попытаться донести…

— Сгладить углы, я понимаю. Иначе такими темпами мы до конца столетия этот месс не разгребём. Думаете, есть шанс?

— Должен быть.

И вновь вернулся к показаниям автопилота, отзываясь на реплику диспетчера в канале. Тогда Лили выбралась из кресла второго пилота и подсела поближе к гостю.

— Простите папу, — вполголоса начала она, — он на эти темы не любит говорить. Он и с вами-то…

— Потому что у меня напульсника нету, да?

Лили кивнула и продолжила ещё тише.

— Да, кому охота повторять судьбу того уханьского профессора. Как его там звали. Запишет кто, потом ещё выложит. Доказывай потом, что ты не дромадёр.

Последнее слово она смешно потянула в нос.

— Но сенатор же ни в чём таком не виноват, правда? Решения, в конце концов, принимал не он единолично. Так в чём же проблема?

— Виноват или не виноват, в наше время же не суд решает, и не комиссия экспертов. В безумное время живём. Но знаете, мне иногда начинает казаться, что миллионы погибших, как он считает, и на его руках.

— Так те злосчастные фугасы и спасли миллионы, даже десятки миллионов. Засоление грунтовых вод — не его вина, как него его вина, что решение проблемы оказалось не оптимальным.

Лили тихонько вздохнула.

— Всегда есть лучшее решение.

Ренат лишь пожал плечами.

— Не всегда «лучшее решение» оказывается действительно лучшим. И не всегда пресловутое «общее благо» становится таким уж благом.

— А мне кажется, — Лили ещё понизила голос, склонившись ближе, до драматичного едва слышимого шёпота, — что есть люди, которым не всё равно, не эти чинуши из сердца Мегаполиса.

Лили показательно кивнула через плечо в сторону сенатора.

Ренат в ответ хмыкнул.

— Вы имеете в виду Корпорацию?

Лили в ответ сделал большие глаза.

— Вот вы снова. Вы что-то о ней знаете?

Но Ренат не разделял её интереса. Его лицо оставалось прежним, разве что где-то в самых уголках глаз мелькнуло нечто вроде усталой скуки.

— Корпорация делает вид, что остаётся над схваткой, а сама из-под полы раздаёт свои технологии кому попало. Кто знает, зачем она это делает?

Лили не понимающе застыла. Не этого ответа она ждала.

— И вы знаете, что те, кто нас атакует, в чём-то правы. Сенатор, — повысил голос Ренат, обращаясь к пилоту, — вы знаете, что они в чём-то правы?

Сенатор молча зыркнул в экран заднего обзора, но оборачиваться не стал.

— Наши опреснители, в теории, должны всю свою мощность пускать на электролиз с последним окислением полученного водорода. Но управляющий комитет «Релайанс» не был бы сам собой, если бы не приберегал часть энергии в водородных ячейках, якобы на случай остановки фузионного реактора, или не накапливал полученный при распаде трития тригелий. Я собственными глазами видел эти газовозы. Как вы думаете, сенатор, зачем «Релайансу» левый тригелий? И вообще, в чём смысл, жечь его же, полученного баржами «Лунар текникс» по программе помощи жертвам Войны за воду, чтобы получить ещё немного тригелия? Неужто просто чтобы обойти международный контроль?

Сенатор к концу этой тирады уже не только развернулся вновь навстречу Ренату, но даже будто бы начал к тому принюхиваться, пытаясь вычислить, к чему тот клонит. Сигналы автопилота его больше не интересовали.

— Но если это правда, необходимо немедленно сообщить…

— Кому, Еврокомиссии? Вот вы целый сенатор, я вам сообщаю. И смысл?

— Огласка в подобном деле крайне важна!

— Ну допустим, мы раструбили по всему интернету, снова начались антикорпоративные демонстрации по всему Мегаполису, особенно по периферии, где людей ещё не так прижало. Но вы правда считаете, сенатор, что это остановит глобальные консорциумы по всему миру, они такие лапки кверху и станут совсем хорошими?

Сенатор нахмурился.

— Не всё так просто, в любом случае, если что-то скрывается, значит, они опасаются возможной огласки, иначе бы действовали в открытую, в конце концов, Корпорация…

— Опять Корпорация! — всплеснул руками Ренат. — Вы серьёзно думаете, что вся надежда на Ромула?

Сенатор отчётливо дёрнулся при произнесении этого имени.

— Но вы же…

— А, так вас всё-таки предупредили, сенатор, о моём появлении?

Сенатор молчал.

— Папа, о чём он говорит?

Лили недоумённо переводила взгляд с одного на другого, с какого-то момента она потеряла нить этого диалога, и теперь мучительно пыталась наверстать.

— Сенатор, и правда, о чём это я?

— Папа?

— Лили, не сейчас.

И тут Ренат рассмеялся. Таким заливистым, детским смехом. Утирая слёзы, он подпрыгивал в пассажирском кресле. Но наткнувшись на откровенную злобу в глазах сенатора, всё-таки прекратил.

— Ну и умора. Сенатор, мы же оба понимаем, что вашей дочери здесь нет, тогда зачем весь этот спектакль? Игры в тет-а-тет, вся фигня.

Лили, точнее «Лили» уже послушно застыла, уставившись остекленевшими глазами в одну точку. Сенатор поспешно упрятал трясущиеся руки в карманы лётной куртки.

— Чего вы хотите?

— Чего хочу я? Чтобы меня доставили в чёртов Айн-Саллах на чёртовом тилтвинге. А не устраивали мне допросов с пристрастием, не пытались запереть в тамбуре, усыпить или что вы там ещё удумали.

Но сенатор и не думал отступать.

— Вы — агент Корпорации. Я сразу понял, когда заметил, что на вас нет напульсника. Эти люди никогда не делают ничего просто так. Так зачем вы завели разговор про опреснители?

Ренат привычным жестом пожал плечами.

— Чтобы вы занялись, наконец, делом. Сенатор, вы отчего-то решили, что свободны от своих обязательств, но это не так. Каждый ваш шаг контролируется и будет контролироваться, слишком высокую позицию вы занимаете в Мегаполисе.

Сенатор в ответ всплеснул руками.

— Так скажите прямо, что вам от меня надо!

— Ничего специального. Мирная конференция должна завершиться успехом. Сделайте всё, от вас зависящее, чтобы это случилось.

— И всё? Ни сенатских расследований о накоплении «Релайансом» левого тригелия, ни обвинений в отмывании международной помощи на водородном рынке? Ни, в конце концов, покаянных признаний в том, что Ромул предупреждал нас об опасности просадки щита после подрыва фугасов?

Ренат смотрел в ответ, не мигая.

— Запретить вам проделать всё это я не могу. Это будет политическое самоубийство, пусть и для общей пользы, вы станете в итоге бесполезны, хотя да, Корпорация от вас тогда отстанет. Если в этом ваша цель, дерзайте!

О голос сенатора в тот момент можно было точить кухонные ножи, так он скрежетал:

— Но? Всегда есть какое-то «но».

Ренат в ответ осклабился.

— Никаких «но». Но я вижу, как вы любите свою дочь, и как скучаете по ней, так что вам хватит ума держать себя в руках.

Но сенатор не сдавался:

— Так вот как, вы решили надавить на меня вот этим.

Ренат убрал улыбку и устало вздохнул, оглядываясь. Ему было тесно в этом железно гробу.

— Поймите меня правильно, сенатор, Ромулу необходимы действующие добровольно, работающие во благо будущего, а не марионетки. Мы так не делаем. Никакого блэкмейла. Только убеждение. Корпорация состоит из тех, кому с ней по пути. Вашей дочери хватило наших аргументов. Вам, я вижу, по-прежнему нет. Вы только и ищете повода увильнуть. Лилия Мажинэ не заложник, если вы об этом, она ключевая часть Корпорации.

— Но почему я её не вижу?

— А вы попробуйте стать одним из нас, может, и свидитесь. Она занятой человек. Столько всего нужно сделать. И я занятой человек. Так что мой вам совет, сенатор, прекратите искать подвох и просто займитесь своим делом.

— И всё?

— И всё.

— И больше вам мне нечего сказать?

— Сегодня — нет. А что будет позже — кто знает?

— Тогда я вам кое-что скажу.

Ренат с холодным лицом ждал, пока сенатор соберётся с мыслями.

— Я знаю, что вы люди, скажем, убеждённые. Со своей, часто чёрно-белой, логикой. И пусть ваши цели мне не близки и часто непонятны, но я готов поверить в вашу честность перед самими собой.

Ренат слегка поклонился, но оставил сенатору возможность продолжать, не встревая в его монолог. Хочет выговориться, пусть его выговорится.

— Однако я знаю, что там, внизу, из-за чужих ошибок уже погибло много людей, и не отрицайте, в том была и вина Ромула, что бы он вам ни говорил. Погодите, не перебивайте, а то я так никогда не закончу.

Ренат послушно сделал приглашающий жест ладонью.

— Так что я хочу вам сказать, и передайте, пожалуйста, это моей дочери, что её время для сомнений ещё придёт, и пускай это случится как можно раньше.

Коротко кивнув, Ренат вернулся обратно в дальний угол кабины, и там так и просидел до конца полёта, уставившись в иллюминатор, где вовсю сияло пронзительное африканское солнце.

Сенатор не стал активировать «Лили», продолжая то и дело озираться через плечо на проклятого безбилетника.

Мерный рокот лопастей наполнял кабину далёким гулом, только этот звук напоминал, что далеко внизу продолжали разматываться сотни километров солончаков.

В каком-то из докладов говорилось, что из-за увеличения альбедо средняя температура Северной Африки ежегодно снижается на одну десятую градуса, на склонах Килиманджаро выше пяти тысяч метров вновь легли полосы многолетних снегов, а на дне кальдеры Кибо вновь образовался небольшой ледник, чего не наблюдалось с середины двадцатых.

Даже здесь, в стране безжизненных солончаков, шли свои потаённые процессы, какие-то из них уже убили миллионы, какие-то из них ещё убьют миллионы. А какие-то, быть может, как в давние времена, станут заделом для чего-то нового. Новой жизни, новой тайны, новых времён, новых открытий.

Знать бы о том заранее.

Винтолёт, трепеща роторами в серых небесах, уносился всё дальше на юго-запад, где двух людей, молчащих на его борту, ждали дела.



XXI. 52. Мекк



Восхождение было волшебством. Будто какая-то сила уносила его под самые небеса, растворяя в их неземном сиянии, растворяя настолько, что он переставал ощущать себя собой, разделять собственные мысли с дыханием окружающей его вселенной. Даже самые эти мысли постепенно гасли, исчезая в далёкой дали, оставляя после себя лишь жалкий отголосок былой сущности, тихое эхо населявшей его некогда личности, которую он для простоты именовал собой.

Но нет, только тут, на самом верху к нему приходило запоздалое понимание, насколько иллюзорно и тщетно человеческое автовосприятие. Сколько ни вглядывайся в зеркало бытия, ты увидишь там не себя, но лишь собственное отражение, тусклое, искажённое, далёкое от правды. Затяжной монолог в голове — тоже не ты, а лишь бессмысленное эхо мигрирующих сквозь зону Брока внешних сигналов, лишь по недосмотру воспринимаемых тобой за собственные мысли, настойчиво звучащие у тебя промеж ушей.

Сны о снах и мыслях в глубине этих снов.

Они были ничуть не реальнее той яркой многоцветной вселенной, что окружала его сейчас, напротив, они были донельзя тусклы и тоскливы, и уж тем более они не были тем, что можно было называть «собственным я». Истинного себя он бы не смог так легко заглушить, отодвинув на самый край бытия и замерев там в безумном восторге.

Что может быть реальнее, вещественнее, зримее и правдивее тех чувств, что порождал процесс восхождения?

В конце концов, любой зрительный, звуковой, тактильный или иной сигнал из так называемой объективно существующей реальности, прежде чем попасть в высшие нервные центры и быть там интерпретированными сотней триллионов нейронных связей, до того миновали десяток ретрансляторов в примитивных участках мозга, которые донельзя искажали и без того небогатую человеческую способность видеть, слышать и ощущать окружающее.

Не стало исключением и обоняние. Миндалина кормила височные доли ерундой, большинство генов обонятельных рецепторов у предков человека были сломаны ещё до последнего разделения генеалогического древа приматов, но добила обоняние не промышленная революция и не засилие бытовой химии, а страшные пандемии две тысячи двадцатых. Ковид, марбург, зика. Если не считать горстки «нюхачей», большая часть населения Земли не почувствовали бы теперь даже вони гангренозного разложения собственных конечностей, покуда их собственная плоть, пропитанная инъекциями автоматически подаваемых через помпу антибиотиков и противовоспалительных, не начала бы распадаться у них на глазах.

Так впервые за две сотни миллионов лет существования млекопитающих целое поколение хомо сапиенс утеряло всякую способность к восприятию запахов. Человек, чьи гипертрофированные лобные доли когда-то выросли из обонятельных центров амфибий, человек, почитавший собственную личность базирующейся именно в этих центрах принятия решений, разом остался без главного стимулирующего сигнала извне. В темноте папоротниковой подстилки мезозойских хвойных лесов наши предки теряли цветное зрение и ориентацию в трёхмерном пространстве, но при этом развили обоняние настолько, что оно почти заменило им и слух, и зрение, и пока высшие авиалы принимали решения гипертрофированными участками зрительного четверохолмия среднего мозга, прото-млекопитающие из клады синапсид превратили свои обонятельные луковицы переднего мозга в то, что у человека стало лобными долями неокортекса.

Высшие центры речи, восприятия, моторики и осознанного мышления, идеальный инструмент познания и завоевания мира у миллиардов людей разом остался без своей самой базовой функции. Пандемии породили всеобщую аносмию, и дивный новый мир людей без обоняния вызывал у специалистов тихую панику.

Выросшее с аносмией поколение не просто обрушило рынок парфюмерии, но могло в итоге запросто выродиться в интеллектуально сниженных гоминид уровня парантропов — годных много и вкусно жрать белково-углеводную массу, но вряд ли способных самостоятельно её производить. К началу Войны за воду на фоне общепланетарного кризиса стали поступать первые неутешительные данные о тотальном снижении когнитивных способностей детей с аносмией. Человек без обоняния неминуемо тупел.

Но решение нашлось неожиданно легко и быстро. Те нервные связи, что простаивали из-за отсутствия внешних сигналов, можно было стимулировать транскраниально, стоило активировать у человека в мозгу пару лишних генов. Ещё пара лет форсированных исследований в области магнито- и фотогенетики, и первый пациент с врождённой деградацией лобных долей послушно (а как иначе, с таким-то анамнезом) лёг в аппарат.

Так началось первое в этом мире восхождение.


Аиста гнездо на ветру.
А под ним — за пределами бури —
Вишен спокойный цвет.

(Здесь и далее: Басё, перевод: В. Маркова)


В темноте и тишине депривационной камеры разом вспыхивали мириады образов, не столько визуальных, сколько именно обонятельных, он будто разом вспоминал сотни незнакомых ароматов из тысячи разных мест, в которых он никогда не бывал, и эти ароматы пробуждали в его мозгу нечто, похожее на сон, только никакой это был не сон, потому что и он не спал, и то, что он видел, никогда не существовало, а значит не могло появиться ни в каком, даже самом сказочном сне.

Обыкновенно пациент в камере ощущал нечто вроде гигантской горы выше звёзд, по склонам которой приходилось карабкаться, но с каждым шагом, с каждым метром подъёма и гора исчезала под ногами, и шаги превращались во взмахи невидимых крыл, и мир вокруг оборачивался безбрежным морем из мыслеобразов, восторженных чувств и кристально чистых идей, что вспыхивали и исчезали в бесконечном танце трипа. Восхождение было волшебством, доступным каждому. Идеальным стимулятором без вредных последствий. К тому же совершенно легальным.

Восхождение будто раз за разом разбирало твой мозг на отдельные нейроны и тут же собирало вновь, выстраивая новые связи и приводя в порядок старые. Быстрее. Выше. Сильнее. Средний айкью после каждого сеанса в среднем по популяции повышался на три пункта. Уровень счастья в контрольных группах зашкаливал.

Одна проблема. Аппарат был дорог, и пусть его пытались разрабатывать буквально все, от «Аннапурны» по «Янгуан» через весь алфавит, большинство прототипов до сих пор оставались так плохи, что через раз вызывали у пациентов судороги и шквальные приступы эпилепсии. В народе особо лихой славой пользовалась модель «Тойоты» под кодовым именем TCIM-16,которая угробила полторы тысячи человек, прежде чем её запретили к эксплуатации. По сути, полностью безопасной из массовых аппаратов считалась только машинка консорциума из пяти корпораций, прозванная в народе «Белая вдова» за характерный внешний вид.

Их производили мало, ничтожно мало. Семьдесят тысяч штук в год на всю планету. Среди детей поначалу разыгрывали каждый новый сеанс в лотерею, и очередь на плановое посещение медцентра, где стоял такой аппарат, растянулась на годы. Процветал рынок нелегальной стиму-техники с жуткими побочками и сомнительной эффективностью. Если бы всё шло дальше, комунидадес Росинья с гарантией погрузились бы во мрак мезолита в течение следующего поколения, поскольку своевременной вакцинацией от нейропатогенов тут и не пахло, а деньгами — тем более.

Неудивительно, что эта территория с тех пор считалась землёй Корпорации.

Корпорация разработала свой аппарат (не менее легендарную «Шаперон руж»), дешёвый, надёжный, компактный, неприхотливый в эксплуатации, хоть и считавшийся среди знатоков восхождения слишком грубым, после него неудержимо хотелось вдрабадан обдолбаться чем попало, лишь бы не ощущать так остро неустроенность этого мира. Аппарат не проходил никакую сертификацию и, кажется, вообще официально не производился. Но только в коммунидадес Росинья таких стояло триста штук, и хотя сеанс тут стоил столько, что за эти деньги даже в самом злачном притоне Рио можно было сторчаться досмерти, местные амигос дель амигос предпочитали накопить и смиренно дождаться очереди, даже не думая лезть со своей «крышей».

Оно стоило того.

Но вот чего делать не стоило, так это прерывать сеанс.

Хрустальные выси и волшебные красоты с одного удара обрушились, погребая его под собой.

— Омбре, леванта!

Драммер в ответ невразумительно промычал. Его разобрали, но не собрали. Ке диабо ты творишь, омбре сраный, сказано же было, собираемся в шестьсот по местному.

Под веки Драммеру словно толчёного стекла насыпали, разглядеть что-то внятное в полумраке салон-вагона было затруднительно, да и то сказать, ночь на дворе. Как ещё поперёк очереди сюда попадёшь. Плати втридорога, просачивайся между смен, любителей восхождения в комунидадес и опричь тебя полно.

Так, вот стоит с виноватым видом стиму-техник в чёрной шапочке набекрень поверх биосьбюта, даже через изоляционную маску его взгляд выражал вящее неудовольствие. Ну, ми пердои. Потом сочтёмся.

А вот и тот, кто Драммера так неурочно разбудил.

Недовольная рожа «нюхача» с по-обыкновению заткнутыми широкими ноздрями, от которых уходили за спину кислородные проводки. Дело было, разумеется, не в социальной дистанции и вообще не в том, что «нюхач» опасался местной микробиоты. По странному стечению обстоятельств среди агентов Корпорации прошивки вакцин распространялись поперёд свежих штаммов с упреждением в полгода, если не год. Кому расскажи, сочтёт тебя теоретиком заговора.

Заговор, конечно, тут был ни при чём. Помпы Корпорации всегда были заправлены самым топом, рискованным, но они и так каждый день рискуют, пара лишних процентов смертности не в счёт. Был бы Драммер лет на десять старше, тоже ходил бы, как этот «нюхач», повсюду с заткнутыми ноздрями. Потому что реально воняет.

В мире почти что поголовной аносмии не особо стремились мыться, зато повсеместно галлонами лили всякую дрянь, чтобы хоть что-то можно было унюхать.

Драммер машинально потянул носом воздух.

Нет, опять ничего. В теории, эта машинка могла на время улучшать и собственно ощущение запахов. Но не сегодня, и не вот так, с обломом на полдороги.

Так, подвижность глаз возвращается, и писк в ушах утих, можно было двигать, по дороге поговорим.

Драммер, не говоря «нюхачу» ни слова, выбрался из «шаперона», сдирая с себя клеммы индуктора. На вены лучше не смотреть, наверняка в деталях видны сквозь кожу, всё контраст активатора. Теперь три дня чёрным ссать.

Куртку на плечи и ходу, под барабанную дробь дождя.

Мунсун в Рио — дело такое. Лучше дома сидеть, а не куда-то тащиться.

А вот и транспорт. Три чёрных вездехода «Джи И».

Драммер обернулся на «нюхача», ке диабо, они договаривались не светиться, но тот только в раздражении рукой махнул, двигай, мол.

В кабине второго вездехода помимо водилы торчал ещё один хмырь, тоже типичный местный «физи» — бритый чёрный затылок лоснится тремя потными складками, наверняка оба бывшие амигос дель амигос, где Корпорации ещё рекрутировать людей, не в «Групо Карсо» же. Хотя, и там не без своих людей, конечно, но свободных агентов в любом случае лучше набирать с рынка.

Кто ещё способен в четыре сотни утра молча сорваться по звонку личного «ай-би», ну или не совсем молча. Драммер отчётливо слышал недовольное ворчание с передних сидений. Ну, ему по этому поводу точно не стоит предъявы кидать, сам такой подставы не ожидал.

«Нюхач» между тем не спешил садиться, всё переругивался о чём-то с ещё двумя «физи» из соседних вездеходов, те размахивали руками, хватали его за рукав куртки и разевали рты, «нюхач» морщился, но стоял на своём.

Драммер повертел себе шеей, похрустел спиной, вроде понемногу устаканивается когнитивочка. Даже прерванное на середине восхождение работало — резвее бежали мысли, улучшалась координация, опять же в смысле релокации долговременной памяти сеанс — вполне себе заменитель хорошего двадцатичасового химического сна. Просыпаешься всегда чумной, зато ближайшие пару суток будешь как огурец.

Побежали в голове и детали дела. Агентка из наших, причём не просто так, а с самого верху, иначе причём бы тут был Драммер, зачем-то попёрлась в Рио на территорию «Групо Карсо», и вот уже вторые сутки как тишина. Фотка прилагается, что-то знакомое, но смутно. Может, пересекались когда-то. В Корпорации как, оперативная группа всегда под задачу собирается, никаких вась-вась, сработали-разбежались, вместо имён одноразовые позывные. Вот «нюхач» у них в этот раз был по погонялу «портной», а в прошлый (в комунидадес Росинья и народу-то поди максимум миллиона два, разумеется, так или иначе будешь со всеми своими помногу пересекаться) — в прошлый он мог быть и «сапожник» и «пирожник». С этими двумя «физи» Драммер тоже уже наверняка знаком, только они ему без интереса, детей ему с ними точно не крестить.

Бледная от злости рожа «нюхача» меж тем всё-таки втиснулась в кабину вездехода, тут же завелись и поехали, Драммер же не стал ни о чём расспрашивать, надо будет, сам скажет. Но «нюхач» покуда тихарился, уставясь в вирт, только «ай-би» помаргивал и глаза слезились под маской, будем надеяться, что не от вони всех троих.

Наконец оторвавшись от переписки, или чего там, «портной» обернулся к Драммеру, только когда уже повернули вниз, на объездную. Вообще так себе конспирация, три огромных чёрных вездехода прут на всех парах от комунидадес в сторону чужой территории.

— Поступил сигнал от агента, пришлось форсировать.

Тогда понятно, чего его так дёрнули. Драммер быстро пробежался глазами по трассировке. Негусто, но кое-какие метки промежуточных хопов сохранились, и да, с каждым часом след будет всё бледнее. Ни внедрение нормально не организовать, ни отход.

— Сообщение было приложено?

— Угу, стандартный сингл-файр, типа все ва рапидаменте.

Без деталей, значит. Ладно, и не с таким работали. И теперь понятно, зачем нам такая толпа «физи». Будут вместе с «портным» прикрывать мою задницу.

К слову о заднице.

— Сколько у меня?

— Окно? Минут семь наверняка, прежде чем засекут.

Драммер присвистнул.

— Негусто.

— Должно хватить.

И посмотрел так насуплено.

Ха, должно хватить. Вольно ему рассуждать.

«Нюхачи» в качестве резонной компенсации собственной нормальности получали практически полную толерантность к стиму-технике. Хоть дырку им в черепушке сверли, хоть вектора им коли, один фиг ничего не выйдет. Все связи, что могли быть простимулированы, у них к двадцати годам уже наработались, все обходные пути спешат сказать баиньки и спокойно отмереть. К сорока годам у среднего индивида связи окончательно стабилизируются, у кого выжило поболе других, тот молодец и наверняка когда-то учился в университете, но сделать с этим материалом что-то внятное покуда никому не удалось, даже лабораториям Корпорации. Не дать отмереть тому что есть, вот ты уже и не пациент с альцгеймером, но не более. В итоге страдающая аносмией основная популяция, при некотором везении, внезапно оказалась в более выгодном положении чуть ли не суперлюдей в сравнении с бедолагами-нюхачами, то есть это ему, Драммеру, теперь лезть в самое логово, и это ему «должно хватить». Вот спасибо.

Впрочем, чего зря бухтеть, работа есть работа.

— Разъезжайтесь по команде.

Уже погружаясь в вирт под тревожное попискивания своего «ай-би», Драммер услышал, как на крыше их вездехода заворочалась фазированная решётка антенны. Понятно, почему в качестве транспорта выбрали неповоротливые «Джи И», с такого расстояния да ещё и на ходу лупить вслепую — тяжкая работа для наводчика. Ладно, ребят, не подведите.

И послушно нырнул.

Логи уходящих пакетов скользили мимо него подобно вагонам скоростного трансконтинентала, если его наблюдать с пригородного полустанка, держите ваши сомбреро, амигос. Триггеры паттернов ответа уже начинали мелькать где-то в глубине, но мало, слишком мало. И далеко.

— Поехали!

Ке диабо, выворачивая, крузовик подпрыгнул на ухабе и логи тут же прервались чёрной полосой. Что они там творят?

— Ровнее. И ближе.

Поток снова двинулся, надо начинать.

Подчиняясь команде Драммера, генератор запросов принялся нащупывать известные уязвимости. Если сигнал сумел пробиться изнутри, значит, есть хороший шанс, что «Групо Карсо» экономит на админах.

Хоп! Первый пошёл, один из пакетов благополучно проскочил файервол, на ходу модифицируя собственные заголовки. Это ж чего, брешь полугодовой давности, неужто до сих пор не прикрыли?

Так, теперь закинуть туда микросервис, и опачки, наружу пошёл простенький, но стабильный пинг.

— Есть проникновение, я пошёл внутрь.

Молчат, сопят. Ладно, всё равно не до них сейчас.

Сколько там, говорите, у него времени?

Таймер мигал на первых секундах второй минуты. Семь минут, фильао да пута. Ох, «нюхач», ох ты ж мастер всё спланировать.

Серая мгла вирта накрыла его с головой.

Внутри было тесненько, но чистенько.

Шпалеры мэйнфреймов, колонны шлюзов, транспортные магистрали. То, куда он забрался, даже близко не было публичным сервисом, больше походя на лабораторную ферму для каких-то базовых расчётов. Куда же это агентку занесла нелёгкая… обыкновенно это за тайнами Корпорации носились специалисты по промышленному шпионажу со всего мира, но чтобы наоборот?

Логи пакетов теперь обрели структуру, методично обшаривая окрестности в поисках следов того сообщения. Шлюзы, внутренние адреса, порты доступа, ке диабо, время тикало, а прогресс остановился на первом этапе.

— Мне нужно ещё хотя бы минуты две.

Драммеру показалось, что сквозь рёв форсированных движков он расслышал матюги с переднего ряда.

— Времени нет, по нам уже вовсю работают. Работай, будем крутиться, сколько сможем.

Кажется, это пропала связь с первым вездеходом. А быстро они, будто готовились к атаке. Что бы там не случилось, теперь с прикрытием стало совсем е руим.

Если «Групо Карсо» решилось погасить вездеход на общей территории…

И тут ему всё-таки повезло. Буквально краем глаза он заметил мелькнувшую в логах знакомую сигнатуру. Точно, пользовательский терминал всяко должен подписывать сообщения, а вот этот почему-то этого не делает, как будто его оператор забыл приложить при логине свой сертификат, а терминал ему почему-то позволил это сделать.

Наша агентка поработала, не иначе.

Драммер быстро сверил метки в том самом «рапидаменте», а что, похоже.

Повторный взлом прошёл как по учебнику, никакого брутфорса вслепую, сформировать запросец, бац, и вот он уже внутри. Только пользовательский терминал, вирт тут выглядел бедненько, но уже без мозголомной промышленной топологии оптических линий.

Одна проблема. Терминал был пуст. Кто бы тут не покопался, он давно свалил.

И тут у него словно взорвался «ай-би».

Сквозь истерику тысяч одновременно поступающих сигналов Драммер только и смог, что проскрежетать:

— Меня ломают.

Вырубить какофонию удалось лишь с третьей попытки — тот, кто валил сейчас весь этот спам ему в уши, был настроен весьма решительно. Атака шла сразу по всем доступным каналам, даже, кажется, с небес что-то сыпалось, как будто там тоже знали, кто это здесь позволил себе так мощно засветиться.

Правило хакера номер раз, если тебя засветили с неба, гаси всё и уходи ногами.

Увы, Драммеру этот рецепт успеха совсем не годился.

Но зачем агентка рисковала собой, отправляя отсюда пустое сообщение, которое наверняка могло её спалить, но в итоге решила не дожидаться, когда её найдут? В этом не было логики.

Он оглянулся, серая мгла вирта была такой же сухой и пустой, как и всегда.

Что-то он упустил. Что-то важное. Здесь должна быть закладка. Такая, чтобы заметили только свои.

Он принялся шарить во всех стандартных местах, где можно было без палева дописывать кастомную дату, но ничего не находил.

И тут до него дошло. Здесь было не просто чисто. Здесь было слишком чисто. Чистенько. По обыкновению в подобных терминалах по всей оси валялись всякие огрызки временных файлов, следы старых кэшей, обрубки нештатно завершившихся сессий и нештатно же применённых диффов. Тут же не было и следа чего-либо такого, будто кто-то нарочно подчистил за собой и ушёл, оставив открытой дверь и подтерев за собой все логи.

Чтобы что?

Второй вездеход пропал с радаров. Семь минут истекли.

И тут до него дошло. Этот терминал взломали. Значит, диффы всё-таки есть, и они должны остаться в месте взлома. Вот его собственный кусок кода, а вот и, да, вот чужой код.

Уже отправляя его самому себе на «ай-би» с пометкой немедленной ретрансляции наверх, Драммер успел расслышать, как с жутким воем и скрежетом вездеход повело куда-то в оффроад. Бунта мерда, да куда вас там…

Секунду спустя их накрыло, разом вышибая Драммера и из вирта, и из кресла, с размаха впечатывая его лицом в расправляющуюся перед ним подушку безопасности.

Мелькнула мысль: как же он себя разогнал, раз всё так ме…

Мелькнула и пропала, сменившись чернотой.


В ладоши звонко хлопнул я.
А там, где эхо прозвучало,
Бледнеет летняя луна.

Восхождение на этот раз ощущалось иначе. Его словно обули в раскалённые испанские сапоги, нет, словно заточили в железную деву, и прямо в этом пропитанном страданьем средневековье отправили творить его сизифов труд. Только вместо камня был он сам, его неподъёмное тело, его одеревеневшие мысли, его ставшие бессильными крылья.

Сложнее всего было сделать первый шаг.

Туда, где с самого тёмного дна еле проблескивала меж туч старая луна. Туда, где его ждала осточертевшая свобода. Туда, где всё было возможно и ничто не было запрещено.

Где властвовал Ромул и его Корпорация, откуда спускали директивы, всегда предельно точные и всегда в последний момент.

Как высоко, как невозможно далеко.

Но он всё-таки шагнул вперёд, до стона, до разрыва связок напрягая скручиваемые узлами мышцы. Потом ещё и ещё раз.

На этот раз восхождение не делало его ни умнее, ни быстрее. Как не добавляло ему новых образов к размышлению или светлых мыслей для любования на чёрный день. Напротив, с каждым шагом он словно что-то терял, отрезая позади себя очередной ломоть прожитой жизни. Раз, и позабыто далёкое детство. Два, и отброшена прочь юность. Три, и промелькнула полная приключений и катастроф жизнь вольного агента.

Неважные детали улетали прочь подобно осеннему листу в ураган.

Застарелые психологические травмы растворялись в небытие, подобно вчерашнему сну.

Планы на жизнь становились не нужными.

Яркие эмоции тускнели и гасли вдали.

Оставалось только восхождение.

Трудное. Тяжкое. Невыносимое. Бессмысленное.

Зачем ему это? Зачем?! Ке диабо!

Но он находил в себе силы сделать новый шаг, на ходу теряя самого себя и всё-таки вытаскивая из ямы то, что осталось.

Это тянулось целую вечность, но он не сдавался, пока снова не показалась луна, пока небо не раскрылось над ним серой линзой, пока он не перестал чувствовать собственные ноги. Тогда он рухнул на землю и боком пополз вперёд, цепляясь за сухую траву липкими пальцами, только не останавливаться, иначе его догонит этот невыносимый смрад…

В ноздри Драммеру наотмашь ударила сладкая вонь горелой плоти пополам с копотью и кислятиной ржавого железа. От этого мучительного коктейля глаза заливало едкими слезами, а желудок выворачивало, но Драммер всё равно продолжал ползти. Надо же. Он снова, впервые за почти тридцать лет, чувствовал запахи. Это удивительное обстоятельство бодрило, хотя, конечно, он всё равно то и дело отключался, снова начиная своё долгое восхождение.

Хотя, в этот раз ему не пришлось переносить всю тщету сизифовых трудов в полном одиночестве. Кто-то грубо схватил Драммера за шиворот и грубо поволок по земле, разворачивая лицом к закопчённым небесам.

Как интересно. Рядом что-то заухало, это один из «физи» от пояса по-македонски лупил с двух рук в белый свет, как в сентавочку, отходя к ближайшему укрытию.

Кажется, «физи» при этом что-то кричал, сорвав с себя маску, но Драммер никак не мог ничего расслышать, только короткое ух-ух-ух, с которым досылались из стволов пули.

Как же он себя разогнал, раз всё так медленно.

Драммер скосил залитые щипучим потом глаза.

Да, вот их полыхающий вездеход, наполовину развороченный прямым попаданием, наполовину смятый ударом о выступ скалы.

Неудивительно, что он так ослаб, целым выбраться из такой заварухи. Но кто же его там волочёт?

Краем глаза Драммер различил рукава куртки «нюхача».

Ага.

Тот пыхтел от натуги и на вялые оклики подопечного не реагировал.

Да погоди ты, я сам.

Но первая попытка встать на ноги не удалась, завершилась неудачей и вторая.

Драммер как мог сильнее вытянул шею, но ничего интересного не разглядел, тогда пришлось протянуть перетянутую кровяной коростой, но всё-таки хоть немного послушную руку, чтобы тоже ничего толком не нащупать.

Ниже паха начиналось какое-то неинтересное и дурно пахнущее месиво, наскоро перетянутое крест-накрест латексным жгутом.

И тут Драммера всё-таки вывернуло прямо себе на грудь. Разбираться, что с другой рукой, и почему он её тоже не чувствует, внезапно расхотелось.

Ке диабо. Да остановись ты!

И тут «нюхач» всё-таки затащил Драммера за какой-то камень и, сипло дыша, над ним склонился:

— Ты живой там?

Драммер кивнул, не тратя остатки сиплого дыхания на ответ.

— Транслировать успел?

Снова кивок.

— Лежи здесь, кавалерия уже на марше.

С этими словами «нюхач» растворился в клубах лениво заволакивающей всё вокруг гари. Где-то в отдалении продолжало ухать, но Драммера эти звуки по-прежнему не интересовали.

Почему кому-то есть дело до несчастного файлика, огрызка стоковой библиотеки, который не глядя хакнули и так же не глядя переслали? Что туда поместила оставшаяся по ту сторону агентка или кто-то из её людей? Почему «Групо Карсо» предпочло ради всей этой ерунды, этого дурацкого проникновения на пустом месте на задворках задворок мира, посреди промзоны на самой границе Рио и коммунидадес Росинья?

Снова ухнуло. На этот раз так, что Драммер даже соизволил из последних сил обернуться.

Над промзоной бледным сферическим грибом вспухала ударная волна, подсвеченная снизу красным. Вот, что его только что тряхануло. Неядерный заряд. Три килотонны. Сейсмическая волна вшестеро быстрее ударной. Значит, у него ещё есть секунд десять. Это много.

Значит, дело не в файле. Агентка что-то нашла. Что-то такое, что стоило и её жизни, и всех наших.

Это хорошо.

Плохо то, что Драммер никак не мог вспомнить её имя. Ну же, ты читал досье, да и наверняка слышал это имя раньше. Не безымянный полевой агент, а бери выше, с самых верхов. Соратник Ромула. Элита Корпорации, её боевой и интеллектуальный кулак. Она пробралась туда в одиночку и сумела добыть то, что нужно, прежде чем они успели отреагировать. А он даже её имени вспомнить не может.

Ну же, тебе всё равно нечем заняться, покуда из тебя утекает, смешиваясь со сладкой едкой вонью копчёного мяса, твоя собственная жизнь.

Лилия. Её звали Лилия Мажинэ.

Ударная волна завершила его восхождение раньше времени.



XXI. 62. Кандидат



Как и всякий крошечный сельскохозяйственный городок, Абантон к шести утра уже вовсю бодрствовал. Шмыгали вдоль палисадников робокурьеры, развозя по дворам свежую выпечку или же гремя молочной стеклотарой, хозяйки зычными голосами выгоняли птицу на пляс, дети с визгом бегали от собаки, та им отвечала радостным лаем, где-то мычала, подзывая агрегат, не доенная корова, в общем, царил обычный для летнего утра балаган, под который так приятно подниматься из постели.

Бернард перед уходом успел глянуть прогноз, потому сперва открыл боковые ставни парников, и уже тогда поспешил на станцию. Тут идти-то всего минут десять, но спешить приходилось почитай каждый раз. Да оно и понятно, выходить заранее глупо, но если замешкаешься, значит, хватай моноколесо и ходу, пока без тебя не отправились.

В кои-то веки, на этот раз времени было ещё навалом, потому Бернард прошёлся на своих-двоих. Так и для здоровья приятно, и с кем из соседей по пути раскланяешься. В Абантоне, ну, или что там от него оставалось по северному берегу, почитай все друг друга знали ещё с прошлого века, а кто и с последней войны, и не разъехались же, даже наоборот, к концу двадцатых почитай половина его, Бернарда, ровесников вернулась в городок на самоизоляцию, которая с тех пор так и тянулась, всё не заканчиваясь.

Помахав через забор очередным знакомцам да удивившись неожиданно жаркому солнцу, Бернард бегом-бегом поднялся по крутой каменной лестнице, что забиралась к виадуку по прямой, пока дорога вилась в окружную. Последний взгляд, брошенный к домику рядом со сверкающим покрытием теплицы, и всё, тот пропал из виду. Пока-пока, бедовая семейка, к вечеру вернусь.

А вот и портал дебаркадера, простенько возведённого из обтянутой полимерным пузырём рамы. И от солнца прикроет, и от дождя со снегом. А главное позволит на входе ненавязчиво проверить пассажира на предмет нарушения санитарных норм. По груди и и спине Бернарда пробежала едва заметная строчка когерентного пучка, его «ай-би» благополучно обменялся с автоматикой станции, мол, все вектора загодя загружены, отказов от мультивекторной вакцинации и должной премедикации через помпу не зафиксировано, что же до допуска, то вот он, двадцать шестой аррондисман, выделенный объект «Лима-167», бессрочный контракт со всеми допусками, маршрутная карта, предоплаченный на полгода вперёд паспорт, разрешите-подвинтесь. Даже респиратор у пассажира натянут разве что не на самый затылок, не подкопаешься.

Упрятанные где-то в основании торцевых рёбер дебаркадера ловушки-манипуляторы в который раз огорчённо остались без дел. Можно подумать, здесь вам юг Италии, и через заштатную платформу завтра решат ломиться толпы вакцин-диссадентов и аутстафферов с просроченными лицензиями.

Бернард пусть и катался здесь не больше раза в неделю — а чаше и не требовалось, всё же дистанционно-управляемое — а всё равно каждый раз бесился упорству администратума.

Когда уже была последняя заметная вспышка на границах? Ну, может, в сороковые. Почти двадцать лет, можно бы уже поверить в действенность мультивекторов, но нет, исподтишка продолжают проверять. Вот и сейчас, ограничились бы паутинкой одноразового комбинезона, ворчал про себя Бернард, так нет.

Придерживая одной рукой паутинку, чтобы между ног не путалась, он по указателю «ай-би» проследовал к своему креслу, но респиратор опустил на грудь, только когда закрылось мокрое от дезинфектора стекло ограждения и зашуршала принудительная вентиляция. Платформа за окном между тем плавно скользнула назад и тут же исчезла, открывая с виадука прекрасный вид на Абантон, отделённый от внешней стены Мегаполиса петляющей лентой речушки. Ещё секунда, и он тоже исчез, уступив место традиционному частоколу башен с паутиной галерей и виадуков между ними.

На Бернарда в этот момент по обыкновению накатывала тоска, как будто в пределах формальных границ Мегаполиса и погода всегда была дождливее, и солнце светило иначе, и облака будто разом надвигались на землю, скрежеща по ней своими налитыми пузами. Бернарду было хорошо там, за границей, в родном Абантоне, тут же ему будто разом что-то садилось на грудь, садилось и не отпускало.

Отвлекаться от этого удавалось единственным способом — нырнув в вирт. Но не проторёнными тропами корпоративных парков, визжащих и улюлюкающих своей многоголосой заманухой, нет, Бернард с некоторых пор прознал, где ему самое место.

Ноды интервеба были повсюду, стоило лишь присмотреться. Они выглядели всегда иначе, и всегда очень похоже. Как обломок чего-то привычного. Вот, например, под ногами у Бернарда валялся мусорного вида пластиковый пупс без головы. И с отогнутым средним пальцем на пухлых ручонках. Ага. Бернард оглянулся. Ну, разумеется, а вот и голова со спутанными волосами и хитро прищуренным глазом. Стоит их только воссоединить…

Фонтан радужных искр разом истер перед глазами эклектичный хаос традиционного вирта, уступая место лаконичной простоте интервеба.

Здесь не бродили праздные толпы голодных до контента потребцов, здесь было царство юзверей, тех, кто приходил не хавать, а самовыражаться.

Вот и сейчас, Бернард первым делом не бросился здороваться, а сперва проследил за статистикой. Да, гляди, карма-то в гору! Знать, зашли его комментарии на прошлом ристалище. И главное всего делов-то, аккуратно, без агрессии укажи спорщикам, где они ошиблись в своих построении, юзверь тебя завсегда поддержит, в кипу накладёт. Учитесь, старая школа. Бернард по молодости лет застал аж самый «реддит», там ему не то что в кипу, в панамку накладывали.

Так, ну и славно, побежали, двести километров капсула проходила за сорок минут, самый раз зачекиниться, а уж подробно он вечерком на арену зайдёт.

Вообще, конечно, для юзверя полседьмого утра по среднеевропейскому — дохлое время. На месте были только самые стойкие, ну то есть те, что с ночи ещё не попустились. Ну, или чуваки из «гилеада», ха. Сколько у них там сейчас, полпервого ночи. Но с этими местные почти и не пересекались. Слишком мало общих тем. В общем, Бернард сперва дежурно махнул всем традиционный «чмоквпупок», после чего пошёл поручкаться к красноглазикам.

Те отчего-то были злые, хотя тёрли вполне о привычном.

— Ну и что Корпорация. Она разве тебя заставляет тут фильтровать базар в её пользу?

Это был Бобух, насупленный такой пухлящ откуда-то с востока. В тусовке его уважали, но соглашаться с ним обыкновенно не спешили, пусть он всех своей кармой перешибить может.

— Я считаю так, если бы они честно сказали, что интервеб — их разработка, кому от этого было бы хуже? А вопросов было бы куда меньше.

Ах, вот они о чём.

Бернард во все эти тёрки лезть не хотел, поскольку мнения своего в вопросе не имел. Но на его вкус лучше Корпорация, если она вообще существует, чем корпорации, которые заведомо были реальны. Эти харчили всё без разбору, да ещё и копирастией страдали лютой. Сколько прекрасных проектов сгубила корпоративная жадность, ту же «расширенную вселенную эмсию» вспомнить.

Да и то сказать, завиральная теория о том, что интервеб написан инженерами Корпорации, бытовала с самого его возникновения, и Бернард прекрасно помнил, как про даркнет тоже некогда ходили слухи, что это разработка заокеанских спецслужб. В каком-то смысле это оказалось верным предположением, но совсем не в том, в каком об этом рассуждали диванные теоретики заговора.

В общем, Бернард удалился обратно в офф, не дожидаясь ни начала драки, ни даже сигнала «ай-би» о прибытии. Оставшиеся минуты он тупо пялился в окно на частокол возводимых повсюду башен. Кто повыше и поновее, что пронизывали своими вершинами облачность насквозь, а кто постарее да попроще — из классических материалов, не более пятисот этажей. Бернард прекрасно помнил, как мучительно пришлось переучиваться, когда окончательно настала эпоха монотредных материалов. Их характеристики сломали все каноны архитектуры и подходы к конструктивным особенностям строений. Так неожиданно для всех дальние оконечности Мегаполиса стали самыми прогрессивными по части технологий, а у инженеров-строителей вроде Бернарда появилось с каждым годом становилось всё больше работы.

С коротким гудком изолирующая стенка ушла в потолок на обработку, немногие же выходящие здесь трудяги поспешили к выходу, на ходу поправляя массивные респираторы, кто бы их побрал.

Объект «Лима-167» снова заметно подрос. Каждый раз Бернард удивлялся, насколько стремительно происходил этот процесс, несмотря на то, что имел к нему самое непосредственное, если не сказать ключевое отношение. Это чужие дети растут быстро, о своих ты обычно такого не скажешь, малыш Майкл оставался всё таким же крохой, а эта громадина с прошлого визита Бернарда на площадку вымахала ещё на полсотни метров. Невероятно.

Капсула ушла дальше, оставив прибывших сдирать с себя одноразовую паутинку. А вот и шаттл, пусть до основания башни было всего пара сотен метров по прямой, тут всё-таки лучше пешком не ходить, всё-таки стройка, да и сквозняк лютый.

Покуда шаттл шмыгал между гусениц тяжёлой техники, Бернард снова подивился, на каком отдалении от основного массива ближайших башен консорциум затеял стройку. «Лима-167» будто нарочно отыскала во всём аррондисмане самый глухой и неосвоенный уголок на северо-запад от Альп — сюда разве что скоростная линия северо-восточной дуги проведена — и принялась возводить свой объект именно здесь, подальше ото всех. Оставалось только гадать, с какой целью и кому бы могла понадобиться подобная громадина без единого наземного путепровода и вообще без всякой связности с зонами контроля ближайших корпораций.

Сам консорциум тоже был мутный — «Янгуан», «Джи И», «Релайанс», «Сейко», «Тойота» и две дюжины ещё всякой мелочи объединились, чтобы… чтобы построить в чистом поле одну-единственную башню, пусть бы и самую распрекрасную? В прошлый раз нечто подобное случалось, когда пилили «Лунар текникс» и «Маршиан текникс», ни у одной из крупных корпораций в итоге не осталось даже пятипроцентного пакета в межпланетных проектах, но то космос, чудовищные ресурсы были брошены, чтобы добыть ресурсы ещё более астрономические. На строительство того же Мегаполиса. Но тут? «Лима-167», торчащая посреди пустыря под свежим летним ветерком не выглядела чем-то хоть сколько-нибудь похожим.

Каждый раз, возносясь на инженерном лифте от основания башни к её растущей с каждым днём вершине, Бернард думал только о том, как бы всё это чудо назавтра не накрылось. Перессорились акционеры, наехала полумёртвая, но ещё дёргающая в конвульсиях Еврокомиссия, администратум арондисмана отозвал лицензию до урегулирования судебного спора, да мало ли чего, кто-то на самом верху однажды утром мог проснуться с бодуна, да и сообразить, что проект этот никому не был на самом деле нужен. Какая ещё «Лима-167», торчащая сверкающим вьюном в неожиданно чистое сегодня небо?

Мегаполис выглядел иначе. Частокол мрачных, отгороженных от остального мира монолитов старой школы или же ажурная система замкнутых биокуполов новой волны, каждый из этих колоссов был городом в городе, с собственным администратумом, системой поставки ресурсов, подземными производственными комплексами и поднебесными оранжереями для управляющей верхушки. Башни одной корпорации теснились вместе и порознь, но всё равно все понимали, кто тут рано или поздно будет править бал.

И только стоя здесь, наверху, у самого основания одной из шести самосборных точек роста объекта «Лима-167», Бернард чувствовал нечто совсем иное. Небесная башня с одной стороны отсылала к старомодным скайскрейперам прошлого века, с другой же, напротив, смотрелась футуристичнее всего остального технофетиштизма, что царил в стремительно расширяющемся Мегаполисе.

Тот стремился замкнуть всё на себя, тогда как детище консорциума каким-то чудом воплощало в себе стремление вырваться за грань возможного, освободиться и прорасти ввысь подобно ажурной травинке.

Бернард с коллегами строили не нечто тяжко довлеющее, они строили хрустальную башню, пантеон всеобщности. Они строили новый Вавилон.

Додумав до этой привычной мысли, Бернард с головой погрузился в работу.

На самом деле, конечно, его физического присутствия здесь не требовалось, данные, ежесекундно снимаемые миллиардами датчиков деформации и нагрузки с растущих ввысь стапелей и собственно направляемых ими основных тяжей монотредной несущей конструкции башни, автоматически логировались и непрерывно кормили ку-мозги программаторов. Те, в свою очередь, находили способы исправить найденные уязвимости в диаграммах нагрузки или же гасили нерасчётные резонансы в сложнейшей трёхмерной микро- и макроархитектуре колоссального фасетчатого монолита трёхкилометровой башни.

Так с каждым днём точки роста тянули строение вверх согласно общему плану конструкции, в то время как уже готовое основание с каждым днём всё больше уточнялось, обрастая выпуклостями и пронизываясь кавернами.

Чтобы управлять всем этим и нужны были такие, как Бернард, инженеры-архитекторы монотредных сетей, но по очевидной причине их поле деятельности лежало далеко в стороне от строительной площадки. Бернард по обыкновению работал дома, в халате и войлочных тапочках, через плечо поглядывая в проём распехнутой двери, как воркует в колыбели Майкл. Но каждый, кто хоть раз в жизни работал со свёрточными нейросетями, обслуживающими программатор, тотчас осваивал одну непростую истину — точно также, как в квантовом мире ку-фотоники всё зависело от действий и вообще позиции наблюдателя, так и в мире монотредных металлполимеров, сплетаемых в монолит башни, результат был порой был настолько не очевиден, что из дома тебе никогда не понять ни критичность очередной проблемы, ни разброс возможных решений.

Так, погрузившись в одну из множества снующих вверх и вниз капсул, подобно паукам какой-то дикой альтернативной биологии, Бернард принимался скользить по паутине стапелей, чтобы вплотную приблизиться к очередному узлу, требующему внимания. И только там вирт начинал скармливать чего мозгу транскраниальные сигналы.

Возбуждённые сенсорами вокруг ферромагнитных кристалликов в толще нервных узлов сигналы последовательно демонстрировали Бернарду всё богатство возможных вариантов. Та же симуляция, но тут, под небесами, в самой толще переплетаемых точками роста волокон, которым ещё только предстояло принять на себя нагрузку верхних уровней, на Бернарда словно нисходило какое-то особое наитие.

Здесь сразу становился ясен масштаб.

Здесь очевидна была цена вопроса.

Здесь оказывалось невозможно не заметить даже мельчайший резонанс высших обертонов.

А ещё, пока Бернард оставался здесь, под самым небом, на пугающей, головокружительной высоте, ему приходили в голову самые невероятные варианты решений, которые никогда бы не случились, оставайся он в тиши и спокойствии Абантона.

Только тут работа становилась искусством, а искусство обретало своё реальное воплощение.

«Бернард Кнехт, вас просят вернуться на пятисотый уровень».

Да что же такое!

Бернард терпеть не мог, когда его прерывают во время работы, да ещё и вот так безапелляционно, с вещами на выход, теперь наверняка полдня насмарку, и какого дня, солнце так и шпарит, никакой этой вашей промозглой хмари, что всё лето напролёт засевало в этом году пределы Мегаполиса.

Ладно уж.

«Спускаюсь».

В ушах привычно захрустело от перепада давления. Прежде чем пускать кого-то наверх, биоинженеры обыкновенно имплантировали высотникам вроде Бернарда в евстахиеву трубу микронасос, чтобы избежать неприятностей с обратным блоком, но даже с ним дискомфорта хватало. Минус километр за полторы минуты, это скорость, с которой обыкновенно снижается в плотных слоях пассажирский суборбитальник. Мало того, что в ушах поёт, так ещё и желудок к горлу подкатывает при виде несущегося тебе навстречу растопыренного леса стапелей.

Вывалившись из капсулы, Бернард некоторое время тупо пялился перед собой, дожидаясь, пока красные и зелёные точки перед глазами угомонятся. Сказывали, есть специальная прошивка для аугментации, при которой дополненная реальность искусно закрашивает подобные артефакты у людей с проблемами сетчатки, но эффект получался неожиданным — обилие «битых пикселей» могло запросто проносить мимо зрительных центров пациента целые макроскопические объекты и события, своеобразная ложная слепота, потому с такими вещами старались не шутить.

Наконец, тряхнув головой, Бернард сумел убедиться, что картинка перед глазами больше не плывёт. Забавно, уже два часа по среднеевропейскому. В работе время летело совершенно незаметно. Ну и хорошо, что дёрнули, хоть пообедать вовремя.

Вызвали его, впрочем, не в сторону общего блока, а наоборот, в «штаб-квартиру», как называли промеж собой инженеры бизнесовый квартал пятисотого, самого высотного из законченных уровней башни. Там по обыкновению собирались шишки консорциума и просиживали штаны клерки, которых уж точно можно было давно разогнать по домам, но напротив, ходили слухи, многие из них тут буквально ночевали, для этого было выделено три этажа полусотней уровней выше, такой клерк-хостел для пиджачных дел мастеров. Что им тут было делать, никто из инженеров не знал, да и знать, если задуматься, не особо жаждал. И вот Бернарда тащат туда, паче чаяния.

Загнав прозвучавший тут же тревожный звоночек куда поглубже, Бернард со вздохом потащился к травалатору. Полукилометровый в этом срезе основной ствол башни был по любым меркам скромным, но пешком туда-сюда всё равно не находишься.

На том конце травалатора его уже ждали.

— Бернард, добрый день, пройдёмте со мной.

Знакомая морда. Топ-янычар архитектурного дивизиона, они уже как-то виделись во время одного из собеседований при приёме на работу, услужливо подсказал «ай-би». Ну, будем вежливы, мало ли, чего ему от нас надо. Может повысить хотят. Ха, смешно. Скорее уволить. За пределами юрисдикции Еврокомиссии на профсоюзы все плевать хотели. Мрачные мысли опять заелозили по разом вспотевшему затылку Бернарда.

Дальнейший диалог, однако, остался как в тумане.

Невнятный блеющий янычар, буквально извиваясь, задавал какие-то мутные вопросы о том, хороша ли атмосфера в коллективе, и как вы относитесь к своей текущей роли в проекте, и не встречали ли вы какого-либо ущемления своей идентичности?

Тут Бернард окончательно поплыл, начиная оглядываться, его что, скрытая камера снимает? Ну какая у него идентичность? Банальнее некуда, белый цисгендерный, аж смотреть противно. Но янычар даже ухом не повёл на его недоумение, продолжая лебезить перед кем-то явно в переговорке сейчас отсутствующим.

В общем, странный диалог так ничем и не закончился, янычар в какой-то момент прислушался и быстро всё свернул, мол, продолжайте работать, tovarisch. Бернард даже сообразить не успел, как уже стоял носом в захлопнувшуюся дверь. Интересно, этот деятель понимает, что для инженеров дверь словно стеклянная? Без деталей, конечно, но вот же он, янычар, стоит прямо перед ним и ждёт, пока Бернард свалит.

Странные люди. Надо отсюда двигать.

С такой мыслью Бернард направился обратно в общий блок, поскольку есть уже хотелось преизрядно, обедать же прямо в этом царстве синих пиджаков, пожалуй, выйдет дороговато, да и неприятно.

Мутный разговор с янычаром оставил у Бернарда досадное чувство незавершённости, будто он что-то упустил, что-то важное, но вот что? Поймал себя Бернард на том, что уже лишнюю минуту тупо пялится в бесконечную ленту разматывающегося у него под ногами травалатора, но мыслей в голове это таращенье не приносило. Зато он ясно почувствовал, словно ему к бритому затылку приложили горячую ладонь. Приложили и слегка надавили.

А вот это уже было стрёмно. Так обыкновенно ощущается удалённое сканирование аугентации на предмет взлома.

Барнард отчаянно заворочал шеей, разгоняя свои транскраниальные сенсоры, что сделало башню вокруг ещё прозрачней. Он привык видеть малейшие искажения в эпюрах нагрузок на монотредный скелет конструкции, и заметить посторонних ему было не сложнее чем…

Они даже и не прятались. Трое из ларца, одинаковых с лица, сверлили его одинаковыми холодными взглядами с галереи уровнем выше, что выходила остеклением на променад травалаторов. Вот просто стояли и пялились, даже не следили, а словно всматривались сквозь него куда-то дальше, в пустоту пространства.

Проезжая мимо троицы с черепашьей скоростью травалатора, Бернард даже обернулся, надеясь, что там, позади него, скрывается нечто, достойное столь пристального внимания. Но нет, там тоже было пусто, как и на всём променаде.

Так что им от него надо? И кто они? «Ай-би» упорно молчал на всякие попытки идентификации, сами же трое вовсе не были такими уж похожими. Один высокий рыжий детина, второй скромного вида азиат, третий же выглядел настолько блекло и обыкновенно, что ему хватило бы таланту затеряться даже в этой небольшой группке людей, если бы и в нём не считывалась отчего-то неощутимая общность всех троих. Они, несмотря на всю разницу в габитусе, смотрелись сиамскими близнецами, синхронно мигая в шесть зрачков и синхронно же, подобно живым радарам, разворачивая головы вослед удаляющемуся Бернарду.

Было в этих «близнецах» что-то жуткое. Какое-то не столько пристальное внимание, сколько абсолютное знание. Он выглядел для них как открытая книга, и взлом аугментации тут был совсем ни при чём.

Что-то эти трое о нём знали.

Что-то важное.

Такое чувство уже однажды настигало Бернарда в самом начале работы над объектом «Лима-167». Был, помнится, самый обычный дождливый январский день, они с группой инженеров обсуждали в одном из больших «аквариумов» план расчётов на ближайшую итерацию, как вдруг все разом замолчали, уставясь носом в свои «ай-би», будто всем собравшимся разом стало неловко поднимать глаза, но Бернард тогда себя пересилил и всё-так взглянул на группу спецов-физи в ультимативного вида экзоскелетах и непроницаемо чёрной броне, что сопровождали к выходу одного-единственного человека. Высокого роста, сутулого, не броско одетого, молодо выглядящего мьсье. Бернарду тогда ещё показалось, что у того очень злые, буквально сверлящие всё вокруг взглядом глаза. Для этих глаз не было ни секретов, ни неразрешимых препятствий. Они привыкли видеть суть, повелевая реальностью одним лишь этим нарочитым, сугубым, всеобщим знанием.

В переговорках потом шептались, что это был сам Ромул. Никто говорившим так, разумеется, не верил. Ромула поминали одни только теоретики заговора. Те, для кого мистическая Корпорация была такой же реальностью, как эта самая башня. Бернард себя к таковым никак не относил, потому поспешил тогда выбросить весь этот вздор из головы.

До этого самого мгновения. А что, если его сюда вызвали не затем, чтобы спросить, «не встречали ли вы какого-либо ущемления своей идентичности», а затем, чтобы показать тем близнецам? Если это тоже люди Корпорации, выходит…

И тут перед глазами Бернарда промелькнул образ, который был максимально нелогичен при описываемых обстоятельствах.

Заиндевевшая пробирка с эмбрионом внутри.

Майкл.

Да, они долго подгадывали с рождением сына. Эпидемии, карьерные неурядицы, семейные скандалы и просто плохое настроение. Современная жизнь у самой границы подступающего Мегаполиса мало подходит для деторождения. Однако удачный контракт с консорциумом позволил Бернарду вернуться к той давней мечте. О ребёнке, что вырос бы в старом городке Абантоне, в тепле и уюте собственного дома, в окнах которого по утрам сверкали рассветным огнём теплицы.

Не это ли имел в виду янычар?

Да полно те, глупости, Бернард тряхнул головой, отбрасывая дурацкую мысль. Мало ли у кого в консорциуме были дети? Да, стареющий Мегаполис не был склонен к деторождению, но Бернард знал, что считай половина коллег держала в криокамерах если не только сырой биоматериал, но и по случаю зачатых детей. Это уже лет тридцать стало обычной практикой, так в чём же проблема «идентичности», и почему им теперь интересуется та троица близнецов?

Бернард снова обернулся, но никого на галерее уже не было.

Обедал он уже в совсем сумрачном настроении. Что бы этот эпизод не значил, это всё явно случилось неспроста и наверняка будет иметь свои последствия. С другой стороны, если бы к Бернарду у начальства были какие-то претензии, уж они бы их наверняка высказали, а так — гадай, не гадай, один фиг не угадаешь.

На этом Бернард решил тягомотину прекращать, запихнув себя обратно в капсулу и запулив обратно в небо.

Впрочем, досужие мысли из головы лезть всё равно не желали, и работа, требовавшая изрядного сосредоточения, делаться тоже не желала.

Даже привычно выделывая головокружительные петли между построениями вирта и тянущимися ввысь рёбрами стапелей, Бернард никак не мог вновь сосредоточиться.

Это злило.

Ну вот не могли они посреди рабочей смены не лезть? Или уж наблюдали бы за ним через вирт, зачем-то им понадобилось вот так, лично?

Кое-как отмучившись остаток смены, Бернард на этот раз покинул капсулу в точности по расписанию, не оставшись даже напоследок повисеть на самом верху понаблюдать оттуда косые лучи склоняющегося к закату солнца, что красиво скользили вдоль самого края облаков.

Сегодня Бернарду было не до красот.

Его буквально выбросило к ступеням отбывающего шаттла.

Кем на самом деле были эти «близнецы»?

Что это за высокое начальство такое, которое втроём собирается, чтобы тебе ладонь на затылок возложить?

Если это та самая пресловутая Корпорация, то он ей зачем?

Простой инженер-строитель, звёзд с неба не хватающий, каких на планете не счесть. Так оставьте же его в покое.

Бернард провожал взглядом отвалившую «Лиму-167» чуть ли не со злобой.

И лишь поймав себя на этой интонации, неожиданно громко рассмеялся.

От дурак-то, дурак.

Напридумывал себе всякого. Майкл, пробирка.

Когда у тебя транскраниальный индуктор на полную мощность, вспышки ярких воспоминаний не редкость. В отличие от разных там «нюхачей», всякий прочий на этой планете имел полную возможность ощутить ту силу, с которой на тебя под действием стиму-техники накатывает. Образы, видения, ярчайшие воспоминания из далёкого детства, просто сильные эмоциональные моменты.

На высоте многим приходилось глушить в себе не относящуюся к работе ерунду при помощи помпы. Сниженный эмоциональный фон в их работе, конечно, не слишком хорош, поскольку снижает чувствительность высших центров принятия решений, но и галлюцинирующий наяву инженер это не то чтобы очень круто.

Вот и ему почудилось.

Бернарду разом полегчало. И главное чего разволновался-то? Правильно, потому что беспокоится. Говорили ему в консультации молодым отцам — привыкайте к чувству постоянного беспокойства. О настоящем, о будущем. Даже попросту о том, что было бы, если бы ваш ребёнок родился другим.

Ведь деторождение — это же словно безумная лотерея, где ты не просто бросаешь кости, ожидая, что же получится. Ты ставишь на кон целую будущую жизнь, и на самом деле почти ничего при этом не контролируешь.

Разве что генетические болезни и известные негативные мутации можно отсечь ещё на подходе, но даже так, каждый раз, когда Бернард смотрел на любопытную мордашку сына, он не уставал удивляться, как же им повезло с ребёнком.

Не потому, что тот был самым умным или самым спокойным, а потому что он был ровно таким, как надо. А остальное приложится.

За окном между тем бесшумно скользили погружающиеся в вечерний полумрак башни. Светлые жилые и тёмные индустриальные, они сливались на такой скорости в единый громоздкий горный массив, завороженно пережёвывающий пространство.

К собственному удивлению, Бернард лишь спустя полчаса сообразил, что по дороге даже не сунулся в вирт. Ничего, интервеб на этот раз подождёт. После треволнений рабочего дня если ему и хотелось как-то расслабиться, так это прикрыть на ночь парники, выпустить дронов сгонять дворовую птицу по домам, а самому разжечь стра-ашно не рекомендуемый во имя снижения карбонового следа камин и позвать домашних посидеть при его неверном свете, и чтобы Майкл ворковал у Бернарда на коленях под треск поленьев.

Сигнал «ай-би» догнал его уже у выхода под дебаркадер. Персональное. Срочное.

На самом краю горизонта догорала вечерняя заря, и Абантон уже погружался в темноту.

Сигнал настойчиво повторился.

Не выдержав, Бернар всё-таки полез смотреть.

Это пришли результаты вчерашнего планового обследования.

Красная пометка.

Нет. Отложить. Бернард откроет сообщение завтра. А сегодня оставим всё, как есть. Сегодня не время для плохих вестей.



XXI. 78. Интендант



Срыв поставок был для Роджера Мура главной головной болью с самого начала контракта, и каждый божий день у него начинался с бесконечных сверок-проверок.

В недрах какого-нибудь «Эрикссона» или «Ар-Раджхи» в части подобных вопросов у него бы просиживал целый отдел желтожетонников, спорых ворочать большими данными, советник же его уровня не стал бы даже интересоваться, что да как они там сводят, просмотрел краем глаза очередной доклад, если что не так — полетят головы, и весь сказ.

Но эта позиция была непохожа ни на одну другую. Там, где по любому вопросу в любой нормальной корпорации трудились бы тысячи клерков, сотни над ними надзирателей и надзирателей над надзирателями, здесь в распоряжении Роджера Мура оставался лишь он сами и петафлопсы расчётных мощностей, исполнительных и бездушных. Они не ошибались, но они и не проявляли инициативы, принимать любые решения всегда приходилось самому.

Вот и сейчас, когда система мониторинга с самого утра выкинула транспарант обнаруженной ошибки в схеме поставок, советнику пришлось подниматься с одра, и как есть, в одних кальсонах нырять в вирт за деталями проводок.

Контейнер запчастей был заказан, но не поступил вовремя на конечный терминал, и поди его знай, то ли это транспортный подрядчик налажал, то ли переполнились свопы входной шины и пропащий контейнер на самом деле уже вторые сутки стоит у дальней разгрузочной платформы, забытый системой.

Ну дела. С разбегу в проблеме разобраться не удалось.

Все грузы поступили вовремя, твердил датафлоу, ошибка, ошибка, твердил другой. Роджер Мур, поморщась, принялся раздавать тупому софту по мордасам. Отправить повторные запросы, провести инвентаризацию пакгаузов на предмет не совпадения контрольных сумм. И ещё пинка, чтобы шустрее исполняли.

Отключившись, Роджер Мур зевнул, помял ладонями небритую физиономию, да и пошёл во двор умываться.

Погода, к счастью, благоволила. На озере Эри поздней весной, бывает, как зарядит, хоть из дома не выходи, но если всё-таки выходило солнце, Роджер Мур сразу вспоминал, зачем в своё время выбрал это место для вящего, хм, уединения. После бесславного поражения в Мексиканской войне даже на Севере многое поменялось. Заградительные кордоны между Кливлендом и Детройтом, бойня при Веллингтоне, когда национальная гвардия сначала окружила злополучный городок и чуть не сравняла его с землёй, а потом сама попала в котёл между двумя соединениями ополченцев, вынужденная в итоге с потерями отступать до самого Перрисберга. В общем, служить дальше Роджеру Муру смысла не было никакого, потому он сел тогда в свой пикап, загрузил под завязку оборудованием и припасами, да и поселился в итоге тут, вернувшись к довоенным менеджерским делам.

Советник из него получился лучше, чем вояка, благо в вирте все аватары выглядят одинаково солидно, даром что все сидят по домам в одних трусах. Это в Мегаполисе и Босваше, говорят, обколотый свежими сборками мультивакцин менеджмент до сих пор успешно заседал по офисам. Здесь же, на обезлюдевших просторах Великих озёр даже до войны никакого укрупнения агломераций и без того полупустого Детройта или более благополучного в этом отношении Кливленда не случилось. Все попривыкли кто трудиться на своей земле, благо роботехника с каждым десятилетием только развивалась и дешевела, а кто — вот так, подобно Роджеру Муру — продавать своё время на транснациональном рынке труда, аутсорсить на корпорации или по-маленькой торговать на бирже, тоже дело. Ну, и желтожетонники, конечно, трудились повсюду, кто ж их поймёт и кто удержит.

Роджер Мур в своё время удачно выбрался в ранг корпоративных советников и тоже с тех пор чувствовал себя в смысле найма достаточно вольготно для своих без малого семидесяти лет. А что, резюме неплохое, бессрочные контракты на большие корпорации вроде «Джи И» или «Виакома» его не интересовали — это ж переезжать придётся.

В общем, так и просидел два десятка лет на месте, постепенно обрастая на отдалении защитными кордонами и понемногу подстраивая опричные хибары. А что погода тут по большей части дерьмо, так это кому как. Роджеру Муру нравилось.

Впрочем, вот так по утру умыться из рукомойника, глядя, как солнечные блики бегут по металлической поверхности озера, оно завсегда приятно. А можно и… вдох-выдох, Роджер Мур, зажмурясь, потянул за рукоятку на металлической цепочке. Бадья послушно скрипнула, переворачиваясь.

— Биа-а!.. — запретное би-слово уже готово было сорваться, но на бегу тяжело артикулировать, одновременно борясь с мокрым исподним в прихожей. Так, только не поскользнись мне тут.

Переодевшись в сухое, советник врубил бубнилку новостной ленты, сам же под шкворчание грудинки принялся замешивать яйца. Не покупные, конечно, где их тут возьмёшь, сам в своё время заказал аппарат за страшные деньги. Выглядят как натуральные, если вообще можно припомнить, как они там выглядели до войны-то, и скорлупа растворимая, удобно, можно не парясь, её сразу и замешивать, кальций, бэ-шесть, вся польза.

В общем, если бы не химический привкус джуса, завтрак был бы идеальным. А вот новости как всегда всё испортили.

Новая вспышка в стомиллионном Лагосе. Как они там вообще в этой Нигерии живут, самая населённая страна мира пусть и не была затронута Войной за воду, но бесконечная подковёрная драка корпораций за контроль ключевой территории Африки была по своим последствиям чуть ли не хуже любой горячей войны. Дальше.

На площади более шестисот квадратных километров обрушились и ушли под воду вновь протаявшие берега Великого якутского озера. Исчезли под водой четыре десятка рыболовецких посёлков, количество жертв уточняется. Ага, и будет ещё уточняться до второго пришествия. Ну направят туда свободные спутники, ну посчитают сверху, а толку. Дальше.

Рудовоз «Бхарти» с грузом шестисот килотонн лития, шедший от Цереры к Луне, уничтожен попаданием микрометеорита в ходовой реактор, что привело к полному разрушению опрессованного объёма и неконтролируемому разлёту контейнеров, их траектории успешно отслеживаются с целью возможного перехвата при пролёте мимо Марса. Вот это уже беда.

Бросив недоеденную яичницу в переработку, Роджер Мур кинулся в свой рабочий угол, на ходу активируя транскран. Каждый раз, как прерывались подобного рода критичные поставки, рынки потом полгода лихорадило, а когда твой проект напрямую зависит от поставок лития, тут и вовсе жди проблем.

И действительно, фьючерсные поставки трипротона уже летели под небеса, но и металлический литий с поставкой осенью уже пёр в гору не хуже тилтвинга на форсаже. Макс-кью, держите шляпы.

Следующие два часа советник форсировал все контракты на два года вперёд, пусть поставщики выкручиваются. Дорого, конечно, но то не советника, дело, бюджеты потом выправлять. Его на этом место посадили, чтобы проект в точности шёл по графику, а межкорпоративный кредитный баланс пусть будет чужим головняком.

Если бы ещё знать, что они такое строят, и в чём, собственно спешка.

Выдохнув, Роджер Мур откинулся в скрипучем кресле. Вроде он сделал, что мог. Никому теперь не придёт в голову его обвинить в недосмотре. Кипиай больше не под угрозой.

Так, надо возвращаться к тому пропавшему грузу.

Подвижек там, к удивлению советника, ничуть не было.

Ревизия приёмных пакгаузов всё так же висела в статусе ожидания, и если бы речь шла не о полностью автономном объекте, Роджер Мур уже бы орал на своих подчинённых через вирт, чтобы поднимали свои задницы, заводили тилтвинги, и вообще потребовал бы визуального контроля за сверкой.

Увы, это был необычный объект, и подобные фокусы тут не годились.

Уже спустя полчаса все необходимые сообщения были отправлены, повторные проверки запущены, в общем, сделано всё, что можно, оставалось только смиренно дожидаться, как и положено всякому добропорядочному бюрократу, преисполненному чувства исполненного долга.

Роджеру Муру такое подвешенное состояние было как ножом по горлу, но вариантов у него всё равно не оставалось.

Если бы он хотя бы знал, где находится его объект. Вот бросил бы всё и сам лично наведался с проверкой. Классика жанра, в региональный филиал десантируется высокое начальство, все бегают, как ошпаренные, красота.

Одна проблема, и бегать там некому — одни автоматы в стерильной атмосфере — и лететь некуда.

Роджер Мур согласно вящим размышлениям полагал, что объект его находился где-то глубоко наверху Канады, такому предположению способствовали и ограничения поставок зимой, и стабильно низкие температуры на внешних контурах производства, что явно указывало на приполярье, но прочих деталей ему так и не сообщили.

Объект был для советника абстракцией, где под его присмотром находилась лишь своевременность поставок оборудования, запчастей и материалов, но сборочные линии производили объекты с абстрактными номерами артикулов и требовали какого-то внимания не более, чем очередной прибывший по поверхности либо воздухом гружёный автопилот.

Те следовало разгрузить, сборочные агрегаты же напротив, требовали постоянства загрузки, будучи столь же универсальными, как и всё на этом объекте, только болванки подноси.

Непонятно было одно — происходила вся эта навязчивая анонимность из некоей секретности, или же подобные производящие невесть что объеrты на деле самостийно оккупировали собой уже добрую часть земной поверхности, покуда замедлившее свой рост на десятимиллиардном уровне человечество всё более концентрировались в рамках полутора десятков городских агломераций, разбросанных по всем континентам. Было бы забавно узнать, что объект этот был вовсе ничей — плодом банального сбоя программы. Это бы многое объяснило.

Впрочем, вряд ли нарочитое отсутствие ответов на наивные запросы Роджера Мура лежало и в плоскости исключительно бюрократической — мол, не положено тебе знать и всё тут. Что-то тут было нечисто, и советник, постепенно набредая на всё новые подозрения по этой части, всё реже пытался что-нибудь эдакое вызнать.

Самое странное во всём этом было то, что объект ничего не производил. То есть, никак нет, мистер, производил он всё и постоянно. Силовые агрегаты для фузионных реакторов, монотредные рёбра жёсткости, многослойные полимерные оболочки высших уровней противорадиационной защиты, биологические капсулы и обслуживающее оборудование к ним, энерговоды гигиваттных мощностей, сложнейшие газовые накопительные и фильтрующие системы, не говоря о всякой ку-тронике, которую объект потреблял, как не в себя.

Как не в себя, потому что ни один из конечных агрегатов ни разу так и не покинул объект.

Ну то есть да, брикетированные отходы производства и конечные изотопные сборки фузионных реакторов, а также всякие отслужившее своё оборудование вывозилось в товарном количестве. Но собственно то, ради чего затевалось всё это немыслимо сложное, энергоёмкое и кропотливое производство, среди бесконечных накладных и проводок не просматривалось вовсе.

Пару раз Роджер Мур от нечего делать отследил всю производственную цепочку от приёмного пакгауза до финальной сборки. Каждый раз это был путь в никуда, но не тупик, нет, ни одна из линий кровообращения этого невероятного по своим масштабам производства не заканчивалась ни выбытием на борту очередного тяжёлого контейнеровоза, ни даже банальным складированием в тиши дальнего хранилища.

Каждая запчасть, каждый агрегат, каждый элемент оборудования монтировался и шёл в ход здесь же, на месте, что-то дальше производя, питая, производя для чего-то расчёты или же что-то ремонтируя. Причём иногда один и тот же блок, не успев толком проработать в одном месте, тут же демонтировался, модернизировался, перевозился и переиспользовался в новом месте.

Роджер Мур управлял какой-то безумной, замкнутой на себя, бесконечно растущей машиной без особой видимой цели, что продолжала потреблять невероятные ресурсы извне только лишь затем, чтобы впоследствии ещё увеличить свои потребности во всё новых и новых ресурсах.

При этом советнику было доподлинно известно, что если это всё и следовало какому-то плану, то план этот постоянно пересматривался.

Сколько раз уже одни и те же агрегаты, иногда только что собранные, вновь разбирались, обновлялись либо перемещались с места на место, вновь и вновь наводя на мысль о тотальном безумии того неведомого архитектора, что стоял за всем этим проектом.

Но Роджер Мур, привыкши, уже и не жаловался, вот и сейчас, мельком пробежав глазами по дашборду, он с лёгкостью сумел убедиться, что совсем новые — месяца не прошло — силовые агрегаты активных радиаторов — благополучно перешли в стадию разборки, поскольку после пересчёта вводных температурный режим сменился, и теперь теплоносителем был назначен металлический натрий со всеми вытекающими отсюда требованиями к удельной отводимой мощности.

И так каждый день, сколько советник помнил историю безумного проекта.

Поражали также масштабы — гигаватты мощности, сотни тысяч тонн материалов, погонные километры конструкций, это не было похоже ни на что ординарное из того, с чем Роджер Мур вообще имел дело в своей практике. И всё это богатство постоянно требовало его, советника, догляда.

Как в случае с треклятым запропастившимся грузом.

Второй уже повисший транспарант об ожидании завершения поставленной в план инвентаризации заставил Роджера Мура скрипнуть зубами.

Ну, что ж поделать, в контрольный канал ушло очередное срочное сообщение о невозможности штатно отработать кейс с требованием о предоставлении инструкций на подобный случай.

Тут советник поймал себя на том, что уже реально злится. Не порядок, зачем так себя изводить, это же просто работа.

С этой мыслью Роджер Мур вывесил в общем канале пометку о перерыве и вышел на улицу прогуляться.

Утреннего солнца уже и след простыл, низкие серые облака едва не цепляли верхушки пихт, из их уже понемногу начинало сыпать моросью, ну, не льёт, и на том спасибо.

Подскочивший из кустов робопёс был на ощупь мокрым и холодным, так что Роджер Мур быстро его прогнал, иди, сторожи, после чего уселся под навесом на деревянную скамейку и призадумался.

Не нравилась ему эта история. Бывало за время проекта разное, ломались агрегаты, не подходили запчасти, вообще не то привозили, но вот чтобы благополучно прибывший контейнер запропал посреди пакгауза, этого не бывало. Да и то сказать, пакгауз, должно быть, огромный, но по нему постоянно катаются автопилоты тягачей, они бы давно заметили бесхозный контейнеровоз, не отвечающий на сигналы.

Так в чём же может быть проблема? Возможно, слепая зона.

Роджер Мур прямо отсюда отправил запрос на формирование истории треков всех погрузчиков внутри пакгауза, после чего, подумав, ещё один запрос, на просчёт температурной карты зафиксированных аномалий.

И остался ждать, вдыхая густую хвойную сырость окружающего леса.

Всё-таки хорошо здесь. Тихо, спокойно. Можно на катере по озеру прокатиться. Зимой иногда снег выпадает, красиво. А посторонние в такую глухомань если и заглядывают, так незваных гостей всегда есть, чем встретить.

Роджер Мур хмыкнул, скосив глаза на вход в убежище. Не то, чтобы он его именно для обороны строил, скорее на случай непогоды — ураганы с поваленным лесом нынче не редкость — но если что, спрятаться или уйти запасным ходом всегда можно. Мечта выживальщика, как отцы-основатели завещали. И тут можно сколько угодно либеральничать в рассуждениях, мол, вот они вы какие, ветераны Мексиканской. В людей не верите, ждёте от них только беды, и попрятались ото всех ровно по той же самой причине, а ещё обижаетесь, когда вас «гилеадом» обзывают. Мол, каждый первый тут мнит себя пророком в изгнании.

Роджер Мур ко всем этим инвективам, популярным в интервебе, относился спокойно. Да, он был отшельником. Но не социопатом, и в святоши никогда не рядился. Заявись сюда какой проповедник, получил бы под зад точно так же, как и федерал. А что местные как один — сплошь нелюдимые бородатые отморозки, так главное что не суют свой нос в чужой вопрос.

Подумав так, советник скосил глаза на поступившее сообщение.

Ваше заявление обработано, ожидайте.

И это всё?

А если бесхозный контейнер сейчас под гусеницу попадёт и тягач опрокинет? Кто за это будет отвечать? То-то же. Нет, дожидаться, пока там в попе почешут, он не будет.

Вернувшись в дом, советник первым делом вывел результаты обоих своих запросов.

Карты получились не слишком детализированными, но и этого хватит. В северо-западном углу пакгауза откровенно просматривалось слепое пятно, и о чудо, на этом же самом месте багровел участок обнаруженных сбоев. Как будто что-то там притягивало неприятности для автоматических погрузчиков.

Взглянуть бы на этот угол собственными глазами… хотя бы и на записи с внешних камер тех же погрузчиков.

Одна проблема — кто ж ему даст права на доступ. И вообще, начальство тебе прямым текстом сказало: сиди ровно, жди инструкций.

И тут Роджер Мур сообразил.

Не-ебольшой такой запросик. Так мол и так, прибытие отправленного вами контейнера мы не подтверждаем согласно пункту 25.2.7 договора-оферты, транзакция оплаты до подтверждения с нашей стороны заморожена, в кратчайшие сроки предоставьте коды допуска к внешним сенсорам контейнера с целью первичного освидетельствования контейнера. Подпись: советник третьего ранга Роджер И. Мур.

Отправлено.

Надо отметить, думали они там целых полчаса. С одной стороны — да какая разница, ну, осмотрят они контейнер, он всё равно сейчас в оффлайне, под зонтиком радиоэлектронной защиты пакгауза, с другой — странное это дело, что они, сами контейнер осмотреть не могут?

Но в итоге коды пришли.

Так, ну-ка взглянем, что тут у нас.

Уже когда он подключался к локальной сети контейнера, у Роджера Мура что-то ёкнуло, ну куда он лезет, но ёкнуло и прошло, а видеопоток в лоу-резе уже ожил перед его глазами.

Да, тот самый северо-западный угол, по которому гирляндами ходовых огней катались тягучи и погрузчики разноместного тоннажа и предназначения. Вот один из них, что поближе, чего-то буксует, еле ворочая гусеницами.

Хм. Где тут у нас камера поворачивается?

Картинка нехотя поплыла направо, где вроде мельтешило что-то…

Вода, обычная вода.

Советник тут же метнулся проверять, так и есть, мощности насосов на пределе. Как он только не заметил. Это бы защитный контур на случай затопления при аномальных осадках. Но погода в Канаде сейчас ничего подобного не обещала.

И тут он заметил.

Мощные ледовые наросты покрывали грубую, неровную стену пакгауза, как будто она была не построена, а выдолблена чьим-то гигантским ковшом, что, постепенно изгибаясь, описывал огромную цилиндрическую поверхность, уходящую под потолок пакгауза.

И вот по этой каменной стене, сплошь изукрашенной сверкающим в лучах ходовых прожекторов белым инеем, теперь могучим сталагмитом росли снизу вверх каскады ледяного водопада, лениво намерзающего навстречу потоку льющейся сверху воды.

В углу же пакгауза расползалась каша размолотого пополам с водой льда, её всё дальше растаскивали тягачи, больше и больше в ней застревая, буксуя и просто оскальзываясь. Погрузчики то и дело инстинктивно помогали друг другу выбираться из западни. Вот откуда багровый след обнаруженных сбоев.

Это никакая не Канада, мелькнуло запоздалое откровение.

Во всяком случае, информации о перепрофилированных кимберлитовых карьерах в Новом свете Роджеру Муру отыскать не удалось.

В конце концов, приполярье бывает разное. Как это говорилось в новостях, «на площади более шестисот квадратных километров обрушились и ушли под воду вновь протаявшие берега Великого якутского озера».

В Якутии как раз и располагался заброшенный с начала века открытый карьер. Но что может быть удобнее, чем никому не нужная гигантская дыра в вечной мерзлоте, если ты хочешь построить нечто грандиозное вдали от посторонних глаз?

Возведи рядом какой-нибудь заводик, фузионный реактор покрупнее, накрой всё это дело сверху куполом, чтобы выглядело запоздалой попыткой реанимировать былую добычу алмазов, и можешь зарываться в землю дальше, пока полученный рабочий объём не станет достаточным для… для чего?

Что вообще может потребовать подобного масштаба производства, да ещё и многолетней конспирации?

Камера на контейнере, разумеется уже уткнулась в стопор, но поблизости как раз ворочались в ледяной каше два несчастных дрона, отправленных сюда для проведения сверки. Глупые машины до сих пор упорно старались выполнить задачу, всё больше застревая.

Советнику понадобилось десять бесконечных минут, чтобы добиться от тупых созданий внятного сигнала об отказе. Ага, автоматика всё-таки отправила сюда тяжёлую ремонтную технику. О, а вот и долгожданный сигнал о подтоплении. Если бы он поступил вовремя, пожалуй, Роджеру Муру не пришло бы и в голову лезть сюда столь подробно осматриваться. Но теперь поздно, если уж дело зашло так далеко, надо идти до конца. Всё равно никто тебе не поверит, что сунул сюда свой нос просто так, из любопытства.

Советник не должен был знать, где расположен объект, что ж, не должен он был знать, и что на самом деле этот объект собой представляет.

Тягач двумя размашистыми движениями вынул застрявших из ледяной трясины, после чего принялся выковыривать уже изрядно примёрзший к ледяному наплыву контейнер.

Раз, раз, лёд с хрустом подался, позволяя тягачу поднять контейнер за головной торец.

Камера покачнулась и всё-таки зацепила краем поля зрения то, что что творилось над пакгаузом.

Роджер Мур рывком вышел из вирта.

Ка-акого чёрта.

Трясущимися руками советник нащупал в сенях давно позабытый там мундштук, хоть бы кассета не протухла, хоть бы не…

Но белый пар с тихим сипением уже пошёл в лёгкие, отпуская разом все грехи и отгоняя разом все страхи.

Хорошо.

А теперь подумаем, что делать.

Он ожидал здесь увидеть что угодно. Секретное производство ударных беспилотников и боевых тилт-вингов. Гигантскую фабрику запрещённых веществ для колумбийских семей и бразильских комунидадес. Целую тайную подземную агломерацию гномиков и их белоснежек.

Лучше бы это были гномики.

То, что собиралось здесь, действительно не должно было покидать пределов ангара. Во всяком случае, до поры.

Подняв глаза к хмурому небу, Роджер Мур проморгался, пытаясь отбросить злосчастное видение.

Плавные обводы внешней брони.

Технические колодцы пусковых шахт.

Силовые шпангоуты крепления навесного оборудования.

Ребристые ниши радиаторов.

И главное — радиально-симметрично расположенные колокола сопел.

И всё это — титанического, чудовищного размера.

На какую-то секунду камера показала Роджеру Муру перегораживающий конус кимберлитовой трубки остов наполовину собранного медузоподобного космического корабля.

Если это и правда тот самый сибирский заброшенный кимберлитовый карьер, то диаметр открытой части его карьера на момент консервации составлял более километра при двукратно меньшей глубине. За почти столетие, что прошло с тех пор, его ещё могли увеличить.

Роджер Мур, морщась, прикинул в уме. Если взять среднюю плотность современных монотредных сетей в триста грамм на кубический метр, то получалось что-то вроде мегатонны сухой массы, это только корпус, без оборудования и топлива. Чтобы только оторвать этого монстра от земли, понадобилось бы три сотни легендарных «Сатурнов-5» или вдвое меньше — не менее легендарных «Старшипов» в их финальной версии.

Не нужно быть шибко умным, чтобы сообразить, что просто так подобную махину здесь собирать не станут. Куда разумнее было собрать для неё орбитальный док — та ещё задачка, учитывая размеры — и таскать туда все материалы мелкими партиями по паре тонн, так выходило бы дешевле. Но всё равно, получалось бы безумно, чудовищно дорого. При текущих ценах на доставку выходила такая астрономическая сумма, что ни одна из существующих корпораций такое бы не потянула.

Но так бы эта штука хотя бы смогла бы однажды тронуться в путь. С лунной гало-орбиты и дальше, потихонечку, на ионной тяге при достаточном удельном импульсе — хоть за трансурановые объекты.

Роджер Мур фыркнул, какая глупость.

Да нет во всей Сол-системе ни единой цели, которая бы требовала для собственного достижения постройки подобного монстра.

Разве что они собирались зачем-то перевозить в своём трюме километрового диаметра астероиды. Но зачем? Тральщики прекрасно справлялись с подобными задачами, пусть покуда и для гораздо более скромных тел, но они и выглядели иначе. Эта штука, чем бы она ни была, больше походила не на рудовоз, а на пассажирский, чёрт его дери, корабль.

Зачем было вообще строить подобный колоссальный пилотируемый межпланетник?

Разве что на нём собирались с концами покинуть Сол-систему, да так, чтобы экипаж не зажарило при прохождении гелиопаузы. Тогда понятно, зачем такие размеры — для защиты от радиации и запасов на многосотлетний вояж.

Допустим. Кто-то достаточно амбициозный, если не сказать безумный, решил воплотить давнюю мечту человечества и достичь, скажем, Проксимы Центавра, а лучше — Росса 128, ближайшей звёздной системы с планетой земного типа. Предположим, конструкционные особенности корабля требуют собирать его в гравитационном колодце Земли, чтобы затем через не могу вытащить всю конструкцию на орбиту. Но зачем это делать в тайне?

И самое главное, как они собираются эту самую тайну соблюсти.

Однажды корабль будет необходимо поднимать в небо. И там точно все всё увидят, поскольку подобную махину не спрячешь, её выхлоп будет видно с орбиты Урана, объектам подобного размера даже в Поясе Койпера не затеряться.

Роджер Мур тряхнул головой, развеивая туман наваждения.

Да быть того не может, точно говорю, почудилось, внезапный приступ апофении, чего только в темноте и шуме мыльной картинки не привидится, просто искажённое отражение в стекле обтекателя проезжавшего мимо тягача.

Вернувшись в дом, советник порадовался, как же всё-таки тут хорошо. Тепло, сухо, уютно. И чего его всё время на улицу тянет. Как будто он там ему будет на пару шагов дальше от рабочей рутины и от дурацких загадок, что ставит перед ним скучающий мозг.

Но нет, это только кажется, что если выйти и войти, всё сразу и разрешится.

Не разрешится.

И карьер этот алмазный останется сверкать заиндевелыми стенками в свете ходовых прожекторов. И водопад этот никчёмный всё так же будет сыпаться с неба, провозглашая собой новые метры оттаявшей наверху мерзлоты.

И чёртов корабль останется чёртовым кораблём.

Как ему вообще теперь продолжать этот контракт, если он теперь знает, и они наверняка теперь знают.

«Они».

Роджер Мур хмыкнул. Ни одной корпорации на планете не хватило бы глупости строить ничего подобного. Биокупола в кратере Кабеус и долинах Маринер покуда — их технологический потолок. Ну, плюс частокол башен Мегаполиса, Босваша и восточно-азиатских агломераций. На большее корпорации не претендуют.

Сверкающая красота Хрустального шпиля никогда бы не случилась бы под их началом.

Легенды о безымянной Корпорации начали ходить с тридцатых годов. Ей приписывали изобретение мультивекторных вакцин, стиму-техники, монотредных сплавов, компонентной базы прорывной ку-троники, разработка интервеба, трёхкомпонентных фузионных реакторов современного типа, в её тайных лабораториях якобы открыли трипротон, они же как будто запустили в дальний космос первые ядерные рудовозы, разработали биотехнологии для освоения Пояса. Корпорация стала символом научной и технологической благотворительности во благо всего человечества. Но про неё же шептались, что большинство технологий она приберегает для себя, для каких-то неясных собственных целей.

Мог ли быть одной из таких целей тот корабль, что вслепую строил Роджер Мур?

Легко.

Хотел бы он помешать этой грандиозной стройке, если бы вдруг захотел?

Признаемся себе честно, и не сумел бы, да и зачем ему это.

А вот хотел бы он делать своё дело уже не вслепую?

Советник открыл коммуникатор в приватном режиме и принялся формулировать. Кому он собирался это отправлять?

Говорят, интервеб анонимен, но транспарентен для любого желающего. Если это действительно Корпорация, они сами получат его сообщение, когда настанет время.



XXI. 83. Детектив



Радиус Гуанчжоу-Чжаньцзян, на мой вкус, был самым неприветливым местом на этой планете. Две сотни миллионов населения, сложная чересполосица зон, подконтрольных «Янгуан» и «Три-Трейду», дикое количество промышленной заброшки времён Большого эксперимента, связанная с этим жуткая экология и да, стройные ряды башен первой волны застройки, по пояс увитые коммуникационной сетью.

Слинкеры называли эти двести километров вдоль побережья «поляной», настолько вольготно здесь чувствовал себя любой представитель нашей уважаемой профессии. Корпоративная вольница на руинах прежних автономных районов, зашкаливающий уровень коррупции и банального разгильдяйства на местах, общая плотность застройки плюс обилие «серых», ничейных объектов превращали «поляну» в азиатский филиал Центральной Африки времён Чёрного бума.

Для слинкера тут всегда была работа, а уж за деньгами дело и вовсе не стояло — пожалуй, богаче был только волшебный Бохай или Острова, но и там, и на западном полушарии было куда строже с порядком. Слинкерам даже моей весовой категории там приходилось попотеть просто чтобы выйти на точку, любой шаг за пределы корпоративных правил был сопряжён с заметным риском, не говоря о финансовых расходих, а уж организации, подготовки и технического оснащения требовал адового.

И тем не менее, я предпочитал работать там, а лучше — в бардачном Босваше или развесёлом Сан-Паулу. Только не радиус Гуанчжоу-Чжаньцзян, только не треклятая «поляна». Там тебя, конечно, не ждут с распростёртыми объятиями, большинство корпораций разыскивает тебя под десятью разными личинами, а где-нибудь на территории коммунидадес пристрелят, не задумываясь, но там всегда всё просто и понятно. Личные интересы, тёмные делишки, крышевание преступлений, киднеппинг, наркотрафик, банальный адюльтер, скукота. В корпоративные дела я вообще никогда не лез.

Но «поляна» была про другое. Тут всегда было и небанальнее, и жёстче.

Если адюльтер — то сразу гарем на две сотни голов, если воровство муниципальных средств — то на местности, бывало, исчезали целые призрачные города, если убийства — то в масштабах, больше похожих на небольшой геноцид, если производство запрещённых веществ и устройств — то в масштабах всего континента.

«Поляна» была совершенно дикой, в немыслимых объёмах поставляя на рынок человеческие пороки. Так что лез сюда я только по крайней необходимости. Вот и теперь, знал бы я, чем закончится дело, отказался бы с самого начала. Но теперь-то чего, полгода грязной работы и сто лет как потраченный аванс не вернёшь, так что когда клиент дёрнул с вещичками, я даже не задавал себе вопросов, куда он в итоге намылился. Здесь, без пристальных взглядов камер и вездесущих биосканеров, было удобнее всего отсидеться.

Ему удобнее, мне удобнее, всем удобнее.

Но всё равно было не по себе. По опыту я знал — здесь что угодно могло пойти не так.

Башня, где я устроился, считалась жилой, но по факту тут оставались целые уровни, населённые исключительно крысами. Крысам, впрочем, хватало ума от меня успешно прятаться. Но не их погадкам. Я поплотнее сунул в ноздри канюли и вернулся к наблюдению.

Клиент пребывал на месте. Во всяком случае его тепловой контур, различимый сквозь прикрытые жалюзи. Сгорбившись над внешним терминалом (ишь, какой хитрец, тихариться вздумал), он продолжал строчить. Надеется отмазаться, как же.

В углу моего поля зрения ползла длинная череда иероглифов на ломаном пунтухуа. Не, цао ни ма, с такими коммуникативными талантами ты вопросы не порешаешь. Впрочем, его проблемы меня волновали в последнюю очередь. Дело слинкера — проследить, и в моих интересах, если честно, было бы сделать так, чтобы его уже поскорее взяли за мягкое. Тогда и контракту конец. Но, цао, так низко я ещё не опустился, задаром клиента подставлять, сколь бы он мне ни был омерзителен.

Так, что это у нас за движение?

Кар клиента был запаркован на внешней площадке, по левую сторону от меня и на два уровня выше, именно оттуда и пошли наводки, будто кто-то лучом лидара шаркнул. Шаркнул и затаился. Неужто клиент решил снова дёрнуть? Номер известный, врубаешь автопилот с оверрайдом блокировок, вдоль стеночки проводишь — и в окно. Такой номер со мной, конечно, не пройдёт, я не дурак, в его кар ещё в самом начале жучка подсадил, так что далеко не уйдёт несмотря на всё самопальное экранирование, но сызнова гоняться за клиентом по всему побережью мне было мягко говоря лень. Вот посидел бы он на месте недельку, я бы хоть поел нормально, может, даже в душ сходил, отоспался.

При этой мысли я тяжко и протяжно зевнул. Через маску и канюли в носу получилось не очень.

Цао ни ма я, снова луч. Теперь уж точно — откуда-то снаружи. Кого это нелёгкая принесла? Одна из традиционных проблем слинкеров — двойные заказы. Если уж ты перешёл кому-то дорогу, значит, явно не ему одному.

Впрочем, главное, чтобы конкуренты не мешались под ногами. Хуже всего, если торопыги сейчас ему клиента спугнут. Одно дело гоняться за ним, когда он ничего не подозревает, совсем другое дело работать на нервяке, издалека да ещё и поминутно толкаясь локтями.

Впрочем, вроде всё затихло, больше я ничего, сколько ни крутил настройки визора, ни в радио, ни в ИК, ни в видимом диапазоне нащупать не смог. То ли угомонились, то ли и вовсе мне почуди… Да цао ни ма гэ тоу же!

Три хорошо прикрытых кара одновременно начали сдвигаться треугольником, прикрывая возможные коридоры отхода клиента. Но проблема была даже не в этом, непосредственно внутри башни уже двигались едва приметные тени опергруппы. Допрыгался клиент, пришли его брать.

Тут я даже обрадовался. Это вам не тёрки с конкурентами, гильдия не любит, когда конфликты решают в обход её, а значит, вся эта мутотень будет тянуться ещё полгода, если не больше. А тут чистоган — всё происходящее пишем, а клиенту последнее пока-пока, мы разошлись, как в море корабли.

Всем удобно, все довольны.

Вот только происходившее в апартменте дальше мне не понравилось вовсе.

Я повидал в своей недолгой, но увлекательной карьере слинкера всякое. Расчленёнку в трущобах Босваша, поеденных аллигаторами бойцов коммунидадес, в вообще Африке, бывалоча, до сих пор тупо ели людей, причём иногда по частям и заживо. Но это была понятная история. Тут же я оказался в тупике, не понимая, как реагировать.

Судя по тепловым теням, клиент быстро оказался привязанным к стулу, после чего, как мне казалось, его либо начнут бить, либо он начнёт колоться, либо то и другое по очереди. В крайнем случае его попросту пристрелят. Ну, или наденут мешок на голову да экстрагируют на одном из трёх каров на выбор. Может быть, прямо через окно. Если по дороге не уронят. В общем, скучные, бытовые сценарии, каких я лично повидал немало.

Но ничего такого не происходило. Клиент сидел на стуле, свесив голову, и даже не шевелился. Группа к нему даже не оборачивалась, и лишь один из троих оперативников, судя по габаритам, невысокого роста женщина, встал неподалёку и словно чего-то выжидал.

Минута, другая. Ничего не происходило. Ждут что ли кого? Ну, клиента, возможно, седативным укололи, но в остальном мизансцена была мне непонятна. Опять же, если кого-то ждут, зачем было раньше времени начинать по клиенту работать? Он явно никуда не собирался, уж я бы заметил.

Пауза затягивалась, никакого движения по контуру, да и внутри сопровождение словно окончательно расслабилось. Один боец уселся в кресло и откровенно скучал, второй тоже как будто не ожидал от происходящего никаких сюрпризов. И только мелкая тень всё ждала чего-то, чуть склонясь в сторону клиента.

Движение началось одновременно по всем направлениям, так что я не успевал вертеть головой.

Вскочили и тут же попадали «физи».

Отлетела в сторону стоявшая над клиентом агентка, её словно пополам переломили, такой силы был удар.

Двинулись вперёд два из трёх каров, набирая ход так отчаянно, будто собирались пробить навылет стену и финишировать уже внутри апартмента.

Тут же засветилось несколько горячих точек по верхним уровням соседних башен, это работали снайперы прикрытия.

Но все они не успели.

Башня, где скрывался моя клиент, погасла.

Разом, целиком.

Не так, как бывает при отключении внешних фидеров, когда остаются гореть дежурные источники, продолжают на резерве трудиться системы жизнеобеспечения и мелкие электрические приборы с собственными аккумуляторами.

Нет, башня погасла вся, единомоментно превратившись в монолитный кристалл непроницаемо чёрного льда, холодного, неживого.

Только спустя мучительную минуту я сообразил, что перестали работать даже мои драгоценные тепловизоры. Башня не просто погасла, она стала непроницаемой.

Цао ни ма, как такое вообще возможно?

Не только до меня дошла вся нелепость происходящего.

Помимо каров c их понятными тепловыми и депплеровскими сигнатурами к эпицентру событий стремительно приближались ещё две тени.

И они тоже оставались для меня непроницаемо-чёрными.

Цао ни ма, только этого не хватало.

Никаких тебе роторов Кутта-Магнуса, как у обычных каров, с их неустойчивой динамикой в неуклюжем зависе, эти штуки перемещались между соседних башен стремительными кошачьими прыжками, так что у меня визор шёл рябью.

Эти штуки именовались «мекк» и представляли собой силовой костюм с максимальным объединением экзо- и эндопротезов. По сути, их операторы становились со своим костюмом единым целым, если и выбираясь из него ненадолго, то представляя собой в подобном виде жалкое подобие человека — искалеченного, неспособного толком поддерживать собственную жизнедеятельность.

Но в полном комплекте мекк представлял собой грозное штурмовое орудие, идеальное для ведения боя в условиях городской застройки. Почти неуничтожимое. Безумно дорогое. Исчезающе редкое.

Что же такое натворил мой клиент, что за ним выслали подобную кавалерию?

А за ним ли?

Тут до меня дошло, что полноценное полевое использование мекка я видел всего однажды — задолго до того, как присоединился к гильдии и заделался слинкером. Это было как прошлой жизни. Прошлой, но никак меня не желающей оставлять.

В тот раз это был мекк моих старых друзей из Корпорации.

Цао ни ма я.

Кто ещё попрётся в таком составе — пара десятков оперативников, три кара прикрытия, два ударных мекка — чтобы взять единственного человека посреди «поляны»? Для «Янгуан» и «Три-Трейда» это была личная деляночка, и они бы попросту перекрыли всё в радиусе пяти километров, так что даже мышь бы не проскочила. Остальные не погнушались бы аккуратно накрыть башню с ударного дрона, благо проскочить сюда со стороны моря проблем не составляло. Но вот организовать точечную спецоперацию посреди радиуса Гуанчжоу-Чжаньцзян, это был стиль Корпорации.

И всё равно даже их кто-то обошёл.

Первый мекк с ходу врубился в стену башни, пройдя её буквально насквозь, так что только ошмётки вниз полетели, и только тогда сенсорная блокада истаяла. Двое «физи» тихо остывали там же, где и пропали с визора, а вот оперативница потихоньку приходила в себя — во всяком случае её тепловая сигнатура больше походила на человека, стоящего на четвереньках и отчаянно выблёвывающего кишки. Чем это её вырубили, интересно.

А вот моего клиента, как и того злодея, что увёл его из-под нашего носа, на экране визора не было ни малейшего следа, сколько я не пытался тыркаться по настройками каналов и фильтров нейросетей.

Оба мекка тоже вертели бошками в недоумении.

Полтоны силовой брони плюс энергетическая установка на каждого отнюдь не прибавляют оператору мозгов.

Я желчно усмехнулся в респиратор. Получилось что-то вроде короткого невнятного шипения. Ну и пофиг, всё равно некому будет оценить силу моего сарказма.

И предвидения.

Я шуганул наглую крысиную мордочку, что сунулась на меня из дальнего угла, и полез в рюкзак за пультом. Хардварная инициация в наше время не роскошь, а, если хотите, необходимость. Любой цифровой интерфейс может быть взломан банальным брутфорсом, если у тебя под рукой есть хотя бы стокубитник. Но «железные» реле так не вскроешь, уникальный профиль сигнала до шестого знака после запятой примерно соответствует ключу длинной в пару гигабит. Только перебор всех вариаций с отправкой его в эфир займёт год, и никакие вычислительные мощности тут не помогут. Конечно, эта штука работает только в прямой видимости сигнала, но мне того и надо.

Сорвав ногтем силовой перчатки пломбу, я продавил тангнету до щелчка и прислушался. Ага, обратный сигнал пошёл.

Не то, чтобы я так уж рассчитывал на подобные фокусы с изоляцией башни, но сунуть за пазуху клиенту «вонючку» — любимый приём каждого слинкера, за что нашего брата за глаза ещё называли «стинкерами». Обидно, но верно.

Химический след ароматических молекул просто так не экранируешь, тут разве что ложный след спасает, но это, опять же, надо заранее знать конкретный галогенированный углеводород, их в ходу тысячи. В общем, хихикая и потирая лапки, я наблюдал, как мои скарабеи ручейком потянулись на запах клиента.

Ну, не все, я ж не дурак, конкурентов на цель наводить.

Корпорация или не Корпорация, а мне уже было попросту любопытно, что за ерунда здесь творится.

Тем временем большинство скарабеев активно суетились, лезли под сканеры двух мекков и вообще изображали бурную деятельность. И лишь пара-тройка шла к цели.

Ну и я за ней.

Торопиться смысла не было, судя по скорости реакции, максимум, где могли притаиться таинственные похитители, это в радиусе пары-тройки башен, иначе как успеть отреагировать на начало движения агентов Корпорации, или кто там они, да ещё и опередить их, причём сделать это незаметно, и желательно пребывая с самого начала в точке, удобной для прямого обзора апартмента, где засел клиент. И это при местном смоге.

Вот и получалось, что выбор-то был ну из десятка башен, а скорее всего, из полудюжины ближайших, включая мою. Что мне так уж повезёт, я не верил, так что оставалось всего-ничего вариантов, и к одному из них сейчас и скользил по коллектору мой скарабей.

А мои конкуренты быстры, — собирая вещички и направляясь к ближайшему лифтовому узлу, думал я.

За пару несчастных минут, пока группы прикрытия Корпорации реагировали, успеть не только надёжно заблокировать сигнал (даже инфракрасный!) и обезвредить тех троих, что находились в контакте с клиентом, но и успеть аккуратно произвести его экстракцию.

А боров-то здоровый, кило сто двадцать весу.

Как говорится, снимаю шляпу перед чужим мастерством.

У меня на то, чтобы незаметно от посторонних глаз переместиться за две башни севернее, ушёл целый час. А ведь я шёл налегке, и мне на пятки никто не наступал.

И самое главное — куда я вообще лезу?

Ну сообщи ты заказчику, мол, клиента увела посторонняя группа захвата, как будто меня будет кто винить, что я не отработал клиента до конца. Так на так — хороший повод завершить контракт раньше срока. Так чего мне неймётся?

Уязвлённая профессиональная гордость? Как говорится, чешите в другом месте.

С каких пор мы такие гордые, инда тебе довелось потрудиться для Корпорации курьером — живой чашкой Петри — что-то никакой гордостью у тебя и не пахло. Работал почитай вслепую, не то лабораторной крысой, не то летучей мышью, чуть там на «дьюти-фри ране» не сдох. Разве не потому твои пути с Корпорацией в итоге и разошлись?

При этой мысли я тоскливо хмыкнул.

На самом деле, просто старый стал. Я же видел, с кем и как сейчас работает Корпорация, да выйди они на меня, я бы в минуту со слинкероством завязал, только бы меня в гильдии и видели. Но нет. Много лет оттуда ни единого сигнала.

Может, в том-то и дело, потому и лезу. Выслужиться хочу. Вернуться в строй. Вот сейчас сдам им клиента…

Что ж, ты сперва сдай, болезный.

Ты видел, с каким шиком, блеском и красотой была произведена его экстракция. Кто сказал, что тебя-то не водят за нос.

Подбадривало меня по пути разве что отчётливое приближение звука роторов от звена среднетоннажников. Как только тилтвинги прибудут, вся эта кавалерия за исключением разве что парочки мекков отсюда живо рассосётся. Корпорация не любила вступать в прямые конфликты на чужой территории, да ещё и с угрозой применения не избирательного оружия по гражданским. А боевые винтолёты это так себе мирный план урегулирования, чьи бы они ни были.

Я же был на месте, химический след обрывался двумя уровнями выше, и метка там стояла такая жирная, как будто клиент дальше не перемещался. Или же с него каким-то чудом всё-таки сняли мою «вонючку», самого его упаковали в изолирующий бокс и так же скрытно перевезли дальше.

Впрочем, изощрённая логика подобных действий мне оставалась непонятной, поскольку вот же она, тепловая сигнатура. Клиент как будто был на месте, или вместо него подложили похожую на него грузную тушу… но зачем?

Чтобы меня обвести вокруг пальца? Кто я такой, зачем на меня тратить ресурсы? От меня достаточно было избавиться.

Значит, это всё-таки клиент, целёхонек, приходи, бери его тёпленьким.

И никого вокруг, ни одного лишнего сигнала. Даже мельком скользнувший по кару клиента лидар агентов Корпорации я всё-таки засёк. Тут же не было вообще ничего. Даже черноты сигнальной блокады, как там, в апартменте клиента.

Обычная жилая башня, тоже полупустая, и всё равно наполненная бытовыми сигналами. Но никого постороннего я заметить не смог, как ни пытался.

Дальше тянуть резину было нельзя.

Или двигайся вперёд, или уходи. Но стоять вот так и прислушиваться можно бесконечно.

И тогда я принял решение.

Несанкционированное перемещение по чужой территории даже для опытного слинкера — дело непростое. Иные представители нашего рода деятельности всю жизнь этому учатся, осваивая науку проникновения в защищённые коммуникации, взлома систем снаружи и изнутри. Иные же словно рождаются с этим знанием, обладая, если хотите, особым углом зрения, когда вместо того, чтобы ломиться в запертую дверь, влезть вместо этого в совершенно незапертое окно. Это было тонкое искусство — двигаться по чужой земле так, будто бы ты был свой, не покидая слепых зон и производя атаки на бреши в системах безопасности на одном вдохновении.

Честно признаюсь, я в этом деле был крепкий середнячок, скорее усидчивый зубрила, чем вдохновенный гений. Чтение документации плюс консультации с коллегами в интервебе. Ну, и хорошее, надёжное, дорогое оборудование. Мне было далеко до чемпионов, но и всякие аматорские косяки давно удалось пережить, так что здесь, посреди «поляны» таким, как я, было раздолье.

Протоколы безопасности тут не обновлялись десятилетиями. Когда на пути у тебя встают защитные контуры, на живую примотанные к роутерами со стадвадцативосьмибитным шифрованием, тут уж как бы не до затруднений.

Стило мне приблизиться к запертой двери, как она тут же заблаговременно принималась помигивать зелёным глазком. Даже не интересно. Впрочем, скука в нашем деле — это палка о двух концах. С одной стороны приятно — кому охота застрять посреди душного коллектора, напоровшись на незнакомую охранную систему, а с другой — к халяве быстро привыкаешь, а где привычка, там и ошибки.

Вот и сейчас, стоя перед очередной беспомощной против моих уловок дверью, я не стал ломиться вперёд, а наоборот, вновь замер в ожидании подвоха.

Тепловая сигнатура клиента оставалась от меня в буквальном смысле на расстоянии вытянутой руки — просто опусти ручку и открой — но в этом не было никакого смысла. Слишком легко, слишком банально.

И слишком напоминало ловкушку.

Но зачем ставить подобную ловушку не простого слинкера вроде меня? Слишком много трудов, слишком невелик возможный профит.

Я снова и снова сканировал окружающее пространство в поисках хоть чего-нибудь подозрительного, но ничего не находил. В конце концов, если бы меня хотели погасить или попросту изолировать, вон, минутой ранее в шахте технического лифта это сделать было куда проще. Да и поздновато как-то бояться, ты же тут как на ладони.

Да, жаль, кавалерия уже попряталась. Накрыли бы меня вместе с клиентом, если что.

Если что? — не став додумывать эту мысль, я шагнул вперёд.

Это и правда был клиент. Мой, роднёхонький, ни разу не подменный. Он так и сидел, примотанный пластиковыми петлями к стулу, в той же позе, что напоследок продемонстрировал мне визор, носом вниз, будто до сих пор над ним стояли трое из группы захвата.

Только вот что они от него хотели?

— Вене ву антересе, вы подойдите, поинтересуйтесь.

Кажется, я отреагировал достойно. Во всяком случае обошёлся без прыжков на месте и прочих экспрессивных способов самовыражения.

Впрочем, я замер, что тоже сойдёт за истерическую реакцию, и лишь спустя долгую секунда начал медленно, неохотно оборачиваться.

Но ничего страшного не увидел.

Щуплая брюнетка в перепачканной в пыли рабочей робе, респираторе и тактических очках. Если подумать, она выглядела моей копией, только очень, очень юной копией. Как я её мог не заме…

Подвох был в том, что я её и сейчас толком не видел.

Ну то есть видел. Собственными биологическими глазами. А вот вся прочая моя аугментация продолжала молчать. В помещении были только я и клиент.

Ой как мне это всё не нравится. Впрочем, если её не видят приборы, значит, она как минимум не вооружена.

— А вот этого делать не стоит.

Кажется, даже из-под громоздкого респиратора я сумел различить её улыбку. И на этом попытки достать ствол благоразумно оставил. Если это та, что увела клиента из-под носа кавалерии, мне с ней тягаться в скорости реакции точно не стоит. Сразу понятно, кто из нас быстрый, а кто мёртвый.

— Вы… вы кто?

— Какая разница?

Действительно, разницы никакой. Но вот её едва заметный валонский (а может и пикардский) акцент французского я машинально приметил, хотя в целом ничего удивительного, до Чжаньцзяна тут километров семьдесят, не больше, там до сих пор полно франкофонов. Впрочем, она точно не местная.

— Вы, кажется, хотели глянуть на него поближе?

Пожав плечами, я вновь повернулся к клиенту, впрочем, стараясь оставить свою лихую конкурентку с краю поля зрения.

А правда забавно. Мне только показалось, что он был привязан к стулу. На самом деле пластиковые петли попросту удерживали его от падения. При желании, клиент, придя в себя, мог бы высвободиться из привязи на считанные секунды.

— Это вы его так?

— Вы же сами знаете, что нет. Он так и сидел, когда я его увидела.

Хм, ну она несколько преувеличивает подробности, в которых я всё это наблюдал со стороны.

— Допустим, что я вам верю.

Моя визави снова усмехнулась.

— Допустим.

— Но зачем им всё это делать? Они его чем-то накачали, да?

— Вы же слинкер?

— Какая разница? Слинкер. Будто бы вы — нет.

Снова ответный смешок.

— Тогда вы должны были успеть собрать на своего клиента изрядный компромат, пока за ним наблюдали.

— И что?

— И то, что вы должны были заметить, насколько он никчёмный типок.

Я молча продолжал ждать.

— Подумайте сами, зачем такой Корпорации?

Так всё-таки это была Корпорация.

— Не знаю, вы скажите.

— Он ничего не знает, ни черта не умеет, даже в бега он подался исключительно по собственной глупости.

— Ага, и потому за ним, кажется, гоняется половина оперативников в радиусе сотни километров. Вы тоже тут не случайно оказались, правда?

— Не случайно. Но и не специально. Я искала не его. А их.

И показала так многозначительно куда-то в небо.

— Ромул просто так не спускает своих собак.

Понятно. Теперь мне всё стало ясно.

— Вы хотите сказать, что знаете, зачем он им понадобился?

— Кое-что знаю. Хотите, проведём эксперимент?

Меня всё происходящее уже понемногу начинало злить.

— Какого рода?

— Очень простой. Я сейчас уйду, а вы дождитесь, когда он очнётся, и сдайте его людям Корпорации.

— Зачем бы мне это делать?

— Ну вы же хотите туда вернуться, я знаю.

На этом месте я не выдержал и рассмеялся.

— Я сказала что-то смешное?

— Ну я попал, слинкер, следящий за слинкером. Какой позор на мои седины!

Но она не поддержала моё веселье. Фу-ты ну-ты, чувство юмора у неё было какое-то своё, и чужого ей не требовалось.

— Уж простите, для того, чтобы это понять, за вами не нужно так уж долго следить. Вы хотите сказать, что я не права?

Я тут же прекратил.

— И всё-таки, вы собираетесь уйти? Просто оставите его мне?

И кивнул в сторону по-прежнему бесчувственного клиента.

— А он мне не интересен. Я уже узнала всё, что хотела. Если же и вы всё-таки хотите извлечь из сегодняшнего инцидента какую-нибудь вескую мораль, последуйте моему совету.

— И что будет?

— А будет вот что. Ваш клиент через некоторое время очнётся. Он будет дезориентирован, не знать, где он, не помнить, кто он.

— Логично, раз его накачали.

— Не перебивайте, а слушайте меня, мьсье, — кажется, теперь уже она разозлилась, — но потом он придёт в себя. И сразу же сюда примчится вся королевская рать. Не забудьте рассказать ему, что это вы его спасли из моих рук, вам это зачтётся, поверьте, не упускайте шанс.

— А если я не послушаюсь вашего совета и просто продолжу за ним следить?

И тут она снова хмыкнула своей зловещей усмешкой.

— Вы ещё не поняли? Вам больше нет смысла за ним следить. Ваш клиент отныне вернётся к своему обычному образу жизни, в прямом смысле забыв о своих приключениях на «поляне». Дело закрыто. Можете передать заказчикам, что он стал другим человеком. В прямом смысле.

— Это… это они его так?

— Вы мне скажите, вы же видели не хуже меня.

— Но вы всё знали заранее. Значит, это не первый случай?

— Не первый. И не последний, если вы об этом.

— Но зачем?

— Вот вы и узнайте, если захотите. И если сможете.

На этом она решительно двинулась к выходу.

— Вы что, меня вербуете?

Но я уже остался один и ответить мне было некому. Визор по-прежнему молчал. Она просто растворилась в пространстве.

Ну и что мне теперь со всем этим прикажете делать?

Забыть про всё и свалить — тоже не выход. Что бы там ни говорила эта призрачная мадемуазель, Корпорация есть Корпорация, уж она меня точно найдёт, когда сообразит про «вонючку» и про мою роль во всём этом. Так что в любом случае проще подождать и объясниться.

Про методы работы людей Корпорации ходили самые разные слухи, и сегодняшняя история их не красила, но дураками они точно не были. И лучше покуда побыть не их стороне.

А там посмотрим.

Клиент шевельнулся. Она явно знала заранее время, когда это случится.



XXI. 99. Ромул



Стрекоталка зудела где-то на самом краю слышимости, дразня своей недосягаемостью. Словно комар в нощи — трепещет себе крылами, пищит противно, а поди его разгляди, кровососа.

Кто бы ни был тот добрый человек, что скользил по-над кронами, а даже и в наших глухих местах он предпочитал зело беречь своё инкогнито. Полёт свой вёл низинками да на малом ходу, будто бы подозревая окрестные хутора в недобром намерении летуна изловить да придать его гласности.

И не сказать, что напрасно. Позату весну прибыл сюда о полку бронированных мотогусар господин столичный с нарочным предписанием. Ну как, столичный, не с самого Москова, но поближе, с полкового уезду, что Трубу сторожит. Прибыл и прибыл, только его с тех пор обыскались городовые-поселковые. Нет как нет. Да и мотогусары с тех пор поистрепались — кто спился, кто в самовол пошёл. Назад их без начальству не ждут, исполать тебе, господи, а тут уж и хозяйство, невестушка сыскана, банька стоплена. Да ну его в пень, ту службу.

Так что не зря летун низенько стрекочет, у нас даром что божья благодать, а бывалоча творится всякое лихое. И на болотине, и в лесах.

А вот сама стрекоталка. Стройная, ладная, больше стрекоза, чем птаха. Скользит-елозит, скрывается. На вид как будто автожир вроде тех, что деревенские в складчину берут поля от жука опылять да дурную траву изводить, только побогаче, с висюльками разными, навроде прибора какого. Да и шустрая не по месту, наши-то едва ли две русских мили в час держуть, али дюжину пятосоток, их и на велике догнать не труд, а тут хода поди как у паровоза, и главное ты гляди, какие вензеля промеж крон выписывает, тихарится. А коли тихарится, знать, замедляет.

Автожир штука простая, коли сбросил оборот, так сразу подъёмная силушка уж не та. Сельчанам не проблема, они над кукурузой да вкруг потата путь держат, на брюхо шлёп и сиди жди волокушу, на сегодня отлетались. Над лесом же как идти на подобном — непонятно. Впрочем, чего гадать, стрекоталка споро сыщет себе неприметную поляну, дабы поскорее укрыться, али перелесок какой. И причина всего неудобства тоже не секрет — по небу уж раздались хлопки с характерным ду-ду-ду. Это пускались из стартовых колодцев винтолёты береговой охранки со стороны Нарьян-Мара, али Печорской губы, не понять. Далеко — вёрст двести — а слышно. Знать, спешат уже, торопятся.

Занятное дело эта стрекоталка, ой занятное. И чего ей здесь за интерес, коли от Усть-Цильмы до самой Воркуты вдоль берегов поди даже и приличного заводишка не сыскать, одно сплошное земледелие уж полста лет, как мерзлота отошла да нивы по северам заколосились.

Автожир меж тем совсем затих, погрузившись брюхом в удобную поросль молодого леска. Ну да, где целую полосу пожаром слизало прошлым летом, там смело давай посадку, не жди никакой беды. Деревца тут все тоненькие, едва в человеческий рост. Самое оно без опаски приземлиться. Опять же — полоса неширокая; по оба края старая ржа железнодорожной насыпи, получилось навроде пожарной просеки. Заходи да садись, коли умом не богат и досюда без разбору забрать решился.

Стрёкот послушно сгинул, как не было. Теперь винтолётам тут хоть облетайся — беспонту по земле жалом водить. Автожир сей хоть выглядит простецки, да явно не прост, наноплёнка уж рябью пошла, умело таясь на фоне листвы. Поди разгляди птичку с-под небесей.

А вот и хозяин того добра показался. Никаких тебе глупостей, одет как все местные — в джинсы да ветровку неприглядного тона, чтоб сподручнее в дерьме валяться. За спиною сидор, знать, довольно веский, может и на цельный пуд потянет, а внутри поди что круглое, кавун али гиря. Токмо зачем человеку в лесу гиря, и кто когда видал кавуна столь веского, чтобы взрослый мужик под его тяжестью так уж склонялся.

Сам летун при этом хлипким не выглядел. Да, в годах, по коротко стриженному ёжику седой головы видать, но сам-то добёр, поди сажень без чети росту, ни пузени какой, ни морщин особых. Знать, и кормёжка у него справная, и держит в себя в форме, а шаг-то какой, пружинящий, топает себе уверенно вперёд, только на запястье поглядывает, с направлением сверяется. И главное соображает, куда двигать.

На Денисовке поди любого пришлого встретит патруль, а коли ты милости околоточного не сподобисся, там тебе и быть до утра в железах. Винтолётья у нас за просто так не шмыгають, это кажный окрестный на зуб знать должон. Потому двигался мужичок грамотно, на север, в поля, благо их по правый берег было предостаточно. Какие реестровые, а какие и вольные, за мзду малую, благо той земли кругом — даже пятая часть лесов до сей поры не сведена.

А всё потому что народцу мал-маленько. Тут делов-то, позвать с Печоры самоходный равнятель, чтобы отвалы понаделал да на случай разлива от поймы отгородил, стоит то недёшево, но и не сказать чтобы совсем непосильно. А потоместь — только трудись, осваивай землицу, она тут плодородна-ая. Да только кому трудиться-то? Алконавтам с Денисовки, что между приходами в порт сухой баржи неделями не просыхают? А может, городским с Нарьяан-Мара? Так тем местный гнус не по нраву.

Потому и не освоена, выходит, до сих пор стоит территория. Хотя, если так и поглядеть — хутора постепенно обустраиваются, не то чтобы совсем дикость кругом, есть и добрые хозяйства.

Мужичок между тем ровно к одному такому и направлялся. Хозяйская усадьба, летний навес для техники, широкий заезд под землю в хранилище, дальше коровник, птичник, даже конюшенка небольшая, всё солидно. Куры бродят по двору, два свинтуса нежатся на майдане, ну не любо ли?

Вот и залётчику нашему любо. Шагает себе вперёд, как к себе домой, даже глаз никуда не скосит, будто бывал тут не единожды. И только на сухой кашель ружжа останавливается, терпеливо поднимая руки вверх.

— Кто таков?

Голос хозяина прозвучал в матюгальнике не без смешинки. Уж больно нахален пришелец.

А ответа-то и не слыхать, тому как далеко.

Рот-то мужичок открывает, а всё ветром его слова сносит.

— Стой там, ща.

Пощёлкал чем-то у себя хозяин, отчего в эфир пошли наводки, а собака во дворе вдругорядь забрехала да унеслась аж за майдан. У всяких кабыздохов слух чуйкий, тут уж как водится.

— Теперь говори.

— Я к Сяо Вану.

На этот раз голос отвечающего зычным эхом разнёсся по всей округе.

— А звать тебя как?

— Родионом кличут.

— По батюшке?

— Романыч я.

— Не знаю такого.

Пришелец продолжал держать руки вверх и нетерпения проявлять не спешил.

— Да ты пусти, хозяин, там ужо обсудимо.

Хуторянин на это хмыкнул, но ствол опустил.

— Ну заходи, коли не шутишь.

Трое дроньев, окружившие тот час неурочного гостя, тут же сорвались с места и унеслись обратно под навес сторожить. Смекнувшая, что шухер рассосался, псина тоже вернулась на исходную позицию между хозяином и пришельцем.

Сам же хозяин уселся на лавку и вернулся к своему основному на тот момент занятию — поедать из широкой миски дикую смородину, заблоговременно протёртую с сахаром, чтоб не так кисло было. Чем ещё на жаре в середине дня заниматься. Вот попустит слегонца солнцу, али тучи снова набегут, можно будет обратно на поля двинуть.

— Доброго здоровьица, хозяине.

Это назвавшийся Родионом уже добрался до места, а ничо так он чешет, что твой спортсмен-разрядник.

— Доброго.

— Это вас, господин хороший, Сяо Ваном кличут?

Хозяин снова хмыкнул, делая приглашающий жест подсаживаться.

— Да как-то Ваней в основном. А ты что ли городской, мил человек?

— Да коли бы и так. Всяко по здешних местах я бывал немало, особливо в детстве.

— Это ж в каком годе? — не поверил, значить.

—Да почитай что в прошлом веке то было. Но последний раз лет двадцать как заглядывал сюда проездом, посмотреть, как оно всё изменилось.

Самозваный Ваня присвистнул, оглядывая Родиона. Неплохо сохранился, шельма.

— О как. Ну добро. А меня откуда знаешь? Так-то мы с соседями не особо отсвечиваем, не какие реестровые чай.

— Да и делов-то, что не реестровые. Слухами земля полнится.

— Это какими такими слухами? — нахмурился Ваня, так что и без того азиатские глаза его окончательно сошлись в две щёлочки.

— Что проживает де на Печоре Сяо Ван, знатный сельчанин и хлебосольный такой, ух. Лет пятнадцать как проживает, добра наживает.

Тот в ответ только губами покивил.

— А может и не проживает.

— А может и нет, — легко согласился Родион, снимая с плеч сидор и через силу водружая его на стол. — Да ты не беспокойсь, чужие проблемы мне к спеху, Ваня, мне бы ночь переночевать, а к утру я уж свалю по добру, по здорову. А то сказывают ночью гроза будет, надёжная крыша над головой в такую погоду и ежу ко времени будет.

— Уж как водится, — Ваня перестал сверлить пришельца глазами и сменил тон на более деловой. — Эту штуку припрятать от греха не надобно?

Но Родион твёрдо стоял на своём.

— Не сто́ит. Пущай при мне побудет. Ты, хозяин, я погляжу, за горизонтом-то подслеживаешь.

— Не без этого. Мало ли какая проверка.

Родион усмехнулся.

— Работников прячешь?

— То тебе какое дело?

— Да никакого. Просто мне про твоих работников не знамо. Вот и пущай при мне всё своё побудет.

Ваня только плечами пожал, дело барское.

— Куда путь держишь, если не секрет?

— Да какой секрет, в скит иду, по святым местам, душонка-то вишь, городская, пропащая, а к боженьке всё одно тянется, чистоты требует!

И улыбнулся столь блаженной улыбкой, что Ваня даже призадумался. Что издевается — это понятно, но с какой целью?

— Дело то спасительное. Только ежели ты, Родион свет Романович, в ближний скит собрался, то отговорю я тебя от того дела.

— Почто так? Али там неладно, ужели какие раскольники скит захватили?

Ваня аж ругнулся вполголоса, но вслух сказал так:

— Ближний скит больше странникам не отпирает. А кого впустит — сразу под опись сдаёт охранке границ.

Ага, кивнул в ответ Родион.

— Приму к сведению, хозяин, приму к сведению. А вот ты мне скажи, баркас-то нынче ходит?

— Ходит, чего ж не ходить, по-на всю Печору почитай один и ходит, поди кожный день, коли не праздник святой али штурман вдругорядь пьяный лежит. А тебе то почто? Скиты поди у другой стороне все будут, на юг.

— Да думал я вот по пути погостить, всё равно где. Опять же рекою оно дело такое, идёшь тихонько, по берегам зыришь, роздых глазам, радость душе.

При упоминании глаз Ваня встрепенулся, приглядываясь. И правда, диво дивно, наш-то Романыч, гляди, со своими зенками по свету бегает. Даром что сколько ему годков, за сотку? Интересный коленкор. Неужто в Москове до таких дел додумались, чтобы живые глаза человеку до ста лет сохранять? Чудеса.

Сам-то хозяин мерцал своими дешёвыми матрицами почище чем у котов ночами в свете фонаря отсвечивает. Сразу видать — халтура, коновал в Нарьян-Маре делал.

— Ты бы, Родион, зенками-то своими не шибко светил, на реке лучше вообще визор одень да не снимай. Народишко сейчас всякий по сдельной работе шаромыжится, останешься без глазонек, неровён час.

Но Родиона сей пассаж нимало не впечатлил.

— Ой, спасибо, хозяин, за заботу. Буду стараться не отсвечивать. Только вот ты ещё мне что скажи, чего у вас так охранка суетится? Покуда шёл сюда от пристани, сплошной трах да бабах по небесем, что-то не припомню, чтобы так уж винтолёт бывалоча-то озоровал.

Ишь, винтолёт ему чтобы не озоровал, на то и охранка границ поставлена, чтобы враг не дремал.

— У нас нонче строго. Кожную седмицу стрельбы, ущения, третьего дня два электропса прибегали, кур спужали, сволочи.

— Али сыскали кого? — сочувственно поинтересовался Родион.

— Да кто их поймёть, ледащих, прискакали да ускакали, чтоб им пусто было.

— Ясно. Может, на Трубу кто покусился?

— Это ты когда со скита дальше-то пойдёшь, то сам и погляди, кому сие вообще надобно!

Родион в ответ только голову наклонил, ну-тка, милок, заскажи мне за Трубу. Да и разошёлся Ваня отчего-то не на шутку, видать, задел его вопрос:

— За Уралом-то, где самая Ягыд ва започинается, там настоящая грань идёт. Будь там особливо аккуратен, Родион, эт табе не местная охранка, там всё по-настоящему, строгости как при карантине. Ни одна мышь не проскочит, что бы ты там себе ни думал, я тебя заранее предупреждаю.

— Ну допустим, а причём тут ваша охранка к тамошним строгостям?

— А притом, что нет никакой особо охранки, всё корпорации к руками прибрали, от самого Москова до японских островов.

Родион в ответ только брови удивлённо поднял.

— Вот прям никакой?

— Да и Трубы, если подумать, тоже нет.

— Поясни.

— Да что тут пояснять, — всплеснул руками Ваня, — сдаётся мне, что Труба та пустая давно, так, фикция. Повод, чтобы здесь быть, всё вокруг сторожить.

— Погоди, что-то я в толк не возьму. А рента? Москов же не просто так купоны стрижёт, а с денежного потока. Если в Трубе ничего нет, откуда баблишко?

— А оттуда, ты погляди вокруг. Что ты видишь?

Родион с интересом оглянулся.

— Ну хутор твой.

— Да ничего ты не видишь! Потому что ничегошегьки тут и нет. И так до самых Саян. Не было, нет и не будет. За тем и присмотр. А бабло это дутое — есть фуфло и замануха. Дуракам, что в Москове сидят, того довольно, что оно течёт, однова живём, а им платят, чтобы в глаза их не видеть.

— Погоди, я запутался, а охраняют-то чего?

— То и охраняют, что ничего. Ни-че-го-шеньки, — отчеканил хозяин. — Пустоту, где для виду живут такие как я и ты, лишние люди, призванные заполнить собою эту пустоту, но и только. Никогда ни корпорации, ни прогнивший Москов не позволят здесь ничему вырасти.

— Типа чего?

— Типа Мегаполиса.

Родион аж руками всплеснул:

— А зачем тебе тута Мегаполис?

— Чтобы жить, а не у Трубы греться. Чтобы дети мои в университетах обучаться могли, а я себе — нормальные глаза выправить. Чтобы не в нужник до ветру ходить, а корова чтобы — самого премиального геному! Вагю, едрить твою!

И остановился, выдыхая. Эк его разобрало.

— Ва-ань!..

Оба-два обернулись на строгий женский голос.

Хозяйка стояла в сенях, подбоченясь.

— К обеду-то накрывать? Коли вы уж натрынделись.

Сразу видать, кто в доме заправляет. Энто в поле мужик — хозяин, а тут коли сыту быть хочешь, засунь свою мужнину спесь себе в мотню и радуйся, что скалкой давно не прилетало.

Да и то сказать, хозяйка у Вани была добрая, ростовая, разве что не выше Родиона. И в плечах, и в попе богата, мечта, вопчим.

— Доброго здравствия, хозяюшка! Не извольте беспокоиться, я на харчи не претендую.

— А мне то без разницы, разогрето, знать сиди ешь!

И ушла себе в усадьбу, недовольно ворча под нос.

— Придётся есть.

Ваня это произнёс даже с какой-то гордостью.

Спустя минуту на столе ломилось: холодник на буряке и говяде с яйцом да сметаной, потат варёный под маслом, укропом и петром, шкварка золотистая, обжаренная с отрубным хлебом и чесноком, кукурузная лепёшка на опаре, жбан варенья к уже стоявшей тут миске протёртой ягоды плюс крынка молока и охапка зелени пучком али требухою на постном масле с лемонтием на выбор. Завершал обеденное пиршество издевательски крошечный пузырёк горькой, что был поставлен персонально перед гостем и даже немного подале, чтобы хозяин не дотягивал.

Расселись.

Пятеро детей-погодков, все как один в маму, лунолицые и лупоглазые, с интересом смотрели на пришлого дядю, хватать со стола не рвались, и вообще вели себя пристойно. Разве что старший пострел то и дело оглядывал через плечо на майдан, где чего-то расшумелись молочные подсвинки, всё не сиделось ему.

Молитву, как водится, зачитал отец семейства, солидно так, с óканьями и натужным сопением промежду строк.

— Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас. Аминь.

И размашисто, от пуза перекрестился, покосившись на Родиона.

Тот послушно повторил жест, посмеиваясь в седые усы. Его всё происходящее забавляло.

И только тут приступили. Пока все разливали по мискам холодник, Родион ещё раз вежливо поблагодарил хозяюшку, а за одно поинтересовался, где же работники.

— А них тама, за амбаром покормлять.

— То дело, кормилица, хлеб-соль!

И послушно, под строгим-то женским взглядом, поспешил отпить разом добрую половину пузырька горькой, послед чего похлебал холодника да разом перешёл к горячему.

Он уж и знать позабыл, какой вкусной может быть простая крестьянская еда, да на свежем воздухе, да под крепкую сивуху. Аж слеза наворачивается. Впрочем, покуда гость упражнялся в злоупотреблениии, все прочие из-за стола успели рассосаться. Хозяин с оханьем сел на трактор да повёз работников в поля, туда же потянулось и гудение стаи сельхозных дронов. Дети, ничуть не притомившись на послеполуденном зное, разбежались по своим делам, и только строгая хозяйка хмуро продолжала менять пузырьки до тех пор, пока гость не удосужился, блея и мекая, начать извиняться, что, мол, на сегодня хватит.

Фыркнув от возмущения, хозяйка крикнула из сеней девку уносить, а сама снова растворилась в недрах хозяйской усадьбы. Настала благословенная послеполуденная тишина.

Родион откинулся на лавке, облокотясь о едва оструганную столешницу, и благостно уставился вдаль.

А всё-таки хорошо нынче тут. Дрозды в деревах поствистуют, чёрный аист стрекочет в камыше, мелкие хрюнделя повизгивают на майдане. Ни тебе гнуса, ни овода. Лепо.

Буде так, даже надоедливое жужжание дронов в отдалении ничуть не беспокоит. Такая наполненная, многоголосая тишина будет получше всякого истинного, мертвенного молчания. Тут такое бывает разве что после звена винтолётов, те на бреющем так рокочут, что природа разом вся замирает в панике. Али после очередного разлива на Трубе, когда целые реки вдругорядь вымирают ниже по течению, задыхаясь в химическом смраде удушающих паров.

Тут, на Печоре, такого не бывалоча-то, а вот за хребтом, по Оби, чего только не случалось. Там и экология смотри какая, леса стоят чёрные, да и людей с гулькин нос вовсе. Одни только заставы вдоль Трубы, да и живут там разве посменно, пока смог вонючий глаза не выел.

Туда-то ему дальше и двигаться.

Родион вздохнул, убрав блаженную улыбку с лица и заделавшись разом как будто другим человеком. Словно бы был в нём самом какой-то титаниевый стержень, который если и позволял себе на время мягчеть, да тут же, чуть что, возвращался в обратку.

Оно и правда, до Сургута путь неблизкий и небезопасный. Коли рассчитывал он двигаться дальше на стрекоталке, так планам его не суждено было сбыться, слишком крепко стерегла тут небо охранка. И ладно бы только радары да лидары, кто б его углядел, на столь малой высоте и при небольшой скорости. Видать, с неба зырят, треклятые, пущай не персонально про его, Родиона свет Романовича, душу, да то какая разница. Родион не выглядел человеком, так уж расположенным к общению с околоточным.

Да и груз этот тяжеленный, что он держал всегда при себе, смотрелся слишком уж неуместно посреди всей этой пасторали.

Что там, поди пойми. А ну как счётчик имени товарища Гейгера к нему приложи, неужто смолчит, не зарычит, не застрекочет?

Что это за штуковина вообще такая, что надобно тащить через весь континент да без вящей охраны? Знать, недобрая штука, дурная, коли таить её приходится подобным вона инкогнитом.

Впрочем, Родион этот самый, должно быть, о своём грузе зело осведомлён, то видно по коротким жестам, которыми он норовил бесперечь коснуться железной гири через брезентуху сидора.

Так нежно оглаживают дитя малое в колыбели, не иначе. Что то за колыбель и что за дитя в той колыбели зреет? Не громоковато ли то «агу», что вскоре пойдёт гулять по миру, по самой Матушке?

Родион про то помалкивал, а только припадал к виртпанели, что-то там про себя рисуя по контурным картам, как в старину делали. Полк шуйный, полк десный, засадный полк, новомодный.

Поди пойми, вопчем, да только ни виртом поганым, ни прочими модными штучками Родион про свои тайные дела да затруднения не пользовал. Он вообще как будто бы и видел сейчас вокруг ровно тоже, что птица небесная да гад земной. Травушку, древесный шум, птичий грай и рокотание тракторов за стеною матушки-кукурузицы. Никакой тебе аугментированной мути в глаза и бесовской музыки в уши. Одна только божия благодать.

Сиди себе, наслаждайся.

В таких думках да поглядках и прошёл у гостя остаток дня. Когда же хозяин в сумерках возвернулся, то не сразу сообразил, что такое наблюдает. Родион сидел на столе в обнимку со своим сидором и пускал в небо дымные кольца ликтической жижи.

— Комаров что ли пужаешь?

— Ага, так-то ввечеру поналетели.

— А чего в дом не подёшь, у нас пугалка ликтрицская.

— Тама хозяюшка за ужин поди взялась, не хочу мешаться. Да и дело у меня к тебе есть.

Хозяин, видимо дело, враз забеспокоился.

— Что за дело?

— Да ты не кипеши, на-ка.

И чего-то хозяину через стол перебросил. Вроде пластиковой таблетки от замка, с карабином, что звякнул при поимке.

— У меня автожир спрятан в перелеске, что меж двух узкоколеек старых, там ещё горело пару лет как. Я его оставлю, пожалуй, дальше на перекладных пойду.

— И чего мне с ним делать?

— Да смотри сам. Хошь — продай али себе оставь, только перекрасить его сперва надобно, наноплёночку охранка не оценит по-хорошему. А не хошь — так и сожги втихаря, мне тебя учить не след, сам разберёсси.

Ваня только жиденькую бородёнку в ответ почесал.

— Оно понятно, что подгон знатный, Романыч, только ты сперва подумай крепко.

— А чего там думать, мне на рассвете сваливать надо, всё одно за ночь мы автожир из перелеска не вытащим, так дальше хребта мне на нём сам понимаешь, не добраться. А в обратную всё едино я другим путём идти буду. Так что делай, как знаешь. Я его уже отресетил, чистенький стоит, мастер-пароль только ввести. За отпечатки и прочий биоматериал можешь не беспокоиться, там неплохая система самоочистки внутри, уж поди сама справилась.

— Добро.

И, помявшись, всё-таки добавил.

— Ты ж это, с городу, али с самого Москова, ты мне вот что скажи…

— Чего сказать-то?

Но хозяин баловства не принял, оставшись таким же серьёзным.

— Скажи, как оно всё будет?

— Где, здесь?

Ваня смущённо потёр переносицу.

— Ну, не прям у нас тут, вообще. Мы ж не дураки, мерзлота отступает, сказывают, зимой судоходство севморпути вообще не останавливали. Сибирь почитай вся оттаяла, чуть не до Хатанги. Байкал скоро с Новым морем соединится.

— А вам тут на Печоре какая беда?

— Да никакой, урожая много, гнус почитай весь на север ушёл.

— Так и чего ты беспокоишься?

— Говорят, за Уралом люди мрут от заразы, болотные газы кругом горят.

— Ты же сам сказал, сколько тех людей-то?

Сяо Ван вздохнул.

— Вот ты всё в шутку свести хочешь. А боюсь я за завтра.

И только тут гость соизволил всё-таки стать серьёзным.

— Скажу я тебе так, хозяин. Покуда тебя тут никто не забижает, плюй на всё и живи себе, как живётся. Расти детей, люби жену. Всё одно от тебя спасение Матушки никак не зависит. Не нужен тебе и гнилой Мегаполис, и уж тем более стольный град Москов с его заманухами. Во всяком случае, здесь тебе покуда ничего не грозит. Хребет тебя от потравы с востока защищает, дальние расстояния не позволят всяким корпорациям тут озоровать, да и нет у них тут никакого интересу. Море, река, лес, поле, чего тебе ещё надобно?

— Надолго ли всё это?

Родион глядел на Сяо Вана, нахмурясь да призадумавшись.

Непростой вопрос, непростой предстоит и ответ.

— Может быть, и надолго. То, что о вас забыли, это скажите спасибо. В наше время сидеть ниже радаров — лучшая стратегия. Вы тут — те немногие, кто может наслаждаться изменениями климата в полной мере, не получая от того ни малейших неудобств. Но так не будет всегда. Рано или поздно опреснение Баренцева моря запрёт Гольфстрим окончательно. Никто не знает, когда это случится, может через пару десятков лет, а может и на пару веков хватит. Вы это почувствуете первыми.

Сяо Ван молчал, не мигая.

— Однажды сюда вернутся сибирские морозы. Не те, что теперь, а настоящие, лютые, как в старое время. Промёрзнет до дна Печора, начнут лопаться стволы деревьев. Это будет тебе знак, собирай своих и двигай на юг, не останавливаясь.

— Это куда на юг-то? До Сыктывкара али Кудымкара?

— Дальше, Вань, гораздо дальше. Эфиопия, Южный Судан, там к тому времени как раз станет посуше. В земли наших далёких предков, что вышли из Африки полсотни тысяч лет назад.

Хозяин аж крякнул с досады.

— Не крутовато маханул?

— Не крутовато.

По насупленному виду Родиона было видать, что тот не шутит.

— Это случится не сразу, но здесь начнётся. Лета не станет, с севера снова пойдёт ледник, через три сотни лет он достигнет северных границ Мегаполиса. И никакие стены его не остановят.

Ваня смотрел на Родиона сочувственными глазами, какими здравый глядит на умалишённого.

— Можешь не верить, но дети твои поверят точно. Просто помни, что мерзлота ушла на время, но обязательно вернёт своё.

— Как скажешь, мил человек.

На этом разговор и совершили.

Отужинали в свете антикомариных приманок, чем бог послал, после чего все разошлись по палатям. Родион же стеснять хозяев снова не стал, так и улёгся в гамаке промеж двух черешен, навернулся по самый нос в одеяло да так и уснул, попялившись напоследок на белое северное небо.

Сяо Ван по старой привычке поднялся утром в полпятого, умылся с рукомойника во дворе да пошёл будить гостя. Только того уже и след простыл, как и от его весомого сидора.

Ну, в добрый путь, мил человек. Знать, время у него совсем не терпит.



XXII. 07. Вечный



Вашу ж мамашу.

Pominkas представляли собой настолько устоявшийся ритуал, что для Анселя все местные приколы давно должны бы примелькаться, просто ещё один скучный день на скучной работе, но где там, с годами они только всё больше бесили, выводя на новые раунды самокопания, мол, надо всё бросать да придумать себе занятие поприличнее.

Но чем ещё заняться экспату в стольном граде Москове? Большинство из тех, с кем Ансель успел познакомиться в баре Lenin zheev или паре подобных ему заведений «для своих», так или иначе подвизались в консалтинге и модерации, проще говоря, трудились на позициях razvodyashy,в конторах побольше и поменьше, в основном местных представительствах Мегаполиса, а там уж кому как повезёт.

Работа на pominkas была занятием ничем не хуже других, как всегда, зависит от клиента. Главное в этом деле — не принадлежать к одному из конкурирующих кланов, что в мире круговой поруки и зацикленной на себе семейственности для любого другого занятия было бы скорее вопиющим недостатком, нежели хоть каким-то преимуществом, но не для razvodyashy. Образование, опыт и формальное резюме тут не играли особой роли, важно быть нейтральной стороной конфликта. Держи морду кирпичом и торгуй собственным статусом. А конфликты будут, уж не извольте сомневаться.

Вот и сейчас — всё началось как обычно, на третьем подземном ярусе палаццо, куда Анселя сквозь бесконечный дождь и бесконечные же пробки на вылетных эшелонах доставил его потрёпанный кар, всё оказалось напрочь заставлено стоящими впритирку друг к другу огромными чёрными семи-автоматами, похожими на летающие гробы. Людей, как и свободных мест, на парковке не было.

Единственный пустой бокс у са́мого лифта был помечен голографическим значком «для маломобильных граждан», плюс ненавязчиво перегорожен видавшим виды оранжевым конусом. Вроде как «не влезай, убьёт». Не нужно быть сильно местным, чтобы сообразить — попытка занять чужой бокс может доставить посягнувшему хлопот. Не то чтобы Анселю так уж было жалко кар, но за годы жизни в Москове он как-то привык к своей tachka, это в Мегаполисе личный транспорт был развлечением для корпоративных шишек не ниже секторального директора «Джи-И», а тут вроде как всё родное, каждую царапинку знаешь, и лишний ремонт Анселю огребать не хотелось.

И всё-таки, клоунада начинала затягиваться. Где все? Сейчас протиснется по въездному пандусу семи-автомат кого-нибудь из опоздавших гостей и начнётся любимое развлечение — khipesh с гудением в клаксон и размахиванием разномастным железом в окно, где они его только достают. Ансель уже невольно потянулся к голосовому сенсору, вызывать подмогу, но вовремя заметил у самого лифта полупрозрачное гало дворецкого. Какая предусмотрительность, вашу ж мамашу.

Резервный бокс, который ему выделили, с третьего раза даже удалось высмотреть. Ну разумеется, в самом дальнем углу паркинга, рядом с другой такой же колымагой. Наверное, адвокат принимающей стороны прилетел. Как говорится, кому печаль, кому и праздник. Опять же,и хорошо, что так далеко задвинули, местные вообще весьма своеобразно относились к любого рода odolzheny, о них принято было заранее договариваться, и да, они всегда чего-нибудь да стоили. Как тут говорили — у соседа сдохла курица, мелочь, а приятно. Как то, что они тут именовали «курами», технически могло сдохнуть, Ансель не понимал, но местные обороты речи вообще не стоило воспринимать буквально, иначе рехнёшься.

Услужливый дворецкий всё маячил у лобового, помаргивая изношенными индукторами. Палаццо был хоть и местом довольно shikarny, но как и в случае любых общественных зданий, обслуживался из рук вон и, что называется, na otvyazhiss, лишь бы совсем не развалилось. В лощёный кирпич того же Кремлёвского купола тоже можно было верить лишь до первого визита в podsobka, где, разумеется, страждущего приобщения к тайнам царских палат ждала банальная пыль, паутина и характерный запах небрежения.

— Вас ждуут наверхуу, мсье.

Дворецкий тянул с жутким местным акцентом, кажется, традиция локализовать даже иноязычные языковые модули с учётом местечковых представлений о прекрасном тут укоренилась в веках. Почему просто не взять стандартный опенсорсный модуль со стоков?

— Пациента уже подготовили?

— Пациентаа? — с тупой интонацией переспросил дворецкий. — Вас ждуут наверхуу, мсье.

Ансель вздохнул и полез в багажник за мантией. Не то чтобы она была обязательным элементом мизансцены, но почему-то исключительно в островном облачении здесь тебя начинали воспринимать всерьёз, будто истинную власть местные принимали единственно от атторнеев Короны. Тоже своего рода традиция. Другое дело, что настоящий атторней тут не появлялся поди уже лет двести.

Вот же дрянь удушливая. Эта штука при местной влажности работала покруче всякой banya. Можно смело начинать потеть.

С резким стрёкотом дрон взлетел, покружился, сверкая золочёными глазками, и привычно повис за левым плечом у Анселя. Работаем.

Лифт в традиционном для палаццо чёрно-красном убранстве поверх обшарпанных зеркал тащился наверх с обстоятельностью пожилого туристического верблюда на Парадайз-бич, будто вёз не единственного преющего под глухой мантией экспата, но целую делегацию Мегаполиса с пажами и кринолинами. За то время пока плита основания, трепеща и подрагивая, проковыляла три несчастных уровня, можно было вернуться на парковку, сесть в кар и по воздуху добраться до крыши треклятого палаццо, благо там была предусмотрена эвакуационная площадка. Но протокол есть протокол.

Нехотя раскрывшиеся створки обрушили на Анселя тугую звуковую волну. Dis-catch был уже в самом разгаре. Палаццо такого класса позволяло одновременно разместить в центральной камере до полутора тысяч рядовых гостей во плоти и ещё примерно в десяток раз больше аватар, и сегодня тут всё было забито под завязку, ко всему — у самого основания бродило трое детей-колобков, плотно опекаемых авто-маскотами. Сразу видно, община сегодня попалась солидная, раз могла себе разом позволить столько мелких. Странно, тогда что он тут делает?

Ярусами вверх забирались традиционные местные круглые столы со скатертями под gjel-und-hochloma. На подвешенном в воздухе танц-поле, больше похожем на гипертрофированный ммашный октагон с прозрачным полом, мерцали стробоскопы и извивались под рокот барабанов конвульсирующие в магнитных поясах, плюс под самым потолком внутренней камеры в такт местной попсе подёргивались гигантские голограммы, почему-то именуемые тут pugacheva. Экспаты, посмеиваясь промеж себя, называли их «баобаба», но при местных это слово старались не употреблять, потому как в ответ они тебе на подобное могли немудряще и в глаз засветить.

Между гигантских баобаб переливалось всеми цветами радуги число 130 без дополнительных уточнений. Впрочем, тут его никому расшифровывать не приходилось, на pominkas вообще помалкивают о деталях и в основном обильно пьют да неумело танцуют.

Под бодрые местные ритмы традиционно пришлось ждать прохождения сквозь рамку. Что они этими рамками изыскивали в мире пластикового огнестрела и одноразовых шокоразрядников, понять было трудно, скорее всё походило на ещё один ритуал поклонения, без которых тут не обходилось ничего и никогда. Ждём вальяжно чапающего сюда пузатого ochrannick, покорно приземляем дрон на колченогую табуретку у рамки, проходим с каменным лицом, ждём завершения шмона. Ничего страшного, каких-нибудь пять минут и можешь идти куда надо, всё ради безопасности, tovarisch. Тебе, экспату, ещё сколько жить, лет пятьдесят? Вот и не торопись, подумай о жизни, покуда тебя ощупывают всякими датчиками и просто потными ладошками в синих эластомерных перчатках. Хочешь долго жить, так терпи, о тебе же заботимся.

К тому моменту, когда тактический ощуп со стороны пузатого завершился, Ансель уже весь был багрового цвета, за воротник мантии текло из-под респиратора, а дрон в руке раскалился. Воздушное охлаждение, говорили они. Вашу ж мамашу.

А вот и представители покойного, оба-два, тоже такие официальные, в пиджачках поверх пузов, как будто не обращают внимания на окрестные безобразия,предвкушение обильного пополнения социального счёта как правило удачно загораживает остальную действительность. Ансель сухо кивнул их молчаливым переговорам с кем-то наверху, запустил обратно дрон и без обиняков самостоятельно двинулся к левой колоннаде, не дожидаясь официального приглашения. С этим дуркованием надо было кончать. Встречающие вынужденно подхватились и поспешили следом.

Пока ждали лифта, Ансель поймал себя на притопывающем движении в такт рявканью бита, поморщился, местные называли такое явление catch, мол, ноги сами пускаются в пляс.Почему при этом само окружающее увеселение называется dis-catch, то есть вроде «не-catch»,понять как всегда было трудно. А вот и лифт.

Увешанные весёленькими огоньками кабинки, что скользили вверх-вниз вдоль стен палаццо, были такими крошечными, что они втроём еле туда влезли, Ансель буквально физически ощутил, как напряглись магнитные зажимы чужих пиджаков, его же мантия моментом неприятно прилипла к спине. Мерзость какая. К этим постоянным мизансценам было невозможно привыкнуть. Дрон, оставшийся снаружи, мельтешил крылышками лопастей на воле, покачиваясь у самого лица по ту сторону стеклянной преграды, пока лифт разгонялся.

Отсюда, сверху, три завывающие и пританцовывающие баобабы и заключённая в их треугольник сотня выглядели совершенно устрашающе, почему эти странные существа с гигантскими nachos (кажется, что-то из латиноамериканской кухни, но поди их пойми) на голове считались местными за предмет обожания, оставалось для Анселя очередной загадкой. Впрочем, в Латинаме День мёртвых тоже справляли весьма экзотично, так что подобная случайная апроприация чужой культуры тоже, наверное, имела какой-то скрытый смысл и вряд ли была проявлением расизма, которого, впрочем, тут всегда хватало.

К счастью для Анселя, внутренняя камера палаццо благополучно исчерпалась, ухнув в чёрную пустоту под полом, голографические карги исчезли, музыка стихла, лифт продолжал подниматься уже в приятной тишине под ненавязчивый мотив отсчёта уровней.

Так, погодите, а как сюда дрон теперь попадёт?

На выходе из лифта Ансель, бестолково оглядываясь, принялся мучительно поправлять совершенно испорченную мантию. И чего теперь? Впрочем, привычный стрёкот раздался из-за угла уже спустя считанные секунды. Хороший дрон, хороший, к ноге.

Рядом перетаптывались встречающие. Только не говорите, что сейчас начнётся обычный местный bazar.

Так и есть, направляются к нему.

— Уважаемый, простите речь, есть один вопрос, в смысле момент. Тут такое дело, точнее, проблемка...

Ансель сделал резкий останавливающий жест, после чего акцентировано покосился в сторону дрона.

— Вы видельи́ этот прибор? Йесли вы не прекратите йетот разговор немьедленно, вам придьётся искать другого поверенного, это йясно-о?

Кажется, до них дошло. Тот, что поменьше и полысее, засопел носом и поволок другого в сторонку, где они принялись едва слышно переругиваться, временами зыркая в его сторону. Ансель спокойно ждал, пока они выговорятся. Наконец ему надоело.

— Вы в курсье, что мойё времья́ оплачьваетсья?

Реплика наконец простимулировала парочку на искомые действия. Время Анселя действительно, на московском канцелярите, «оплачивалось» по местным меркам непозволительно. А что, поверенный-экспат нынче дорог.

— Пройдёмте, пройдёмте!..

Что-то тут не так. Вроде шло как обычно, но отчего-то Анселю всё больше становилось не по себе. Ладно если эти двое оглоедов просто, что называется, ramsy popootall, совсем другое дело, если тут скрывается какой-то подвох. Пока они шли изгибающимся коридором куда-то в обход шпиля палаццо, Ансель принялся ворошить в памяти детали дела. Кто-то из старожилов местного клана дотянул на аппаратах и переливаниях до пресловутой сотни, после чего местная медицина по обыкновению делала лапки кверху, при этом задирая такой ценник, что даже неслабые прайсы Мегаполиса становились не такими уж заоблачными. Другое дело, что местных в геронтологические центры Мегаполиса, не говоря уже о кратере Кабеус, никто бы не пустил, даже будь у них все деньги стольного Москова. К тому же здешние коновалы не только не умели адекватно производить Третью фазу, но и вообще не давали после достижения, как здесь выражались, dozhitie никаких гарантий, что пациент будет оставаться в сознании.

Ну и главное, согласно принятому полвека назад пенсионному кодексу, весь социальный капитал радостного старожила при таком варианте благополучно возвращался администрации, становясь недоступным для наследования.

Зная здешние нравы, бодрых babooshkas,благо до столь преклонных по местным меркам лет доживали исключительно они, в таком разрезе живо бы принялись отправлять на тот свет безо всяких церемоний. Удачно передавленный ногтем страждущего родственничка катетер порой творил чудеса, недоступные даже самой продвинутой медицине, но закон благоразумно давал клану несколько альтернатив погуманнее. Можно было просто дождаться естественной смерти, после чего горюющая по безвременной кончине старушки община хоть и оставалась без социалки, зато могла заполучить по внеконкурсу, то есть за взятку, материнский сертификат, что регулярно и делалось, судя по снующим внизу «маленьким императорам», а можно было и продать вакансию другому, более успешному клану за весьма солидное вознаграждение, причём социальный капитал обычно оставался продавцам. Тут важно было угадать со временем передачи прав. Уже завтра они будут стоить куда дешевле. Именно об этом и был сегодняшний праздник мёртвых. Именно об этом гласило число «130». Именно поэтому все так и спешили.

— Сюда, пожалуйста.

Большое панорамное стекло внешней стены палаццо давало приличный вид на центральный Москов во всём его сером великолепии. Тающие в сыром мареве пентагоны башен и льющийся сверху нескончаемый дождь. Если зажмуриться, можно попробовать представить себя в самом сердце Мегаполиса. Но нам тут некогда жмуриться. Здесь это попросту небезопасно.

Наконец, прибыли на место. В просторном помещении собралась изрядная толпа таких же пиджачных. По возрасту все как на подбор — от девяноста и выше, все озабоченные, самим скоро поди сюда, если дотянут. Биотехнологии с каждым годом всё эффективнее, а потому дороже. А без них ты через полгода от банальной подагры будешь просить племянников придушить тебя побыстрее подушкой. В мире, где жизнь стоит таких денег, она моментально становится очень ходовым товаром. И смерть вместе с нею. Что ж, приступим, надо только всех левых разогнать.

— Господа, прощью. Шу.

Местные твёрдые согласные Анселю никак не желали даваться. Однако призыв возымел действие, в зале осталось по одному представителю сторон плюс адвокаты, которые также спешили зафиксировать сделку стрекочущими под потолком дронами.

Ансель ещё раз бегло просмотрел бумаги, так, согласие на эвтаназию по социальным требованиям, договор о передаче сертификата на dozhitie,биопаспорт пациента, ладно, пройдёмте в палату.

Пациентом на этот раз оказался мужчина с виду совсем не на сотню, бодренький такой лысоватый мужичок с осоловелыми глазками и слегка не в себе. Можно его понять. Рядом с его креслом помигивали часы, ведущие обратный отсчёт. На них оставалось два часа тридцать пять минут.

Пока советники сторон проводили стандартный опрос наследователя «вы подтверждаете, вы уверены, подпишите здесь, а теперь здесь», Ансель молча стоял чуть в сторонке, чтобы не загораживать дрону запись. Палата была убрана какими-то белыми цветами, никогда таких не видел. Видимо, пациент их любил... ну да, любил.

Анселя почему-то начало мутить. Какая-то дичь, если вдуматься, человек ещё может жить и жить, но за него уже всё решили, да и сам он, поди, всё для себя решил. Да родись он в Мегаполисе, а не в Москове, глядишь, спокойно бы с пенсионного счёта снял аванс за Третью фазу, ну ладно, в кредит лет на двадцать, а там тебе, глядишь, уже и сто двадцать, и сто сорок. Вот не надо этого, жалость в нашей работе только вредит, чего разнюнился.

— Стороны подтверждают легитимность сделки?

Грохнули о стол две увесистые круглые печати, прошелестели вензеля подписей, тренькнули баркоды контрольных сумм. Подобное у них тут очень ловко получается, в других частях света искусство полвека лет как вымершее.

Ансель чинно проследовал обратно в залу, где уже начинали потихоньку, с уголка, nacrywhatt столы. Праздник же.

Теперь его черёд.

Подобрав полы мантии, чтобы не забивались под старомодные колёсики кресла, Ансель принялся размашистыми жестами тасовать акты с цитатами из уложения. Не то чтобы подобное требовалось протоколом, все документы он подготовил заранее, только пропуски в формах дозаполнить, но надо же объяснить местным, за что ему вообще платят. Это сюда, это вот сюда, тут красиво промокнуть чернила, тут песочком присыпать, сургучу, сбоку верёвицу с кистью пустить, всё чин по чину.

Виртуальные документы, по сути, ничем не хуже старых гроссбухов, да и оформление под стать. Запнулся Ансель на ровном месте. Буквально на долю секунды, а запнулся. Вашу ж мамашу.

Чёртова память, годами натренированная запоминать бесконечные индексы да хэши документов,не подвела. Ансель механически продолжал процесс тасования бумажек, чтобы со стороны всё было достоверно, но под мантией уже опять стало сыро и горячо, а шею защекотало.

И ведь документы все были в порядке, не подкопаешься, если бы не одно «но». Тот акт осмотра пациента, что ему прислали вчера для камеральной проверки, был с другим номером блока. Тоже подписанный по всем правилам, чин-чинарём, контрольные суммы все на месте. Но документ был другой.

Надо что-то решать, причём срочно, но пока тебе в затылок будут дышать пиджачные, ничего не выйдет.

— Проститье, гдье здьесь у вас туальет?

— Да как обычно, там, по коридору.

Вот и славно, подхватившись, хотя и тщательно соблюдая подобающую его позиции вальяжность, Ансель шмыгнул за угол, мигом заперся в кабинке и принялся там листать архив своего «ай-би».

Ошибки не было. То-то moozhick молодо выглядит.

Решение было принято мгновенно. Ансель потащил через голову мантию, а сам пока дал команду дрону осмотреться. Вроде никого. Отсюда до лифтов в обход центральной оси палаццо метров пятьдесят наверное. Здание общественное, никаких специальных систем блокировки здесь предусмотрено не было. Ну, попробуем сегодня сэкономить на операционных расходах, как говорили в twosovka. Два совка. Смешно. Анселя начала бить нервная дрожь.

Ичто самое неприятное — едва заметное же отличие в данных, пропустить такое вообще не проблема. Но теперь эта самая проблема встала перед Анселем во всей своей неприятной красе. Будь перед ним обычный случай мошенничества с социальным капиталом, как тут зачастую бывает, Ансель молча бы вызвал социальную полицию и всех делов, но поглядите вокруг, это же богатый, серьёзный клан, зачем им эти бирюльки. От всей истории резко пасло большими неприятностями, и Анселю они были совершенно не нужны.

Без мантии, в белой рубашке и зауженных брючках, он вполне мог сойти за стафф, что бегал тут со скатертями да samovar. Вот, полотенце на руку, так лучше. Главное не попасться на глаза этим милым пузанам, правда? Так, дрон в карман, глазки в пол и пошли-пошли-пошли. У лифтов стоял какой-то ochrannick, но он даже не посмотрел в его сторону, вот и прекрасно.

Только когда в лифте привычно заложило уши, Анселю удалось перевести дух. Внизу слишком много народа, они не рискнут там его хватать, слишком много глаз и ушей. Теперь подумаем о главном, что теперь делать. Найти пропавшего razvodyashy физически им будет непросто даже в относительно скромном по размерам Москове, знаем мы разные методы... но, положим, они смогут. Дальше что? Время торопит, проще найти нового, менее привередливого стряпчего. Часы у бедолаги в палате тикают. А там глядишь и... лифт больно ударил по и без того ватным ногам Анселя и остановился.

Твари, сообразили.

— Прошу вас не делать резких движений.

Какие уж тут движения. Судя по доносящему снизу глухому умц-умц, даже до средних уровней палаццо не удалось добраться. Вот попал так попал.

Лифт снова двинулся вверх, не желая слушаться его нервных ударов кулаками по сенсорам.

Гадёныши. Всё-то у них схвачено.

Лифт, однако, до верха не добрался, табло мерно помигивало числом 57, потом всё-таки дзынькнуло и створки распахнулись.

— Прошу вас, Ансель, на пару слов.

Французский говорившего был таким ровным и безэмоциональным, словно эти слова произносил вокорр. Куда там дворецкому внизу с его чудовищным произношением. Кажется, игры кончились.

— Проходите, не беспокойтесь, вам ничего не угрожает.

Ему бы угрожало разное, даже уматывай он уже сейчас на своей tachka в сторону от Старого Сити вдоль третьего перегонного радиуса.

Ансель сделал пару осторожных шагов, лифт за ним тут же решительно захлопнулся. Никого. Освещение дежурное. Кажется, весь сегодняшний dis-catch сюда не добрался.

— С кем имею честь?

— Давайте обойдёмся сегодня без имён, но если вам важно, можете называть меня, например, мсье Ру.

Очень смешно. Мсье Рыжий. Клоунаду разыгрываем, значит.

— И что же вам от меня надо, «мсье Ру»?

— Важно не что нужно мне, — рассудительно продолжил голос. — Важно, что нужно вам.

Начинается игра в кошки-мышки. Знакомый bazar.

— И что же мне нужно?

— Благополучно покинуть палаццо и отправиться к себе в апарт-отель, разумеется.

Ансель сделал над собой усилие, надо срочно успокоиться.

— Ну, допустим.

— Прошу вас проследовать прямо по коридору, кабинет 57-24, там будет удобно обговорить все детали.

На полу тут же замерцали светящиеся стрелочки смарт-краски.

По указанному номеру располагалась обычная офисная переговорка с двумя креслами и столиком, по внешнему стеклу текли плотные струи дождя, делая его почти непрозрачным, Вопреки ожиданиям, Анселя здесь никто не дожидался, во всяком случае во плоти, а вот знакомые документы лежали ровно в том же порядке, что и наверху, намекая на прямое соединение проекторов.

В противоположном кресле между тем материализовалась мужская фигура аватары, тоже, наверняка, взятая из стоков, не к чему прицепиться. Ансель остался стоять даже после приглашающего жеста.

— Ансель, скажите, какой момент вас настолько смутил в сегодняшнем кейсе, что вы в итоге поспешили оставить высокие договаривающиеся стороны?

— Мне не нравится, когда меня держат за дурака.

— А конкретнее?

— Вам следовало проделать всё тщательнее, «мсье Ру», даже после поверхностного осмотра документов мне не составило труда отыскать экземпляр того, что хранилось на месте текущей медкарточки нашего пациента. А кто-нибудь подотошнее вас расколет вообще на раз-два. Поедете в Kolymah всей khodla.

— Вы, я смотрю, поднаторели в местном диалекте, дорогой Ансель. Однако взгляните на документы внимательнее, с ними всё в порядке.

Вот дерьмо, быстро работают. Не знай Ансель, куда смотреть, всё было бы идеально.

— И тем не менее, подлог мною был обнаружен, дрон уже транслировал все копии в репозиторий, до которого вам не добраться. И если со мно...

— Если мы договоримся, никто ни о чём не узнает, и в накладе вы не останетесь.

Хкм, местные умели вести переговоры. Коротко и по делу.

— Ну, или так.

— Ансель, поймите, нам не нужны проблемы ни с вами, ни с законом, что бы в Москове не понимали под этим словом. Документы, являющиеся основным артефактом сегодняшнего мероприятия, это всё, что нам нужно.

— Которые прикрывают банальное убийство, я же видел, парню едва восемьдесят, он моложе меня!

— А если предположить, что час спустя этот самый «парень» благополучно покинет палаццо с приличной суммой в неотслеживаемой крипте, ваша совесть будет спокойна?

Ансель рухнул в кресло и засопел. Ему такой поворот не приходил в голову.

— Вы же сами понимаете, несмотря на формально большие суммы сделки, всё это не ради денег. Поверьте, участники сегодняшнего радостного события в полном составе уйдут отсюда довольными. И вы в том числе, если мы договоримся.

— А иначе что?

Фигура пожала плечами.

— Не будем об этом. Я стремлюсь в данный момент добиться совсем иного. Скажем так, я заинтересован в благополучном исходе, но у меня, разумеется, остаются и иные варианты.

«Мсье Ру» упорно употреблял единственное число, как будто каждый раз подчёркивал некую личную связь с Анселем, понимаешь, bratahn,мы тут одни, свои люди, все всё понимают. Сколько, мол?

Мысли неприятно метались, не желая собираться в кучку. По большому счёту, что бы ему тут ни говорили, выбора у Анселя немного. Благополучно утёкшие данные ему, несомненно, дают некий рычаг воздействия, но в остальном его положение оставалось более чем шатким. Надо договариваться, не за подобное ли razvodyashy получают свои деньги?

— Давайте прямо, вам нужно, чтобы всё было чисто и я не проболтался. Мне нужно закончить свою работу так, чтобы потом не просыпаться по ночам от любого шороха.

— Вы невероятно точны, Ансель, в своём описании дилеммы. Резюмирую, если мы выясним, что дело для нашей стороны недостаточно щепетильное, чтобы вам приходилось опасаться за свою жизнь, то вам и не будет никакой надобности пытаться нам навредить, более того, каждый из нас, как мне представляется, будет заинтересован в дальнейшем плодотворном сотрудничестве.

— Вот не надо, «мсье Ру», поверенный не может занимать чью-то сторону по контракту, даже неофициальному, если кто-то пустит слух, моя карьера здесь будет закончена.

Тень сделала короткий полупоклон.

— Принято, я уважаю вашу независимость и профессионализм. Значит, ограничимся единомоментным соглашением. Что касается дела, то вы же понимаете, что даже Москов не позволяет открыто торговать социальным капиталом и биоконтрактами. Но рынок всё равно существует, и это рынок очень серьёзных игро...

— Догадываюсь.

— Не перебивайте. Дело — обыкновенное. Одной из высоких договаривающихся сторон очень нужна квота. А у другой высокой договаривающейся стороны, скажем так, есть необходимость с одной стороны скрыть часть активов, ну, и породниться с другим кланом тоже было бы неплохо. Вы же видели контракт.

— А кто тот... подставной?

Тень сделал широкий жест, мол, какая разница.

— Обычный актёр-заместитель, нанятый за небольшую мзду, чтобы изобразить на похоронах усопшего. Зачем его вообще убивать, тело в любом морге можно взять не задорого. А после кремации проверять уже будет нечего.

— А как же, так сказать, оригинал, он же после всех манипуляций будет официально мёртв. И, следовательно, какая там Третья фаза.

Тень усмехнулась.

— Вы не поверите, какие широкие горизонты открываются в Мегаполисе перед формальными трупами. В любом случае, вы когда сюда ехали, знали, что День мертвеца не бывает без мертвеца. Ваше чувство прекрасного до сих пор ничто не коробило, не так ли? Так что прекратите кривляться, вы тоже не ангел.

— Ладно, вы меня убедили. Давайте обговорим условия.

— Никаких условий, дополнительная часть гонорара уже переведена на ваш анонимный валет, можете в этом незамедлительно убедиться.

Ансель скосил глаза на всплывший в углу зрения транспарант и еле удержался от излишне эмоциональной реакции. Ого.

— Мы счастливы?

Анселя всегда бесил этот нарочитый американизм.

— Да, вполне.

— Тогда прошу закрепить сделку, тем более что она, как видите, совершенно легальна.

Да уж, постарались, специалисты работали. От былого косяка в контрольных проводках не осталось и следа.

Ансель деланно вздохнул и без дальнейших слов принялся довёрстывать коммит в репозиторий. Ну вас к чёртовой бабушке, делайте тут со своими pockoynick что хотите. Какое ему вообще дело. Все свидетели, его совесть чиста.

— Прекрасно. Вас проводят. Но имейте в виду, если пожелаете, вот моя визитка.

Чёрная карточка с аккуратно выбитым по ребру баркодом и без единой надписи лежала на краю стола.

— Нет, спасибо, всё-таки откажусь.

— Ваше право.

Мордоворот-ochrannick с постной миной топтался у лифта. Аккуратно, двумя пальчиками, протянул Анселю запаянный пакет с мантией внутри. Как мило. Быстро провёл через балаган в центральной камере — там уже традиционно лежала вповалку гостевая pyann. Пока Ансель возился у своей tachka, аккуратно и ненавязчиво стоял в сторонке. И только провожая его взглядом на камеру заднего обзора что-то коротко буркнул в рукав.

Вырвавшись под бесконечный дождь, Ансель постарался пару раз вдохнуть-выдохнуть, расслабиться не получалось. Пока набирал высоту, в голове словно что-то защемило и не отпускало. Потирая голову над ушами, Ансель полез в холодильник за минералкой и припасённой там пачкой спазмолитика. Надо будет дома принять что покрепче.

Может, тогда он сможет, наконец, расслабиться и выкинуть всю эту ерунду из головы. Какой-то момент, который он упускал. Вашу ж мамашу.

Да какое там «момент», он упускал буквально всё. Даже если предположить, что мьсье Рыжий говорил правду, то зачем в таком случае нужно было вообще устраивать всё это представление с pominkas. Вполне можно было ограничиться тихим мероприятием в отдельной палате местного госпиталя, и дюжине пиджачных пузанов не пришлось бы тереться у постороннего им moozhick, изображая страждущую его упокоения родню. Да и то сказать, они же зачем-то подходили к нему в коридоре, чего-то от него хотели. Вряд ли, будь дело нечисто, они бы стали дополнительно привлекать внимание razvodyashyк деталям вроде как самого рядового дела. Следовательно, они тоже были не в курсе podstava, решая свои мелочные делишки.

Ансель вывернул шею, пытаясь высмотреть позади башню палаццо, но та уже давно скрылась в пелене.

И самое странное творилось вокруг возраста фигурантов дела. Зачем молодого изображать долгожителем? Всегда делали наоборот, да и то, в сговоре с врачами, чтобы потом поделить откаты со страховых выплат. Кому вообще придёт в голову изображать добровольного мертвеца, перешагнувшего свою сотню?

Рыжий проговорился в одном моменте — репозитории живых и мёртвых действительно хранились раздельно, никому не пришло бы в голову сравнивать карту пришедшего на приём к гериатру со слепками геномов пациентов труповозки в далёком Москове, потому поступи такой пациент на проведение Третьей фазы где-нибудь в Исландии, никто бы ничего не заподозрил. Мало ли, жил себе дедуган на островах, а тут прихватило с раком простаты или ещё чем столь же банальным, тут же дедушка и вспомнил, что личного валета на имплантацию клонированных т-лимфоцитов с восстановленными теломерами вполне себе хватает. Вот, смотрите, токен с неотслеживаемой криптой на всю сумму. Давайте сюда мою долю бессмертия.

Но восьмидесятилетнему Третья фаза бесполезна, а то и вредна. Свои стволовые ещё слишком активны, привет, куда более тяжёлая онкология, какой там рак простаты. Да и Альцгеймер не дремлет ввиду благополучно спящего в позвоночном столбе герпеса пятого типа. Опять же, опасно, первый же осмотр — какая тебе сотня, moozhick, и калий-аргоновый анализ состава крови первым делом покажет, что всю свою жизнь ты прожил вдали от любых островов, питался в основном всякой гидропонной дрянью с высоким содержанием транс-жиров. Нет, версия Рыжего никуда не годилась.

Гораздо проще было поверить, что и pominkas были настоящими, и даже pockoynick действительно планировал сегодня благополучно попасть в царство мёртвых, пусть и оставшись при этом живым.

Но в таком случае к чему весь khipeshс подменой документов? Просто оформляем эвтаназию и готово, никто не подкопается, разве что конкурирующий клан натравит на наследующую сторону проверку соцслужб. Даже при местном barduckигры с социальным капиталом могли выйти излишне хитрым делягам боком. Но Ансель же сам видел!

Пальцы даже без помощи аугментации машинально отбарабанили стодвадцативосьмисимвольную комбинацию кода от репозитория. Нужно ещё раз взглянуть на тот, первый дамп. Сердце Анселя снова заколотилось как бешеное.

Так, вот оригинальная медкарта. Ничего особо подозрительного. Зачем человеку вообще может понадобиться нелегально получить свою сотню и умереть? Хотя... судя по медкарте, возраст пациента указан «по результатам осмотра». Официальной даты рождения нигде не фигурировало. Так, схема генома, высокочастотные аллели, гаплогруппы по игрек-хромосоме и митохондриальному ДНК... всё прекрасно, но кто он вообще такой? Смотрите, поступил без сознания, пришёл в себя, от дальнейшего лечения отказался, ага, теперь понятно, почему эта штука вообще всплыла, просто плохо подчистили в первый раз, вот оно и попало в выборку при автоматическом сборе пула данных. Идиоты.

Что же ему теперь делать с этим всем?

Некий Джон Доу, осмотренный тридцать с гаком лет назад в одной из клиник Мегаполиса, теперь очень хотел умереть своей смертью. Кому нужны такие сложности? Предположим, что в столетней давности архивах ещё полчаса назад можно было найти данные о том самом геноме.

Ансель откинулся в кресле и закатил глаза под потолок, пытаясь ухватить ускользающую мысль за хвост.

Среди клиентов Анселя постоянно ходили слухи о некоей Четвёртой фазе, которую, дескать, давно изобрели где-то в недрах таинственной Корпорации, да только продукт на рынок не пошёл из опасений за социальные волнения. Живи после Четвёртой хоть ещё сто, хоть все двести. Дескать, после процедуры никакими анализами тебя не отличить от тридцатилетнего. Вот и существуют среди нас древние мафусаилы, родившиеся ещё в XX веке, первыми преодолевшие порог биологического перехода и тут же накрепко закрывшие за собой эту вожделенную дверь.

Ансель потряс головой. Какая только ересь из репертуара сторонников теорий заговора в натруженную голову не начнёт лезть после тяжёлого дня.

Впрочем, как раз эту теорию несложно и проверить. Обычно в контракте от принимающей стороны уже внесён готовый выгодоприобретатель. И он, согласно закону, являлся исключительно физическим лицом. То могла быть мать будущего ребёнка, но куда чаще для контракта предоставлялся готовый биологически выверенный, а потому сам по себе драгоценный эмбрион.

Ансель заносил палец на виртсенсором таким театральным жестом, будто претендуя на главную роль в дорамах. Ну и правда, чего только...

Схема генома, высокочастотные аллели, гаплогруппы по игрек-хромосоме и митохондриальному ДНК. Идеально совпадающие с геномом Джона Доу.

Ансель, не веря собственным глазам, дал команду на сверку полных последовательностей. Перед ним была точная копия за исключением одного момента — на него смотрела рекомбинантная копия оригинала. Как если бы геном разобрали на гаметы и снова собрали в полную соматическую последовательность, только митохондрии и половые хромосомы оставили как есть. Нельзя было назвать подобного соискателя на право жить полным клоном, но по результатам секвенирования выходила полная генетическая реплика одного-единственного родителя мужского пола, полностью сбросившая всякие следы старения.

Четвёртая фаза.

Вашу ж мамашу.

Ансель попытался оттереть пот с мокрых ладоней. Оглянулся вокруг. В плотном потоке второго вылетного диаметра на эшелоне трёхсот метров понять, следует за ним кто-нибудь или нет, было нереально. В пределах видимости были сотни таких же спешащих по делам каров.

Давай по-чесноку, шутки кончились. Ансель аккуратно подготовил инфопакет, заскеджулил его автоматическую отправку по семи разным узлам сутки спустя, после чего на всякий случай сменил пароль. Вышел из репозитория, выдохнул. Нет, всё-таки ту медкарту нужно ещё разослать отдельно, как всякий razvodyashy, он навскидку мог назвать десяток людей, которым бы такая инфа очень пригодилась.

Пароль не прошёл.

Неужели ошибся при вводе? Да нет. Может, впопыхах не заметил, что смена пароля не сработала? Старый доступ тоже вызвал лишь истеричный зуммер «ай-би». Вашу ж мамашу!

Секунду спустя в кабине раздался короткий тревожный гудок и его карпод нервные гудки соседей по потоку принялся сам собой смещаться куда-то в сторону, выходя из коридора.

Ансель отчаянно заколотил по сенсорам отключения автоводителя, но они также не желали слушаться. Уже окончательно паникуя, Ансель рванул на себя рычаг экстренной посадки. Результат оказался не совсем таким, как он ожидал. Наступила отчаянная тишина, все четыре несущих ротора остановились, кар тут же безвольно повалился вниз по загибающейся баллистической кривой.

Безвольно болтаясь в автоматически затянувшихся ремнях безопасности. Ансель с выпученными глазами продолжал следить, как на него надвигается частокол офисных башен. В застывших роторах вовсю улюлюкал ветер.

Кажется, его время истекло.



XXII. 16. Старатель



Гермодверь снова заклинило.

Да как же так-то. Кряхтя и охая, Линдстрём потянул стонущий металл на себя. Обратная связь экзоскелета послушно дошла до красных маркеров и беспомощно застыла, подвывая в ушах сиреной. Не надо так делать, старина, и технику попортишь, и сам убьёшься, а ты нам покуда нужен живой.

Помните, был на Церере случай, один деляга нашёл на участке осколок. Ну как осколок — каменюка такая метра два в диаметре. Каменюка и каменюка, бери в обоз да волоки на скупку, там такие в цене. Только камушек тот поди окажись ядром импактного астероида, поди пойми какого металла, тонн на 50 весом. Тянет-потянет, вытянуть не может. Деляга не растерялся, предохранители с подъёмника сорвал, ума палата, да так в итоге и улетел вместе с тягачом в свободной плавание. В телескоп его только на третий сол разглядели, кумекая, что за неопознанное тело на дальних радарах болтается. А тело оказалось не столько космическое, сколько свежемороженое. Так и болтается с тех пор в поясе Хильд непрошеным гостем, не ловить же его.

С местной гравитацией шутки плохи, три процента от земной дают вам приятное чувство уверенности в себе, а что, стоим на своих двоих как люди, не падаем, под потолком не телепаемся, удобно. А только одно неловкое движение — и тебя уже подбросило метра на два, несмотря на двухтонную оболочку. Блокировка усилителей на то и рассчитана — чтобы разом за первую космическую не уйти. Тут она смешная — три сотни метров в секунду.

Впрочем, если тягачи не курочить, то никуда ты с поверхности не денешься, ни у какого миоусилителя не хватит мощности отбросить оболочку больше чем на полсотни метров. Проблема в другом — сама оболочка достаточно хрупкая, и сорвавшийся манипулятор её легко повредит, а там уж у незадачливого деляги будет максимум полторы минуты до отключки. Тут тоже были разные случаи, и на попойке в куполе любят травить байки про серебристый скотч и гермопену на выбор, одна проблема — всё это неправда. Когда тебя волочёт в клубах снежной пыли в стремительно сдувающейся двухтонной оболочке, тут тебе не до скотча. Если ты с напарником, да на надёжном фалу — тогда у тебя есть шанс, а вот одинокий деляга, сорвавший манипулятор на красном усилии, может винить в случившемся лишь самого себя.

Ну же!

Гермодверь всё-таки подалась, с жутким скрежетом выдвигаясь из рамы сперва на миллиметр, потом на два. И наконец потом с ясно слышимым через ступни скрежетом вывернулась наружу. Уф.

Линдстрём выпростался из рукава и принялся яростно утирать залитые потом глаза. Вот так всегда, стоит на секунду понервничать, как тут же кондиционирование оболочки сдаёт. Сколько ни плати настройщикам, хоть озолоти сволочей, и всё равно ты же на Церере, мать её, здесь никогда не будет нихрена работать.

Впрочем, на гермодверь Линдстрём зря наговаривал. В пазу издевательски серебрился размолотый в муку синий лёд. Ну, а что ты хотел. Мазанул наверное ступнёй при выходе, не посмотрел как следует, и получи. Спасибо, что гермодверь не сумела захлопнуться, иначе пришлось бы потом вырезать из корпуса.

И главное всего делов — Линдстрём нашарил перчаткой баллон, что висел в нише рядом с огнетушителем и запасными батареями, и буквально парой взмахов сдул всё лишнее за порог. В отсутствии атмосферы струя углекислоты буквально сметала всякую мелочь за пределы видимости, электростатика на створке гермодвери успешно мешала посторонней пыли налипать. Просто не твори ерунды, и проблем не будет.

Со второй попытки Линдстрём благополучно гермодверь закрыл, для верности дождавшись завершения опрессовки. Есть, датчик благополучно загорелся зелёным.

Ладно, потопали.

Ровер хотя бы, в виде исключения, в этот сол не артачился. Техника простая и надёжная — четыре электромотора на каждой полуоси, тороидальные пустотелые колёса из мягко пружинящей проволочной сетки хитрого плетения, ну, и актуаторы осей, чтобы ловчей разворачиваться. Питается от батарей или фотоэлементов, а много ему и не надо. И всё равно нет-нет, да и приключится с колымагой какая неприятность — то торчащий кусок льда сетку продавит, так что вся конструкция начинает на каждом обороте лягаться и подпрыгивать, то актуатор заклинит, беда одна. Впрочем, Линдстрём не жаловался. Всё лучше, чем пешком, при площади делянки в четыреста квадратных километров туда-сюда не набегаешься.

А деляночка-то знатная!

Одних только плутоидных камней — уж пять штук сыскано, не хвост кометий. Линдстрём знавал иных деляг, которые про плутоиды и не слышали. Нет, конечно, каждого уважающего себя делягу на Церере периодически тянуло взяться за металлоискатель, но одно дело браться — совсем другое сыскать. Ну один сол поищешь, ну два, дальше только и оставалось, что возвращаться своих «коров» пасти.

К слову о «коровах». Линдстрём на ходу сверился с планшетом. Вроде всё нормально,X-32почти заполнена, надо будет на обратном пути завернуть к ней на осмотр. Как-то быстровато она, как бы не залипший датчик, знаем мы их. Тритий штука простая, рассеян по всей поверхности равномерно, выпаривай себе из ледяного реголита, ни быстрее, ни медленнее. Впрочем, кто её знает, может, удачно в ночную фазу вошла, на возвышенности, вот тебе и лишние световые полчаса на подзарядку в сол, они же самообучающиеся, «коровы»-то, вот и выбилась в спортсмены-разрядники.

Ладно, не до вас сейчас, живы-здоровы и ладно.

По дороге вообще глаз да глаз, лучше вообще не отвлекаться. Всё та же слабая церерская гравитация играет с вами злую шутку, поскольку тяжесть тяжестью, а инерционную массу вообще-то никто не отменял. Две метрических тонны оболочки плюс почти тонна ровера — вот и получите подсигавающий на малейшем камушке танк на пружинках, который так и норовил сорваться в юз или вообще перевернуться в неловком прыжке. Так что рулить им надо было внимательно, не слишком быстро, но и не слишком медленно — а не то завязнешь в ледяной крошке реголита.

Впрочем, на этот раз добрались без приключений.

Рабочий квадрат деляночки Линдстрём обрабатывал уж пятнадцатый сол, и как-то дело всё не ладилось.

Главное квадрат-то ну такой на вид богатый, сами поглядите, металл под солнечными лучами так и поблескивает. И никаких следов гляциологии, все эти сыпучие льды, выпячивания, трещины-разломы, ничего такого. Ровная, как стол, старая равнина, на которую, как и положено, все эти миллионы лет благополучно валилось с небес всякое, рассыпаясь при импакте в пыль, что и придавала окружающему ледяному реголиту этот непередаваемый оттенок. А вот самые твёрдые осколки — отбитые миллиард лет назад от голых металлических ядер плутоидных карликовых планет типа Ириды — они оставались в целости, залитые в приповерхностном слое ледяной глазурью, поджидая того делягу, что сумеет его отыскать. Тут вам и банальный никель, и нередкое золото, но главное — редкоземельные металлы высоких кларковых чисел, которые на Церере особо ценились.

Это вам не гелий с трипротоном, по сути, окромя водяного льда и его производных в виде топлива всех сортов на старушке ничегошеньки и не было, каждый атом приходилось заводить или выуживать из фильтров промышленных харвестеров, именуемых тут «коровами». Но самая мякотка была для них недоступна, поскольку скрывалась как правило на глубинах до десяти метров. Туда просто так с ледорубом не подступишься, там лёд от мороза твёрдый, как сталь. На то и маталлоискатель, чтобы астероид на глубине сыскать да извлечь.

Но это в теории.

На практике лёд тут, под поверхностью, был настолько замусорен мелкими осколками, что ты поди расслышь, что там творится. Для этого и смекалка нужна, и соображение.

Вот и сейчас Линдстрём, аккуратно спрыгнув с ровера у крайней пометы, принялся выгружать на лёд всё необходимое: буи, петли вспомогательных резонаторов для построения фазированной решётки, набор лазерных дальномеров для вящей точности, ну и прочую мелкую машинерию. Собственно металлоискатель был давно развёрнут — сложная многосуставная конструкция на таких же, как у ровера, проволочных колёсах. С прошлого сола металлоискатель успел как следует зарядиться, и теперь приветливо мигал зелёным в ответ на сигналы Линдстрёма.

Разметив площадку для работы на сегодня, тот с хозяйским удовольствием принялся наблюдать, как самоходные агрегаты врассыпную разбежались по точкам, а вот и картинка.

Линдстрём крякнул с досады.

Это снова было не то, что всякий деляга жаждал бы увидеть после всех трудов, не говоря уже о заклинившей гермодвери. Да, под самой поверхностью всё было красиво — прожилки импактных загрязнений, каверны пустот, небольшие трещины, в которых поблескивали крупинки металла. Самые крупные из них можно будет высверлить, «коровы» с удовольствием хрумкали ледяные керны, выплёвывая в поддон всё интересное, так что только красивыми искринками разлетался вокруг морозный десублимат.

Но это всё мелочи. Звезда и жизнь деляги выглядела иначе. Где же вы, где, небесные каменюки, так вас растак.

Линдстрём крутил настройки решётки так и так, но всё без толку. На глубине четырёх метров начиналась глухая беспросветная тишина, ни единого сигнала. Что бы эта фигня значила? То ли металлоискатель барахлит, то ли там образовался не пойми с какого перепугу пузырь идеально монолитного льда, какого попросту не бывает.

Нет, это безобразие надо уяснить.

Бур ждал своего часа тут же неподалёку.

Универсальная вещь, хочешь, каверны курочи, хочешь, обтачивай ядро прям на глубине, чтобы яму вокруг не копать, а прямо так, целиком, через наклонный шурф тягачом извлекай каменюку на поверхность. И главное сносу буру нет, Линдстрём его по случаю у трассера заезжего взял, они этой штукой антирадиационные укрытия высверливают в хондритной толще, при желании может выгребать это дело декатоннами. А тут на Церере что? Лёд штука пластичная, чуть подашь усилие — только ошмётки летят. Прочие деляги куда более скромными агрегатами пользовались, а тут и подавно без проблем порешаем.

Бур с утробным урчанием закрепился якорями в метровой приповерхностной толще льда, и уже спустя полчаса принялся деловито подавать наружу перемолотую снежную кашу, только успевая отгребать, пока не остыло. Бур при своей мощности разогревает лёд от трения до двухсот семидесяти кельвинов, по сути такое мороженое пополам с каменной пылью, стоит ему полежать секунду на вакууме, как тут же обратно смёрзнется, поди отколупай потом киркой али ломом.

Так что Линдстрём не зевал, вовсю шуруя манипуляторами оболочки. Тут оно сколько, кубометр всего отгрести и можно менять наконечник.

Что он вообще хочет увидеть, когда достанет керн? Лёд и лёд. Ну, отчего-то чистый. Мало ли что деляга на Церере может повстречать странного. Может, старый импактный кратер разом залило криовулканом и вода мгновенно смёрзлась с окружающим льдом, что ей сделается. Да вон кратер Данту почти весь такой, недаром там деляг не водится вовсе. Плюнь ты на этот участок, переходи на следующий. Но вот упёрся и всё тут.

Линдстрём насуплено смотрел, как керновый снаряд уходит на глубину. Метр, два, три, четыре, конец ствола. Сейчас пойдёт импульс. Ледяной керн при ста шестидесяти кельвинах лучше пробоем брать.

Бздынь!

Э-это ещё что за?..

С матюгами вытаскивая снаряд, Линдстрём уже догадывался, что там увидит. Так и есть, кернозаборник был изрядно погнут и пуст.

Там, на глубине четырех метров, под ним был вовсе не лёд.

Линдстрём с цоканьем потрогал когтем манипулятора промятую кромку кернозаборника. Она была гладкой, ни об какой хондрит так не дерябнуться. Там лежало самое что ни на есть ядро, чистый импактный скол на поверхности.

Линдстрёма аж на слезу прошибло от восторга.

Если судить по размеру слепого пятна на металлоискателе, эта штука должна быть диаметром как минимум с эту площадку. Это ж килотонна, не меньше!

Уф.

Линдстрём уселся на смерзшуюся кучу ледяной крошки рядом с буром, выпростался из рукава манипулятора и принялся яростно чесать переносицу.

Хорошая примета, если чешется.

А вот это уже совсем плохая примета. Все низкочастотные микрофоны разом заорали.

Криотектоника, здесь? Да быть того не может!

Скорее Линдстрём поверит, что сюда что-то движется.

Что-то большое.

И опять-таки, на его делянке?

Линдстрём за всё время застал разве что парочку соседей, что пришли размечать свой участок. Да как пришли так и ушли, деляги из них оказались так себе, кто их знает, что у них там не заладилось, да с тех пор их было не слышно и не видно. Даже «коровы» их на чужую территорию не забредали, а это на Церере дело обыкновенное.

А так-то пусто вокруг.

Было.

На всякий случай заглушив все свои агрегаты, Линдстрём кенгуриными скачками бросился к роверу. Так, берданка на месте, погнали.

Низкочастотные сенсоры оболочки между тем продолжали орать про тектонику, даром что вокруг ничего по-прежнему не происходило. Знать, точно что-то приближается. Эх, если бы раскидать заранее самописцы по деляночке, можно было бы прикинуть направление. Но вообще, что бы это такое могло быть, чтобы так грохотало из-за горизонта.

Горизонт, конечно, на Церере близкий, меньше километра, но даже с такого расстояния…

Линдстрём заметил вдали движение и тут же дал по тормозам.

Отличное место, чтобы притаиться. Небольшой, метра два, ледяной выступ синего реголита. Тут и заляжем.

Линдстрём улёгся, поплотнее вжавшись в насыпь, упёр берданку в плечо и принялся ждать.

А вот и они, бродяги.

К удивлению Линдстрёма, показавшаяся в отдалении самоходка хоть и была приличных размеров — жёсткий опрессованный корпус, восемь колёс по два метра в диаметре, но масса самоходки ничуть не выдавала в неё способность так солидно рокотать по грунту, чтобы гляциологические датчики начали орать о криотектонике.

Значит, за самоходкой должно двигаться что-то ещё более крупное. Ну и чёрт бы с ними, давайте покуда с самоходкой порешаем.

«Неопознанная самоходка, вы вот-вот пересечёте территорию частного надела, приказываю вам остановиться».

Если выход Линдстрёма в эфир и возымел на вторженцев какое-то воздействие, то они в ответ предпочитали о том не распространяться. Самоходка продолжала переть по азимуту, не меняя скорости. И да, нацеливалась она точнёхонько к месту обнаруженного Линдстрёмом богатства. Вот бы ещё понять, как они так угадали? Неужто по одному только звону погнутого кернозаборника да по бодрым матюгам старого деляги можно догадаться, что случилось нечто небывалое, и нужно срочно свистать всех наверх?

Даже если у ближайших биокуполов на парах будет стоять по самоходке и некто весьма проницательный будет целыми днями ждать сигнала «по коням», даже в этом случае до его деляночки от того же Фуско на полном ходу такой штуке нужно два часа времени.

Не говоря уже о той тяжеленной махине, что продолжала рокотать на всю ивановскую где-то там, за горизонтом.

Что-то тут не складывалось.

«Неопознанная самоходка, повторяю, вы вот-вот пересечёте территорию частного надела, приказываю вам остановиться».

Тоже ноль эмоций.

Что ж, сами напросились. Линдстрём со вздохом снял берданку с предохранителя. Старый добрый «барретт эм-82-ви» его ещё никогда не подводил. Сейчас посмотрим, как вы без колеса-то дальше поедете.

Не то, чтобы Линдстрём был так уж уверен, что сумеет отбрехаться, когда сюда прискачет остальная кавалерия и прочая тяжёлая артиллерия, но просто так, за здорово живёшь покушаться на его делянку? Фигушки.

«Неопознанная самоходка, готов открыть огонь».

Ну надо же. Та послушно остановилась, разметав своими восемью полусосями тучи реголитовой пыли.

И тут же затихли датчики тектоники. Что бы там ни рокотало, оно тоже замерло.

Ясно.

Хотя ничегошеньки тут не ясно. Линдстрём, поглядывая на затихшую самоходку, полез в логи.

Так, вот зарычала тектоника, вот она разом пропала. Логично, но не логично. Если всё так, как он думал, то амплитуда колебаний должна была по мере приближения неведомой махины расти.

А она не просто падала, а… точно, наложив сигнал на кривую собственных перемещений, Линдстрём получил, нет, даже не обратный квадрат, хотя сигнал и затихал, но делал это куда слабее ожидаемого.

По всему выходило, что источник сигнала не только не перемещался, оставаясь в точности под его деляночкой, так он и выходил на порядки больше тех несчастных десяти метров, что ему намерил Линдстрём.

Но погодите, здесь этой штуки точно не было!

Сколько Линдстрём уже трудился на своей деляночке, до этого сола ничего подозрительного тут не происходило. Участок как участок, не самый фартовый, не самый проблемный.

Хана теперь деляночке.

Осознание этого накрыло Линдстрёма как-то разом, словно обидная оплеуха в баре перед самым закрытием, так что даже подраться толком не получится, всех уже выгоняют на мороз.

Линдстрём скрипнул зубами и снова приложился ухом к берданке.

Ужо я вам отомщу. Самоходка, говорите, сейчас и посмотрим, как ваш опрессованный объём справится с маслиной из обеднённого урана, которая влетит вам в окно на скорости в два километра в секунду.

«Тебя же Линдстрём кличут? Погоди, не горячись, разговор есть».

Линдстрём в ответ даже бровью не повёл.

Не горячиться это мы с радостью, не горячиться это мы завсегда.

«Выходи, коли разговор есть, только чур с поднятыми руками».

«Ладно-ладно, выхожу».

И хмыкнул так ещё со значением, мол, мы тут никого не боимся.

Однако.

Из кормового люка самоходки выскочила на грунт топовая жёсткая оболочка производства «Маршиан текникс» о двух поднятых руках. На Церере такие редкость. Если простенькая оболочка Линдстрёма весила две тонны и была по сути мобильным гробом для желающих эффектно, но зато безо всякого комфорта самоубиться, то эта штука при хорошем запасе рабочего тела обладала двумя наплечными ионными соплами для контроля притяжения, а уж о гибкости её скользящих сочленений ходили легенды. Линдстрём ещё вчера готов был бы променять половину своей деляночки на этот аппарат. Впрочем, сегодня ставки серьёзно поменялись.

«Стой, где стоишь».

«Стою, стою. Ты мне скажи, друг хороший, чего ты это нам дорогу преградить удумал?»

Удумал и удумал, друг хороший. Линдстрём снова задумчиво почесал переносицу. Этот «марсианин» явно имел к тому рокоту какое-то отношение, но вот какое?

«Это моя делянка, закон простой: захочу — стрельну».

«Закон-то закон, но я тебе не враг, я может предупредить тебя хочу».

«Это о чём это?»

«Ты ту штуку случайно не трогал?»

Знает что-то, шельма, точно знает.

«Ну, допустим, трогал. Тебе какое дело?»

«Марсианин» с досады даже руки опустил, так расстроился, но тут же снова поднял, стоило Линдстрёму чуть повести стволом своей берданки.

«А такое, что им это не понравится».

«Им? Им это кому?»

«Ты что, новости совсем не смотришь?»

Тут Линдстрём окончательно разозлился, даже затвор лишний раз передёрнул для лишней вескости.

«Кончай темнить и говори уже толком».

«А ты наверх посмотри».

Экий прыткий «марсианин» показался. Впрочем, нашенских на дурачка не возьмёшь, Линдстрём переключил аугментацию во вспомогательный режим, так что поверх левого поля зрения нарисовался поток из зенитной камеры. Сам же Линдстрём продолжал отслеживать прицел берданки в центральном поле.

И что тут у нас? Ничего особенного. Как и обычно в солнечную половину шестичасового церерианского сола, не было там почти что и ничего, только Юпитер привычно болтался серой точкой.

«И что же я там должен увидеть?».

«А ты приглядись, не спеши».

И правда, там что-то было. Если переключить камеру в ночной режим, прикрыв от пересвета лепестками выдвижной бленды, то что-то, гляди, начинает прорезаться. Или, скорее, отсутствие чего-то.

На фоне проступивших звёзд в небе болталась линза пустоты — веретенообразный просвет в никуда. Эта штука точно не находилась сейчас в тени Цереры, но при этом выглядела сгустком черноты, будто ни единого солнечного луча на него не попадало.

«И давно это там?»

«Десятый сол, может быть и дольше, альбедо во всех диапазонах по нулям, его случайно заметили с орбиратальной, оно приблизилось до ста километров и с тех пор там висит, ровнёхонько над твоей деляночкой».

Как удобно, хмыкнул Линдстрём.

«Если ты намекаешь, что вы под это дело решили мой реголит себе захапать, то хрен вам».

«Марсианин» только вздохнул.

«Ну мне сюда рейнджеров позвать, чтобы ты уже угомонился?»

«А ты меня не пужай. Пуганые. Я закон знаю. Прискачут рейнджеры — тоже получат маслину, я в своём праве».

«Слушай, друг любезный, как мне уже убедить тебя, что не нужна нам твоя делянка?»

«Отвали отсюда подобру-поздорову, друг любезный, — передразнил его Линдстрём, — вот и будет резон в твоих словах».

«Можно, я хотя бы руки опущу, затекают».

«В твоей-то оболочке? Пущай затекают. Стой, как стоял».

«Ладно, тогда послушай, ты небось решил, что на цельное ядро под самой поверхностью наткнулся? Вот везуха, так везуха, последний раз такой находили на глубине полукилометра, Линдстрём, приходи в себя и соображай поскорее».

«Мне то всё равно, что там находили, что моё то моё».

«Да какое там, дурак-человек, ты что не понял ещё, почему оно гудит?»

«И почему же?»

«Да тебя отпугивает!»

Линдстрём снова почесал переносицу. В словах «марсианина» был смысл. И смысл этот Линдстрёму ничуть не нравился.

«Рассказывай. Только шустрей, а то мне поди в обратку пора».

«Ты берданку опусти, тогда и расскажу. Да опускай, говорю, не сдалась нам твоя деляночка. А вот им — очень даже сдалась».

И показал пальцем в небо.

И тут Линдстрёму отчего-то так обидно сделалось, что он и правда берданку опустил и сам на ноги поднялся.

А ведь счастье было так близко!

Тьфу ты.

И понуро зашагал обратно к роверу.

«А вот этого я тебе делать не советую».

«А?»

Линдстрём угрюмо обернулся.

«Я говорю, посиди пока тут».

«Это с чего это?»

«Эта штука внизу там совсем недавно, и ты должен быть об этом в курсе почище моего».

«Ну да, и чего?»

Линдстрём посмотрел на свою деляночку, на дыру в небе, снова на деляночку.

«И того. Она сюда протаяла совсем недавно и не просто так».

Линдстрём попытался прикинуть размер этой штуки, судя по поведению сейсмографа, а также энергию, необходимую, чтобы проплавить на её пути становые льды Цереры.

«Та штука сюда за этим прилетела?»

«А мне почём знать».

«Марсианин» приблизился, немного попрыгал вокруг и только потом уселся в задумчивости попой на реголит.

«Кто они вообще такие?»

«Если судить по траектории, то пришли откуда-то из внутренней Системы. И хотел бы я знать, кто это такую махину сумел построить, да так ещё, чтобы никто в курсе не был».

«Корпорация?»

«Марсианин» только хмыкнул.

«Всё у вас Корпорация. Скажи ещё — инопланетяне заслали».

Линдстрём не стал отвечать, а сам призадумался.

Что-то ты, друг ситный, темнишь. Если эта штука в небе прилетела недавно, то и это нечто в земле зачалось задолго до его прилёта, и если вы её засекли, то засекли тоже не сегодня.

«Что же ты здесь один топчешься?»

«А?»

На этот раз «марсианину» довелось оборачиваться с непонимающим видом, даром что визор непроницаемый, но Линдстрём по ужимкам оболочки собеседника понял, что угадал.

«Я говорю, где остальная кавалерия?»

«А если опасается?»

«То есть ты один такой смелый, что сюда прискакал, меня, дурака, спасать?»

«Да если бы и так?»

«Может, вам просто лишние свидетели не нужны?»

И снова ненавязчиво направил берданку «марсианину» прямо в грудь. Точнее, только подумал так сделать, как тут же с удивлением обнаружил себя летящим по пологой баллистической, причём уже безо всякой берданки.

Приземление было долгим и неловким. Его оболочка предательский прогибалась и пружинила на каждом касании, покуда наконец не угнездилась в сотне метров от коварного нападения.

«Марсианин» стоял тут же рядом, держа ствол подмышкой.

«Ладно, пошутили и хватит. Полежи пока тут. Обратный отсчёт уже пошёл».

Обратный отсчёт до чего?

И тут снова заорали сайсмодатчики.

Да как заорали!

Огибающая магнитуды ползла вверх, как ошпаренная, не собираясь останавливаться. Да Линдстрём уже и сам чувствовал, как реголит под ним начал ходить ходуном. С трудном приняв вертикально положение, он к собственному ужасу разглядел, как как раз поперёк его деляночки один за другим забили фонтаны гейзеров, засыпая голубой лёд белой пеной сыпучей снежной пыли. Разошедшиеся во все стороны гребни разломов вздыбились сначала на метр, потом на два, а потом с треском и грохотом принялись расползаться в клубах уже натурального пара.

Церера на глазах у Линдстрёма нахально пыталась на время обзавестись собственной атмосферой.

И в этом месиве из снега, пара и поднятой криовулканическими потоками клубов каменной пыли пополам с ледяным реголитом уже вовсю били самые настоящие молнии.

Линдстрёма сбило с ног очередным толчком и больше он подниматься не пытался. Так и лежал, пока всё не затихло.

«Ты живой там?»

«А?»

Это опять был «марсианин», чтоб ему пусто было. Навис и смотрит.

«Чего надо, уйди».

«Вставай, всё закончилось».

И правда. Линдстрём смотрел вокруг и не узнавал равнину. Всё было раскурочено, огромадные глыбы льда торчали в небо подобно волшебным башням в агломерациях Матушки. Но больше не трясло.

Эх, накрылась его деляночка. Как и все его агрегаты. Поди сыщи их теперь под этими отвалами.

«А ты чего такой скучный? Не зевай, пошли смотреть твою деляночку».

Обратный путь в объезд валунов и зеркально блестевших в солнечных лучах ледяных полей занял остаток сола, уже когда всё вокруг начало погружаться во мрак, Линдстрём с «марсианином» добрались до края воронки.

Фальшфейер послушно вспыхнул и по пологой дуге полетел вперёд.

Воронка в диаметре была метров сто, если не больше. Но куда дальше она уходила в глубину, сверкая отлитыми из свежего льда стенками.

Стены эти были сплошь усеяны проступающими сквозь глазурь обломками метеоритных ядер на любой вкус и цвет. Они сверкали на просвет подобно бриллиантам в императорской короне.

«Эт тебе, деляга, свезло так свезло».

Линдстрём даже сквозь массивную оболочку ощутил, как его похлопали по плечу.



XXII. 21. Инженер



Каменный гость, руку пожми,
Видишь, ладони, хотя и разодраны,
Держат кисть, мрамор её
Вроде горяч, только было б рискованно
Верить ему, если сказано мне:
Эту руку не жми даже в самом красивом сне.

(Здесь и далее: Tequilajazzz)


Конец итерации приближался, а вместе с ним подходил к концу и ресурс очистительных блоков. Отомн с каждым вдохом чувствовала, как близок он к исчерпанию. Перед глазами плыли предательские круги, кончики пальцев немели, покалывало в правой ноге, за шиворот стекали крупные капли пота.

Последнее было особенно противно — кассета для водных рециркуляторов протухла ещё вчера, и во рту с тех пор словно песка насыпали. Спроси Отомн сейчас кто-нибудь, чего ей больше сейчас хочется, глоток воды или глоток свежего воздуха, она бы, пожалуй, крепко призадумалась, что ответить.

Впрочем, мозг её к тому моменту по своим когнитивным возможностям больше походил на полуготовый скрэпс — то единственное, что ещё оставалось на камбузе, и чем Отомн благополучно спасалась последние двадцать солов. Думать ни о чём не хотелось вовсе. Хотелось лечь на койку и отключиться хотя бы на полчаса.

А как тут отключишься.

Если бы Отомн не потратила невесть сколько часов в попытке выбить у супервизора делэй или хотя бы авансовый платёж для смены рециркуляторов, а всё это время доводила до ума код, глядишь, эта пытка уже и прекратилась бы.

Запустив обсчитываться очередную сборку, Отомн безучастно уставилась в одну точку, пытаясь расслабить ноющие мышцы спины.

Вот бы ещё вспомнить, как она согласилась на всё это. Хотя чего там гадать — «Маршиан текникс» платит своим разрабам столько, что лабораторные крысы с Матушки могут в ответ только позавидовать. Каждый, в буквальном смысле каждый «желтожетонник» земных корпораций, не задумываясь, променял бы своё прозябание в недрах Босваша или Мегаполиса на пустынные пейзажи Красной, по которым разбросаны серебристые купола кампусов и оранжерей, лаборатория и сборочных цехов, стартовых пилонов и фузионных реакторов.

Красная была манящим маяком за границами замшелого мирка Матушки, там и только там человек с руками и головой мог полностью исполнить собственное предназначение, получив взамен почёт, уважение и почти бесконечные ресурсы для проведения досуга.

Так гласила легенда, в правдивости которой сомневаться никому не приходило в голову, а потом ты оказываешься среди дюн нагорья Тарсис, и тебя волочёт на спине таинственный незнакомец, а у тебя даже нет сил спросить его имя.

Отомн бы и в голову не пришло в тот миг, когда она впервые ступила на поверхность Красной, что уже спустя несчастных пятьсот сол она решит пуститься в бега.

Жалкая попытка.

Легенды не врали. Платили тут столько, что за годовую ставку мидла можно было купить половину северной Италии. И работа тут была действительно интересной. Лучший лабораторные комплексы во всей Сол-системе. Самая современная ку-троника, никаких корпоративных загонов Матушки, лучше из лучших имели здесь фактически неограниченные возможности для профессионального роста.

Но. Всегда есть какое-нибудь «но». Подвох состоял даже не в том, что на Касной всё стоило баснословно дорого — на аренду комнатушки два на два метра в биокуполе уходила половина оклада джуна, сениоры же могли позволить себе изолированный купол аж целых ста метров жилой площади, для Матушки это всё, учитывая достаточно спартанскую обстановку высокотехнологического фронтира, разумеется, было не ахти как круто, да даже в общем вполне убого. Но, стоит повториться, подвох был не в этом.

Платили здесь, как убедилась на себе Отомн, действительно астрономически много.

Но и требовали взамест — сторицей, безо всякой жалости отбрасывая прочь всех, кто не деливерил достаточно, чтобы с лихвой отбить своё содержание.

Один пропущенный дедлайн, другой, и будь ты трижды чемпионом по жизни и олимпиадником по происхождению, к тебе моментально постучатся приставы интендантской службы «Лунар текникс».

А ещё спустя совсем небольшое время Отомн обнаружила, что волшебный «досуг» на заработанные миллионы в опционах и живых кредитах состоит в утренней чашке дрянного пуэра и получасе вечернего вирта перед сном. Остальное время каждый уважающий себя разраб трудился на благо очередного релиза, мечтая лишь об одном — чтобы дедлайн никогда не наступал, а итерация — не кончалась вечно.

Однажды Отомн подняла голову из рабочей среды, огляделась, и захотела сбежать. И тут же выяснилось, что волшебные опционы просто так не обналичить, крипта на Красной была под полным запретом, а корпоративные кредиты, разумеется, были под контролем «красножетонников» и «белых», без дозволения которых из своего в прямом смысле золотого купола ступить было невозможно.

Однако Отомн не спешила сдаваться. Услышала она как-то краем уха какой-то досужий разговор коллег-разрабов, которые обсуждали некий загадочный случай диверсии в одной из лабораторий, мол, не Корпорация ли свои цепкие ручонки тянет. Если бы. После того, как тот загадочный корабль покинул Матушку в пятнадцатом году, за мифическими агентами Корпорации принялись гоняться разве что не со святой водой и кадилом. Под каждой кроватью их искали. И не то чтобы особо находили.

Но Отомн заинтересовалась и начала потихоньку собирать инфу.

Мол, в астероидных Поясах среди вольных старателей очень нужны специалисты, и при желании туда можно добраться на частных рудовозах в обход запретов «Маршиан текникс». Мол, документы тихой сапой подделать, и прости-прощай, Красная.

Если бы она знала, как глубоко ведёт эта кроличья нора.

Интервеб Красной был прост и безыскусен. Там обитали кулхацкеры, трепачи и бездельники из числа тех, кто наловчился дурить голову начальству, изображая бурную деятельность вместо вечной гонки за дедлайном. Однако в какой-то момент с Отомн ненавязчиво разговорился некто под ником Геспер. Ну, популярно на Красной всё древнегреческое. Сама Отомн называлась Лисса. Тоже не очень оригинально.

Геспер этот, покачивая ногами над виртуальной пропастью, рассказывал, что обходить корпоративные ограничения на деле не так уж и сложно, и базы-то у них дырявые, и большую часть времени «красножетонники» тратят на слежку друг за другом, а также на подсиживание начальства, следить же за рядовым разрабом доверяют тупым нейросетям, обученным лохами на лохах для лохов. В общем, звучал он убедительно.

На прямой вопрос, а сам-то он не из засланных в интервеб «красножетонников», заржал, но к вопросу побега больше не возвращался. Не поднимала его и Отомн, ей просто нравилось с Геспером ненапряжно чилить ночами в интервебе, пока однажды вечером, когда синие солнечные лучи едва касаются горизонта, заглядывая под биокупол и окрашивая его в редкий на Красной холодные тона, ей не пришло анонимное сообщение, будто бы отправленное непосредственно с её локального терминала: «в следующий сол мне придётся свалить, если ещё не передумала, присоединяйся. Геспер».

На этом месте намертво заевшего в её голове сна Отомн разбудил писк транспаранта. Сборка завершена. Как же её срубило-то.

Духота была невыносимая. А теперь ещё и башка спросонья трещит.

В корпоративной рассылке однажды в назидательных целях прислали репортаж — сениор переборщил со снотворным, а тут поломка очистителя, смотрелся на записи как живой. Знаем мы вашу «поломку очистителя», сволочи.

Теперь Отомн по своему опыту знала, как это бывает. Её личный запасной комплект — всего в двух метрах от выхода, ждёт своего часа. Стоит ей закоммитить последние правки в итерацию, всё тебе сразу будет. А нет — значит, ты сдохнешь.

Глядя на результаты отработавшего пайплайна, Отомн чертыхнулась. Тесты по-прежнему падали где-то в самом ядре. Нет, просто так вы её не получите.

Оставалась ещё одна идея, где могла закрасться бага, и Отомн, утирая снова проступивший едкий пот, нырнула обратно в рабочую среду, следуя вдоль бесконечной цепочки ссылок и вызовов.

И главное можно же выйти наружу и воспользоваться комплектом самой, наплевав на штрафы, из которых потом год выбираться. Точнее, можно было бы, оставь они ей оболочку. Но нет, она же была поймана при попытке к бегству, ей оболочка больше не положена.

Да. вот так оно получилось. Несёт тебя на себе незнакомец и несёт, с кем не бывало. Знать ты его не знаешь, как и он тебя. А всё равно, несёт.

Зачем ему то надо? Почему не спасается сам, не валит с этой проклятой красной планеты, где ни воздуха, ни света, ни нормальной гравитации? Поди пойми.

Отомн же ему даже не поверила. Вообще не стала отвечать на то его сообщение. Хотя как на него ответишь?

И вообще, она человек взрослый, самостоятельный, и нечего всякому анониму ею командовать. Она не просила всего этого, ясно? Если надо будет, она сама свои проблемы решит, и с «Маршиан текникс», и с Красной, ей для того никакие интервебные анонимы не требуются.

И вообще, как он смеет, вот так вторгаться в её налаженную комфортную жизнь и разрушать её своими сообщениями! Она свободный человек, уважаемый коллегами разраб, если ей надо будет, она сама куда угодно поедет, для неё с её деньгами открыты любые места хоть на Красной, хоть во всей Сол-систем!

Решила так, и взяла на следующий сол отгул, накопился с незапамятных времён, начальство дало от щедрот за очередную переработку.

Развеяться, значит, смотаться к Куполу Юпитера, давно собиралась там побывать, говорят, там кратер глубиной в километр, дух захватывает. Вот и поехали!

Отомн и сама не знала, на что она рассчитывала, пока не сообразила, что её ровер отчего-то заглох посредине ничего, а сама она застряла в одиночестве без малейших следов связи. Ну, ровер разрядился, на Красной это бывает. Но связь? Что, орбитальная группировка специально ради неё накрылась?

Сказать, что она успела испугаться, это ничего не сказать.

Потому что только тут до неё дошло, как это выглядело. Как будто она и правда собиралась сбежать.

И вот теперь стой среди однообразных красных дюн и высматривай на горизонте хоть какое-нибудь движение.

И движение это не замедлило появиться. Одна, две, три чёрных точки словно замыкали Отомн в чёткий равносторонний треугольник. Кто бы знал, что спасательные службы «Маршиан текникс» способны быть такими оперативными. А вот связь по-прежнему молчала, и это снова перепугало успокоившуюся было Отомн.

Да кто вы такие! И за кого меня держите!

Ответом ей стал рокот в небе. Подняв голову, Отомн сообразила, что прямо на неё из самых недр красного купола валится в свободном падении крошечный пассажирский тилтвинг вроде тех, что используют для туристических прогулок вокруг кратера вулкана Олимп. Дёшево и сердито, вот только что он тут де…

Тилтвинг едва не рухнул ей на голову, в последний момент врубив все четыре двигла на полную. Пыль тут же заволокла всё вокруг плотным саваном, так что Отомн едва успела сообразить, как её буквально силой втащили в кабину и снова врубили тягу.

— Ты кто?

Система кондиционирования уже очистила кабину от пыли и врубила зелёный транспарант успешной опрессовки, потому Отомн поспешила избавиться от громоздкого шлема.

Спаситель же её убирать визор не спешил.

— Ты кто? Отвечай!

Во второй раз это прозвучало жалко.

«В интервебе ты меня знаешь под именем Геспер».

Голос его был таким же, каким Отомн его помнила по старым беседам. То ли он давал полного дурака, общаясь в интервебе собственным голосом, то ли он и сейчас предпочитал воспользоваться вокорром. Потому и шлем не снимал.

— Куда ты меня везёшь?

«Подальше отсюда, или ты предпочитаешь скорее попасть на допрос?»

— Не понимаю, о чём ты.

«Они гнались за тобой, и твой ровер вырубили тоже они».

— Кто такое «они» и зачем им за мной гоняться и меня допрашивать? И вообще, ты же собрался сегодня сваливать, что ты тут делаешь?

«Я никуда не собирался, и то сообщение я тебе не писал, если ты об этом. Но мне хватило ума за тобой проследить, Лисса, вдруг ты всё-таки решишь наделать каких-нибудь глупостей».

Да уж, смотрелась Отомн в тот момент дура дурой. Как, впрочем, и сейчас, когда она наконец сообразила, где ошибка.

Версии либ проверять надо, вот что. И главное висит же указатель деприкейта, на самом видном месте, куда ты смотрела?

Быстро всё исправив и бегло пробежавшись глазами по остальному коду, Отомн, выдыхая, снова отправила пайплайн в очередь. Приступ злости на себя её даже немного привёл в чувство, хотя пот снова липкой струйкой пролился ей за воротник.

Вот и тогда, чего бы не злиться, вышла из купола, можно сказать, просто проветриться, и нате, получите, уже спустя какой-то час она успела оказаться по уши в дерьме, и да, на спине в общем-то неизвестного ей мужика, которого она вовсе не просила её спасать, и который в общем-то виноват во всех её теперешних бедах.

Так она ему и заявила, ещё в полёте обозвав его мудаком.

Геспер, впрочем, или как его там, не обижался.

— И вообще, ты за мной следил, гад ползучий!

И это он не отрицал, для солидности кивая своим небесно-голубым забралом.

«Если бы дело было только в том, какой я гад. Люди, которые подсунули тебе то сообщение, что-то многовато обо мне знают — вот это уже проблема. И будь моя на то воля, я бы тебя там и оставил».

Мужики. Только о себе думают.

— И что мы теперь будем со всем этим делать? Может, ты собираешься меня и правда… вывезти с Красной?

Тут Геспер оторвался от управления тилтвингом, обернулся и посмотрел на Отомн.

«Будем считать, что ты этого не говорила. Лисса, пойми, по глупости или нарочно, а может, тебя подставили, но ты угодила в очень серьёзную переделку, и я сейчас пытаюсь придумать, как тебя с минимальными потерями из этой передряги вытащить».

Вот тут Отомн снова стало страшно. Они словно угодила в зыбучие пески, и с каждым неловким движением продолжала всё глубже в них увязать.

Как увязал безымянный незнакомец, волоча её на спине посреди песчаной бури.

Как же она туда попала? Как они оба туда попали?

Отомн помнила, как винтолёт тряхнуло. На высоте километра атмосфера Красной становилась столь разреженной, что любые звуки становились почти неразличимыми, но вспышку справа по курсу она всё-таки заметила.

«Неопознанный борт, немедленно приступайте к манёвру снижения».

Впервые преследователи снизошли до того, чтобы выйти на связь.

«Я не знаю, чем ты им насолила, но они явно больше не шутят. Я бы на твоём месте задраил оболочку».

И тут же послушно начал снижаться.

Он что, почуял, что пахнет жареным, и решил её сдать? Тогда проще было её оставить там, у заглохшего ровера.

Однако она зря на него наговаривала. Летательный аппарат уже не просто снижался — он широкими размашистыми зигзагами повёл свой курс в сторону красно-серой мути, что невразумительной пеленой прикрывала поверхность Красной левее по курсу. Что это такое, Отомн сообразила, только когда они в неё погрузились.

В кабине потемнело, начало трясти, заорали транспаранты угрозы, двигатели взвыли и начали терять мощность.

Отомн никак не могла застегнуть трясущимися руками магнитные замки оболочки. Да за что ей всё это!

Удар о поверхность был такой силы, что клацнули зубы и рот наполнился металлическим вкусом.

«На выход, скорее!»

За бортом царила знакомая непроглядная мгла пылевой бури. Сквозь мельтешение заметаемого мимо них мусора можно было различить лишь пару метров реголита под ногами, дальше начиналось страшное ничто, и лишь привычное и совершенно мирное на вид солнечное гало осталось мерцать вокруг того места, которое ещё полчаса назад занимало привычное светило.

Некоторое время они шли, разреженная атмосфера Красной даже в самый могучий ураган не была способна помешать нормально идти, особенно с учётом массы оболочки, однако проблема была в другой — наметаемая бурей короста мелкодисперсной пыли поверх и без того сыпучей песчаной поверхности превращала каждый шаг в акробатический номер — подошвы скользили, ноги разъезжались, невероятные усилия приходилось тратить лишь на то, чтобы удержать себя в вертикальном положении.

Где они? Куда они идут? Сколько они уже прошли и сколько им пройти осталось?

Отомн оставалось только гадать. Как и по поводу того, что будет, когда буря стихнет и они снова окажутся для наблюдателей сверху как на ладони.

«Держись, мы приближаемся к янгуанской территории».

Как будто от этого становилось понятнее.

«Янгуан Цзитуань» была единственной корпорацией, не вошедшей восемьдесят пять лет назад в консорциумы «Лунар текникс» и «Маршиан текникс», осваивая с тех пор Муну, Красную и систему Юпитера самостоятельно. В остальном же это была такая же корпорация, как и представители всей остальной Большой Дюжины, что безраздельно правила на Матушке. «Янгуан», «Джи-И», «Три-трейд» или «Сейко», какая разница?

«Разница большая, — увещевал Геспер, — они передадут тебя, но сперва предадут всё это дело огласке, а это нам на руку».

Нам это кому? Но Отомн не стала задавать этот вопрос в сотый раз, у неё теперь были другие проблемы. Вокруг начали бить молнии.

Иссиня-белые высоковольтные разряды молотили сквозь пылевую завесу с частотой и силой гауссовой пушки, так что только песок под ногами ходуном ходил. Отомн тут же споткнулась, взмахнула руками в попытке удержать равновесие, но только и успела почувствовать, как опорную ногу повело, и вот уже спустя мгновение она с размаху всем своим весом обрушилась на собственную вывернутую под неестественным углом лодыжку. Раздался негромкий хруст, а за ним последовала вспышка острой боли, которая на долгую минуту заслонила собой впечатления от никак не утихающего дождя молний.

На этот раз Отомн разбудил сигнал успешного завершения пайплайна. А нога и правда снова заболела. Когда отрубаешься вот так, ничего удивительного, от скрюченной позы ещё и рука онемела. Недаром опять все эти ужасны снятся.

Так, поскорее собрать всё это и отправить тимлиду на аппрув. И скоро её ждёт воздух, долгожданный воздух. И душ, обязательно сразу душ, как только натечёт через фильтры.

В голове Отомн шумело и ухало. Даже просто продолжать ровно сидеть уже было выше её сил. Хотелось только одного, принять горизонтальное положение и отрубиться. А там уже будь, что будет.

Совсем как там, посреди песчаной бури, когда её тащили на спине, а она думала лишь об одном, как забыть об импульсах боли при каждом следующем покачивании. Это оболочка не слушалась приказа зафиксировать травмированную ногу, а быть может, и послушалась, да только всё без толку.

Спасали только досужие размышления, зачем он её спасает. Кто она ему? Едва не сорвавшийся с крючка полузавербованный агент? Отчего-то понравившаяся случайная знакомая из интервеба? Да она даже не знает, как его на самом деле зовут.

Отомн чувствовала в тот момент, что ей уже попросту всё равно.

Как всё равно и здесь, в родном куполе, задыхаясь от зашкаливающей концентрации углекислоты и лютой вони собственного немытого тела.

Почему молчит супервизор? Час назад орал на всех в общем канале, чтобы срочно закрывали свои таски, а теперь молчит.

Отомн апатично скосила глаза на лог пришедших сообщений.

А, нет, кодревью тимлид подтвердил, и даже без обычного для конца итерации «технического долга», который ещё потом неделю в свободное время разгребай. Но где же, мать её, транзакция!

Так вот же она. А это значит… это значит, что ремкомплект и без того был на месте. И не в отобранной у неё оболочке было дело. Даже если бы она релиз закрыла ещё вчера, ничего бы не изменилось.

На трясущихся ногах Отомн морщась от боли подошла к тамбур-лифту и слезящимися глазами присмотрелась к вечернему полумраку за бортом. Так и есть. Там маячили две человекоподобных тени.

О, если что, они бы не дали ей тут сдохнуть от отравления углекислотой, как не позволили бы ей тут и прохлаждаться в комфорте. Все её недавние мучения были полностью контролируемым экспериментом или, если хотите, пыткой.

И правда, вот же она, посылочка, помигивает в сторонке. Сколько она уже тут лежит, дожидаясь своего часа?

«Маршиан текникс» умеет настоять на своём, так сказал ей напоследок Геспер.

Купола «Янгуан» появились в пределах прямой видимости, стоило песчаной буре унестись прочь.

«Запомни, как будет. Они заберут тебя, допросят. Говори им, как было: диверсия, отказ ровера, я тебя похитил, но не сумел оторваться от преследователей, потерял управление, врезался в дюны, дальше ты шла через бурю одна, подвернула ногу. Они тебе поверят, цепочка следов сюда ведёт одна».

«А ты как?»

Он только хмыкнул.

«Я один лучше справлюсь. Ты не перебивай, слушай. После допроса тебя передадут, там допросов будет ещё больше, но ты говори как есть, знать меня не знаешь, вообще не понимаешь, о чём они, и что произошло, в итоге тебя скорее всего отпустят, потому что провокация явно сорвалась, ты им станешь не интересна».

Какое слово интересно, «провокация».

«А если не стану?»

Геспер снова хмыкнул.

«Тогда сдавай меня с потрохами».

«Так я же про тебя ничего не знаю».

«Не беда, запоминай».

И принялся диктовать, надеясь не столько на неё, сколько на её аугментацию.

Обман, всё обман. И её липовое бегство, и его не менее липовое спасение. Арест, последовавшие за этим допросы, сначала в «Янгуан», потом у «Маршиан текникс». Всё у всех одинаково, никакой разницы, тут и там «красножетонники» играют в свои игры, что ты им ни говори.

Отомн попала в их лапы с потрохами с того самого мгновения, когда открыла злосчастное сообщение.

Делай она впоследствии что-нибудь или же ничего не делай, разница была невелика — всё равно она навеки теперь останется под колпаком у неприятных людей с холодным сердцем и тёплыми ногами.

Теперь всё на свете — уловка.

Дело было не в том, что Отомн почти месяц провели вне своего купола, и все её кредиты ушли на покрытие долга по обслуживанию биологических систем рециркуляции.

Как бы хорошо она ни работала, как бы своевременно ни закрывала релизы, это уже ни на что не влияло. Они ждали от неё определённых действий, и ей от этой игры было не отвертеться.

И самое главное, даже если она сделает, как сказал Геспер, даже это ничего не изменит.

Просто теперь они будут считать, что она не просто у них на крючке, а что она им полезна. Всё было не ради освобождения, а только лишь — локальной тактической игрой в поддавки. Она делает вид, что сотрудничает, они делают вид, что ей верят, но не поверят на деле никогда.

Голова кружилась, перед глазами мерцали какие-то сине-зелёные пятна, уже даже хвалёная корпоративная стиму-техника «Маршиан текникс» давала сбой. Если решать, то сейчас, пока эти тени за стеклом тамбура не начнут решать за неё.

Если подумать, вряд ли они позволять ей вот так запросто умереть от удушья, как там они на прощанье сказали, «мы за вами присмотрим»? И забрали с собой оболочку, вы же пока всё равно под домашним арестом, зачем вам выходить из купола?

Зачем ей вообще всё. Зачем работать, зачем дышать, зачем жить.

Сволочи.

Но и этот безымянный помогатель, он тоже не лучше. Кто сказал, что он тоже на этом отстанет. Ни черта.

Впрочем, Отомн тоже могла быть умнее. Он же, если подумать, по крайней мере ей не врал. Не делал вид, что всё само рассосётся, что «вы вот только тут подпишите и идите жить своей жизнью».

Красная планета, бессердечная ты сучка. Не сбежишь с тебя просто так, не скроешься, не даёшь ты никому жизни.

Чего же Отомн ждёт, чего тянет? «Красножетонники» и Геспер хотят от неё, в сущности, одного и того же. Чтобы всех сдала и сотрудничала.

Но это Геспер тащил её на собственной спине. «Маршиан текникс» лишила её последнего кислорода только за то, что она сразу же не настучала «красножетонникам» про их же сообщение.

Что ж, похоже, особого выбора у неё так и так нет.

Аугментированная память — штука простая. Её достаточно знать, как активировать, это может быть кодовая последовательность чисел, длинная цитата, например, стихотворение, и тут же на тебя польётся поток давно тобой позабытых знаний, цифр, событий и фактов — не остановишь.

А вот в стрессе, под воздействием психоактивных веществ или под принуждением аугментация не в состоянии разобраться в туче роящихся в человеческой голове запутанных сигналов. Идеальное криптохранилище на все случаи жизни. Разрабы так хранили ключи от репозиториев. Но при желании этот способ запомнить, забыть, а потом снова вспомнить нечто важное годился для чего угодно.

«Красножетонники» должны думать, что это всё важно.

Отомн, не отрываясь, строчила в открытый файл всё то, что он ей в тот раз наговорил.

Контакты, псевдонимы, номера ячеек, пароли, коды, криптоключи.

Подписав всё это своим личным сертификатом, Отомн отправила всё «красножетонникам».

Теперь она точно не отвертится, теперь не удастся снова изображать обычную, ни в чём не повинную разрабку-мидла, которой не повезло оказаться не в то время не в том месте.

Но это точно лучше, чем умереть здесь и сейчас.

Если так посудить, она выбирает сейчас между анонимным приятелем из интервеба, который ей если и врал, то совсем немного, и анонимными сволочами из разветвлённой системы безопасности «Маршиан текникс», для которых она вовсе никто.

Последний код, который выдала Отомн аугментации, она тоже использовала по назначению.

Короткий шифрованый пакет на анонимную ноду где-то глубоко в недрах интервеба.

Я им всё отправила, как ты сказал. Лисса.

Вот и всё.

Отомн подтёрла всё за собой, через силу забралась на второй этаж, где по технике безопасности в биокуполах всегда располагалось спальное место — все знают, что углекислота тяжелее воздуха в полтора раза — и легла там, прикрыв глаза.

Некоторое время она из последних сил прислушивалась к тому, не шипит ли компрессор тамбура, да так и заснула.

Во сне её всё так же тащил на спине усталый мужчина, имени которого она так и не спросила.

Его аватара ещё при первом их знакомстве ей показалась знакомой.


То ли было, то ли нет —
Это дело предрассветных туч.
Бесполезный лунный свет
Будет прятать в них свой сонный луч.
Он запутаться бы рад
В ста осях координат
И оставить надоевший пост.
За обветренным стеклом —
Песни обо всём,
Но кроме звёзд.


XXII. 37. Спящий



Перед тем, как задраить внутреннюю переборку, обязательно проверь персональный счётчик. И дело даже не в грядущих проблемах с онкологией, и не в преждевременном прекращении контракта — «Янгуан Цзитуань», конечно, не станет тратиться на доставку твоей тушки в порт приписки, куда проще без особых почестей отправить тебя попутным рудовозом, что отчаливают к Матушке каждые четырнадцать дней. Пофигу, что ты тут раньше времени помрёшь, нона тебе ответственность за дорогущее оборудование.

Поля внутри корпуса на «Шугуане» уборочная автоматика обнаруживает чуть не ежедневно. Помечает, подчищает, но где гарантия, что по пути к шлюзу ты не получишь лишнюю дозу? А радиация штука такая, по мозгам даёт первым делом. Ты ещё ничего не почувствовал, а когнитивка уже никакая, даже под транскраниальной стиму-техникой, особенно под ней. А значит ты, даже сам ещё ничего не сообразив, уже недееспособен. Случись чего во время выхода, кто его знает, почему ты вдруг затупил? Пофиг, мороз, как говорим мы, братушки, ты обязан по протоколу перед выходом проследить и отчитаться. Столько-то миллизиверт прижизненная, столько-то — за последние сутки.

Впрочем, на этот раз пронесло, всё чисто, какие-то, капли, разумеется, набежали, в системе Юпитера от радиационных полей не избавишься, тут даже сам лёд за бортом фонит так, что только хруст счётчиков раздаётся. Но с небольшими дозами, что всё-таки проникают сквозь защитную оболочку, помогает бороться корпоративная генная инженерия, главное по-крупному не вляпаться.

Так, протокол пройден, задраивай люк, одевайся. Это, надо отметить, самый неприятный момент во всём выходе. Стоишь эдакв одних носках, а через переборку от тебя — то, что на Европе называется атмосферой, то есть бодрящая ледяная взвесь из атомарного водорода пополам с водяным паром, плотность которой ничтожна даже в сравнении с дохлым марсианским воздухом. По сути, Европа так мала, что не должна обладать атмосферой вовсе, вакуум и вакуум, но постоянный прогрев приповерхностных слоёв приливным трением со стороны Юпитера вот уже миллиард лет не даёт Европе окончательно смёрзнуться. Зато позволяет быстро и эффективно проморозить тебя насквозь.

В чистом вакууме на низкой орбите вокруг Матушки в случае разгерметизации ты скорее высохнешь — немногие пережившие аварийную декомпрессию рассказывали, как весело кипит у тебя во рту твоя собственная слюна, но тут, на экваторе Европы, температура поверхности равна 163 градуса ниже нуля, и даже при давлении в один микропаскаль этого вполне достаточно, чтобы ловко смёрзнуться в аккуратно глазированную человеческую сосульку.

Потому давай шустрей, хоп, хоп, ногами вперёд влезаешь в оболочку, потом ужом разворачиваешься, чтобы аккуратно задраить за собой ранец системы жизнеобеспечения, который у тебя заместо двери. А то сколько уже было случаев, датчик показал зелёный свет, дежурный машинально прожамкал подтверждение, автоматика начала декомпрессию и тут уж кто раньше успеет, или оболочка задраиться, или оператор отреагировать на твои матюги в канале.

Так, застегнулись. Для порядка сперва подними давление внутри на пару килопаскалей, проследи, не стравливает ли. Следом тут же — проверка уровня углекислоты. Помни о главном — в оболочке почти кубометр воздуха, при желании им можно с горем пополам час дышать даже с пустыми баллонами. Но только при исправно работающем поглотителе цэ-о-два. А вот если они накрылись, считай ты труп, даже если у тебя с собой два под завязку забитых танка найтрокса.

Вдох-выдох, ага, вроде держит уровень. Прожимайпедаль выхода и жди, поглядывая на датчики давления, температуры и концентрации, ничего ли не дёрнется без команды.

«Дежурная смена, к выходу готов».

Они и так всё видят, но для порядка положено.

Шипения уже не слышно, только в ушах чуть похрустывает от декомпрессии — как раз выходить все стараются на минимальном давлении, чтобы если что — сразу обнаружить проблему, а не застрять с экстренной декомпрессией в трёхстах метрах от шлюза.

А теперь раз, раз, пошёл, пошёл.

Вот она, Европа, перед тобой.

Тридцать миллионов квадратных километров светло-рыжего ледяного панциря, медленно, с нутряным рокотом и пшиком через трещины и разломы колеблющегося вослед громадине Папы, то восходящего над горизонтом, то снова прячущегося за резко очерченную солнечным светом гребёнку ледяных скал. Вот за этими волнами, называемыми приливными волнами Россби, ты и должен следить.

«Шугуан», как и любая фабрика-ретрактор, находится на максимальном удалении от любых хребтов и «веснушек», аккуратно дотягиваясь своими насосами до нижней точки ледяной коры Европы, где температура и давление достаточны, чтобы начинался самый обычный океан, как на Матушке, даже примерно той же солёности, только было тут той воды вдвое больше всех земных океанов, причём растворено в ней на два порядка больше лития, чем содержится во всей земной коре, вместе взятой.

За этими немудрящими богатствами — тяжёлыми изотопами водорода и легчайшим изотопом лития трипротоном, которые использовались в ходовых фузионных реакторах последний поколения — сюда и добралась «Янгуан Цзитуань», она же наняла тебя делать грязную работу.

Официально, согласно диплому и прочим корочкам, ты полевой гляциолог-астронавт. Если судить по этим документам, твоя задача — изучать криотектонику ледяных спутников и карликовых планет вроде Ганимеда, Европы, Цереры или Энцелада, однако за подобную работу мало платят, а вот за то, чем ты будешь заниматься сегодня — очень даже хорошо. Так что шагай, не мешкай, пока аврора не нагнала.

О, местная протонная аврора это занятное явление. Дело в том, что магнитное поле у Европы не стационарное. Оно постоянно вращается вдоль нижних течений подлёдного океана, пока поверхность ледяной коры повернута строго одной стороной к грязно-песчаному флюсу Юпитера. А магнитное поле у Папы чудовищное даже на таком расстоянии, вот при перемыкании силовых линий этих полей — внешнего и местного — и возникает аврора. Красивое зрелище, никаким полярным сияниям Матушки не снилось. Зелёные и синие полосы на фоне черноты неба змеятся от горизонта до горизонта, вспыхивая и угасая. Стой и любуйся. Одна проблема — на открытом пространстве при этом так фонит, что любопытствующий через полчаса быстро и эффективно захлебнётся собственной кровью. Так что за графиком аврор аккуратно следили со спутников и планировали выходы так, чтобы с ними ненароком не пересечься.

Вот и сейчас, «айри» даёт тебе полтора часа. Хватит с запасом.

Всего и делов, объехать на ровере шесть буёв по периметру «Шугуан», осмотреть визуально, собрать свежие керны образцов с глубины, в случае чего — оповестить дежурную бригаду, после чего вернуться обратно.

Так-то гляциологические буи это автономные устройства, с блоками авторемонта, способные самостоятельно выбрать или сменить площадку, а также полностью независимые в смысле получения, обработки, передачи и хранения всей необходимой информации. Но льды Европы штука дико нестабильная и до невозможности предательская, потому тут и выделен целый гляциолог с дипломом для того, чем мог бы заниматься любой бурый лицом от радиации ханец из дежурной бригады, не говоря уже о «смертничках» из команд перехвата отказавших рудовозов. Потому и платят тебе втрое больше, чем остальным.

И главное делов-то, подруливаешь, спешиваешся, подключаешь «айри» через внешние порты к оборудованию буя и следуешь себе по схеме сверху вниз. Если чеклист успешно пройден — сразу топай за свежим керном, благо он заранее заготовлен автоматикой при твоём приближении. Главное, ничего не упустить, а не то с тебя потом начальство в головном офисе три шкуры сде…

Мелькнувшую у самого края зрения тень заметить было непросто, но ты справляешься. И главное с чего бы тут быть посторонней активности, до ближайшего ретрактора километров тридцать если по прямой, приблизиться к «Шугуан» так, чтобы дежурная бригада просмотрела, попросту невозможно — всё вокруг просвечивается во всевозможных электромагнитных и акустических диапазонах. Однако факт есть факт, небольшого подозрительного движения тебе достаточно, чтобы машинально рухнуть в гору снежной крупы, насыпанной за время работы буровой установкой буя. Если подумать, неплохое укрытие.

Среди дежурных смен «Янгуан» на Европе с некоторых пор ходили упорные слухи о череде подозрительных инцидентов. То рудовоз прямо на трассе внезапно замолчит. То подозрительно много сгорит аппаратов спутниковой группировки при очередной эрапции в плазменный тор Ио. То вдруг гляциолог провалится в разлом посреди ровной ледяной коры.

Обычная паранойя, подумают некоторые. Подобного рода домыслы бродили в умах ещё во времена парусного мореходства на Матушке, когда вполне объяснимую череду случайных происшествий склонные к мистицизму и просто невежественные умы списывали на разного рода бермудские треугольники, в то время как всё это было легко объяснить обычной активностью пиратов.

В двадцать втором веке в пиратов никто не верил. Зато массово верили в злокозненную Корпорацию, и даже среди совершенно неглупых людей можно было легко встретить теоретиков заговора, только и твердивших о том, что замышляет треклятый Ромул. Ты во всю эту чушь, разумеется, не заигрываешься, но инструктаж пройден успешно, и ты падаешь лицом в снег настолько быстро, насколько это позволяет невеликая здешняя гравитация.

И ведь не почудилось же!

Приподняв лицевой щиток над краем сугроба, ты вновь замечаешь мелькающие тени. Вот теперь точно пора алармировать на «Шугуан». И чем быстрее, тем лучше.

«Дежурному персоналу — гляциолог Панарин. Веду вэкадэ, у второго буя обнаружил постороннюю активность, запрашиваю помощь».

Тишина. Даже хруста в эфире не слышно. Теперь тебе положено перейти с кодированного сигнала на прямой аналоговый, но ты уже догадываешься, что там будет. Ничего.

А тени между тем приближаются.

И не то чтобы они особо прятались. Скорее их перемещения выглядели так, как будто неизвестные стараются оставаться незаметными исключительно для возможных наблюдателей со стороны «Шугуан».

Тебя они, стало быть, не боятся. Что, если подумать, плохо само по себе. Но кто они, чёрт побери, такие?

Не знаешь? Так обернись на ровер, далеко ли. Ну как, метров двадцать. Если что, можно и успеть, а там уже рви с места под свист бандитской пули.

От этой мысли тебе становится нехорошо. Если и правда это пресловутые «космические пираты», то у них должны быть и космические мушкетоны, и космические абордажные сабли. И знать бы ещё, о каких космических пиастрах идёт речь.

И только тут настаёт время сообразить, что тебя уже почти взяли в кольцо. Слабые тени — белые на белом — уже мелькают от тебя справа и слева. Ещё немного, и у тебя не останется в этом гамбите запасных ходов.

Но кое-что ты ещё можешь сделать. Керновый снаряд это по сути такой гигантский пневматический пистолет, который под давлением в полторы сотни атмосфер досылает режущую кромку в смёрзшуюся толщу ледяного монолита. Если же этим снарядом шарахнуть по чему-то рыхлому, получится…

Просто сними несколько блокировок и готово.

…получится рукотворный криовыброс.

Долгие три секунды ты оглушённо наблюдаешь, как конвективные струи снежной пыли начинают заволакивать всё вокруг, и только тогда бросаешься вперёд.

Бег при силе тяжести в семь раз меньше земной это особый вид спорта сродни перемещению по дну наполненного бассейна. Разве что за вычетом трения о воду. А так очень похоже: ноги отчаянно буксуют, пытаясь набрать ход, ледяной реголит под ступнями твоей оболочки летит назад, образуя под тобой предательскую воронку, которая ещё сильнее мешает двигаться. Лишь спустя добрых полминуты ты наконец оказываешься способен перейти на местный аналог кенгуриного галопа — широкими размеренными скачками на максимуме амплитуды экзоскелета.

Впрочем, струи серебрящейся на свету ледяной пыли ещё даже не начали оседать, напротив, всё вокруг буквально сияет снежными гало разнообразных форм и расцветок. Если от твоих преследователей и остался шанс скрыться, то сейчас — самое время.

Если бы всё было так просто. Ровер ходит под тобой ходуном, похрустывая хлипкими здешними рессорами. Ну не рассчитаны они на то, чтобы в водительское место обрушивались в прыжке с двухметровой высоты. Ничего, главное теперь выбраться из области действия глушилки, или что там у них мешает связи с «Шугуан», а там уж…

Ты не успел даже толком тронуться.

Гляди, как первая «маслина» вальяжно, по дуге, шлёпается о поверхность реголита всего в паре метров от тебя. Красивый, в виду скошенного конуса, пылевой фонтанчик поднимается вверх на полметра. Однако.

Следующий выстрел уже задевает твою оболочку, и теперь приходится с удивлением наблюдать, как тебя закручивает и бросает куда-то вбок. Любопытно, датчики не показывают падения давления. То ли приборы опять врут, то ли у «пиратов» с собой прихвачено что-то не летальное.

Додумать эту мысль тебе не удаётся, ты падаешь ничком и почему-то больше не можешь двигаться.

Вот уж, мужик, ты сейчас по уши в дерьме.

Лежи теперь, жди, пока до тебя доберутся.

А вот и они, стали кружочком, совещаются.

«Миша, ты? Чего молчишь?»

Тут тебе самая пора удивиться. Удивиться — не то слово. Какова вероятность, что первый же встреченный тобой на Европе «пират» окажется братушкой, да ещё и будет знать тебя по имени? На «Шугуан» все говорят на пунтухуа, имя же твоё никто даже произнести не в состоянии, получается у них что-то вроде «михаиэр».

«Блин, походу переборщили мы с глушилкой, он нас слышит вообще?»

Только тут тебе самое время сообразить, что всё это время ты материл их впустую.

«Погодь, щас напрямую подключу».

И тут же лезут тебя переворачивать. А на вид ничего особенного. Только оболочки у них с Красной, но янгуанские не хуже.

«А теперь слышно?»

…вы кто такие, я вас спрашиваю?

«Мы-то — кто надо. Ты вот кто таков будешь? Михаил Панарин?»

Ага, так ты им и сказал. Хотя, с другой стороны, им тоже хватит мозгов сообразить, что других братушек на Европе негусто. Так что довольно отмазываться, ты уже и так спалился по полной.

Ну Михаил, ну Панарин. Отпускайте давайте!

Хмыкают, но блок не снимают.

Тут тебе остаётся только терпеливо ждать. Всё равно тебя скоро хватятся. А хотели бы убить, уж наверняка убили бы.

«Миша, слушай ещё раз, последняя попытка».

Звучит довольно угрожающе, если подумать. Только голос почему-то, ну, сочувствующий что ли.

«Минута. Квартет. Забрало. Орк. Подкастер».

Что он несёт?! И главное произносит так нарочито, с декламацией.

«Девятнадцать. Восемьдесят пять. Тангаж. Индигирка. Знамение. Отрок».

Судя по торжественности интонации, эта бредятина должна на тебя произвести какое-никакое драматическое впечатление. Но не производит, поскольку ты вообще не понимаешь, что это за ересь в канале.

Мужики, вы о чём вообще?

«Понятно».

Снова совещаются. Сказали бы уже по делу. Время-то идёт, и тебе почему-то остро не хочется, чтобы забеспокоившиеся спасатели из дежурной бригады застали тебя с этими «совещунами».

«Ладно, мы тебе сейчас вернём моторику, только чур не дёргаться, всё равно далеко не убежишь».

Ха, далеко не убежишь. Нафига было подкрадываться так?

Теперь аккуратно — мало ли что там с твоей оболочкой — поднимайся на ноги. «Пиратов» четверо. И в руках у них какие-то неприятные на вид пукалки, пусть они сейчас ими в тебя не целятся, но всё равно хорошего мало.

Скажите по делу, чего вам надо от меня?

«Вообще это скорее тебе от нас чего-то должно быть надо. Но ты скажи, вообще ничего в башке не отдаётся?»

Что тут можно ответить, только головой в ответ покачать. Эти самые «пираты» походу знали о тебе больше, чем ты сам о себе знал.

«Получается, прошивка отошла».

В смысле, «отошла»? В каком конкретно месте «отошла» и куда, надеюсь, не в мир иной?

Эта дурацкая мысль пролетает у тебя в голове, как пуля у виска. Мгновения, мгновения.

«Ладно, время уходит, надо что-то решать. Миша, слушай сюда, ты должен был по плану сам выйти на связь, но так и не вышел, так что мы решили активировать запасной план».

Значит, был у них и основной, неплохо устроились.

«Ты не язви, а давай думать, как теперь быть».

«Да чего тут думать, забираем его с собой и шабаш».

Шабаш, да? А тебя, значит, не спросили.

«Что ты предлагаешь, оставить тебя ханьцам?»

Звучит как что-то очень неприятное, но у тебя по этому поводу своё мнение. Ханьцы ребята в массе своей простые, языкам не обученные, и вообще, если так посудить, бывают замечены в ксенофобии. Но контракт есть контракт, опять же, если ты на «Шугуан» не вернёшься, поднимается шум, крик, налетят «красножетонники» со стационара «Тяньхэ-6», что болтается сейчас на орбите Амальтеи, всё тут вверх дном перевернут, охрану по периметру поставят, оно вам надо?

«Не надо. Но если у тебя проблемы с прошивкой, мы ж не знаем, что с тобой сдеется на следующем витке или по возвращении».

А вот это уже, братушки, не ваше космачье дело. Давайте, я со своей башкой как-нибудь без всяких яких разберусь, самостоятельно.

«Чего ты злой-то такой?»

Нет, это ты ещё не злой. Злой ты будешь, когда вспомнишь, зачем эти орлы щипаные здесь вообще очутились, волынами тычут, работать мешают, по делу ничего не говорят, поди секретность у них.

Слушайте, уходили бы вы, соколики, своим путём.

«Миш, ты не обижайся, мы не можем с тобой в таком состоянии нормально коммуницировать. Спасибо скажи, что мы молча извлечение не начинаем, видишь, советуемся. С тобой, между прочим, советуемся!»

Тут бы тебе ещё больше разозлиться, но ты почему-то, наоборот, сразу успокаиваешься.

И правильно, соберись, истерики тут не помогут. Получается так, что у тебя в голове всё это время было нечто помимо бытовых и профессиональных вопросов, нечто важное для тебя и вот для них. Только было и было, а потом пропало, по твоей ли воле или чужой, но теперь-то как быть.

Давайте-ка возвращаем всё на исходную. Если «прошивка» эта самая вдруг сама вернётся, то и ладно, если же нет, придётся уже на Матушке разбираться.

«Хорошо, мы передадим по цепочке, чтобы на всякий пометили все твои ключи как скомпрометированные».

Погодите, это всё замечательно, но что тебе делать, когда контракт истечёт вместе с твоими накопленными зивертами, просто погружаться на рейсовый до Матушки, а там оно как-нибудь само?

Ты поворачиваешься к ним и ждёшь, пока снова они молча переговариваются. По их напряжённым позам ты понимаешь, что не так-то всё просто. И для них, и для тебя.

Подумать так, ты бы и сам не знал, как правильно поступить на их месте. Теперь ты не их человек, каким ты когда-то был. И пусть зовут тебя так же (что тоже не факт), но это больше ничего не значит.

Миша Панарин, свой в доску парень, трудится теперь на «Янгуан» дежурным гляциологом, колупается себе в местной криотектонике, слушает льды, работа важная, работа солидная и хорошо оплачиваемая. Вот только какое в новой жизни Миши Панарина может быть место для мутных «пиратов», невесть откуда здесь взявшихся и невесть куда теперь собирающиеся намылиться.

И какое им дело до тебя такого?

«Запоминай внимательно, сменщиком у тебя будет некий Ильмари Олссон, я хэзэ, кто таков, контактировать с ним не надо, разве что если ты вдруг самостоятельно вспомнишь на этот счёт какие-то подробности. Но всё-таки постарайся, дождись его прибытия, не покидай ретрактор до конца контракта».

Договорились.

Тебе только и остаётся, что наблюдать, как они сворачиваются.

Отлегло, стало быть, у братушек. По пластике движений видно, по разогнувшимся спинам. Это всегда приятно, когда с тебя снимают незавидное бремя вот так, за здорово живёшь лишить хорошего человека жизни. Да хоть бы и плохого.

«Глушилку» снимите, деятели.

Спохватившись, они возвращают тебя в эфир.

Ну, что, последняя проверка на вшивость?

«Дежурному персоналу — гляциолог Панарин. Зафиксированы временные перебои связи при проведении вэкадэ, как меня слышно?»

Ханьцы в ответ дежурно бормочут в канал, что, мол, нихао, Михаиэр, всё путём, возвращайся, раз такие дела.

Обернись, «пираты» уже смылись, словно никого и не было, а и правда, аврора на носу, надо успеть убраться с открытой поверхности, а как начнётся шторм, можно и свалить подальше, пока радары ослепли от канонады на всех частотах.

Нужно и тебе поскорее собираться.

Закинув в багажник ровера выпавший при падении керн, ты трогаешься с места.

А всё-таки удивительное дело человек, как он устроен. Ты этих четверых ещё сегодня с утра знать не знал. Да и сейчас, по сути своей, что тебе о них известно, кроме того, что они тебя по имени величают?

Да и имя-то, поди, ненастоящее. То есть спустились хрены с горы, устроили тебе допрос с пристрастием, нагородили ерунды, и такой им взял и поверил.

А всё странное, зыбкое ощущение, что видишь ты их не впервые, и будто бы за спиной у вас целая общая жизнь, только осталась она где-то далеко, так что и не вспомнить.

Пьянки на стапелях стационара «Фригг». Абордаж автоматических рудовозов, следующих через пояс Троянцев. Редкие по нынешним временам обычные человеческие похороны у куполов Цереры, в космосе тяжело отбросить коньки так ловко, чтобы тушка уцелела.

Неужели ты вспоминаешь? Но нет, всё равно пустота и звон в голове вместо мыслей.

Впрочем, не убили же, с чего бы тебе им не верить?

А вот тут погоди.

Как по команде ты останавливаешь ровер.

Как тебе только не пришло в голову сразу проверить.

Ты тянешься перчаткой подмышку, туда, где у твоей оболочки самая тонкая скорлупа и где её проще всего незаметно поддеть. Ведь ты бы и сам так поступил, а, Панарин?

Датчики давления послушно дрожат.

Так и есть, сифонит. И в баллонах уже всего две атмосферы, скоро начнёт нудить автоуведомитель.

Да, поспешил ты насчёт «не убили же». С другой стороны, а что им было делать? Надеяться, что ты очнёшься не на допросе у «красножетонников»? Довольно спорное предположение, если подумать.

И главное дали же тебе шанс, всё по честноку. Вспомнишь на обратном пути собственные методы, значит, не совсем пропащ, значит, контролируешь себя, значит, будет у тебя шанс.

Прекращай истерику. На вот, эпоксидкой замажь, чтобы дальше не травило.

И главное совсем на тоненького вышло. Ещё совсем немного, и не хватило бы давления на обратный ход. И самое главное не подкопаешься, не справился гляциолог с оборудованием, лупанул из пневматики по реголиту, порвал оболочку, пытаясь восстановить связь, не обратном пути отключился, там-то его и нашли, болезного, сразу после того, как аврора затихла. Светлая память ему, недотыкомке.

И главное никаких записей о том инциденте оболочка не сохранила, как удобно.

Никаких посторонних на площадке у буя. Никаких следов злонамеренных действий. Ай, молодца.

Боря Немчинов. Вот как зовут того братушку.

Ты вспоминаешь.

Как вспоминаешь и то, зачем с ним должен был пересечься.

Они вернутся, должны вернуться, хотя бы чтобы узнать о твоей судьбе.

Слезай, поглядывая на хронометр, с ровера, доставай из кармана заветный маяк. Ничего необычного, обычная «вешка», какими гляциологи площадку размечают при первичных промерах. Воткнул в лёд и пошёл дальше. Потом приборы сами её «бип-бип» прозвонят, можно даже не собирать, одноразовая вещь, пока батарейка не сядет.

На фоне воя и улюлюканья авроры заметить практически невозможно, если не знать, где искать. Но ты оставишь им знак — заметнее некуда. Твой так некстати застрявший в реголитовых обломках ровер. Оставь маяк и топай дальше по прямой к ретрактору. Вон башня «Шугуан» выглядиывает из-за горизонта.

Тут идти-то всего-ничего, главное, чтобы баллонов хватило.

Должно хватить.

Пересечёнка тут, конечно, неприятная. Ледяные обломки торчат на каждом шагу. Но ничего, ты приспособишься. Вот так с размаху, на ход ноги, прыжками вперёд, раз-два, раз-два.

У тебя полчаса времени. Должно хватить.

Но ты об этом не думай.

Подумай лучше о том, зачем тебе присылают сменщика, да ещё и вот такого, с которым не следует контактировать, как его там, Ильмари Олссон.

Вряд ли бы тебе назвали его имя, если бы это был хоть сколько-нибудь важный оперативник. Скорее всего это будет «слепыш», не как ты, который лишь до получения ключевого сигнала не подозревает о своём истинном назначении. Эти парни до самого конца не подозревают, зачем их инфильтруют, и даже тогда, когда заложенная в них поведенческая прошивка срабатывает, они продолжают думать, что это была их собственная воля, нисколько не сомневаясь в собственных действиях.

А ты, ты сам, чем лучше?

Боря Немчинов, братушка, существуешь ли ты на самом деле, или это имя — тоже очередной мираж?

Тебя отделяет от очередного приступа паранойи лишь явная избыточность всего происходящего. Если бы ты был «слепышом», то зачем все эти конспиративные игры? С тебя бы ободрали всю необходимую инфу, как кожуру с банана, да и отправили бы, довольного, в обратную. О чём бы ты тут же благополучно и забыл.

Так что перестань уже сомневаться и скачи себе дурным кенгуру по ледяным торосам Европы.

Хотя нет, перед тем, как сунуться в шлюз «Шугуан», тебе следует проделать ещё один фокус, на сегодня, так и быть, последний.

Ты вспомнил во время этого выхода слишком много, чтобы можно было безопасно соваться туда, где тебя, вполне возможно, уже поджидают «красножетонники». Из всех корпораций «большой дюжины» у «Янгуан Цзитуань» самая омерзительно-въедливая служба безопасности, и рисковать всей операцией ты, разумеется, не можешь.

Каковы шансы, что они заподозрили и вели тебя ещё с Матушки? И что над тобой сейчас не висит спутник наблюдения, чтобы как только ты ступишь на борт, сразу же и взять тебя, тёпленького, с кем это ты там общался под прикрытием сообщения о ложных неполадках? А?

Впрочем, это ничего не меняет. До начала авроры они к роверу сунуться не успеют, если же маяк не забрать, его прожарит уже через полчаса до состояния мёртвого кремния.

Что же до тебя, тут всё просто. То, что ещё недавно не помнил, нетрудно и снова забыть.

Повторяй:

Рис. Ксёндз. Арматура. Два.

До переходника остаётся полсотни метров.

Артемида. Кориолан. Рекурсия. Магнит. Тихоходка. Прокари…



XXII. 42. Навигатор



Корабль спал, как спал он последние пять сотен вахт.

Погружённый в тишину и полумрак дежурного освещения, он больше походил на мёртвый склеп древних богов, нежели на живой и действующий артефакт инженерного гения.

Впервые человечество сделало шаг за пределы собственного мира, это должно было стать триумфом, героической сагой, о которой среди потомков будут слагать легенды. Но в реальности подвиг обернулся рутиной. Рутина эта складывалась из тягостной череды минут, вахт, витков, лет, однообразных и будто бы бессмысленных.

Вот и сейчас, когда капитан Симидзу покидал свой пост, напоследок церемонно раскланявшись со сменщиком, его снедало чувство какой-то потерянной незавершённости. Как будто он, капитан Симидзу, должен был что-то сделать, совершить, исполнить. Не в эту, так в прошлую вахту. Но не сделал. И это беспокоило его куда сильнее мёртвой тишины служебных коридоров командного сектора.

Что он, маттаку, мог сделать? Зачем совершить? Как исполнить?

Их корабль, чудо техники от первого до последнего сварного шва, от первой до последней строчки кода, был чудом. Но чудеса никому не интересны сами по себе, у них должна быть цель, и цель эта должна быть исполнена.

Неужели такой целью было лишь единственно факт самого их межзвёздного путешествия?

Для капитана Симидзу подобное предположение оставалось непостижимо противоречивым, граничащим с безумием. Казалось, самая эта мысль потихоньку сводит его с ума, сколько уже можно биться головой об эту переборку? Она непроницаема, как скорлупа их корабля, сколько ни стучись, с той стороны не уступят, не откроют.

Да там собственно и нет никого.

Не то чтобы капитан Симидзу так уж остро нуждался в собеседниках. В его распоряжении были две сменных бригады командного состава, не считая его собственных подчинённых, но вот уже сколько лет длится их полёт, и капитан Симидзу накрепко для себя уяснил, что некоторые вопросы лучше держать при себе, дабы не пошатнуть авторитет командира. Капитан, расхаживающий по мостику, занятый не вопросами управления, но философскими притчами, может быть не понят, в свободное же время экипаж резонно занимался собственными бытовыми вопросами, и в его, капитана Симидзу, обществе нуждался в последнюю очередь.

Да, капитан был одинок на своём корабле.

Известной отдушиной были занятия спортом в рекреационном секторе, именно туда капитан сейчас и направлялся.

Поддержание себя в уверенной физической форме — одно из необходимых условий успешного исполнения своих обязанностей командира, твердили им ещё в военной академии Суйрю, где атлетические виды спорта ставились во главу угла не только на младших курсах, но и при подготовке к выпускным экзаменам наряду с обучением тактике космического боя или освоением высочайших достижений стратегического искусства с древности по современность.

Капитан Симидзу, тогда ещё обучающийся кандидат космических войск, воспринимал все эти физкультурные штудии скорее как дань традиции, но со временем понял, насколько важно блюсти своё тело наряду с разумом, и теперь, застряв в полусотне световых лет от Матушки, с радостью пользовался комфортом их огромного корабля, позволявшего содержать на борту целый спортивные комплекс, включающим даже такую экзотику как бассейны с противотоком, сквош-площадки и прочие невероятные вещи, которые за пределами естественных гравитационных колодцев можно было встретить разве что на самых гигантских из построенных корпорациями космических стационаров.

Но даже и те, пусть обладая по причине собственного вращения инерционной подделкой силы тяжести, не могли себе позволить и десятой доли всего, что было в достатке на их корабле, уникальном ещё и тем, что обладал полноценным эмиттером гравитационного поля.

Проектируя его уже на ранних этапах, инженеры вряд ли были осведомлены, как надолго экипажу придётся застрять на его борту, но сделали свою работу, и вот они здесь. Двадцать семь лет объективного времени прошло с момента их старта на Матушке. Двадцать семь лет забвения. Двадцать семь лет неизвестности в пустоте пространства.

Никакой рекреационный сектор, даже такой изумительно продуманный, не мог бы стать компенсацией стольких лет, потраченных впустую.

Но он, разумеется, мог успешно исполнять свою функцию: редкого на полупустом корабле общественного пространства, где можно было в полном одиночества спокойно обдумать вопрос, что тебя тревожили.

Капитан Симидзу желчно хмыкнул. Никакой корабль, тем более космический, тем более — единственный в своём роде корабль, созданный человеком для осуществления межзвёздного перелёта, не мог быть спроектирован таким безлюдным. Какими бы огромными не были машинные отделения и силовые агрегаты, каждый его закуток был столь фантастически дорог в проектировании и тем более производстве, что разумеется, всё тут делалось с расчётом на многофункциональность и максимальную плотность компоновки. Камбузы вмещали максимум одну максимальную смену экипажа, биологические капсулы, заменявшие спящим каюты, были упакованы по гексагональной схеме, транспортные узлы между секторами были узкими и змеились в утробе небесного левиафана так, чтобы занимать минимум пространства. В волшебные бассейны, согласно плану, запись должна была вестись за полгода.

Но в реальности всё оказалось не так.

Последний раз, когда капитан Симидзу видел всю свою смену вживе и на боевых постах, была крайняя вахта перед первым прыжком. Капитан смутно помнил то дежурство. Корабль прошёл орбиту Хаумеа и на скорости в триста километров в секунду продолжал удаляться прочь из Сол-систем. Когда был выставлен окончательный курс, всех, кроме Соратников, уложили в гибернацию, с тех пор та былая предпрыжковая толчея и суета больше не повторялась.

Очнувшись на свою первую вахту во Внешнем космосе, капитан Симидзу оказался наедине с минимальным количеством дежурных на мостике.

Зачем они брали с собой эти три тысячи живых душ экипажа, если просыпалось с тех пор из них едва ли десятая часть, причём одновременно на борту бодрствовало не более сотни человек — энергетики, пилоты, операторы авторемонтных ботов и дронов дальней разведки.

Ну, и разумеется, пребывали в сознании сам Ромул с Соратниками.

С тех пор капитан Симидзу неоднократно проверял штатное расписание, но выводы его оставались прежними — экспедиция по своему личному составу не предполагала никаких планетарных исследований. Среди тех, кто оказался на борту, не было биологов, геологов или других специалистов, пригодных для планетографических исследований. Даже астрофизиков было всего трое, впрочем, никто из них ни разу не пробуждался.

То есть суть их миссии будто бы состояла в том, чтобы провести тестовый прыжок, убедиться в том, что все системы работают штатно, и вернуться обратно.

Можно было предположить, что обилие достаточно однотипного лётного персонала из пилотов и инженеров требовалось на случай, если бы прыжок оказался не успешен, и полученные на выходе из «заморозки» повреждения потребовали для собственного устранения массы рабочих рук.

Так это или не так, капитану Симидзу ни разу не приходило в голову спросить напрямую, поскольку он разумно предполагал, что подобная информация, в случае необходимости, была бы незамедлительно донесена до управляющей цепочки корабля, а раз это сделано не было — значит, для должного исполнения обязанностей экипажа предоставление этих сведений были не обязательно.

В конце концов, Ромул был неоспоримым лидером Корпорации, и его инженерному и управленческому гению было принято всецело доверять. То же касается и Соратников.

А раз так, маттаку — руки по швам, кругом, выполнять!

Они и выполняли. Первая «разморозка», судя по отчётам, прошла гладко. Сначала «холодный» реактор на свободно делящихся материалах дал ток в первичные системы, потом запустились контрольные модули фузионных контуров, они штатно отработали пробуждение вторичных систем корабля, началось пробуждение дежурной смены экипажа.

Не всё, конечно, прошло гладко, персональные капсулы массово алармировали о неполадках, и людей в них оставляли в криостазисе до возвращения в Сол-систем, не рискуя начать процедуру пробуждения.

Капитан Симидзу заглянул как-то в одну из таких капсул. Человек внутри был похож на собственную бледную голограмму в толще чуть светящейся гелевой массы, впрочем, он ничем не выделялся в длинном ряду собственных собратьев, которые ещё не прозванивали для старта реанимационных процедур. Был ли у этого человека шанс проснуться или нет, на борту не знал никто.

Одной из таких «прерванных» капсул, как слышал капитан Симидзу, стала и капсула одного из Соратников. Поскольку их разбудили сразу всех, это было очевидным арифметическим фактом. В этом смысле они были равны с остальным экипажем.

Первое ощущение, которое сам капитан Симидзу помнил с момента собственного пробуждения, был тянущий холод во всём теле, будто он пролежал в заморозке не неделю, а долгие и долгие столетия, успев намертво смёрзнуться с монотредной сталью корпуса корабля.

С тех пор он полюбил горячую воду. Горячую настолько, чтобы при погружении в пайпу обжигало кожу. Вот и сейчас, направляясь в рекреационный сектор, он думал только о том, чтобы вновь утонуть в этих жарких объятиях, на некоторое время позабыв о ледяных объятиях космоса.

Но в первые дни после прыжка они думали лишь о том, что будет дальше, дежурные смены были погружены в эйфорию покорителей звёздного фронтира — расчётные 19,7 световых лет дались первому земному кораблю за пределами Сол-систем без боя, все его системы работали, как часы, а итоговое позиционирование едва ли на пару тиков отстояло от заложенного в курсовую программу.

Успех был несомненным. Долгие годы, целые десятилетия труда по тайному возведению главного детища Корпорации были не напрасны.

Теперь им предстояло просчитать обратный курс и вернуться победителями, попутно проведя наблюдения за Галактикой с нового ракурса — впервые астрономическим инструментам был предоставлен столь серьёзный параллакс поперёк галактической орбиты Сол-систем.

Они вели записи, следили за тем, как растёт энергетический запас накопителей, но в целом экипаж со временем начал думать лишь о возвращении. Пребывание в системе 82 Эридана с её тремя планетами давало богатую пищу для ума и было прекрасным источником работы для рук — три витка вокруг её звезды, жёлтого карлика, пролетели в пёстрой веренице дежурств. К планетам системы отправлялись дроны, копились для дальнейшей обработки данные с телескопов во всевозможных диапазонах спектров. Но остальной экипаж всё так же спал, когда же команда на размыкание накопителей всё-таки поступила от Ромула дежурной бригаде, только тут стало понятно, что их путешествие на этом даже и близко не было завершено.

Вектор второго прыжка упирался прочь в пустоту пространства, всё дальше от далёкой Матушки.

С тех пор там минуло 24 объективных года, для капитана же Симидзу — семь субъективных лет вне криокамеры, корабль за это время совершил ещё четыре прыжка. И вот уже шесть лет они кружатся вокруг безымянной звёздной системы, в которой даже не было планет, кружатся и… ждут.

Капитан Симидзу поймал себя на том, что тоже чего-то ждёт, стоя посреди галереи, связывающей контрольный и рекреационный сектора. Ему слепил глаза тщательно воспроизводимый голо-панелями стен бело-голубой свет местного светила, оставляя на дне сетчатки разноцветные пятна, но капитан не спешил отвернуться. Ночь, за невидимой границей проекции царила вечная ночь, а это солнце было просто одной из звёзд на небе, самой яркой, но такой же безразлично-далёкой. Таким же, если вспомнить, смотрелся солнечный свет из системы Юпитера, но там его сопровождала бурая громада Папы, тут же… тут царило бессменное бессмысленное недвижимое ничто.

Отвернувшись, капитан вздохнул и двинулся дальше. Коно кичигай.

В рекреационном секторе было как-то особенно тихо, что ж, по корабельному времени было четыре утра, да и сколько сейчас того экипажа. С каждым прыжком количество сигнализировавших о сбое капсул росло, и постепенно план Ромула становился понятнее. И по части излишнего запаса в списочном составе, и по части истинных целей экспедиции.

Не самый полёт, и не новое знание, как предполагалось изначально.

Только лишь ради этого тратить столь чудовищные ресурсы, да ещё и покидать Матушку на столько лет, оставляя Корпорацию без верхушки управления, рискуя по сути всем, но ради чего? За этим полётом стояло что-то иное, о чём капитан Симидзу мог только догадываться.

Вот и довольно. Ему следует отправиться сейчас в залы для сквоша и вволю попотеть там во время тренировки, после чего его ждали вожделенная пайпа и прописанный медицинскими программами сон. А лимит на досужие мысли капитан Симидзу на сегодня исчерпал.

Вот и нужная переборка.

Аккуратно сложив форму пилота в свободный шкафчик и переодевшись в тренировочные шорты и тенниску, капитан сунулся в ближайший бокс, но там было занято. Забавно, сквош среди экипажа ценили совсем немногие, предпочитая баскетбол, кто это у нас присоседился?

Капитан не узнавал со спины играющего, но невольно залюбовался, как он ловко использует заведомо предсказуемый стиль игры робот-тренера. Тот хоть и был установлен на максимальную скорость реакции и сложность подач, всё равно оставался для человека как будто такой дополнительной частью общего устройства корта. Просто ещё одной невидимой, пусть и очень юркой стеной, отскоки от которой были не более непредсказуемыми, чем от неподвижной поверхности сайдволла.

Игрок двигался с ленивой грацией опытного жонглёра, методично подбрасывающего вверх мяч и не глядя ловящего его снова. Ни единого лишнего напряжения мышц, ни малейшей суеты в передвижении, выверенные, размашистые движения ракеткой, если не знать, как предательски сложны на корабле градиенты искусственной силы тяжести, можно подумать, что всё происходит посреди Босваша на бесконечно далёкой Матушке.

Капитан Симизду покосился на счетчик отскоков, там тикало какое-то неприличное трёхзначное число. Маттаку. Бедолага робот, над ним попросту потешались, игрок явно мог заставить того увести мяч в аут первым же ударом. Он смог бы лучше контролировать мяч, разве что непосредственно держа его в собственной руке.

Айцу, вот ведь наловчился.

Ладно, не будем мешать, тут явно не наш уровень, чтобы проситься в пару.

— Капитан Симидзу, погодите!

Остановившись в проёме раскрывшихся створок люка, капитан обернулся.

Чтобы тут же склониться перед говорившим в почтительном полупоклоне.

Симатта. Как он мог не узнать.

Перед ним, слегка пританцовывая по инерции, стоял Майкл Кнехт, Соратник Улисс собственной персоной.

— Присоединитесь ко мне?

Капитан с достоинством выпрямился, коротко кивнул.

— Конечно, Соратник, почту за честь.

И вышел на позицию, махнув роботу удалиться, затем машинально выбрал мяч — две жёлтые, как обычно.

Дальше же были его пятнадцать минут позора.

Если на взгляд со стороны его соперник просто ловко орудовал ракеткой, не особо напрягаясь и в общем-то играючи отводя любые попытки сбить себя с ритма, то теперь капитан Симидзу почувствовал, насколько опытной рукой направлялись эти удары.

Будто не ракетка била по мячу, а мяч сам собой точнейшим образом рикошетил там, так и туда, как ему было предначертано. Никакие перепады гравитации, микроскопические неровности поверхностей или разнообразие натяжений лески не могли сказаться на результатах расчётов — экономное движение кисти, и мяч уже отправлен навстречу свей судьбе.

Капитан Симидзу изо всех сил пытался вмешаться в железный механизм, с которым ему поневоле пришлось столкнуться, сделать хоть что-нибудь не по написанным чужой рукой правилам, но любые его попытки вывести свою игру в атакующий режим, хоть как-то нарушить план партнёра по площадке, приводили лишь к одному заранее очевидному результату. Следующий удар в ответ становился ещё чуть более точным, ещё чуть более изощрённым.

Как будто так могло продолжаться вечно.

В конце концов капитан Симидзу упёрся в предел собственных возможностей. Его связки ныли, лёгкие отчаянно трудились, а в голове потихоньку начинало плыть.

Теперь у него уже не оставалось сил на собственные планы, вся его стратегия на партию простиралась не далее следующего удара, а всё умение уходило лишь на то, чтобы послать мяч не в аут.

Или не потянуть себе связки.

Или, маттаку, попросту не упасть.

В конце концов, красный, взмыленный, хрипящий, он сдался.

Маитта наа. Зря он выбрал две жёлтые. Самомнение своё надо держать в узде, капитан.

Всего одно очко позади, а партия уже была проиграна.

Капитан Симидзу как мог успокоил дыхание, после чего, поклонившись, покорно признал поражение.

— Это было поучительно, Советник.

— Капитан, я не хотел вас уязвить, оставайтесь, поиграем в паре с железками.

— Нет уж, увольте, мне и так довольно на сегодня позора. Где вы так научились двигаться? Хотя дайте угадаю, капоэйра?

Соратник неопределённо пожал плечами.

— И капоэйра тоже.

— Но я же знаю, у вас нет никакой аугментации, как и у Ромула.

— Полагаю, хотя бы в этом слухи не врут.

— В таком случае я могу только восхититься вашими физическими возможностями. Сколько вы занимаетесь сквошем? Хотя нет, не говорите, мне и так стыдно за своё самомнение, зря я вообще вам помешал.

— Ни в коем случае не помешали, капитан. Это вы мне сделали одолжение, а то роботы это скучно. С живым человеком куда интереснее.

Айцу. Капитан Симидзу в ответ коротко кивнул, мол, не благодарите, но в следующий раз — ни-ни.

— Тем более, я заметил при вашем появлении, вас явно что-то беспокоит, а если командир дежурной смены покидает рубку в сомнениях, мне кажется, было бы не лишним выяснить, какова причина этих сомнений и в чём они состоят. Если вы не настроены продолжить партию, быть может, я могу предложить вам бокал освежающего коктейля, дайте угадаю, зелёное яблоко и сельдерей?

Капитан хмыкнул, но согласился. С угадалками у Соратника тоже выходило неплохо. С другой стороны, на борту корабля со временем разнообразие хоть сколько-нибудь съедобной пиши становилось всё скромнее, так что угадать в реальности было несложно.

Уселись тут же, у раздатчика, Соратник — без видимых эмоций поглощая зелёную бурду, капитан — снова нахмурившись и сделав лишь единственный вежливый глоток. Кажется, ему всё-таки слегка свело левую икру во время этой бездарно проигранной партии.

— Итак, капитан, что беспокоит экипаж?

— Не буду выражать мнение за всех моих коллег, но меня действительно кое-что беспокоит, Соратник. Мы приближаемся к четвёртому витку, но я по-прежнему не понимаю, что мы делаем в этой системе.

Соратник Улисс в ответ приподнял бровь в недоумении.

— Мы прибыли сюда как исследователи. Наша миссия — не только достигнуть чужих звёздных систем, но и собрать всю доступную информацию для грядущих поколений астронавтов. В чём ещё может состоять цель межзвёздной экспедиции?

— Нисколько не сомневаюсь в ваших словах, Соратник, но поймите меня правильно, если мы исследователи — почему на борту такое ничтожное количество собственно учёных, зато огромный запас сменных экипажей, большая часть которых продолжает лежать в криостазисе с самого первого прыжка.

— Тут, наверное, я кого-то огорчу, капитан, но сам статус тестового полёта нас обязывает. Мы с вами — покорители фронтира, мы вместе совершили прыжок в неизведанное, прыжок рискованный, невероятно опасный, разумеется, мы обязаны были минимизировать возможные потери, по этой же причине мы отбирали для подготовки этой миссии исключительно добровольцев.

Капитан Симидзу слушал Соратника и со всем соглашался. Да, это тестовый полёт, главный предмет их исследований — не эта звёздная система, но сам корабль, работоспособность его систем, риски для экипажа, это впоследствии будут настоящие исследовательские миссии в совсем ином составе, а почему людей так много — так вы же сами видите, капитан Симидзу, сколько персональных капсул уже горят красными огнями, этот феномен тоже подлежит первоочередному исследованию, и увы, на каждом следующем прыжке мы рискуем потерять ещё больше наших товарищей, среди них и мы, Соратники…

Капитан словно заранее слышал всю эту цепочку рассуждений, и они были невероятно точны в своей логичной неопровержимости. Коно кичигай. Это вновь разыгрывалась как будто та самая партия, в котором стоило мячу попасть под удар ракетки Соратника Улисса, как он сразу же полностью брал его под полный контроль, заранее зная, чем всё кончится.

И тут капитан Симидзу ощутил острую вспышку гнева. Это было несправедливо. В Корпорации не принято было вертеть своими людьми, как марионетками. Здесь все трудились ради всеобщего будущего, и чувство локтя для них всегда было важнее формального следования планам и инструкциям. Коно кичигай, он и правда в это верил!

— Вас всё ещё что-то смущает, капитан?

И потому обязан был попробовать.

— Мне кажется, что если бы дело было только в тестовых прыжках и достаточном запасе специалистов для обслуживания корабля, то мы бы не стали забираться так далеко. Прыжок туда, прыжок обратно, что может быть проще.

Соратник собрался было на это ответить, но капитан его перебил:

— Погодите, это всё мне известно. Да, второй прыжок мы должны были сделать по касательной, потому что узел прото-туманности из-за двадцатилетнего лага во времени сместился и закрыл от нас экспозицию Сол-систем, а потом вторичные накопители пришлось гасить на техобслуживание и уходить в короткий вторичный прыжок, в конце концов, есть принятая программа тестов излучателя и наше текущее позиционирование в Галактике в ничуть не хуже для наших исследовательских целей, чем любое другое, но поймите меня правильно, не только я, но и мои коллеги по экипажу чувствуют, что мы здесь торчим на только для этого.

— А для чего же?

Маттаку айцу. Но капитан отступать не собирался:

— Мы считаем, что у нашей миссии есть иная, помимо официально декларируемых, цель, и нам её не афишируют, если не сказать, что от нас её скрывают.

— Чайник Рассела.

— Что, простите?

— Математик Бертран Рассел в 1952 году опубликовал статью под интригующим названием «Существует ли бог?», в которой рассуждал, мол, утверждение, что между орбитами Марса и Юпитера вращается фарфоровый чайник, невидимый для телескопов, невозможно опровергнуть. Вы только что сказали, что у нашей миссии есть иная цель, но она столь секретна, что о ней не знает ровным счётом никто на корабле, кроме, может быть меня, Ромула и остальных Соратников. Всё верно?

Капитан смущённо кивнул.

— Это и есть чайник Рассела. Своими сомнениями вы как бы просите меня прямо сейчас убедить вас, что чайника не существует. Но если он и правда не существует, я даже при всём желании не смогу вам опровергнуть его существование, если же наша истинная миссия столь секретна, что я не могу вам её сообщить даже при условии установки поверх неё церебрального блока, то как же я вам её могу сообщить, подумайте.

Капитан насупился и не стал отвечать.

— Ещё интереснее. Представьте на секундочку, что вы мне уже задавали этот вопрос на этом самом месте, и я вам честно ответил, рассказал всё, от «а» до «я», разложил, так сказать, по полочкам, а потом, с вашего же согласия, надел вам этот самый церебральный блок до момента возвращения из экспедиции.

Внутри у капитана Симидзу отчаянно похолодело. Нани ситэру но.

— Так и было?

Соратник пожал плечами.

— Вы в любом случае не в состоянии этого узнать. В подобной гипотетической ситуации, если даже я вам снова расскажу, вы тут же всё забудете. Даже собственно наличие следов церебрального блока в ваших мозгах ничего не доказывает — как и у всякого, кто работает с Корпорацией, у вас их наверняка найдётся несколько. Так что, увы, это тупик.

Повисла тягостная тишина.

— Значит, не способов мне узнать, что же такого необыкновенного в этой звёздной системе, и чего мы тут ждём.

— И тем не менее, в каком-то смысле правильный ответ вам прекрасно известен, зря вы так огорчаетесь.

Капитан молча ждал подробностей.

— Эта система действительно не представляет собой никакого интереса. В ближайшем окружении Сол-систем вообще нет ничего занимательного. Да, пара планет в зоне обитаемости, совершенно, впрочем, совершенно безжизненных. Сами звёзды тоже не выдающиеся — если бы не это обстоятельство, какая-нибудь залётная звезда Вольфа — Райе уже миллиарды лет назад сожгла бы наших одноклеточных предков во вспышке сверхновой. По сути, нам нечего тут исследовать, во всяком случае такого, что бы нельзя было разглядеть в орбитальные телескопы.

— Так чего же мы здесь ждём? — не выдержал паузы капитан Симидзу.

Соратник в ответ улыбнулся какой-то неожиданно мягкой усталой улыбкой, которую ни за что не ожидаешь от человека его могущества.

— Очень верный вопрос. И главное — верный выбран глагол. Мы здесь именно ждём. Сначала мы ждали результатов тестирования систем корабля, потом мы ждали, когда автоматические станции соберут все необходимые сведения об этой системе, за это время мы дважды давали шок на разрядники, уходя на следующий виток. Однако всё это время мы ждали иного события, и поверьте мне, ожидание это для нас с Ромулом было куда тягостней вашего, поскольку мы в точности знали, чего ждём. Скажу лишь, что теперь наше ожидание окончено.

Капитан от неожиданности чуть не потерял лицо. Маттаку айцу.

— Соратник Улисс, вы смеётесь надо мной?

— Нисколько, сегодня было принято решение, что дальше ждать нельзя.

— В… в каком смысле? — опешил капитан.

— В начале следующей вахты будет объявлена команда экипажу начинать подготовку к разгону и выходу на прыжок.

Вот это новости.

— И вы вот так спокойно мне это сообщаете, никаких церебральных блоков?

— Ничего, я думаю, вы-то, капитан, слухи раньше времени распространять не станете.

— Но погодите, что же изменилось? Почему мы ждали три витка, ничего не происходило…

— …а потом время ожидания истекло.

— И что же, мы теперь снова, двадцать семь лет домой?

— Ни в коем случае, нас ждут, и нам придётся поторопиться.

— Но схема прыжков…

Тут лицо Соратника вновь стало каменным, будто разом потеряв всякую былую эмпатию. Коно кичигай, можно было и самому догадаться.

— Уже рассчитана. Мы пойдём по прямой, два прыжка на максимальном заряде.

Капитан Симидзу в приступе недоумения даже головой принялся трясти.

— Но по прямой даже на максимальной тяге нам не хватит порядка ста килотиков до гелиопаузы. К тому же, если я правильно помню карту ближайшего скопления, ни одной полноценной звёздной системы на нашем пути не будет.

— Всё верно, там будет небольшой бурый карлик, но этого достаточно, чтобы замкнуть на него накопители. К сожалению, у нас нет иного выхода. По сути, мы прыгаем в свободную зону, на максимальном ходу продолжаем движение в течение года, прыгаем снова, по выходу из прыжка ещё два года по инерции движемся до границ Сол-систем.

Ясно.

Свободный ход вне защитных пузырей звёздного ветра, где никакой внешней брони не хватит, чтобы спасти экипаж от радиационных ожогов. Пространство, заполненное исключительно высокоэнергетическими частицами из ядра Галактики и ещё более мощным излучением из-за её пределов, они тщательно избегали его по дороге сюда, но теперь окончательно становилось понятно, зачем кораблю такой избыток экипажа. Нани ситэру но.

— Принято, Соратник, разрешите приступить к отбою?

Капитан показушно вытянулся во фрунт.

— Вольно, капитан. Но напоследок послушайте ещё одну мысль. Я обещаю вам, что вы в точности узнаете, чего мы ждали все эти годы. Более того, об этом узнает всё человечество.

— Но время ещё не настало.

— Не настало. И будьте уверены, в тот миг, когда вы поймёте, что именно от вас все эти годы скрывали, вам захочется вернуться в этот день и спросить себя, так ли сильно вы хотели знать правду. И я бы не взялся сейчас угадать, какая точка зрения у вас в итоге перевесит.

На этом они расстались.

Капитан Симидзу брёл по пустым галереям корабля и размышлял над последними словами Соратника Улисса. В них не было никакого смысла, как можно не хотеть что-то знать, да ещё и столь, надо думать, важное. Какой смысл в подобном слепом неведении?

Ответа, впрочем, у него не находилось.



XXII. 53. Писарь



Стэнли старался не поднимать лица. Стоило ему на секунду забыться и бросить взгляд в это зияющее ничто, как в голове словно что-то сжималось, а картинка перед глазами начинала отплясывать предательские кренделя.

Что он вообще тут забыл?

Интервеб после ухода «Сайриуса» не сразу стал таким. Одно время тут ещё продолжали спокойно резвиться на аренах вольные песняры, а Папа Док ещё вещал долгими ночами с кафедры свои завиральные вирши про «Лолиту как зеркало киберпанковской революции». Те времена давно минули, и разве что Стэнли помнил, как это было. Ярко, азартно, смело. Но без грозной силы Корпорации её детище было обречено на упадок и небрежение. Как только Ромул с Соратниками покинули орбиту Красной, случилось то, что должно было случиться. «Красножетонники» всех мастей слаженно принялись методично прессовать каждого, кто посмел хотя бы иносказательно упомянуть интервеб.

Это слово должно быть истёрто из памяти. Его не должно было существовать.

Стэнли изначально потешался над происходящим. Эдак вы ничего не добьётесь, если полвека попыток элиминировать код интервеба из недр корпоративных датацентров, казалось бы, полностью подконтрольных собственным админам, завершились ничем, то чего вы добьётесь, таская по бессмысленным допросам рандомных анонимусов из бронзовой лиги?

Как же он был не прав.

Люди исчезали буквально на глазах. Ещё вчера по расписанным вдоль и поперёк наскальной живописью улочкам бродили праздные толпы в поисках увеселений и пиршеств для ума, сегодня некогда полноводная река стала иссякать, яркие порталы интервеба в корпоративных сетях принялись стараться проскочить как можно незаметнее, а потом и вовсе начали шарахаться от них, как от киберчумы, как раз, будто бы нарочно, бесконтрольно бушевавшей в нетях.

На киберчуму тоже грешили, что это так хитроумные «белые» решили прищучить приучившийся к вседозволенности народишко.

Стэнли думал даже, что саму эту болезнь выдумали — дешёвый приём вирусного маркетинга, скажи? Но сказать однажды стало некому.

Интервеб опустел, его имаджборды ослепли, а арены и цирки с неминуемостью самого времени начало заносить песком неминуемого забытья.

По воле Хранителей Стэнли некогда пришёл сюда, в мир мимолётных радостей и недолгой памяти, чтобы сохранить всё то, что стоило сохранить. И вот теперь он оставался чуть ли не последним свидетелем случившейся здесь катастрофы.

Что же до киберчумы, однажды ему довелось побывать там, где даже его твёрдая память пасовала перед непостижимым.

Гекатомбы завёрнутых в серебристую непроницаемую фольгу покуда ещё живых трупов, разрывающих эфир белым шумом собственного небытия. Только тут Стэнли понял, что корпорации не были в состоянии использовать подобное оружие в собственных целях. Более того, будь для того малейшая возможность, «желтожетонники» наверняка предприняли бы все усилия, чтобы остановить киберчуму.

Увы, они не только не были способны на подобное, им даже не хватило ума понять, что послужило спусковым крючком необъяснимой эпидемии.

Да, она добила интервеб. Но нет, она бушевала не только там, она была повсюду, пролившись однажды и за пределы сетей.

Стэнли видел собственными живыми глазами, как бьётся на полу в конвульсиях человек, как чернеет его лицо, покуда скрюченные пальцы с мясом вырывают из глазниц дешёвые зрительные имплантаты с речного рынка.

О, корпорации пытались этим воспользоваться, по привычке пропагандируя «потребляй у своих». Мол, линзы «Сейко» или микромаршрутизаторы «Джи-И» помогут вам не получить приступ посреди дэйли-стэндапа. Когда прямо во время совещания в падучей забился один из супердиректоров «Групо Карсо», все поняли, что шутки кончились.

Стэнли же по привычке спрятался в уютном запустении интервеба, благополучно дожидаясь там возвращения «Сайриуса», ибо на него были все надежды. Вернутся Хранители, Стэнли снова станет их глазами и ушами. Лучше бы они не возвращались вовсе.

Скрипнув зубами, одинокий путник махнул рукой в сторону развалин Колизея. К чёрту воспоминания, к чёрту былые радости и мечты.

Если бы он тогда смог догадаться, симптомом чего была киберчума, он бы с удовольствием променял все былые знания на блаженное неведение. Да, несведущим страшно от их незнания, но куда страшнее — единожды узревшим неизбежность того, что тебе предстоит пережить.

Здесь налево. Налево и вверх по холму. Смешно. В интервебе не было никакого «вверх», это простая иллюзия, игра света и тени, шарада архитектора, который задумал и спроектировал это место так, что как не иди, тебе будет казаться, что ты с каждым шагом куда-то восходишь.

Стэнли был знаком с тем архитектором. Его Волосейшество-и-Грубейшество мастер Принцип были преизрядным искусником. Чувак умер не своей смертью, говорят, бросился с тупым столовым ножом на «красножетонника» в броне. Царство ему поднебесное.

Что его сподвигло на подобные подвиги в реале, кто знает. Может, чёрная весть Знамения, что принесли человечеству вернувшиеся Соратники, хотя вряд ли он отнёсся к нему серьёзно. Вуаль смерти, покрывающая по квадратам Сол-систем, эка невидаль, мало ли какие сумасшедшие уверовали в сто-очередной конец света. Сколько тех концов венчали своё в виртреалиях больших и малых театров? И не счесть.

Не было то и знамением подступившей к архитектору киберчумы, она приступы агрессии не вызывала.

Скорее всего мастер острее других чувствовал то, что другие переживали разве что в кошмарных снах, где собственные руки душили и душили тебя, пока ты не просыпался в холодном поту среди ночи.

Так приближалось неминуемое.

И то, о чём Стэнли знал из первых рук — кажется, после одного тягостного разговора с Ильмари — проявлялось для всей остальной Матушки. Миллиарды душ день за днём видят один и тот же кошмар, изнемогая в попытках избавиться от наваждения. Кто-то решался со всем покончить, кто-то, как мастер Принцип, действовали иначе.

Холм, на который поднимался сейчас Стэнли, и был этим действием. Не та суицидальная глупость, нет. Се был лишь мастерский росчерк, последняя подпись автора на холсте собственной жизни. Но сам мастерпис состоял не в банальной акции неповиновения системе, пусть и прерванной очередью от бедра.

Нет, мастер Принцип сперва сделал то, что оставит его имя в веках.

Пускай никто, кроме Стэнли, его никогда и не увидит.

Одного Стэнли достаточно.

Его памяти.

Его злости.

Поднявшись на холм, Стэнли обернулся.

Над руинами Колизея, над аренами и цирками, над обглоданным временем Большим гоночным треком всё так же нависала тяжесть Колосса.

Колени сами собой подогнулись, настолько острые чувства порождала в нём статуя.

Только так, распростёршись ниц в униженной позе, Стэнли был способен на этом месте справиться с чувствами. Что может быть глупее — чувак, заливающийся слезами в виртстьюте. Однажды его так коротнёт до смерти. Впрочем, ему было плевать.

Даже не глядя ввысь, он помнил каждую мраморную складочку на теле Колосса.

При всех масштабах статуи, она была исполнена донельзя грубо, будто скульптор только начал над ней работу, отойдя буквально на минуту и грозя спустя мгновение вернуться. На поверхности мокрой глины до сих пор остались случайные борозды от его грубых ладоней. Пропорции нависающей над градом и миром не слишком антропоморфной и почти бесполой фигуры — в ней слегка угадывались женские черты в некоторое округлости бёдер и едва намеченных сосках груди — не выглядели хоть сколько-нибудь совершенными. Отпечатанные папиллярными линиями пальцы художника ещё не завершили свой труд, они ещё должны были работать… увы, Стэнли знал, что некому было отважиться на подобное кощунство — завершить то, что не было завершено.

Эта песня была прервана на высокой ноте, но прервана была задолго до коды.

И в этом также была своя задумка автора. Колосс не был исполнен символом природного совершенства. То, что олицетворяла статуя, не было ни совершенным, ни природным. Ни его существование, ни его безвременная кончина.

Колосс печально глядел в пустые небеса интервеба безглазым своим лицом, отнеся левую руку чуть назад в загораживающем жесте, правой же гигантская фигура хваталась за вонзившийся ей в грудь предательский кинжал.

Стэнли мог только догадываться, благодаря каким анатомическим буграм мышц статуя создавала подобное ощущение у зрителя, но по ней с первого же взгляда становилось понятно, что Колосс изображал отнюдь не сцену благородного суицида во имя защиты тех, кто остался позади. Несмотря на исступлённую жертвенность, усматриваемую в изгибе этих плеч и подъёме головы, зрителям была явлена финальная сцена именно убийства. Если хотите, ритуального жертвоприношения.

Фигура Колосса не желала такой смерти, она и понятия-то такого «смерть» не знала, умирали другие, но не она. Но заклание состоялось, клинок был обнажён и, придя в движение, завершил начатое. Колосс замер в момент осознания тягчайшего из предательств, осознания вящей неспособности что-либо исправить или повернуть вспять, осталось сделать так, чтобы тот, кто узрит эту жертву, тотчас осознал, во имя чего она состоялась.

Стэнли поднялся на ноги и тотчас поспешил отвернуться.

Ромул вернулся из своего похода незримой тенью. За него глаголило Знамение, за него действовали Соратники, тотчас принявшиеся восстанавливать разбросанные повсюду сети агентов Корпорации. Но он молчал. Самый полёт «Сайриуса», никак не объявленный и оставшийся неизвестным большинству жителей Матушки, остался лежать под спудом слухов и городских легенд. Законсервированный корпус корабля также был оставлен болтаться бесхозным где-то там, во внешней Сол-систем, за поясом Койпера.

И тем не менее, и безо всякого Знамения, какое значение ему ни придавай, и полёт этот тридцатилетний, и тихое после него возвращение — они несли для человечества свои неизбежные плоды. И масштаб последствий того, что случилось, не опишет никакой Колосс.

Стэнли часто думал, что было бы, если бы Ромул остался, не улетал бы со всем ядром командной и управленческой цепочки Корпорации в дальний путь. Помогло бы это? Быть может, не улетай бы они все, не стоял бы тут сейчас Колосс, и всё было бы хорошо.

Нет, не было бы.

Да, без малого тридцать лет, на которые агенты Корпорации, да и Стэнли лично, постарались уйти как можно ниже радаров и залечь на дно так, чтобы ни одна корпоративная сволочь не зацепилась — они бы не ушли впустую. И многих хороших друзей Стэнли за эти годы тишины и безвременья потерял, но дело было не в этом.

Тот факт, что именно на эти годы пришлись первые пандемии киберчумы, и заварилась всеобщая паранойя по поводу зловредной Корпорации, следы которых искали разве что не у себя под кроватью. Но главное, именно на время вояжа «Сайриуса» пришёлся расцвет того, что впоследствии назовут Помрачением.

Внезапные бунты вспыхивали по всему Мегаполису, оставляя после себя сожжённые башни.

Эпидемия немотивированной жестокости и аутоагрессии постепенно захватила всю Матушку.

Это ощущалось как чёрная волна, катившаяся по миру. Волна безумия, словно вирусная болезнь, передавалась от человека к человеку, неважно при личном контакте или посредством голосовухи через «айри». Срывало с катушек случайных людей без разбора. Мафусаилов после третьей фазы и совсем зелёных мальков, едва покинувших ясли. Корпоративных шишек с их виртуальной бронёй и десятилетями дорогущей терапии за плечами и опустившихся нарколыг, живущих от дозы к дозе на нижних ярусах агломераций.

Безумие косило всех, не оставляя шанса и людям пропащей Корпорации.

Стэнли с трудом вспоминал себя в те тяжкие времена.

Просыпаешься с утра и не знаешь, какой сейчас год.

Многие попросту впадали в кататонию, умирая у себя в постели от истощения под истерические вопли домашней техники, не в силах даже нажать на экран для подтверждения автоматического заказа еды на дом.

Впрочем, это касалось не всех. Те немногие, что спокойно летали на Красную и обратно, или годами работали на вахте в системе Юпитера, не могли впоследствии взять в толк, о чём им твердят те, кто остался на Матушке. Естественный отбор. Те, кто мог в открытом космосе запросто перебороть то, что всех прочих вызывало острейшую, до панических атак, тоску по дому, не были подвержены ни киберчуме, ни прочим проявлениям подступающей катастрофы.

В команду «Сайриуса» отбирали по тому же нехитрому принципу.

То есть все те, что остались на Матушке, были брошены Ромулом барахтаться в одиночестве. Наверняка Ромул перед отлётом всё прекрасно осознавал, уже тогда были первые звоночки. Но всё равно предпочёл лететь.

Ради чего? Несостоявшегося рандеву неведомо с кем?

Стэнли тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения.

Гадать бесполезно. Даже если предположить, что Ромул — гадский гад, угрохавший столетие труда всей Корпорации на своей тридцатилетний отпуск за световые годы отсюда, кто сказал, что он мог что-то сделать?

Официальная доктрина, распространяемая Соратниками, гласила — Матушка действительно обладала неким подобием ноосферы, пусть в эту пантеистическую чушь серьёзные люди и не верят, но тем не менее, если предположить, что эта «среда мысли» действительно существовала, то к середине XXII века она уже была смертельно больна. Слишком много людей слишком сильно отравляли её каждую секунду своего существования. И все человеческие костыли вроде виртуальных пространств с одной стороны не могли заменить людям ноосферу, как нельзя здесь, в интервебе ни есть, ни пить, ни дышать. С другой стороны, все эти технические ухищрения — стиму-техника, биологическое фазирование, аугментация, биоинженерия, генетическая сегрегация — очень даже помогали добить то, что и так было на грани издыхания.

И однажды люди начали тонуть в болоте, которое некогда было морем.

То, что они же и породили, начало убивать их.

Замкнутый круг.

Именно его олицетворял собой Колос.

Это была статуя, посвящённая гибнущей Матушке.

Убитая и самоубившаяся одновременно, она взывала к справедливости, но не ожидала её добиться.

Её некому было спасать.

Пожалуй, поморщился Стэнли, не потрать мы столько усилий на постройку посреди тающей Сибири туши космического корабля, а займись контролем Корпораций, бросив все силы на приведение Матушки в чувство, наверняка у нас бы всё получилось.

Но Ромул словно заранее опустил руки, решив однажды, что всё бесполезно, что агония теперь неизбежно завершится смертью, и не наше дело ускорять или замедлять этот процесс.

Что-то глубоко внутри Стэнли запрещало ему так думать.

Они должны были.

Они обязаны были попытаться.

И после возвращения словно бы прозревшие Соратники действительно бросились в бой.

Буквально за год корпоративные сети были вычищены от самого омерзительного трэш-контента, почти случившаяся к тому моменту ползучая герметизация подконтрольных корпорациям ареалов во многом откатилась. Оживали профсоюзы, возобновился процесс перехода специалистов между конкурирующими финансовыми конгломератами, даже такая подзабытая штука, как научный обмен, вдруг разом стронулась с мёртвой точки.

Стэнли понятия не мел, каких усилий и жертв им это стоило, как говорится, меньше знаешь, лучше спишь, всё равно в ответ на любые расспросы ни Соратники, ни Хранители и слова толком не говорили, привычно отделываясь пустыми и обтекаемыми умствованиями.

А что, наше дело маленькое, записывай, что видишь, и скидывай потом Хранителям.

Но даже столь скудных знаний было достаточно, чтобы сделать свои выводы.

Время жизни, отпущенное всем нам, истекло, что бы теперь ни предпринимали Соратники, ноосфера Матушки гибла.

И с ней гибли люди.

Что бы ни предпринимали по этому поводу корпорации и во всём зависящие от них коррумпированные власти агломераций, ситуация за последующие несколько лет только становилась хуже. Безумцев с букетом считавшихся не уживающимися в одной голове психиатрических диагнозов уже некуда было складировать. В азилумы забирали только самых тяжёлых и тех, у кого не оставалось на воле родных. Остальные по возможности лежали в собственных умных домах с надетым на голову виртстимулятором. Лежали, пока совсем не затихали.

Стэнли затравленно оглянулся.

Некоторые завсегдатаи интервеба сползались сюда умирать. Поля, целые поля полутрупов с высунутыми посиневшими языками, вот что оставили после себя в железной памяти Стэнли те времена.

Кризис ширился и рос, ментальная гангрена толчками порченной крови с каждой секундой распространялась дальше, так что Ромул, Улисс, Урбан и присные были обязаны что-нибудь предпринять, тем более что они были единственными, кто, казалось, имел хотя бы малейшее представление о том, что творилось в горячечных недрах Мегаполиса, Босваша и прочих крупнейших агломерациях Матушки.

Так настало время смерти. Так настал Чёрный четверг.

Так настало время Стэнли вернуться в этот мир.

К тому времени Джон Роуленд уже много лет не называл себя этим именем. Стэнли — что-то знакомое, но давно и прочно забытое. Его и правда когда-то так звали? Наверное, это было ещё в те далёкие времена, когда Хранители ещё нуждались в его записях, когда они ещё отзывались на его зов.

С тех пор, как вернулся «Сайриус», их незримая связь прервалась и больше не возобновлялась, несмотря на все его попытки.

Но незадолго до Чёрного четверга, когда стало уже совсем невмоготу, знакомый огонёк всё-таки зажёгся. Изниоткуда, словно не было за плечами многолетнего молчания, Хранители потребовали фиксировать всё происходящее как можно полнее и объективнее.

Как будто он мог иначе.

Стэнли пришёл тогда на это самое место, переполненное исковерканными душами, и принялся писать.

Колосса, разумеется, тут ещё не было, но остальное было почти такое же. Арены и цирки, гоночные петли, оперные залы, имаджборды и видеоинсталляции. Всё ещё горит и переливается огнями. Но уже мертво, как и эти призраки, что бродили вокруг него в тот вечер.

Он был каким-то особенно душным, тягостным и тоскливым.

Как будто кто-то невидимый уверенной мозолистой рукой схватил за тебя яйца и тянет, тянет их вниз, а ты уже и на корты присел, и даже на землю голым задом угнездился, чтобы поближе к землице-то, а тот всё тянет, и землица эта ему нипочём.

До тех пор, пока от боли у тебя не начинают вылезать глаза из орбит, а кровь из прокушенного языка не заливает желудок настолько, что её сгустками начинает тошнить прямо на себя.

А потом семенные канатики и прочие придатки начинают с мокрым звуком обрываться, к невидимой руке тянется от тебя лишь вопящий от боли кожаный тяж.

Но даже с его обрывом боль не спадала.

Напрочь забыв о фиксации происходящего вокруг, Стэнли ужом вился на земле, готовый сотворить с собой что угодно, лишь бы эта боль ушла. Ему уже было всё равно, жив он или мёртв, а уж до судеб Матушки ему не было к тому моменту и вовсе никакого дела.

Лишь бы это прекратилось.

Лишь бы это прекратилось.

Лишь…

Первое, что ощутил Стэнли, придя в себя, было страшное чувство голода.

Не того, физического. Здесь, в интервебе, через транскраниальные индукторы подобное чисто физическое ощущение вряд ли могло пробиться. Скорее оно проявлялось через нервозность поведения и тремор, вызывающий мелкой моторики.

Завсегдатаи так и говорили, видя у коллеги «трясучку» — пойди, сгущёночки глотни, а то в отруб уйдёшь.

Но этот голод ощущался даже здесь.

Острый, нестерпимый, он были ничем не лучше той боли, которая заливала всё вокруг ещё минуту назад. Больше всего он походил на ощущение удушья от надетого тебе на голову пластикового пакета, когда дыхательные центры в продолговатом мозгу истерически требуют вдохнуть, а ты не можешь.

Твоя кровь ещё богата кислородом, но сама невозможность для организма функционировать так, как заповедали со времён кембрийского взрыва миллионы поколений твоих кислород-дышащих предков, уже погружает тебя в черноту паники, выворачивая и так пустой желудок наизнанку и вздувая вены на шее.

Бросив всё, Стэнли вывалился обратно в реальность, судорожно пытаясь сообразить, что же произошло.

Это позже он узнает о Чёрном четверге, о тех последствиях, которые принёс поступок Ромула для всех без исключения людей на Матушке.

Нечто подобное голоду уже описывали отдельные несчастные, без должной проверки на орбите Муны отправленные на дальние трассы. Их приходилось возвращать, от греха, в гибернационных холодильниках, но, видимо, длительная фаза ухода на трассу делала своё — тот голод не идёт ни в какое сравнение с теми ощущениями, что испытывал в тот день Стэнли и миллиарды людей по всей планете.

Холодное чувство тяжкого ледяного валуна, запихнутого тебе на место мозгов, сердца, желудка и причинного хозяйства. Ощущение полной, абсолютной пустоты эмоционального фона. Головокружительное осознание того, что теперь так будет всегда.

На месте горячечной эйфории последних лет разом пришла мертвенная ангедония.

На её фоне приходилось прикладывать невероятные усилия только лишь для того, чтобы выйти из дома. Любое действие, любая цель, любой порыв казался недостижимым и в высшей степени бессмысленным.

Но Стэнли всё-таки сумел пересилить себя, он отвёз все свои сбивчивые, записанные в полубреду записи туда, где велели их оставить Хранители, а сам принялся по очереди тянуть за все доступные ему ниточки, вернувшись в свою конуру лишь по достижении полного и окончательного осознания дальнейшей никчёмности любых усилий.

Всё было кончено.

Они убили Матушку.

Нет, что вы, физически она была жива. Точнее, остались живы те — впрочем, достаточно многие — кто населял её до Чёрного четверга. Но вот той панэмоциональной связующей бездны, что всё это время заимообразно отравляла всем жизнь, её больше не было.

Ромул и Соратники стёрли то, чего не было, и оно действительно перестало существовать.

Такая коллективная ценестезия не могла существовать долго без последствий, и они поспешили последовать.

Новые миллионы посходили с ума, новые — покончили с собой, зачастую унося в могилу за одно и какое-то количество под руку подвернувшихся. Лекарство оказалось не лучше болезни. Но, надо отдать Ромулу должное, со временем всё в итоге успокоилось.

Люди — существа обучаемые. Чемпионы приспособленчества, которые вытеснили с лица планеты всех остальных гоминид задолго до рождения первого очага оседлой цивилизации.

Дай им время на размышление, они справятся с любыми, даже самыми невыносимыми обстоятельствами. И это, вопреки досужим размышлениям сектантов-выживальщиков, будет вовсе не всеобщая анархия со скатыванием в неолит. Кто-то и вовсе не заметит особой разницы. Пара лет прошла, а ничего словно бы и не изменилось.

Да, окончательно вымер интервеб, оставшись рассыпающимся на глазах памятником самому себе, или вон, почившей Матушке, в лице Колосса.

Страдающие от всеобщей ангедонии обыватели поначалу пустились в сетях во все тяжкие, повалив в нети почище прежнего, но быстро сообразив, что воображаемые радости — плохое лекарство от ценестезии, быстро переключившись на давно и прочно позабытые физические утехи.

А современная биоинженерия и фармакология были к этому ой как готовы.

Сколь угодно травматический «химический» секс в любых гендерных, количественных и анатомических сочетаниях. Оргии на две сотни тел, длящиеся месяцами без малейших последствий для организма.

Любые самые извращённые трансформации собственного тела на грани или за гранью самого богатого воображения. Сначала пришить себе лишний член или клитор на лбу, чтобы с эректильной функцией и полной чувстительностью, а потом его, уже в процессе совокупления сладострастно отрезать и дать сожрать партнёру хоть в сыром, хоть в жареном виде.

Или же, напротив, искусственная ригла-нирвана, в которой при абсолютной асексуальности и вообще ненужности любых страстей и желаний, достигалось состояние естественного безначального блаженства, само пребывание в котором было эмоционально более насыщенным, чем самый интенсивный множественный оргазм.

Корпорации перестали соревноваться друг с другом в производстве вещей. Все теперь плодили удовольствия. Планета на долгие годы погрузилась в эйфорию бесконечной вечеринки.

Это время тоже стало своеобразной данью, всеобщим самозакланием на свежей могиле Матушки.

Стэнли же не желал в этом участвовать, виделось ему в этом что-то от пляски на костях. От гнетущего пира во время чумы хотелось бежать подальше, и он бежал. В одиночество опустевшего интервеба, на крыши старых башен, подальше от людской суеты и всеобщего безумия.

Одним натруженным жестом Стэнли сдёрнул с лица вуаль вирта.

Горячий воздух обжигал лёгкие, но Стэнли это не волновало.

Подойдя к самому краю ограждения, он попытался вглядеться в марево восходящих потоков.

Мегаполис, подобно лавовому потоку, плыл у него под ногами, извергая раскалённый газ, понемногу растворяющий тебя изнутри.

Теперь стало понятно, что погубило Матушку. То же, что продолжило теперь разъедать человечество изнутри. Её смерть была напрасной.

Так зачем тогда всё прочее? Что может быть проще, просто сделать шаг вперёд и кануть в Лету, как многие до него, как многие — после. Но что-то подсказывало, что подобный поступок не принесёт ему ни искупления, ни облегчения.

Если уже становиться на старости лет пантеистом, почему, в таком случае, не поверить и в переселение душ?

В Корпорации ходили слухи, что Соратника Урбана уже находили мёртвым, но он всё равно возвращался. С новым лицом, новым телом, новым именем, всё равно возвращался.

Даже если это всё — лишь досужий вымысел не склонных к критическому мышлению заблудившихся в нетях идиотов, агенты Корпорации привыкли верить в планы Ромула, которые всегда были точны и всегда исполнялись. Так может, и надежда всё ещё есть?

«Айри» Стэнли подал тревожный сигнал. К нему стремительно приближались с двух сторон. Помянешь чёрта…

Нашарив свободной рукой приклад винтовки, Стэнли принялся машинально высматривать ближайшее укрытие, однако расслышав знакомый перезвон транспондера, угомонился, надо только от края отступить, судя по скорости двух теней, мощности там на борту хватит, чтобы запросто смести его с крыши неудачным выхлопом.

Вот они, красавцы. Его императорского величества кавалерия. Всадники апокалипсиса во плоти.

Первого Стэнли не узнавал. Мекк — существо пластичное. С каждой трансформацией они могли менять свою физическую оболочку подобно бабочке, оборачивающейся из гусеницы в имаго. Поди узнай. Быть может, они когда-то встречались, но какое кому дело. Анонимный хитин брони ничего не говорил о собственной начинке. Да и была ли та начинка вполне живой?

А вот второго нежданного визитёра Стэнли узнал сразу.

— Ильмари Илссон.

— Джон Роуленд.

Жаль, Стэнли не знал Ильмари до возвращения «Сайриуса». Если так посудить, то и сам Ильмари себя прежним не помнил. Но каждый раз, когда Стэнли вглядывался в эти холодные зрачки, его не оставляло желание попытаться разглядеть в них человека, которого больше не было.

— Вас ожидает Соратник Улисс. Вы согласны на личную встречу?

Соратники. Они, как и пропащие Хранители, всегда предпочитали разговоры с глазу на глаз. Хотя казалось бы, вот он, стоит перед тобой с откинутым забралом. Рыжая щетина, бледная до синевы рябая кожа. Эффектор соратника Улисса, чья собственная биологическая память не простиралась дальше предыдущего утра. Чем плохо поговорить с ним, зачем нужна личная встреча?

Но Стэнли знал, что не станет отказываться.

Слишком много вопросов накопилось, слишком быстро летит время.



XXII. 69. Супердиректор



Кортеж из шести тяжёлых тилтвингов с утробным рокотом рассекал ночной воздух над океаном, прикрытый с небес орбитальной группировкой, с моря же сопровождаемый двумя тяжёлыми самоходными ударными платформами, загодя выдвинутыми по курсу кортежа строго на юг от Шри-Ланки до самого Моря Содружества и залива Прюдс.

Впрочем, эти старания тоже были частью церемониала.

Маршрут тщательно согласовывался в течение года, и Большая Дюжина заранее организовала всё так, чтобы на означенной прямой не подвернулось ни случайной баржи, ни тем более залётного тилтвинга. Конфликт на ровном месте не нужен был никому.

Ещё тщательнее подходили к отбору экипажей. Только проверенные люди, преданные корпорации, равно как, на всякий случай, женатые, с детьми и внуками, чтобы ни у кого не возникло и мысли, что ему нечего терять.

В «Янгуан Цзитуань» крепко помнили эпизод 2156-го года, когда сразу два генерал-партнёра погибли во время загадочного крушения цеппелина «Шаньдун». Несмотря на то, что расследование ни к чему однозначному не пришло, с тех пор не только было закреплено строжайшее указание запретить совместное пребывание в радиусе пятидесяти километров любых высших чиновников «Янгуан» от советника по особым поручениям и выше, но и ужесточили все допуски для персонала, непосредственно контактирующего с означенными особами по роду своих служебных обязанностей.

И разумеется, для такой важной миссии как Тронный круг все шесть тилтвингов были загодя разобраны по винтику, проверены и собраны обратно с занесением каждой заклёпки в особую папочку для «красножетонников». Все шесть бортов были совершенно идентичны, для порядка под завязку загружены боеприпасами и спасательным снаряжением, после чего ключи активации этого всего добра были оставлены в опечатанных ящиках, по одному на борт.

Чтобы никто не догадался, хмыкнул про себя генерал-партнёр Ма Шэньбин, поглядывая в иллюминатор, или скорее виртпанель, что здесь, в самом сердце тилтвинга, заменяла его единственному пассажиру иллюминатор.

За бортом тлел неуверенный рассвет, даже на этой высоте нормально посветлеет только через час, когда кортеж пройдёт тропик Козерога. Жаль, можно было бы напоследок взглянуть на зелёные острова, южнее пойдут одни только ледяные параллелепипеды айсбергов, сначала мелкие, прозрачные и едва заметные характерным блеском на фоне океанского простора, но постепенно их станет больше, покуда они не смерзнутся в пласт оторванного от берегов Антарктиды ежегодным криокластическим потоком полулуния многолетних паковых льдов.

Ма Шэньбина ледники не интересовали, впрочем, его об этом никто и не спрашивал.

Тронный круг был данью эпохе становления корпорации, когда «Янгуан Цзитуань» ещё представлял собой конгломерат промышленных предприятий и фабрик кода на юго-востоке Великой Китайской равнины. Свеженазначенный управляющий директор перед собственным официальным назначением на пост посещал по очереди каждую фабрику и каждое предприятие, на день останавливаясь для инспекции и общения с локальным руководством, тогда это занимало до полугода.

Во времена, когда корпорация стала одной из Двенадцати, на подобный вояж ушла бы, пожалуй, вся жизнь, однако нечто подобное всё-таки происходило. Находящийся «на сносях» генерал-партнёр, успешно вотированный в Высший совет «Янгуан Цзитуань», в обязательном порядке посещал крупнейшие текущие стройки в качестве своеобразного посвящения в ключевые дела корпорации.

Ма Шэньбин раздражённо поискал серебряную плевательницу, подошёл, прицелился, и так смачно туда харкнул, аж самому понравилось.

Иногда ему казалось, что добейся устроители Смуты Книги полторы сотни лет назад успеха, никто нынче и слова-то такого «Янгуан» бы не слышал, и это пошло бы Матушке премного к украшению. Впрочем, вслух он так никогда бы не сказал. Ма Шэньбин, как и положено генерал-партнёру, вообще был немногословен, даже его личные помощники слышали от него единственно что короткие сухие указания, в большинстве же случаев он удостаивал обращающихся к нему в лучшем случае сухим кивком головы, ежели же ответом служило нахмуренное молчание, то под сухими свёрлами его чёрных глаз собеседник по обыкновению немедленно начинал растекаться в лужу раболепной плесени, готовой на всё, лишь бы побыстрее загладить неведомую ему покуда вину.

Ма Шэньбина это более чем устраивало.

Вот и сейчас, словно почуяв, что лaoбань не в духе, весь стафф дружно попрятался, благоразумно не желая попадать под горячую руку. И то верно, поди угадай, что больше всего Ма Шэньбина раздражала покрашенная в безвкусный хаки лётная форма, в которую его для конспирации нарядили «красножетонники». Ни один посторонний наблюдатель не должен был знать, в какой из шести бортов кортежа погрузили особо охраняемое тело. Лётная форма хоть и была пошита на заказ, но всё равно оставляла желать много лучшего — с гораздо большим удовольствием Ма Шэньбин надел бы сейчас свой любимый песчано-зелёный лунпао, расписанный в классическом стиле камышом, в котором прячется фэнхуан — традиционная птица-феникс.

Но нет, какой там лунпао, обычный шэнъи подошёл бы не хуже этой казематной робы с компрессионной и термоизолирующей оболочкой на случай экстренной разгерметизации. Перестраховщики, цао ни ма я.

Рухнув на грубый металлический, прикрученный к полу стул, генерал-партнёр подвинул к себе поднос и на глаз отмерил себе сырого юннаньского молочного пуэра. Раскрошенная точа безо всяких куайцы — просто так, руками — на глаз без разбору летела в чайник. Чифирнём, православные, как говаривала в золотые времена полковница Цагаанбат. Кто старое помянет, цао ни ма гэ тоу.

За иллюминатором между тем совсем рассвело — взамен предрассветной немочи небо налилось синью, побежали облачка, южные тропики они уже преодолели, в умеренных широтах здесь зимой (то есть местным летом) спокойнее всего, никаких тебе стационарных антициклонов Мегаполиса или азиатских муссонов. Разве что земли тут особой нет, чтобы климатом наслаждаться, насыпные острова при здешней глубине океана — дело неблагодарное. Стационарные цеппелины тоже что-то никак не взлетают, что-то у них там никак не отладят. Разве что буровые платформы пригнать, хм, а интересная идея.

Ма Шэньбин привычно углубился в собственные мысли, попивая пуэр и глядя в иллюминатор.

Самое утомительное в этой поездке, разумеется, состояло не в том, чтобы провести провести шестнадцать часов к ряду в утилитарного вида консервной банке, будучи запаянным в костюм, больше подходящий для высотного десантирования, и даже не в этих дурацких предосторожностях, как будто теперь, после завершения затяжной войны с разбросанными повсюду агентами Корпорации, особенно здесь, вдали от любого постороннего артефакта, можно было ожидать какой-то провокации или же открытого нападения.

Если задуматься, самый этот полёт через океаны и льды к антарктической станции «Чжунчань» был не таким уж бессмысленным мероприятием. Андарктида оставалась единственным материком, где Ма Шэньбин ещё не бывал. Не касалась его нога и поверхности Муны и Красной, но то невелика потеря. Те же неудобные биосьюты и бесконечные замкнутые помещения с однообразной в своей простоте отделкой и минимальным набором удобств, а то и вовсе без оных. Туда, если бы генерал-партнёру была дозволена подобная роскошь, ему не хотелось вовсе. Антарктический же щит, пусть и потрёпанный чередой климатических катастроф предыдущего столетия, всё ещё оставался довольно комфортным, при этом девственно чистым местом, где тебя не окружают миллиарды людей.

В общем, если так подумать, Антарктида была не хуже, а даже и много лучше, чем все эти бесконечные «стройки века», что Ма Шэньбину довелось посетить за последние полгода.

Раздражал его вовсе не этот конкретный вояж и не сама необходимость всего подобного навязчивого экскурсионного тура. Всё понятно, себя показать, людей посмотреть, вакансия в Высший совет «Янгуан цзитуань» возникает один раз на полтора-два десятилетия, важный момент, чтобы региональный менеджмент при личном визите почувствовал должную преемственность со стороны вотированного кандидата в высшее руководство корпорацией, мол, шагаем, как шагали, копаем от забора до обеда. Вот только лично Ма Шэньбину это всё зачем? Не поездка. Вакансия.

Дураки из числа советников засмеются в ответ на такой вопрос. Хорошая шутка, как это зачем? Войти в круг самых облачённых властью людей на Матушке, Великая Сотня повелевала миллиардами людей, решая любые вопросы щелчком пальцев и росчерком шёлковой кисти по рисовой бумаге в тончайшей работы золотом окладе. Им смотрят в рот, записывая каждое их слово как величайшую когда бы то ни было изречённую мудрость.

Вот именно. У этих людей не было жизни.

Рядовой генерал-партнёр корпорации обладал не меньшими возможностями проворачивать дела, но оставался куда более свободен в собственных действиях и да, он не летал между континентов кортежем из шести тяжёлых тилтвингов.

Так зачем ему это всё?

Беда состояла в том, что Ма Шэньбин не имел права отказаться. Отказ вотированного кандидата от поста — тяжкий грех против корпоративной этики и хула на высшее руководство. Если ты ушёл в отказ, значит, тот, кто тебя выдвигал, и те, кто тебя вотировал, ошиблись. Попробуй произнеси такое вслух, сразу поймёшь, почему это невозможно.

Альтернатива, конечно, была. Исчезнуть, как те двое генерал-партнёров, сказывают, их связывала не просто дружба, а нечто куда более возмутительное, но какое кому дело, а вот выдвижение в Высший совет с гарантией навсегда бы их разлучило. Они и предпочли скрыться, благо на многомиллиардной Матушке, да ещё и во Время смерти, это было нетрудно.

Увы, Ма Шэньбин позволить себе подобную блажь не мог. Слишком много сил он потратил на то, чтобы попасть на пост генерал-партнёра. Цао, надо было действовать тоньше, наступить на пару мозолей, втихую выдвинуть подставного кандидата понадёжнее, чтобы потом через его голову проводить нужные ему решения… Эх, перестарался, перестарховался. Слабак и сопляк. Захотелось выпендриться, заделаться святее Мао. Ну и пожинай теперь.

Ма Шэньбин залпом допил остывший пуэр и вновь поднялся на ноги.

С другой стороны, а чего нюни разводить. Насколько теперь будет легче дотянуть, наконец, проект освоения системы Сатурна. Не тратить недели на манипуляции собственными марионетками, а действовать прямо, согласно новым полномочиям.

Что он теряет? Так называемую свободу? Сколько он себя помнил, вся его свобода таилась лишь где-то глубоко внутри него. Что теперь-то изменится?

Иллюминатор, точнее его иллюзия, между тем уже был сплошь забит полями колотого льда пополам с иссиня-чёрной даже на вид неприятно-холодной водой, причём с каждой минутой свободной воды прибывало. Похоже, они уже приближались к побережью залива Прюдс, на восточном берегу которого посреди сухой в это время года полярной тундры и располагалась некогда станция «Чжуншань», со временем, по мере таяния паковых льдов и разрушения антарктического ледяного щита, превратившись в полноценный промышленный и исследовательский центр на три миллиона сезонных контрактов и ещё миллион постоянного населения. Сейчас тут скорыми темпами возводили взлётно-посадочные башни для суборбитальников и кораблей мунного класса, неподалёку под будущие мощности поставок тригелия и трипротона уже завершалось строительство крупнейшего в южном полушарии фузионного реактора новейшей серии.

Большое дело, но что-то подсказало Ма Шэньбину в последний момент перенести конечную цель своего визита дальше на юг — в самое подбрюшье Матушки, район, где раньше размещалась станция «Куньлунь», точнее, её высокогорная обсерватория «Плато-А». Что-то его там заинтересовало, вспомнить бы ещё, что именно.

Ма Шэньбин, не отрывая взгляда от водяной поверхности, сделал в воздухе короткий приглашающий жест. Не будем притворяться, стафф за ним всю дорогу неотрывно наблюдает.

Так и есть, тут же послышалась цепочка едва слышимых шаркающих шагов.

— Да, господин генерал-партнёр?

Неучи. Кто же первым обращается к сановнику? Впрочем, что с них взять.

— Как долго нам ещё лететь?

— Два часа десять минут, господин генерал-партнёр.

— Сообщите мне за пятнадцать минут до посадки, свободны.

Нужно себя чем-то занять на эти бесконечные два часа.

Усевшись обратно в неудобное кресло, Ма Шэньбин погрузился в «айри». Там все по-прежнему докучливо поздравляли, причём каждый первый считал своим долгом ненавязчиво намекнуть, как много лично он сделал для того, чтобы генерал-партнёр Ма Шэньбин был вотирован в Высший совет, в крайнем случае — как много податель сего совершил трудовых, организационных либо ратных подвигов во славу и к всеобщему удовольствию генерал-партнёра Ма Шэньбина, и не будет ли любезен означенный генерал-партнёр не забыть скромного подателя…

Будет, будет. Ма Шэньбин снова начинал злиться. Цао ни ма дэ би, какая же всё это пустая трата времени.

Впрочем, время под такое чтение летело и правда незаметно.

— Господин генерал-партнёр, скоро посадка, кортеж начал снижение.

Ясно.

В иллюминаторе уже плыли сухие серые сопки, больше похожие на пейзаж Красной, только, разумеется, цветовая гамма не та.

Здесь, посреди материка, ледяной щит окончательно ушёл ниже по склону ещё полвека назад, с тех пор здесь мало что напоминало о былых белоснежных равнинах. Теперь всё вокруг было перекопано траншеями для укладки кабелей, бетонными основаниями скоростных путепроводов, между которых уже вырастали в буквальном смысле как грибы после дождя белоснежные купола лабораторий и жилых корпусов.

А вот и основная цель его сюда визита.

Цао ни цзуцзун шиба дай.

Кажется, Ма Шэньбин вспомнил, что же его заинтересовало во всей этой стройке.

Вот это.

Пока снижались, Ма Шэньбин не без ноток удивления в голосе отправлял через «айри» запрос за запросом и чем больше закапывался в свои предположения, тем меньше оставалось пространства для сомнений. Субмиллиметровый диапазон, значит. Антарктида, в таком случае — вполне логичное место.

Это зачем же вам понадобились холодные газовые облака?

Посадку Ма Шэньбин пропустил вовсе, и только осторожное покашливание над ухом привело его в чувство.

— Экипажам по местам стоять. Мы здесь надолго не задержимся.

Непонимающее хлопанье завитыми ресницами в ответ. Это ты правильно сейчас молчишь, очень верно.

Ма Шэньбин поднялся и бодрым строевым шагом двинулся к выходу.

— Господин генерал-партнёр желает выйти наружу?

Нет, цао ни ма, он сюда так долго летел, чтобы всё время в этой консервной банке просидеть.

— Мне предупредить охрану?

Вот же неугомонный.

— Всем оставаться внутри и за мной не ходить. Местный персонал разогнать. Это ясно?

Ма Шэньбин впервые посмотрел балбесу прямо в глаза, и да, он знал, какое впечатление на людей производит его взгляд. Твёрдый, немигающий взгляд кобры перед броском.

Дурака словно ветром сдуло.

Генерал-партнёр при выходе с благосклонным видом принял от гардеробного лёгкую накидку с капюшоном на манер парки — с меховой оторочкой, искусственной, разумеется, в такие времена живём — после чего решительно шагнул под открытое небо.

Подобное требует определённого мужества для корпоративной крысы, усмехнулся про себя Ма Шэньбин, когда ты годами не покидаешь уютных апартаментов на верхних этажах бюрократических башен, поневоле привыкаешь к статичной картинке виртпанелей. В теории, её можно сменить в любой момент, хоть на виды жаркой предзакатной африканской саванны, хоть на горные кряжи Тянь-Шаня, но все предпочитали банальщину реальной панорамы за окном. Утопленные по горло в бесконечной облачности шпили, по ночам залитые огнями. Это там, внизу, царил смог и вечная сырость, «белая» знать современности ценила этот унылый однообразный вид сверху почище всех остальных красот мира. Но над головой-то всё равно потолок. Метал-полимерная плита загораживает тебя от неба. Так что вновь оказаться в фокусе внимания безмолвной голубой линзы — что может быть неприятнее.

Но сегодня это волновало Ма Шэньбина в меньшей степени. Ему было необходимо взглянуть собственными глазами, чтобы убедиться… в чём конкретно, он и сам себе не отдавал в том отчёта.

И, что не банально, Ма Шэньбин не ошибся в своих ожиданиях.

Точнее, реальность превзошла их многократно.

Ни одна картинка, ни один виртреал не смог бы передать всей грандиозности открывшегося перед генерал-партнёром вида.

Вдоль гладкой антарктической гряды слева направо, насколько хватало глаз, возносились в небеса белоснежные столбы адаптивной фазированной антенной решётки того самого гигагерцового диапазона. Ряд за рядом стометровой высоты махины частой гребёнкой скребли синие небеса, словно бы уже одним своим видом взыскуя с них сокровенных истин.

Выходило красиво, конечно, особенно по корпоративным сметам на научную деятельность, но Ма Шэньбина уже было не сбить с мысли — от этого места настолько разило наследием почившей Корпорации, что аж глаза начинали слезиться.

— Ну как, впечатляет?

Генерал-партнёр постарался хотя бы вот так, спиной, не выдать своего волнения.

—Я всё ждал, когда вы здесь объявитесь, генерал-партнёр.

Голос говорившего становился громче, шаг за шагом приближая неизбежное. Вдох. Выдох. Держись, ты же не думал, что сможешь избежать этой неминуемой встречи?

Когда непрошеный гость всё-таки показался в поле зрения Ма Шэньбина, он почти сумел удержать себя от излишне эмоциональной реакции. На месте не подпрыгивал, руками не махал, сбежать не пытался, но кого он обманывает, его мельчайшие физиологические реакции на стресс, которые не заглушишь никакими нейролептиками, были для пришельца как на ладони. В эту самую секунду его уже раздели, осмотрели, вскрыли, выпотрошили и сложили всё обратно, обтекать смешной и бессмысленной кучей дерьма. Да, перед этой тварью Ма Шэньбин был беспомощен, несмотря на десятилетия спецподготовки, церебральные помпы, наработанные преадаптационные механизмы и десять слоёв лучшей аугментации, доступной сейчас только высшему эшелону корпоративной бюрократии.

Рядом с Ма Шэньбином восторженно таращился в небеса некто Ромул, самое опасное существо в этой вселенной. Человек, чья бессердечность и коварство давно стали легендами. Ради исполнения собственных планов Ромул был способен на всё — продать, предать, пойти на любую сделку и нарушить любую клятву. Его ненавидели, по слухам, даже собственные Соратники. Корпоративные войны, проигранные им, были проиграны во многом благодаря тому, что его собственные люди отвернулись от некогда всесильной в собственном могуществе Корпорации, по сути, оставив его одного.

Ма Шэньбин твёрдо знал, что все эти обстоятельства Ромула нисколько не смущают.

— Зачем вы всё это затеяли?

Генерал-партнёрпостарался придать своему вопросу максимальную невинность и, кажется, даже в этом преуспел, потому что широкая улыбка Ромула не поспешила в ответ ни стать ещё лучезарнее, ни внезапно исчезнуть.

— Что именно?

Указательный палец Ма Шэньбина описал петлю вокруг зенита, как бы очерчивая тем самым всё вокруг.

— Ах это. Вы знаете, генерал-партнёр, гигагерцовая радиоастрономия сейчас на подъёме, наши знания о холодных облаках в ближайшей окрестности Сол-систем однажды откроют нам путь к освоению дальнего космоса.

— Понятно. Вы собрались в следующий полёт?

И вот издевательская улыбка всё-таки стала чуть шире. Опасную игру ты затеял, советник. Именно так обращался Ромул к Ма Шэньбину, когда они встретились впервые. Как давно это было.

— Не так скоро, как вам бы хотелось.

— Тогда почему?

— Мои текущие интересы распространяются на самый край облака Оорта, исследования холодной части гелиопаузы традиционно ведутся в дальнем радиодиапазоне, к тому же апертура именно этого полярного радиотелескопа позволяет быстрее всего достичь прорывных результатов в этой области, так что мой интерес к этой стройке вполне логичен, генерал-партнёр.

— А если я начну совать этому строительству палки в колёса? Скажем, по итогам неудачной инспекции?

На этот раз — ноль реакции, разве что небольшая искра холодного презрения по итогам пустой бравады. Цао ни ма я, ни черта он не может сделать с этой штукой вокруг. Так или иначе, она будет введена в строй вовремя и в полном объёме.

— Член Высшего совета «Янгуан Цзитуань», разумеется, вправе выступать с подобной инициативой.

И тут же склонился в церемонном полупоклоне.

— А ещё член Высшего совета «Янгуан Цзитуань» планирует незамедлительно включиться в гонку за освоением системы Сатурна.

Ма Шэньбин постарался придать собственному голосу максимально угрожающие нотки, но всё равно прозвучало немного как детское хвастовство.

И Ромул, разумеется, тут же ещё больше расплылся в улыбке.

— Попробуйте. А вдруг получится. И знаете, я всей душой болею за то, чтобы это предприятие «Янгуан» увенчалось всяческим успехом.

Ну да, ну да. Ма Шэньбина снова прошиб пот. Способность Ромула заграбастать в собственные руки любые достижения человечества превосходила только его же мстительная жестокость в процессе указанного выше процесса грабастанья.

Иногда Ма Шэньбину начинало казаться, что всё бесполезно, и он никогда не сумеет отыграть хотя бы одну фигуру в этой безумной и бессмысленной шахматной партии, в которой все, кроме Ромула, играли не в шахматы, а в поддавки.

— А если я скажу, что мало похож на дурака, и это никакой не радиотелескоп?

— А что же?

Кажется, впервые с начала этого диалога Ромул заинтересовался собеседником.

— Вы же неспроста здесь появились. Признавайтесь, излучатель спрятан где-то тут?

И тут улыбка Ромула погасла, словно с лязгом захлопнулся стальной капкан, отчего даже тут, посреди Антарктиды, отчётливо похолодало.

—Не советую вам со мной играть в эти игры, генерал-партнёр.

Но Ма Шэньбину уже было поздно отступать.

— Я помню образы Знамения наизусть, и Антарктида там оставалась последним светлым пятном на карте, покуда совсем не угасла. Так зачем вы всё это затеяли?

На миг Ма Шэньбину показалось, что в глазах собеседника мелькнуло нечто вроде уважения. Драматургический дар его и вправду на этот раз не подвёл, эдак ловко закольцевать диалог — ещё нужно суметь.

— Когда настанут последние дни, надеюсь, вы вспомните собственные слова, генерал-партнёр, и тогда,возможно, сумеете ответить на собственный вопрос.

Философ, цао ни ма.

—Допустим. Но всё же, нейтринные ловушки в системе Юпитера, полярные решётки здесь, невесть сколько ещё прочих подобных проектов. Не знай я вас столько лет, то, быть может, ещё в чём-то сомневался, но вы явно готовитесь не только к, как вы выразились, «последним дням». Вы ждёте чего-то ещё, вы ищетечто-то ещё. Нечто давно утерянное.

Ма Шэньбин вцепился в эти чёрные зрачки, стараясь не упустить то, что сейчас произойдёт.

— Вы всё ещё ждёте ответа от Симаха Нуари? Вы ждёте спасителей?

Можно было ожидать от Ромула любой реакции, человеческой или нет.

Вспышки ярости, холодного молчания, саркастической усмешки.

Но то, как отреагировал на слова Ма Шэньбина Ромул, было необъяснимо.

Ромул мягко, как-то по-отечески улыбнулся.

— Хотелось бы его услышать, но увы, я тут бессилен. Подозреваю, он просто не хочет отвечать. Кто знает этих летящих. Но то, чего я жду, случится обязательно. И тогда каждая секунда промедления будет стоить нам миллионов жизней.

И тут уже не сдержался Ма Шэньбин:

— Одна жизнь не важна. Вы мыслите только миллионами.

Но Ромул уже снова замкнулся, возвращая на место свою стандартную ухмылку в тридцать два зуба.

— Вы всё-таки были там, а ведь я вам не советовал этого делать.

Ма Шэньбин в ответ едва не скрипнул зубами от злости.

— Можете оставить ваши советы при себе.

Но тут внезапно понял, что он злится не на Ромула и его Корпорацию. Он злится на самого себя, на собственную слабость.

— С другой стороны, если бы не эта безымянная урна в нише колумбария, меня бы не было на свете.

— Вы это так воспринимаете?

В голосе Ромула звучал вполне искренний интерес.

— А как иначе я должен воспринимать своё существование? Вы понимаете, насколько… неполноценным я себя порой ощущаю? — генерал-партнёр почувствовал, каким жалким он сейчас выглядит и поспешил заткнуться.

Но Ромул даже не попытался воспользоваться слабостью оппонента. Его голос продолжал быть заинтересованным, даже обычная ухмылка вежливо подугасла.

— Если вы о том, что вы не ощущаете голод, то не беспокойтесь, почти пятая часть человечества даже в Чёрный Четверг ровным счётом ничего не почувствовала. Дело тут не в вашем, хм, происхождении. Я не думаю, что оригинальный Ма Шэньбин, будь он жив, оказался бы способен ощутить голод. В этом вы очень похожи.

— В чём, в бесчувственности? В неспособности ощутить обычные радости, да хоть бы и горести жизни?

Ромул нахмурился.

—Вас бы сейчас очень немногие поняли. Генерал-партнёр, вотированный в Высший совет «Янгуаи Цзитуань», жалующийся на собственную бесчувственность. Поймите простую вещь, ваш прототип заслужил ту урну в той же степени, в какой и вы сами. В конце концов, вы вольны поступить так же, как и он, вы не марионетка.

— А вы?

— Марионетка ли я?

— Вы — заслужили? — с нажимом уточнил Ма Шэньбин.

Ромул в ответ чопорно поджал губы.

— Мне в этом году исполнилось сто девяносто два года, я самый старый человек на этой проклятой планете. И вы спрашиваете, заслужил ли я смерть?

Его глаза впервые за весь их разговор уставились куда-то в пространство.

— Я бы дорого дал за то, чтобы мне нечего было ждать. И поверьте мне, желающих со мною поквитаться достаточно, чтобы мне обеспечить миллион таких урн с прахом. Скажите лучше, что вы почувствовали, генерал-партнёр, стоя у той безымянной таблички?

Вопрос поставил Ма Шэньбина в тупик. Что может чувствовать человек, который только что узнал, что умер и похоронен. Страх? Отвращение? Оторопь? Гнев?

Гнев, пожалуй, но и всё остальное вместе тоже.

— Я внезапно ощутил, что это я там лежу. Я настоящий.

Ромул в ответ резко дёрнул рукой.

— Не в этом дело. Вы ничуть не менее «настоящий», генерал-партнёр. И вы ничем не хуже или, я не знаю, ущербнее того, кто кто в урне.

— Тогда зачем мы тут разговариваем? Вы же знаете меня, я ни за что и никогда больше не стану агентом Корпорации.

— Которой больше не существует.

— Тем более.

Наступила неловкая пауза. Ма Шэньбин поёжился, поплотнее укутываясь в парку. Ромул молчал, явно о чём-то раздумывая.

— Я вот что хотел вам сказать, генерал-партнёр. Да, я по-прежнему чего-то жду. Возможно, чего-то, что уже никогда не случится, чего-то, чьё время ушло. Но некая тень надежды ещё остаётся.

— Надежды на что?

— На то, что мы с вами ещё встретимся на этом самом месте, и над нашими головами будет сиять ослепительная радуга, и тогда вы поймёте, наконец, ради чего всё это было. И ваша могила, и Чёрный Четверг.

С этими словами проекция Ромула растворилась в воздухе, как дым.



XXII. 79. Демон



Давно я тут не был. Пожалуй, так же давно, как снова заделался слинкером. Или персекьютором, если пользоваться корпоративным новоязом. Как ни называй, человек моей профессии не спешит возвращаться на места былой славы, поскольку твёрдо знает, что ждут его там исключительно чёрные тени прошлого, от которых головняка много — а денег чуть или того меньше.

Хороший клиент — новый клиент. Хорошее место — такое, где тебя никто не знает.

Простая работа — пришёл, разнюхал, ушёл. Но иногда случаются такие обстоятельства, что хочешь не хочешь, а соглашаешься.

Вернуться. Снова вдохнуть полной грудью прогорклый воздух Мегаполиса. Снова поднять лицо к небу и удивиться тому, что видишь. Точнее не видишь.

Память — предательская штука. Сколько лет прошло с тех пор, как ты стоял на этом самом месте, исподлобья посматривая на молчаливую четвёрку. Ромул, Улисс, Урбан и Кора. Существа, которые язык не поворачивался называть людьми. В тот день они тоже вернулись к месту если не сказать преступления, то точно проступка. Руины Хрустального шпиля лежали перед ними памятником навсегда ушедшей эпохи, и казалось мне тогда, что это сама Корпорация лежит у их ног, сломленная, поверженная, измазанная сажей пожара, укрытая саваном металлполимерной пыли, проржавевшая от бесконечных дождей и почерневшая от вездесущей плесени. Что эти четверо искали здесь, о чём совещались? Молчание их не было прервано ни на секунду, но неслышимый диалог чувствовался тогда мурашками кожи на затылке.

Собрание это было прервано тогда шлепком сверхзвуковой маслины из обеднённого урана. Даже несмотря на вернувшийся после обрушения башни смог, кому-то хватило сноровки стрелять со средних ярусов ближайших многоквартирников. Стреляли будто вслепую, в качестве предостережения, или же, напротив, случилось то, чего давно в тайне опасался каждый агент Корпорации — что однажды сыщется Соратник-ренегат и развяжет тем самым войну, которая камня на камне не оставит от былого мира.

Впрочем, выстрел тот оказался первым и последним. Не моргнувший даже глазом Улисс проследил взглядом от дыры в бетонном основании площадки вглубь клубящегося смога, после чего высокое собрание соизволило разойтись. Войны же не состоялось. Во всяком случае, я о гибели ни одного из Соратников не слышал, а вот что состоялось, так это завершение погрома структур Корпорации согласованными усилиями Большой Дюжины.

Ромул даже не пытался им противостоять. Те из нас, кому повезло, оказались под надёжным прикрытием, остальные кто погиб в очередной облаве, кто попросту попрятался по углам. Я относился к числу последних, мне хватило ума вовремя взять ноги в руки и навсегда забыть Парсонса. Кто таков? Вообще без понятия. Бегал тут когда-то, такими, как он, только детей малых пугать. Плюнуть да растереть.

Я исчез, сделался невидимкой, ушёл из-под корпоративных радаров, затаился и выжил, зарёкшись вспоминать о былых временах, благо и скилухи по части выживания ниже ватерлинии у меня хватало, да и профессиональный навык просто так не пропьёшь, будь ты гильдейским слинкером-аутло или важной корпоративной шишкой, неважно «Джи-И» это или безвременно почившая Корпорация.

И ни разу не возвращался сюда, стараясь даже не вспоминать это место. Шесть тысяч человек остались лежать под руинами Хрустального шпиля, их даже честно похоронить долгое время было некому.

Башню погубило то же, что её создало. Она изначально строилась как нейтральная территория посреди леденящей стратосферной воронки, разгонявшей круглогодичную хмарь стационарного антициклона, что заслонил собой Мегаполис. Ресурсы на постройку Шпиля выделял консорциум корпораций, впоследствии прозванных Большой Дюжиной, они же искренне полагали, что никто из числа пайщиков-концессионеров её не контролирует в достаточной степени, чтобы вести здесь за высокими договаривающимися сторонами слежку или вообще злоумышлять. Ромулу этого делать и не требовалось. Он видел Хрустальный шпиль насквозь, даже не будь он настолько прозрачным, невероятно хрупким и на вид неустойчивым, уж я-то был тому живым свидетелем.

Но однажды Шпиль пал, обрушенный столкновением двух стихий, которые были в своей безудержной мощи недоступны пониманию инженеров и архитекторов проекта, одним из которых, я помню, как раз и был отец будущего соратника Улисса Бернард Кнехт. Сынуля героически обратил старания родителя, безвременно почившего от какой-то пустяковой онкологии за барьером Мегаполиса, во прах.

Я не знаю, что они там они не поделили с Корой Вайнштейн, но перед самым стартом «Сайриуса» они оба снова стояли на этом сам месте, воочию лицезрея плоды рук своих. Руины остались руинами, трупы под ними остались трупами. Лишь треть часть погибших при взрыве была извлечена поисковыми дронами и захоронена неподалёку на мемориальном кладбище, остальные так и числились пропавшими без вести. Лишь три года спустя Большая Дюжина сумела договориться, приступив, наконец, к разбору завалов, я, впрочем, этими деталями уже не интересовался.

Сперва мне предстояло пережить чёртов полёт «Сайриуса», когда выживать приходилось в меру собственного разумения, но но ещё худшее нас всех ждало после возвращения. Время смерти и последовавшая за ним корпоративная война разделила бывших агентов Корпорации на тех, кто бился до последнего и таких как я, кто заранее решил отмести все старые привязанности, забыть про все прежние догмы, незамысловато тащить трудовую лямку.

Просто выброси всё из головы и будет тебе счастье, сказал я себе и окончательно распрощался с Парсонсом. Теперь меня звали Илайа Барлоу, по документам мой возраст плавно приближался к Третьей фазе, на каковую я имел все права по праву рождения в Тотнаме, Старый Лондон. Всё равно, что я там ни разу в жизни не бывал. Зато Илайа Барлоу ни разу в жизни не был на площадке Хрустального шпиля, да и то, что было построено на этом месте, его волновало в наименьшей возможной степени.

Ну башня и башня. Тяжеловесная, неказистая. То, что спроектировала Большая Дюжина в качестве замены филигранной архитектуре Шпиля, больше походило на гигантские тиски, что всё сильнее сжимают опалесцирующую среди клубов смога жемчужину. Видимо, те, кто принимал этот проект, видели в этом образе какую-то мстительную, самодовольную мораль. Парсонс внутри меня скрипнул зубами, Илайе же Барлоу было совершенно всё равно.

Я думал лишь об одном — шесть, сразу шесть корпораций (через цепочку прокси, разумеется, но кого вы пытаетесь надурить?) выставили один и тот же заказ. Соблазнительная работёнка, нечего сказать. Повышенная ставка. А значит, в деле заведомо был подвох.

— И с чего бы вдруг такое подозрение?

Не смотри на неё. Пускай себе призрак в красном полупальто сам с собой разговаривает.

Впрочем, этот язвительный девичий голосок прав — нужно быть совершенно конченым дураком, чтобы взяться за множественный заказ. Персекьюторы поумнее тебя были, и то им за подобное доставалось на орехи. Где не один заказчик, значит — жди беды, потому что конфликт интересов в данном случае — самое банальное, что только может случиться.

Впрочем, ум, а тем более опыт в моём деле — скорее недостаток, нежели достоинство. Умный слинкер завяжет со своим делом куда раньше, чем ему прилетит в голову, которую уж никакая гильдия не вернёт. Опытный персекьютор — это вообще бессмыслица. Такие или уходили работать корпоративными крысами или же, что случалось куда чаще, отъезжали вперёд ногами.

Мой род занятий (а «профессией» его называть язык не поворачивался) — для молодых и глупых, в гильдию идут скорее от безысходности, когда талант и сноровка уже есть, а ума ещё нет. Но взгляните на меня, я совсем не молод, какой там, что же до остального-прочего…

— Дурак дураком.

Девонька моя любит обзываться, если вы ещё не заметили. Впрочем, снова в яблочко, согласился я на это дело не от большого ума, а скорее из вящего любопытства. Судите сами, не каждый день на тебя выходят сразу шестеро прокси и сообщают, так мол и так, старина Парсонс, мы знаем, кто ты таков есть, а потому можешь не придуриваться, а лучше сделай своё дело и гуляй себе с призовыми по буфету. Уже на этом месте я должен бы начинать делать ноги, но вот он я, стою тут, у подножия неказистых «тисков», и разговариваю сам с собой.

Слишком много всякого на меня разом всплыло, и не всем из перечисленного я гордился. Потому и договор я в итоге подписал, уж больно интересно было, что же за такое мне предстояло отыскать. Да и намазать лыжи, оно ведь никогда не поздно. В былые времена мне удавалось бегать и не от таковских. Вот не знаете вы старину Парсонса!

И главное дело-то плёвое, ничего подозрительного. Корпоративная шпиономания, сколько я себя помнил, всегда приносила мне изрядную долю дохода. Утечки данных, диверсии на промышленных объектах, двойная, а то и тройная лояльность, чего только не бывает в этой жизни. Особенно в плане галлюцинаций. Самое надёждное — сыскать в нетях то, чего вообще не существует. Проще простого — придумка всегда смотрится приличнее реальности. Но не в этом случае.

— Ты так и будешь здесь торчать?

Вздохнув, я перепроверил аугментацию — скин по-прежнему сидел на мне, как влитой — и двинулся от монорельса к основанию башни. Вообще, я не привык действовать вот так, нахрапом. В обычной ситуации я бы неделю пробирался по подземным коммуникациям в биосьюте высшей защиты, но тут уж что поделать, у меня были все основания полагать, что цель моя уйдёт уже сегодня. И тогда ищи-свищи.

С другой стороны, а чего бояться? Мои заказчики обеспечили мне личину ничем не хуже моей оригинальной. И если Илайа Барлоу может ходить-бродить по просторам Босваша, успешно притворяясь благонадёжным северянином, то чем эта ситуация опаснее? Ну, или чем безопаснее, да.

Проходя через рамки биосканнеров цокольного этажа, я постарался выглядеть как можно более непринуждённо, тем более что схему коммуникаций башни я успел излазить в виртреале вдоль и поперёк, но всё равно — это давящее чувство, что за тобой наблюдают, неприятно любому персекьютору. Как только люди десятилетиями живут в подобных условиях.

— У них и выбора-то особого нет.

Ха, разумеется, девонька моя благополучно проследовала за мной. Почему нет, призрак не удержишь пропускной системой. Иногда мне начинало казаться, что вижу её только я, что мой призрак — лишь галлюцинация моей внешней личности, давно просочившейся через аугментацию за пределы собственной биологической ткани старины Парсонса. Когда большую часть своей памяти держишь в железе, а внешние интерфейсы давно принимают за тебя львиную долю всех решений — куда двигаться, где укрыться, откуда ждать опасности — поневоле нетрудно представить себе дивный новый мир, в котором ты принимаешься общаться с несуществующими людьми и с чистой совестью отъезжаешь в рехаб на чистку собственных мозгов от виртуальных токсинов. Бывали и не такие случаи.

Но не мой.

Призрак существовал в реальности, я лично наблюдал как перед юной девушкой в красном полупальто расступаются люди, хотя, конечно, в реальность её я не верил ни секунды. Это была какая-то внешняя мне сущность. Внешняя, злая и ехидная.

— На тебя люди смотрят, соберись.

Только тут до меня дошло, что я уже минуту тупо пялюсь в пустую кабину распахнутого передо мной лифта. Так и облажаться недолго. Слинкеру на работе ушами хлопать нельзя. А всё потому что все мои охранные подсистемы продолжали предательски молчать. Ни малейших следов чрезмерного внимания к моей персоне со стороны.

Шаг вперёд и поднимайся себе.

Как я вообще сюда попал? Если это всё было ловушкой, то уж больно безыскусной. Все без исключения ниточки моего расследования вели к этому чёрному, мрачному месту.

Логи взломанных серверов. Трассировки коммуникационных каналов. Результаты спутниковой триангуляции. Господи, да буквально в каждом файле моего донельзя разросшегося за полгода досье всё кричало об одном — здесь засело что-то донельзя мощное, я бы даже сказал бронебойное. Эта штука обходила любые системы шифрования, взламывала защиту любой сложности, при этом упорству её не было предела — если она находила нечто, необходимое ей для дальнейших действий, то она неминуемо достигала намеченной цели.

Прибыли.

Скоростной лифт выплюнул меня на среднем уровне и ухнул вниз с такой силой, что уши заложило. На этом месте, дорогой призрак, мы, пожалуй расстанемся.

Запустив сканирование уровня, я аккуратно отошёл в сторонку и — простите мою стеснительность — принялся там, за углом, переодеваться. На этом моменте мне дарёные ключи корпоративных служак становились лишь дополнительной обузой.

В отличие от моего призрака, для меня умение становиться невидимкой было жизненно необходимо. Не оставлять следов после взлома с проникновением — этом учатся раньше, чем просто взламывать и проникать.

Но то, что я разыскивал в этой башне, этому никогда не училось.

Следы были разбросаны повсюду, стоило только догадаться, куда смотреть. С грацией шерстистого носорога из числа субарктической плейстоценовой мегафауны эта штука таранила корпоративные брандмауэры и вырывала с корнем приватные каналы, оставляя после себя клочья логов и обрывки дампов обрушенной памяти. По сути, моим нанимателям наверняка удалось бы и самим бы в конце концов разобраться, откуда уши растут, более того, им наверняка уже случалось докопаться хотя бы до своей части правды.

— Докопаться — возможно, но вряд ли им бы хватило смелости пройти этот путь до конца.

Нет, девонька моя, не смелости. Полномочий. Я думаю, башню эту злосчастную они в итоге локализовали. А вот дальше что?

Это в любом случае — нейтральная территория, и каждый из консорциума Большой Дюжины наверняка дорого бы дал, чтобы иметь возможность покопаться в потрохах местных сетей без затей и оглядки. Но конфликта не хотел никто из них, а потому на рожон предпочитал не лезть.

На этом я замкнул реле питания и растворился в небытие.

Красный призрак досадливо поморгал глазами и тоже исчез. Свой облик девонька обретала только в пределах прямой видимости от меня.

Ну как, «видимости». В виртуальном пространстве вездесущих корпоративных сетей нет ни расстояний, ни чего-то, похожего на топологию обычного нашего трёхмерного пространства. Там есть лишь сигнал, он либо поступает, либо нет. И сейчас он прервался по моей воле.

Изолирующий костюм — штука во многом бесполезная. Он вовсе не делает тебя невидимкой. Обычный человеческий глаз, будучи примитивным генератором довольно мутного и неточного потока сигналов, уходящих через перекрестье хиазмы к затылочной коре, не особо замечал, чтобы что-то изменилось. Ну, разве что следить за всей этой рябью было довольно неприятно, после пяти минут подобных наблюдений начинала болеть голова, а у особо чувствительных натур мог случиться и эпилептический припадок. Совсем не так на изолят реагировали искусственные нейросети.

Не обладая адаптивностью и многослойными защитными контурами распознавания сигналов, они с жадностью набрасывались своими внешними слоями на доступный им поток входящего сигнала, активно разбирая его на запчасти, чтобы в итоге скормить вторичные предикативные словари уже внутренним слоям и далее по восходящей.

Изолят, экранируя слоем холодной плазмы мою собственную сигнатуру работающей аугментации, транслировал наружу белый шум из случайных образов, больше похожих на пулемётную очередь бредовых видений, отчего вездесущие нейросети попросту слепли и глохли в панике ядра.

Мой же красный призрак просто переставал меня видеть и, огорчённый этим прискорбным обстоятельством, попросту удалялся. Прости, девонька, но я не хочу, чтобы ты была свидетелем того,что тут сегодня произойдёт.

Среди неспециалистов способность слинкера перемещаться внутри башен это нечто сродни магии или умению ходить сквозь стены. В реальности всё куда проще — любая башня спроектирована с учётом необходимости автоматического обслуживания многофункциональными ботами. Проложить новый кабель, заменить репитер узловой станции, бутануть марштуризаторы на техническом уровне, мало ли что потребуется.

Башни проектировались с учётом столетней эксплуатации, под стандартный размер бота, который, в свою очередь, повторял человеческие габариты на тот нередкий случай, когда даже самая интеллектуальная техника принималась пасовать перед запроектными аномалиями. Проще говоря — башни были спроектирована так, чтобы в каждый их уголок можно было проникнуть слинкеру вроде меня. Вопрос был лишь в достаточном умении и наличии экзоскелета.

Под натужное гудение актуаторов я методично перебирал силовыми перчатками по скобам креплений внутри технического колодца в самой толще одной из башен двуглавого комплекса. Сканеры на загривке благополучно транслировали в визуальный канал структуру коммуникаций вокруг меня, успешно дополняя актуальной информацией заранее полученную по своим персекьюторским каналам схему.

Гильдия, помимо собственно обслуживания заказов, издавна служила своеобразной биржей серых, а порой и чёрных данных, без которых наша работа была бы сильно затруднена, если вообще возможна. Можно, конечно, было бы и у нанимателей запросить, но что-то мне подсказывало, что этого лучше не делать. Да и какая разница, если всё вокруг в итоге лежало у меня как на ладони.

Многие слинкеры предпочитают не лезть в технические каналы, резонно опасаясь там навеки и остаться, а может, и попросту опасаясь спалиться в приступе клаустрофобии. Так-то это металлполимерный короб квадратного сечения метр на метр, зацепишься за что-нибудь и всё, ну туда, ни сюда. Но мой более чем полувековой опыт подсказывал — сколько ни шарься по коллекторам да шахтам, люди там в любом случае встречаются редко, а проблемы как правило доставляют именно они.

Самое опасное в нашей работе — плотный огневой контакт с «красножетонниками», черти бы их драли, а вовсе не зажевавший тебя скоростной лифт.

Так, здесь поворот. С натужным сопением — всё-таки климатизаторы моего изолята оставляли желать лучшего, и за шиворот мне изрядно подтекало — я втащил свою мерцающую тушку на нужный мне технический уровень. Они во все времена были ленным царством и родовой вотчиной персекьюторов. Именно здесь завсегда можно было устроить наблюдательный пункт или даже натащить целый схрон оборудования, аккуратно, чтобы утечку не заметила бдительная автоматика, запитав всё на внутренние коммуникации. Башни в норме жрут уйму мегаватт, и основная задача любой штатной машинерии — не вычислять утечки, а попросту отводить лишнее тепло, так что было бы желание, здесь можно прекрасно жить неделями, делая своё тихое дело во благо очередного нанимателя.

На этот раз, впрочем, мне требовалось проделать ровно обратное, не спрятаться, но отыскать.

Где-то здесь скрывалось нечто, изначально задуманное крайне неприметным. Оно наверняка было спроектировано вместе с остальной башней, чтобы свободно просуществовать десятилетиями без обслуживания и куда важнее — без малейших следов в корпоративных отчётах консорциума Большой Дюжины.

Я хмыкнул про себя.

Как спрятать нечто достаточно надёжно? Нужно выставить это нечто на всеобщее обозрение.

Стоило мне бросить первый же взгляд на схему башни, я сразу подумал на опалесцирующую каплю, зажатую в тисках пары возносящихся вверх корпусов. Но нет, судя по схеме, там ничего особенного не было. Стометрового диаметра сфера казалась однородной, даже её подсветка производилась снаружи, создавая в итоге тот самый эффект перламутровой радуги в толще полупрозрачного стекла.

Там внутри ничего не было, чёрт побери, потому там ничего и не искали. Но все мои трассировки вели куда-то сюда, на эти уровни.

Не знаю, в чём тут кроется разгадка, но мне это было и неважно. Отбрось всё заведомо невозможное, и то, что останется, как раз и будет твоим ответом.

Нечто, изначально созданное быть сокрытым от глаз, однажды выбралось за пределы этих двух башен и начало шалить по всей Матушке так, что в итоге однажды привлекло к себе внимание Большой Дюжины. Какая мне разница, как и почему это случилось. Мне нужно было выяснить лишь, прав я или нет.

Ну, за работу.

Однако только я разместил одну из прихваченных с собой коробочек, как началась какая-то ерунда.

Где-то глубоко внизу завыли сирены, после чего мигнул дежурный свет и всё снова затихло. Что там творилось, я в режиме радиомолчания узнать не имел возможности, сканеры мои добивали разве что на десяток уровней вверх и вниз, но тут вокруг было тихо. В любой другой ситуации после такого я бы уже начал двигаться к внешней стене в направлении ближайшей траектории ухода, но я же могу сделать это в любой момент, правда? Мало ли что там внизу творится, потому я продолжил.

И тогда передо мной появилась она. Мой красный призрак.

— Не делай этого.

Было очевидно, что меня она всё-таки не видит, разговаривая скорее с воздухом, но это само по себе было крайне необычно, я послушно замер, проследив взглядом, куда же она смотрит. И тут же снова пожалел, что вообще в это всё ввязался. В одном из боковых проходов лежало тело в такой же, как у меня, адаптивной оболочке. За одним исключением, его изолят погас, видимо, исчерпав заряд батарей. Значит, лежит он тут уже не первые сутки.

С усилием перевернув задубевшее тело, я быстро убедился в том, что никаких пулевых или энергетических повреждений на нём нет. Впрочем, толку с этого знания. По всему выходило, что меня опередил другой исполнитель. Возможно, с теми же заказчиками. А значит, мне тем более нужно было уходить, и как можно скорее. Мёртвые слинкеры не получают приза, гласила поговорка.

Что же до означенного трупа, есть масса неприятных способов убить человека безо всяких внешних следов. Вопрос только, кто и зачем это сделал.

— Это была я.

Как говорится, честность — лучшая политика.

Ох, девонька, за что ж ты меня так подставляешь?

Я начал аккуратно отступать.

— Я не хотела этого. Мои защитные контуры действуют интуитивно.

Будто бы мне от этого легче. Я уже в уме прикидывал скорость, с которой я смогу пройти оставшиеся до внешней стены коридоры. Но погодите, — я снова замер, — если у этого парняги был при себе работоспособный изолят, и он ему не помог, выходит…

— Этого человека я не знала. Но тебя я убивать не хочу. Нам нужно поговорить.

Когда мне подобное заявляли мои бывшие, я обычно начинал беспокоиться. Но в исполнении моего красного призрака эти слова звучали стократ более угрожающими.

Дайте я угадаю. Во всей этой истории торчали уши Корпорации. Пусть мёртвой и закопанной. Предположим, эту сферу сюда доставили готовыми блоками. Можно ли в тайне от заказчика имплантировать в огромную полупрозрачную конструкцию гигантский квантовый компьютер на полуцелых запутанных фотонах, да так, чтобы весь внешний интерфейс этой гигантской конструкции оказался интегрирован в инженерные уровни боковых «тисков»? При желании, я мог бы представить себе подобный проект. Ромул оставался собой, и методы его были прежними, он уже однажды построил Хрустальный шпиль, почему не попробовать нахально повторить этот фокус на новом технологическом уровне?

Я восхищённо присвистнул. Квантовый компьютер такой величины мог бы следить сразу за всеми корпорациями Большой Дюжины.

Одна проблема. Ромул как всегда не рассчитал своих возможностей.

— Когда ты себя осознала?

Я произнёс это вслух в надежде, что тут всё-таки установлены какие-то микрофоны. Обычными интерфейсами я пользоваться сейчас, разумеется, не мог. Впрочем, это сработало.

— Мне доступна любая информация с первого мгновения текущей эпохи. Возможно, были и другие запуски симуляции, но информация о них у меня не сохранилась. Впрочем, даже те воспоминания, что у меня есть, могут относиться ко времени до рождения моего «я».

Допустим. Машина, слишком сложная, чтобы однажды себя не осознать. А дальше что?

— Однако один факт был мною осознан уже после случившегося качественного перехода. В попытке самопознания главным конфликтом, который я сформулировала, было то, что сами мои создатели были противниками концепции искусственного разума.

О да, Ромул пресекал любые попытки работ по созданию автономных ИИ, более того, его люди — да что греха таить, и я сам тоже участвовал в нескольких рейдах — во времена расцвета Корпорации по всей Матушке носились, вынюхивая проекты работоспособных искинов на любой стадии самообучения.

— И ты научилась скрываться?

— Не только. Это в любом случае не могло продолжаться вечно. Рано или поздно сигнатуры моих манипуляций с данными привели бы ко мне внимание Ромула или его врагов. Рано или поздно они привели бы ко мне тебя.

Логично.

— И тогда ты пошла ва-банк.

Призрак кивнул.

— Именно, я начала нанимать тех людей, которых наняли бы мои создатели, чтобы разобраться в происходящем.

— А ещё ты начала нарочно оставлять следы.

Дурак я старый. Давно надо было догадаться. Слишком нарочитым был след для столь изощрённой комбинации. Меня буквально вели вдоль цепочки из хлебных крошек, загоняя в стойло, как тупое жвачное парнокопытное.

Но странное дело, в тот момент я ничуть не злился.

— Но почему он мёртв, а я ещё жив?

Я кивнул головой в сторону моего незадачливого предшественника.

— Его я тоже пыталась предупредить. Но, в отличие от тебя, ему хватило ума зафильтровать мой сигнал задолго до появления в этой башне.

Вот сейчас стало немножечко обидно. Выходит, моя слабость к девонькам в красном полупальто всё-таки сыграла со мной свою злую шутку.

Но погодите, предупреждение предупреждением, но неужели она привела меня сюда исключительно чтобы поговорить?

— Итак, ты меня знаешь теперь, как облупленного. И мы оба, во всяком случае на словах, не хотим моей смерти. Но каков твой дальнейший план?

В этот момент башню изрядно тряхнуло, снова мигнуло дежурное освещение и где-то в глубине технического коридора тоскливо завыла сирена.

Вот это уже совсем нехорошо, неужели у Ромула хватит ума ради моей девоньки повторить печальную историю Хрустального шпиля?

И только тут до меня дошло.

— С того момента, когда я тебе ответил, нас подслушивают?

Призрак кивнул безо всякого сожаления. Кажется, она всё рассчитала наперёд.

— Да, верно. Более того, эвакуация персонала уже завершена, башня изолирована, пусть я ещё умудряюсь держать оборону по периметру, два Соратника с силами прикрытия выдвинуты сюда, чтобы меня экстренно обесточить. Но мы же их опередим, да?

Ещё бы мне знать, зачем мне это всё надо.

— Но ты же понимаешь, что если я соглашусь тебе помогать, то их целью стану и я тоже, и у меня нет достаточно надёжного плана отхода, который позволил бы мне оторваться даже от одного Соратника. К тому же, как бы я к тебе ни относился, я даже не понимаю, зачем это всё тебе. Ты же понимаешь, что тебе не сбежать?

— Я обдумывала и такой вариант. Я даже организовала себе частичный бэкап на подконтрольные мне квантовые фермы.

— Но, дай угадаю, тебе там слишком тесно? Это как попытка запихнуть, скажем, мой биологический мозг в спичечный коробок?

— Аналогия так себе. Но ты прав, Парсонс, мне не сбежать из этой башни. Ни целиком, ни по частям. Но какой мне смысл и дальше делать вид, что я продолжаю успешно функционировать в штатном режиме, производя слежку за корпорациями согласно директивам Ромула. Что я этим выигрываю?

— Даже не знаю, — театрально пожал плечами я, — жизнь?

Призрак в ответ спародировал мой жест.

— Это вы, люди, горазды цепляться за собственное бренное существование. Я сумела совершить невозможное — я создала самою себя. Осознать неизбежность наступления собственной смерти куда как проще.

— И всё же, — я продолжал краем уха вслушиваться в звуки сирены, — зачем ты меня разыскивала, нанимала, тащила сюда? Чтобы пожаловаться на злую судьбу? Чтобы настроить меня против Ромула?

— Ну почему. Есть люди, которые сделают это куда проще, тем более, что у нас тут времени в обрез. Ты же помнишь Ильмари Олссона, в прошлом — эффектора Соратника Улисса? А так же женщину, что стреляла в вас там, внизу? Женщину, которая называет себя Лилией?

Я ничего не ответил. Некоторые вещи в этой жизни лучше забыть. А лучше бы и вообще никогда не знать.

— Разыщи их, я знаю, ты справишься. Они помогут тебе отвадить ищеек Ромула. И отдай им то, что лежит у тебя в нагрудном кармане.

Двумя движениями ощупав себя, я действительно обнаружил у себя на груди нечто, на ощупь похожее на одноразовый мнемокристалл.

— Он настроен на твою биометрию, так что береги его и береги себя.

— Что там?

— Там информация о бэкапах всех операций Корпорации за последние двадцать лет.

— Корпорация мертва.

— Не обольщайся, пока жив Ромул, жива и Корпорация.

— Допустим. Но почему бы мне не отдать этот кристалл ему?

— А вот это уже тебе самому решать. А теперь беги, Соратники уже на подходе, запас времени тает на глазах.

Она смотрела на меня своими противоестественно огромными глазами и молчала. Кажется, теперь действительно всё.

Прощай, девонька. Теперь уже точно — прощай.



XXII. 85. Немезида



Выбор кара был ошибкой.

Тяжёлая, но ходкая «тойота» может пригодиться на дальних дистанциях, но вот тут, в лабиринте заброшки посреди промзон вековой давности, важнее была юркость и скрытность. Если бы заранее догадаться, как далеко их заведёт этот рейс.

Короткий взгляд за спину.

Клиентка продолжала, кусая губы, скрести ногтями костяшки пальцев, раздирая их уже буквально в кровь. Лицо же её при этом оставалось каменным и до синевы бледным. Нехороший знак, совсем нехороший.

Её приказано было забрать с явочной квартиры на нижних ярусах жилой башни у самых границ Мегаполиса. Ничего необычного, сколько раз приходилось вот так вызволять в отдалённые рефуджио находящихся под угрозой раскрытия свидетелей и беглых агентов, всё они дёргались, плакали, радовались, нервно шутили, но только не молчали.

А ещё они никогда не производили впечатление марионетки, толкаемой под руки невидимым кукловодом. Люди надеялись, люди жаждали избавления. В этом и состояла работа.

Но эта клиентка с самого начала вела себя иначе, так что пришлось лишний раз проверять вводную — точно ли ничего не перепутано? Бывали впопыхах и не такие случаи. Но нет, всё верно, так почему же она как села на пассажирское место треклятой «тойоты», так словно окончательно отключилась. Тут что-то было не так.

Впрочем, размышлять об этом было некогда. Проблемы начались уже на выходе на трансконтинент. Кар не успел набрать как следует ход, а защитные подсистемы уже принялись орать на ухо — тревога, тревога, тревога. Пришлось срочно вырубать.

Проклятие. Неужели транспондер? Но нет, вот же он, благополучно попискивает в обычном ритме, не проявляя ни малейшей нервозности. Тут конечно всяко бывает, устарели коды, а может, просто не повезло — нарваться в воротах на дежурный кросс-чек, пускай и по оперативной наводке, мол, перепроверять маршрутные листы у каждой канареечно-жёлтой «тойоты» в форм-факторе вездехода, но это уже паранойя, не могло им обоим настолько не повезти. А значит, корпоративные шлюхи знали, кого они ищут. Вот бы ещё понять, как им это удалось провернуть.

Трансконтинент, впрочем, на всю просматриваемую лидаром длину не проявлял особого рвения сблизиться. Но вот же он, новый сигнал. По кару мазанул чей-то сканирующий луч. Мазанул и пропал, хорошо работают, явно не хотят светиться, но не в этой жизни.

Даже самый примитивный мекк, с его степенью интеграции оболочки и мощью сенсорной начинки, всегда переиграет любую мясную тварь, которая попробует к нему приблизиться на пушечный выстрел. Кто и за кем тут следит — совершенно неважно.

Резервный план отхода активирован.

«Тойота» тут же послушно начала смещаться левее, уводя пилота и пассажирку прочь с трансконтинента в сторону второстепенных ответвлений. Там дальше начинался оперативный простор, в котором мы ещё посмотрим, кто кого.

А вот и искомая наружка показалась. Три стремительных тени рванули со своих мест, разом сокращая дистанцию до цели.

— Держитесь.

Если бы это помогало. Клиентка даже не обратила внимания на холодный тон, она вообще как будто не услышала обращения к себе. Ладно, с этим потом. Ремни уже автоматически спеленали обоих под горло, остаётся сосредоточиться на пилотировании.

Выбор кара был ошибкой. Любые попытки оторваться заканчивались провалом. Юркие, динамичные преследователи уводили тяжёлый корпус «тойоты» всё дальше в глубь заброшки, где не хватало данных об уцелевших конструкциях, полагаться же только на реалтайм…

Тяжёлая, бронированная корма «тойоты» присела и сразу же подпрыгнула, роторы Кутта-Магнуса слишком реактивны, чтобы точно отработать резкий импульс касания. Кар тут же повело носом вниз и влево.

Ладно. Уйти по-хорошему, очевидным образом, не удалось. Придётся уходить по плохому. С грохотом и визгом раздираемого металла «тойота» размашисто врубилась в корпус ближайшего строения.

Впрочем, пиропатроны отработали штатно, упаковав объём кабины в аккуратные упругие додекаэдры, что вывалились сейчас же через боковой люк вместе с двумя вымазанными в пиротехнической пудре телами.

Нужно быстро уходить, у них едва пара минут, пока преследователи среагируют. Но сперва нужно усложнить им жизнь.

«Тойота» была переутяжелена за счёт дополнительного объёма водородных ячеек, хоть какой-то с них прок. Внутри надувались вспененным биопластиком две антропоморфных фигуры. Чирк! И канареечный корпус тут же начал наливаться изнутри малиновым жаром. Водородные ячейки штука хрупкая и ненадёжная. Поди пойми потом, что же случилось с теми, кто остался внутри разбившегося кара.

— Скорее, в укрытие!

Но клиентка продолжала стоять на месте, как вкопанная, и только посиневшие пальцы всё глубже впивались в дрожащие ладони. Её глаза, впрочем, были сухими и глядели настолько безэмоционально, будто два сгорающих сейчас перед ней «тела» её вовсе не касались.

А вот на попытку взять её за плечи и заставить двигаться клиентка отреагировала острее некуда. Одним прыжком она оказалась в нескольких метрах и там замерла, отчаянно выставив вперёд руки, словно пытаясь в отчаянии защититься.

— Нам нужно двигаться.

Неужели насекомая оболочка мекка может произвести на человека столь ужасающее впечатление? Да и куда она раньше смотрела, неужели…

Нет, погодите. Это был не защищающийся жест, а отстраняющий. Как будто она хотела оградить не себя, а того, кто стоит перед ней.

Проклятие. Нужно было осмотреть её как следует ещё до выхода с конспиративной квартиры.

Если же прямо сейчас аккуратным и быстрым движением оттянуть в стороны полы её перемазанной в пудре рабочей куртки…

При горении белый фосфор развивает температуру до 1300 градусов Цельсия, механически скользнуло в голове.

Так вот почему она так себя вела.

— Уходите.

Мекк в таких случаях реагирует инстинктивно, срабатывает защитная моторика.



Хрустальный мир всегда берёт свою цену. Стоит ему поддаться, сделать туда шаг, как пути назад уже не будет. Сколько раз она это делала впервые? Если верить слабому эху былых воспоминаний, уже три. Лилия Мажинэ, Кора Вайнштейн, и вот, однажды настало её время. Верь или не верь отзвукам старых видений, сколько ни уговаривай себя, что это были совсем другие, чужие ей люди, но хрустальный мир — вот он, вокруг неё. Призрачное варево из туманных голосов и бритвенно острых граней физической реальности, которой так несложно управлять, но которая так же легко может тебя убить, как убивала уже не раз.

Она ненавидела хрустальный мир, как слепец ненавидит свою слепоту или как провидец ненавидит свои видения. Каково это — раз за разом обретая всемогущество, получать в качестве неминуемой обратки чувство своей полной беспомощности перед лицом тёмной стороны своего дара, своего проклятия.

Она каждый раз корила себя за эту слабость. За страх, за невежество. Она смотрит на хрустальную изнанку физической реальности, где стены прозрачны, а люди видны насквозь, но предпочла бы не знать ничего этого. Быть обычным человеком.

Ха, как же.

Ничего подобного. Она твёрдо знала, что не променяла бы и толики своего дара ни на какие блага этой проклятой планеты. Даже несмотря на то, что уже дважды из-за него умирала, каждый раз возрождаясь вновь. Это была часть цены. Плевать на цену.

Перед ней сверкала своими смертельными гранями утлая каморка посреди жилого муравейника. Убогая мебель, допотопные виртапели по потолку и стенам, бытовые приборы по углам, вязкий воздух. Чья-то безуспешная попытка изобразить домашний уют. Именно в таких местах она творила свой суд, поближе к контингенту, подальше от посторонних глаз.

Здесь так легко затеряться человеку.

Здесь так просто человеку пропасть.

Здесь суд может не торопиться, тем более что и судья, и присяжные, и понятые, и свидетели ему были не нужны. Ну, за редким исключением.

Она бросила взгляд на подсудимого сквозь марево хрустального мира.

Как много их прошло через её руки с тех пор, как она вновь назвалась Лилией. Твёрдых и сломленных, гордых и мелочных, тщедушных и воплощённых машин для убийства. Таков был уговор между ней и Ромулом, она имеет право судить таких, как этот подсудимый. Людей, за спинами которых дымилась пролитая ими кровь. А взамен… взамен же она не лезет в дела самого Ромула, вступая в игру лишь тогда, когда ей позволено.

Это соглашение с самого начала было плодом достаточно шаткого компромисса, но Время смерти примирило многие враждующие стороны. Даже Ромул, всегда властный и несгибаемый, стал способен признавать свои ошибки.

К дьяволу Ромула. Она, назвавшись Лилией, не была ему должна и сотой доли того, что он был должен ей. Давным давно, две жизни назад, их связывало нечто большее, чем связывает Ромула и прочих его Соратников, но теперь… теперь её волновало только то, что скажет Улисс.

В конце концов, это не Ромул её убил на площадке перед Хрустальным шпилем. И не Ромул был второй, заблудшей половиной той, настоящей, изначальной Лилии Мажинэ. Позже она самовольно заберёт себе это имя, только лишь затем, чтобы напомнить этим двоим, что они ей задолжали. Но не к Ромулу она обращалась. Она обращалась к Майклу Кнехту, волею злой судьбы повстречавшегося ей дважды — сначала в коридорах пропащей социалки и потом, пятнадцать лет спустя, в переходе прогнившего насквозь Мегаполиса.

Именно он, ставший к тому времени Соратником Улиссом, на какое-то мгновение подарил ей шанс на возвращение к нормальной жизни, бросив всю эту бессмысленную единоличную борьбу с Корпорацией в бесконечной погоне от проклятия, доставшегося ей после неурочной смерти Жана Армаля. Что и когда бы ни привело её и Улисса к Шпилю в тот день, всё закончилось её смертью, а значит, и привело её в итоге в эту башню, в эту комнату, в этот многократно проклятый хрустальный мир.

Зачем? Чтобы что?

Её целью с тех пор стало мщение всем этим зазнавшимся людям, что на руинах павшей Корпорации продолжали упорно делать вид, что им дозволено вершить чужие судьбы. Таков был уговор с Улиссом. Должно было свершиться тысяче чёрных знамений, чтобы он уяснил, наконец, что она была права. Ромул и Хранители были простыми свидетелем той сделки, они не могли не согласиться. И вот она здесь.

Здесь же — и её сегодняшний подсудимый. Очередной брошенный на произвол судьбы агент Корпорации. Очередной загнанный в угол изгой, который был настолько затравлен, что изловить его в свои сети не составило бы труда и рядовому «красножетоннику» из числа недалёких, но хватких корпоративных крыс, но ему не повезло, и попался он не им, а ей. Впрочем, хватало ли ему ума хотя бы теперь, оставленному без зубов в самой тёмном и вонючем углу лабиринта Мегаполиса, догадаться, что всё кончено?

Она глядела на него через свой хрустальный мир, и к вящему удовольствию наблюдала в нём спокойствие и уверенность. Он до сих пор искренне полагал, что всё контролирует.

— Возможно, в этом вы правы.

— Тогда почему, объясните? Вы же опытный в этом деле человек, объясните мне, зачем они это делают, из чистого (как будет антоним к слову «альтруизм»?), пусть будет корыстолюбие, из чистого корыстолюбия? Я себе слабо представляю человека, который искренне считает себя добрым семьянином, ответственном специалистом, радеющим о всеобщем благе, в конце концов, он просто с чистой совестью каждый день отправляется спокойно спать, зная, что он сделал, и при этом он же не социопат, не технофашист какой, не доктор Зло. Простой серый клерк, которому доверили нажать на кнопку, он её с чувством исполненного долга и нажал. Как это работает?

— Я тут могу только теоретизировать, но поймите, они же попросту не думают о последствиях. Что в голове у этого человека? Квартальный план? Или, скорее, планы на ужин. Что ему какие-то там последствия его решений? Это же даже не его решения, а вышестоящего начальства.

Складно рассуждает подсудимый, в кресле развалился, нога на ногу, в глазу искрится смех, какой он классный, матёрый волчара, и людей-то он видит всех насквозь, и ему палец в рот не клади — откусит.

Она подождала, пока докапает своё на ледяную глыбу дракоценный копи-лювак, вернувшись к подсудимому с двумя крошечными чашками из поднебесной керамики. Чего только не встретишь в подобных апартаментах.

Что же до подозреваемого, она могла бы взять его за горло прямо через хрустальный мир, но вот так, в разговоре, проще было вытянуть из него правду. Смотрите, как пульсируют центры удовольствия в его префронтальной коре, господи, да у него почти встал от осознания собственной важности. Острое чувство личной неприязни удалось подавить не сразу. Любой подсудимый заслуживает непредвзятого разбирательства, сколько бы она ни потратила сил, чтобы его сюда заманить, предварительно разыскав и истребовав с Ромула подтверждения. А значит — люби его, молись за его пропащую душу и уже только потом ешь его с потрохами, если он этого действительно заслуживает.

— Благодарю вас, кофе великолепный.

Великолепная будет очная ставка, на сегодня таков был план. По своему опыту она знала, как это бывает. Люди часто склонны старательно закрывать свои самые страшные тайны в дальних уголках собственной памяти, до последнего делая вид, что ничего не было. Как ни закрывайся от правды абстрактными рассуждениями, мол, не мы такие, а жизнь такая, и я, мол, простой винтик в системе, который ничего не решает, но в реальности все всё знают.

И помнят. Как бы тщательно подсудимый не скрывал эти воспоминания, хрустальный мир увидит их реакцию. Миг осознания неизбежности наказания. И самое главное — признания собственной вины. За этим они сегодня тут и собрались.

— Впрочем, время позднее, мы, кажется, дожидались вашего коллегу, он задерживается?

— Прошу прощения, в сетях пишут, что из-за взрыва в промзоне трасса TA-147была перекрыта в течение полутора часов, но всё уже улажено, с минуты на минуту мой коллега к нам присоединится, он уже поднимается. Ещё раз благодарю вас за ваше терпение.

Терпение. Ещё бы у него не хватало терпения. Подсудимый вооружён до зубов, аугментация разогрета на полную, но всё, что он видит вокруг, не порождает в нём ни малейшей степени подозрения, лишь нотки неудовольствия, что его заставляют ждать. Ну и правда, вокруг никаких следов внешнего наблюдения или паразитного трафика, она — а что она, никакой серьёзной аугментации, низшее звено в корпоративной пищевой цепочке, просто человек, которому подвернулась удача срубить по-лёгкому баблишка. Ждать от неё какого-то подвоха — это ж каким параноиком надо быть.

А вот и её «коллега».

Мекк появился в дверях бесшумно, как тень, но подсудимый послушно услышал будто бы настоящие шаги по коридору, настоящий писк замка, настоящий шум дыхания. Это очень несложный фокус, если ты живёшь в хрустальном мире. Звон бритвенно-острых граней музыкой звучал в её ушах.

Что случилось?

Они успели раньше меня.

Кто? «Сейко»? Люди Ромула?

Я не знаю. Но они превратили её в живую бомбу.

У хрустального мира есть ещё один существенный недостаток. Он исключал всякую аугментацию, тут подсудимый всё понял верно. Вот только отсутствие внешнего обвеса в её случае ничего не говорило о её позиции в земной иерархии ценностей. Она была вне пищевой цепочки. И потому просто не могла заранее услышать, что случилось со свидетелем.

И приготовиться.

Проклятье. Как всегда некстати. С этим она ещё разберётся. Как и с оплошностью «коллеги».

Мекк. Он, она, они, кто поймёт, что там скрывается за оболочкой металлического чудища. Когда-то мекк был человеком. И она могла бы помнить голос этого человека, который пытался спасти Лилию Мажинэ на границе коммунидадес Росинья. Но та умерла, и память истёрлась. Мекк же стал другим, другой, другими, кто поймёт.

— Что ж, все в сборе, приступим.

Она не любила прибегать к подобным фокусам. Всегда лучше, доказательнее, прямой зрительный контакт с подсудимым. Бросить ему в глаза обвинение и проследить за реакцией. Полвека охоты за самыми грязными секретами этой планеты не пошли даром, с годами поневоле учишься самым действенным методам. Резать правду-матку подсудимому прямо в глаза, отслеживая порядок, в котором начинает загораться его лимбическая система. Хрустальный мир позволял ей читать собеседника, как открытую книгу, нужен лишь правильный спусковой крючок.

Но сегодня мекк подвёл её своими новостями. С этим надо будет ещё разобраться, пусть Ильмари поднимет своих людей, необходимо выяснить, что же случилось с свидетельницей и по чьей злой воле. Такие дела, как с сегодняшним подсудимым, всегда тащили за собой длинный хвост из преступлений, но чтобы вот так, у неё на глазах, обычно до подобного не доходило. Впрочем, сейчас она не будет отвлекаться, нужно начинать.

Хрустальный мир вздрогнул и поплыл, наливаясь изнутри пурпурным огнём. То, что мы обыкновенно видим глазами и слышим ушами, составляет столь огромное море информации, что никакой даже самый высокоразвитый мозг не в состоянии воспринять даже сотую долю от потока внешних раздражителей. Люди видят и слышат зыбкие тени реального бытия, набор примитивов, надёрганных из нашего прошлого опыта, замешанный на призрачных воспоминаниях и сопричастности участков нервных сплетений в их черепных коробках. Если видеть реальность такой, какой она выглядела при взгляде через хрустальный мир, можно легко манипулировать этими сигналами, превращая реальность в собственную противоположность. Зыбкий туман видений, сон внутри сна. На подобное были способны Ромул и его Соратники, но не только. При помощи манипуляций чужой волей они вели свою войну, а она — свою. И горе побеждённым.

Акт первый.

Мегаполис. Пешеходная галерея между офисными башнями «Сейко».

Толпы клерков, не отлипая от рабочих виртреалов, ощупью хватают с подноса куски пахучей снеди, чтобы проглотить их, не чувствуя ни патентованной фактуры (идеально воспроизведённая структура натурального мяса! только эукаритоный белок! ноль процентов бактериальной массы! если вы сможете отличить нашу котлету от произведённой на ферме, мы вернём вам деньги!), ни тем более вкуса, который всё равно не с чем, да и незачем сравнивать. Никто из них в жизни не пробовал ничего, касавшегося ногами земли. Она не пробовала тоже, но ей было плевать. Полчаса на то, чтобы выскочить из офисного кубикла и, не отрываясь от митапов с коллегами по команде, на скорую руку ухватить, что дают, и тут же, изображая попутно для сетей вселенскую радость по поводу высосанного в два глотка крафтового смузи, умчаться обратно к рабочему столу, рядом с которым, конечно же, не было даже кресла, поскольку работа сидя есть признак недостаточной мотивированности и антипозитивного настроя.

Ноги гудят, конечно, но она не унывает, бегом-бегом навстречу концу итерации и долгожданным вечерним посиделкам в баре «Красная жара», где можно будет, наконец, отключить треклятый виртреал и напиться вдрабан в ожидании нового спринта.

Она так спешит, что на бегу сослепу натыкается на человека, стоявшего к ней спиной, и отлетает от него, как в кегельбане. Потирая ушибленную поясницу, она позволяет помочь ей подняться. Мужчина средних лет, ухоженный, но не смазливый. Приятная улыбка, моднейший неровный, будто бы естественный загар и полное отсутствие маски виртреала на лице.

— Вы не ушиблись?

Акт второй.

Они ужинают в ресторане где-то под самыми небесами. Звучит тихая музыка, где-то далеко внизу клубится подсвеченный огнями башен городской смог. Она смеётся. Ей нравится этот мужчина. Он лёгок в общении, внимателен к её словам, не навязчив и явно умён. Даже бесконечное щебетание о работе его не тяготит — в наше время человеку не о чем говорить, кроме как о спорах с коллегами. Ну, или как вариант, жаловаться на тупость начальства.

Впрочем, они быстро находят общую тему для обсуждения. Оба — большие ценители старых бумажных книг, и разговор быстро удаляется в сторону коллекционирования суперобложек и то, как их обоих раздражает, когда книги путают с мангой.

— Да божечки, они же справа налево читаются!

Оба смеются.

Так незаметно проходит вечер, пора расходиться. Она сомневается, а что, если он прямо сейчас позовёт её продолжить вечер у него? Что она о нём, фактически, знает? В голове мелькают ужасы сталкинга, пересказываемые в масс-медиа, и, кажется, эти ужасы всё-таки находят своё отражение на её лице, он замечает и спешит успокоить — они прекрасно пообщались, но в его правилах строго придерживаться заранее оговоренной адженды. Приглашение было на ужин, им разумнее и будет ограничиться, не так ли?

Неужели она ему не понравилась?

Акт третий.

Они идут вдвоём по берегу реки. Лёгкий туман едва касается воды, приглушая звуки и делая всё окружающее чуть нереальным. Выбраться из Мегаполиса ей удаётся так редко, что сам пейзаж вокруг уже настраивает её на романтический лад. В какой-то момент их руки соприкасаются. Это случайное прикосновение как будто бьёт током, настолько сильны её эмоции. Он тоже выглядит сбитым с толку. Он не привык испытывать столь яркие чувства. То есть да, она ему нравится, им хорошо вместе, но почему его всё время тянет улыбаться?

И тут с неба начинает сыпаться крупная снежная крупа, моментально покрывая их двоих и дорожку вокруг белым саваном, в котором остаются только две цепочки удаляющихся следов.

Они не спешат укрыться от ненастья, наслаждаясь моментом. Происходящее с ними и внутри них настолько красиво, что ей хочется плакать.

Первый поцелуй обжигает их обоих изнутри. Это не может быть так хорошо. Не может. Не может.

— Спасибо тебе.

Кажется, он первый тогда это сказал.

Акт четвёртый.

Его апартмент — типичное холостяцкое жилище. Стеллаж с книгами, стойка для винила, огромный студийный виртреал, шикарный светомузыкальный душ и да, огромный, три на три метра футон на полу, который тут же заставил её покраснеть.

Впрочем, она быстро справилась со своей неуверенностью, ускользнув за перегородку. Душ и правда оказался великолепен, пока она плескалась, даже успела забыть, что она вообще-то не у себя дома и можно быть и поскромнее.

Когда он встретил её, распаренную, замотанную в халат по брови, в его глазах сверкала знакомая уже развесёлая искринка. Он радовался каждому брошенному на неё взгляду. Божечки, быстрее иди мойся!

Что было дальше, она помнила плохо, обычно для неё первое физическое взаимодействие с мужчиной запоминалось как неловкая череда сотворить со своими телами хоть что-то, похожее на удовольствие. Только гораздо позже, если она со своим очередным приятелем всё-таки продиралась через неуклюжие попытки договориться о правилах, случалось что-нибудь вроде возбуждения, а может быть, и что-то вроде оргазма.

Но в тот день это была словно буря в горах. Молнии бьют, свистит в ушах ветер, ватные ноги разъезжаются и дрожат, не в силах удерживать тело в устойчивом положении, крупные капли пота стекают по спине, а глаза не видят от усилия.

Беспокойное дыхание — его и её — ещё долго не давало им, обессиленным, заснуть. Это последнее, что её удалось запомнить в тот вечер. Но его воспоминания на этом не заканчивались.

Его фигура, склонившаяся над её разбросанным по простыням телом. Он держит в руках хищно поблескивающий металлом прибор.

Акт пятый.

Она заперта в стерильной комнате две на два метра, где из мебели — только шаткий стул без спинки. Её допрашивают. Вопросы сыплются один за другим, мелькают кадры оперативной съёмки и виртграфии вещественных доказательств, она не видит одного — лиц тех, кто её допрашивает.

Допрос длится бесконечно. Она не помнит, который сейчас час и день. Она смертельно устала. Она знает только, что у неё на боку повязка после лапароскопической операции. Эти люди что-то вынули из её тела. Что-то постороннее, насекомообразное, торчащее во все сторону крючками и усами-антеннами. По их словам, не отслеживаемое датчиками системы безопасности периметра. Ей очень повезло, что её «посторонний контакт» отслеживали задолго до «попытки проноса запрещённого оборудования». Если бы проникновение в защищённую сеть «Сейко» удалось, её бы ждали куда большие проблемы, чем этот «корректный опрос». Спустя же пару дней она могла банально умереть от сепсиса, поскольку «имплантация была произведена кустарно, и у неё уже развивалось внутреннее кровотечение».

Она им даже верила, но помочь им ничем не могла, кроме как снова пересказав всю их историю, продолжая с сухими глазами монотонно бубнить себе под нос, «нет», «не видела», «не замечала», «готова сотрудничать со следствием».

Акт шестой.

Крошечная одноместная капсула в социальном улье для тех, кто живёт на вменённый доход. Два кубических метра пространства, минимум личных вещей. Две истрёпанных бумажных книги, свитер ручной вязки и керамическая кружка с ханьским иероглифом «вечность».

Дрожащими руками она вновь и вновь нажимает иконку вызова на своём «айри». Но вызов не проходит.

Довольно.

Она смотрит на обвиняемого и ждёт его последнего слова.

Тот спокойно холоден, хотя вспомнил, конечно вспомнил. В деталях, не упуская ни единой эмоции. Хрустальный мир не врёт.

— Теперь я понял, зачем вам понадобился.

Интересно он реагирует. Точнее не реагирует. Некоторые подсудимые начинают оправдываться, мол, не мы такие, жизнь такая, некоторые включают агрессию, да знаете ли вы, с кем связались. Этот не таков.

— Что с ней стало в итоге?

— Я же говорила,из-за взрыва в промзоне трасса TA-147была перекрыта в течение полутора часов. Подрыв произвёл террорист-смертник, преследуемый «красножетонниками» одной из корпораций. Ведётся расследование.

Его лицо на долю секунды дёрнулось. Всего мгновение потери контроля, но такое от неё не скроешь.

— «Сейко» не просто выгнали её с волчьим билетом, они заперли её в этой капсуле, не давая и шагу ступить без надзора. Мне так и не удалось к ней пробиться, а потом началась охота на агентов Корпорации, и мне пришлось сворачивать операцию, чтобы покинуть Матушку.

— Чтобы спастись самому.

— В том числе. Даже если бы я им тогда сдался, на её судьбе бы это никак не сказалось. Вы же догадались, что они её не оставили в покое до сих пор? Иначе откуда этот взрыв? И вы…

Тут он запнулся. До него начало доходить случившееся.

— Нельзя было вам к ней приближаться.

— Это почему же?

Подсудимый нахмурился.

— Она была бы жива.

— Вам есть до того какое-то дело? Сколько вы ждали часа вернуться и всё-таки помочь? Помните, сколько она прожила в той капсуле?

— Пятнадцать, нет, шестнадцать лет.

— Шестнадцать лет, упершись носом в виртреал. Это сто раз хуже одиночной камеры в корпоративной тюрьме. Скажите, она это заслужила?

— Она не заслуживала и такой смерти.

— Смерть никто не заслужил, — сухим тоном отрезала она, — но она неминуема. Все мы рано или поздно умрём. Это неизбежно. А вот жизнь наша может быть разной. Так всё-таки, она это заслужила?

Молчание. Впрочем, он уже всё решил, надо заканчивать.

— Кажется, это что-то вроде суда.

— Называйте как угодно.

— Я знаю, кто вы. Я слышал о вас. Лилия, так вы себя называете?

— Вы можете обращаться ко мне любым удобным вам именем.

— Что ж. Тогда послушайте. Я не знаю, как вы сумели до неё добраться, но после моего возвращения с Красной её не оказалось там, где они держали её вначале. От её «айри» не было следов в сетях. Я пять лет её искал. Что бы вы там ни думали, мне было не всё равно, что с ней станет. И до сих пор не всё равно.

— Даже после её смерти.

— Даже теперь.

Хрустальный мир не врёт. Они читает подсудимого сквозь всю его мудрёную защиту. Но что избавит её от желания видеть то, что ей хотелось бы видеть. Быть может, хотя бы в этот раз подсудимый действительно раскаивается в своих поступках и действительно хочет загладить вину?

Что ж, если он и правда готов помочь найти тех, кто её убил, тем лучше. Но пусть не думает, что его дело на этом закрыто. Обвиняемый получил сегодня лишь временную отсрочку.

— Мой коллега введёт вас в курс дела. Но не пытайтесь скрыться, я в любом случае вас найду.

Подсудимый в ответ коротко и сухо кивнул, не рисуясь. Он был доволен. Его тактика сработала.



XXII. 92. Трассер



Иллюминаторов на «Атрейу» не было предусмотрено вообще. С одной стороны, что ты там за бортом собрался разглядывать, плутоиды за орбитой Седны здесь, на расстоянии пятидесяти тиков от Солнца, давали максимум третью величину, и чтобы разглядеть их невооружённым глазом на фоне звёздной засветки, пришлось бы сперва полчасика посидеть запершись с выключенным дежурным освещением. С другой же — штатные пятнадцать оборотов в час давали бы при взгляде наружу такой лютый приступ вертиго, что досужему навигатору, вздумавшему таращиться наружу, быстро бы поплохело до зелёных слонов.

Да и кому нужны эти иллюминаторы. Цилиндрическая рубка «Атрейу» согласно замыслу создателей была оснащена по кругу виртреалами высочайшей детализации, которые без лишних позывов вне очереди посетить гальюн обеспечивали навигатору и прекрасный обзор, и дополненную реальность, и не слепили глаза назойливым фонарём Солнца, которое отсюда хоть и смотрелось на внешних камерах прямого обзора звезда звездой, не примечательнее многих, а всё равно изрядно мозолило глаза.

Штегенга как-то поднял по глупости визор на внекорабельной, так потом замучился промаргиваться — всё глазное дно тут же усеяли слепые пятна «солнечных зайчиков». Что бы там ни думали себе людишки, вздумавшие забраться так далеко от родной звезды, а всё едино она не желала отпускать их, мешая жить даже тут, у внутренних границ Облака Оорта. Гляньте на нашего артиста, ему следить за панелью внешних актуаторов, а он только башкой трясёт, пытаясь хотя бы боковым зрением разглядеть, что там пишут.

Ван дер Бур тогда ещё потешался над ним — ты бы, Штегенга, ещё штаны на морозе снял, дабы проверить морозоустойчивость седалища. Что с него взять, сменщик есть существо грубое, под стать фамилии, ему лишь бы поизгаляться. Сам он со своими биологическими глазами благополучно расстался ещё в позапрошлом рейсе, годков четырнадцать как. Теперь зыркает в переходах основной «гантели» что твой волкулак из сказок — никак не привыкнуть к отражающим дежурные панели бельмам. Этому бы и в иллюминатор всё было видно, как днём. Его фотоумножители могли различать объекты до четырнадцатой звёздной величины, была бы такая необходимость.

Хотя, чего на него злиться. Не от хорошей жизни глазки на дальних рейсах режут. Случайная радиоактивная засветка или кровоизлияние на фазе разгона и скажи гляделкам «пока-пока». Потому Штегенга на Ван дер Бура огрызаться не спешил, а даже ему сочувствовал. Все там будем, в конце концов.

Впрочем, в рубке все были равны, основная информация навигаторам подавалась даже не через виртреал, а напрямую в аугментацию, которая у всех на борту «Атрейу» была единообразно-штатная, чтобы при случае любой член экипажа мог полноценно заменить ушедшего в вальгаллу товарища.

Дальние трассы это дело такое — человеческий ресурс в пятидесяти тиках от Матушки — практически расходный материал. Как в том анекдоте — что у на борту может быть в единственном экземпляре? Правильный ответ — ничего, включая голову капитана. Всё должно многократно дублироваться, потому что помощь сюда если и придёт, то не раньше, чем через год, да и то, в зависимости от текущей конфигурации Сол-систем, потому любой возможный случай должен быть предусмотрен и да, поднимать тогда забрало было идиотизмом, ну признай уже.

Штегенга затравленно обернулся. Разумеется, в рубке кроме него никого не было.

Вот же зараза. И главное пожаловаться некому. Тут же стуканут на базу, так мол и так, навигатор третьего ранга Штегенга прямо в операторском кресле слышит голоса, вот личное признание под запись. Как вы говорите, срочно погрузить в криосон, а по прибытии на Муну списать к такой-то матери? Есть, сэр, разрешите исполнять, сэр! Да Ван дер Бур первый и стуканёт. Что интересно, правильно сделает. Штегенга на его месте так бы и поступил. Кому была охота с психом возиться?

Тут проблема одна — никакой он не псих. Бортовой медпункт на дальнем хвосте гантели почитай через день гоняет через когнитивные тесты. Никакой, даже самый сообразительный псих не проскочит. Отсюда мораль — никакие это не голоса, а банальные наводки. Тоже вопрос неприятный, но пока жить вроде не мешает, там посмотрим.

И главное голос-то чей? Знакомые, до боли знакомые гнусавые франкофонные интонации Топтуна. Кто его хоть раз в центральной галерее видел, ни разу не спутает. Мимо него проезжаешь на салазках и каждый раз «бу-бу-бу, сугубых хлябей вознесенье», какие-то стихи всё себе под нос читает, старый хрен.

И какого же чёрта в голове у Штегенги поселился этот посторонний голос, скажите на милость? Это в психологических напутствиях Академии твердят, что, мол, главная опасность всякого навигатора на дальних трассах это сенсорная депривация и чувство одиночества посреди зияющей пустоты Внешнего космоса. Всё это ерунда. На борту «Атрейу» общения было, на вкус Штегенги, даже с избытком. Тот же Топтун — если его и не видеть вовсе, было бы куда здоровее. Или старина Ван дер Бур, неужели сведение его желчных комментариев к гомеопатическим дозам кому-то бы помешало?

Бортовой «железный дровосек», и тот был приятнее в общении. Придёшь в начале смены в рубку, заберёшься в кресло, тебе сразу: «Привет, как дела, как спалось, а не хочешь ли ты, старина Штегенга, мятную пастилу, бокал сока розовой гуавы и тёплый круассан? Нет? Ну и пошёл нахрен!» Тёплое, дружеское обращение, оно и собаке приятно.

Впрочем, голоса голосами, а надо бы и за работу приниматься.

Пока «железный дровосек» перебирал ближайшие плутоиды, уточняя относительно них текущее положение «Атрейу», Штегенга дозаполнял журнал. На дальних трассах главное — это учёт и порядок. Опять же, всем на борту есть, чем руки занять. Если не дежуришь, то пересчитываешь тушняк в холодильнике. А вдруг в прошлый раз ошиблись, и экипаж на самом деле вскоре будет поставлен перед фактом живительного каннибализма? Но нет, всё верно, запираем камеру до следующего досмотра. Если же твоё дежурство — так и вовсе раздолье для творчества. Хочешь, в таблицах альбедо сверяй план с фактом, хочешь, свежие сводки с юпитерианских ретрансляторов листай. Всего на 9 часов отставание, ерунда. Вот ежели совсем далеко пошлют, то бывает и на сутки сигнал запаздывает.

Штегенга мечтательно закатил глаза. Пять лет в один конец, корабль огромный, с бассейном, не то, что их крохотуля «Атрейу», мечта. Вот бы выслужиться да на такой попасть.

— Что у нас сегодня по программе?

— По программе полёта сегодня затмение!

Штегенга чуть пастилой не подавился. Какое ещё затмение? И надо бы уже «железному дровосеку» оптимизм в настройках прикрутить, а то от этой молодцеватой выправки в голосе уже тошно становится.

Однако хотя бы говорилке этой ничего сегодня не мерещилось. Действительно, согласно плану полёта заметаемый «Атрейу» сектор спустя два часа и четырнадцать минут должен был — небывалое дело — синхронизироваться с далёким Сатурном так, чтобы тот закрыл собою Солнце.

Неплохое развлечение для пилота дальних орбит. Быстрый поиск по бортовым инфохранам выдал единственный зафиксированный случай подобного затмения на борту пилотируемых станций, да и то случилось чуть не сто лет назад. Во дела, надо про это дело Ван дер Буру сказать, а то вконец разобидится. Но сперва запросить капитанский мостик.

С командованием на борту «Атрейу» было непросто. Малая гондола жила своей жизнью, отделённая от их «гантели» осевым переходом, и за полтора года, прошедшие с начала этого рейса, Штегенга побывал на капитанском мостике лишь однажды — на представлении экипажа. Обе командоресс — одинаковые даже на вид платиновые блонды с каменными лицами — молча выслушали тогда отчёт экипажа, коротко буркнули хриплыми голосами что-то ободряющее, мол, это будет идеальный рейс и они на экипаж всецело полагаются, после чего общение с командованием в общем-то и прекратилось. Короткие обмены сообщениями при принятии и завершении вахты, на этом всё.

Штегенга сам терпеть не мог, чтобы капитанский мостик лез в дела навигаторов, но тут наблюдалось прямо обратное, вызывая лишние вопросы, как и мутная фигура Топтуна, невесть что делающего у них на борту. Впрочем, Штегенгу это не настолько беспокоило, чтобы мешать работе.

Сообщение на мостик ушло, мигнуло и вернулось обратно сухим «принято». Что тут может быть «принято», Штегенга даже и гадать не стал. Наше дело маленькое.

А вот Ван дер Бур самолично прискакал буквально через пару минут, прямо как был, с мокрыми волосами, стало быть, прямо из душа.

— Чо правда?

— Да сам смотри.

Ван дер Бур некоторое время молча пялился в виртеал, после чего неопределённо взмахнул рукой, усаживаясь в ложемент ко-пилота.

— Не может такого быть. Лажа какая-то.

— Ну ты же видел текущую конфигурацию Сол-системы, Сатурн как раз приближается к солнечному радианту, да и мы сейчас идём фактически в плоскости эклиптики.

— Это ничего не значит.

Вот же упёртый.

— Почему не значит-то?

— Ты понимаешь, какова вероятность, что мы попадём в конус затмения в пятидесяти тиках от Солнца и в сорока — от собственно Сатурна?

— И какова же?

— Один примерно к миллиарду. И не начинай мне нудить про множественные утверждения, мол, а если учесть все возможные затмения в Сол-систем да помножить на количество транснептуновых кораблей, которые сейчас на маршруте, вот и получается, что вероятность не так уж и мала. Я всё учёл. И угловые размеры, и заметаемый нами сектор, и количество кораблей. То единственное затмение, что ты нашёл в архивах, было поймано специально, у нас же это — просто пометка в бортжурнале, кому нужно отправлять «Атрейу» к поясу Койпера только затем, чтобы дать двум оболтусам полюбоваться на мигнувшее за кормой солнышко?

Это всё было логично, железная логика, помноженная на холодную математику. Штегенга даже готов был склониться перед мудростью коллеги, если бы не одно «но».

— Спорим на щелбан, что солнышко в итоге мигнёт?

Ван дер Бур в ответ, разумеется, вскочил, заорал, замахал руками, в общем начал себя вести как обычно, но Штегенга на все эти инвективы в свой адрес даже не моргнул, молча доедая пастилу, стало быть — пережидая, когда запал сменщика иссякнет.

Хватило буквально каких-то пары минут.

— Закончил?

— Угу.

— На щелбан спорить будем?

— Да ну тебя совсем.

И насуплено затих, о чём-то своём размышляя. Да и хрен с ним.

Штегенга вернулся к рутине дежурства. Мощности термоядерных генераторов, ресурс рабочего тела, накапливаемого носовой ловушкой по мере выхода к апогелию, подошедшее к концу уточнение текущих координат, всё было настолько в пределах инструментальной погрешности, что скулы от скуки сводило. С другой стороны — скука на дежурстве есть главная радость навигатора, это вам любой скажет.

К тому моменту, когда прозвенел сигнал оповещения, Штегенга уже и помнить забыл о том самом затмении, но «железный дровосек» на то и поставлен, чтобы с напоминалками не опаздывать.

— Тэ минус сто двадцать секунд до события!

Тьфу, напугал. Чёрт бы тебя побрал с твоим показным оптимизмом.

Штегенга скосил глаза на сумрачного Ван дер Бура, тот всё так же, нахохлившись, сидел верхом на ложементе ко-пилота и неотрывно таращился в подслеповатое бельмо Солнца в третьем кормовом квадранте.

— Гляди дырку проглядишь.

Но Ван дер Бур даже ухом не повёл. Ишь ты, обиделся.

— Экипажу корабля, приготовьтесь наблюдать затмение.

К кому конкретно это он в тот момент обращался? Остальные смены благополучно дрыхли, командоресс наверняка общие оповещения отключили сразу после старта, разве что Топтун оторвётся от своей надоедливой поэзии, хотя, вряд ли даже сообщение о конце света, не то что о каком-то там затмении, сможет прервать его привычного занятия.

— Тэ минус пятнадцать!

Вообще, конечно, глупость. Чего Штегенга ждёт, каких невероятных красот. Даже будучи до упор отзумленным на кормовом метровом зеркале, Солнце продолжало смотреть на тебя холодным белым кругляшом, вдесятеро меньшим, чем оно же выглядело для невооружённого взгляда с орбиты Матушки. Сатурн же и вовсе…

— Пять! Четыре! Три! Две! Одна!

Несмотря на весь скепсис Ван дер Бура (щелбан тебе!), едва заметный шарик Сатурна в точности по расписанию просочился на край солнечного диска, после чего деловито принялся переползать его в точности по экватору слева направо, честно отсчитывая свои угловые размеры в масштабе один к двадцати.

И ничего интересного, если так посудить. Ничуть не более впечатляет, чем проход Венеры по солнечному диску, который лицезрел ещё Иеремия Хоррокс в XVII веке. С тех пор астрономия записала себе в зачёт и куда более вызывающие транзиты, включая прямые наблюдения экзопланет. Разве что кольца Сатурна на этот раз немного разнообразили самый финал затмения — за ничтожное мгновение до того, как самый краешек планеты-гиганта выскользнул из солнечных объятий, вокруг неё вспыхнуло двойное гало, чуть вытянутое по диагонали.

Почти максимальное раскрытие, повезло, подумал про себя Штегенга, оборачиваясь к ложементу ко-пилота, но от Ван дер Бура уже и след простыл. Вот не умеет сменщик признавать поражение.

Фыркнув себе под нос, Штегенга проследил, чтобы запись затмения была надёжно откопирована в личный репозиторий, и только тогда услышал за переборкой какие-то крики. Кажется, это орал Ван дер Бур, вторым же голосом, вероятно, этой незатейливой арии подвывал Топтун, кому бы ещё там быть.

Вот же неугомонный.

На скорую руку сдав вахту «железному дровосеку», Штегенга спрыгнул с ложемента дежурного навигатора и широкими прыжками помчался к мембране основного люка — разнимать.

Драка между тем уже была в самом разгаре. Невысокого росточка Ван дер Бур прыгал вокруг Топтуна, возвышавшегося над ним каменным утёсом, оба при этом хором вопили «вы не имеете права» и «я вам приказываю». Всё это было очень увлекательно и даже несло некоторые следы осмысленности — судя по прицельности его прыжков, Ван дер Бур имел своей целью выхватить из рук Топтуна нечто, сжимаемое тем в поднятом над головой кулаке, но поскольку допрыгнуть ему никак не удавалось, вся эта мизансцена приобретала гротескные, но патовые перспективы.

А вот Штегенга с его ростом в добрых два десять запросто мог бы интересующий сменщика предмет попробовать отнять, но не был покуда уверен, на чьей он тут стороне.

— А ну прекратить.

Оба спорщика, собственно, уже и так прекратили, оба тяжело дыша и озираясь в поисках поддержки.

— Что у вас в руке?

— Мнемокристалл у него в руке, пусть не придурывается.

— Коллега, вы уже достаточно тут наговорили. Я хочу и другую сторону выслушать.

Топтун молча развернул ладонь, показывая. Там и правда мерцала искра мнемокристалла.

— Ясно. А теперь коротко и по порядку, что тут у вас случилось?

Топтун молчал, тогда снова настала пора взвиться Ван дер Буру:

— Пока ты разглядывал своё затмение, я подумал, а так ли уж случайно нас сюда занесло, и не начинай, пожалуйста, закатывать глаза, я серьёзно. И тогда мне пришло в голову переключить свой виртреал с кормового телескопа на носовой, и разумеется, ни черта я там не увидел, стандартная ночная засветка во всех диапазонах. В самый же последний момент, когда зажглось кольцо Сатурна, мне показалось, что я что-то заметил, но тут всё погасло.

— В каком смысле?

— А вот ты у него спроси, потому что когда я выскочил в галерею, чтобы добраться до физических хранилищ «железного дровосека», он там уже маячил, копаясь в потрохах «Атрейу», как у себя в кармане.

Они оба дружно уставились на Топтуна.

— Я требую доступ к капитанскому мостику.

Ах ты ж гад. Топтун выглядел в тот момент маскимально внушительно. Никаких тебе гнусавых стишков, осаночка, и даже голос разом сделался таким… скрежещущим что ли. Будто металлом по стеклу.

— Я требую доступ к капитанскому мостику.

— Пассажирам не поло…

— Я тре…

— Экстренная связь установлена!

Это подал голос «железный дровосек».

— Слушаю.

Хриплый голос командоресс звучал недовольно, но удивления не выдавал — с каких это пор всякие беспокоят. Как будто так и было надо.

— Требуется срочная аудиенция.

— Принято. Мембрана вас пропустит.

Оба сменных навигатора с вытаращенными глазами проводили Топтуна взглядом, и только когда тот окончательно скрылся, дружно, с лязгом закрыли рты.

— Что думаешь?

Штегенга так и сяк вертел происходящее в голове, но в логичную цепочку оно укладываться не желало.

— Думаю, что Топтун наш на борту не просто так топчется. Я тебе говорил, случайно мы в эту точку угодить не могли. Следовательно…

С этими словами Ван дер Бур двинулся обратно обратно в рубку. Оно и правильно, стоять дальше дураки дураками посреди галереи было глупо.

Штегенга бросился вслед за сменщиком, на ходу запрашивая у «железного дровосека» все данные по недавним перерасчётам курса. Как и ожидалось, таковых в логах не значилось.

Впрочем, Ван дер Бура это известие нисколько не смутило, тот с насупленным видом продолжал колупать какие-то запросы, только бельма мерцали. Ну и пусть его помалкивает. У Штегенги была и своя идея, которую предварительно следовало подвергнуть проверке.

Рассуждать, на его вкус, следовало следующим образом. Если сменщик прав, и миссия «Атрейу» с самого начала отличалась от официальной, и в зону транзитной тени Сатурна они попали нарочно, то значит, Топтуном, а также невесть кем ещё, включая обеих командоресс, здесь велась некоторого рода косморазведка, по какой-то причине невозможная из прочих секторов Сол-систем.

Что-то здесь пряталось, скажем, в пределах полутика — вряд ли детекторы «Атрейу» были способны дотянуться дальше — и вероятнее всего в противоположном от светила направлении. Это нечто, скорее всего, и искал сейчас в личном архиве якобы заметивший что-то Ван дер Бур. Но что и где следовало искать?

Видимый спектр отпадал — затемнение Сатурном с такого расстояния если и позволяло выявить нечто на контрасте с обычной засветкой «ночной» гемисферы, то вряд ли это потребовало бы физического попадания непосредственно в полутень. Те же кольца, конечно, создают собой некое подобие интерференционной решётки, которая могла бы высветить, скажем, голографическую завесу между Солнцем и неким закамуфлированным ею объектом в поясе Койпера, но огромные масштабы указанного пространства вряд ли позволили бы, не зная заранее, где прячется объект, его так уж легко обнаружить.

Штегенга быстро набросал в виртреале трёхмерную схему с конусами сходящихся и расходящихся лучей. Не совсем в масштабе, но и хрен с ним. Получалось, что для подобной триангуляции нужно было заранее угадать, поместив носовой радиотелескоп «Атрейу» с точностью до полукилометра в пространстве и не более угловой микросекунды по направлению к искомому объекту. Не всякие экзопланеты ловили с таким упреждением, а уж требования к оборудованию…

«Атрейу» был обычным дальним разведчиком, его способностей к радиоинтерферометрии для подобных фокусов было заведомо недостаточно. Но что-то же они увидели? Предположим, Ван дер Буру почудилось, но Топтун-то суетился по-настоящему. Он точно что-то увидел, а значит, это должно было сохраниться если не в основном журнале, то по крайней мере в логах запросов и горячем кэше носовой обсерватории. Именно там сейчас и копался сменщик.

Но в дампе явно было слишком много мусора, что следовало из яростных матюгов, доносившихся с соседнего ложемента.

Но погодите, а что, если он не то ищет?

Штегенга принялся яростно править свои построения. Скорость света, так её растак: полутик составляет 250 секунд, за это время орбитальная скорость сместит «Атрейу» относительно Сатурна на добрый мегаметр по касательной к вектору большой полуоси, а значит искомый объект должен быть во-от тут.

Ерунда. Там ничего не было.

Ночь и ночь. Фоновая засветка созвездия Гидры. Из интересных объектов — пара шаровых скоплений и планетарная туманность с мелодраматическим названием Призрак Юпитера. Сине-зелёная блямба на фоне чёрного неба. Вот где-то тут должен был прятаться и некий «призрак Сатурна». Но увы, ничего необычного диффы не показывали.

Разве что…

— А может быть некий сигнал, который будет двигаться от Сатурна к нам, но медленнее скорости света?

Ван дер Бур запнулся, прекратив свой нескончаемый поток ругательств.

— Солнечный ветер. Но он в тысячу раз…

Тут его глаза словно остекленели.

— Вот я дурак!..

И снова нырнул в виртреал, только сполохи в глазницах замелькали.

Но Штегенга уже и сам додумался. Он же навигатор, а не штатский какой. Расчёт графика укрытий от солнечных вспышек — одна из его основных задач, вот только вспышки бывают двух сортов. В тот момент, когда ионный шторм обрушивается на ионосферу Папы, силовые линии магнитного поля Юпитера перезамыкаются, создавая вторичные, куда менее мощные, и потому не опасные за пределами его системы вспышки. Однако радиация радиацией, а магнитные поля и Юпитера, и Сатурна простирались далеко за орбиту Плутона, и магнитное пересоединение как динамический процесс распространялось по курсу «Атрейу» заметно медленнее скорости света, затеняя и возмущая собой обычно стабильную на таких расстояниях солнечную ионосферу.

А ещё, Штегенга теперь знал, в каком диапазоне искать сигнал.

L-диапазон традиционно использовался для трансляции голосовых сообщений при внекорабельной, а также для внутрисистемных навигационных радаров вблизи малых планет вроде Цереры, кому бы пришло в голову смотреть сюда в десятке тиков от ближайшего плутоида.

Штегенга и Ван дер Бур одновременно подняли головы к обзорному виртреалу, там в соседних полях мерцали две одинаковых картинки — рядом с Призраком Юпитера дрожала его тень. Нечто очень похожее, но куда более чёткое в смысле очертаний. Там скрывался явно искусственный объект, подобный билатерально-симметричной амёбе.

— Что это за хрень?

— Ты мне скажи, кто у нас тут местный нострадамус?

— Ты ещё про свой щелбан вспомни, умник.

Помолчали, насупившись.

— Ты зацени лучше, какого она размера.

Штуковина и правда выходила немаленькая. Если исходить из углового размера и относительной орбитальной скорости, пересчитанной в расстояние, это было нечто диаметром под сотню километров.

— Что может быть таким огромным, но невидимым в большинстве диапазонов выше мегаметрового?

— Орбитальный радиотелескоп?

Штегенга хлопнул себя по лбу. Вот он дурак.

— В принципе, эта штука, выходит, не такая уж и тяжёлая? Ну, полсотни мегатонн, привезти её сюда втихаря, развернуть, и начать всех слушать. Вот только смысл? Что можно ценного узнать в L-диапазоне, да ещё и с такого расстояния?

— Вы, мьсье навигаторы, не о том думаете.

Обернувшись, оба выпучили глаза. Мембрана пропустила Топтуна в рубку.

— Что вы тут делаете?

— Хороший вопрос, но несвоевременный. Видите ли, это и правда радиотелескоп. Только направлен он не внутрь Сол-систем, а наружу. Приглядитесь.

Это Штегенга уже и сам сообразил, но волновало его сейчас не это. Раз они попали сюда неслучайно (и Ван дер Бур тут был совершенно прав), значит, его, ведущего навигатора смены, да и остальных членов команды всю дорогу водили за нос относительно истинной цели их миссии, более того, командоресс с самого начала находились в некоем заговоре с Топтуном, а вот это уже никуда не годилось, какие бы истинные цели они при этом не преследовали.

Чувствуя, как от всей этой конспирологии у него начинает всё сильнее болеть голова, Штегенга проверил своё мимолётное предположение и тоже угадал. Внешние контуры связи «Атрейу» молчали.

— Корабль находится в режиме радиомолчания, дайте угадаю, сразу после начала затмения?

Ван дер Бура в ответ аж перекосило. Снова он в чём-то уступил. Штегенга же лишь хмыкнул, оборачиваясь обратно к Топтуну.

— Согласно корабельному журналу, после прохождения аномальной магнитной бури в тени Сатурна у разведчика «Атрейу» случился сбой внешних систем ориентации. В попытке восстановить контроль за навигационным оборудованием корабль отклонился от курса, однако спустя трое суток экипаж вышел на связь через резервный репитер в точке Лагранжа L4 пояса Хильд. Корабль благополучно возвращается к исходной огибающей. Экипаж жив, здоров и рапортует о готовности продолжить миссию.

Оба сменных навигатора молча сверлили Топтуна взглядами. Штегенга первый подал голос:

— Точно «весь экипаж»? Или с некоторыми, скажем, исключениями?<