Читать онлайн Наемник бесплатно

Эйке Шнайдер
Наемник


* * *

Пролог


Эрик плетением отшвырнул от себя стол, закричав во всю глотку, чтобы услышала Ингрид. Начальника стражи впечатало в стену. Ничего, оклемается. Еще одно плетение выбило окно вместе с рамами, зазвенели об пол осколки стекла. Эрик сиганул через подоконник. Увернулся от языка пламени, бросил такой же в ответ — огонь рассыпался, сорвавшееся плетение не прошло безнаказанным, словно шило в висок воткнули.

Дюжина стражников, уверенных, что пришли за убийцей и трое чистильщиков, намеренных мстить за своего командира. Которого Эрик тоже не убивал, но кто ему поверит?

Он метнулся вперед, погрузив клинок в живот ближайшего стражника. Выдернул меч, разворачиваясь, чиркнул по горлу еще одного. Парни ни в чем не виноваты, но при таком соотношении сил выбора не оставалось. Вытянул жизнь из одаренного стражника, оставив посреди улицу ледяную статую. Рванул плетения чистильщиков, раз, другой, третий. Успел.

За спиной снова загремели осколки о мостовую. Деревянная рама второго этажа вылетела и рухнула на голову чистильщика — двое успели отскочить. Ингрид услышала. И тоже не стала зря терять времени.

Чистильщики рванулись к нему, выхватывая клинки, видимо, решили, что Ингрид не стоит их внимания. Зря, очень зря. Эрик заметил, как она плетением размазала о стену единственного из оставшихся в живых одаренного стражника и развернулась навстречу тем, кто кинулся на нее с мечом. А потом смотреть стало некогда — Эрик едва успевал парировать удары. После того, как чистильщики схватились за клинки, плетениями их не достать: в ордене носили мечи из небесного железа. Только таким можно взять тусветную тварь. Но давая такую возможность, небесное железо на время блокировало дар — тот, кто держал его в руке, терял способность плести, и любое направленное на него плетение тоже рассыпалось.

За сотню ударов сердца Эрик лишился куска кожи на плече вместе с рукавом, обзавелся царапиной чуть выше локтя и еще одной — на бедре. Он едва сумел отбить клинок, устремившийся к горлу, но отводя его, открылся, и меч второго чистильщика нацелился в грудь. Все, что он успел — шагнуть чуть в сторону. Даже не почувствовал боли сначала, только стало горячо, и противно заскребла сталь о кость. Обрушив меч поперек ключицы того, кто его проткнул и уже торжествовал победу. Эрик едва не упал следом, когда тот начал заваливаться, так и не выпустив клинка. Отчаянно дернулся назад — снова противно засрежетало, и теперь накрыла такая боль, что в глазах потемнело. Нельзя падать, нельзя. И кашлять нельзя.

За спиной второго чистильщика возникла Ингрид и, не особо заботясь о благородстве поединка, рубанула его поперек шеи. Она всегда была очень практичной женщиной. Подхватила Эрика под руку — он едва успел вбросить меч в ножны — поволокла прочь. Он закашлялся, споткнулся, потом все-таки каким-то чудом выпрямился. Ингрид ударила пламенем — широко и неприцельно, однако оставшимся стражникам, которых Эрик уже не мог сосчитать сквозь серую пелену перед глазами — хватило и этого. Бросились врассыпную. Ингрид снова потянула его прочь.

— Бежим!

Делать нечего, пришлось бежать, хотя казалось, что к ногам привесили гири весом в пару стоунов, и отчаянно не хватало воздуха. Но Ингрид по-прежнему волокла его вперед, ругаясь сквозь зубы, и останавливаться было нельзя.

* * *

Эрик пришел в себя, сидя прямо на земле чьего-то двора. Впрочем, он и до того сознания не терял, просто перед глазами было темно, и он не мог ничего разглядеть. Дышать тоже получалось плохо. А сейчас, видимо потому что остановились, немного отпустило и он сумел оглядеться. Задний двор, судя по всему, вон отхожее место, а вон сарай и, похоже, курятник. Глухой забор вокруг. Чей — не признать. Хозяев не было видно, а в ворота кто-то колотился.

Он закашлялся — рот наполнился кровью. Сплюнул, прикрыв рот рукавом. Нельзя оставлять кровавых следов, чистильщики по крови найдут где угодно. Его, дважды бежавшего и якобы убийцу, повесят. Ингрид — выпорют. Эрик попытался плетением затянуть рану, но едва собрал нити, как снова рванулся кашель, и все рассыпалось. Ругнулся про себя — вслух бы не хватило дыхания — попробовал снова, и снова не удержал, едва не вскрикнув в голос, когда сорвавшееся плетение отозвалось болью.

Перед Ингрид появилось непроглядно-черное облако. Она отступила на шаг, держа меч левой рукой — правую от плеча до кисти обагряла кровь — и настороженно глядя в черноту. Эрик напрягся, чтобы подняться, но с первого раза не получилось. Пришлось замереть на четвереньках, хватая ртом воздух и пытаясь переждать головокружение. Воздуха по-прежнему не хватало, но и глубоко вдохнуть не получаясь. Все же ему удалось кое-как распрямился. Ингрид снова подхватила его под руку, поволокла в облако.

— Если там… — Эрик закашлялся. — Беги.

Ингрид упрямо мотнула головой, и он мысленно проклял ее упрямство. Если в ином мире, через которой вел переход, живущие там существа сталкивались с плетением, они начинали рваться. Не удержавший переход — как и те, что шли по нему — в лучшем случае навек останется в чужом мире. В худшем… Эрик попытался оглядеться. Сугробы до горизонта, темное небо — или у него в глазах темно? Нет, черное, вот звезд не видно, потому что перед глазами все плывет, одна только, ярко-белая, аж слепит. Он зажмурился, потряс головой, отгоняя головокружение — зря, едва не свалился. Ноги начали коченеть. Только бы никто не вылез…

Конечно же, он накаркал. Из сугроба выкатился белый мохнатый шар по пояс человеку и с разгона влетел в барьер. Ингрид охнула.

— Беги, — выдохнул Эрик и попытался вырвать руку. Не так уж далеко до конца прохода, успеет добраться, если не будет тащить его на себе.

Но она только крепче вцепилась в руку и сильнее поволокла вперед. Пришлось перебирать ногами быстрее, даром что воздух, кажется, вовсе перестал попадать в грудь, а сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет.

Меховой шар откатился от барьера, замер на несколько мгновений, словно озадаченный, и снова ринулся вперед. Ингрид вскрикнула и рухнула на колено, прижав пальцы к вискам. Эрик едва не повалился рядом, сам не понял, как устоял. Теперь пришла его очередь тащить ее за руку, пытаясь вздернуть на ноги. Самому не свалиться. Сдохнут ведь оба в этих снегах!

Шаг. Еще один. И еще. И еще, сколько получится. Снова вскрикнула и рухнула на колени Ингрид, и Эрик не устояв, повалился рядом, хорошо хоть помнил, что падать надо вдоль ленты, обозначавшей путь. Ингрид поднялась первой, потянула его за шиворот вперед. Пришлось подниматься — не хватало, чтобы женщина таскала его, точно мешок с дерьмом. Еще немного…

Он выпал из перехода, повиснув на плече Ингрид, в который раз закашлялся, сплюнул кровь прямо на дублет, добавив еще одно пятно к испещрившим ткань. До того, как они с Ингрид шагнули в переход, нельзя было оставлять кровавых следов. Да и сейчас не стоит, мало ли…

Ингрид помогла опуститься на землю. Эрик даже не знал толком, где они оказались, сквозь серую пелену в глазах трудно было что-то разглядеть.

— Сейчас, — сказала она.

— Нет. Сперва себя.

— Не дури.

Эрик поморщился, когда плетения начали сращивать плоть.

— Сперва себя. Хоть кто-то должен остаться боеспособным.

— Я смогу драться левой.

В глазах прояснело и, наконец, получилось нормально вдохнуть. Эрик глянул поверх плеча склонившейся над ним женщины.

— Плети проход и уходи, быстро!

Ингрид стремительно развернулась, подхватив меч. Левой.

— Не удержу. Два подряд.

Значит, остается кое-как выпрямиться и встретить смерть с мечом в руках. На виселицу он не пойдет.

— Не лезь. Когда меня убьют, сдавайся. Живи, пожалуйста. Сколько получится.

Она улыбнулась и покачала головой. Эрик застонал. Кого он обманывает, в конце концов? Когда Ингрид от кого-то бегала? Он легко сжал ее руку, она погладила пальцами его ладонь.

— Я ни о чем не жалею, — сказала Ингрид.

Эрик кивнул.

— Я тоже.

На самом деле он жалел об одном — что не может заставить ее уйти. Хотя куда тут уйдешь — чистое поле кругом. Только у самого горизонта виднеются крыши домов. Деревня, похоже. Но успеют догнать.

Он дождался, пока на краю черного облака проявится первая фигура, и шарахнул авторским плетением, благо сил оно тянуло немного. Но нити разорвались прежде, чем удалось сплести до конца, как раз в уязвимой точке. Впрочем, чего он ожидал, сам же отдал его ордену. Конечно, за пять лет узнали все.

Ингрид не мудрствуя ударила пламенем, но и оно тут же рассыпалось.

— А я говорил, что нас хлебом-солью не встретят, — раздался знакомый голос.

Эрик вытаращился на выходящего из облака Альмода. Они же тогда сбежали вместе, но командир потом ушел, и Эрик обрадовался этому. Не было у них причин друг друга любить.

— Какого рожна ты в ордене?

Удивительно, что, найдя Альмода, чистильщики не повесили его, дважды дезертира. Но вот он, живехонек, с переливающейся всеми цветами фибулой на плаще. А с ним — Фроди и Кнуд, и незнакомая девчонка. Лицо против воли расплылось в улыбке. Живы. Оба до сих пор живы, надо же!

В следующий миг до него дошло, что друзья-то живы, но если они явились по его душу, ему конец. Пять лет назад он не мог справиться с Альмодом, даже будучи здоровым и полным сил. Да и остальные были хороши. Разве что про девчонку со шрамом сказать нечего, но Альмод средних не берет. Эрик многому научился с тех пор, но сейчас слишком ослаб. Он крепче сжал меч, изготовившись плести, Ингрид тоже не торопилась опускать клинок.

— Это долгая история, — сказал Альмод. — Будем говорить или драться?

Его глаза оставались холодными, цепкими. Эрик снова почувствовал себя юнцом, которого за шкирку волокут в орден.

— Зависит от того, зачем вы пришли. Возвращаться не уговорите.

— Меня тоже, — ввернула Ингрид.

— Не за этим. Я, конечно, должен буду доложить… но помню, что кое-чем тебе обязан. Если не вы ночью убили командира, уйдешь невозбранно.

— Не я. И не Ингрид. Но ты поверишь нам на слово?

— Смотря что именно вы расскажете. Пять лет назад ты был вздорным капризным юнцом, но не трусом и не лгуном.

— Всегда знал, что ты меня высоко ценишь, — буркнул Эрик. — Вы пришли по моей крови или по крови Ингрид?

— Это имеет значение?

— Если по ее — сожгите. И дайте ей уйти. Потом будем разговаривать.

— Ты всерьез веришь, что Ингрид уйдет? — ухмыльнулся Альмод.

Эрик посмотрел ей в глаза. Она молча покачала головой. Он вздохнул.

— И все-таки сожгите образец.

— И его, — вмешалась Ингрид.

— Кажется, вы не в том положении, чтобы торговаться.

— Я не торгуюсь, — пожал плечами Эрик. — Просто не хочу, чтобы когда-нибудь за ней пришли. Если вам в самом деле нужны не мы, а убийца вашего человека, то и образец вам ни к чему. А если все же намереваетесь вернуть нас в орден, то я лучше умру свободным.

— Раньше ты был помягче, — подал голос Фроди.

— Да нет, такой же упертый, — хмыкнул Альмод.

Вытащил из кошеля побуревшую щепку, подкинул на ладони. Полыхнуло.

— Ты же понимаешь, что это просто жест, и ничего не помешает нам вас повязать, когда разговор закончится?

— Понимаю, — Эрик тоже сунулся в кошель, вытащил изрядно поцарапанный образец. Бросил Альмоду. — Не пригодилось.

Тот усмехнулся, поймав бусину. Кажется, хотел что-то сказать, но удержался.

Эрик тяжело опустился на землю, ноги подкашивались.

— С вашего позволения. Разговор будет долгим.


Глава 1


Эрик долго смотрел туда, где истаяло облако перехода. Что ж, чистильщики больше не будут охотиться за ним, обвиняя в смерти своего. Только это и имело значение. Мир большой, как-нибудь вместе с Ингрид устроятся. Не впервые им оказываться невесть где, совершенно не зная, что делать дальше. В прошлый раз не пропали, и в этот не пропадут. Тем более Эрик успел с тех пор многое повидать.

Он огляделся. Они сидели на краю стерни, уже не золотой, а выцветше-серой. Рядом тянулась дорога, точнее, непролазная грязь, которая была бы дорогой, кабы не осенняя распутица. Голые поля до самого горизонта, рыжая лента дороги от края до края земли, и лишь на одном конце ее едва виднелись крыши деревенских домов, крытые тесом, такие же серые, как поля. И только небо синее, яркое, почти летнее. Да и тепло, как летом.

— А где мы? — спросил он.

— Окрестности Берестья, — сказала Ингрид.

Юг приграничья. Удачно. Было бы куда хуже, попади они на самый север, где людей днем с огнем не сыщешь и ночь по полгода. Здешние места тоже не слишком заселенные, но хотя бы относительно теплые.

И довольно неспокойные — за них его величество воевал с соседом, королем Темнолесья, вот уже лет двести, и никто не хотел уступать. Эрик не понимал, зачем платить столькими жизнями за, казалось бы, обычный клочок земли. Впрочем, он никогда особо не интересовался делами сильных мира сего. Как был деревенским пацаном, так им и остался.

Но почему именно сюда? Эрик вопросительно посмотрел на Ингрид.

— Пришлось очень быстро соображать, — извиняющимся тоном сказала она. — Быстро вспомнилось только это место. Сюда я прокладывала первый в жизни переход. А потом еще прорыв был очень долгим, думали, уже все, не удержим. Такое не забывается.

Эрик кивнул. Да, соображать пришлось быстро. Чудом ушли. Так что нечего кочевряжиться. Оба живы, и ладно.

— Не самое плохое место, — улыбнулся он. — Отоспимся, приведем себя в порядок и подумаем, что делать дальше.

Приграничье так приграничье. Вот уж где точно найдется дело для двух неплохих бойцов. Или одного бойца и одного целителя— Эрик сам толком не знал, какая из собственных ипостасей нравится ему больше. Когда-то он всерьез собирался остаться на кафедре университета, разрабатывать авторские плетения, писать научные труды и муштровать школяров. Все сложилась иначе, что, наверное, и к лучшему. Сейчас Эрик думал, что через годик-другой взвыл бы от такой жизни. Хотя если не с чем было бы сравнивать…

Он отогнал ненужные размышления. Какой смысл гадать, что было бы, если? Время вспять не поворотить, жить приходится сейчас.

Ингрид начала стаскивать с пальцев кольца.

— Уже надоели? — усмехнулся Эрик.

Ответ он знал — Ингрид терпеть не могла украшений. Даже перстень — знак полноправного одаренного, закончившего учебу — не носила, не говоря уж о серьгах, браслетах и прочих красивых, но таких неудобных безделушках. Она и сейчас надела драгоценности лишь потому, что знала — по их душу скоро придут и придется бежать в том, что на себе. Они ушли бы из города раньше, если бы в лечебницу Эрика не привели роженицу. Прогнать ее у Эрика не хватило духа. Так и провозился, пока не стало поздно бежать.

Ингрид не ответила — она не любила пустой болтовни. Вытряхнула из мешка кисет мягкой замши, принялась складывать в него украшения — кольца, цепочки, браслеты — купчихи в церковь и то надевают меньше. Эрик тоже стянул с себя лишние побрякушки, мужчине они и вовсе не пристали. Оставил только перстень одаренного да дымчато-алую стеклянную бусину на кожаном шнуре, обхватывавшем левое запястье. Ингрид носила такую же — по ним они могли найти друг друга, как бы их ни разбросала судьба. До сих пор не приходилось, но жизнь наемника переменчива. Может, и понадобится.

Эрик медленно поднялся, помедлил, прислушиваясь к себе. Уже не качало, и голова не кружилась. Вот и хорошо. Ингрид встала рядом, посмотрела туда, где виднелись крыши домов, перевела взгляд на Эрика.

— Тебя там не узнают? — спросил он.

Наверное, даже если в ней и признают чистильщицу, особой опасности в этом не будет. Никто не побежит доносить в столицу — далеко, да и незачем. Но все равно не хотелось бы, чтобы Ингрид вспомнили. А такую, как она, забыть трудно — высоченная, почти с самого Эрика, с ярко-рыжими кудрями, и отлично владеющая мечом. Впрочем, те, кому довелось испытать это умение на себе не на тренировочной площадке, уже ничего и никому не расскажут. Сам Эрик из толпы выделялся разве что ростом, но мало ли кругом высоких русых парней?

— Мы не останавливались в деревне, — сказала она. — Сразу ушли на станцию… четыре дня пути, — Она указала поперек дороги. А там, — Ингрид махнула рукой в противоположном от деревни направлении, — замок. Лиг двадцать пять, если напрямик и если я ничего не путаю. Много времени прошло.

Эрик кивнул. Снова посмотрел в сторону деревни.

— Пойдем. Кто-нибудь да пустит переночевать. И поесть бы неплохо.

* * *

Кавалькаду они заметили издалека. Всадники тоже не намеревались пробираться по грязи, что лошади по колено, и шли по стерне. Когда отряд приблизился — Эрик насчитал дюжину всадников — стало видно, что за лошадьми идут и пешие, а следом тащится обоз в три телеги.

Они с Ингрид отступили в сторону, давая дорогу, но то ли недостаточно быстро, то ли недостаточно почтительно — кланяться никто не собирался. Всадник, опередившей остальных ярдов на десять, замахнулся плетью, проезжая мимо. Эрик ударил его плетением, сбрасывая с коня. Человек сгруппировался в полете, вскочил на ноги, потянулся к мечу. Остальные осадили лошадей, развернули к двоим пешим. Уставились с любопытством.

Эрик представил, как они с Ингрид смотрятся. Ну да, плащи, хоть и доброй шерсти, но немаркие коричневые — такие цвета носит простонародье. Прорехи и кровь на одежде. Никаких украшений, кроме перстня, который еще поди угляди из седла. Хотя надо быть слепым, чтобы не рассмотреть в Ингрид женщину, а простолюдинки штанов не носят. Но, опять же, чтобы это вспомнить, надо подумать чуть-чуть прежде, чем размахивать плетью, отгоняя с пути недостаточно почтительных незнакомцев. Стоит, пожалуй, сразу дать понять, с кем имеют дело.

Он зажег на ладони огонек, пристально посмотрел на того, кто потянулся к мечу.

— Не советую.

Мужчина замер в нелепой позе, остановив движение. Видно было, что он очень хочет оглянуться на тех, что выстроились за ним — и опасался отвести глаза от огонька на руке. Как будто его взгляд мог остановить Эрика, если тому вздумается атаковать.

— Прошу прощения, господин.

Один из троих всадников коротко поклонился с седла. Мужчина средних лет, в бороде и русых волосах поблескивали серебряные нити, гармонируя с серебряным шитьем черного дублета. Правильные черты лица почти не портил старый шрам, прошедший наискось со лба через переносицу до скулы. Эрик отметил про себя, что лечили его неплохо — рубец выглядел чистым и тонким, значит, зажил, не гноясь. Но затягивали не плетениями, тогда бы и следа не осталось.

— … и вы, госпожа. — Еще один поклон в сторону Ингрид. — Могу я как-то компенсировать это недоразумение?

— Не стоит беспокойства. — Эрик поклонился в ответ так же небрежно. — Никто не пострадал.

На самом деле ему вовсе не улыбалось сцепиться со всем отрядом благородного. Плетения плетениями, но при таком соотношении сил, да еще когда конные против пеших, за исход стычки он бы не поручился.

— Благодари господ одаренных, болван, что жив остался, — сказал человек со шрамом.

«Господ», не «господина». Необычно для благородного. Благородные держали женщин за что-то среднее между экзотической зверушкой и источником, производящим наследников. Можно баловать, можно посвящать стихи и восхищаться красотой — пока та не истает в бесконечных беременностях и родах, но полагать, будто женщина что-то может решить сама? Тем более когда речь идет о возможной схватке? Да никогда. Где этот успел не только узнать, но и перенять часть привычек одаренных— по крайней мере, когда речь идет о них самих?

Сброшенный с коня поклонился, бурча извинения вперемешку с благодарностями, в искренность которых Эрик не поверил. Снова взобрался в седло.

— Болван, — повторил всадник в черном с серебром. Обернулся к тому, что ехал слева. — Фолки, зачем вы держите таких дурней?

— А мне умные не надобны, надобны верные, — ответил тот. Он казался моложе первого, круглое лицо с белесыми бровями выглядело открытым и доброжелательным. Если не заглядывать в глаза — светло-голубые, выцветшие, они не выражали ровным счетом ничего, как у снулой рыбы. Одет он был богаче первого — в зеленое с золотым шитьем, на шее висела толстая цепь с изумрудами. Эрик невольно задумался, не ноет ли у белобрысого затылок по вечерам: потаскай-ка весь день на загривке этакую тяжесть…

Первый усмехнулся, но ничего не сказал. Обернулся, выискивая кого-то взглядом. Из-за столпившихся позади всадников выбрался один — одна, поправил себя Эрик. На вид раза в два моложе первого, волосы убраны под покрывало замужней, на шее свадебная гривна. Серые глаза, мягкая полуулыбка. Платье черное с серебром, как и у него. В дамском седле девушка держалась уверенно — насколько вообще можно уверенно держаться сидя боком, точно на насесте. Но личико показалось Эрику осунувшимся, под глазами залегли тени — должно быть, не первый день в пути. Интересно, что проще: трястись в седле или в повозке по грязи и ухабам?

— Ничего не случилось, дорогая, — голос благородного заметно потеплел. — Небольшое недоразумение.

Он махнул рукой остальным:

— Вперед, мы вас нагоним.

Спешился, бросив поводья оруженосцу, шагнул к Ингрид, жестом призывая ее и Эрика отодвинуться, чтобы не мешать остальным. Так же поступили те, что ехали рядом с ним — белобрысый и еще один, седой уже мужчина с такими же серыми цепкими глазами, что и у первого. В седле он держался непринужденно, словно юноша, да и, спешившись, двигался легко — со спины Эрик, пожалуй, не дал бы ему его лет. Но седина и морщины говорили за себя сами.

Женщина, чуть помедлив, двинулась вместе с остальными дальше.

— Еще раз прошу прощения, господа, — сказал первый. — Я Хаук. И я хотел бы спросить, как вышло, что двое одаренных оказались на дороге в столь, еще раз прошу меня простить, жалком виде?

Он перевел взгляд с окровавленной дыры на рукаве дублета Ингрид на такую же на боку Эрика.

— Меня зовут Эрик. А это Ингрид. Что до того, почему мы в таком виде… — Он пожал плечами. — Те типы не представились. Может, разбойники. Точно так же, как ваш человек, не разглядели дар и сочли нас легкой добычей. Там. В паре лиг отсюда. — Он махнул в сторону, куда двигалась кавалькада. Жаль, не удосужился расспросить Ингрид, как далеко ближайший лес, где могли бы водиться разбойники, в чистом поле посреди бела дня путников особо не подкараулить. — На двоих их оказалось многовато, так что одежда немного пострадала. Увы, в деревнях нет приличных портных…

Хаук бесцеремонно протянул руку, коснувшись перчаткой прорехи на рукаве Эрика. Растер между пальцами сгусток крови. Слишком свежий для пролитой больше часа назад. Пристально посмотрел в глаза.

— То есть в паре лиг мы найдем тела?

Эрик мысленно выругался. Вот что бывает, когда не удосужишься заблаговременно продумать ложь. Они не рассчитывали встретить благородных, а деревенские бы вопросов не задавали. Охота одаренным шастать в дырявой одежде, залитой кровью — их дело, а за неуместный вопрос могут и деревню спалить. Просто так, озлившись.

— Тел не осталось. — Он снова зажег и тут же погасил огонек на ладони. — Развеялись по ветру.

Хаук кивнул.

— Что ж. Это не мои земли, поэтому прошу прощения за неуместное любопытство. И позвольте спросить еще об одном: вы путешествуете с некоей целью или просто идете, куда глаза глядят?

Эрик встретился взглядом с Ингрид. Та едва заметно кивнула.

— Я тоже хотел бы спросить, — медленно произнес он, — есть ли какая-то цель у ваших вопросов, кроме обычного любопытства? Тем более что вы, как сами признали, не господин этих земель, который вправе требовать ответа у любого?

— Что ж, справедливо, — Хаук помедлил, оценивающе оглядев Ингрид с ног до головы: не как мужчина — красивую женщину, а как один боец другого. — Извольте. Моей жене нужна охрана.

Эрик приподнял бровь. Он ожидал чего угодно, только не этого. Охранников не нанимают прямо на дороге посреди чиста поля. Особенно, когда речь идет о жене.

Белобрысый — Фолки — закатил глаза и покачал головой. Седой сдерживаться не стал.

— Ты в самом деле веришь в эту чушь?

— Не здесь и не сейчас, — отрезал Хаук.

— Я настаиваю.

Хаук поморщился. Снова повернулся к Ингрид.

— Итак, моей жене нужна охрана.

— У нас достаточно людей, — снова встрял седой. Хаук снова поморщился и опять не стал спорить.

— Человек, которого я мог бы оставить в ее спальне, когда там не будет меня. Кто-то, кто последует за ней в комнату для омовений или не постыдится караулить рядом с отхожим местом.

Ингрид кивнула.

— Понимаю. Но вы меня вовсе не знаете.

— Именно поэтому.

— Вы не доверяете собственным людям?

Хаук помедлил, глядя ей в глаза.

— Скажем так… свою жизнь я доверяю им безоговорочно. Но не жизнь Аделы.

Эрик невольно задумался, что же могло сподвигнуть небедного на вид благородного пытаться нанять первых встречных? И почему седой неодобрительно поджимает губы, а Фолки в который раз возводит глаза горе?

— Ты серьезно? — не выдержал белобрысый.

— Более чем, — ответил Хаук, продолжая смотреть на Ингрид. — Скажем, пятнадцать золотых в месяц?

Оба его спутника вытаращили глаза.

— Это уже совсем… — начал было седой, но Хаук зыркнул в его сторону.

— Дядя, при всем уважении… помолчи. Это моя жена и мои деньги.

Эрик снова переглянулся с Ингрид. Столько платили рыцарю с отрядом — двумя-тремя конными, полудюжиной мечей и тройкой лучников. Содержание которых, разумеется, было за счет самого рыцаря. Одаренный-телохранитель запрашивал на четверть меньше. Теперь пришла очередь Эрика кивать. В конце концов, не в первый раз Ингрид нанималась без него. Он не пропадет. Где-нибудь в окрестных замках наверняка нужен одаренный боец. Или целитель. А там видно будет.

— Я не одна, — сказала Ингрид.

Эрик не стал вмешиваться. Удастся наняться вдвоем — так тем лучше.

Хаук пожал плечами. Посмотрел на Эрика.

— Боевик?

Эрик кивнул.

— И немного целитель.

— Двенадцать золотых?

— Хаук! — рыкнул седой. Заступил между ним и Эриком.

— Прошу прощения, господа. Нам надо кое-что обсудить.

Хаук покачал головой. Обвел взглядом Эрика и Ингрид.

— Я не переменю мнение. Но, полагаю, вам тоже нужны несколько минут на размышления. С вашего позволения, господа.

Седой отвел его в сторону.

— Ты совсем ума лишился, женившись? — зашептал он. — Или отцовские деньги кошель жгут?

Эрик мысленно хмыкнул. Читать по губам он научился давно, и тогда же растерял всякие угрызения совести по поводу не предназначенного для его ушей. Подслушивая, можно узнать немало интересного.

— Гарди, я очень ценю твое мнение. — А вот Хаук понижать голос не стал. — Но это теперь мои деньги.

— Медовый месяц закончился, девчонка заскучала, только и всего. Почаще бывай в ее спальне, и все «покушения» прекратятся.

— Уд животворящий? Дядя, ты всерьез считаешь меня самовлюбленным болваном, способным поверить, что этого достаточно?

— Не уверен насчет «самовлюбленного». Но как назвать человека, готового нанять за хорошие деньги двух проходимцев, даже не спросив рекомендации?

Рекомендации, к слову, у Эрика были, а у Ингрид еще больше. Лежали себе в мешке, ожидая своего часа.

— Я верю Аделе. Она могла бы привлечь мое внимание куда более простым способом. Это первое. Два, как ты выразился, проходимца, встреченные посреди дороги явно не могут иметь никакого отношения к людям Сигурда. Это второе.

— С чего ты это взял?

— А как бы он мог передать им указания? С ветром? Или с молнией? — Хаук помолчал. — И, наконец, в замке нет ни одного одаренного. Если вдруг случится осада, с двумя одаренными лучше, чем вообще без них.

— Да с чего бы?

— А что, его величество подарил мне те земли, потому что ему некуда было их девать? Гарди, я, может, и болван, и мало смыслю в том, как тратить деньги и управлять замком. Это твои заботы. Но я полжизни провел в приграничье. Если лорды Темнолесья решат двинуться, замок окажется первым на пути врага. Это третье. А четвертое, и главное — я так решил. И если ты думаешь, что я буду терпеть, когда мне прилюдно перечат только потому, что ты мой дядя, или потому, что ты мне очень важен как кастелян — подумай еще раз. Тебе я верю больше, чем кому-либо еще, но поучений не потерплю.

— Добрых советов.

— Называй как хочешь. Когда они будут мне нужны, я их попрошу. Я собираюсь нанять этих людей, а ты придержишь все, что хотел сказать, при себе и будешь с ними вежлив. И хватит об этом.

Он снова повернулся к Эрику.

— Так что вы решили, господа?

— По рукам, — сказал Эрик.


Глава 2


Пока шла беседа, обоз успел миновать спешившихся. Хаук посмотрел вслед своим людям, перевел взгляд на оруженосца.

— Бруни, отдай свою лошадь Ингрид и догоняй обоз.

Оруженосец, парень лет восемнадцати, темноволосый и сероглазый, ничем не выказал недовольства. Поклонился, потрепал кобылу по холке, прежде чем передать поводья Ингрид. И лишь после этого негромко спросил:

— Господин, я должен ехать в обозе?

— Нет конечно. Иди с мечами. В замке найду тебе другого коня, как ты просил. Там и одаренным подберем что-нибудь более подобающее.

Эрик не заметил в серой кобыле никаких изъянов, но мало ли, что там Хаук считает «более подобающим». Он припомнил, что среди благородных считалось редкостным позором ездить в разного рода повозках. Тот, кто причисляет себя к воинам, передвигается верхом, в крайнем случае — на своих двоих. Телеги — удел простонародья, экипажи — для женщин.

Лицо парня просветлело, и он вприпрыжку умчался вслед ушедшим.

— Гарди, сделай одолжение… — попросил Хаук.

Тот кивнул, бросил оруженосцу:

— Стиг!

— Да, господин.

Этот на вид был еще младше, Эрик дал бы ему не больше пятнадцати, такой же русоволосый, как его господин. Тоже не стал спорить, хотя лицом владел куда хуже первого и, когда кланялся, было заметно, что приказ ему не нравится. Эрик бы с удовольствием с ним поменялся — сам он ездить верхом не любил, предпочитая сколько угодно долгие пешие переходы. Но не спорить же с нанимателем в первые же минуты? Оруженосец тоже не сказал ни слова, отдал поводья Эрику и умчался за старшим товарищем.

— Еще кое-что, — сказал Хаук.

Он сунулся в седельную сумку, достал оттуда замшевый кисет. Вытащил затейливого плетения цепочку, в которой золотые участки перемежались с, как показалось Эрику, серебряными. Странная причуда ювелира, и еще более странно, что на такую нашелся покупатель. Соединять эти два металла считалось еще более дурным вкусом, чем оправлять алмазы в золото, ведь оно придавало прозрачным камням желтоватый отблеск, портя игру. Конечно, Хаук выглядел скорее бывалым воином, чем придворным с изысканным вкусом, но все равно странно. Кто-нибудь да должен был подсказать.

Следом за этой цепочкой появилась еще одна, из черненого серебра, на которой висел медальон размером с монету. Тоже… нет, не серебряный. Теперь, когда два металла были рядом, разница стала очевидной. Железо.

Железо ли? И был ли металл в первом украшении серебром?

Эрик — в который раз — переглянулся с Ингрид. Та едва заметно приподняла бровь. Да Эрику и самому стало любопытно. Очень любопытно. О небесном железе не все одаренные-то знали. Точнее, о том, что из него делают не только кандалы для тех, кто доигрался до тюрьмы или каторги. А уж пустым о нем точно никто не рассказывал.

Некоторые знали, конечно. Были охотники на одаренных, защищавшиеся таким образом от плетений. Были ювелиры, которые с ним работали — именно ювелиры, не кузнецы, небесное железо было очень редким и очень, очень дорогим. Эрик невольно задумался, часто ли чистильщики ковали новые мечи — или просто передавали меч от погибшего к новичку? Но откуда обо всем этом знает такой, как Хаук? Бывший охотник? Вот будет странно, если, расставшись с другом — бывшим охотником на одаренных — Эрик окажется телохранителем у другого бывшего охотника. Впрочем, каких только совпадений не бывает…

Воспоминания о друге кольнули виной. Эрик отогнал их. Как бы он ни был виноват, теперь ничего не исправить. Оставалось только надеяться, что когда-нибудь они встретятся и удастся хоть как-то загладить содеянное.

Хаук передал медальон дяде.

— Надень. В ворот, так, чтобы касался кожи. И не снимай.

Да, он действительно знает, что такое небесное железо, и зачем оно нужно. Но откуда? Как бы расспросить нового нанимателя половчее?

— Объясни, — хмуро потребовал Гарди.

— Потом. — Хаук бросил быстрый взгляд на Ингрид и Эрика, стоявших рядом. — Просто сделай.

Гарди пожал плечами, всем видом показывая, дескать, чем бы дитя ни тешилось… Надел медальон, сунув под рубаху. Хаук протянул ему цепочку, сплетенную из золота и железа.

— Отдай Аделе и скажи, чтобы сделала то же самое. Представь ей Ингрид…

— Вы позволите? — перебила Ингрид, протягивая руку.

Хаук, явно изумленный, передал украшение ей.

Ингрид провела пальцами по золотому участку, коснувшись «серебряного», заметно вздрогнула. Эрик усмехнулся про себя. Она пять лет проходила с чистильщиками и держать в руках — не просто держать, а сражаться — небесное железо ей приходилось не раз. Или играть в кости, надев браслет из небесного железа — чистильщики, в отличие от остальных одаренных, любили эту забаву, испытание удачи. Обычно одаренные забрасывали кости еще в университете, мало интереса, когда игра превращается в схватку на плетениях. Как бы неприятно ни было лишиться на время дара, чистильщики привыкали к этому. Привык в свое время и Эрик, хоть и пробыл с ними совсем недолго. Привыкла и Ингрид.

— Можете отдавать, она действительно защитит, — сказала она, возвращая вещь Хауку.

— Думали, я вас испытываю? — поинтересовался тот.

— Думала, что вас могли обмануть. Не все ювелиры честны с теми, кто не может проверить сам. И если эту вещь будет носить та, кого я должна охранять, мне нужно знать, действительно ли амулет подействует так, как от него ожидается.

— Благодарю.

Хаук кивнул, перевел взгляд на дядю.

— Гарди?

Тот вытащил из-за ворота медальон, протянул Ингрид, не снимая. Она коснулась его, снова вздрогнув.

— Все в порядке.

Хаук снова кивнул.

— Эрик, а вы можете проверить такие вещи?

— Конечно, — пожал он плечами. — Любой одаренный может.

— Хорошо. Тогда… Гарди, отдай Аделе. — Хаук снова протянул дяде украшение. — Скажи, чтобы носила под рубахой, на коже. Представь ей Ингрид, как я уже просил. Передай, что я догоню вас позже, скорее всего, уже на привале. Остановишь людей отдохнуть, как и договаривались. Ингрид, вы не отходите от моей жены ни на шаг, пока я вас не сменю. Даже если ей понадобится… — он замялся.

— Поняла. Мне опасаться чего-то определенного? — спросила Ингрид. — Или…

— Знал бы я, чего именно опасаться, вы бы мне не понадобились, — фыркнул Хаук. — Спросите у нее сами, в чем дело. Может, что-то поймете. Я пока не понял. Вперед.

Эрик придержал Ингрид стремя, Гарди вскочил в седло сам. Они умчались, догоняя всадников в голове процессии.

Хаук достал еще один медальон, передал Эрику. Тот взял его в руки, скривился, всем видом показывая, как ему сложно даже касаться этакой гадости. Ощущения на самом деле были не из приятных — словно оглох и ослеп одновременно, перевитый разноцветными нитями мир стал серым и плоским. Когда Эрик в первый раз взял в руки небесное железо, выронил его, будто обжегшись. Привыкнув, начал воспринимать как неудобство, не более. Но об этом вовсе необязательно знать всем. Незачем давать повод для неудобных вопросов.

— Фолки, ты тоже надень, — сказал Хаук, передавая украшение.

— Тоже потом объяснишь? — сощурился тот.

— Могу и сейчас объяснить, раз одаренные догадались, в чем дело. Амулет, защищает от плетений. Любых.

— Я думал, это байки.

— Не байки. Особо не радуйся: неуязвимым тебя это не сделает. Скажем, уронить тебе на голову булыжник амулет не помешает. Но под… — он осекся, — поджечь, к примеру, не получится. Или сделать что-то еще, что будет направлено именно на тебя. А теперь поклянись, что никому об этом не расскажешь.

Фолки нахмурился.

— Поклянись, что никому не расскажешь об амулете и его действии, — повторил Хаук.

— С Гарди ты не требовал клятв.

— Потребую, когда мы окажемся наедине. Ну же!

— Клянусь, что никому не расскажу ни о том, что ты дал мне амулет, ни о его предполагаемом действии, — сказал, наконец, Фолки. — Но зачем нанимать тех, от кого ждешь подвоха?

Эрику бы тоже очень хотелось это знать. Но пока стоило придержать язык.

— Не жду. — сказал Хаук. — Но разумная предосторожность не помешает. Теперь возвращайся к остальным. А мы с Эриком немного побеседуем.

Уехал и Фолки. Хаук вскочил в седло. Эрик, мысленно ругаясь, взобрался на своего коня. Деревенщиной был, деревенщиной и остался, так и не привык ездить верхом.

— С чего бы начать… — проговорил Хаук, трогая коня шенкелями.

— С небесного железа, — хмыкнул Эрик, пристраивая своего рядом.

— Это проще всего. Я в приграничье с семнадцати. Думал, сделаю себе имя и поднакоплю денег, подамся в гвардию, куплю офицерскую должность. А там, глядишь, и с титулом повезет, раз уж три старших брата, и на отцовский нечего рассчитывать.

Эрик кивнул. Кроме трех дюжин одаренных, королевский дворец охраняли и пустые. Офицерская должность позволяла примелькаться при дворе, но стоила она немало, да и потом требовала солидных расходов. А наемникам в приграничье хорошо платили. За несколько лет можно было сделать небольшое состояние — если, конечно, переживешь эти несколько лет.

— …Но обзавелся вот этим, — Хаук коснулся переносицы, — и про гвардию пришлось забыть. Оскорбляет, вишь, взоры придворных.

Он помолчал и задумчиво добавил:

— Может, оно и к лучшему. С моим норовом все равно бы не выслужился, а врагов бы нажил куда больше, чем имею сейчас….

Хаук снова надолго замолчал, потом встряхнулся.

— Словом, через пять лет попал я к «ястребам», слышал о таких?

Эрик покачал головой.

— Услышишь, — хмыкнул Хаук. — Большой отряд, все на двойном жаловании.

Эрик одобрительно присвистнул. Двойное жалование просто так не платят.

— Люди смертны, «ястребы» вечны, так мы… они говорят, — продолжал Хаук. — Дюжина одаренных, три дюжины мечников — они же арбалетчики, если придется. И все умеют сражаться с седла. Большей частью младшие сыновья, как и я. Хотя берут не каждого, вовсе не каждого. Ну, а одаренные… Была там одна. Вивека ее звали. Очень откровенна с… друзьями.

Хаук оттянул ворот, показывая цепочку, похожую на ту, что он велел отдать жене. То же чередование золота и небесного железа, только поношенная, не так блестит, а железо и вовсе кое-где отдает в рыжину.

— Подарила мне, чтобы, как же она сказала… чтобы я был уверен, что все мои поступки — действительно мои.

Эрик снова кивнул. Похоже, та женщина была его новому нанимателю куда больше, чем подруга.

— Тогда я не знал, сколько это стоит, иначе не принял бы такого подарка от женщины. Она мне поведала и про то, что вы умеете подчинять разум, и про небесное железо… взяв клятву никому не рассказывать. Клятву эту я сдержал, несмотря на то, что через несколько месяцев Вивека просто ушла из отряда. Заявила, что ей надоела кровь и хочется покоя. Это ей-то! Да она через неделю покоя начинала от скуки нарываться на поединки! — В его голосе неожиданно прозвучала старая обида.

Эрик подумал, что объяснение, скорее всего, было довольно простым. Одаренные девушки довольно легко относились к связям с мужчинами, равными себе, потому что два одаренных не могли зачать ребенка, и, значит, подобные связи ей ничем не грозили. А вот связь с пустым была чревата проблемами — и не только потому, что такие мужчины могли ославить ее шлюхой. Ненужная беременность оказывалась проблемой куда более серьезной — неудачно вытравив плод, можно было и погибнуть, да и от родов одаренные умирали немногим реже, чем пустые, особенно если не удавалось загодя найти целителя.

Видимо, чем-то дорог стал Хаук той женщине, раз она решилась быть с ним. Но на войне нечего делать брюхатой. А что не сказала — многие ли мужчины радостно примут весть о беременности случайной любовницы?

А, может, все было еще проще — решила, что пора бы уже и стать матерью, с открытыми глазами выбрала своему ребенку отца и уехала, как только поняла, что получила желаемое. Потому и ему не сказала. И Эрику не стоило говорить о своих догадках. Сколько лет прошло? Лет двадцать, наверное. Что толку ворошить все это теперь?

— Эта история не для моей жены, — сказал Хаук.

— Само собой, — кивнул Эрик. — Это вообще не мое дело.

— Именно. Я просто рассказываю, откуда знаю про небесное железо. И что оно может уберечь он, ммм… не слишком щепетильных одаренных. Поэтому когда я понял, что моей жене может понадобиться телохранитель-одаренный… одаренная, охранниц-женщин без дара очень мало — запасся небесным железом, благо не успели уехать из города. Правда, думал, что буду искать ей охранницу, уже когда доберемся до замка. Поспрашиваю старых знакомых, кто жив остался. Может, и порекомендуют какую, кому надоели бои, а без заработка сидеть тоже не хочется.

— Признаться, это меня удивило, — сказал Эрик. — Вы даже не спросили рекомендаций. Хотя они у Ингрид есть, как и у меня.

— Можешь говорить мне «ты». — Хаук усмехнулся. — Что до рекомендаций… — Он указал на бок Эрика. — Вот ваши рекомендации. Такая рана смертельна. Не мгновенно, но в течение дня-другого уйдешь к праотцам. И, разумеется, сляжешь задолго до того, начав задыхаться оттого, что легкие заливает кровь. Но ты жив, дышишь, уверенно держишься на ногах. И не просто жив и дышишь, а в силах плести и готов был драться, если бы я не остановил этого болвана Петтера. Возможно, твоя… подруга сможет сделать что-то подобное для Аделы, если понадобится, хотя я молю Творца, чтобы все обошлось.

— Ингрид моя женщина. Но она не всесильна, хоть и неплохо справляется с исцеляющими плетениями. А что такое с твоей женой?

— Сперва она упала с лестницы. Она, легкая как птичка и ловкая, как ласка! Адела говорит, что зацепилась за суровую нитку или что-то такое… Не веревку, но что-то, что заставило ее потерять равновесие. Творец миловал, отделалась синяками… хорошо, не успела понести за те два месяца, что мы вместе. — Хаук вздохнул. — Может быть, Гарди прав, и молодой красивой женщине просто стало со мной скучно. Когда народ сбежался, не нашли, обо что она могла бы споткнуться, но синяки были настоящие.

Он помолчал.

— А потом вьюшка печи в ее спальне вдруг оказалась задвинутой раньше времени. Если бы я не засиделся над бумагами и не решил… навестить ее намного позже обычного, она бы не проснулась. А если бы пришел в обычное время, не проснулись бы мы оба. Да и так заметил неладное только потому, что ее канарейка лежала мертвая на дне клетки. А то бы… — Хаук сотворил охраняющий знак. — Творец уберег чудом.

Эрик поразмыслил.

— Ты упоминал имя… Сигурд.

— Он претендовал на тот замок, куда мы едем. Тот, что его величество решил пожаловать мне. — Хаук покачал головой. — Но он бы ударил по мне, а не по Аделе.

— Он мог решить, что замок уже получил нового владельца, и ему не достанется. И попытаться отомстить. Просто чтобы никто больше не вздумал перейти ему дорогу.

— Но и тогда ударил бы по мне.

— Ты боишься смерти? — поднял бровь Эрик. — После того, как провел в сражениях полжизни?

— Твоя правда, — усмехнулся Хаук. — К тому же, если бы он попытался убить меня и достиг цели, я бы не успел ничего понять. Да и покойник уже не сделает никаких выводов и не будет ни о чем сожалеть.

— Это может стать уроком другим. И все же куда поучительней ударить по тому, кто дорог — ребенку, жене. Хотя… прости, если снова лезу не в свое дело — разве у вас не обычный для благородных сговор? Разве тебе не все равно?

Хаук кивнул.

— Сговор. Ее титул, мои деньги, у каждого своя выгода. — Он усмехнулся. — Старые роды почему-то через одного считают, что серебро будет течь в карманы само, как бы ни менялась жизнь вокруг. — В голосе Хаука прозвучала горечь. — Дед взял свой титул мечом полвека назад, но соседи не считали нас за равных. Звать нас на охоту — зазорно. Зато продать… то есть выдать дочь за человека вдвое старше только потому, что без приданого никто другой не возьмет — почему-то не зазорно. Ей нет и двадцати. Мне сорок два. И я не хочу ее хоронить.

— Да уж, с твоим языком ты бы точно не прижился бы при дворе, — не удержался Эрик.

Ингрид служила в королевской гвардии до того, как попала к чистильщикам. И, хотя не очень любила рассказывать о тех временах, кое-что о нравах благородных Эрик все-таки знал.

Хаук расхохотался.

— Полжизни в приграничье, что ты хочешь. Там все по-другому, и порой я чувствую себя дикарем рядом с людьми вроде Гарди и Фолки. — Он помолчал. — Когда мне на голову свалился титулу… Детей у меня нет, тех, о ком бы я знал. Думал, все равно в наследство дать нечего, кроме денег, вот и не озаботился. А потом отца и двух старших братьев вместе с семьями унесла чума. Третий брат ушел в монастырь еще в молодости, сказал, все равно в миру рассчитывать не на что, а в наемники он не годится. Так вот и вышло, что отцовский титул и деньги достались мне, и пришлось срочно жениться, когда я уже был уверен, что так и доживу век холостым. — Он посмотрел Эрику в лицо. — Ты прав, это начиналось как сделка. Но так вышло, что теперь она мне дорога. Ты молод, тебе не понять.

— Я знаю, что такое беспокоиться за женщину, которая дорога, — сказал Эрик. — Но если покушения действительно были…

Продолжать, высказывая сомнения, он не стал. Вьюшку ведь можно закрыть самой и притвориться спящей, зная, что муж не пропустит возможность исполнить супружеский долг. Да, он не юнец, готовый не вылезать из спальни молодой жены, но бодр и полон сил, и, если судить по его дяде, останется таким еще долго. Так что в спальню он придет, и вся затея становится рискованной, но все же осуществимой. Может быть, Гарди прав, и ей действительно стало скучно? Визиты наносить некому, флиртовать не с кем, заводить любовника рано, да и опасно: Хаук не похож на человека, который будет смиренно носить рога.

Но все могло быть и правдой, поэтому Эрик спросил.

— …выходит, среди твоих людей есть люди этого Сигурда?

— В том и дело, что не должно быть. Все проверенные. Все служили еще моему отцу. Даже оруженосец, прибился как раз незадолго до того, как в замок пришла чума. — Он потер лоб. — Я верю Аделе, но все это очень странно.

— Тогда возможен еще один вариант, — сказал Эрик. — Кто наследует после тебя?

— Моя жена, естественно.

— А если она умрет до тебя?

Хаук стиснул зубы и надолго замолчал.

— С моим языком не сделать карьеры при дворе, — сказал он, наконец. — А в твоем яда довольно на десятерых. Если Адела умрет и я умру, не оставив наследника, титул и состояние уйдет к моему дяде. К Гарди. Ты хочешь сказать, что человек, который наравне с отцом меня растил, теперь намерен отнять мою жизнь?


Глава 3


Эрик мог бы сказать, что в бытность свою целителем повидал и любящих сыновей, готовых притравить чересчур зажившегося на белом свете отца, и примерных жен, которые приправляли похлебку мужей ядовитыми травками, причем далеко не всегда потому, что устали от побоев. Что видел, как предают — по счастью, не его — давние друзья, и как старые приятели готовы поверить любому навету, если это поможет им удержаться на хлебной должности…

Но он только пожал плечами и сказал:

— Ты волен меня не слушать. Волен вообще прогнать.

— И мне очень хочется сделать именно так. — Выражение лица Хаука не сулило ничего хорошего. Лет пять назад Эрик бы испугался. Сейчас — и не таких видывали. Он усмехнулся.

— Дело твое. Это будет самая короткая служба в моей жизни, даже задатка не успел получить, но раз уж не научился держать язык за зубами… — Он стал серьезным. — Я не знаю ни тебя, ни твоих родичей, ни твоей жены, если — если! — ее действительно пытаются убить…

— Ты сомневаешься в моих словах? — вскинулся Хаук.

— С чего бы мне верить безоглядно человеку, которого знаю меньше часа? — Эрик снова пожал плечами. — Или женщине, с которой даже парой слов не перекинулся? Ты на моем месте стал бы?

Хаук обжег его взглядом. Эрик не отвел глаз. Так и играли в гляделки посреди затянувшегося молчания.

— Наглец, — деланно рассмеялся, наконец, Хаук, отворачиваясь. — Говори дальше.

— Я не знаю никого из вас, — повторил Эрик. — Не знаю даже, в самом ли деле твою жену пытаются убить или это лишь стечение случайностей: немудрено слететь с крутой лестницы, запутавшись в юбках, а нерадивая прислуга может поторопиться закрыть вьюшку, чтобы урвать лишний час сна. Но я знаю, что никто ничего не делает бесцельно. А значит, поймешь «зачем» — узнаешь и «кто».

— «Зачем», говоришь… Разве выбор велик? Месть, деньги, что еще?

— И снова деньги, только теперь для других людей… так что я на твоем месте не только приглядывал за женой, но и не забывал сам быть настороже.

— Теперь ты пытаешься обвинить Аделу? — Хаук хохотнул. — Не боишься, что я сочту себя оскорбленным настолько, что не буду тратить время на вызов?

— Если бы я боялся доброй драки, подался бы в боевики?

Хаук криво улыбнулся.

— Говори. Мне даже интересно, что еще можно измыслить.

Эрик ответил не сразу, подбирая слова. Совсем недавно ему на собственной шкуре пришлось ощутить, как больно и горько подозревать самых близких друзей. Так что, по-хорошему, наверное, стоило бы заткнуться и позволить событиям идти своим чередом. В конце концов, если Ингрид не защитит Аделу, значит, никто ее убережет. Но сам он скорее боец, чем охранник. И хотелось бы, чтобы его наниматель прожил хотя бы до выплаты первого жалования. Или сразу понять, что им не ужиться, и разойтись, не теряя времени ни своего, ни чужого.

— Я никого не пытаюсь обвинить. Я предлагаю тебе подумать, что происходит, и кому это может быть выгодно.

Эрик переложил поводья в одну руку, благо конь вел себя безупречно, и начал загибать пальцы.

— Убить твою жену ради мести.

— Это первая возможность.

Эрик кивнул и продолжил:

— Убить твою жену, пока не появился наследник, а потом прикончить и тебя — может быть, для этого даже не придется ничего делать. Приграничье — место неспокойное, а ты сам говорил, что твой новый замок окажется на острие атаки. И ты ведь не будешь отсиживаться в своих покоях, пока твои люди сражаются на стенах, так?

— Не буду, твоя правда. — согласился Хаук. — Вторая возможность. Дальше.

— Сделать так, чтобы поверили, будто в замке убийца — и тогда никто не будет думать на вдову, случись что с тобой. Правда, до этого лучше успеть с наследником, так надежней, можно представлять его интересы, пока не вырастет, и никто слова не скажет.

Хаук скрипнул зубами.

— Третья возможность. Все?

— Не все. Сделать так, чтобы поверили, будто в замке убийца, дождаться, пока ты потеряешь голову от беспокойства за жену, подобраться к тебе. Потом вдову в монастырь, можно даже и руки не марать, убивая, а имущество себе. Или стать управляющим, если есть и другие наследники, которым недосуг самим заниматься отдаленными владениями. Не забывая про свой карман, конечно же.

— Четвертая. Но для Фолки это слишком сложно. Он видит ближайшую цель и прет к ней кабаном, многоходовые планы не для него.

— Кто он ей?

— Старший брат.

Эрик сказал бы, что не заметил особого сходства. Впрочем, при такой разнице в возрасте…

— Другие родичи?

— Не слишком ли ты любопытен для человека, которого я знаю меньше часа?

— Да мне все равно, велишь заткнуться — заткнусь. Думать и решать тебе.

Какое-то время они оба молчали, покачиваясь в седлах. Эрик уде начал думать, что Хаук решил закончить этот разговор, а то и вовсе прогнать его, но тот снова заговорил.

— Фолки второй сын. Если с его старшим братом и племянниками не случится чего-то подобного тому, что случилось с моими, отцовских земель и титула не увидит… Еще в той семье три дочери, все замужем. Адела младшая. Ее мать была плодовита, и…

Он осекся.

И это стало одной из причин, по которой Хаук ее выбрал, понял Эрик.

— Фолки сказал, будто хочет, чтобы у сестры в дальних краях было хоть одно родное лицо рядом. А мне нужны люди, — продолжал Хаук.

— А на самом деле Фолки надеется на войну и добычу?

— Само собой. А разве ты в приграничье не ради этого?

Эрик не стал объяснять, что особо не выбирал, куда податься. Удрал, и ладно. Какая, собственно, разница, где начинать все сначала? Нанимателю тоже все равно. Так пусть думает, что он пришел сюда за золотом. как и большинство из тех, кто оказался в этих краях.

— Про всех гадости придумал? — поинтересовался Хаук. — Или еще сочинишь?

Эрик усмехнулся в ответ.

— У меня богатое воображение. — Бастарды…

— Вот уж нет.

Эрик приподнял бровь. Даже если отбросить сказанное в самом начале, Хаук не походил на человека, всю жизнь смиряющего плоть.

— Я слышал, что за многими отрядами в обозе таскаются не только жены, но и дети.

— Женщины были, конечно… Но так, чтобы долго — не вышло.

А чтобы заделать бастарда, и одного раза хватит. Но Эрик предпочел и эту мысль придержать при себе. Можно подумать, мужчина почти вдвое его старше об этом не знает. Хаук, меж тем, продолжал:

— Я не давал обещаний, которые не смогу или не захочу исполнять. А женщины ждут обещаний. Любви до гроба, верности, еще чего-то, чего именно — сам Творец не разберет. Как не разберет и почему им все время мало того, что ты можешь дать. Шлюхи честнее, они хотят лишь денег. Но они сами не знают, от кого понесли. Поэтому детей, о которых я бы знал, у меня нет, признавать бастардов не просили. Но пусть это будет пятой возможностью. Еще?

— Лорды Тенелесья каким-то образом прознали про подаренный замок и пытаются ослабить его защитников, — ухмыльнулся Эрик. — Решили заставить их господина сомневаться в каждом из ближайших сподвижников и в собственных решениях, подозревая всех и каждого. Заведомо топорно организовали подобие несчастного случая, а потом подослали двоих…

Хаук расхохотался.

— А я гадал, будешь ли ты внушать подозрения только по отношению к моим близким или и себя не забудешь?

— Как же я могу забыть про себя? — ухмыльнулся в ответ Эрик. Стал серьезным. — На самом деле, может быть еще с полдюжины объяснений, неочевидных ни тебе, ни мне. Какие-то враги, о которых ты не подозреваешь или не берешь их в расчет.

— Может быть, — пожал плечами Хаук. — Я умею наживать врагов.

— Но, возможно, прав и твой дядя — молодой женщине, привыкшей к роскоши, тяжело и скучно в долгом походе. Брат вечно со своими людьми, у мужа тоже полно неотложных дел, а так он волей-неволей будет уделять ей внимание. Может быть просто стечение случайностей, впрочем, об этом я уже говорил…

— Но в этом случае ты и твоя женщина становитесь не нужны, так?

— Да. Особенно если забыть о том, что Ингрид на эту службу не напраш… — Эрик осекся, глядя вперед, откуда донеслись крики и лошадиное ржание.

Хаук тоже замер, а потом с места пустил коня в галоп. Эрик сделал то же самое. Потому что далеко перед ними посреди горстки конных взвилась на дыбы серая лошадь с рыжеволосой всадницей на спине.

Снова послышались крики. Кони тех, кто был рядом, точно заразившись волнением товарки, шарахнулись в сторону. А кобыла, несколько раз взбрыкнув задом, снова взвилась на дыбы — Эрик на миг разучился дышать — и понеслась в поле.

Он никогда не считал себя хорошим наездником, но полетел следом, забыв обо всем. Видя впереди лишь яркое пятно волос и моля Творца только об одном — не отстать. И успеть поймать плетением, когда придет время. О том, чтобы Ингрид удержалась в седле, молить было бесполезно, у человеческих сил есть предел. Лошадь сильнее и быстрее. Эрик попытался усыпить взбеленившуюся серую — ничего не вышло. Плетение легло как нужно, но животное лишь на миг замедлило бег и понеслось дальше. Наведенный сон не прочнее обычного и не поможет, если кобыла чего-то испугалась или ей больно — хотя что могло случиться посреди толпы народа?

Его конь никак не мог догнать кобылу — Эрик тяжелее Ингрид, да и не было причин у скакуна так нестись. Выругавшись, Эрик пожалел, что нет ни хлыста, ни шпор. Подумал, может, попытаться стащить Ингрид плетением — но если нога застрянет в стремени, девушке конец. Остановить кобыле сердце? Вылететь из седла не так опасно, как оказаться под упавшей лошадью. Да и поди поймай то сердце, когда так несутся…

Внезапно лошадь, то ли устав бежать, то ли еще что надумав — кто знает, что в голове у этого животного — резко остановилось, взбрыкнув задом. Ингрид все-таки вылетела из седла через ее голову. Эрик потянулся плетением — и не поймал. Промахнулся. Девушка перекатилась, сгруппировавшись. Кобыла пролетела над ней — Эрик закричал. Ингрид, свернувшись в комок, оставалась неподвижной целый миг, и за этот миг сердце Эрика ухнуло куда-то к стременам, забыв, как биться.

Девушка шевельнулась. Эрик обмяк в седле и едва не вылетел из него сам, когда уже его конь, почувствовав минутную слабость наездника, дернулся вперед. Эрик придержал поводья, успокаивая скакуна. А серая дрянь, сбросив всадницу, раздумала нестись, застыла на месте, поводя боками и дрожа, с губ капала пена.

Эрик слетел с коня, бросился к Ингрид. Присел рядом, прижал к себе трясущимися руками. Девушка вскрикнула.

— Прости, — выдохнул он, отстраняясь и заглядывая ей в лицо. В обрамлении рыжих волос оно казалось серым. Тоже перепугалась. Еще бы. И, похоже, без переломов не обошлось.

Он не стал спрашивать, где болит — плетения покажут все куда лучше слов. Лопатка сломана там, где она соединяется с ключицей, и связки в этом соединении порваны. Видимо приземлилась на плечо, отводя голову в сторону. Еще растянуты связки на шее. Наверняка болит голова. Кроме этого — ушибы и синяки кое-где и, в общем, ничего серьезного, если не оставить как есть, а помочь плетениями.

Хвала Творцу, уберег. Приземлилась бы на голову или шею — никакие плетения не помогли бы.

— Что случилось? — спросил Эрик, сращивая сустав.

— Не знаю, — процедила Ингрид сквозь зубы.

— Да ори, все свои.

Она попыталась усмехнуться, зашипела. Медленно выдохнула.

— Не поняла. Никто не шумел, и живность под ноги не выскакивала… — Ингрид снова сжала зубы, прежде чем продолжить. — Она нервничала с самого начала, но справляться получалось. Может, от меня кровью пахло, или еще что… А потом Фолки окликнул из-за спины, я обернулась — и тут она взбесилась.

— Странно. — Эрик встал и протянул руку Ингрид, помогая подняться. Огляделся— ярдах в пятистах от них маячил одинокий всадник. Ничего себе их унесло!

— Странно, — согласилась Ингрид.

Эрик не удержался — обнял ее снова, замер на миг прежде, чем отпустить. Страх никак не желал уходить, сжимал нутро, мешая дышать. Казалось бы, давно должен привыкнуть. Девушка потерлась лбом о его плечо, потом отстранилась. Подошла к лошади.

— Может, пешком? — спросил Эрик. — Кто ее знает, что опять в голову взбредет?

— Вот еще. — Ингрид погладила кобылу по морде, потрепала по шее. Серая фыркнула, дергаться не стала. Как будто не она только что неслась, закусив удила.

Эрик хмыкнул. Спорить не стал, хотя он в самом деле предпочел бы пешком, и не потому, что предчувствие опасности не отпускало. Вроде и немного проскакал, а заныла спина, да и ноги. Засиделся он в Белокамне, размяк и ослаб. Но, кажется, судьба позаботится о том, чтобы это исправить.

Ингрид, не дожидаясь, пока он поможет, сунула ногу в стремя, оперлась на луку, подпрыгнув, но едва опустилась в седло, как лошадь снова заржала и попыталась взвиться на дыбы. Эрик едва успел ухватить повод, повиснув на нем всем телом. Девушка соскочила с лошади, отступив на несколько шагов. Кобыла тут же успокоилась. Эрик выругался, выпуская повод.

— Что за?..

— Дай-ка. — Она отодвинула его плечом и начала расстегивать подпругу.

Эрик, поняв, в чем дело, снял седло. Ингрид огладила ладонями чепрак, снова и снова, как будто старалась не пропустить ни одного участка. Эрик придержал узду, когда серая снова забеспокоилась. Ингрид сунула руку под чепрак, помедлила, что-то нащупывая.

Эрик хотел спросить, что там, но услышал конский топот совсем близко за спиной. Обернулся. Хаук остановил рядом своего коня.

— Я начинаю жалеть, что с вами связался, — сказал он, глядя на них сверху вниз.

Ингрид пожала плечами.

— Если хлопот слишком много, я могу уйти.

— Эрик сказал мне то же самое с полчаса назад, — усмехнулся Хаук, слезая с седла. — Но это не ответ. Я знавал людей, которые почему-то всегда оказывались в центре бури, сами того не желая, и умудрялись ее усмирить — но потом приходила новая буря. Знавал и других, которые создавали вокруг себя бури, и горе тем, кто не успевал убраться вовремя. К какой породе относитесь вы?

Эрик невольно задумался. С тех пор, как чистильщики забрали его прямо с защиты магистерской диссертации, он забыл, что такое спокойная жизнь, а потом и вовсе перестал к ней стремиться. Но в какой мере его заботы были созданы им же самим? Ответа не было.

Хаук подошел к кобыле, погладил ее по холке.

— Что случилось, девочка? Такая умница, такая спокойная…

Снова повернулся к Ингрид.

— Бруни, мой оруженосец, просил заменить ее на коня с норовом, более подходящим для воина. Слишком спокойная кобыла, ребенка можно сажать. Или женщину.

— Она обучена под дамское седло? — поинтересовалась Ингрид.

Кобыла положила голову на плечо Хауку. Тот погладил ее по морде, еще и еще раз.

— Спокойная девочка, хорошая девочка… Ну что с тобой? Испугалась? Кто тебя обидел?

Эрик едва удержался, чтобы не поинтересоваться, не хочет ли наниматель спросить, что с Ингрид? Улетела-то она здорово. Потом представил, какое выражение лица у нее будет после «хорошей девочки» и вопроса, не испугалась ли, и едва не рассмеялся. А уж обидеть она сама кого хочешь может. То ли Хаук это понял, то ли рассудил, что раз ни она, ни Эрик не выказывают беспокойства, то и ему волноваться не о чем.

Кобыла заржала, точно жалуясь. Хаук снова ее погладил, посмотрел на Ингрид.

— Управляющий говорит, что под дамское седло не учил. Я собирался, но когда окажемся на месте. В дороге не до того. Аделе она в самом деле подошла бы больше, чем Бруни.

— Но пока Адела на ней не ездит?

Хаук помедлил с ответом.

— Вообще-то это я намеревался расспрашивать. Какого рожна кобыла, с которой до сих пор не было никаких забот, сходит с ума, как только на нее садишься ты? И зачем вы ее расседлали? Что вы искали — или хотели скрыть?

Он стянул чепрак, перекинув его через плечо, погладил лошадиную спину. Выругался, когда рука его остановилась рядом со ссадиной размером с ноготь.

— Немудрено, что она понесла. Вернемся — велю высечь оруженосца. Поленился чепрак расправить как следует.

— Он сам ее седлает или препоручает слугам? — спросила Ингрид.

— Сам.

Ингрид кивнула, задумчиво сведя брови.

— Думаю, оруженосец ни при чем. — Она подняла раскрытую ладонь, на которой лежала колючка дурнишника. — Вот это я нашла, когда залезла под чепрак.

Эрик выругался. Сама она попасть под чепрак никак не могла. И тот, кто сунул туда эту колючку, рассчитал верно — какое-то время она лежала, беспокоя лошадь, но не причиняя резкой боли. Но как только Ингрид откинулась назад, оперевшись на заднюю луку, колючка шевельнулась, впиваясь в спину, и терпение животного лопнуло.

— А еще я думаю, — продолжала Ингрид, — что подобрали ее вовсе не для меня. И просто воспользовались случаем.


Глава 4


Хаук взял колючку с ладони Ингрид, покрутил в пальцах.

— Она могла зацепиться за штанину…

Девушка промолчала. Хаук выругался.

— Кто?

Ингрид пожала плечами.

— И зачем, если, как ты говоришь, эту штуку приберегали для Аделы?

Она снова ничего не ответила. Хаук не дурак, сам поймет. Из дамского седла его жена вылетела бы сразу. Может быть, и не убилась бы, может, даже и без переломов обошлось бы, но тут загодя не скажешь, как и с лестницей. Но если бы рядом была охранница-одаренная?

Эрик догадывался, что Ингрид не успела бы поймать подопечную — она плела медленней и не так чисто, как он, предпочитая меч сложным плетениям. Но никто из пустых не мог этого знать. Так что убрать сперва телохранительницу вполне разумно. Особенно пока второй одаренный торчит где-то далеко позади остальных, развлекая беседой господина, и не сможет ей помочь. Глядишь, потеряв подругу, он откажется от едва начавшейся службы, и все вернется на круги своя. Адела останется без защиты, ее муж — с неясными подозрениями, остальные — уверенными в неудачном стечении обстоятельств. Жаль, конечно, но все мы в руках Творца и на все воля Его…

Так что рискнуть стоило. И кто-то, рискнувший, умел быстро соображать и быстро действовать. Колючка действительно предназначалась для Аделы, но, увидев другую возможность, вредитель ее не упустил. Притом он обладал изрядной долей наглости, провернув дело на глазах у всех, и изрядной же ловкостью, потому что этого никто не заметил.

Кто именно? Да кто угодно.

— Теперь ты веришь Аделе? — спросил Хаук.

Эрик кивнул.

— Да. И теперь это стало личным делом.

Очень личным. Только вот как найти того, кто гадит исподтишка?

Хаук покатал колючку на ладони, о чем-то размышляя. Сунул Эрику.

— Сожги эту дрянь.

Эрик не видел в этом особенного смысла: трава и трава, такой везде полно, но спорить не стал. Зажег между пальцами огонек, испепеляя колючку.

Хаук снова ругнулся.

— Мало забот, так придется вставать на дневку, пока спина у лошади не заживет. Время потеряем.

— Зачем? — изумился Эрик. Погладил кобылу, рассказывая, какая она хорошая девочка. И в самом деле хорошая, если бы она не перепрыгнула через упавшую Ингрид, той пришел бы конец. Брехня это, что лошадь никогда не наступит на упавшего человека. Задержал на полмига руку над ссадиной, собирая плетение. Мелочь. Будь это человек, и возиться бы не стоило.

— Вот и все. — Он забрал у Хаука чепрак.

Тот провел ладонью там, где только что была ранка. Хмыкнул.

— Совсем забыл, что вы и это умеете.

Он похлопал кобылу по боку, отступил в сторону.

— Вообще-то я не слишком разбираюсь в лошадиных болезнях… да и вообще в скотьих хворях, — предупредил Эрик, укладывая чепрак на место. — Но с такой ерундой справиться могу. Еще, наверное, раны, переломы всякие, хотя до сих пор особо не приходилось этим заниматься. Насчет отравлений — не уверен. Плетения не слишком хорошо справляются с ядами.

Нейтрализовать яд плетением не удалось пока никому, хотя бились над этим умы не чета Эрику. Так ничего и не придумали. Разве что поддержать тело, пока отрава не выйдет сама. Да залечить потом повреждения, оставленные ядом. Наверное, об этом не стоило рассказывать пустому, давая ему в руки оружие против себя. Но, с другой стороны, пока они союзники. И лучше уж заранее предупредить, чем обнаружить, что от тебя ждали чуда, а чуда не случилось.

— А если запалить коня, сможешь вылечить? — спросил Хаук.

— Нет. Необратимые изменения в легких. Можно исцелить то, что еще живо, но мертвое — мертво.

Эрик закинул седло на спину лошади. Вообще-то Ингрид бы и сама справилась, подумаешь, пара стоунов, но чего бы и не помочь?

— Дай-ка. — Хаук подвинул его плечом, сам взявшись за подпругу. — А то знаю я вас, одаренных. Во всем, что не касается этих ваших плетений, глаз да глаз нужен. В собственном дворе сортир не найдете, не то что оседлать как следует.

Эрик рассмеялся, спорить не стал. Пусть, если так нанимателю будет спокойней.

— Возвращаемся, — сказал Хаук, закончив. — Я велел нас не ждать, так что догонять придется.

Он одобрительно хмыкнул, увидев, как Ингрид проверяет, хорошо ли затянута подпруга, двинул коня вперед, не дожидаясь, пока Эрик заберется в седло. И погнал хорошей рысью, то и дело досадливо оглядываясь. Видно было, что Хауку очень хочется послать коня в галоп, и только спутники удерживают его от этого.

— Возьми Ингрид и скачи, — сказал Эрик. — Она держится в седле лучше меня.

— Лучше тебя немудрено держаться, — буркнул Хаук. — Болтаешься, как мешок. Поскакал бы но ее кобыла устала. Можем запалить, если погоним, а ты, сам сказал, такое не вылечишь.

Лицо и голос его были спокойными, но глядя на то, как пританцовывает под ним конь, Эрик готов был поклясться, что и всадник места себе не находит.

Как оказалось, волновался Хаук зря. Остальные, продвинувшись вперед на лигу, встали. Стерня давно сменилась некошенными лугами, только дорога по-прежнему выглядела как полоса непролазной грязи, так что люди расположились на траве недалеко от нее.

Стиг, младший из оруженосцев, полулежал на локте, приглядывая за пасущимися конями, рядом с ним сидел Петтер — тот, который пытался огреть Эрика плетью. Сейчас, когда появилось время его разглядеть, стало видно, что он немного старше самого Эрика. Видимо, простолюдин, которого его господин сильно ценил. Хотя бывало, что и благородные до старости ходили в оруженосцах просто потому, что дохода с земель не хватало, чтобы собрать собственный отряд. Эрик мимолетно подумал, что стоит спросить, знатного ли рода два других оруженосца, но с этим можно было не торопиться. В свое время все само выяснится.

Неподалеку от оруженосцев, но в почтительном отдалении от господ, сидели кружком солдаты, пешие и конные, о чем-то беседуя. Точно так же, кружком, собрались у телеги слуги, наслаждаясь тем, что их пока никто никуда не гонит, благо привал намечался короткий.

Трое благородных устроились своим кругом. Адела, поджав ноги, сидела на шелковом ковре: погода стояла теплая, и земля, видимо еще не остыла. На подоле ее черного, шитого серебром платья лежала кипа ярко-розовых цветов, которые девушка собирала в венок. Один, готовый, уже украшал ее голову поверх покрывала. Гарди и Фолки расположились по обе стороны от Адели на складных стульчиках, развлекая ее беседой. За их спинами — на расстоянии достаточном, чтобы не подслушивать господ, но и не так далеко, чтоб не услышать, когда его позовут — растянулся в траве Бруни, оруженосец Хаука.

При виде подъезжающего господина он вскочил, оглядел всех встревоженным взглядом.

— Все обошлось?

Хаук жестом разрешил ему снова сесть. Соскочил с седла — Эрик подумал, что старость подкрадется к нему еще нескоро.

— Да, все целы. — сказал Хаук. — Оса, наверное, укусила, вот и понесла. Все обошл…

Он замер, уставившись на розовые цветы в руках жены. Эрик проследил за его взглядом, выругался про себя. Адела, как раз закончив второй венок, с улыбкой протянула его мужу.

— Выбросьте эту гадость! — рыкнул Хаук.

Она так и замерла, с протянутыми руками. Эрик спешился, подошел к ней.

— Позвольте, госпожа.

Взял венок сквозь рукав дублета. Губы девушки задрожали, глаза наполнились слезами. Эрик бесцеремонно снял второй венок с ее головы, так же, через рукав. Адела растерянно вскрикнула. Оба мужчины, сидевшие рядом с ней, вскочили, хватаясь за мечи. Эрик не обратил на них внимания, соображая, как бы собрать цветы с подола, не вляпавшись…

— Как ты смеешь, — начал Фолки, шагая ближе к Эрику.

— Стоять всем, — рявкнул Хаук.

Фолки замер, недоуменно глядя на зятя. Тот, стянув с рук перчатки, передал их Ингрид.

— Отдай Эрику, пусть соберет все и сожжет. Гарди, Фолки, поднимайте людей. И пусть освободят место в телеге для Аделы, поводья она держать не сможет.

— Почему? — вскинулась девушка. — Я…

— Делайте, как я сказал. — буркнул Хаук. — Наотдыхались.

Эрик, собрав, наконец, проклятые цветы, развернулся к нему.

— Командуй дневку. Пока еще можно хоть что-то исправить.

— Разве еще можно что-то исправить? — Хаук проглотил ругательство. — Совсем недавно ты говорил…

Он осекся. Правильно, незачем всем знать, что с ядами дар справляется плохо. Незачем самому вкладывать оружие в руки убийце.

— Что я сделала не так? — еле слышно спросила Адела, глядя на мужа снизу вверх, губы ее дрожали. — Почему вы сердитесь? Зачем…

— Прошу прощения за бесцеремонность, госпожа, — Эрик перехватил ее руку, потянувшуюся к цветам. — Не трогайте их больше. Они ядовиты.

Адела ахнула, прижав ладонь к губам. Ингрид мигом оказалась рядом, осторожно прикоснувшись к запястьям, отвела ее руки от лица.

— Хаук, объяснись, — сказал Фолки. — Ты обидел и напугал мою сестру.

— Нет, это ты объяснись, — прорычал Хаук шагнув навстречу шурину. — Почему я не могу на полчаса оставить свою жену под твоим присмотром без того, чтобы она не вляпалась в ядовитую дрянь?

— Что значит «ядовитую»?

— То и значит. Еще скажи, что ты не знал.

— Ты хочешь меня в чем-то обвинить? — взвился Фолки.

— Хватит! — влез между ними Гарди. — Это я скомандовал привал. Фолки, никто никого не хотел ни в чем обвинить. — Он снова повернулся к племяннику. — Или вини меня.

— Не лезь под руку.

— Хватит, я сказал! — Дядя мог рычать ничуть не хуже племянника. Мужчины замерли, буравя друг друга взглядами.

И в наступившей тишине очень громким показался голос Ингрид, все еще сидевшей на корточках напротив Аделы.

— Вы нюхали эти цветы?

— Да. Такой чудесный запах… — Она уставилась на Ингрид так, будто подозревала, что ее пытаются обмануть. — Они правда ядовитые? Но ничего ведь не случилось?

Адела оглядела мужчин, словно ища у них защиты. Ингрид едва заметно улыбнулась.

— Мы постараемся, чтобы все обошлось, госпожа…

Она перевела взгляд на Хаука, медленно убравшего руку с меча.

— Эрик прав. Командуй дневку. Еще мне понадобится шатер, чтобы твоя жена могла укрыться от лишних глаз, мыльный корень, смыть сок, насколько возможно. А потом ей нужно будет отдохнуть.

Она вопросительно посмотрела на Эрика, дескать, ничего не упустила?

— Все правильно, — кивнул он. Добавил еле слышно. — Следи за дыханием и зови меня, если что.

— Останавливаемся до завтра! — рыкнул Хаук. Перевел взгляд на оруженосца. — Иди, передай слугам.

Шагнул к Эрику, все еще державшему цветы.

— И сожги, наконец, эту гадость! — Он огляделся, ткнул пальцем в скопление высоких стеблей, покрытых такими же крупными розовыми цветами. — И это тоже, — Добавил в сердцах. — Откуда только взялось? Он же по весне цветет.

— Может быть, осень неуместно теплая, — сказала Ингрид.

— Теплая… — еле слышно повторил Хаук, повысил голос: — Слушайте все! Хорошенько запомните вот эти цветы. — Он снова ткнул пальцем в растения. — Обычно он цветет поздней весной и летом. Никогда, ни за что их не трогайте, если не хотите покрыться волдырями, как от ожогов! И не давайте их скоту. Листья тоже лучше не трогать, особенно в летнюю жару. Все слышали? А теперь за дело.

Вокруг засуетились, одни начали распрягать лошадей, другие стали стаскивать вещи с телеги. Эрик бросил венки в стебли, поджег. Какое-то время казалось, что горит лишь воздух, а растение остается невредимым. Наконец, начали скукоживаться, чернея, цветы.

Эрик огляделся. Адела так и сидела на земле, Ингрид, присев рядом, что-то негромко говорила. Адела всхлипнула, и ткнулась лицом ей в плечо.

Эрик встретился взглядом с Гарди. Указал глазами на Аделу, потом на Хаука. Гарди кивнул, шагнул к племяннику. Тронул за плечо.

— Иди к жене и успокой. Ты и правда напугал ее.

— Меня кто успокоит? — буркнул Хаук, поманил Эрика жестом.

Но даже когда тот подошел, помедлил, прежде чем еле слышно спросить:

— Останутся шрамы? На лице?

Он провел пальцем поперек лба, как будто очерчивая венок.

— Это все, что тебя волнует? — не удержался Эрик. Не его дело судить других, но…

— Не учи меня, сопляк! — Хаук поглядел на жену, снова понизил голос. — А что беспокоит тебя?

— Она сказала, что запах чудесный. Значит, нюхала долго. Может, повезет, все-таки сейчас не настолько жарко, как летом. А может…

А, может, ядовитые испарения обожгли не только руки и лицо, но и дыхательные пути.

Хаук выругался, поняв, почему Эрик не договорил.

— Когда ты будешь знать точно?

— К вечеру. Если у нее высокая чувствительность, и начнется крапивница и отек, — раньше. Но будем надеяться, что все обойдется.

Хаук горестно покачал головой.

— Кому только пришло в голову остановиться здесь!

— Мне, — проговорил Гарди. — Пора было сделать привал, Адела сказала, красивое место, так почему бы и не здесь? Ей понравились эти цветы. Кто же знал… У нас они не растут.

Хаук, махнув рукой, прошел мимо него к жене. Отодвинул Ингрид, опустился на траву рядом, провел пальцем по щеке Аделы, стирая слезинку. Негромко заговорил. Ингрид отступила на несколько шагов, но не ушла.

Эрик не стал слушать, что говорит Хаук. Тоже, небось, считает зазорным при всех обнять и утешить. Одаренных пустые считали распутными лишь за то, что те позволяли себе прилюдные нежности. Но что может лучше успокоить напуганную женщину, чем надежные мужские объятья и заверения, что все будет хорошо?

Эрик отвернулся, размышляя, кого бы попросить поторопить слуг. Едкий сок следовало смыть с кожи как можно скорее, а за всей этой суетой и спорами время уходило. Ингрид, кажется, тоже об этом подумала, потому что наклонилась к Хауку, негромко о чем-то спросила. Тот поднял голову, рявкнул на проходящего слугу, и через несколько мгновений Ингрид, подставив локоть Аделе, повела ее в сторону, от суеты. Следом семенила служанка с пустым ведром. Хотя бы руки и лицо умоет, уже хорошо. Жаль, дыхательные пути так не промыть.

Аделу Эрику было искренне жаль. Хотела порадоваться, а вышло… Он отвернулся от женщин — в конце концов, Ингрид действительно неплохо разбирается в исцеляющих плетениях, как и все чистильщики. В неведомой глуши за целителем не пошлешь. А если она с чем не справится, позовет. Место открытое, народа много, опасаться нечего, можно пока не присматривать.

И оказался нос к носу к Гарди, пристально его разглядывающим.

— Хаук прожил в этих краях много лет, — сказал Гарди. — Но откуда про эти цветы знаете вы? Ты и твоя спутница? Вы одеты не как здешние наемники.

Эрик припомнил, что сражавшиеся в приграничье одевались вычурно и броско. Поговаривали, что одно время знать, недовольная тем, что какие-то мечи носят яркие шелка и тончайшую шерсть, пыталась уговорить короля запретить им это особым эдиктом. Точно так же как предшественник его величества повелел крестьянам одеваться только в коричневое, черное и серое, и запретил носить желтое всем, кроме особ королевской крови. Впрочем, учитывая, что пряность, из которой добывали желтую краску, привозили с востока, и стоила она неописуемых денег, остальным желтые одежды все равно были не по карману… Однако нынешний король, прозванный Разумником — и пусть Творец продлит его дни — в ответ на наущения придворных, по слухам, лишь рассмеялся и сказал, что жизнь наемника коротка и полна опасностей, так путь украшают ее как считают нужным.

Вербовщиков из Приграничья было видно за версту, но наемники внутренних земель в дорогу предпочитали одеваться немарко и удобно, а в городе — как и приличествует добропорядочному горожанину, в меру достатка и приличий. Так что Эрик с Ингрид действительно не походили на тех, кто в приграничье давно и знаком со здешними опасностями. Даже если не обращать внимание на свежие прорехи в одежде.

— Мы три года сопровождали одного купца по восточным землям, — сказал Эрик. — Там росли такие цветы. Мы тоже не знали о них, впервые столкнувшись. Венков, правда, не плели, но как-то устроили привал на поляне, сплошь заросшей ими.

Он усмехнулся, припомнив, как один из охранников не нашел ничего лучшего, чем присесть в эти высокие стебли по нужде. Вечером над бедолагой ржали всем отрядом, забыв о собственных болестях. Даром что и остальные щеголяли волдырями, но не на заду же!

Поначалу, впрочем, Эрику и остальным одаренным было не до смеха. Прежде, чем появились первые волдыри, прошло полдня, и поначалу никто не понимал, что случилось, и откуда вдруг взялись ожоги. А четверо одаренных не покладая рук залечивали язвы, оставшиеся после волдырей. Шрамы наемников не пугали, но караван должен был двигаться дальше, для торгового человека любая непредвиденная остановка — потеря денег. А какое там двигаться, когда все в язвах, точно прокаженные?

— Ты слишком молодо выглядишь для человека, три года сопровождавшего купца, — сказал Гарди.

— Я рано начал, — ухмыльнулся Эрик. Добавил: — Могу показать рекомендации, когда расположимся. К слову, мне оставаться среди солдат или слуг?

— Нет, будешь с нами и оруженосцами, — сказал Гарди. — И рекомендации я посмотрю. Но сперва покажи еще раз, как выглядят эти растения. Без цветов ведь они тоже опасны?

— Да, особенно в жару.

Эрик огляделся и повел его к краю появляющегося лагеря. Подумав немного, спросил.

— И все же, почему вы решили остановиться? Хаук говорил, что велел нас не ждать.

— А до того он велел встать на привал, когда солнце будет в зените. Лошади и люди должны отдыхать. Так что я в любом случае искал место для привала… К слову, насколько все это серьезно? Хаук… обеспокоен, а в таком состоянии он теряет способность внятно изъясняться.

Эрик сказал бы, что Хаук напуган. То, что поначалу выглядело как блажь новобрачной, превратилось в серьезную угрозу, и возможно, не только для Аделы. И Гарди несомненно видит, что творится с его родичем. Но насколько искренне его беспокойство? И насколько откровенным можно с ним быть?


Глава 5


— Насколько серьезно состояние Аделы, сказать не могу, — произнес Эрик, делая вид, будто не понимает намеков благородного, дескать, скажи что ты сам думаешь обо всех этих случайностях. Его наняли как довесок к женщине-охраннице, почти оскорбление, между прочим, с точки зрения благородных. Так что он сражается, когда велят, лечат, когда велят, не лезет не в свои дела и не размышляет особо. Думает пусть лошадь, у нее голова большая.

Он остановился у высокого куста с листьями причудливой формы, будто изрезанными.

— Растение, которое она так неосторожно оборвала — вот так оно, кстати, выглядит без цветов — оставляет глубокие ожоги.

Эрик добавил в голос интонации профессора, читающего лекцию школярам.

— Коварство его в том, что ожоги заметны не сразу, как, скажем, после крапивы, в которую никто не сунется добровольно, раз ее коснувшись. Обычно волдыри появляются спустя полдня. И, лопнув, оставляют после себя глубокие язвы, которые заживают очень долго. — Как долго они заживают без вмешательства плетений Эрик сам не проверял, местные через толмача рассказали. Заодно — и о других гадостях, растущих в округе с попустительства Творца. — …и часто заканчиваются рубцами. Но насколько силен ожог, невозможно сказать, пока он не проявится.

Гарди рассмотрел листья, явно запоминая. Оглядел окрестности.

— Выходит, мы застряли надолго? Но здесь нет воды… Значит, нужно найти место для Аделы в обозе. Если ее руки и лицо покроются язвами и волдырями, ехать верхом она не сможет. — Гарди помолчал. — И, выходит, невестке дорого обойдется мое решение остановиться здесь? — Он ругнулся. — Знал же, что нельзя идти на поводу у женщин! «Как красиво!» — передразнил он. — И я, дурак старый…

Эрик поджег и это скопление опасной дряни, чтобы никто из своих не вляпался. Без цветов растение выглядело совсем не так приметно. Спросил:

— Адела просила остановиться именно здесь? Или кто-то еще?

— Она вообще ни о чем не просит. В смысле, прямо не просит. При людях. Что у них наедине творится, я не знаю. — Гарди усмехнулся. — Хотя чего там не знать. Ночная кукушка всегда дневную перекукует. Неудивительно, что она из Хаука веревки вьет. Я бы на ее месте тоже своего не упустил.

Эрику подумалось, что чересчур многие сегодня почему-то решили избрать его наперсником. Сперва Хаук, теперь его дядя… Осталось только Фолки начать жаловаться на жизнь. Адела, если и будет плакаться, то, скорее всего, в плечо Ингрид. Впрочем, Аделе сегодня вечером будет не до откровений. Может, все же обойдется только ожогом кожи? С ним справиться нетрудно…

— … Адела сказала, что очень красиво, а я подумал, что все равно ищу место для привала. Людям и коням пора отдохнуть. Впрочем, я уже это, кажется, говорил. — Гарди поморщился. — Хаук тоже хорош, мог бы и предупредить, что здесь этакая дрянь растет.

Может быть, происшедшее и случайность. Цветы яркие. Тогда, пять лет назад, на них и многие мужчины обратили внимание. Он сам чуть букет не нарвал, внезапно сообразив, что никогда не дарил Ингрид цветов. Все больше удобное, да практичное. Добрый нож там, дорожную сумку, легкую и прочную. А цветы как-то не приходилось. Потом вспомнил, что в дороге ей некуда будет деть этот веник, да и вообще… Повезло.

А, может, происшедшее сегодня и не случайность.

— А до Аделы никто ничего такого не говорил? — поинтересовался Эрик. — Красиво, дескать. Цветы эти яркие…

— Вроде нет. Или… — Гарди посмотрел Эрику в лицо. — Только не говори, что они и тебя убедили, что страхи моей невестки не напрасны! Хаук правильно сделал, не оставив ее дома, иначе к возвращению обзавелся бы ветвистыми рогами. Но она капризничает, он потакает. Доиграется до того, что Адела совсем распояшется, и придется учить ее плетью.

Эрик пожал плечами.

— Я ничего не знаю о страхах вашей невестки. Это дела вашей семьи. Я охранник. Хаук просил помочь Ингрид, пока нет настоящего дела, она же не может смотреть во все глаза круглосуточно. И раз мне платят за то, чтобы я был настороже, значит, я должен быть настороже. — Он помолчал, рассеянно добавил: — Хотя все это ерунда, конечно… Но все-таки о чем шла речь перед тем, как ты решил, что стоит остановиться именно тут? Если это не семейные дела.

— Кто же обсуждает семейные дела при оруженосцах? — фыркнул Гарди.

Только что он обсуждал их вовсе с посторонним. Все-таки было у дяди с племянником нечто общее: разозлившись или досадуя, оба становились слишком откровенными. Да, таким точно нечего делать при дворе.

Гарди нахмурился, припоминая.

— Сперва то ли Стиг, то ли Бруни… кто-то из сопляков, словом, сказал, что здесь совсем не так, как дома. У нас леса непролазные, не успеешь поле выжечь, снова зарастает. А тут, куда ни посмотри, поле кругом, до самого горизонта.

Эрик бы сказал, что не совсем так — вон, примерно в лиге отсюда темнеет полоса леса. С лошадиной спины ее трудно не заметить. Интересно, водятся ли там лихие люди? В окрестностях Белокамня, где он прожил последние пять лет, таких хватало. Но там купцы сновали туда-сюда. добыча богатая. А здесь? Хаук в историю про разбойников, кажется, поверил, не поверил только в то, что стычка произошла задолго до их встречи.

— Сказал, что много земли, — продолжал Гарди. — Знай паши.

— Они из простых? — спросил Эрик. — Оруженосцы?

Вряд ли благородный стал бы размышлять о том, как пахать поле.

— Бруни простолюдин, попросился к брату на службу, год назад или около того. Незадолго до мора. Оказался смышленым. Так что, когда Хаук вступил во владения замком, я посоветовал взять парня оруженосцем. Раньше-то Хаук сам управлялся, а теперь никак… Стиг из благородных, сын соседа. Получит титул в свой черед, если доживет.

Гарди отвернулся от догоревшего куста, неторопливо побрел в сторону лагеря. Эрик двинулся следом.

— Словом, кто-то из них двоих сказал про поля, — продолжал Гарди. — Бруни, наверное. Фолки на это ответил, что ему больше по душе леса. Охота на его землях хороша. Олени, волки, кабаны. А тут на кого охотиться, на перепелок разве? Стиг — вот это точно он — сказал, что на перепелок тоже весело. И завел про соколов отца. Про них он может вещать бесконечно, пока не прикажут заткнуться, и Бруни, чтобы его перебить, сказал, что тут, наверное, и соколы не соколы, а что-то другое. Потому что здесь все вроде, как у нас: деревья, цветы, а посмотришь пристальней — совсем не похоже. И вот тогда-то Адела сказала, дескать, красиво…

Он помолчал, качая головой.

— Но мне кажется, на самом деле тебе неинтересен наш разговор. Просто ищешь повод уйти от ответа. Во что моей невестке обойдется моя беспечность? Придется носить вуаль до конца жизни?

— Нет. Ингрид об этом позаботится. Я больше опасаюсь отека… один из наших людей тогда начал задыхаться прямо на поляне. Раздуло лицо и шею.

А еще одного парня раздуло вечером, когда полезли волдыри. Сперва жаловался, что печет горло, потом начался кашель, а после перестало хватать воздуха. Тоже пришлось повозиться.

— И чем это закончилось?

Эрик улыбнулся.

— В отряде было четверо одаренных. Но чтобы с этим справиться, оказалось достаточно одного. Думаю, и у Ингрид получится. А, если что — меня позовет.

— Ты же сказал, что боевик.

— Еще я сказал «немного целитель». Так что мы вдвоем постараемся, чтобы все обошлось.

Он коротко поклонился Гарди.

— С вашего позволения.

Похоже, все-таки случайность. В конце концов, девушки любят цветы, а на коротком привале занять себя особо нечем, так почему бы и не сплести венок? Но очень неприятная случайность. И очень несвоевременная.

Место было не узнать: посреди поля выросли четыре шатра: два поменьше — разноцветные, еще один, побольше — из парусины. Слугам, судя по всему, полагалось спать под телегами. Эрик задумался над тем, где ночевала в пути служанка Аделы — как ее звали, к слову? Наверное, хозяйка отгородила ей место в шатре. Как же благородной даме без служанки с постели подняться?

Бруни, оруженосец Хаука, расседлывал коня господина. Конь Эрика и кобыла Ингрид, еще не расседланные, стояли привязанными к телеге. Эрик направился к ним. Едва ли Ингрид отпустят далеко от Аделы в ближайшее время. Так что придется заняться ее кобылой. Вообще-то можно было дать монетку оруженосцу или кому-нибудь из слуг. Но в походе Эрик предпочитал заботиться о своей лошади сам. В собственной добросовестности он был уверен, а вот в усердии чужих слуг — далеко не всегда.

Он снял седло и чепрак, старательно растер спину коня пучком травы. Оруженосец Хаука наблюдал за ним с любопытством, но поначалу помалкивал. Осмелился заговорить, только когда Эрик занялся кобылой Ингрид.

— Не знаю, что с ней случилось сегодня, — сказал Бруни. — Хвала Творцу, все обошлось.

— Оса, наверное, — повторил Эрик ложь Хаука. — Испугалась.

— Да. Это могло плохо кончиться… Никогда не видел, чтобы женщина так отлично держалась в седле. Любая другая упала бы сразу.

— А много ты видел женщин, ездящих по-мужски? — усмехнулся Эрик.

Ингрид говорила, что не понимает, как благородные умудряются держаться в дамском седле с одним стременем. Точно на насесте балансируешь. Ее, как и самого Эрика, научили ездить верхом уже в университете, и там преподаватели считали дамскую посадку одной из множества благоглупостей, принятых среди пустых.

— Ни разу не видел. Выглядит… — Оруженосец осекся, смутившись.

— Чудовищно неприлично, понимаю.

— Я вовсе не то хотел…

Эрик рассмеялся. Бруни обиженно затих. Но, похоже, долго молчать он не умел.

— Простите, если я сказал что-то не то. Просто я никогда не видел одаренных. Только слухи…

Эрик пожал плечами.

— Да ничего. Мы крутимся в своем кругу и забываем, что другие мыслят иначе и иначе на нас смотрят. Так же как и вы, благородные.

— Я не благородный. Но надеюсь им стать, если на то будет милость Творца.

— Так же, как дед твоего господина?

Бруни кивнул:

— Получилось у него, почему бы и не попытаться мне? Взять титул самому, раз не достался при рождении.

— А ты хорош с мечом?

Парень снова смутился.

— Покойный господин велел сенешалю, господину Гарди, меня учить. Но тот часто занят. Люди его отряда — и отряда господина Хаука — учат меня, когда им скучно и хочется развлечься. Говорят, что я делаю успехи, но…

— Но хотелось бы, чтобы кто-то занимался с тобой постоянно, а не время от времени? — Эрик огляделся и сменил тему. — Давай-ка напоим лошадей. Тащи ведра.

Бруни кивнул, то ли отвечая на вопрос, то ли соглашаясь с тем, что лошадей нужно напоить. Встряхнулся.

— Но как…

— Тащи.

Уж его-то конь заслужил воду после этакой пробежки. Да и кобыла Ингрид.

— А зачем вы носите меч? — спросил оруженосец, снимая два привязанные к телеге ведра.

— Затем же, зачем и все. Чтобы защитить себя и тех, кто мне дорог. Чтобы добыть золото и славу.

Ведра начали наполняться водой. Оруженосец вытаращил глаза:

— Вы можете подчинять себе огонь… воду… говорят, что и ветер, и плоть. Зачем вам меч?

Эрик пожал плечами.

— Плетения не всесильны. Как и сталь. Иногда лучше одно, иногда другое.

— Простите, господин, — подал голос возившийся рядом Стиг. — Не могли бы вы добыть воды для лошадей моего господина? И для остальных? Если это не слишком трудно. Трава, конечно, сочная, да и работали они не весь день. И все же…

Эрику было нетрудно. Наверное, где-то не слишком далеко отсюда должен быть ручей или река, но так уж вышло, что встали невесть где. А скотина вовсе не виновата в людской глупости. Если что, можно и слугам помочь с водой для обеда. Хотя для людей наверняка припасено вино или пиво…

— А вы хороши с мечом? — не унимался Бруни.

— Средне. Но жизнь он мне пару рас спас, — сказал Эрик, уже понимая, каким будет следующий вопрос.

— А вы не могли бы… ну, учить меня? Если это не слишком нагло с моей стороны. Когда нет других дел, конечно.

— Могу. Но лучше бы тебе попросить об этом Ингрид.

— Вы смеетесь надо мной? — вскинулся парень.

— Я совершенно серьезен.

Опять он забыл, что у пустых все по-другому. Всю жизнь вокруг были такие же как он — сперва в университете, потом у чистильщиков. да и в Белокамне. Что ж, теперь придется вспоминать, что одаренных мало и их обычаи мало кому понятны. Хотя чего тут непонятного, все разумно и просто. Каждый делает то, что считает нужным, и то, что у него хорошо получается. Вот и все.

— Вы не можете быть серьезны, — встрял Стиг. — Разве можно чему-то научиться у женщины? Да и вообще… Зачем вы позволяете ей носить меч? Это не игрушка и не украшение.

Эрик расхохотался.

— Моли Творца, чтобы тебе никогда не пришлось скрестить клинки с этой женщиной. Игрушка, скажешь тоже.

Парни недоверчиво вытаращились на него. Эрик не стал объяснять, что Ингрид год провела в приграничье и еще год — среди королевских гвардейцев, а потом пять лет учила клинку новичков-чистильщиков. Подхватил мешок с вещами и пошел искать Ингрид, все еще хихикая.

Она уселась на землю, неподалеку от входа в разноцветный шатер, скрестив ноги и бросив рядом свой мешок. Эрика это неприятно кольнуло.

— Тебе не нашли места? — спросил он, усаживаясь рядом.

— Хаук сказал, что устроит меня вместе с благородными и с тобой — на то время, когда с женой будет он.

Эрик кивнул. Хорошо.

— Да, Гарди мне обещал то же самое, но я не спросил про тебя. Думал, будешь при Аделе. Как она?

Ингрид пожала плечами.

— Что могла — сделала, теперь только ждать.

Насколько сильным окажется ожог и ограничится ли он кожей, станет ясно чуть позже. Может, и обойдется. Все-таки не лето, когда эти цветы опасней всего. Хотя и сейчас Эрику было жарко просто в дублете без плаща.

— А ты уже устроился? — спросила Ингрид.

— Чего мне устраиваться? — Он усмехнулся, обводя глазами лагерь. — Мешок с исподним — и то ты из дома вынесла. А меч при мне.

Огляделся еще раз — оруженосцы уже стреножили коней и отпустили бродить. На ночь, наверное, к телеге привяжут…

— Хаук велел отнести наши вещи в шатер благородных, — сказала Ингрид. — Еще спросил, почему у нас их так мало. Даже плаща теплого нет.

— И что ты ответила?

Надо же знать, что врать, если придется.

— Что плащи в мешках.

Эрик рассмеялся. Ответ был совершенно точным — и совершенно ни на что не отвечал.

— И все?

— А больше он не спрашивал.

Вообще-то у них были собраны вещи в нормальные сумки для похода, не только с плащами и запасами еды, но и с меховым одеялом, под которым можно уместиться вдвоем — так теплее, а так же с пологом, топориком и множеством других мелочей, без которых походная жизнь куда как трудна. Но приготовленное осталось в их — теперь уже точно не их — доме в Белокамне. А эти два мешка, что Ингрид успела ухватить прежде, чем сигануть из окна — только-только чтобы несколько дней протянуть. На тот случай, если уходить придется внезапно и с боем, как и получилось на самом деле. Плащи, смена одежды и белья, топорик, запас сухарей на несколько дней, фляжка с вином, миски, кружка с ложкой да котелок. А еще бинты, лекарский нож, да кое-какие снадобья, которые не везде добудешь. И все. Повезло, что Ингрид выплела проход сюда, а не на дальний север, мигом околели бы. Впрочем, она наверняка об этом подумала прежде, чем плести…

Но надо будет сговориться, что отвечать, когда Хаук начнет расспрашивать по-настоящему. Пока ему было не до того, он занят женой, но когда-нибудь это время настанет. Потому непременно нужно будет подумать. Чуть позже.

Эрик зевнул, едва не вывихнув челюсть: поспать сегодня не удалось, провозился до утра с роженицей. Почему-то роды чаще начинаются под вечер, а то и глубокой ночью, и эти были не исключением. В перипетиях последних часов усталость почти не чувствовалась, но стоило сесть и расслабиться, как тут же начали закрываться глаза.

Он глянул на солнце — только-только к полудню дело идет. Значит, надо встать, бросить вещи там, где ему скажут, а потом найти себе дело. В походных лагерях для каждого есть дело, несмотря на слуг.

— Давай я тебя сменю, иди, устройся пока, — сказал Эрик. — И отдохни.

— Я-то ночью спала, — улыбнулась она. — Подожду, на случай, если Аделе станет хуже.

Эрик кивнул.

— Тогда и я с тобой подожду.

Солнце пригревало — куда там лету в Белокамне! Он растянулся прямо на траве, подложив под голову мешок с вещами. Закрыл глаза. Шевелиться не хотелось. Думать о плохом тоже. Может быть, все обойдется: ожоги ограничатся кожей, волдыри затянут, не прилагая особых усилий.

Ингрид потрепала его по волосам.

— В самом деле, иди поспи.

— Нет, — протянул Эрик, не открывая глаз. — Не хочу никуда идти. Тут хорошо: солнышко светит, ветерок дует, ты сидишь…

Он бы с куда большим удовольствием пристроил голову не на мешке, а у нее на коленях и дремал, пока тонкие пальцы бездумно перебирают ему волосы. Но если он устроится так, благородных удар хватит, а их люди сочтут Ингрид шлюхой и попытаются добыть благосклонность. Она, конечно, быстро и доходчиво объяснит самым настырным, в чем их ошибка, но возмездие будет чересчур необратимым. Так что не стоит дразнить остальных…

Но едва он устроился по-настоящему удобно и задремал, из шатра закричал Хаук, зовя Ингрид.


Глава 6


Ингрид поднялась — вроде бы не торопясь, но удивительно быстро. Исчезла за пологом. Эрик сел, навострив уши, сон разом слетел. Похоже, случилось именно то, чего он опасался. Что за дурной у него язык, что ни скажет, так непременно накаркает? Одно время он даже зарекался озвучивать любые сомнения — но и это не помогло. Как подумаешь о какой-нибудь гадости, так она непременно случится. Вот и сейчас…

Ничего, Ингрид должна справиться. Но ее голос, донесшийся из палатки, Эрику не понравился. Кто-то, кто ее не знает, сказал бы, что девушка говорила спокойно и уверенно. Но за годы, проведенные вместе, Эрик научился различать, когда она в самом деле безмятежна, а когда только делает вид. Ингрид будет сохранять спокойствие даже на эшафоте, это у него самого все по лицу можно прочитать с полувзгляда. Но, судя по тону, ей очень не нравилось то, что она увидела в палатке. И еще она не была уверена, что сможет с этим совладать.

Эрик прикрыл глаза, опершись локтями о колени. Ингрид не будет упорствовать, если поймет, что не справляется. Позовет. Но пока можно урвать минуту-другую покоя…

Размечтался.

— Вам плохо, господин? Чем-то помочь?

Эрик выругался про себя, пожалев, что пока не научился узнавать все окружение Хаука по голосу. Пришлось открывать глаза и смотреть, кто там такой заботливый, мать его так и разэтак…

Бруни. Ругаться расхотелось. На лице парня читалось искреннее беспокойство, как и когда Эрик возвращался с Хауком и Ингрид, которая чуть не разбилась.

— Все хорошо. Просто решил подремать, — сказал Эрик.

Оруженосец ему нравился — может, смышленым лицом, а, может, потому, что они были почти тезками. Когда-то Эрика звали так же — но, оказавшись в университете, он решил сменить имя. Чтобы не осталось вовсе ничего общего с прошлой жизнью, в которой кличку «ублюдок» он запомнил прежде имени, а драться научился едва ли не раньше, чем получил право сменить детскую рубашонку на штаны.

Хотя Бруни едва ли рос в деревне. Говор не тот — Эрик не удивился бы, узнав, что парень грамотен. И все же простолюдин. Надо будет как-нибудь расспросить, откуда он родом и кто растил. Гарди сказал — сам пришел на службу проситься. Не каждый на такое решится. Можно ведь и плетей получить за наглость.

— Господин Хаук велел показать вам место, — не унимался тот. — С остальными благородными, вон в том шатре. Пойдемте…

— Я не благородный. И хочу отдохнуть.

— В шатре вы сможете лечь и отдохнуть, пока слуги не подадут еду.

Это уже становилось утомительным.

— Мне нравится сидеть тут. Здесь удобней размышлять о вечном.

— Прошу прощения?

Эрик вздохнул. Посмотрел на него снизу вверх, постаравшись придать лицу приветливое выражение.

— Когда мне понадобится помощь, я ее попрошу. Спасибо. — Эрик сунулся в кошель на поясе, протянул оруженосцу медяк. — У тебя наверняка полно дел, займись ими. А я займусь своими.

Он хотел было добавить, что благодарен за заботу, но из шатра выглянула Ингрид, и, встретившись с ней взглядом, Эрик молча поднялся и нырнул под полог.

Хаук сидел рядом с женой, накрыв ее руку своей. Для непривычного человека зрелище наверняка было жутким. Адела упиралась руками в колени, подавшись вперед. Один ее глаз заплыл, превратившись в щель, губы раздуло на пол-лица. Дыхание казалось тяжелым, свистящим. Кожа — там, где ее не затронул отек, стала бледной почти до синевы, а когда Эрик коснулся запястья девушки, то едва нащупал пульс — сердце билось слишком быстро и слишком слабо.

— Я убрала отек, но через пять минут все началось снова, — сказала Ингрид. — И… словом, сам видишь. В тот раз было не так.

Да, тогда Эрик справился один.

— И я приказал позвать тебя, — сказал Хаук.

— Покажи, — попросил Эрик.

Ингрид собрала плетение. Убрала отек, подправила ритм сердца, чтобы билось сильнее и медленнее. Адела, глубоко вздохнув, распрямилась, перестав опираться на колени. Лицо начало приобретать нормальный вид.

Эрик кивнул.

— Все правильно.

Все, как и должно быть. А через полминуты один глаз Аделы снова стал уже второго. Пока совсем ненамного. Но это пока. И снова ослабел пульс.

Эрик собрал плетение, удаляя лишнюю воду из тканей. И еще раз. Наверное, в этом не было ничего удивительного — причину ведь они не убрали, сколько-то едкого сока успело впитаться в кожу. Просто ему ни разу не приходилось сталкиваться с настолько сильной реакцией.

— Значит, будем плести по очереди, — сказал он. Улыбнулся Аделе. — Все будет хорошо, госпожа. Это пройдет.

Еще бы он сам был в этом так уверен.

Эрик не знал, сколько они провозились, сменяя друг друга. Похоже, несколько часов, потому что едва им все же удалось справиться с отеком и восстановить дыхание, едва стало казаться, что все хорошо, и можно пока оставить Аделу с мужем, как кисти рук молодой женщины покрылись волдырями, будто на них брызнуло горячим жиром. И такие же волдыри полезли на лице, причем не только на лбу, где кожи коснулся венок, но и вокруг носа… Точно, сунулась носом в букет прежде, чем плести венок. Но волдыри — полбеды. Голос Аделы снова сел, а сама она начала хвататься рукой за горло, как делает больной, когда оно саднит после простуды. Только сейчас это была не простуда. Эрик мысленно выругался — снова накаркал, похоже, нужно вовсе разучиться думать. И в который раз потянулся к плетениям.

Надо отдать Аделе должное — она держалась молодцом. Там, где на ее месте почти любая рыдала бы, рассказывая, как ей плохо и страшно, а ей в самом деле было плохо и страшно, она не произнесла ни слова жалобы. Хаук тоже молчал. Поначалу метался по шатру: четыре шага из конца в конец, резкий разворот, четыре в другую. Эрик, которого злило это мельтешение, рыкнул на него, презрев все приличия — дескать, шли бы вы, господин, заниматься неотложными делами, каковых наверняка накопилось преизрядно, и нечего тут метаться, пугая жену и раздражая целителей. Хаук, вопреки ожиданиям, не огрызнулся в ответ, но и не ушел. Снова сел рядом с женой, взяв ее за руку. Та слабо улыбнулась.

— Простите, что доставила вам столько хлопот.

— Это я виноват, что не предупредил загодя. Я провел в этих местах много лет, а откуда было знать вам?

Потом в шатре надолго повисло молчание. У Хаука хватило ума не дергать остальных бессмысленными вопросами наподобие «как долго это будет продолжаться» и «точно ли все обойдется». Аделе, то и дело снова начинавшей хватать ртом воздух, было не до разговоров, Ингрид не любила болтать без цели и смысла, а Эрик слишком устал. Плетения слушались, больной не становилось хуже — вот и ладно.

Потихоньку «не хуже» стало превращаться в «лучше», а потом и в «совсем хорошо». Наконец, Эрик прошелся еще раз диагностическим плетением и улыбнулся.

— Ну, вот и все. Теперь только отдохнуть, и все будет хорошо. Зовите служанку, чтобы помогла вам раздеться, потом Ингрид поможет вам уснуть, а я больше не нужен.

— Спасибо, — прошелестела Адела. Перевела взгляд на Ингрид. — И вам. И простите.

— Не стоит, — сказал Эрик. — Когда-нибудь вы будете пересказывать внукам эту историю и смеяться, как мы с Ингрид смеемся, вспоминая, каким образом узнали свойства этого цветка.

Она слабо улыбнулась в ответ. Эрик вопросительно глянул на Хаука.

— Далеко не уходи, — сказал тот. — Сам покажу тебе, где расположиться. И прикажу, чтобы накормили. А Ингрид пока побудет с Аделой.

— Ингрид тоже надо накормить, — сказал Эрик.

— Да, конечно. Можешь идти.

Эрик вышел из шатра. Далеко не уходить, значит. Он опустился рядом, прижав колени к груди и опустив на них подбородок. Глянул на небо — солнце уже клонилось к горизонту. Ничего себе они провозились… Закрыл глаза, кажется, только на миг — и вздрогнул, когда его тронули за плечо.

— Чего сидишь, как бедный родственник? — поинтересовался Хаук, глядя на него сверху вниз. — Пойдем, в шатре места всем хватит.

Эрик огляделся, пытаясь сообразить, долго ли он проспал. Вроде ничего особо не изменилось. Хаук, впрочем, понял его по-своему.

— Никто ничего не скажет. Хотя спать лучше в шатре, а то наступит кто-нибудь, а ты его спросонья поджаришь. Неловко выйдет.

Эрик усмехнулся. Поднялся на ноги, подавляя зевок. Позорище, всего-то ночь не спал, и сморило при всем народе. Еще бы в карауле уснул.

К слову о караулах…

— Ночные стражи по жребию? — спросил он, следуя за Хауком. — Или ты сам решаешь, кому когда караулить?

И есть ли тут кого опасаться?

— Нас трое, три стражи, каждый со своими людьми. — сказал благородный, оборачиваясь.

Эрик мысленно присвистнул. Десяток на смену. Не многовато ли народа для караула в чистом поле?

— Здесь уже нехорошие места, — сказал Хаук, правильно истолковав выражение его лица.

— Разбойники? Или отряды из Тенелесья?

— Хуже. Дезертиры.

— А в чем разница?

— В наших землях разбойники — мужичье, подавшееся в леса. Бездельники и браконьеры. Если для кого и опасны, так только для такого же мужичья, что везет товары на ярмарку. Да для разленившихся купцов…

Эрик хотел сказать, что в окрестностях Белокамня разбойники были вполне себе опытными бойцами, и опасалось их как раз-таки не мужичье — на таких они и вовсе не разменивались. Одних купцов грабили, другим перепродавали, и охранники недаром свой хлеб ели. Но тогда пришлось бы объяснять, что он делал в Белокамне и как его занесло сюда — а он так и не придумал, что рассказать о себе, чтобы и врать меньше, и всей правды не раскрыть.

Про проход между мирами, позволяющий в считанные минуты покрыть многие и многие лиги, например, вовсе рассказывать не стоило. Это секрет чистильщиков, и Эрик, хоть и сбежал из ордена, раскрывать его вовсе не был намерен. Для отряда Хаука он совершенно бесполезен: войти в проход могли только четверо — да и опасен он. Вон, сами едва выбрались сегодня. Зато ненужных расспросов и подозрений хватит надолго. Так что незачем.

— А дезертиры — ребята тертые, — продолжал Хаук. — Опасные, особенно когда соберутся дюжины две. Сперва обстреляют, потом дорежут тех, кого не пристрелили.

— Разве здесь есть кого грабить? — удивился Эрик.

— Отряды, вроде нашего. Деревни, как та, где мы ночевали… ах, да. Деревни тут богатые: земли много и родит хорошо. Монастыри то и дело грабят. Купцов.

И то правда, как же без купцов. Купцы в новые земли приходят сразу же следом за солдатами, а иногда и раньше них.

— Вот здесь можешь устраиваться, — сказал Хаук, заходя во второй разноцветный шатер и показывая на место рядом с разложенными поверх тканого ковра четырьмя меховыми одеялами. — И Ингрид тоже может здесь спать: ночью, пока я не в карауле, сам за женой присмотрю. Только для вас одеял не найдется, уж извините.

— Мы и плащом обойдемся, — сказал Эрик. Интересно, где носит остальных обитателей шатра? Насколько Эрик понимал — Гарди, Фолки и их оруженосцев.

— У вас удивительно мало вещей для тех, кто странствует по приграничью, — заметил Хаук. — И для бывалого ты слишком немного знаешь о том, что тут творится.

Вот и началось. Придется выкручиваться.

— Мы неприхотливы, — сказал Эрик.

— И твоя женщина?

— На самом деле я куда капризней, чем Ингрид, — засмеялся Эрик. — Творец явно что-то напутал, поместив дух сильного мужчины в тело прекрасной женщины. Не могу сказать, что я этому не рад.

— Давно вы вместе?

— Это имеет значение?

— Я не так выразился. Давно ли вы спите меня не интересует. Сражались ли вы вместе? Или просто встретились и решили странствовать, ни разу не видев, каков другой в бою?

— Я же говорил, что мы три года путешествовали с купцом по восточным землям. — Вот поэтому Эрик и не любил врать. Как бы ни хороша была память, утруждать ее запоминанием придуманных историй он вовсе не хотел. И он готов был биться о заклад — сейчас дело было вовсе не в невнимательности Хаука. Да, он нанял первых встречных, и они уже спасли его жену от отравы, и, возможно, от падения с лошади, приняв удар на себя. Но все равно хотел знать, с кем связался. И спрашивал якобы забыв, о чем уже заходил разговор, именно для того, чтобы услышать еще раз и сравнить — не будет ли один рассказ противоречить другому?

— Значит, вы знаете, чего ждать друг от друга? В бою, я имею в виду?

— Конечно. Можешь ставить нас в один караул, мы давно сработались. Можешь разделить. Это не имеет значения. Даже один одаренный — хорошее подспорье в бою.

— Ингрид не будет стоять в карауле. Она будет при Аделе.

— Воля твоя.

— Но все же ты не объяснил, почему у вас нет даже куска полотна для навеса, чтобы укрыться от дождя. И почему вы путешествуете в приграничье, ничего о нем не зная.

Эрик припомнил уроки землеописания, радуясь, что всегда схватывал написанное с первого прочтения. Прикинул расстояния и время.

— Мы ушли из Белокамня в разгар лета и решили не утруждать себя лишними пожитками.

Лучше не множить сущности сверх необходимого. Про Белокамень он мог бы рассказывать часами. Ингрид тоже.

— Думали, что найдем здесь дело. Но довольно сложно искать, толком не понимая, что происходит и никого не зная.

— Белокамень — богатый город. Я слышал, купцам всегда нужна охрана. Зачем вы ушли оттуда?

Эрик поморщился.

— Это некрасивая история, о которой я бы не хотел распространяться.

— А если я буду настаивать?

— Нет.

Прямо сейчас они нужны Хауку куда больше, чем он им. Он не дурак, значит, давить не будет. А потом они с Ингрид все же перемолвятся парой слов наедине и договорятся, что врать. Не рассказывать же про чистильщиков, побег из ордена, жестокие убийства и ложные обвинения.

Про чистильщиков лучше вообще никому не рассказывать. Слава у них была дурная, и Эрику вовсе не хотелось, чтобы отголоски этой славы его коснулись.

Хаук настаивать не стал. Понимал, что ни надавить, ни угрожать по большому счету нечем. Пока нечем.

— Устраивайся, — сказал он. — Я велю оруженосцу принести тебе поесть. И отдыхай. Я со своими людьми встаю в караул под утро. Будешь с нами.

Эрик кивнул. Под утро так под утро. И тогда-то Хаук не упустит момента и постарается вытащить из него все, что не сумел. Или понадеется, что Эрик от скуки разболтает все сам. Что еще делать в долгие предутренние часы?

Эрик решил, что подумает об этом потом. Бросил плащ там, где ему указали. Сунул под голову сумку.

Может быть, оруженосец и принес еду, но Эрик этого не услышал, провалившись в сон.

Проснулся он от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо. Сощурился от пламени свечи.

— Наша смена, — вполголоса сказал Бруни.

Эрик с хрустом потянулся. Здоров он спать. Зато отдохнул за все последние сутки. Можно и в караул.

Он выбрался из шатра, поежился под свежим ночным ветром. Завернулся покрепче в плащ. Одна луна сияла в небе серебряным диском, вторая — тонким убывающим месяцем. Можно даже и светлячок не зажигать, и так все видно. Разноголосый храп доносился из-под телег и из шатров. Чуть поодаль тенями бродили стреноженные кони. Костер не горел или был хорошо скрыт. Впрочем, и так не замерзнет, особенно если не стоять на месте.

Хаук вышел из тени шатра.

— Я уже думал, что тебя не добудятся. Бруни сказал, что когда принес обед, ты не проснулся. И ужин тоже проспал.

— Бурная ночь выдалась, — хмыкнул Эрик. — И еще более насыщенный день.

— Полагаю, спрашивать, почему именно ночь оказалась бурной, бесполезно? — поинтересовался Хаук.

— С такой-то бабой? — хохотнул появившийся рядом с ним мужчина, на вид чуть младше Хаука. — Чем еще молодым заниматься?

Эрик уставился на наглеца. Тот осекся, сглотнул.

— Прошу прощения, господин. Я не хотел ничего плохого.

Эрик кивнул. Снова повернулся к Хауку.

— Ты не представил меня своим людям.

— Ты слишком крепко спал, — усмехнулся Хаук. — Это Вигге. Копье и меч. Был правой рукой отца, почти наравне с Гарди.

— Вы мне льстите, господин. — Вигге потупился, пригладив волосы, цвета которых в полумраке было не разглядеть.

— Вовсе нет.

Эрик коротко поклонился, не улыбнувшись. Был правой рукой отца а сейчас, наверняка, правая рука сына там, где дело касается простых воинов. Значит, ссориться с ним не стоит. Если, конечно, сам не продолжит на рожон нарываться. Но и делать вид, будто подобные шуточки в порядке вещей, тоже нельзя. Пусть Хаук и ценит этого заслуженно, но Эрик не юнец, только-только получивший перстень, чтобы позволять подобное панибратство. А Ингрид — не обозная шлюха. По крайней мере, пустой не имеет права так шутить в самом начале знакомства. В устах одаренного та же самая фраза прозвучала бы совсем по-другому.

Хаук хлопнул его по плечу.

— А это Эрик. Не знаю, как он сражается, но целитель отменный.

— Узнаем в свое время, — снова поклонился Вигге. — Дар всегда пригодится.

— Именно. — Хаук мотнул головой, зовя за собой. — Пойдем, познакомишься с остальными.

Отряд Хаука ничем не отличался от отрядов других благородных. Трое конных — сам Хаук, Вигге и еще один. Оруженосец, хоть и ехал верхом вместе с господином, полноценным воином не считался. Три меча, четверо с самострелами. Хаук обошел всех по периметру лагеря, и для каждого у него нашлось доброе слово. Похоже, этих людей он в самом деле знал не первый год. Эрик кланялся, шутил в ответ на шутки и думал, мог ли кто-то из этих людей желать зла своему господину, и если мог, то зачем. Ответа не было.

— Ну вот, — сказал Хаук, наконец. — Моих людей ты знаешь. С людьми Гарди и Фолки — они спят пока — познакомишься завтра, да и на слуг посмотришь.

Эрик кивнул. К остальным тоже стоило присмотреться. Хотя вряд ли эту игру затеял простолюдин. Гарди или Фолки?

— А теперь давай присядем и поговорим… — начал было Хаук. Эрик не дослушал, замер, уставившись в ночь — туда, где в темноте вдруг перестал просматриваться силуэт коня. Шагнул вперед — Хаук осекся на полуслове — зажег светлячок, послав его прочь от себя, в темноту. Которую светлячок рассеять не смог. Прямо над землей висело облако черней самой ночи.

— Быстро буди всех, пусть хватают, что успеют, и отходят! — Он махнул рукой. — Куда угодно, лишь бы в одном направлении.

— То есть? — не понял Хаук.

— От силы через пять минут тут будут тусветные твари. Уводи людей. Или нам всем конец.


Глава 7


Эрик был готов к тому, что Хаук начнет расспрашивать, спорить, протестовать — и уже успел пожалеть, что не может подчинить ему разум: на долгие объяснения просто не было времени. Но тот лишь на мгновение вгляделся ему в лицо и крикнул:

— Тревога!

Вскинулись, заржав, лошади, что-то зазвенело, когда полезли из-под телеги слуги. Рядом вырос оруженосец, замер, ожидая приказаний. Во взгляде мелькало недоумение, но никаких вопросов парень не задавал.

Хаук медлить и объяснять не стал.

— Мигом к Гарди и Фолки, пусть поднимают своих людей и отводят… — Ткнул пальцем в направлении, куда указывал Эрик. — Туда ярдов на двести. Брать только то, что успеют унести на себе. Быстро!

— Понял. — Парень исчез.

— Если ты ошибся, я выставлю себя редкостным дурнем перед своими людьми, — едва слышно буркнул Хаук.

— Не ошибся, — сказал Эрик, глядя, как у края облака сквозь непроглядную черноту под огнем светлячка начинают вырисовываться серые очертания человека и светлое пятно лица. — Чистильщики уже здесь.

И если среди них окажется кто-то, помнящий его или Ингрид, им обоим конец.

Впрочем, сперва люди. Потом тварь. А потом можно подумать и об остальном. Если к тому времени это еще будет важным.

Вокруг Хаука уже собрался его отряд — не было видно лишь оруженосца и Ингрид. Впрочем, за нее Эрик не беспокоился — она там, в центре лагеря, наверняка уже вытащила свою подопечную из постели и волочет прочь из шатра. Когда нужно, Ингрид умела быть очень убедительной.

— Лошади, — спохватился Хаук. — Лошадей тоже нужно забрать.

Кругом суетились и бегали куда меньше, чем Эрик ожидал. Слуги, взвалив на себя узлы с пожитками, деловитыми муравьями двигались мимо шатров туда, куда велел палец Хаука. Двое, не обремененные вещами, напротив, подошли к господину, ожидая приказаний. Из большого шатра, где, насколько понимал Эрик, располагались простые воины, выбирались вооруженные и одоспешенные, благо натянуть поддоспешник и кольчугу недолго. С расспросами никто не лез. Эрик успел заметить, как дернулся было в сторону Хаука Фолки, и как Гарди ухватил его под локоть, что-то сказал на ухо. Белобрысый вырвал локоть, но пошел рядом с Гарди, а его люди — за ними.

Хаук кивнул сам себе, проводив их взглядом.

— Лассе, Ульв. Позаботьтесь о конях. Остальные — прочь. Я сейчас догоню. Только прослежу.

Люди двинулись было туда, где бродили лошади, опасливо глядя на черное облако. Но когда оттуда вышагнул человек, а следом еще один — шарахнулись, осеняя себя священным знамением.

Чистильщик прищурился на светлячок — Эрик выдохнул: этого парня он не знал, зажег еще один. Оглядел место будущего прорыва. Выругался длинно и грязно.

— Куда прете, дурни! Прочь отсюда! — заорал чистильщик. — И уводите этот бордель на марше!

— Пусть делают, как они говорят, — еле слышно посоветовал Эрик Хауку.

Тот кивнул, хотя на скулах его играли желваки. Его люди, оглянувшись на хозяина, попятились к нему, все еще опасливо глядя то на чистильщиков, то на облако, откуда выступил еще один. И еще.

Эрик выдохнул. Ни одного знакомого лица. Повезло. Впрочем, пять лет — большой срок, учитывая, что половина новобранцев-чистильщиков не переживают и двух. А в следующий миг ему стало не до размышлений о том, помнят ли его еще в ордене. Он сам не мог бы толком сказать, что изменилось. Словно трещала, разрываясь, сама ткань мира. Предупреждать и объяснять было некогда. Все-то что он успел — рявкнуть «прочь все!» и сигануть, дернув за плечо Хаука. Тот действительно был человеком тертым: не стал ни сопротивляться, ни спрашивать, рванулся следом. То ли нутром чуя опасность, как это иногда бывает, то ли поняв: Эрик знает, что делает.

А там, где они только что стояли, с высоты человеческого роста посыпались наземь дымчатые стеклянные бусины.

Один из слуг отскочить успел. Второй закричал, рухнув на колени, и от этого крика заржали и заметались лошади. А твари все сыпались и катились к нему, точно муравьи на сладкое, стремительно облепляя плоть, так что вскоре ее вовсе не стало видно. Все, что мог сделать Эрик — остановить слуге сердце. Выругался непотребно командир чистильщиков, обрушивая на раскатившихся тварей слепящее желтое пламя — Эрик попятился, оттаскивая Хаука, застывшего с выражением ужаса на лице. Его страх объяснялся просто: сквозь огонь было видно, как твари скатываются с человека, оставляя стремительно обугливающийся костяк, и собираются туда, где сыпались и сыпались остальные. Как то, что мгновение назад выглядело россыпью стеклянных бусин, собирается в единое существо, похожее на диковинную рыбу-осьминога. Как несутся к людям щупальца.

Большинству людей везет ни разу не столкнуться с тусветными тварями. Эрик, даже после того, как сбежал от чистильщиков, нарывался на них раз за разом. Впору и правда поверить в то, что ему на роду написано с ними сражаться. Папаша-то его — не тот, которого знала вся деревня, а тот, что снасильничал его мать — тоже был чистильщиком. Проходил отряд через деревню…

Эрик не стал додумывать эту мысль. Оттащил Хаука еще дальше, развернулся к нему.

— Иди к своим людям. Если победят чистильщики — вернетесь и вместе наведем порядок в том, что здесь останется. Если тварь — не дожидайтесь меня. Собирай людей, и уходите. Как есть. Сражаться с ней бесполезно.

Хаук нахмурился.

— Если чистильщики не смогут остановить тварь, никто ее не остановит, — настаивал Эрик. — Мечи ее не берут, и дар тоже.

Он оглянулся туда, где один из чистильщиков только что отсек твари щупальце, а второй немедленно обрушил на отсеченное поток огня.

— В смысле, обычные мечи не берут. У твоих людей ведь нет клинков из небесного железа?

Хаук покачал головой, не отрывая взгляда от происходящего. Тварь хлестала щупальцами, пытаясь ухватить живое, но ловила лишь воздух. Чистильщики двигались стремительно и точно. Чересчур стремительно и чересчур точно.

— Люди ли они? — выдохнул Хаук.

— Были людьми. Теперь — не знаю.

Эрик и правда не знал. Обряд посвящения чистильщиков менял человека: говорили, что он раскрывает истинные возможности тела и разума. Все, что Эрик заметил в себе— плести стал намного быстрее и четче. Все, что заметил в других — они умудрялись перенести такие раны, которые убили бы на месте любого пустого и большинство одаренных. Если бы слуга, которого сожрали твари, был чистильщиком, Эрик попытался бы его спасти прежде, чем милосердно прикончить. У пустого шансов не было.

— Уходи, — повторил Эрик. — Ты нужен своим людям. И Адела наверняка испугалась. Ингрид ей пока чужая, так что лучше бы ты был рядом.

— А ты?

— А я пригляжу тут. На всякий случай.

— Ты же сказал: могут справиться только чистильщики.

— Я не сказал, что буду сражаться. Я сказал «присмотрю».

Хаук, кивнув, двинулся к своим людям, сгрудившимся поодаль. В темноте было не разобрать очертаний фигур и лиц, Эрик только надеялся, что у Ингрид хватит здравого смысла — или ответственности перед нанимателем, поручившим ей жизнь собственный жены — не вмешиваться.

Он и сам не собирался вмешиваться. Не его это дело, да и незачем привлекать к себе лишнее внимание. Он просто телохранитель-одаренный, где-то чересчур любопытный, где-то чересчур ответственный, оставшийся поглазеть на схватку — как другие люди глазеют на собачьи бои — и присмотреть за добром своего нанимателя, а то вдруг чистильщики, победив тварь, прихватят что лишнее. Хотя они и так прихватят, что захотят, хоть лошадь, хоть женщину. С чистильщиками не спорили — себе дороже. Он сам как-то, по молодости и глупости, попробовал…

Пламя то вспыхивало, слепя, то исчезало, оставляя перед глазами разноцветные пятна. Кто-то из чистильщиков держал над тварью светлячок: яркий, читать можно было бы, если бы вдруг кому-то пришло бы в голову сейчас читать — и, наверное, благодаря этому светлячку огонь слепил не так сильно, а тьма не казалась кромешной. У Эрика же от вспышек огня разболелась голова, и он начал жалеть, что остался.

За чем он, собственно, собирался присмотреть? Кто бы ни победил, исход будет понятен и если наблюдать издалека — оттуда, где собрались все остальные. Даже Ульв, оставшийся в живых слуга, всхлипывая и дрожа, когда прошел первый ужас и оцепенение, рванул к своим, не дожидаясь приказов господина.

Помочь Эрик ничем не поможет. Когда тварь собиралась в единое существо, плетения переставали на нее действовать, рассыпаясь, точно от прикосновения к небесному железу. Меч — по крайней мере, тот, что у него был сейчас — тоже ничем не поможет, сталь тварь просто разъедала, точно крепкое купоросное масло. Эрику доводилось это видеть.

Так что за странная сила заставляла его стоять и смотреть, как мечутся по воздуху щупальца, как рубят их чистильщики, как вспыхивает, ревя, пламя, сжигая отрубленное прежде, чем оно успевает рассыпаться на отдельные бусины и стечься назад к общему телу?

Даже если кто-то из чистильщиков не…

Он выругался, поняв, что снова накаркал: щупальце метнулось по земле — травы вокруг уже не осталось, что не вытоптали и не разъела тварь, то выжгли, — и один из людей его не заметил. Его ухватило за ногу и поволокло к твари.

От крика зазвенело в ушах. Эрика тварь касалась лишь раз, когда у него брали образец крови, по которому орден всегда мог найти своих людей. И ту боль он запомнил на всю жизнь: от раны по телу словно растекался жидкий огонь.

Командир успел срубить летевшее в него щупальце, извернувшись, отсек и то, что тащило его соратника. Попытался плетением отшвырнуть тело прочь, но тварь оказалась быстрее — уцепила упавшего поперек плеч, снова потащив к себе. Командир мельком глянул на своего человека, но помочь ему не успевал, увяз в схватке. Метнувшийся к раненому чистильщик перерубил щупальце, но отбросить товарища не успел — пришлось защищаться самому.

Раненный выл и корчился, бездумно ухватил руками тварей там, где мог дотянуться, закричал еще отчаянней — дымчатые бусины впились и в его руки, уходя в мясо. Эрик стиснул зубы. Это не его битва. Не его. Если его узнают, ему…

Он метнулся к чистильщикам, плетением отшвырнул раненого подальше от твари, и еще раз, чтобы не дотянулась.

— Эгиль, ворон не считай! — рявкнул командир, добавив такое, что даже привычный ко всему Эрик на миг заслушался. — Потом разбираться будем, что за…

Если в нем узнают беглого чистильщика, ему конец. И Ингрид тоже. Даже если им удастся одолеть этих четверых, орден их в покое не оставит. Как там Альмод это называл… сыск? Пустят по следу сыск, и их найдут. Заодно припомнив и убитого якобы Эриком чистильщика в Белокамне. Альмод заявил, что и пальцем не шевельнет, чтобы восстановить его доброе имя. В тот миг Эрику было все равно. Кто знает, каков он, тот не поверит в его виновность, а на мнение остальных ему плевать. Мир большой, в нем найдется место и беглому «убийце», подумаешь, кроме столицы, теперь не стоит соваться и в Белокамень. Как будто других городов нет. Сейчас… Да и сейчас плевать, по большому-то счету. Убийца он или нет, дважды дезертира просто сунут в петлю — и вся недолга. Так что зря он вылез. Но еще можно сделать вид, что он просто перепуганный дурак, сунувшийся не в свое дело. А что несчастного сожрут — так бессмертных в этом мире нет…

Эрик прошелся огнем по тем тварям, что еще не успели уйти в тело: ожоги можно вылечить, омертвение, что распространяла вокруг себя тварь — нет. Точнее, не так. Было одно плетение. Его, Эрика, авторское дипломное творение, которое он задумывал вовсе не для борьбы с тусветными тварями. Он и о тварях-то толком тогда не знал и думал о застарелых рубцах да хитрых опухолях, которые не достать обычным лекарским ножом. На его беду, на той защите оказался Альмод, командир отряда чистильщиков, что как раз искал в отряд четвертого взамен погибшей… Уна ее звали, Эрик помнил имя до сих пор, хотя никогда не видел ту девушку. А плетение объявил своей собственностью орден, запретив учить ему не чистильщиков. Оно позволяло — кроме боевого применения — лишить жизни попавшую в тело тусветную тварь и остановить омертвение, которое рано или поздно доходило до жизненно важных органов.

Если чистильщики узнают плетение…

Если узнают в нем беглого…

Раненый корчился, обхватив себя руками поперек груди. Эрик с силой развел их — ладони оказались изъедены до костей, одно плечо тоже, на груди зияли ребра, дыра в грудине, прямо под ямкой между ключицами. Эрик не успел даже ругнуться — тварь пробила дугу аорты за миг до того, как он закончил плетение. В лицо плеснуло кровью. Он торопливо прикрыл дыру ладонью, точно это могло помочь. Стер кровь рукавом, ухватил плетением тварь — едва успел прежде, чем ее унесло прочь от сердца. Выдернул, получил еще порцию чужой крови — едва увернулся. Попытался срастить отверстие в аорте плетением — сорвалось. Ах, да, омертвение. И не срастется, пока его не убрать.

Если узнают…

Это было его авторское плетение, его шедевр, и Эрик работал быстро и точно. За спиной ругались чистильщики, ему было не до того. Прошелся по самому краю хода, оставленного тварью — все-таки он многому научился за последние пять лет. Барьером заткнул дыру в аорте прежде, чем раненый истек кровью. Вот теперь можно спокойно сращивать. Хотя «спокойно» — неправильное слово, какое тут, к демонам, спокойствие, когда другие твари уже ушли в легкие и вот-вот начнут делиться. Лови их потом.

— Эй, ты, как тебя!

Эрик огрызнулся, сообщая, куда командиру чистильщиков пойти и чем там заняться. Вместе с тварями.

Одна, вторая, третья, четвертая… Успел. Умертвил тварей, вытащил плетениями же — на этот раз обычными, всем известными. Срастил дыры в легких, сопоставил ребро, запустил восстановление пробитой лопатки и начал собирать мышцы — полностью срастить за раз не получится, но наметить пути можно. Даже силы еще остались.

— Помоги! Мы не удержим ее втроем!

Он развернулся, все еще стоя на коленях.

Обычно чистильщики работали парами. Один рубит щупальца, второй сжигает отрубленное. Потом один сменяет другого. И так — пока не закроется прорыв и тварь не перестанет подпитываться извне. Если удастся продержаться до того мига, она ослабеет, и получится меняться уже парами — двое сражаются, двое на подхвате. Пока она снова не рассыплется на капли, которые можно будет накрыть умертвляющим плетением или сжечь — на что хватит сил и способностей, к тому моменту обычно все уже измотаны в край.

Только сейчас мечи были в руках у всех троих, и люди едва успевали отбиваться от твари. И, само собой, их усилия ни к чему не приводили — отрубленное щупальце рассыпалось на капли, которые стекались обратно в тело. А из воздуха на высоте чуть большей человеческого роста из воздуха к твари тянулось нечто, похожее на упругий канат, вливая в нее новые силы.

Кто бы в людей их вливал.

— Помоги, — повторил командир, коротко глянув в сторону Эрика. — Мы не удержим. Тогда всем конец.

Ну, положим, не всем. Лошади, вон, уже ускакали в неведомую даль, даром что стреноженные, потом поди найди их. Люди отошли достаточно далеко, чтобы, поняв, что тварь берет верх, отступить. Точнее, убежать, со всех ног. Да еще и неизвестно, двинется ли она на их небольшой отряд или к ближайшей деревне, которая должна быть где-то неподалеку, что бы ни говорили карты Ингрид. Твари всегда появлялись от силы в паре лиг от человеческого жилья.

А не могло ли получиться так, что именно их лагерь и был тем самым человеческим жильем? Четверо благородных, три десятка воинов, десяток слуг — во многих деревнях жило меньше народа.

И если это так — тварь двинется за ними. Не уставая. Не нуждаясь ни в пище, ни в сне. Лишь становясь сильнее, сжирая по пути любую мелкую живность. Пока не загонит.

Сколько может бежать воин в доспехах? А молодая женщина в юбках?

Эрик не хотел узнавать ответ.

Как не хотел снова видеть голые костяки сожранных заживо.


Глава 8


Эрик поднялся. Чужая кровь высыхала на лице, стягивая кожу. Стереть бы, да рукава тоже в крови.

— Что делать? — спросил он.

На самом деле Эрик прекрасно знал, что делать, но и без того подошел опасно близко к разоблачению. Зачем он вообще в это влез, герой недоделанный? Зачем он вечно ввязывается в чужие заботы? Своих мало?

— Жги, чтобы обратно не скатилось! — крикнул командир. Высокий и мощный, он был удивительно быстр для своего сложения. И с мечом управлялся так, что впору позавидовать.

Эрик бросил пламя на тварь — огонь рассыпался искрами, едва коснувшись ее. Чистильщик выругался.

— Да не само тело, дурак! То, что отрубают, жги. И огонь горячей, до желтого!

Эрик мысленно усмехнулся, подумав, что этому едва ли когда-нибудь доведется дожить до прозвища «Заговоренный» или какого-то подобного. Просто потому что не утруждал себя четкими формулировками. Может, конечно, привык, что своим ничего не надо объяснять, только Эрик-то не «свой».

В следующий миг ухмыляться стало некогда. Тварь, словно поняв, кто ей на самом деле угрожает — хотя почему «словно», многие чистильщики были уверены в том, что, собираясь в единое тело, тусветные твари обретают разум — ринулась на него. Эрик едва успел отшатнуться, а в следующий миг пришлось прыгать, краем глаза уловив движение над самой землей. Успел. Повезло.

— Эгиль, помоги ему! — крикнул командир.

А, может, и проживет командир долго. Успевает же замечать, что происходит, и прикрывать своих успевает, пусть даже Эрик стал «своим» совсем ненадолго.

Тот, кого назвали Эгилем, темноволосый и жилистый, сдвинулся к Эрику. Перехватил летящее щупальце. Эрик снова бросил огонь. Да, здесь под светлячком — интересно, кто его держал, командир? — пламя слепило не так сильно. Хотя когда пламя снова погасло, мир все равно на миг скрылся в кромешной тьме. Хорошо твари, у нее глаз нет. А вот люди при таком раскладе непременно оши…

Да твою ж мать!

Теперь не своим голосом кричал Эгиль, вокруг правого запястья которого обвилось очередное щупальце. Эрик подхватил выпавший из разжавшейся руки меч, разрубил тварь. Выронил клинок, точно тот жег ладонь, плетением откинул раненого подальше от твари. Под отчаянную ругань командира метнулся к Эгилю и, перехватив его руку у локтя, опалил — ловить тварей по одной было некогда. Крик оглушил, тошнотворно запахло горелой плотью, кисть скрючилась птичьей лапой, твари осыпались наземь безвредным стеклянным крошевом. Эрик оставил Эгиля всхлипывая баюкать обожженную руку, снова развернулся к твари.

— Держись за мной, — бросил командир. — И жги.

Он снова выругался. Не верит, что удержат, — понял Эрик. Только бежать, бросив двух своих раненых на растерзание твари, не станет. Будет драться, пока может. Но как долго они продержатся втроем? Твари словно все нипочем.

Он сжег еще одно отлетевшее щупальце. И еще одно. Перехватил то, что отсек второй чистильщик, до сих пор не подававший голоса. Шмыгнул носом, втягивая кровь. Плохо. Еще немного — кровь пойдет горлом, точно предупреждая, что плетения уже начали тянуть не только силы, но и жизнь. А потом, если не остановиться, он умрет. Впрочем, и если остановится — умрет. Потому что удержат ли втроем— вилами на воде писано, но вдвоем чистильщики не справятся с тварью точно. А потом она достанет и Эрика, если он останется сражаться.

Командир чистильщиков не бросит своих. Но Эрика-то ничто и никто не держит. Он вообще впервые видит этих людей. И обетов сражаться с тварями, пока одна из них не окажется сильнее, не давал. Если подумать, то и в ордене никто не давал подобных обетов. Кого-то удерживал долг, кого-то — привязанности, кого-то — страх, что тебя найдут, куда бы ни бежал, деваться просто некуда. Кто-то умудрялся найти в этой жизни высший смысл и держался долго. Кто-то — нет и, лишившись цели и желания жить, однажды не возвращался с прорыва. Эрик сбежал, едва подвернулась возможность. Он попал к чистильщикам не по доброй воле и не считал себя ничем обязанным ордену. И, сейчас, наверное, стоило сбежать снова. Это не его битва.

Еще одно щупальце. И еще. По-хорошему, надо брать меч и меняться: было видно, что командир и тот, безымянный второй, тоже изрядно устали размахивать клинком. А у него самого едва хватало сил на плетения.

Вот только он не чистильщик, привыкший к небесному железу, а молодой наемник-одаренный, впервые увидевший этакую гадость и выронивший небесное железо, точно оно могло насмерть отравить одним прикосновением.

И если в нем узнают…

Меч в руках командира уже не порхал, а двигался с видимым усилием, второй чистильщик дышал тяжело и часто, как уставшая собака. Тварь усталости не знала. Эрик стер рукавом кровь из носа, ругнулся — задубевшая ткань уже ничего не впитывала, а лишь царапала кожу. Шагнул туда, где на земле все еще валялся меч Эгиля. Мир потускнел, потеряв краски. Почти забыл, каково это. Вот сейчас и вспомнит.

— Меняемся, — сказал он.

Командир не стал ни спорить, ни спрашивать, отступил, давая место. Лишь на миг на лице промелькнуло изумление и исчезло, сменившись сосредоточенностью. Полыхнул огонь. Эрик сморгнул разноцветные круги перед глазами. Срубил щупальце, метнувшееся к командиру, и тут же, на обратном движении клинка — летевшее в голову ему самому.

Нет, тварь все же уставала. Или что там творилось с ней, кто мог сказать. Но сейчас Эрик успевал отбиваться — при том, что никогда не был особо ловок с мечом. Для чистильщика. А сейчас, пожалуй, можно и второго подвинуть — парень тоже утомился, а Эрик — пока нет, хотя дыхания хватало едва-едва. Засиделся он в Белокамне. Лечебницу бросать не хотел. Надо было заниматься чаще, чтобы привычку не терять. А то думай теперь, надолго ли хватит сил.

— Удержишь за двоих? — спросил командир. — Ларс вымотался.

— Попробую. — выдохнул Эрик.

— Некогда пробовать. Сделаешь или нет?

— Да.

— Ларс!

Второй чистильщик отступил. Вот теперь пришлось туго. Но чистильщикам надо дать немного отдышаться, иначе всем конец. И он рубил, уклонялся, то пригибаясь, то отшатываясь, снова рубил. Даже порадовался, что не все время просиживал в лечебнице, а хотя бы изредка выбирался охранять караваны, да и упражнениями с мечом не пренебрегал. А то бы сейчас совсем плохо пришлось… Меч становился все тяжелее, но пока Эрик успевал за тварью.

— Я больше не могу плести, — сказал командир.

— Я могу, — раздалось из-за спины.

Эрик на миг обернулся. Эгиль. В свете луны лицо казалось мертвенно-белым, изуродованную руку он прижимал к груди. Много ли этак наплетет?

Командир ответил не сразу, видимо, думая о том же.

— Хорошо. Со мной. Ларс! Давай за этим… как тебя зовут-то?

Эрик помедлил с ответом, переводя дыхание.

— Бруни.

— Ларс, давай. И, Бруни… пока мы живы… Спасибо.

— Сочтемся при случае, — усмехнулся Эрик.

Нет, тварь и правда слабела. Как и люди. И Эрику начинало казаться, что все не так безнадежно. Может, и удержат. А не удержат — так не стыдно будет к Творцу явиться.

— Смени меня, — велел он Ларсу.

Может, и удержат. Если никто больше не ошибется. Эрик заставил себя оборвать эту мысль, и без того достаточно накаркал. Но то ли Творец решил проявить милосердие, то ли запас дурных предсказаний у Эрика на сегодня иссяк. Он сжег полдюжины отрубленных щупалец, начал было думать, что вскоре снова придется браться за меч. Но как раз в этот миг в мире что-то неуловимо изменилось, словно ткань бытия снова обрела целостность. Тугой жгут, тянувшийся из ниоткуда к телу твари, рассыпался стеклянными бусинами, которые стремительно скатились к остальным. Но это уже не имело особого значения. Прорыв закрылся и больше не подпитывал тварь.

Вот теперь грех будет не удержать. Сил только маловато. Еще одно щупальце… и еще одно. Снова кровь защекотала под носом. Ничего. Когда-нибудь они кончатся. Еще одно. И…

Тварь с шелестом осыпалась, растекаясь в стороны лужей стеклянных капель. Эрик едва успел отпрыгнуть, чтобы не вляпаться. Обидно сдохнуть, когда до победы осталось всего ничего.

— В стороны! — запоздало приказал командир. — Ларс, Эгиль, барьер!

Эгиль пошатнулся, нити, к которым он потянулся было, рассыпались. Эрик мигом оказался рядом, подставив локоть. Чистильщик благодарно кивнул. Собрал барьер, в этот раз удержав, вместе со вторым чистильщиком стянул россыпь тварей в одно место. Командир накрыл огороженное скопище тварей тем плетением, что когда-то придумал Эрик. Любая жизнь — даже если она вовсе не похожа на привычную — тонкий баланс разрушения и созидания. Когда разрушение берет верх, приходит смерть. Вот, как сейчас.

— Все, можно отпускать, — сказал командир.

Снова раскатились по земле стеклянные капли, уже безвредные. Все закончилось. Прорыв удержали. Обошлось.

И да примет Творец душу Лассе, верного слуги Хаука.

Эрик тяжело опустился на землю, рядом повалились чистильщики. Надо чуть-чуть отдышаться, проверить, что там с первым раненым. Должен быть жив, но мало ли… Потом нужно смотреть руку Эгиля и постараться, чтобы он не остался калекой. А после этого попробовать затеряться среди людей Хаука и молиться, чтобы командир оказался слишком уставшим, чтобы сложить воедино все странности шустрого одаренного, влезшего явно не в свое дело.

Командир медленно сел, потер руками лицо.

— Как ты там сказал, сочтемся при случае? Думаю, случай выдастся. — Он выпрямился, в упор глядя на Эрика. — Меня зовут Колль. И я тебя забираю.

— В смысле? — вытаращился на него Эрик.

Да нет, не может быть. Что за нелепость?

— Любой чистильщик в праве призвать в орден любого одаренного, — ровным тоном произнес командир, точно читая по памяти. — Пойдешь с нами. Ты слишком хорош, чтобы упускать такого бойца.

Эрик расхохотался. Он ожидал чего угодно, только не этого. Слишком хорош. Второй раз он оказался слишком хорош для того, чтобы просто оставить его в покое, ну надо же!

— Не вижу ничего смешного, — сухо сказал Колль.

— А зря, — выдохнул Эрик. — Потому что я сейчас сдохну от смеха. Слишком хорош! Еще скажи «идеальный материал».

Именно это сказал Альмод пять с лишним лет назад, забирая его из университета. Только Эрик — не материал.

Он понимал, что смех неуместен, и на смену растерянности чистильщиков сейчас придет злость, но остановиться никак не мог. Хохотал, стуча ладонью по вытоптанной земле.

— Ну надо же… Забирает он…

Он заставил себя оборвать смех. Тяжело поднялся. Сверху вниз заглянул в глаза Коллю.

— Если считаешь это благодарностью за помощь — засунь ее себе… Я никуда не пойду.

Колль замер, глядя на него, явно ошеломленный. Ну еще бы, с чистильщиками никто не спорит. И никто не посмеет нарочито не обращать внимания на командира, даже если при этом возится с раненым его отряда.

Только и Эрик вовсе не «никто». Он человек со свободной волей. Пусть его жизнь в руках Творца, но решать, как ее прожить, Эрик будет сам. И никуда не пойдет. Но разобраться с этим нужно прямо сейчас, не втягивая ни людей Хаука, ни Ингрид, которые пока не сообразили, что тварь повержена, опасности больше нет, и держатся на расстоянии, как им и велели.

Хаук, скорее всего, согласится отдать его ордену, не дурной же он совсем, связываться с чистильщиками. Прикажет своим людям повязать Эрика, ведь сами чистильщики сейчас не в том состоянии, чтобы с ним драться. Эрик даваться не станет, Ингрид схватится за меч, и начнется бойня. С предрешенным концом: несколько дюжин бойцов, пусть даже пустых, им вдвоем не одолеть, в чистом поле от арбалетного болта не убежать, а чтобы выплести проход, нужно время. Которого им никто не даст.

Значит, надо довести дело до края здесь и сейчас. Либо отболтаться, либо спровоцировать драку с чистильщиками. Может, отметелят и уйдут, сочтя слабаком.

Вот только Ингрид, опять же, не будет на это смотреть просто так. Вдвоем они, скорее всего, с двумя непокалеченными чистильщиками справятся, даже несмотря на то, что Эрик изрядно вымотан. Положим, Хаук не будет вмешиваться, решив, что свары одаренных — не его дело. Только после того, как Эрик разделается с Коллем и Ларсом, придется добивать раненых.

Еще можно согласиться, просто для вида. Вдруг он здорово сглупил, сразу начав ерепениться? Впрочем, и сейчас можно сказать, мол, понял, что деваться некуда, пойти с ними. Каким-то образом дать понять Ингрид, чтобы не вмешивалась, это возможно, она быстро соображает. И сбежать, как только выдастся случай — а он непременно выдастся, из четверых, что ходили в отряде, двое — ранены. Вот только в прошлый раз командир взял образец еще до того, как отправил Эрика собирать вещи. Колль тоже вряд ли будет тянуть. Дохлых-то тварей для образца — вон, полно.

Значит, опять-таки придется их убивать. Тех, с кем вместе только что сражался. А потом — раненых. Эрик не считал себя образцом добродетели, но подобное претило.

Пропади оно все пропадом, и так нехорошо, и этак неладно. Попробовать уболтать? Дав понять, что попытка увести его силой обойдется очень дорого? Может, и выгорит.

А зачем, собственно, он Коллю? Насколько Эрик помнил, командир всегда брал четвертого не просто в орден, а именно в свой отряд. Выбирая не просто сильного бойца, но того, с кем он, предположительно, сможет ужиться.

Или чистильщик уверен, что тот, четвертый, который до сих пор без чувств, обречен? А то и вовсе мертв?

— Хочешь меня увести, — сказал Эрик, глядя в глаза Коллю. — Попробуй. Мне плевать, кто придумал правило, что чистильщики вправе забрать кого угодно. Я на него не соглашался. Только я бы на твоем месте позаботился о своих людях, — он кивнул на лежащего, — и попросил помощи стоящего целителя вместо того, чтобы превращать его — меня то есть — во врага.

Командир чуть подвинулся, так, чтобы в любой момент можно было вскочить.

— Именно это я и делаю. Мне нужен четвертый. И, возможно, третий.

— Четвертый, третий… если ты имеешь в виду, что тебе нужен боец взамен раненых, то совершаешь редкостную глупость. Пытаться сменить проверенных людей невесть на кого…

— Ты издеваешься? Викар…

— Какой ты, к демонам, командир, если хоронишь своих людей прежде смерти?

Эрик отвернулся от Колля. Подошел к первому раненому, что все еще лежал без сознания. Викар, значит… Присел рядом, прошелся диагностическим плетением. Повезло парню. Наметить пути восстановления мышц, и даже калекой не останется. Дать отлежаться только, подновлять плетения, пока полностью раны не затянутся, и все обойдется. Будет жить… пока какая-нибудь тварь не окажется сильнее. Но это уже Творцу решать. А его, Эрика, дело маленькое…

Колль тяжело поднялся. Шагнул к раненому.

— Не делай вид, будто ему еще можно помочь.

Эрик усмехнулся, тоже вставая.

— Воистину человеческая благодарность не знает границ.

Шагнул к Эгилю, нарочито не обращая внимания на командира, замершего над Викаром.

— Дай руку.

Тот помедлил.

— Почему ты тратишь силы на меня?

— Потому что дурак непроходимый, — буркнул Эрик.

Потому что он все еще надеялся разойтись миром.

— Надо было развернуться и уходить вместе с ними. — Эрик мотнул головой туда, где вдалеке все еще стояли люди Хаука. Успел заметить, что они уже не толпа, выстроились четким квадратом, внутри которого слуги и Адела. Вот и хорошо, вот пусть и дальше стоят, пока он тут строит из себя блаженного, спасая тех, кто намерен увести его к чистильщикам.

— Если ты думаешь, что после этого я из благодарности пойду наперекор командиру… — сказал Эгиль, вторя его мыслям.

— Я ничего не думаю. Я устал как собака и все, чего хочу — смыть кровь и забыть о вашем существовании. Уговаривать не буду, хотя такое восстановить способны немногие. Я — способен. Ну?

Чистильщик протянул руку, прикусив губу. Тварь успела проесть запястье до кости, а потом поработал огонь. Хотя, может, оно и к лучшему, парень истек бы кровью из разъеденной артерии, кабы не закрывший ее струп. Но теперь придется повозиться.

Эрик прекрасно понимал, что совершает невероятную глупость, тратя последние силы на тех, кто спустя минуту может повернуться против него и с кем придется сражаться. Но не хотелось оставлять парня ненамного младше себя калекой на всю оставшуюся жизнь. Полезет — умрет, сам нарвался. А пока… Глупо, неправильно и нелогично, но Эрик никогда не отличался здравомыслием. Иначе не оказался бы здесь.

Должен же Колль, поняв, что ему не нужен четвертый, найти способ отступить с достоинством? Дураков не держат в командирах.

Эгиль застонал сквозь зубы, когда начали действовать исцеляющие плетения. Отвалились обугленные струпья, потянулись ветки сосудов, начали облекаться плотью кости. Большая часть этого рассыплется, если не подновить плетения вовремя. Но подновить их сможет любой. А вот собрать ткани так, как должно быть…

— Все, — сказал Эрик.

В который раз ширкнул по носу рукавом, в который раз выругался. Умыться бы… и поспать. Принесло же эту тварь, и чистильщиков вместе с ней.

Командир медленно распрямился. Шагнул к нему.

— Кто. Ты. Такой?


Глава 9


— Кто я? — Эрик пожал плечами. — Боевик. Целитель. Одаренный. Человек.

Колль шагнул к нему, сжимая кулаки. Ну точно школяр, сцепившийся с приятелем. Так привык, что с чистильщиками не спорят?

— Не играй словами! — прорычал он.

— А еще болван, верящий в бескорыстную помощь.

— И снова увертки! Кто ты? И откуда такой взялся?

— Вон из того шатра.

Командир грязно выругался. Свились нити — Эрик едва успел шагнуть в сторону, чтобы невидимый кулак не снес его с ног.

— Хватит паясничать! Я видел раны Викара, он должен быть мертв!

— Хочешь это исправить? — приподнял бровь Эрик. — Я, конечно, неплох, но не настолько, что стоило бы менять проверенного соратника на меня.

Колль стиснул зубы, когда Эрик помешал ему подчинить разум — разорванное плетение всегда отдавалось болью.

— Это запретное плетение, — сказал Эрик светским тоном. — А я не пустой, чтобы его не заметить.

— Ларс, Эгиль!

Двое сдвинулись за спиной командира. Эрик уставился на него, чуть склонив голову.

— И чего ты хочешь этим добиться?

Попытаются втроем скрутить его плетениями или схватятся за мечи? И так и этак ему не справиться. С обычными одаренными — возможно. Но не с чистильщиками.

— Заставить тебя говорить.

— Так чего так нежно? Не стеснялся бы, сразу начинал с каленого железа…

Наверное, зря он дал волю языку. С другой стороны, еще по опыту мальчишеских деревенских драк Эрик знал: просить пощады бесполезно, только сильней достанется. Беги — или бей. Бежать было некуда. Бить нельзя.

— … хотя знавал я одного парня, которому и оно язык не развязало, — продолжал Эрик.

Командир попытался ударить. Кулаком в челюсть, точно пустой. Эрик отступил на пару шагов, заставив его пошатнуться. Бить в ответ не стал.

— Я только и делаю, что отвечаю на вопросы. Просто и прямо, без уверток. Что еще тебе нужно? — Он снова порвал плетения, потянувшиеся к разуму. Подчинить его не получится, но позволить в этом убедиться — все равно что повесить на лоб табличку «беглый чистильщик». А еще у него на руке висит образец с кровью Ингрид. И это вторая причина не сдаваться.

— Это запрещенное плетение, — повторил Эрик. — Может быть, все-таки сядем и поговорим спокойно? Все устали, и я готов рассказать все, что ты хочешь…

— Что здесь происходит? — раздался из-за спины голос Хаука.

Быстро пустые потеряли терпение. Тварь мертва, но чистильщики, вместо того, чтобы убраться, машут кулаками… Зря Эрик не убрал светлячок. В темноте Хаук, глядишь бы, поостерегся идти проверять. Хотя был же еще командирский светлячок. А терпение, скорее всего, потерял не Хаук, а кое-кто другой.

Эрик мысленно застонал. Он знал, кого увидит, обернувшись. Его наниматель не дурак, и против одаренных с одними мечами не попрет.

И точно, за спиной Хаука стоял весь его отряд. Шестеро с мечами, если считать оруженосца и не считать самого благородного. Четверо со взведенными арбалетами, на таком расстоянии болтам все равно, одаренный или пустой.

И Ингрид, чтоб ее.

— Убери отсюда пустых, — сказал Колль. — Это не их дело.

— Ты не понял, — Хаук шагнул вперед, отодвигая Эрика в сторону. — Это я приказываю ему, а не он мне. И не ты.

Колль оглядел пришедших, медленно выдохнул, разжимая кулаки. Похоже, до него постепенно стало доходить, что с чистильщиками, конечно, не спорят, но спорить с ними и не собираются. Болт в лоб — довод бронебойный и неопровержимый.

Эрик отступил в сторону еще на несколько шагов. Подвесил светлячок так, чтобы чистильщики и пустые видели друг друга. Встретился взглядом с Ингрид, качнул головой — не лезь. Она едва заметно шевельнула плечами: как получится.

— Итак, попробуем с начала? — спросил Хаук. — Чем обязан, господа?

Командир чистильщика поклонился — как старший младшему. Хаук дернул щекой, оценив намек. Вернул поклон — как равный равным.

— Мы остановили прорыв, — сказал Колль. Коротко зыркнул на Эрика, дескать, с тобой потом разберемся. — И требуем платы согласно договору.

— Я не владелец этих земель, — нахмурился Хаук. — А ближайшая деревня в двух с половиной лигах к северо-западу. — Он махнул рукой, указывая направление.

Значит, Эрик предположил правильно: их лагерь был тем поселением, рядом с которым открылся прорыв. На миг он пожалел, что, просиживая дни в библиотеке ордена, не зашел к исследователям и не попросил рассказать, почему ткань мира всегда рвется неподалеку от живых, но никогда не в центре поселения. И что заставляет прорыв закрываться, когда тварь ослабнет. И почему… Он заставил себя поумерить любопытство. Орден хранил множество тайн, и не только от тех, кто к нему не принадлежал. Даже командиры знали далеко не все.

— Не сомневаюсь, староста отложил долю податей для вас, — продолжал Хаук. — Как предполагает договор. Как делал я на своих землях, и как буду делать, когда, наконец, окажусь в замке Предел, куда мы и направляемся сейчас.

Эрик поймал его взгляд, прошептал одними губами «не спорь». Когда-то его командир убил городского голову за то, что тот пытался выторговать взятку. Разумеется, ни о каком суде и речи не шло. И четверо одаренных-телохранителей побоялись и пальцем шевельнуть, чтобы отплатить за его смерть. Колль не походил на Альмода ни внешне, ни повадками, но чистильщик — он чистильщик и есть. Тот, кто может предстать перед Творцом в любой миг, не боится ничего и привык получать немедленно все, что бы ни захотел, потому что следующего часа — не то что следующего дня — может и не быть.

Между бровей Хаука залегла складка — Эрика он понял, но все это явно ему не нравилось. А кому бы понравилось? Благородный тоже не привык к возражениям. Как бы не сцепились.

Колль меж тем не унимался.

— Не сомневаюсь, что старосты близлежащих деревень и владетель этих земель свято чтят договор. Но сейчас тварь угрожала не деревням и не замку, а вашим людям. И я вынужден настаивать.

— Прошу простить мне невежливость, — снова поклонился Хаук. — Вы спасли наши жизни, а я не отблагодарил даже на словах. Но такие вещи не обсуждаются стоя. К тому же вы наверняка устали и голодны. Прошу в мой шатер. Или к костру?

— К костру.

Эрик кивнул про себя. Он бы тоже не полез в шатер. Слишком легко тот может превратиться в ловушку. Поставь у прорезей, незаметных изнутри, все тех же арбалетчиков, и хозяину будет достаточно бровью повести, чтобы гостей нашпиговали болтами. Причем тех, кто в освещенном шатре, будет видно прекрасно, а вот затаившихся снаружи в темноте — нет. А что дыры в полотне останутся — так их и зашить можно. В отличие от дыры во лбу.

— К костру так к костру, — на стал спорить Хаук.

— Прошу прощения, — вклинился Эрик. — Господин, там раненый. С вашего позволения…

— Что ж вы сразу не сказали? — повернулся Хаук к чистильщикам. Мотнул головой Эрику. — Займись, конечно.

— Нет, — резко произнес Колль. — Бруни останется с нами. И будет у меня перед глазами.

На лице Хаука промелькнуло изумление, но, хвала Творцу, он быстро сообразил, что к чему.

— Зря. Он хороший целитель. Я в этом убедился.

— Я настаиваю.

— Воля ваша. Он был бы полезней вашему раненому, но с нами так с нами. — Хаук повернулся к оруженосцу. — Беги к остальным. Скажешь господам, что можно возвращаться в лагерь. Гарди пусть пошлет людей, чтобы позаботились о раненом. Фолки пусть побудет пока с госпожой. Ей передай, чтобы шла отдыхать, я вернусь к ней, как только гости нас покинут. Служанка пусть тоже от нее не отходит. Остальных слуг гони сюда, гостей нужно напоить и накормить. Незачем говорить о делах на пустой желудок.

Он повел рукой, указывая направление.

— Прошу, господа. О костре я позабочусь сам.

Хаук, а следом и чистильщики, двинулись в центр лагеря. Его воины разошлись, растворившись в темноте, куда не доставал светлячок, но Эрик заметил, что самострелы так и остались взведенными, и отдыхать никто не торопился. Люди встали поодаль, наблюдая. Любопытно, заметили ли это чистильщики. Должны бы, не дураки же совсем.

То, что лагерь ожил и зашумел, заметили наверняка, как и то, что в нем появилось куда больше людей, чем казалось поначалу — едва ли у чистильщиков было время разглядывать выстроившихся в темноте в паре сотен ярдов. Это Эрик их видел, потому что знал, куда и зачем смотреть. А Коллю с отрядом было не до того. И судя по напряженному лицу командира, то, как внезапно увеличилось население лагеря, ему не понравилось. Хотя едва ли он всерьез просчитывал пути отхода и варианты битвы. С чистильщиками не спорят даже самые отчаянные. За нападение на чистильщика судил сам орден, и тех, кто оказывался перед судом, в живых больше не видели. Защищаться не возбранялось — вроде бы. Но поди докажи, что это чистильщик зарвался, ни за что ни про что обидев добропорядочного горожанина, а не заядлый бандит покусился на жизнь того, кто не щадя живота своего защищает мир от тусветных тварей.

Хаук остановился в центре лагеря у кострища, где уже лежали свежие дрова — наверняка привезенные с собой. Откуда-то вокруг костра появились складные стульчики, домотканые коврики и выделанные шкуры. Хаук достал из кошеля на поясе огниво. Колль, усмехнувшись, сбросил с ладони язычок пламени, не дожидаясь, пока хозяин запалит трут, и не спрашивая позволения. Хаук стиснул зубы — услуга выглядела откровенной демонстрацией превосходства. Жестом пригласил Колля сесть, сам устроился рядом.

Эрик опустился на коврик неподалеку, стараясь держаться в тени. Но Колль зыркнул на него и жестом указал на место у костра, неподалеку от Хаука. Пришлось выбираться на свет. За спиной, дальше в тени, устроились два мечника и арбалетчик из людей Хаука. Ингрид растворилась где-то в ночи, и это здорово нервировало Эрика. Он предпочел бы ее видеть — и постараться остановить, если что. Он как никто другой знал, что спокойная и выдержанная одаренная становилась неуправляемой, когда дело касалось безопасности тех, кто был ей дорог.

Впрочем, может, обойдется. Возбуждение боя сменялось усталостью, все сильнее тянуло просто свернуться калачиком — прямо на подстилке, или коврике, или что там это было, у костра — и уснуть. Даже умыться уже не хотелось, даром что лицо давно превратилось в стянутую засохшей кровью маску и жутко чесалось. Плевать на все, отдохнуть бы. И едва ли Эрик был единственным, кто сегодня устал и уже ничего не хотел. Чистильщики сражались дольше и были измотаны куда сильней.

А еще они беспокоились за раненых. Эгиль, хоть и стоял на ногах и мог плести, наверняка держался из последних сил, исцеляющие плетения тянули их нещадно. Все имеет свою цену, и стремительное восстановление тела — особенно. Четвертый — Викар, припомнил Эрик — и вовсе лежал без чувств, и будет в таком состоянии еще долго. А, учитывая, что сейчас с ним возятся люди Хаука, может превратиться в идеального заложника — если наглость чистильщиков, не встречавших ни отпора, ни даже противоречий, столкнется с упрямством человека, полжизни проведшего в приграничье и привыкшего все вопросы решать своим клинком, а не лестью и уступками. Колль не может этого не понимать. О прошлом Хаука он, конечно, не знает, но у того оно на лице написано. Так что, может, поостережется.

Хотя и Хаук будет стеречься: кому охота связываться с сильным, богатым и мстительным орденом? Так что Эрик, пожалуй, поставил бы на чистильщиков. Жену Хаук им, конечно, не отдаст, а вот слугу или самого Эрика — может.

Засновали вокруг слуги, точно не стояла поздняя ночь — нет, уже раннее утро, вон, на востоке начало светлеть небо. Кто-то тронул Эрика за плечо. Обернувшись, он увидел слугу, который протягивал ему кусок ткани.

— Оботритесь, господин.

Эрик благодарно кивнул, кое-как оттер лицо и руки — наверняка не до конца. Когда же «гости» уберутся и можно будет наплести воды и нормально вымыться? Впрочем, уберутся ли они? То, что сейчас Колль ведет себя смирно, вовсе не означает, что он все позабыл.

Тем временем у костра появились кубки и мех с вином, из которого Хаук сам налил дорогим гостям и себе, низкий столик, где слуги разложили нарезанное холодное мясо и сыр. У Эрика заурчало в животе — за вчерашний день во рту маковой росинки не было. Но ему никто ничего не предлагал — впрочем, оно и к лучшему. Стоит пока побыть невидимкой. Пусть чистильщики успокоятся, отдохнут, вспомнят, на каком свете. Пусть их разморит от вина и еды, а он сам из подозрительного типа, невесть откуда взявшегося и посмевшего с ними пререкаться, превратится в человека, спасшего жизнь их соратнику… да, по большому счету, им всем. Они бы в самом деле не удержали прорыв втроем. Есть надежда, что здравый смысл все же возьмет верх, тем более четвертый им не нужен. Может быть, все обойдется. Эрику вовсе не хотелось развязывать бойню. Но и становиться ангцем, покорно влекомым на заклание, он тоже не собирался.

Некоторое время все молчали — только стремительно исчезало мясо. Наконец, Колль отставил в сторону кубок.

— Благодарю, еда и вино выше всяких похвал, как и ваше гостеприимство. Вы упоминали о госпоже… Что же, ваша супруга не скрасит нашу беседу?

Хаук напрягся. Одаренные вообще не церемонились с женщинами пустых, а чистильщики и вовсе удержу не знали — пусть спасибо скажет, что такой человек до нее снизошел. Но неужели Колль настолько глуп, что открыто покусится на чужую жену? Или прощупывает да намекает — дескать, не связывайся?

— Ей нездоровится. — сказал Хаук. — К тому же, женщине нечего делать там, где говорят о делах.

Колль улыбнулся уголком рта.

— И то правда. Итак, о делах. Договор предписывает платить три серебряка за каждую спасенную жизнь.

Хаук кивнул.

— Серебром или золотом?

— Мне все равно. Сколько вас?

— Получается, три дюжины и… Нет, без одного четыре дюжины. Бедняга Лассе. Теперь мне придется позаботиться о его семье. Будете пересчитывать?

Эрик представил на месте Колля Альмода. Как в глуши, куда их занесло, он выстраивает всех людей и пересчитывает по головам, от новорожденного до неходячего старика. Едва удержался от смеха. Потом подумал, сколько лет нужно крестьянской семье, чтобы скопить эти несчастные три серебряка, и смеяться сразу расхотелось. Жизнь дороже? Наверное. Странно, что Эрик вообще об этом подумал. Он-то давно не считал медяки.

— Поверю на слово.

Хаук обернулся, подзывая вернувшегося Бруни.

— Ступай к Гарди, пусть отсчитает… — Он помедлил, шевеля губами.

— Сто сорок один, — сказал чистильщик.

— Благодарю. Передай Гарди, чтобы отсчитал сто сорок один серебряный из моей казны. Принесешь.

— Еще мне понадобится телега и лошадь для раненого, — проговорил Колль. — Две с половиной лиги до деревни на руках мы его не донесем.

— А разве вы не можете сделать так же… Выйти из облака, как сейчас.

Колль скривился. Потянулся к нитям.

— Это запрещенное плетение, — сказал Эрик, разорвав его.

— До чего ж ты надоедливый, — пробормотал чистильщик.

— Мне платят за то, чтобы я охранял господина Хаука, — пожал плечами Эрик. — Я охраняю.

— Это облако — какая-то тайна? — спросил Хаук. — Я готов поклясться, что никому о нем не расскажу. Правда, не могу поручиться за слуг.

Колль помолчал, размышляя.

— Ни тебе, ни твоим слугам никто не поверит, — произнес он, наконец. — Скажут, в глазах помутилось со страху. Так мне нужна телега и лошадь.

— Хорошо, — кивнул Хаук, хотя и по лицу, и по голосу его было очевидно, что ничего хорошего он в этом не видит. — Когда рассветет, я велю людям освободить одну телегу. Надеюсь, что и лошади вернутся. Или придется посылать на поиски. Это самое малое, чем я могу вам отплатить. До тех пор будьте моими гостями. Сейчас распоряжусь.

Он огляделся, выискивая взглядом оруженосца, но тот был слишком далеко. Окликнул слугу.

— Передай Гарди, чтобы тоже перебирался ко мне в шатер, к Аделе и Фолки. И скажи там, чтобы приготовили постель для четверых и отнесли туда раненого.

Он снова обернулся к чистильщикам.

— Что с ним, к слову? И нужен ли ему особый уход?

— А вот об этом надо спросить у твоего человека… — начал было чистильщик, но тут к ним подскочил вернувшийся оруженосец с увесистым кошелем в руках.

— Прошу прощения, господа. — Он с поклоном протянул Хауку кошель. — Вот деньги.

Хаук кивнул, жестом отпуская его.

Парень отступил на пару шагов.

— Еще господин Гарди просил, чтобы вы, как освободитесь, прислали к нему господина Эрика. У него кончилась вода.

— Эрика? — переспросил чистильщик. — Сколько же одаренных у вас в отряде?

Эрик мысленно застонал.

— Двое, — с готовностью ответил оруженосец. — Госпожа Ингрид охраняет госпожу Аделу. И господин Эрик при господине Хауке.

— Эрик, — процедил Колль, точно пробуя имя на вкус. — Мне ты назвал другое имя. И твой господин спорить не стал. Так кто ты такой? И почему этот пустой тебя покрывает?


Глава 10


— К слову, — продолжал чистильщик. — Позовите сюда вторую. Не люблю, когда враг прячется у меня за спиной.

— Пока я тебе не враг, — сказала Ингрид, — выходя из тени шатра.

«Пока» прозвучало отчетливым предупреждением. Колль вскинул на нее взгляд, молча повел рукой, приглашая устраиваться у костра, и на лице его читалось, что он считает обоих редкими наглецами и размышляет над тем, как бы за эту наглость отплатить — только не уверен пока, станут ли люди пустого защищать одаренных.

Хаук тоже посмотрел на нее неодобрительно.

— Ты должна быть в другом месте.

— С ней Гарди и Фолки. Твой дядя велел присматривать за тобой.

— Я жду ответа, — напомнил о себе командир. — Кто ты такой. Кто вы такие?

Ингрид потянулась к нитям — чистильщик напрягся, но она лишь накрыла шестерых, сидевших у костра, плетением, делающим их разговор неслышимым для остальных. Уселась, скрестив ноги.

— Столичный университет. Продвинутый боевой курс, магистерская по боевым плетениям, «хорошо». Год в приграничье…

— Отряд? — вскинулся Хаук.

— «Степные волки».

Хаук хлопнул себя по лбу.

— А я-то гадаю… Только ты стриженая ходила. Такой одуванчик рыжий. У Ямы. Это река такая, — пояснил он чистильщикам. — Полгода там стояли, мы по одну сторону, те, из Тенелесья, по другую, и ни туда ни сюда. Так и разошлись.

Ингрид улыбнулась.

— Поспорили с одним, кто кого перепьет. Оба уже хороши были…

Эрик бы сказал, что не просто «хороши», а «никакие». Потому что пустые стригли косы гулящим девкам. Впрочем, Ингрид тогда могла этого не знать. Если оказалась в приграничье сразу после магистерской, а дар в ней проснулся раньше, чем у него.

— Хотел бы я на это посмотреть, — заметил он.

Представить Ингрид юной и наивной не получалось, хоть тресни.

Она улыбнулась, но развивать тему не стала.

— Что ж ты молчала, что ходила с «волками»? — не унимался Хаук.

— Ты не спрашивал.

— Довольно! — встрял Колль. — Воспоминаниям предадитесь потом. Дальше.

— Потом шесть лет болталась то там, то здесь…

Спроси кто Эрика, он бы подтвердил, что она не врет. Год в гвардии, трибунал — история была громкая, некрасивая, и вспоминать ее Ингрид не любила — откуда ее забрали чистильщики, с которыми она провела пять лет, исходив всю страну. Болтаясь то там, то здесь — точнее и не скажешь.

— А конкретнее? — не отставал чистильщик.

— Да как это обычно бывает: сперва на один конец страны занесет, вернуться не успеешь — что-то новое подвернется, не отказываться же.

— Купцы? — уточнил Хаук.

Ингрид кивнула.

— Там мы с ним, — она мотнула головой в сторону Эрика, — и сошлись. Потом три года в восточных землях с Колльбейном Дюжим, можете спросить в Белокамне, про тот поход до сих пор сплетни ходят. Озолотились все, кто вернулся… вернулись, правда, не все.

— Не похожи вы на тех, кто озолотился, — фыркнул Колль.

— Так заработать мало, надо удержать. — Она развела руками. — Словом, еще через два года стало ясно, что добропорядочных горожан из нас обоих не выйдет, в Белокамне больше делать нечего…

— Купцы перевелись?

— Нет, скучно стало. И платят здесь куда лучше, купцы скуповаты, как им и положено. Здесь нас господин Хаук и нанял. Меня — приглядывать за женой, его, — еще один кивок в сторону Эрика, — сражаться.

— А при юбке благородной сидеть не скучно?

— Я бы сказала, более чем нескучно, — усмехнулась Ингрид. — Но это наши, женские игры, вам не понять.

Хаук глянул на нее испытующе, но ничего не сказал. Колль тоже не торопился раскрывать рот. Повисло молчание. Чистильщик то ли искал противоречия в рассказе, то ли тянул время. Известно же, большинство людей не выносит, когда разговор останавливается. Начинают нервничать, нести чепуху, лишь бы избавиться от возникшей неловкости, и могут наговорить лишнего. Только не на тех напал. Ингрид могла молчать часами, Хаук, кажется, тоже из тех, кто предпочитал молча присматриваться к возможному противнику, а Эрик, хоть и считал себя болтуном, сейчас был слишком занят собственными мыслями.

— А ты что помалкиваешь? — обернулся к нему чистильщик. — Думаешь за юбкой спрятаться?

— Она их отродясь не носила, — отмахнулся от него Эрик. — Думаю, с чего бы начать.

— С начала.

— И была тьма безвидна и пуста, и не было ни земли, ни неба, лишь дух носился во тьме… — нараспев начал он.

Хаук расхохотался.

— Я думал вы, одаренные, не верите ни в Творца, ни в Насмешника.

Колль зло прищурился.

— Следующие тысячелетия можешь пропустить. Как тебя зовут на самом деле?

— Мать дала мне имя Бруни. Последние пятнадцать лет меня зовут Эрик.

Так делали многие. Кто-то менял имя, едва попав в университет, чтобы забыть прошлое, кто-то — получив перстень, обозначая так начало новой жизни.

— Тогда какого рожна ты вспомнил старое?

— На востоке верят, что если сказать истинное имя твари, она будет преследовать тебя всю жизнь.

Отговорка не хуже любой другой, но, подумалось вдруг Эрику, не может ли это быть правдой? Впрочем, там, на востоке с тварями ему сталкиваться не доводилось — к счастью, и без них опасностей хватало — а о том, как с ними справляются местные, он и вовсе не спрашивал. Услышал вот краем уха про суеверие, сейчас пригодилось.

— Чушь какая, — фыркнул Колль.

— А разве она не преследует вас всю жизнь? — спросил Эрик, глядя ему в глаза. — Тех, кто называет друг друга по именам в ее присутствии? Разве не обречены вы сражаться с ней раз за разом, пока однажды…

— Чушь! — резко повторил чистильщик. — Твари — это твари. У них нет ни ушей, ни ртов, ни разума!

А вот в последнее он явно и сам не верил. Но Эрик не намеревался давать понять, будто услышал неуверенность в его словах.

— Тебе виднее. Но я решил, что стоит поостеречься.

— Тварь мертва! — Он развернулся и ткнул пальцем в Хаука. — А ты почему его покрывал?

— Прошу прощения?

— Когда я сказал, что Бруни будет с нами, ты сделал вид, что так и надо.

Хаук развел руками:

— Да я не понял, о ком ты. Вон того пацана, — он ткнул большим пальцем через плечо. — Моего оруженосца зовут Бруни. Я думал, ты о нем. Он и остался с нами, пока не отослали по делу.

— В самом деле?

Хаук пожал плечами — дескать, хочешь верь, хочешь нет, уговаривать не намерен.

— Хорошо. Допустим, я поверил в то, что ты суеверный дурак. — Чистильщик снова повернулся к Эрику. — Дальше.

— Университет Солнечного. Базовый боевой курс. Исцеляющие плетения у профессора Лейва — слышал о таком?

— Кто ж о нем не слышал?

— Магистерская… — Он помедлил. — «Сверх ожиданий».

На самом деле оценки он не услышал. Альмод, командир чистильщиков, увел его прямо с защиты.

Колль заминку уловил. Усмехнулся.

— «Удовлетворительно»?

Эрик промолчал, потупившись. Пусть верит, что поймал его на лжи, пусть считает себя умнее и проницательнее.

— Что, обидно, когда у твоей женщины диплом лучше? Дальше.

— Подался в Белокамень, думал, там купцов много, работы тоже.

— Почему в такую даль, а не в столицу?

— Я похож на дурака? В столице свой университет, куда ни плюнь — одаренные с перстнями и отличными рекомендациями. Со знакомствами, деньгами и покровителями. Нет уж. — Эрик помолчал, якобы успокаиваясь. — В Белокамне мы с Ингрид и сошлись, а там как раз Колльбейн подвернулся. Младший сын купца, денег на караван еле-еле наскреб, вот и брал кого попало, вроде меня.

Это, к слову, было сущей правдой. Отряд тогда подобрался молодой и разношерстный. Многие не вернулись, обломав зубы там, где, возможно, справились бы более опытные.

— Про деньги Ингрид вам уже сказала. И про все остальное. Жить на широкую ногу весело, но… словом, в конце концов серебро заканчивается. А меч и дар всегда при мне.

— Что ж, если ты заговорил о мечах… почему ты схватился за меч Эгиля, а не свой?

Эрик потер лоб.

— Показалось, так будет правильней.

— Старухам кажется, когда из ума выживают. Не лги.

Эрик заколебался. У него было объяснение, в которое чистильщик мог бы поверить. Но оно не укладывалось во время. Даже если добираться в приграничье почтовыми…

— Незадолго до того, как решили уйти из Белокамня, мы сопровождали купца. И когда до города оставалось два дневных перехода, земля вдруг провалилась…

Если повезет, чистильщик не сопоставит время. В конце концов, переход переносил их за считанные минуты в любой конец страны, а от места прорыва они возвращались в столицу, а не разъезжались по окраинам.

— От одного охранника остался только костяк, как сегодня от Лассе. — Эрик передернулся.

— Где были чистильщики?

— Откуда мне знать?

Если Колль спросит, когда это произошло, придется сказать правду. Хотя тот может и не знать, когда случился прорыв под Белокамнем. Нет, должен знать. Если чистильщики не появились до того, как открылся прорыв, значит, отряд погиб в переходе. О погибшем отряде он наверняка слышал. Значит, день нужно сказать точный.

— Потом собралось вот такое же, со щупальцами, — Эрик снова поежился. — Парни попытались отбиваться, чтобы удержать это, пока люди купца уносили ноги, но клинки переломились, как гнилушки. И плетения не держались…

Колль, может, и не сопоставит расстояния, а вот Хаук неувязку заметит. Промолчит ли? Пока он изо всех сил защищал их с Ингрид, видимо, в благодарность за Аделу. Но как далеко он готов зайти? Впрочем, в любом случае втягивать его в открытое противостояние с чистильщиками нельзя. Им с Ингрид что — открыли проход и поминай как звали. А Хауку со своими людьми никуда не деться. Чистильщики вовсе не бессмертны, но Эрик совсем недавно на собственном опыте убедился, что за погибших придут мстить.

— Но у одного парня меч не сломался, он рубил щупальца, ну точно как ваши люди. Гуннар был охотником на одаренных, и меч носил из небесного железа.

— Что такое небесное железо? — спросил Хаук.

— Ты якшался с охотником? — одновременно с ним удивился Колль.

Эрик в который раз порвал плетение, потянувшееся к разуму Хаука. Незачем кому попало знать, что у него амулет. Он откажется его снять, и начнется свара. А еще проще подчинить кого-то другого — людей в лагере много — и заставить напасть на господина, поставив того перед выбором, сражаться ли с собственными людьми или покориться и снять амулет. Пусть лучше чистильщик думает, что дело лишь в одном строптивом одаренном.

— Небесное железо, это… — Он растерянно улыбнулся. — Ну, небесное железо. Падает с неба. Очень редкое. Охотники за одаренными считают, что у него какие-то особые свойства… я не вдавался в подробности, точнее, он сам особо не рассказывал. — Эрик повернулся к Коллю. — Гуннар же не за мной охотился, чего бы с ним и не водиться. Отличный парень, таких мало.

Воспоминание снова кольнуло. Зря он открыл правду. И сам не отболтался, и другу жизнь испортил. Наверняка ничем хорошим это не кончилось…

— Словом, его меч тварь рубить мог. И то, что отрубленное падало, можно было жечь, как вы сегодня.

— То-то ты саму тварь поджечь пытался.

— Так я ж не вы. Перетрухнул до полусмерти и все позабыл со страху. Потом уже, когда отошел немного, вспомнил. Ну и подхватил чужой меч, поняв, что плести уже не могу почти… гадость редкостная это ваше небесное железо. Получается, не врут охотники. Особые свойства в самом деле есть: тварь, вот, его не разъедает.

— Есть, — кивнул Колль. — Но об этом… Вы не устали? — с деланной вежливостью спросил он Хаука. — Скоро новый день.

— Я всегда поднимаюсь ни свет ни заря, — словно бы не заметил намека тот. — И если уж вы взялись допрашивать моего человека — я, правда, так и не понял, по какому праву, но раз он не возражает, то пусть — я должен при этом быть и внимательно слушать.

Тем более, что сам Хаук еще Эрика не расспросил как следует. А тут за него, считай, всю работу сделают. А что «его человек» врет как сивый мерин, так он и самому Хауку бы всей правды не открыл.

— Рыбак рыбака… — буркнул Колль. — Что господин, что наемник бараны упрямые. Дальше?

— Что дальше? — не понял Эрик. — Дальше ты сам все видел.

— То-то и оно, что видел. Какого рожна ты влез, если, говоришь, перетрухнул?

— Так ты же сам приказал!

Чистильщик усмехнулся.

— Еще скажи, не подумал не подчиниться.

— Почему не подумал? Подумал, конечно. Но эта тварь больно уж жуткая. А ты сказал, что нам всем конец, если что.

— И ты поверил с полуслова.

— Слушай, что ты от меня хочешь? Не помог — было б плохо, помог — опять неладно. С чего бы тебе было врать?

— А с чего бы тебе было лезть на рожон? — не унимался чистильщик.

— Да с того, что меня Лейв на целительные плетения натаскивал. Да так натаскивал, что до сих пор сперва сделаю, потом подумаю. И с того, что я болван редкостный… что мы выяснили где-то с час назад. Раненому хотел помочь, как там его… Вам-то явно не до того было. Помог, мать вашу, уже язык весь отболтал, оправдываясь.

— Помог… — медленно произнес Колль. — Его должны были сожрать.

— Так я виноват в том, что его не сожрали? — всплеснул руками Эрик. — Еще в чем я виноват? Может, и тварь я призвал?

— Из грудной клетки тварей не вытащишь.

— Да с чего бы? Плетением — просто. Как, например… — Он шевельнул уголек, подтаскивая ближе, и снова оттолкнул в костер.

— Омертвение, которое вызывают твари, ничем не остановить. А, значит, не остановить и кровотечение, не за что зацепиться. Викар должен был истечь кровью.

— Вот заладил, должен был, должен был… Чего б его не остановить? Иссечь в пределах здоровых тканей, например.

— За грудиной? Ты издеваешься?

— Это ты издеваешься! — вскипел Эрик. — Словно недоволен тем, что Викар жив. Что твой человек, — он кивнул в сторону Эгиля — не останется калекой! Что всех вас не одолела тварь! Ты сам говорил, что всем конец, если я не помогу. Я помог, и что получаю вместо благодарности? Допрос? Угрозы? Вы там в своем ордене вконец берега потеряли?

— Мы там в нашем ордене каждый день имеем дело вот с этим, — Колль обернулся, указывая в темноту, туда, где осталась россыпь стеклянных капель. — С тем, от чего вы бежите, скуля и поджав хвосты! Так что не тебе нас упрекать или судить! Сам-то не больно рвался!

— Но и не побежал. И что в ответ? Приказ бросить все дела, всех, кто мне дорог, и идти с тобой? И кого из людей ты готов умертвить, чтобы сменить его на меня, раз уж я зачем-то оказался тебе так нужен?

— Да сдался ты мне, — чистильщик выругался. — Ты мизинца ни одного из моих парней не стоишь.

— Вот и отлично. Вот и договорились. Я могу идти умыться, наконец?

— Нет. Я еще не закончил. Почему Викар жив?

— Потому что меня учил лучший целитель в стране, которому ни один из столичных профессоров в подметки не годится! Потому что я был…

Эрик осекся. Он был одним из лучших учеников Лейва. Только это никак не вязалось с посредственной оценкой на защите, которую придумал — и в которую поверил — Колль.

— Потому что ты — что?

— Потому что я был целителем в отряде Колльбейна. И перевидал всякого за три года.

А про то, что он два года практиковал в Белокамне, лучше не вспоминать. По крайней мере, пока не уляжется шум. Значит, еще года два, а то и больше.

— Это не объяснение. Откуда ты знаешь, как останавливать омертвение?

— Да ничего я не знаю!

— Врешь. Откуда ты знаешь это плетение?

— Какое?

— Вот это.

Колль потянулся к нитям, опуская на головы сразу троим авторское плетение Эрика. То самое, что могло убивать тусветных тварей куда вернее огня, если растянуть его наподобие широкого решета и накрыть стеклянные капли до того, как они сольются в единое тело. То самое плетение, что могло, если собрать его в узкий луч, мгновенно уничтожить одиночную бусину, попавшую в тело. Или выжечь? высушить? Словом, навсегда убрать омертвение, которое твари действительно оставляли после себя и которое не поддавалось никаким исцеляющим плетениям.

То самое, что, накрыв человека, в считанные мгновения превращало его в иссохшую мумию, лишенную жизни.


Глава 11


Ингрид, хоть и заметила, как свивается плетение, не шелохнулась, доверяя решению Эрика. Напрягся Хаук, который ничего не видел, но, похоже, понял если не все, то многое по тому, как изменились лица, как шевельнулись чистильщики, готовые в любой момент вскочить, хотя какая по сути разница, плести сидя или стоя. Эрик колебаться не стал — ударил точно в уязвимую точку, разрывая нити. Выругался Колль, невольно потянувшись пальцами к виску после того, как плетение сорвалось. Впору злорадствовать — сам напросился.

Эрику хотелось заорать, вскочить, отшвырнуть опьяненных вседозволенностью чистильщиков. Ударить — и плевать на последствия. Он так и поступил бы, если бы был один.

Но он был не один.

— Тебе так хочется развязать бойню? — негромко спросил Эрик. — Мало было твари?

Довольно они друг на друга кричали. Пора остыть. Всем.

— Мне хочется знать, где ты научился плетению, которое знают только чистильщики. — Колль тоже сбавил тон.

— В самом деле? — встряла Ингрид. — Ты не говорил, что знался с чистильщиками.

— Потому что это ложь. Меня ему научили не чистильщики, а значит, знают не только они, — ответил Эрик, пристально глядя на Колля. — Не понимаю, в чем ты меня подозреваешь, но это плетение я видел пять лет назад на защите магистерской. Он усмехнулся. — Любимчик Лейва его представлял. Дескать, сам разработал… не знаю, профессор потом говорил, что большая часть работы была его, а не того парня.

— И ты, один раз увидев, запомнил?

— Да попробуй такой балаган не запомнить!

— Балаган? — переспросил Колль.

— Конечно. Весь университет гудел. Сперва тот парень… тоже Эрик, к слову. Так вот, за несколько дней до защиты он полез драться с чистильщиком.

— Совсем дурак что ли?

— Нет, — усмехнулся Эрик. — Просто балованный сопляк. Любимчик Лейва, привыкший быть первым во всем. Ваш человек захотел его девчонку. Та отказалась с ним идти. Парень полез в драку… получил, конечно. Он-то сам об этом никому не рассказывал, кто будет рассказывать, что отделали будто щенка. Девчонка подружкам похвасталась, дескать, вот как ее парень любит, на все готов. Еще бы не похвастаться, страсти, куда там роману.

Вернись он на пять лет назад, не изменил бы ничего, несмотря на все случившееся после. Можно долго гадать, пошел бы тогда Альмод до конца? К лучшему ли все обернулось? Но, по крайней мере, сейчас Эрик не стыдился собственного взгляда в зеркале. И плевать, что Мара того не стоила.

— Так что на защите никто не спал, слушали и смотрели во все глаза, — продолжал он. — Особенно после того, как туда явился чистильщик и заявил, что диссертант — тупица, не обративший внимания на явную несочетаемость плетений, а профессора — прекраснодушные болваны, готовые смотреть на это сквозь пальцы, лишь бы тот защитился.

На лице Колля любопытство боролось с недоверием.

— Как звали того чистильщика?

— Откуда ж мне знать? Он не представился… А уж когда он вылез доказывать, почему плетение неосуществимо… Словом, надо быть вовсе уж тупицей, чтобы не запомнить этакого. И напрочь лишенным любопытства, чтобы не попытаться повторить плетение. Тем более, все ученики Лейва — целители, даже если защищались как боевики. А я и защищался как целитель, и просто грех упустить такую полезную вещь.

— Это не исцеляющее плетение.

— Да брось, — отмахнулся Эрик. — Опухоли, дикое мясо, омертвение, опять же, вокруг глубоких ран, куда с ножом не долезешь. Несвоевременная беременность: таким плетением нетрудно вытравить плод, не навредив женщине… — Он усмехнулся, наблюдая за изумлением чистильщика. — Что, об этом не думали?

— Нам это не нужно.

— Странно… Я бы на месте женщины, силой уведенной в орден, воспользовался бы тем, что с брюхом мечом не помашешь. Или вы на них пояса верности надеваете, чтобы с каким-нибудь смазливым конюхом не?… — Он изобразил неприличный жест. — Может, даже и не очень смазливым, жить-то хочется…

Ингрид посмотрела на него так, словно он сморозил изрядную глупость. Как будто вынашивать и рожать — не природное предназначение женщины. А тут такая возможность увильнуть от сражений…

А вообще странно, что Эрик ни о чем подобном не слышал. Впрочем, он и в ордене был недолго. А еще могло быть так, что некоторые пытались и, возможно, даже получали желаемое. Мертвец уже ни с кем не будет сражаться. Чистильщики и со своими не особо церемонились. А что ему не говорили о подобных случаях — так он мужчина. Не был бы целителем — вообще бы о таких вещах не задумывался.

— К счастью, не все такие, как ты, — сказал Колль. — Многие приходят по доброй воле. Что было дальше?

— Не знаю. Ваш человек забрал его, не дожидаясь конца защиты. Говорят, Лейв потом отзывался о нем, как о неблагодарном засранце, но я сам не слышал, могу и соврать.

Колль помолчал, размышляя.

— Я тебе верю. Доводилось слышать, что это плетение в орден принесли совсем незадолго до того, как пришел я сам. Заговоренный и четвертый, которого он привел. Говорят, он вообще редко приводил четвертых…

Пять лет, значит, отходил. Похоже, Колль действительно чего-то стоит. Поди, и своих людей сберечь умудрялся. Эрика так и подмывало спросить, сколько отходил его четвертый, но нельзя.

— Заговоренный? — переспросил он.

— Неважно. Тот командир наделал немало шума не только в вашем университете, так что я о нем слышал.

— Тогда передавай привет моему тезке. Мы не были друзьями, но, может, вспомнит.

И правда, сейчас Эрик словно о другом человеке говорил. Забавно, сколь многое может измениться за какие-то пять лет.

— Когда-нибудь непременно передам. У престола Творца.

— Жаль.

Колль пожал плечами.

— Все там будем в свой черед. Что до плетения… ты кого-нибудь ему научил?

— Меня не учил, — вставила Ингрид. — Сказал, что я безнадежна.

— Я похож на умудренного сединами наставника? — рассмеялся Эрик. — Мне двадцать три. Кто пойдет в ученики к такому, даже если бы я вдруг возомнил себя способным кого-то научить?

Впрочем, он и так не стал бы учить этому плетению. Отчасти оттого, что чувствовал себя обязанным ордену. Отчасти потому, что опасная это была штука. Тогда, на защите, Альмод спросил, не рассматривал ли Эрик боевое применение. Он и сейчас не хотел бы его рассматривать.

— И не вздумай никого учить. Вообще не показывай его никому. Оно принадлежит ордену.

Колль снова надолго замолчал.

— По хорошему, мне бы следовало тебя убить, чтобы оно уж точно никуда не пошло.

— Боюсь, я не могу этого позволить. — Ни в лице, ни в голосе Хаука не было ничего похожего на страх или гнев, словно он говорил о сломавшей ногу лошади. — Этот человек мне нужен.

— Нужен настолько, что ты готов пойти наперекор ордену? — тем же тоном поинтересовался чистильщик.

— Он спас мне жизнь. Не оттолкни он меня, было бы то же, что с Лассе, да примет Творец его душу. Я не привык оставлять такие долги неоплаченными.

— Как узнал? — снова вскинулся Колль, глядя на Эрика.

— Нити мира рвутся, — пояснил он. — Тогда, под Белокамнем, было так же… раз почуяв, трудно не запомнить. Жуть.

Чистильщик кивнул.

— К тому же, я уже не молод, — снова вмешался Хаук. — Старые раны, знаете ли. Мне нужен целитель. И я готов… на некоторое пожертвование в казну ордена.

Колль усмехнулся.

— Золото не возьмешь к Творцу. Но Эрик спас жизнь и мне, вмешавшись в бой с тварью. Мы бы не удержали прорыв втроем. И Викар был бы мертв, если бы не… Эгиль не останется калекой. — Он покачал головой. — Я обещал, что мы сочтемся. Надеюсь, я об этом не пожалею.

— Мне поклясться, что сохраню плетение в тайне? — спросил Эрик.

— Нет. Слова все равно останутся словами. И довольно об этом.

Колль потер руками лицо, обмяк, и стало видно, что он не старше Эрика, ему едва ли пришлось поспать в эту ночь, и что он тоже безумно устал.

— Я бы хотел проверить, как там Викар. И все-таки получить телегу с лошадью.

— Я пошлю людей искать коней, — сказал Хаук. — И надо переложить вещи, чтобы освободить телегу. Отдыхайте пока.

Он поднялся.

— Пойдемте, провожу.

Колль кивнул, вставая. Эгиль, поднимаясь, пошатнулся, третий, как бишь его там, подхватил его под локоть.

Эрик смотрел чистильщикам вслед, пока не опустился полог отданного им шатра. Обошлось. Повезло, что Колль слишком вымотался и не стал сопоставлять дни и расстояния.

Ингрид ссутулилась, словно из нее выпустили воздух, на миг закрыла ладонями лицо. Эрик коснулся ее колена. Девушка тут же выпрямилась, на вид такая же спокойная и уверенная в себе, какой была весь этот бесконечный разговор. Встретившись с ним взглядом, едва заметно улыбнулась. Тоже сообразила, что они прошли на волосок от разоблачения. Интересно, понял ли Хаук, что Эрик изо всех сил врал и изворачивался не только ради себя, но и чтобы не впутать его людей?

— Пойду к Аделе, — сказала Ингрид. — А ты поспи. Здорово досталось?

— Это не моя кровь. — Эрик тоже встал.

— Вижу. Я не о том.

— Бывало и хуже. Так что для начала я узнаю, где тут добыть шайку и мыльный корень. — Он оглядел себя. — Хотя, боюсь, и щелок не поможет.

Ингрид криво улыбнулась.

— Ничего, справишься. Посуду же научился мыть.

Эрик рассмеялся.

— Справлюсь, конечно.

И побрел к телегам, рядом с которыми уже суетились слуги.

Вооружившись широкой и низкой деревянной шайкой и деревянным же ведром, он отошел от лагеря на пару сотен ярдов. Конечно, и на таком расстоянии особо не скроешься, но пялиться на него было особо некому: Адела не выходила из шатра, Ингрид не увидела бы ничего нового, а на служанку Эрику было плевать. Просто не хотелось никого видеть. Он устал от разговоров и оправданий. Хаук ведь тоже будет спрашивать. Эрик на миг пожалел, что у того есть амулет. Просто заставить забыть и ничего не объяснять…

Он замочил в ведре задубевший дублет. Долго выполаскивал кровь из волос. Влез в шайку, подтянув колени к груди и упершись в них лбом. Замер так.

Где-то неподалеку переговаривались люди, отправленные на поиски лошадей, и слуги, занятые делом; заржала лошадь, потянуло дымом от костра. Солнце уже поднялось над горизонтом, но еще не грело, холодный утренний ветер пробежал по мокрой спине, покрывая ее мурашками. Не надо бы сидеть тут и мерзнуть, этак и простудиться недолго….впрочем, он забыл, когда простужался. В университете, кажется. Интересно, это тоже последствия посвящения чистильщиков, или просто он перестал сидеть в четырех стенах и привык к любой погоде? Чтобы хоть немного согреться, нужно было пошевелиться, а шевелиться не хотелось. Не околеет. Усталость, свинцовая, неподъемная, навалилась, точно и не спал вовсе.

Не переменит ли Колль своего решения, когда отоспится и придет в себя? Хорошо бы у него не осталось времени передумать. Значит, надо вылезать из шайки, быстро заканчивать со стиркой и идти помогать с лошадьми. Жаль, плетения в этом не подспорье. Как же заставить себя шевельнуться?

Человеческая тень закрыла солнце, стало еще холоднее. Эрик поднял голову, мысленно застонал. Хаук.

— Не мерзни, — сказал тот. — Мне не нужен охранник в соплях.

— Я не мерзну.

— А то я не вижу: весь синий и в гусиной коже.

Эрик пожал плечами. Придется все-таки вставать и заканчивать с мытьем. Выплел воды так, чтобы та выплеснулась на голову. Брызги полетели во все стороны, Хаук отскочил, беззлобно ругаясь.

— А высохнуть тоже так можешь, этими вашими, — он покрутил рукой в воздухе, — плетениями?

Эрик мотнул головой, вылезая на траву. Сунулся в мешок за исподним. Так обсохнет.

— Я тебе нужен?

Бусина на его запястье блеснула в солнечном луче. Хаук уставился на нее, точно никогда не видел стеклянных бус. Эрик, мысленно ругнувшись, сунулся в ворот рубахи. Надо бы снять амулет, он уже раз едва не добавил ему неприятностей. Но Эрик носил его вовсе не из сентиментальности. Когда-то Ингрид спасла ему жизнь, найдя по крови. И этот долг он до сих пор не вернул.

— Не то чтобы нужен… — Хаук уселся в траву чуть в стороне. — Но кажется мне, ты о многом умолчал.

— Чистильщики — не те ребята, перед которыми стоит изливать душу.

— Особенно когда сам был одним из них? — негромко поинтересовался Хаук.

Эрик развернулся к нему. Тот хмыкнул в бороду, коснулся амулета на шее.

— Немного жаль, что я тебе о нем рассказал сразу. Интересно, какое бы у тебя было лицо сейчас…

Эрик не стал объяснять, что не заставил бы Хаука забыть, хоть соблазн и был велик. Пока чистильщики здесь, тому лучше помнить все произошедшее, когда они уйдут, его догадки перестанут быть опасными. Эрик вылил окровавленную воду, где мок дублет, наплел чистой, сыпанул щелока.

— Не хочешь разговаривать? — спросил Хаук. В голосе не было ни обиды, ни злости. Словно обычное дело — человек, которому ты платишь золотом, разворачивается спиной и начинает возиться со стиркой. Зато явственно прорезалось сочувствие. Впрочем, чему удивляться? Наверняка за свою жизнь Хаук успел на собственной шкуре почувствовать, что такое несколько бессонных ночей подряд, проведенных вовсе не за попойкой с друзьями или в постельных забавах.

— Не знаю, что говорить.

Эрик и в самом деле еще не решил, насколько откровенным можно быть. То, что он выдал себя с потрохами — полбеды. Главное, не утащить за собой Ингрид.

— Правду. Ее говорить легко и приятно.

Эрик рассмеялся. Ответил не сразу.

— Тебе в самом деле нужна правда?

— Предпочитаю знать, с кем имею дело. Особенно если этот «кто-то» может втянуть меня в серьезные неприятности. Хотя бы для того, чтобы понимать, чего ждать.

Эрик сунулся в стирку, ругнулся про себя, поняв, что придется закатывать рукава, снова выставляя на обозрение амулет.

— Мог бы слугам отдать, — заметил Хаук. — Чтобы самому руки не мочить.

— Это же не мои слуги.

— Не доверяешь? — он посерьезнел. — К слову, можно ли пропитать одежду ядом? Поговаривали что-то такое про бабушку нынешнего короля…

— Отравленные перчатки? Просто легенда. — Эрик ругнулся уже вслух, обнаружив, что стирать, сидя на корточках, ужасно неудобно. — Если уж говорить о ядах, я бы присматривал за едой. Приставил бы готовить кого-нибудь доверенного.

— Кому я могу доверять, если выходит, что моей смерти ищут мои же родичи? И могу ли я доверять тебе? Что возвращает нас к…

— Я не клялся тебе в верности, — пожал плечами Эрик. — Но, кажется, это не то, что ты хотел бы услышать.

— Да, слушать правду не так приятно, — усмехнулся Хаук. — Впрочем, смотря что за правда.

Он помолчал.

— Так с чего я взял, что ты чистильщик… Ты увидел эту черную тучу в кромешной тьме и знал, что этим каким-то образом пользуются чистильщики, и что их появление предвещает появление тварей. Это первое.

— Что чистильщики появляются там, где вот-вот будут твари, знают все. — Эрик выкрутил дублет и поморщился, услышав треск. Встряхнул дублет, расправляя. Поползло по дыре, оставленной — вчера? — мечом чистильщика. Другого чистильщика. Хоть бы полдня покоя…

— Но мало кто знает, как они появляются.

А кровь до конца не отошла. Зар-р-раза!

— Там, под Белокамнем, было так же. Когда мы уже отходили, так и не справившись с тварью, собралось облако, и оттуда вышли люди. Купец, кажется, принял их за посланников самого Насмешника, потому что рванул, как…

— Хватит, — обманчиво мягко произнес Хаук. — История про Белокамень похожа на правду. И байки, которые ты скормил чистильщикам, тоже. Вот только я не сразу ушел к своим, когда ты попытался меня прогнать. Наблюдал какое-то время. Я сражаюсь полжизни… дольше, чем полжизни. Видел всякое. Но не видел никого, кто двигался бы так стремительно. Это второе.

— Любой поединок выглядит стремительным, когда не знаешь, как смотреть.

Эрик снова наплел воды, делая вид, что до невозможности увлечен стиркой. Потрясающе способствует сосредоточению: макнуть, потереть, снова макнуть, снова потереть… он подавил желание спалить эту шайку к ядреным демонам. Вместе с дублетом. Но смена одежды у него была только одна, и едва ли в этих бесконечных полях его ждет портной, способный сшить новый дублет за ночь.

— Но я-то знаю, — настаивал Хаук. — Да, большинство моих людей наверняка не заметили бы ничего странного. Даже Гарди, наверное, не заметил бы. Он, хоть и старше меня, сражался только тренируясь да в поединках… в свое время он слыл бретером. И все же, думаю, на мой век сражений досталось больше…

Он надолго замолчал, Эрик тоже не торопился продолжать разговор. Да когда же эта дрянь отстирается?

— Отдай ты ее прачке, в конце концов! — рыкнул Хаук, вставая и разворачивая его за плечо. — Сколько можно разговаривать с твоим затылком?

Эрик упрямо мотнул головой, выпрямился, отбрасывая упавшие на глаза волосы. Взгляд зацепился за одинокую фигуру человека ярдах в ста пятидесяти. Он не мог разглядеть лица, да и фигуру почти по пояс скрывала высокая трава. Но что-то было не так, что-то…

Он оттолкнул Хаука в сторону. Сам убраться не успел — согнулся, схватившись за пробитый бок.

Твою же мать, с одной только-только кровь отстирал!


Глава 12


Хаук стремительно развернулся. Проследил за взглядом Эрика и рванулся туда, где исчез в высокой траве стрелок, хотя уже никого не было видно — только колыхались волнами стебли, да слепило солнце. Эрик дернулся за ним и тут же остановился — резкое движение отозвалось болью, а следом навалился кашель. Сколько ж можно дырявить одно разнесчастное легкое! Хорошо, конечно, что ничего посерьезней не зацепило…

Хаук, охнув, осел в траву. Эрик удивился — едва ли стрелок успел так быстро перезарядить самострел. Да и щелчка тетивы не было слышно, и не поднимался никто из травы. Эрик шагнул к благородному, но снова сложил кашель. Значит, сначала с собой разобраться… Он рванул из бока болт — на миг потемнело в глазах и перехватило дыхание. А когда снова вспомнил, на каком он свете, услышал, как Хаук костерит на все лады норы и кочки. Значит, не стрелок… Эрик осел в траву, пережидая головокружение. Тем временем Хаук поднялся, сделал несколько неровных шагов и замер, держа вес на одной ноге.

Эрик накрыл ладонью рану, скривился, когда под ней зашевелилось мясо, срастаясь. Ругнулся, сдерживая стон. Уж сколько раз и другие его латали, и сам себя, а все никак не мог привыкнуть.

Хаук махнул рукой и, тоже выругавшись, развернулся в сторону лагеря. Замер на миг, размышляя, и снова опустился на землю.

— Зови-не зови, пока добегут, и след простынет. Да и чужие… Как бы беду не накликать. Хоть что-то разглядел?

Эрик покачал головой.

— Против солнца.

Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить очертания стрелка. Бесполезно. Солдат и слуг он толком не разглядывал, а господа все были сложены примерно одинаково — как люди, с самого детства привыкшие хорошо есть, много двигаться, но не надрываться от тяжелой работы. Все широкоплечие, ладные — сказывались постоянные упражнения с мечом. Нет ни заплывших жиром, ни чрезмерно худых, а рост не разобрать, когда человек один, вдалеке и не с чем сравнить. И одеты все примерно одинаково, цвета разве что различались, и, опять же, поди против солнца разгляди.

Эрик присел рядом с Хауком, ощупывая его лодыжку. Тот поморщился — то ли от его слов, то ли потому, что пальцы сжали ногу, не слишком осторожничая.

— Хватит меня тискать, не девка. Лучше, если уже можешь идти, посмотри, что там… вдруг не ушел еще.

Эрик кивнул, двинулся вперед насколько мог быстро — бежать, после печального примера Хаука, он опасался. Огляделся. Справа, ярдах в пятидесяти, верховой вел за собой к лагерю лошадь, впереди, неподалеку от того места, где исчез стрелок, виднелись очертания второго коня, еще двое коней бродили где-то ближе к горизонту. Слева, тоже не меньше чем в сотне ярдах, трое пеших двигались прочь от лагеря, ни лиц, ни голосов не разобрать.

Еще несколько шагов. Он ждал, что вот-вот над травой снова вырастут очертания человека, тренькнет тетива самострела. Ничего. Заржал конь, тот, что был ближе, сорвался в галоп, кажется, направляясь именно к Эрику. Он сдвинулся в сторону — показалось, или за лошадиным силуэтом мелькнули человеческие очертания? Попытался было бежать, угодил в сусличью нору, едва не сломав ногу, а когда восстановил равновесие, конь подбежал довольно близко, и что там за ним, было не разглядеть.

Эрик выругался. Конь, остановившись рядом, ткнулся мордой ему в плечо — гладь, мол. Знакомый жеребец, тот, которого уступил ему на время Стиг. Эрик вздохнул так же глубоко и тяжело, как и конь. Погладил — что уж там, скотина не виновата, что они прозевали стрелка. В кого он все же целил — в благородного? Одаренного?

Двое людей, что удалялись от лагеря, обернулись на ржание. Эрик помахал им рукой, окликнул, подзывая. Все то время, пока они шли к нему, вертел головой, точно филин, чуть ли не за спину себе заглядывал. Ничего подозрительного не заметил, конечно. А когда двое — кажется, из отряда Гарди — забрали коня, ни о каких следах уже и речи быть не могло, все стоптали…

Эрик глянул туда, где на пределе видимости темнели еще два лошадиных силуэта, в который раз выругался и повернул обратно.

Хаук сидел там же, где Эрик его оставил, крутя в пальцах окровавленный болт. Спрашивать, удалось ли что-то найти, не стал, по лицу все понял. Эрик, впрочем, не удержался, высказал все, что думал о стрелке, болте, кочках, конях, еще одной дырявой рубахе, стирке и собственной глупости, что вечно втягивала его в неприятности.

Хаук рассмеялся, глядя на него снизу вверх из травы.

— Не слишком ли ты молод, чтобы так заворачивать?

— Учителя хорошие были. — Он забрал у Хаука болт. — Я так понимаю, что таких у тебя половина обоза?

— Да. Оголовки у кузнеца еще отец заказывал, древки в замке по его же приказу снаряжали.

Эрик кивнул, опалил пламенем болт, отбросив в траву.

— Зачем? — спросил Хаук.

— Чтобы кровь не оставлять.

— Зачем?

— Чтобы по крови не нашли. — Он снова присел рядом с Хауком. Лодыжка уже распухла, едва ли не сравнявшись по толщине с коленом. — И тебе советую заботиться о том, чтобы кровь — бинты, одежда и подобное — не оставались без присмотра. Не все одаренные знают, как найти человека по крови, но те, кто знают, этой возможностью пользуются вовсю.

Хаук ругнулся — пальцы Эрика снова сжали ногу не слишком осторожничая.

— Благодарю, запомню… Помоги дойти до лагеря, там замотаю как следует, и все пройдет через пару дней. Если не жалко, сделай льда.

Эрик покачал головой.

— Не пройдет. Снимай амулет.

Хаук нахмурился.

— Лодыжка сломана, — пояснил Эрик. — И очень похоже, что связки порваны, хотя это надо бы плетением смотреть. Но если я прав, само, как надо, не срастется, надо заращивать.

Хаук ответил не сразу.

— Что помешает тебе воспользоваться возможностью и влезть в мой разум, заставив забыть, что ты — беглый чистильщик? Не будь ты беглым, не скрывался бы от соратников, так?

Эрик не отвел взгляд.

— Ничего не помешает. Как тебе ничего не мешало поделиться с чистильщиками подозрениями на мой счет. Ты этого не сделал. И я не сделаю того, чего ты опасаешься.

— Почему я должен тебе доверять?

— Не должен, — пожал плечами Эрик. — Можешь. А можешь не доверять и остаться хромым до конца жизни. Твоей жизни, не моей.

Хаук снова надолго замолчал. Наконец, потянулся к застежке. Опустил амулет в траву рядом с остывающим наконечником болта. Выпрямился, напряженно глядя на Эрика, точно мог по его лицу прочитать, касается ли тот его разума.

Эрик прошелся диагностическим плетением — да, он оказался прав насчет связок. Придется повозиться немного.

— Все, можешь надевать обратно, — сказал, он, наконец, отстраняясь.

Хаук вернул на шею амулет. Встал, неуверенно перенес вес на пострадавшую ногу. Осмелев, несколько раз топнул.

— Надо же… Спасибо.

— Не за что. Надо будет еще несколько раз подновить плетения… позови меня или попроси Ингрид.

— Есть за что.

Хаук подобрал остывший наконечник из травы, снова покрутил в руках, точно впервые видел. Поднял взгляд.

— Выходит, я снова тебе должен?

— Ерунда. — Эрик помолчал: накрыла слабость. Подождал, пока исчезнут мушки перед глазами. — С такого расстояния поди пойми, в кого целились и попали бы, если бы я не дернулся.

— Нет, — сказал Хаук. — Не ерунда. Второй раз. И Адела. Повезло, что я вас встретил.

— Не знаю. Возможно, ты прав насчет людей, вокруг которых собираются бури.

Те два года в Белокамне, наверное, можно было назвать спокойными, насколько можно назвать спокойной жизнь целителя, практикующего в наемничьем квартале. Но, кажется, это спокойствие закончилось. Надолго. Доберутся до замка — если доберутся — так и там непременно…

Он оборвал себя. Хватит каркать.

— Возможно, — согласился Хаук. — Я сам из таких. Впрочем, тот, кто стремится к покою, не будет выбирать себе жизнь наемника.

Эрик кивнул. Снял рубаху, растянул на ладони, разглядывая окровавленную дыру. Почему-то больше всего злило не то, что его едва не убили, или что они упустили стрелка, а значит, придется и дальше ждать разнообразных пакостей, а что придется снова стирать. Только ведь чистую рубаху надел! И зашивать еще потом…

Совсем редкая дурь с устатку в голову лезет. Он сунул рубаху в шайку, что так и стояла на месте с тех пор, ка кон из нее вылез — отмыть, пока и тут кровь не засохла. Выплел воды.

— Отдай слугам, — в который раз повторил Хаук.

— У меня больше ничего нет на смену, — буркнул Эрик, застирывая ткань.

— Подарить?

— Еще чего.

Да и коротко будет, Эрик выше любого из благородных на полголовы при том, что и те далеко не коротышки.

Хаук сел рядом, наблюдая за его возней.

— Выходит, это Фолки. Родное лицо, значит, чтобы рядом с сестрой было… — Он зло ощерился. — Я ему устрою родное лицо!

— Не уверен.

— Фолки, больше некому. Гарди невыгодно убивать меня, пока жива Адела. Или, по крайней мере, пока она не понесла — тогда можно заявить право на опекунство над наследником. До конца жизни ему хватит.

— Гарди еще нас переживет, — хмыкнул Эрик.

Хаук торопливо сотворил священное знамение. Может, и правильно. А то опять накаркает…

— Не исключено, особенно если твои подозрения оправданы. Но пока Адела жива, ему невыгодно меня убивать. И кто остается?

Эрик на миг подивился его спокойствию. Точно не родичей в предательстве подозревал, а размышлял о древних легендах и героях, которые померли невесть сколько лет назад, а то и вовсе никогда живыми не были. Успел обдумать за прошедшее время? Смириться с происходящим?

— Не обязательно Фолки, — сказал Эрик.

— Почему? Кто еще?

— Может, стреляли в меня. — Эрик встряхнул выжатую рубаху, разглядывая ее. Отстиралось, вот и замечательно. — Ингрид уже пытались убить, теперь решили от меня избавиться. Чтобы не мешали потом подстроить очередную случайность Аделе. Или тебе.

— Тогда мы возвращаемся к самому началу? — Хаук выругался. — Я только обрадовался, что знаю, кто это, и смогу, наконец, воздать по заслугам. А, получается, стрелять мог и Гарди.

— А у него наследник есть? — поинтересовался Эрик.

— Ублюдков по всей округе уже и считать перестали. Женился дважды, и обе родами умерли. Отец, дед мой, хотел в третий раз женить, но Гарди сказал, что ему надоело хоронить жен. Деду надо — пусть сам и женится.

— И что дед?

— Сказал, что только от этого ярма освободился и второй раз в него не полезет. Сыновья выросли, дочерей пристроил и ладно.

Он покачал головой и предположил:

— А вдруг метят и вовсе не в меня, а в него? В смысле, не в деда, да примет Творец его душу, а в Гарди? Адела, потом я, потом он, а потом объявится кто-то из неучтенных бастардов и заявит права на титул. Говорят, король таким не отказывает.

— Кто-то среди ваших людей может быть его бастардом?

— Да поди пойми… В наших краях все сплошь русые да сероглазые. Разве что ты умеешь по крови родство определять?

— Я бы тогда давно сидел дома безвылазно, озолотившись, — рассмеялся Эрик. — Или за счет благородных, желающих знать, не носят ли рога…

— Или за счет их жен, не желающих, чтобы это всплыло, — хохотнул Хаук. — Только такие, как ты, дома долго не сидят.

Может быть. Они с Ингрид ведь и сейчас могли не соглашаться на предложение Хаука. Серебра и меди у них хватило бы на то, чтобы добраться до какого-нибудь городка, а там наняться в помощники к сделавшему себе имя целителю да жить себе безбедно…. Нет ведь, ввязались. А после того, как какой-то гад едва не убил Ингрид и проткнул его самого, не отступятся.

— Говорят, раньше умели различать родичей, но плетение утеряно. Так что… — Эрик развел руками. — Но даже если убийца метит в Гарди, пока не пришел его черед, придется стеречься и вам с Аделой.

Хаук кивнул, отвечать не стал. Так и сидел, глядя на лагерь и размышляя. Эрик разложил рубаху на траве, провел ладонью, убирая плетением лишнюю воду. Надел — чуть волглая, но терпимо.

— Одного я не могу понять, — задумчиво произнес Хаук, повернувшись к нему. — Ладно я — воробей стреляный. Но ты ведешь себя так, словно дыра в рубахе заботит тебя сильнее, чем дыра в боку.

Эрик рассмеялся.

— Ту, что в боку, я затянул, а через несколько дней и вовсе о ней забуду. Не первая и не последняя, да и ничего серьезного. С рубахой так не получится.

Он перекинул через локоть подсушенный дублет, закинул за спину сумку. Примерился к шайке.

— Оставь, — сказал Хаук. — Я пришлю людей. Пусть заберут. Жаль, самострел искать бесполезно.

— А узнать, у кого пропал?

Хаук покачал головой.

— Кроме тех, что люди носят с собой, были еще в обозе. Знаешь, чтобы на стенах не терять времени и не давать врагам передышки. Один взводит, другой стреляет, и взводить можно научить даже крестьянина, что попросился под защиту стен. Я не преувеличивал, когда говорил Гарди, что жду нападения. И если тот, кто стрелял, хоть чуть-чуть соображает, то под шумок стащил любой из обозных…

Он осекся, глядя за спину Эрику.

— А вот и Фолки. Ему ни слова.

Эрик проследил за его взглядом. Благородный был уже ярдах в двадцати, верхом без седла, ведя на недоуздке еще одного коня.

— Все, значит, не покладая рук ищут лошадей, разбирают обоз, а одаренные на лужку прохлаждаются, — сказал Фолки вместо приветствия.

Остановившись рядом, кивнул зятю, приветствуя его, оглядел Эрика.

— Тебя собаками травили? Или серебра не хватает прилично одеться и дырами не сверкать?

Эрик оттянул дыру, усмехнулся.

— Проветриваю, чтобы не сопреть. Жарко.

— Язык придержи, — сказал Хаук.

Эрик пожал плечами, коротко поклонился, дескать, как прикажешь.

— Да я не тебе. Фолки, не смей задирать моих людей.

Тот проворчал что-то себе под нос, но спорить не стал. Хаук забрал у него недоуздок, кивнул Эрику.

— Пойдем. Пока еще что-нибудь не случилось.

— А что-то уже случилось? — вскинулся Фолки.

Хаук криво усмехнулся.

— Тварь случилась. Лошади, вон, разбежались. С обозом непонятно что. Тебе мало?

— Я думал еще… — Договорить он не успел, конь резко припал на переднюю ногу, и всадник чуть не слетел, припав к шее. Выругался, когда, едва восстановив равновесие, конь снова пошатнулся, заржав. Сполз с конской спины, охнул. Вместо копыта правая нога жеребца опиралась на сложившуюся под прямым углом бабку.

— Норы, — выругался Хаук. — Пасючьи норы, чтоб их.

Похоже, не только Эрику стоило следить за языком.

Конь снова оступился, Фолки дернулся, будто у самого оказалась сломана нога.

— Что ж за напасть такая! То Адела, то твари, то вот… Хаук, ты за благословением перед походом ходил?

— Ходил.

— Словно прокляли… — Он зыркнул на Эрика. — И я даже подозреваю кто.

— Языком не мети, — оборвал его Хаук.

— Языку моему ты не указ, пока не в бою. И я говорю, что все беды начались, когда ты подобрал этих двоих выродков.

Конь, постояв на трех ногах, попытался найти опору и снова едва не упал. Опустился наземь, поджав ноги. Заржал. Фолки, присев рядом ткнулся лбом в конскую морду.

— Что ж так… я его сам жеребенком выхаживал. Что ж так глупо-то…

Он поднял голову, выпустил недоуздок. Повторил:

— Что ж ты так… — Он повернулся к Хауку. — Говорят же, что Творец проклинает их при рождении, а дар — от Насмешника. И что приличные люди с ними не водятся. Моя семья никогда с ними не якшалась, а ты едва связался — и началось.

Эрик мог бы заметить, что его величество не чурается «якшаться» с одаренными. Что если бы не он и Ингрид, Адела была бы мертва — не свалилась бы с седла, так задохнулась. Что не предупреди он о тварях, погибла бы половина их людей, если не все.

Он оставил мысли при себе. Если Фолки искренне верит в то, что несет — переубеждать бесполезно. Если пытается зародить сомнения в голове Хаука, чтобы тот отослал таких неудобных одаренных — бесполезно вдвойне.

— Ерунду болтают, — отрезал Хаук. — И хватит об этом.

— А ты мне рот-то не затыкай!

— Не при людях.

— Где тут люди? Этот выродок? Серая понесла, едва его баба на нее села — кобыла, которой я бы собственного сына доверил! Цветы эти, мать их так и разэтак, из-за которых мы тут встали. Кто сказал, что они ядовиты?

— Я сказал, — все так же спокойно заметил Хаук.

— Да только никакого яда не было. С Аделой все было в порядке, пока он не раскудахтался.

— «Раскудахтался», как ты изволил выразиться, я.

— По его наущению! И тусветная тварь вылезла ровно там, где он велел вставать на дневку, а ты послушал!

— Фолки, я сказал, довольно!

— А я сказал, что не заткнусь! Выбирай — или ты гонишь прочь этих выродков, или я забираю своих людей и ухожу!


Глава 13


Эрику надоело слушать их пререкания. По доброй воле он не уйдет, но если прогонят — спорить не будет. В конце концов, неведомый убийца охотится не за его головой. Они с Ингрид не пропадут, наоборот, вдали от этого змеиного клубка, именующего себя благородными, будут в большей безопасности. А что не удалось отомстить за Ингрид — так и она жива. Разве что за пережитый страх мстить…

— Ты забыл, что присягал мне в верности? — холодно заметил Хаук.

— А ты забыл, что эта клятва обоюдна! Я поклялся защищать тебя и повиноваться приказам. Ты — платить за верность верностью и заботиться о моих людях, как о своих. Хороша забота!

— Чем же она нехороша?

Эрик присел рядом с конем, погладил того по морде. Свилось усыпляющее плетение. Благородные не обращали на Эрика внимания, точно не он был предметом их спора.

— Сперва моя сестра едва не умерла — да, она рассказала мне все! Как эти двое то давали ей вздохнуть, то снова начинали душить… Чтобы ты поверил, что не можешь без них обойтись!

Интересно, Адела действительно рассказала о случившемся так, или Фолки понял ее рассказ, как хотел понять? Надо будет спросить у Ингрид, как та держится с ней наедине.

— Потом тварь… и теперь нам придется отдать чистильщикам телегу с лошадью и бросить две трети обоза, потому что кони разбежались, и нашли мы не всех!

Тогда этого точно надо попытаться спасти. Эрик сгустил воздух вокруг уснувшего коня, оставив свободной лишь голову, чтобы животное могло дышать. Проснется от исцеляющих плетений, начнет куролесить — никому мало не покажется.

— Теперь вот Упрямца придется прикончить, потому что… Эй, ты что там делаешь?

Эрик сопоставил кости — что-то везет ему сегодня на переломы, второй подряд — запустил восстановление. Отступил на пару шагов прежде, чем сбросить плетение, удерживающее коня. Тот загарцевал, чем-то неуловимо напомнив Хаука, топающего свежеисцеленной ногой.

Фолки застыл с открытым ртом. Хаук ухмыльнулся в бороду. Эрик коротко поклонился.

— Прошу прощения, господа. Я устал и голоден. С вашего позволения.

Ингрид, Хаук, теперь вот… Упрямец. Впору уже записывать, для кого нужно подновлять плетения. Да, и про себя забывать не стоит. Еще те два чистильщика, Викар и Эгиль. Впрочем, с этим и без него справятся, скорее бы убрались.

В лагерь, кажется, вернулись все, посланные искать пропавших коней. По шатрам никто не сидел; пользуясь теплом и солнцем, устроились на воздухе: кто прямо на земле, кто на плаще или одеяле. Двое, разложив доску, резались в кости, еще полдюжины наблюдали, азартно поддерживая игроков. В паре шагов от них дремал на солнышке Вигге, человек Хаука, словно шум и крики вовсе ему не мешали — бывалые наемники всегда готовы урвать лишние минуты сна. Некоторые жевали — у Эрика подвело живот, хоть сухарей достать, что ли… Остальные вроде были заняты делом: кто-то чистил кольчугу, кто-то зашивал одежду — Эрик подумал, что и ему надо бы привести себя в порядок, виданное ли дело, одаренный в рванье ходит. И побриться, к слову, надо, когда ж он брился-то в последний раз? Скоро борода будет, как у пустого…

Он насторожился, услышав ругань, что доносилась откуда-то от шатра Хаука. Вигге открыл глаза, сел, пристально глядя туда, откуда летели голоса. Что-то о «бешеной суке», сломавшей руку. Эрик прибавил шагу.

Так и есть. Чуть поодаль от полога, прикрывающего вход в шатер, почти вплотную к полотну стояла Ингрид, окруженная полудюжиной мужчин. Четверо, кажется, из отряда Фолки, двое — Гарди. Один держался за неестественно вывернутое запястье, другие выглядели так, будто вот-вот схватятся за мечи. Ингрид, казалось, вовсе не волновало то, что она слышала в свой адрес, только Эрик видел, что еще немного — и совьются плетения, расшвыривая в стороны этих недоумков.

Додумались же — лезть с приставаниями к одаренной…

Будь они где-нибудь в городе, а солдаты — отрядом наемников, случайно очутившимся в одной таверне с ними, он бы понаблюдал со стороны, пока у Ингрид окончательно не лопнуло бы терпение. А потом — присоединился к веселью, которое едва ли продлилось бы долго. Впрочем, если бы дело происходило в городе, никто бы не жаловался на сломанную руку — покойники ни на что не жалуются.

Вокруг уже собирались люди, радуясь дармовому развлечению. Еще немного — и ставки делать начнут, как на тех, с костями. Эрик не стал тратить время на расспросы и разговоры — развернул того, со сломанной рукой, и двинул в челюсть, безо всяких плетений. Шагнул к Ингрид, задвинул ее за спину, оглядывая собравшихся — оставшиеся пятеро попятились под его взглядом.

— Еще кто-то желает высказать недовольство? Кому-то мешает целая челюсть или есть лишний комплект конечностей?

— Дык мы это… — пробормотал один. — Прощенья просим, да только Ове ничего дурного не…

Эрик приподнял бровь.

— Он просто хотел выразить свое восхищение, — заметил ехидный голос. Эрик глянул поверх голов. Колль, чтоб его. Выспался.

И, похоже, не просто выспался, потому что чистильщик придерживал за талию белобрысую служанку Аделы, и морда у него была довольная, словно у нажравшегося сметаны кота. Служанка, впрочем, обиженной не выглядела.

— Вот-вот, — воспрянул тот, что осмелился оправдывать приятеля. — Подошел, значит, совсем вежеством…

— И я его, пожалуй, понимаю, — продолжал чистильщик. — Сам бы не отказался…

Эрику на миг показалось, что он вернулся на пять лет назад. Это что, у командиров так принято испытывать возможных четвертых? Им где-то в специальных руководствах эдакое пишут? Но вроде Колль оставил эту идею. Или нет?

Но, как бы то ни было, он уже не был тем мальчиком, не способным сделать ровным счетом ничего. И девушка у него за спиной могла не только плакать и пытаться расцарапать лицо, точно пустая.

Служаночка — кровь с молоком, понятно, почему чистильщик на нее позарился — возмущенно глянула на Колля и тут же захлопнула рот. Сообразила, что она лишь игрушка на пару часов, и потому язык лучше придержать

— Ингрид — моя женщина, — медленно проговорил Эрик. — И любой, кто попытается «выказать восхищение» будет иметь дело со мной. Любой.

Что чистильщику нужно на самом деле? Или просто заскучал и развлекается?

— Так я же сказал «бы», — ухмыльнулся Колль. — Рассуждаю исключительно теоретически.

— Господа, что за шум? — Из-за полога появилась Адела. Оглядела присутствующих. — Ингрид, ты мне нужна.

Та молча шагнула за полог. Адела снова окинула их взглядом.

— Надеюсь, все недоразумения благополучно разрешатся.

Снова исчезла за пологом, точно ее и не было. Служанка, съежившаяся было, при виде госпожи удивленно захлопала глазами — та не могла ее не заметить. Чистильщик, усмехнувшись, огладил ее по заднице. Снова повернулся к Эрику.

— Не вижу предмета для споров. Что до этого олуха — он свое получил. Дай еще пару раз в морду, залечи руку да дело с концом.

— Он лапает мою женщину, а я его лечи? Перебьется. Сам лечи, если делать нечего.

— Дык это… — снова встрял тот, что пытался защитить приятеля.

Голос Хаука перекрыл гомон.

— Что здесь происходит?

Он оглядел собравшихся. Выдернул служанку из объятий чистильщика.

— Марш к госпоже. И имей в виду: забрюхатеешь — выгоню.

Колль хлопнул ее по заднице.

— Слушай, что тебе господин говорит. Бегом.

Та шмыгнула в сторону, однако в шатер не побежала. Спряталась за плечом стоявшего неподалеку Бруни. Проворчала, думая, будто никто не слышит:

— «Выгоню». Они мне золотой подарили, года на три хватит. А там университет за ребенка столько отвалит, что ты за всю жизнь не заплатишь.

— Если унаследует дар, — негромко заметил оруженосец. — А если нет, останешься одна с никому не нужным пащенком.

— Тебе почем знать?

— Знаю. — Тот замолчал, явно не собираясь продолжать разговор.

— Эрик, может быть, ты объяснишься? — настаивал Хаук.

Эрик покачал головой.

— Мне нечего объяснять.

— Гест, тогда говори ты, — повернулся Хаук к тому, разговорчивому.

— Дык я говорю. Ове, значит, к ней со всем вежеством, дозвольте, мол, приятно провести время.

— И за сиську — хвать! — не унимался Колль. — Или за жопу? Со всем вежеством, значит?

Хаук выругался, отвесил Ове затрещину.

— Скажи спасибо, что жив остался, дурень. Эрик, ты можешь… — Он осекся, выругавшись. — Нет, не ты.

— Давайте сюда этого болвана, — Колль шагнул ближе. — Будем считать это благодарностью за телегу.

Он потянул Ове за кисть, сопоставляя кости — тот, сжав зубы, удержал стон.

— Все, можешь идти. Только одаренных больше не лапай. Не знаю, правда, кто тебе плетения подновлять будет. Разве что Ингрид в ножки поклонишься, да извинишься как следует.

— Разберемся, — буркнул Хаук. — Разошлись все, дел, что ли, нет? Так я найду мигом.

Колль усмехнулся.

— Я, с вашего позволения, еще побездельничаю, пока телегу не подали. — Он перевел взгляд на Эрика. — Замок Предел, значит… когда мне все-таки понадобится четвертый, я буду знать, куда ехать. Или приглядеться повнимательней к твоей женщине?

Он развернулся, не дожидаясь ответа. Эрик озадаченно уставился ему вслед.

— Что ты тут опять устроил? — спросил подошедший Фолки.

— За своими людьми лучше следи, — оборвал его Хаук. — И потрудись им объяснить, что охранница моей жены — не шлюха, а лагерь — не бордель.

— Ингрид и сама может доходчиво объяснить, — не удержался Эрик.

— А мне потом новых людей искать? — рыкнул Хаук. Повернулся к Фолки. — И чтобы тебе хватило времени на объяснения, возьмешь свой отряд и сопроводишь чистильщиков до деревни. А потом приведете обратно телегу.

Фолки вскинулся было, но Хаук не дал ему рта раскрыть.

— Одного я возницу не отпущу, места здесь неспокойные. И телегу насовсем чистильщикам не отдам — тогда нам в самом деле придется бросить две трети обоза. Мы подождем вас здесь до завтрашнего утра.

Хаук шагнул к пологу шатра, и последнее, что услышал от него Эрик: «Надеюсь, ночью никаких тварей не вылезет».

Он тоже на это надеялся. Впрочем, до ночи надо было дожить. Глянул на шатер, где расположились чистильщики, с тоской вспомнив, что там должно было быть место и для него. Но сейчас туда соваться нечего, а в шатре Хаука, рассчитанном на двоих, ютилось четверо, а то и шестеро, если считать Ингрид и прислугу. Конечно, Эрику не привыкать ночевать под открытым небом, но обычно у него было свое место, а сейчас он второй день болтался непонятно где.

Он выбросил это из головы. Нечего придумывать себе обиды. Уберутся чистильщики, и все вернется на свои места. Кстати, о чистильщиках… Эрик окликнул Фолки.

— Что тебе? — рыкнул тот.

— Возьмите другого коня, не Упрямца.

— Еще почему?

— Если ему не подновить плетения через сутки, кость не выдержит нагрузки. Слишком непрочное пока соединение. Мало ли, вам придется задержаться в пути… Я пригляжу за ним, пока вас нет.

Фолки дернул щекой, ничего не ответив. Эрик пожал плечами. Его дело предупредить, а если благородному гонор дороже якобы любимого коня — тем хуже для коня. Хотя скотину было жаль…

Но Фолки, сделав несколько шагов прочь, стремительно развернулся и двинулся к шатру. Откинул полог, едва не оборвав его, скрылся внутри.

— Хаук, мне придется оставить на тебя Упрямца, — донеслось сквозь ткань.

Эрик кивнул сам себе. Устроился у шатра там, где пригревало солнышко, и полез в сумку за иглой и нитками.

Что-то слишком много развелось желающих его продырявить. Этак никаких ниток не напасешься. Или он просто отвык за два года спокойной жизни в Белокамне?

Закончив возиться с иглой, он вспомнил, что Гарди через оруженосца еще когда просил его наплести воды. Подумав, соваться в шатер не стал, тем более, что не знал, там ли Гарди. Оставив мешок у шатра — едва ли кто-то позарится на его исподнее — пошел к слугам. Наверняка ведь головы ломают, как накормить всю ораву без воды. А там, глядишь, еще какое дело найдется.

Воды понадобилось куда больше, чем Эрику думалось поначалу: там сварить, там помыть, там почистить. Потом, прослышав, что у кухонного костра можно добыть воду, потянулись и ратники: кто с кружками, а кто и сразу с ведром. Эрик не отказывал, хотя и подустал. Что ни говори, а без воды туго. Так и вышло, что он застрял у костра, где возилась прислуга, надолго. Сперва на него косились, боясь лишний раз раскрыть рот. Потом расслабились, стали переговариваться. Один, седой уже, но еще не скрюченный, услышав, как у Эрика заурчало в животе, отрезал ломоть хлеба, протянул ему.

— Не побрезгуете, господин?

Эрик брезговать не стал, поблагодарил, даром что ему ломоть на пару укусов. Дорого внимание. А слуги после этого совсем успокоились, начали не только между собой болтать, но и перешучиваться, точно Эрик перестал быть чужим. К нему, впрочем, обращались, как и прежде, с поклоном и непременным «господин». Эрика это вполне устраивало: помощь помощью, а брататься с прислугой он не намеревался.

Солнце поднималось все выше, запахи от котлов заставляли живот бурчать почти ежеминутно — Эрик видел, как переглядываются, улыбаясь, слуги. Так что когда мясо сготовилось, все тот же старик, уже не спрашивая, отрезал ему хороший кусок окорока и протянул миску с кашей — вот это точно предназначалось не для господ. В ответ на искреннюю благодарность погладил Эрика по голове — он застыл на несколько мгновений, прежде чем сунуть в рот ложку.

Из разговоров прислуги он понял, что благородные позвали к столу чистильщиков. Эрика никто звать не стал, и едва ли потому, что не нашли места — впрочем, за это он был благодарен, снова гадать, какого рожна нужно Коллю, ему вовсе не улыбалось.

В благодарность за еду он снова наплел воды. Уходить не хотелось — по крайней мере, пока не уберутся чистильщики. Вряд ли они заявятся к кухонному костру. А если Эрик кому-то понадобится, так позовут. По-настоящему затеряться здесь все равно нельзя.

Он уселся, подставив лицо солнцу и закрыв глаза. Клонило в сон, когда чистильщики уедут, надо будет последовать примеру Вигге.

Тень упала на лицо. Эрик открыл глаза: рядом переминался Ове. Эрик не стал ему помогать — молча ждал.

— Я прощенья просить, — выдавил тот.

Эрик пожал плечами:

— Не меня же ты хватал. Иди, Ингрид ищи, а она потом мне скажет, простила тебя или нет.

— Ее госпожа Адела от себя не отпускает.

— Ну так отпустит когда-нибудь. Только сразу с поднятыми руками подходи, а то Ингрид решит, что ты опять «со всем вежеством». А у нее рука тяжелая и без плетений.

— Простите, господин. — Ове бухнулся на колени. — Нечистый попутал. Про одаренных всякое говорят, вот и не удержался…

— Говорю же, не передо мной извиняться надо. Я с тобой рассчитался.

Челюсть у Ове и правда распухла, налилась багровым. Любо-дорого посмотреть.

— И перед ней извинюсь, когда вернусь. Я с господином иду чистильщиков провожать.

— А я-то тут причем? — не понял Эрик. — Иди себе. Вернешься — тогда прощения и попросишь.

— Я слышал, господин Фолки говорил, что если с утра с плетениями что-то не сделать, можно калекой остаться. Он потому своего жеребца и не берет.

Ах, вот оно что…

— Калекой-не калекой, но кость держаться перестанет. Только, опять же, я-то тут при чем?

— Выходит, если нас что-то в пути задержит, рука опять сломается. А мне никак нельзя со сломанной рукой. Смилостивьтесь, господин…

Эрик долго смотрел на него. Ове снова заерзал.

— Все, что я могу сделать, — сказал Эрик прежде, чем Ове опять бухнулся лбом оземь, — дать несколько лишних часов, если сейчас повторю плетения. И забинтовать как следует, на случай, вдруг вы все-таки запоздаете. Будет держать хуже, чем лубки, но лучше, чем вообще ничего.

— И за то век благодарен буду.

Эрик вздохнул — вроде сегодня ничем особым не занимался, а способность плести почти истощил. Хоть бы ничего не случилось больше!

— Давай руку.

Хорошо, что подновлять чужие плетения проще, чем плести самому.

— И тащи бинты.

Ове вернулся через пару минут. Эрик глянул на то, что он принес. Нет, эти перевязки были бы хороши на ранах — мягкая ветошь, отлично впитывающая сукровицу и гной, но держать сопоставленную кость она не будет. Он поднялся.

— Убери это, и пойдем за моими. Вернешь потом.

Эрик направился к шатру Хаука, рядом с которым оставил мешок, не слушая сбивчивых благодарностей. Где-то там, на дне, у него лежали хорошие плотные бинты на подобный случай. Хотя лубки все равно были бы надежнее…

Он распустил завязки, заглянул в мешок прежде, чем сунуть туда руку.

Из растянутой горловины вылетело нечто серо-песочное, яростно шипящее. Эрик отдернул голову — недостаточно быстро. Шею, у самой челюсти, обожгло болью. Он схватился рукой, растерянно уставился на ладонь, на которой остались две кровавые полосы.

Песчаная лента скользнула под ногами и исчезла в траве.


Глава 14


Шею жгло так, словно к ней приложили каленое железо. Эрик потянулся к плетениям — нити не подчинились. Он рванулся к ним снова и снова, уже не слишком хорошо понимая, что хочет сделать. В голове мутилось.

— Что с вами, господин? — донеслось точно сквозь вату.

Он с трудом повернул голову… О… как там бишь его? Олав? Ове… Ове, точно, почему-то раздвоился. Эрик попытался уцепиться за него — не вышло, промахнулся. Он хотел опуститься на корточки и отдышаться — шею и голову словно распирало изнутри и казалось, будто воздуха вокруг становится меньше. Ноги подогнулись, и он рухнул на колени. Рот наполнился слюной с отчетливым привкусом крови. Затошнило.

Он скрючился на коленях, то выворачиваясь наизнанку, то пытаясь ухватить хоть каплю воздуха, который никак не получалось протащить в грудь.

Кажется, вокруг что-то кричали. Кто-то бегал. Вроде его пытались поднять и куда-то вести.

Эрику было все равно. Череп словно разрывало изнутри, глаза ломило так, точно они вот-вот вылезут из орбит. И дышать, никак не получалось дышать, Эрик отдал бы все оставшиеся ему годы — или, наверное, уже минуты — жизни за один-единственный вдох.

— Не смей, — пробился сквозь звон такой родной голос. — Не смей умирать, слышишь?

Он вовсе не собирался умирать. Глупо же умирать, справившись с тварью и не успев увернуться от какой-то дурацкой змеи. Эрик хотел сказать, чтобы Ингрид не волновалась, все обойдется, она-то может плести и никогда не теряла голову, но чтобы сказать, нужно было вдохнуть, а вдохнуть не получалось, и голос не слушался.

Он вцепился в собственное горло — почему оно стало таким огромным? — пытаясь расцарапать, разорвать его, все что угодно сделать, только бы дышать. Уже ничего не видя за темной пеленой, застилавшей глаза, ничего не слыша за звоном, заполнившим уши, ничего не соображая от боли, сжигавшей голову и шею и удушья, он помнил только одно — нельзя умирать.

А потом все-таки нырнул в темноту, обещавшую покой.

— Я больше не могу плести, — услышал он голос Ингрид, вынырнув из такой спокойной темноты в тошноту и головокружение. Воздух, сколько здесь воздуха! Только почему все равно так тяжело дышать, точно на грудь положили кирпичи?

— Иди поспи. — А это еще кто? — Я подержу.

Человек выругался в три этажа, и Эрик узнал выражения и голос. Колль. Чистильщики разве не ушли?

— Твою мать, опять кровит! Губка уже вместо мозгов!

Эрик попытался открыть глаза, но веки не слушались. Попытался шевельнуть рукой — она отказалась подчиняться. И вообще он не чувствовал ничего, точно все тело превратилось в одну онемевшую отсиженную ногу. Нутро смерзлось от страха. Какого…

Снова начало разламывать череп изнутри. Эрик попытался сообразить, что с ним, но думать не получалось. Мысли скакали, страх захлестнул разум мутной волной — чем остаться парализованным, лучше сдохнуть сразу. Он хотел сказать об этом, но вышло только мычание.

— Тшшш… Тихо, все хорошо.

А вот пальцы Ингрид, коснувшиеся щеки, он почувствовал. Страх отхлынул на миг. Может, все не так плохо. Эрик потянулся к нитям. Нельзя бояться, и ныть нельзя, надо разобраться, что с ним и как с этим справиться.

Нити не шелохнулись. Ни двигаться, ни плести, ни открыть глаз…

— Все будет хорошо.

Врет. Кто-то другой, может, и поверил бы, но Эрик слишком долго ее знал. Напугана до полусмерти и на грани отчаяния.

— Иди отдохни, — повторил Колль.

А вот этот не дает себе труда скрывать чувства. Устал и очень зол. Странно, что чистильщик вообще стал с ним возиться, а не плюнул на все и не удалился вместе с телегой.

— Нет.

— Пошла вон! — заорал Колль. — И чтобы велела Ларсу себя усыпить хотя бы на два часа!

Эрик хотел сказать, чтобы тот не смел так разговаривать с Ингрид, если не хочет получить по морде, когда он, Эрик, встанет. Снова ничего не вышло. Голова раскалывалась. И тошнило. Как бы все вокруг не заблевать…

Когда встанет? Если встанет?

— Кто, мать твою, так и разэтак через полено, будет его держать, когда у меня силы кончатся, а к тебе не вернутся? — продолжал разоряться чистильщик. — Эгиль, который сам едва на ногах стоит? Или Ларс, на которого остался Викар? Марш отсюда!

Нет, надо все-таки ему врезать, подумал Эрик, прежде чем снова провалиться в темноту.

Когда Эрик очнулся снова, первым, что он увидел, была макушка Ингрид. Девушка сидела рядом, уронив голову на руки, выбившиеся из косы пряди заслоняли лицо. Эрик протянул руку, коснулся ее волос. Ингрид вскинулась, встретившись с ним взглядом, неуверенно улыбнулась.

И разрыдалась в голос.

Эрик притянул ее ближе, погладил по голове.

— Сейчас-то что реветь? Все же хорошо.

Руки чувствует, ноги чувствует, дышать может, голова не болит, шевелиться… вроде тоже получается. Ему захотелось сесть, нет — вскочить и проверить, но Ингрид все еще всхлипывала, уткнувшись ему в грудь, мотала головой, пытаясь что-то сказать сквозь слезы.

Найти ту тварь, которая так ее напугала, и открутить башку.

— Какая сцена! — раздалось откуда-то сбоку. — До чего трогательно, впору самому слезу пустить.

Эрик повернул голову. Он лежал в шатре, у входа стоял Колль, скрестив на груди руки. Выглядел чистильщик так, что впору самого в гроб класть: синяки под глазами, сизая щетина, бледный до зелени. Эрик встретился с ним взглядом:

— Спасибо.

— В расчете, — сказал Колль. Развернулся, резко откинув полог.

— Где эта демонами драная телега? — крикнул он снаружи. — Ларс, Эгиль, мы убираемся.

Донесся чей-то неразбочивый голос.

— А мне насрать, что за полдень перевалило. Эта дыра в заднице мира надоела мне хуже горькой редьки. И эти рожи тоже!

Эрик усмехнулся. В расчете.

Ингрид выпрямилась, стирая слезы со щек.

— Извини. Просто…

Просто можно уже дать себе волю, наконец.

— Сколько я?… — спросил Эрик.

— Больше суток.

Да уж. Он потер шею — закономерно ничего не нащупал. Если уж с «губкой вместо мозгов», когда змеиный яд вызывал кровотечение прямо в полость черепа, смогли справиться, то уж дырка от змеиных зубов давно затянулась. Он медленно сел, заново пробуя тело. Творец милосердный, какое счастье дышать и шевелиться! Просто дышать и просто шевелиться, чувствовать руки и ноги.

— Спасибо, — повторил он.

Она криво улыбнулась. Эрик снова притянул ее ближе, устроил на коленях, баюкая.

— Все хорошо. Ты была права — все хорошо.

Ингрид вздохнула глубоко и неровно.

— Не смей больше так меня пугать!

Эрик тихонько хмыкнул, прижав ее крепче. Ингрид замерла на миг, высвободилась с явной неохотой.

— Пойду, Хаук там с ума сходит. И Адела без присмотра.

Эрик встал, повел плечами, растягивая одеревеневшие от долгого лежания мышцы. Немного кружится голова, не слишком уверенно держат ноги — немудрено. И снова безумно хочется есть. Тоже, впрочем, неудивительно.

— Я с тобой. Извиниться и поблагодарить.

Но сразу не получилось сделать ни того, ни другого. Едва выбравшись из шатра, Эрик попал в людской водоворот — кажется, почти все выбрались проводить чистильщиков — или убедиться, что они убрались?

Раненый уже лежал на телеге, жмурясь на солнце… Очнулся, это хорошо. Кто-то, значит, им занимался. Ларс, припомнил Эрик. А конь Фолки? И этот, как его, любитель тянуть руки к чужим прелестям? Эрик огляделся. Коня не было видно, а… Ове, вспомнил Эрик, стоял среди людей Фолки, щеголяя повязкой на руке. Значит, и о нем позаботились, вот и ладно.

— Рад, что с вами все обошлось, — прозвучал из-за плеча голос Бруни. — Кто бы мог подумать, что змея решит, будто мешок может стать ей укрытием…

Эрик обернулся. Оруженосец сочувственно улыбался. Вот только мешок-то был завязан как положено.

— Да, дурацкая оплошность, которая чуть не стоила мне жизни. Впредь буду внимательней.

Может, Бруни ничего этакого и не имел в виду, а просто повторяет за кем-то? Его рядом не было, а что наговорил Ове — неизвестно. Мог ведь и не обратить внимания на завязки. И если бы Ове все время не был рядом, Эрик в первую очередь подумал бы, что тот решил отомстить за битую морду и сломанную руку.

— Много шума наделали, — продолжал оруженосец. — Люди теперь по десять раз проверяют вещи. А Свея, служанка госпожи, добыла где-то палку и полдня щупала все перед собой, точно слепая. — Он рассмеялся.

Эрик вспомнил, как Бруни осадил ее, мечтавшую о золоте университета. А откуда простолюдин может знать, что дар наследуется не всегда? Кто-то из знакомых сказал? Кто? Одаренные не слишком откровенничали с пустыми, даже друзьями… Впрочем, дружили еще реже, тот охотник, друг Эрика, был скорее исключением: сын одаренной матери, не унаследовавший дар, не чурался тех, кому он все же достался, и в их кругу чувствовал себя явно свободней, чем среди себе подобных.

Эрик внимательно посмотрел на оруженосца. Не мог ли и этот быть таким? Тогда становилось понятна и правильная речь, и замечание про никому не нужного пащенка, которому не достался дар.

Он хотел было спросить, откуда парень родом, но понял, что не дозовется его. Бруни замер, глядя на господский шатер, откуда выходил Хаук, а на его локоть опиралась Адела, и по лицу парня неудержимо расползалась улыбка.

Вон оно что… Эрик слыхал, что среди благородных было чуть ли не хорошим тоном, чтобы оруженосец изображал, будто влюблен в госпожу. Но Хаук вряд ли стал бы это поощрять — Бруни-то по возрасту был куда ближе к Аделе, чем он, незачем с огнем играть, так и доиграться можно. И парень, похоже, не притворялся.

А не мог ли Бруни быть той фигурой с самострелом? Парень не дурак, конечно, но в его возрасте и не такие глупости выкидывают ради пары прекрасных… глаз. Заметил кто, что оруженосец к госпоже и в самом деле неровно дышит, нашептал пару слов — и готов герой, желающий освободить прекрасную даму от «старика». А то, что самому потом — петля, а даме — монастырь, в прекраснодушии своем не догадывается. И никаких покушений на Аделу не было, лишь цепочка случайностей, видывали и не такое.

Впрочем, легко ведь проверить. Эрик огляделся: чистильщики заняты своими, Ингрид за спиной благородных, за ними приглядывает, а если и увидит. что Эрик лезет не в свое дело, вмешиваться не будет. Коснулся разума Бруни.

— Что ты думаешь об Аделе?

Оруженосец неровно вздохнул. Лицо и голос остались безразличными, как у всех, чей разум подчинен чужой воле.

— Она… Она одна такая. И достаться старику…

— Ты стрелял в Хаука?

— Не я. В него стреляли?

Понятно.

— Забудь.

Он отпустил нити. Бруни снова расплылся в улыбке, потом с явным усилием погасил ее. Буркнул под нос:

— Прямо торжественные проводы устроили. Было бы кому.

— Не понравились чистильщики? — улыбнулся Эрик.

— Кому они могут понравиться? — негромко поговорил Бруни. — Выр…

Он осекся, глянул быстро. Эрик сделал вид, будто не заметил оговорки.

— Точно на пустое место смотрят. Даже на благородных. И только требуют: того, сего… Правду говорят, нет дара без гордыни.

— Это кто такое говорит?

— Простите, господин. Преподобные матери в приюте. Был у нас там один, все надеялся, что у него дар появится. Бахвалился, мол, не чета…

Вот и понятно, почему у парня речь не простолюдина.

— И что?

— И ничего. Врал, наверное. Но преподобные матери верили, все пытались гордыню эту из него выбить.

— Скорее всего, врал, — согласился Эрик. — Ингрид росла в приюте, говорит, там все придумывали себе родителей.

— Правда? Вот уж не сказал бы… Вы не подумайте, — спохватился Бруни, — Я про вас ничего дурного не хочу сказать. Вы с Ингрид, хоть и одаренные, а к людям со всей душой. Не то что эти…

Эрик снова посмотрел в сторону телеги. Эгиль уселся рядом с раненым, Ларс взял вожжи.

— … я не намерен отбивать себе зад в телеге, — донесся голос Колля. — Трогай, а то эти еще полдня собираться будут. Захотят вернуть лошадь — догонят.

Телега двинулась к дороге, подсохшей за последние дни.

Люди Фолки не шелохнулись, ожидая приказа господина. Фолки отдал поводья коня — не Упрямца, какого-то гнедого — Стигу, подошел к сестре.

— Что-то и вправду проводы устроили, как будто на месяц уезжаем.

Адела, улыбнувшись, обняла его, поцеловала в щеку.

— Пусть и не на месяц, но я буду скучать по тебе.

Фолки улыбнулся в ответ. Хаук шагнул к коню, потрепал по гриве. Коснулся притороченного к седлу колчана.

— На кого ты там охотиться собрался? На деревенских кур?

Фолки фыркнул.

— Сам все уши прожужжал про разбойников.

— И много ты их с седла настреляешь? Лук даже не снаряжен.

— Чтобы тетива не растягивалась. А то ты не знаешь.

— Знаю. Вот и говорю, взял бы самострел: снаряжать не надо, взвести — в стремя зацепил да дернул.

— Это не оружие, это надругательство над оружием. Луку всю жизнь учиться нужно, а самострел любому простолюдину дай — управится. Тебе, может, самострел и по нраву, а мне не навязывай, я этакую поделку в руки не возьму…

— Опять вы за свое, — улыбнулась Адела.

Хаук хмыкнул в бороду, обернулся к подошедшему Гарди.

— А ты за кого?

— А я говорю, что нет ничего лучше доброго меча, и все эти ваши стрелы с болтами — для тех, кто не хочет сойтись с врагом один на один, как подобает.

Фолки вскинулся было, потом, разглядев ухмылку на лице родича, расхохотался.

— Нет уж, на подначки я не куплюсь.

— Давайте пока сойдемся на том, что каждое оружие идеально в умелых руках, — сказала Адела. — Когда братец вернется, продолжите спор, скрасив его вином. А я послушаю…

— Нет, если мы разойдемся, тебе этого лучше не слышать, — хохотнул Хаук. Хлопнул шурина по спине. — Поезжай. Сутки мы тебя обождем.

— Раньше должны обернуться, — сказал Фолки. Взлетел в седло, не дожидаясь, пока оруженосец придержит стремя. Двое всадников пристроились по обе стороны от него, оруженосец — позади. Пешие воины двинулись следом.

Вот и убрались чистильщики, а Эрик так и не отблагодарил их толком. Хотя, учитывая предупреждения Колля насчет нового четвертого, в следующую их встречу в ход пойдут не благодарности, а боевые плетения. Эрик не стал долго об этом думать. Дожить надо до следующего раза, а, судя по всему, это не такая простая задача, как думалось поначалу.

Похоже, неведомый убийца, поняв, что до Аделы не добраться, переключился на тех, кто ему мешал. И, самое паршивое, у Эрика по-прежнему не было ни единой мысли о том, кто это мог бы быть. Разыскивая лошадей, по округе бродили все. При известной ловкости и смелости можно поймать змею и сунуть в мешок. А потом, пока все в лагере заняты своими делами, вытряхнуть один мешок в другой и завязать. Опять же, для этого нужна изрядная доля наглости, ведь вокруг шатра Хаука постоянно трутся какие-то люди. С другой стороны, никто ведь ни за кем не следит, пока ничего особенного не происходит. Вот начни кто голышом скакать — заметили бы, а так…

Разве что вряд ли это Фолки, тот бы ради Упрямца подождал несколько дней, чтобы было кому плетения подновлять. Но и в этом нельзя быть уверенным. Чужая душа — потемки…

Хаук извинений слушать не стал. Буркнул только:

— Поднялся, значит. В караул сегодня в состоянии выступить? Без людей Фолки каждый на счету.

— Раз надо, значит, смогу.

— Не геройствуй, — нахмурился Хаук. — Я должен знать, можно ли на тебя положиться. Лучше отоспись лишнюю ночь, чтобы точно никого не подвести.

Эрик глянул на солнце: перевалило через верхнюю точку, но еще высоко.

— Если я вам не нужен прямо сейчас, то я бы поспал днем. И к ночи все будет в порядке.

— Хорошо. Сходи к кухонному костру, скажи, я велел накормить, и до вечера ты мне не нужен. Ингрид с собой возьми, пусть тоже отдохнет, она все это время от тебя не отходила. За женой я сам присмотрю. Как же тебя так угораздило, раззява?

Эрик встретился с ним взглядом.

— Виноват.

— В другой раз будь осторожней.

Хаук все понимал. Но не кричать же на весь лагерь, что в нем орудует убийца? Что толку, если каждый начнет подозревать каждого? Только свары начнутся на ровном месте, в такой мутной водице убийце — самое раздолье.

Но, пропади оно все пропадом, Эрик понятия не имел, с какой стороны ждать нового удара. И в кого он придется.


Глава 15


У кухонного костра Эрика встретили точно родного. Обниматься правда, не полезли, но чуть ли не хором стали твердить, как они рады, что господин жив и в добром здравии, и их участие выглядело искренним. Тот самый старик от души вручил хлеб с сыром, пива тоже не пожалели. Пока Эрик ел, лишь перешептывались, потом очень осторожно пожалели вслух, что с водой совсем беда, а как без нее? Пока он болел, госпоже Ингрид вовсе не до того было, а чистильщиков разве допросишься? К ним, надменным и злым, и подходить-то боязно…

Эрик расхохотался. Этого следовало ожидать. Хотел было посоветовать молить Творца о дождике, найдется дармовой воды вдоволь. Но чувствовать нити мира и знать, что они подчиняются, опять плести было так же здорово, как снова ходить, дышать, чувствовать, и, допив пиво, он сказал лишь:

— Ведра несите, будет вам вода.

Хоть он и все еще слаб, на такое его хватит. А потом отоспится, и все будет в порядке. Если опять ничего… тьфу ты, пропасть!

Ни прислуга, ни простые воины больше его не стеснялись, разговаривали, кто о чем. Эрик невольно прислушивался: одни жаловались, что торчат который день на одном месте, добраться бы до замка да заночевать под крышей, даром что погода пока стоит. А ну как дождь? Продрогнут, замерзнут, да и телеги в грязи вязнуть будут. Другие, наоборот, радовались: заботы-то и в дороге никуда не денутся, а заниматься едой в поле или в лесу после целого дня пути куда тяжелее. С водой, вот, только беда, и дрова скоро закончатся, а так можно еще денек отдохнуть. Жаль, с дровами не получится, как с водой. А, может, получится? Надо спросить…

— …и тогда он и говорит, зазорно, значит, благородному за самострел браться. Недостойно, значит.

Эрик навострил уши. Двое солдат Хаука, один молодой, русоголовый, второй постарше, заросший бородой по самые глаза, со шрамом поперек лысины.

— То-то давеча, когда пошли лошадей искать, из телеги самострел утащил, — сказал молодой. — Меня увидел, обложил по матушке, что без дела болтаюсь.

— Радуйся, что по шее не дал. Горячий, чуть что не по нему…

— То-то и оно. Я даже просить не стал, чтобы потом на место положил. Все одно леща дадут: один за то, что за добром не доглядел, второй — что не в свое дело нос сую.

— За лошадьми, что ли, с самострелом охотиться? — задумчиво проговорил лысый.

— Да кто его знает. Я не спрашивал. Увидел, что я смотрю, обругал непотребно, потом сказал: на перепелок, надоела, дескать, свинина.

— А что в тех перепелках жрать, кости одни. Много хоть настрелял?

— Рылом я не вышел, чтобы благородные мне хвастались, много ли настреляли. Самострел вот так и не вернул. А, может, потом и положил на место, я же не сосчитаю. Вот выпорет господин Гарди за недостачу, узнаю.

— Это уж когда до замка доберемся. Здесь что толку считать, все равно на сторону не уйдут. Не змеям же продавать… — лысый осекся, опасливо покосился на Эрика.

Эрик сделал вид, что не слышал, занятый плетением. В руки, значит, Фолки этакое не возьмет… Сходить, что ли, в поле, поискать самострел? Вдруг и правда бросил? Только где ж его теперь сыщешь, трава распрямилась давно. Тогда не подумал, занятый ногой Хаука, а сейчас поздно. Найдет он самострел, и что с того, мало ли кто его сюда притащил. Сразу надо было. Задним-то умом все крепки…

Стоит ли рассказывать Хауку об услышанном? Солдат этот, даже если Эрик на него укажет, от своих слов отопрется: благородные дерутся, а чубы трещат у простых. Фолки, если стрелял он, само собой, признаваться не станет, и даже если одного самострела недосчитаются, это еще ничего не доказывает. А без доказательств Хаук шурина не обидит. Прошли те времена, когда благородные открыто резали друг друга. Сейчас все больше исподтишка: яд, там, в бокале, лошадь понесла на охоте, нашептать кому надо, чтобы обвинили в злоумышлении против государя… впрочем, это рискованно, можно и имущества лишиться. А Хаук и вовсе из другой породы: этот сражается с открытым забралом, а потому не тронет своего не будучи уверен, что это больше не свой.

Эрик надеялся, что Ингрид уже вернулась в шатер, но ее там не оказалось. Гарди, устроившись на медвежьей шкуре, играл сам с собой в «загони льва». Приглашать присоединиться не стал — оно и к лучшему, когда первая радость от того, что жив и дышит, прошла, снова навалилась усталость, и все, чего Эрик хотел сейчас — устроиться поудобней и уснуть.

— Кому ж ты так насолил, парень? — спросил Гарди, глядя как Эрик растягивается на плаще.

Эрик пожал плечами.

— Глупость и случайность.

— Угу, верю, — усмехнулся Гарди. Потянулся за фляжкой. — Выпить хочешь? За чудесное выздоровление? Мы уже думали, придется хоронить, костер-то тут сложить не из чего.

— Не хочу, спасибо.

На самом деле хотелось не просто выпить — напиться вдрызг. Чересчур много всего свалилось на него в последние дни. Но напиваться нельзя. Слишком уж быстро соображает убийца. Изобретательный, мать его так и разэтак.

— А я выпью. Чтоб спалось лучше. А то бессонница, знаешь ли, накрыла. Со стариками часто так, говорят…

Эрик подумал, что тот еще долго не будет стариком: об этом свидетельствовали и осанка, и манера двигаться, и то, как он коротал свободное время — не за едой или бахвальством, каким он был молодцом когда-то, а упражняя разум. Да и с выпивкой он видел Гарди впервые.

Гарди приложился к горлу богато украшенной фляги, запрокинул голову, заходил под бородой кадык. Удовлетворенно крякнул.

— Зря отказался. С южных виноградников привозят, старый знакомец мой… с его земель. А то давай?

Эрик мотнул головой.

— Ну и ладно, была бы честь предложена.

— Я не намеревался вас оскорбить. Прошу прощения.

— А я и не оскорбился. — Он покачал головой. — Я бы на твоем месте сейчас от собственной тени шарахался. И за девчонкой бы приглядывал. Девчонка у тебя — кремень, другие бы руки заламывали да причитали, а она ни слезинки не проронила. Был бы я помоложе, попробовал бы… Ради такой и руку не жаль сломать.

Эрик улыбнулся. Кому другому он бы сказал, что Ингрид стариков и детей не обижает, но огрызаться на добродушную подначку не хотелось.

— Так что ты приглядывай, — закончил Гарди, снова прикладываясь к фляжке.

Передвинул несколько фигур, помолчал.

— Выходит, Адела ничего не придумала. А я — старый дурак.

Эрик сел.

— Почему вы так решили?

— А кому ты, нахрен, тут сдался, тебя убивать?

— А кто сказал, что меня хотят убить?

Гарди поморщился, не отводя взгляда от доски:

— Дурака из меня не делай. Сама змеюка в мешок заползла. Больше ей ползти некуда было. — Он поднял голову. — Кабы ты врага какого за собой притащил — так нет ведь, все свои, кроме вас двоих никого не прибавилось. Значит, кому-то ты очень мешаешь самим появлением. Значит, Аделе действительно пытались подстроить какую-то пакость. И продолжали бы гадить, если бы вы под ногами не путались.

— Тогда стоило бы начать с Ингрид.

К слову, а где ее носит? В лагере-то деться особо некуда.

— А разве не с нее начали? Кобыла просто так понесла?

— Хаук сказал, оса…

— Я, конечно, старый дурак. Но не дитя малое, а в эту отговорку только дитя и поверит.

Он пригубил еще.

— Только благодаря кому твоя девчонка невредимой вернулась? Вот, то-то же.

— Я вовсе не…

— Не перебивай старших. — Гарди повысил голос, но в его речи не чувствовалось ни злости, ни обиды. — Не знаю, что уж у вас там вышло, только вернулась она целехонька. И есть еще одно. — Он воздел палец. — Это для вас, одаренных, твоя девчонка сама по себе чего-то стоит. А у нас привыкли, что женщина украшает, вдохновляет и, гм, развлекает. Ну и наследники, все дела… И без мужчины своего она — пустое место. Ингрид твоя этому аспиду, конечно, мешает. Но всерьез он ее не воспринимает. А вот тебя — очень даже. Дыра-то на рубахе откуда взялась? Которую ты вчера зашивал?

— И это знаете? — покачал головой Эрик.

— Я же не слепой. Так что стерегись собственной тени, парень. Ну и я за тобой пригляжу, сколько получится.

— Зачем?

— Затем, что после того, как он тебя достанет, с девчонкой твоей разделается и Аделу к Творцу отправит, настанет мой черед.

Эрик открыл было рот, но Гарди остановил его, снова наставив палец.

— Сказал, не перебивай старших! Адела — хорошая девочка, не слишком умная, балованная, но добрая. Кому бы взбрело в голову ее убивать? Но она наследует после Хаука. И я. И ни у него, ни у меня нет законных наследников, младшим сыновьям вроде как и ни к чему было. Зато ублюдков у меня столько, что сам всех не упомню, да и на нем всегда девки висли, так что наверняка тоже наследил. И кому-то из них, похоже, очень хочется спать в родовом замке и есть с серебра.

— Если получится доказать родство, — заметил Эрик. — Вы ведь своих не признавали?

— Да это дело-то нехитрое. Письмецо от преподобной матери, что, дескать, эти двое втайне поклялись друг другу в верности перед алтарем, и он ей гривну подарил.

— Так это уже законный наследник получается.

— Получается. А то ты не знаешь, как это бывает когда, малафья в голову ударяет при виде пары сисек. Наобещать готов что угодно, если по-другому не соглашается, и даже думаешь, что обещание сдержишь. А потом оказывается, что ни она тебе не нужна, ни ты ей нахрен не сдался. Или ей кто побогаче подвернулся, словом, обоим удобней помалкивать, а то и вовсе забыть.

Эрик приподнял бровь. Выходило, что нравы среди благородных не слишком отличаются от тех, за которые они одаренных считают распутными. Только благородные помалкивают о своих грехах, если распутничают, то тайком.

— Да, еще нужны заверения двух свидетелей, что преподобная мать это действительно написала, сама и без принуждения, — продолжал размышлять Гарди. — Или копия записи из церковной книги о рождении ребенка и два свидетеля, готовых подтвердить, что такой-то при жизни действительно блудил с такой-то, и по срокам ребенок выходит его…

— Свидетели свечку держали, что ли? — хмыкнул Эрик.

А ведь прав Гарди, ой как прав. Он сам в первый же день об этом Хауку сказал. Только тот твердил, будто у него бастардов нет, только вряд ли оно на самом деле так. Это женщина всегда знает, скольких родила, а мужчине остается только верить ей на слово. Те же оруженосцы вполне по возрасту подходят, оба. Хотя нет, у Стига родня известна. Впрочем, может, это из потомков Гарди кто захотел сытно есть и мягко спать…

— А неважно. Когда отец Разумника — да примет Творец его душу — сел на трон, он поклялся, за себя и за потомков, что на выморочные земли корона зариться не будет. Потому что его папаша, дед нынешнего короля, значит, обвинил несколько семей в измене, вырезал всех, а земли забрал. Это стоило ему короны и жизни, как и его законным сыновьям… А благородные, взбунтовавшись, посадили на престол ублюдка. Тогда еще мор прошел, многие законных детей лишились и начали признавать незаконных… Так говорят летописи, живых-то свидетелей не осталось.

Гарди переставил еще одну фигуру, посмотрел на получившееся — ни у одной стороны не осталось дозволенных правилами ходов — и рукавом смахнул фигуры на пол.

— Надо было вовремя кого-нибудь признать. Тогда сейчас или знал бы, кто так до денег жаден, что готов родную кровь к Творцу отправить, или ничего этого не было бы, потому что наследник — вот он, всем известен…

Так вот почему Хаук то и дело прикладывается к вину. Понять, что кто-то намерен отправить тебя к Творцу — само по себе не слишком приятно, но знать, что этот кто-то, возможно, твоя кровь…

А, может, и нет. Может, Фолки самострел брал вовсе не на перепелок. И тогда Гарди ничего не грозит: после гибели Хаука наследует жена, отправляется в монастырь, не вынеся горя, а любящий братец приглядывает за ее добром.

Сказать ли Гарди? Ему-то Фолки почти чужой. А если старик, взбеленившись, пойдет да и прикончит родственничка, а тот потом окажется ни в чем не виноват?

А вдруг Гарди нашептывает ему в уши, отводя подозрения от себя самого?

— Я, конечно, пожил, и пожил хорошо, — произнес тем временем тот, — но помирать пока тоже что-то не хочется. Особенно так, от какого-то аспида, в спину метящего. Так что ты поостерегись, парень. И девчонку свою береги. Кстати, где она? Хаук вроде ее отпустить собирался.

Эрик поднялся:

— Пойду поищу.

Отвернувшись, отдернул рукав рубахи, коснулся бусины, собрал плетение… Все в порядке, где-то рядом, жива и здорова.

Интересно, насколько искренен был Гарди? Вдруг пытался пустить его по ложному следу. Даже будучи бодрым и полным сил, можно устать от необходимости постоянно думать о заработке. Особенно, когда нет своих земель, а значит, податей от тех, кто на них живет. Нет шерсти, льна, хлеба, рыбы — товаров, что продают купцам. Хаук держит дядю сенешалем, но норов у обоих не сахар, разругаться могут в любой момент. Когда жизнь клонится к закату, даже самый беспечный задумывается о том, на что он станет существовать, когда подкрадется немощь. И чем больше на кону — тем сильнее соблазн…

Или это все-таки Фолки? Эрик мысленно выругался. Сколько можно гонять по кругу одни и те же мысли, переливая из пустого в порожнее?

Ингрид нашлась неподалеку от лагеря, лежала в высокой траве, так что не сразу увидишь, смотрела в небо, жуя травинку.

— Я волновался, — сказал Эрик, усаживаясь рядом.

— Прости. Хотела немного отдохнуть от людей. Надо было попросит кого-нибудь предупредить тебя… но я не знаю, кому здесь можно доверять.

Эрик кивнул.

— Фолки, скорее всего, нельзя.

Она приподнялась на локте, вопросительно глядя.

— Кажется, это он в меня стрелял. — Эрик пересказал ей разговор людей Хаука.

Ингрид тихо выругалась, снова откинулась на спину, глядя в небо так внимательно, точно в нем пылали огненные буквы, возвещавшие истину.

— Мне кажется, он стрелял в Хаука, — сказала она, наконец. — Когда понял, что жизнь его сестры действительно в опасности. Мог решить, что в таком случае стоит поживиться самому. Опять же, если Адела переживет мужа, дальше за ней наследуют его родичи.

— Час от часу не легче, — ругнулся Эрик. — Скоро каждый против каждого умышлять начнет.

— Хаук говорил, что ты оттолкнул его, подставившись сам.

Эрик пожал плечами.

— Не знаю. На таком расстоянии легко промахнуться.

Она не ответила, все так же глядя в небо. Эрик тоже молчал. Мог ли на самом деле убийца быть не один? Голова шла кругом.

— Дать тебе побыть одной? — спросил он, поняв, что Ингрид больше ничего не скажет.

— Останься. — Она потянула его за рукав, привлекая к себе.

Эрик улыбнулся, наклоняясь навстречу. Что бы там ни было, пока он жив. И не так уж и слаб, как думал некоторое время назад.

В шатер они вернулись вместе. Гарди снова сидел над доской, уже без вина. Кивнул, приветствуя Ингрид, и отвернулся, разглядывая доску. То ли пожалел о недавней откровенности, то ли дошел до той стадии опьянения, когда не хочется ни с кем говорить, есть желание лишь перебирать в уме собственные горести. Где бродят оруженосцы, Эрик спрашивать не стал. До вечера еще далеко, чего бы парням в шатре сидеть.

Ингрид свернулась клубочком на плаще, сунув мешок под голову. Эрик медлил. Спать хотелось невыносимо, но еще хотелось пить. Он притянул к себе мешок, где лежала фляга с вином, взялся за завязки. И замер, вспомнив, что оставлял мешок без присмотра.

Твою мать, это просто нелепо! Можно подумать, теперь на него каждый раз будут змеи выпрыгивать.

Ингрид открыла глаза, глянула встревоженно. Эрик, через силу улыбнувшись, мотнул головой — все в порядке, спи. Она едва заметно нахмурилась.

— Спи, — повторил он вслух. — Я только попью и тоже лягу.

Она не отвела взгляд, потянулась к мешку. Эрик, снова мотнув головой, отвел ее руку. Мысленно выругался, начал распускать узел. Пальцы не слушались, подрагивали. Совсем плох стал.

Он дернул горловину мешка, едва не порвав завязки. Выдохнул, обмякнув. Снова мысленно выругался, поймав внимательный взгляд Гарди. Тот очень невесело усмехнулся и снова уставился на фигуры. А вот это уже никуда не годится — ладно Ингрид, та знает его как облупленного, но чужой человек не должен был заметить этот нелепый и совершенно неуместный страх.

Он открутил пробку фляги — пальцы перестали дрожать, уже лучше. Подавил желание опорожнить ее в пару глотков. Как там сказал Гарди, чтобы спалось лучше? Да он и так уснет мертвецким сном. Это просто усталость. И слабость. Тело просто еще не восстановилось до конца, вот разум и выкидывает этакие шутки.

Он устроился рядом с Ингрид. Сунул мешок под голову, завернувшись в плащ. И обнаружил, что не может заснуть, когда Гарди сидит за спиной — пусть даже их разделяет все пространство шатра. Ингрид уже спала, а у него глаза раскрывались сами, разглядывая то ее умиротворенное лицо, то тканевую стенку шатра, уши вслушивались в дыхание, шорох, покашливание, стук фигур за спиной. Сами собой стискивались челюсти, мышцы никак не хотели расслабляться, чтобы Эрик был готов вскочить в любой миг. И вроде бы убийца уехал из лагеря. Но что, если он не один?

Будь Эрик псом — сейчас бы шерсть на загривке стояла дыбом. Хорошо, что он не пес, все бы сразу поняли, что он места себе не находит.

И с этой нелепой мыслью он все-таки уснул.

Чтобы проснуться от крика.


Глава 16


Эрик, вскочив, зажег светлячок. Затрещало полотно шатра, в дыру ввалился незнакомый мужик, в кольчуге и с ножом. Замер на миг, сощурившись на светлячок, и этого мига хватило Ингрид, чтобы подхватить меч и зарубить его. Эрик сдвинул светлячок к дыре, за которой ему почудилось шевеление, плетением втащил еще одного чужака — прямо под клинок Ингрид. Больше желающих их тревожить не нашлось. Хотя снаружи ругались, ревели, кричали, звенела сталь.

Гарди в шатре уже не было, как и его оруженосца — похоже, была их смена в карауле. Ингрид, на ходу опоясываясь мечом, бросила:

— Я к Аделе.

Эрик бездумно кивнул, застегивая перевязь. Ничего, значит, не случится. Помнится, Хаук говорил о разбойниках. Они проторчали на одном месте несколько дней. Точно утка на открытой воде — здоровая, жирная цель. За эти несколько дней в окрестностях о них не узнал только ленивый. Но надо ж такому случиться, что его собственное вранье обернулось правдой!

Кто-то вскрикнул совсем рядом, крик сменился хрипом, что-то шлепнулось оземь, точно сбросили с плеч тяжелый мешок. Эрик вылетел из шатра с мечом наизготовку, выругался, споткнувшись о труп. В серебряном свете луны не разобрать было, где свои, где чужие. Разве что Ингрид он ни с кем не перепутает — пока Эрик оглядывался, та уже рубилась, пробиваясь к шатру Хаука.

Из тени вылетел человек, блеснул под луной клинок. Эрик отшатнулся, бросил пламя прежде, чем успел сообразить, что делает. Вопящий факел заметался, влетел в шатер. Полотно занялось. Эрик, выругавшись, выплел воду, отмахнулся мечом еще от одного разбойника — кажется, попал. Сотворил, наконец, новый светлячок, подвесив его высоко над головами, чтобы было видно сражающихся. Вот теперь понятно, кто тут свой, а кто лишний.

Похоже, те, кто пришел по их души, наблюдали какое-то время, оставаясь незамеченными. И когда лагерь накрыла ночь, вырезали караульных с одного края, целенаправленно пробираясь к шатрам благородных, где можно взять добычу получше. Намереваясь точно так же вырезать спящих и тихо уйти. Но что-то не заладилось. Пришлось сражаться — и сражались они отчаянно и умело.

Нападавшие — прав был Хаук, когда описывал их как опасных — и правда оказались хорошо снаряжены. На всех кольчуги и шлемы, у многих мечи и щиты, а не просто ножи, которыми обычно обходились разбойники. Впрочем, те, что куролесили под Белокамнем, предпочитали свалить дерево поперек лесной дороги, обстрелять из самострелов да дорезать раненых прежде, чем ограбить.

Рядом с ухом свистнул болт. Похоже, и здесь самострелами не пренебрегают. Эрик перенес светлячок примерно туда, откуда этот болт мог прилететь. Стрелок, оказавшись на ярком свету, отшатнулся, подняв самострел. Эрик подхватил его плетением, двинул по морде разбойника. Рядом с ним вырос человек — кажется, из воинов Гарди, поди разгляди в этой неразберихе, — рубанул типа с самострелом, проткнул еще одного и рухнул, получив ножом под затылок. Эрик остановил сердце его убийце.

— Коней не отдайте! — крикнул Хаук.

Эрик кивнул сам себе. За Ингрид он не беспокоился — среди нападавших одаренных не было, а, значит, горе тем, кто встанет у нее на пути. Двинулся туда, где к телеге были привязаны лошади — как бы и впрямь под шумок не увели, а без коней, как без ног… Заодно проредит чуток тех, кто уже заполонил лагерь.

Он не стал вынимать меч. Остановил сердце одному, другому. Отскочил, когда третий попытался ударить его щитом, плетением отшвырнул щит, вминая держащую его руку в грудную клетку под кольчугой и приложив окованным краем щита по челюсти. Враг рухнул на колени, задыхаясь, и Эрик, не особо мудрствуя, свернул ему шею.

Слишком просто… Он не успел додумать, услышав за спиной женский крик и почти сразу же — полный ярости рев Хаука и отчаянный возглас Бруни.

— Госпожа!

Эрик развернулся, сморгнул — на миг в тени шатра, где причудливо переплетались блики луны и светлячка, показалось, что Хаук раздвоился. Потом Эрик разглядел, что Хаук, стоя лицом к нему, рубился с двумя, едва успевая прикрываться щитом от ударов. У него получалось бы куда лучше, имей он возможность свободно двигаться, уходя от чужих клинков. Но ни отступать, ни отойти в сторону было нельзя. За ним, спиной и чуть в стороне, пытался сдержать кого-то оруженосец. А между мужчинами — Эрик похолодел — лежала фигура в светлом, над которой склонилась еще одна.

Эрик сам не понял, как снес вылетевшего из тени человека, как зарубил одного из тех, с кем бился Хаук. Второй оглянулся и тут же сложился — удар благородного пропорол кольчугу на его животе. Следующий удар перерубил ему горло. Рухнул, хрипя, тот, с которым сражался Бруни — Эрик не разглядел, то ли под мечом, то ли Ингрид, на миг отвлекшись от лежащей, расправилась с ним по-своему.

Заржали кони, кто-то крикнул. Эрик оглянулся, перенес светлячок туда, куда хотел пробиться с самого начала. Увидел, как кто-то, взгромоздившись на лошадь, вцепился в гриву и пытается гнать ее, отчаянно пиная пятками в бока.

Тренькнула за спиной тетива, Эрик отшатнулся — болт просвистел совсем рядом. Разбойник, что пытался ускакать, выгнулся, завалился на спину. Конь, сделав еще несколько шагов, остановился. Эрик обернулся. Бруни отбросил самострел. Заполошно огляделся и замер, поняв, что сражаться больше не кем. Не слышно было криков и звона стали. Только хрипел кто-то, прощаясь с жизнью, кто-то стонал. Да рыдала в голос Адела, скрючившись на земле.

Ингрид зажгла светлячок, и стало видно, что белая рубаха благородной покрыта багровым на плече у шеи, вдоль рукава и, кажется, на груди — за прижатыми к лицу руками было не разглядеть.

А рядом с ней лежал, глядя на луну мертвыми глазами, Гарди. И корчился, пытаясь заправить кишки в распоротый живот, Стиг.

Хаук присел рядом с женой, та, всхлипывая и дрожа, обвила руками его шею, продолжая рыдать. Он поднялся, подхватив Аделу на руки.

— Бруни, вели…

Осекся, глядя на мертвое лицо дяди.

— Снимите амулет, и я ее усыплю, — сказала Ингрид.

Хаук ожег ее взглядом.

— Если бы я сам не отпустил тебя на эту ночь, вышвырнул бы прямо сейчас.

— Нет, — всхлипнула Адела. — Она… Со мной…

Ингрид не отвела взгляд.

— Как тебе будет угодно. Но сперва дай успокоить Аделу.

Хаук дернул подбородком, призывая за собой, скрылся в шатре, даром что тот был весь испещрен прорехами. Бруни присел рядом со Стигом, зачем-то отвел ему волосы со лба.

— Добей, — выдохнул Стиг.

— С ума сошел?

— Мой… дядя. На охоте, кабан. — Он застонал. — Так же, кишки… Неделю… Не… хочу.

Эрик отодвинул Бруни, присел рядом с раненым.

— Молоко на губах не обсохло, а туда же, «добей». — Он поднял взгляд на Бруни. — Чего топчешься? Найди, кто командует после Гарди, скажи, чтобы раненых отправлял ко мне, а уцелевшие пусть позаботятся о мертвых. И Вигге, — кажется, так звали человека, которого Хаук когда-то — третьего дня? — представил как «правую руку отца», — найди и позови, пусть распоряжается, пока Хаук занят.

— Мной командует только господин, — вскинулся оруженосец. — Не вы.

— Ты здесь гонор выказывать или дело делать? — рыкнул Эрик.

На лице парня появилось упрямое выражение. Эрик, мысленно плюнув, перестал обращать на него внимание. Есть дела поважнее, чем воспитывать чужих оруженосцев. Он осторожно отвел от живота руки Стига — тот напрягся сперва, потом позволил осмотреть рану. Облизнул пересохшие губы.

— Вы… сможете?

— Смогу. — Он улыбнулся. — Рановато тебе умирать. Поди еще ни одной девчонки не завалил.

Стиг смущенно улыбнулся, хотел что-то сказать, но дернулся, вскрикнув, когда Эрик начал сращивать поврежденный кишечник. Вцепился зубами в рукав, попытался завалиться на бок и скорчиться, но Эрик придержал его за руки.

— Все, — сказал он, наконец.

Поднял взгляд на Бруни, так и топтавшегося рядом.

— Его унести сможешь, или и это ниже твоего достоинства?

Тот явно хотел огрызнуться, но из шатра вышел Хаук. Оруженосец рухнул на колени.

— Простите, господин.

Тот шагнул, нависая сверху.

— Как. Это. Случилось?

— Простите, господин, — повторил тот, не поднимая глаз. — Я… Я отпрыгнул. Уклонился, не подумав…

— Не подумав… — обманчиво спокойно проговорил Хаук.

Ударил парня в лицо, коротко, без замаха. Тот пошатнулся. Хаук вздернул его за грудки, и еще раз. Эрик вскочил.

— Не лезь! — рыкнул Хаук. Снова двинул кулаком — Бруни дернулся, никак не попытавшись защититься. — Не подумав, что у тебя за спиной стоит женщина, которую ты должен защищать!

Еще один удар, на этот раз в живот, оруженосец сложился, задыхаясь.

— Хватит! — крикнул Эрик, шагая к нему.

— Не подумав, что удар, который предназначался тебе, достанется ей!

Очередной замах — парень снова рухнул на колени. Глаз заплыл, нос был свернут на сторону, скула рассечена — перстнем?

Эрик перехватил руку Хаука.

— Хватит!

— Не лезь не в свое дело! — Хаук попытался ударить его свободной рукой, но Эрик успел поймать и ее.

— Хватит! Мало тебе раненых, надо добавить?

Хаук застыл на миг. С видимым усилием совладал с собой. Эрик выпустил его руки, отступил, услышав шаги. Из-за шатра вышел Вигге.

— Господин?

Оглядел происходящее, словно бы не заметив корчащегося на коленях оруженосца, тяжелое дыхание Хаука, лицо которого все еще было искажено яростью, нарочито безразлично стоящего Эрика.

— Какие будут приказания, господин?

Хаук разжал кулаки.

— Собери живых. Позаботься о раненых. Сосчитай мертвых. Этого, — он указал на оруженосца, — выпороть.

— Но, господин… — начал было Вигге.

— Выполнять! Ты, — он развернулся и уставился на Эрика. — Вон. И чтобы я больше тебя не видел.

Эрик медленно вдохнул. Выдохнул.

— Позволь мне позаботиться о раненых.

— Я сказал, пошел вон!

Эрик коротко поклонился, разворачиваясь. Поймал взгляд Ингрид, высунувшей голову из-за полога шатра, качнул головой. Та помедлила, но все же снова скрылась за полотном. Хаук шагнул к телу дяди, упал, словно его ударили под колени, закрыл глаза покойнику, ссутулился, спрятав лицо в ладони. Эрик отвернулся, вспоминая заупокойную молитву. Хотелось бы еще пожить…

Он мотнул головой, отгоняя сожаления. Может быть, если бы Хаук не отпустил Ингрид, Гарди был бы жив, и Аделу бы не ранили. Может быть, если бы он пошел с Ингрид, ни с одним, ни с другой ничего бы не случилось. И оруженосцу бы не досталось. Может быть — но кто, кроме самого Творца, скажет точно. По крайней мере, Гарди погиб в бою, а не от удара в спину от кого-то, кто мог бы быть его непризнанным сыном или внучатым племянником. Хотя спроси кто Эрика, он сказал бы, что смерть — есть смерть, и какая, собственно, разница, если итог один…

Гарди уже ничем не поможешь, но были другие. И если он уйдет, как велел Хаук, теми смертями, что уже произошли, не ограничится. Плевать, что ему не заплатят. Золото всегда можно заработать. Людей не вернуть.

Он подошел к Вигге.

— Мне велели уйти. Но раненые…

Тот помолчал, мотнул головой в сторону. Эрик последовал за ним.

— Господин гневлив, но отходчив, — едва слышно произнес Вигге, когда они отошли на десяток шагов. — Как и его батюшка, да примет Творец его душу. Дайте ему время опомниться, и он позволит вам остаться.

— Я не намерен оставаться там, откуда меня прогнали, разве что если услышу извинения, — так же тихо сказал Эрик. — Но мне жаль раненых. Наверняка есть те, кого, как Стига, спасет только дар.

— Понимаю. Я велю раненым собраться в шатре, где они ночевали. И снести туда тех, кто сам не в силах идти. Не смогу отплатить как полагается, но постараюсь быть благодарным не только на словах.

— А Бруни?

— Господин отходчив, — повторил Вигге. — А госпожа жалостлива. Не знаю, в чем провинился оруженосец, но вижу, что он уже свое получил.

Эрик кивнул. Значит, Вигге потянет с наказанием, через служанку или как-то еще рассказав о нем Аделе, та попросит мужа о снисхождении, всех простят, явив милость, достойную благородного.

Если Адела захочет простить того, по чьей вине, пусть и невольной, едва не погибла. Если Бруни не затаит злобу. Но ни с ним, ни с ней Эрик уже ничего не поделает.

Он глянул на звезды. Где-то в это же время его подняли в караул в прошлый раз. Предутренние часы, когда сильнее всего хочется спать. Если эту ночь делили на две смены, почему его не подняли с людьми Хаука? Или тот решил смешать людей, своих и дяди, и разделить на три караула? За Ингрид ведь тоже не послал, а жену он не оставил бы без присмотра. И сам Хаук тоже был без доспеха, значит, его подняли среди ночи.

Изменилось бы что-то, если бы людей в карауле было больше, пусть стража и оказалась бы длиннее? Эрик надеялся, что ему никогда не придется решать за других, а потом думать, что было бы, если… Ему и своих забот хватало, а командовать людьми он не согласился бы ни за какие коврижки.

Шатру, предназначенному для простых воинов, тоже досталось — покосился, после того как перерубили несколько растяжек, в нем чернели прорехи. Но лунный свет сквозь плотное полотно почти не проникал, и Эрик, не колеблясь зажег светлячок. Будет шатер светиться в чистом поле. Плевать. И без того уже вся округа знает, что они здесь.

Стига в шатер не принесли — видимо, решили, что помощь целителя ему уже не нужна, и отправили туда, где ночевали Гарди и Фолки со своими оруженосцами. Принесли того русого парня, что жаловался на унесенный Фолки самострел, с дырой между ребер. Воздух со свистом входил в рану и не выходил обратно, грудь и шея парня раздулись и скрипели при каждом прикосновении, точно утоптанный снег, губы посинели, и сердце еле билось. Еще один раненый лежал без сознания с пробитой головой, но разум не погиб, и, значит, все обойдется. С полдюжины легкораненых — сломанные ребра, содранный кусок скальпа, несколько порезов, пара шишек. Над одним потешались все, кому не лень — слуга слишком проворно ринулся под телегу, удирая от чужака с ножом. Эрик мог бы поспорить, что в другое время эти люди и к обычному-то лекарю не стали бы обращаться, перевязали бы друг друга да ждали, пока заживет. Но зачем терпеть неудобства, когда можно обойтись без них?

Он не стал никому отказывать. И без того эта ночная стычка обошлась им в пятерых убитых — и двоим, насколько Эрик понял из разговоров тех, кто приходил к нему лечиться, перерезали горло, подобравшись из-за спины. Когда поднялась тревога и успели собраться, дали отпор… Нападавших положили почти втрое больше — Эрик попытался припомнить, скольких он мог бы записать на свой счет, но числа не сходились хоть тресни. В итоге плюнул — что толку, своих-то это все равно не вернет. Удержал троих до того, как они отправились к Творцу, и ладно.

Эрик отпустил последнего раненого, сел на землю — двое тяжелых спали, и в палатке никого не осталось. Снаружи доносились голоса: стаскивали на край лагеря мертвых, отделяя своих от чужих, проверяли лошадей, собирали разбросанное с телег, хотя вот это уж точно могло подождать до утра, все равно, пока не вернется Фолки со своими людьми, с места не сдвинутся. Наверное, надо было идти помогать. Но не хотелось попадаться на глаза Хауку — двоим тяжелым еще придется подновлять плетения на следующий день, и тому, со сломанными ребрами, тоже, хотя этот на самый крайний случай обойдется и повязкой. Эрик не лукавил, когда говорил Вигге, что не останется там, откуда его погнали, но не любил оставлять дела незаконченными.

Еще надо бы найти Бруни и посмотреть, как он. Хаук бил, не жалея, мог и челюсть сломать. А сам парень к нему не пришел — то ли не хотел показываться на глаза свидетелю его позора, то ли еще что… Значит, все-таки придется вставать и искать оруженосца. Вот только еще немного посидит — усталость обрушилась как-то разом, словно могильной плитой придавило.

Он выругался — что за дурные сравнения в голову лезут — и едва удержался от соблазна сотворить охраняющий знак, точно купчиха, что верит в сглаз и прочую чушь. Приподнялся, услышав стук копыт, но тут же сел снова, разобрав говор. Люди Фолки. Странно, что они ночью вернулись, обычно останавливались до наступления темноты и по темноте никуда не двигались. Все равно много не пройдешь, только, не ровен час, людям да лошадям ноги переломаешь.

Откинулся полог, Эрик поднял взгляд на вошедшего.

— Совсем дурак, что ли, шатер светится, что твой королевский дворец, за лигу видно! — рявкнул Фолки, не утруждаясь приветствием. Эрик, впрочем, тоже не стал вставать и кланяться, так и сидел, глядя снизу вверх.

— Из-за тебя, дурня, пришлось срываться, как свет увидали на горизонте! И помочь не помогли, и людей переполошил!

Эрик хотел сказать, что, когда на горизонте появился свет, срываться было уже поздно, но не стал. Что толку напоминать об очевидном. Молча пожал плечами и погасил светлячок, темнота показалась непроглядной. Фолки выругался, запутавшись в пологе.

— Ноги твоей утром тут не будет, — пообещал он, уходя.

Эрик снова пожал плечами, хотя темнота скрыла его от чужих глаз. Может, хоть тогда выспится.


Глава 17


Эрик снова зажег светлячок, едва заметный, не ярче лучины. Оттащил спящих раненых подальше от входа, к самым стенкам шатра: не ровен час наступит кто или споткнется о них. Выбрался из шатра, погасив свет.

Снаружи суета уже стихала. Впрочем, почему «уже» — над горизонтом небо светлело, а значит, прошло довольно много времени. Эрик огляделся — мертвых не было видно, наверное, оттащили куда-то на край лагеря. Интересно, закопают или его попросят сжечь тела? Дров-то тут не сыщешь, а те, что везли с собой — для еды, а не для покойников. Закопают, наверное, когда рассветет…

Кухонный костер горел, Эрик хмыкнул про себя: стоило светлячок гасить, костер-то тоже за лигу видно. Вокруг огня группками по трое-пятеро собрались люди — казалось, что там сейчас все, кто остался жив. Впрочем, нет, благородных не видно.

Тянуло чем-то съестным, Эрик не принюхивался, как не стал и вслушиваться в гул разговоров. Сейчас ему не хотелось ни с кем говорить. Странно, он почти не знал погибших, но на душе было муторно. Если бы он не спал. Если бы он был быстрее. Если, если, если…

Ветер коснулся лица, шевельнул стенки шатров. Эрик перевел взгляд туда, где небо потихоньку превращалось из серого в розовое. На его фоне отчетливо вырисовывались очертания лошадей — и человеческой фигуры. Он напрягся на миг — кого там понесло к коням и зачем? Понятно, что это кто-то из своих, но ожидание очередной пакости въелось в разум намертво. Эрик подошел ближе.

Человек — Бруни, узнал Эрик — потрепал по гриве серую кобылу, ту самую, что оруженосец на время уступил Ингрид. Отошел чуть в сторону, усевшись в траву.

— Не помешаю? — спросил Эрик, останавливаясь над ним.

Парень поднял взгляд, покачал головой. Эрик вгляделся в обезображенное лицо — похоже, тому было больно и говорить. Жевать так наверняка больно, судя по тому, как распух челюстной сустав. Эрику захотелось вернуться в шатер Хаука и дать тому в морду. Ошибаются все. Тем более в первом настоящем бою — а едва ли парню до сих пор доводилось сражаться с кем-то, кроме как с наставником. Многие платят за такие ошибки жизнью. Чаще — собственной. Но иногда твоя ошибка может стоить жизни другим, и ничего с этим не поделать. Эрик не знал, как вел бы себя на месте Хаука. Зато он знал, что сделает на своем.

— Посиди тихонько пару минут, — сказал он. — Придется потерпеть.

Господин будет недоволен? Так Эрика и без того уже прогнали с глаз долой. Терять нечего.

Бруни дернулся, когда его коснулись исцеляющие плетения. Эрик с сожалением подумал, что уже почти обессилел. Ничего, на парня еще хватит. Поспать бы, хотя сколько можно спать, только и делает, что дрыхнет. И где бы расположиться, чтобы не подняли пинком? После того, что увидел сегодня, он уже не знал, чего ждать от благородных. И кто бы сказал, что Хаук способен на подобные вспышки. Чистильщикам, вон, морды бить не полез, хотя они вели себя вовсе из рук вон. Правильно, те ведь и ответить могут, а оруженосец — нет.

Бруни зашипел сквозь зубы, расслабился, когда плетения перестали его касаться.

— Спасибо.

— Ерунда. Когда господин заметит и начнет ругаться, вали все на меня.

— Связали и исцелили насильно? — хмыкнул оруженосец.

— Примерно так. Обездвижил и исцелил. И велел передать… Впрочем, нет, это я сам ему скажу, если увижу. Или когда увижу. Я бы не хотел попадаться Хауку на глаза, хотя и прятаться не буду.

— Он вас прогнал, — напомнил оруженосец. — Вы ослушаетесь? Или уйдете вместе со своей… своей женщиной?

— Ее-то никто не прогонял. Захочет — уйдет. Захочет — останется, тогда мы договоримся, как посылать друг другу весточку и где встречаться. Я уйду, как только перестану быть нужен раненым.

— А разве вы не всех исцелили?

— Надо подновлять плетения. Впрочем, с этим и Ингрид справится. Если решит остаться.

Да, пожалуй, надо с ней поговорить, и больше тут, наверное, делать нечего. Ах да, стрясти с Хаука плату за… три дня? Или четыре? Сосчитать не получалось хоть тресни, в потоке событий дни путались с ночами. Как бы половчее у кого-нибудь спросить, не оставив впечатления, что из ума выжил?

— Я думал, вы велите ей уйти тоже, чтобы отплатить за оскорбление, — сказал Бруни.

— Во-первых, меня не оскорбили… нет, не так. Во-первых, я не собираюсь ей приказывать. Мог бы попросить, и она послушается. Но не стану. Похоже, она нужна Аделе.

Оруженосец уткнулся лицом в колени.

— Я виноват.

Эрик не спрашивал, что там было — услышал достаточно. Когда в тебя летит клинок или плетение — новичку некогда думать, тело все делает само. Это Хаук, или он сам, или еще кто-нибудь, навидавшийся сражений за свою жизнь, помнил бы, что сдвинуться с места — значит открыть того, кто у тебя за спиной. А пацан…

— Первый твой настоящий бой?

Бруни угукнул, не поднимая головы.

— А стреляешь здорово.

— Случайно вышло, — смутился оруженосец.

— Неправда. Ты бы не стал стрелять без уверенности, что попадешь. Ладо, если бы просто промазал, но мог бы и лошадь ранить.

— Ну… почти случайно. Вообще я и правда хорошо стреляю. Только из рогатки. В приюте голодно было, так мы голубей сбивали, пока преподобные матери не видят.

— Монастырь был небогатый, или кухари воровали еду, что вам не хватало?

— Кто же проверит? — пожал плечами Бруни. — Преподобная мать-настоятельница говорила, что мальчикам следует умерщвлять плоть, заботясь о душе. Чтобы не возникали грешные мысли.

— И как, помогало? — усмехнулся Эрик.

— А вы как думаете? — Оруженосец стер улыбку с лица и с досадой добавил. — Чтоб мне этот самострел пораньше разглядеть да подобрать. Может, и госпожу тогда бы… — Он махнул рукой, осекшись.

— Как ее ранили?

Оруженосец рубанул ладонью сверху вниз у основания шеи. Снова опустил голову. Да уж, повезло, что не умерла на месте. И все равно умерла бы, если бы Ингрид не подоспела. Нет, ее увозить с собой нельзя, некоторое время Аделе понадобится присмотр одаренного. Впрочем, Эрик в самом деле не собирался просить и ее уйти. Убийца-то никуда не делся…

Или погиб сегодняшней ночью? Или вернулся под утро? Эрик мысленно выругался. Что ему за дело, в конце концов, до чужих забот? В верности он не клялся, его прогнали за то, что влез не в свое дело, так какая ему разница, если кто-то отправит к творцу Аделу, или Хаука, или обоих?

Хотя отплатить за дыру в боку и змею хотелось, чего уж там. Очень хотелось.

Нет, нельзя просто сказать, что это не его дело, и забыть. Если убийца пережил нападение разбойников, то он после того, как Эрик покинет лагерь, всерьез возьмется за Ингрид. Выходило, что надо или уходить обоим, или оставаться обоим. И как тогда быть? Повиниться за то, в чем совершенно не чувствовал себя виноватым? Еще чего! Демонстративно отказаться повиноваться — что он, по сути, уже сделал? Хаук этого так не оставит — просто потому, что люди не простят ему слабости. Прикажет выставить его вон, и, если Эрик не хочет лишних жертв, придется уйти.

Или вспомнить что он, по сути, никому здесь ничем не обязан — и пусть последствия решений Хаука остаются на его совести.

Вечно он лезет, куда не просили…

— Странно, что господин не велел меня связать, чтобы не сбежал до наказания, — проговорил меж тем Бруни, снова ткнувшись лицом в колени. — Или не велел присматривать кому-нибудь…

Он поднял голову, подозрительно глядя на Эрика. Эрик рассмеялся.

— Нет, мне он не велел. Просто захотелось побыть подальше от людей.

Оруженосец хмыкнул. И правда, прозвучало так, будто Бруни — не человек.

— В смысле, я не то хотел сказать… — Эрик снова засмеялся, махнув рукой. — Словом, ты понял.

Оруженосец снова угукнул.

— Если я мешаю — уйду.

Шевелиться было лень, хотелось закрыть глаза, подставить лицо ветру и сидеть так. Хотя бы пока не вернутся силы для того, чтобы снова двигаться. Но досаждать своим присутствием парню, которому и так несладко, тоже незачем. Что, в поле места мало, что ли?

— Нет. Простите, если я невежлив. Просто невыносимо сидеть так и ждать… Как в приюте. В последний день недели собирали всех и секли провинившихся. И никогда не говорили заранее, кого именно. Никто не знал, обойдется ли, или какую-то вину найдут. Обычно находили. Знаешь, что, скорее всего, не обойдется, но стоишь, смотришь, как порют других, и надеешься, что в этот раз… Если бы я рос там с рождения, может, и привык бы, а так…

Он поднял голову.

— Прошу прощения. Мне не пристало ныть и пытаться избежать заслуженного наказания.

— Да сколько угодно, — пожал плечами Эрик. — Я же не твой господин. И не собираюсь никому рассказывать. Ты не подкидыш?

— Мама умерла родами, когда мне было девять. Ребенок, который ее убил, тоже не выжил.

— О твоем отце, полагаю, спрашивать незачем.

Был бы жив отец — парень бы в приюте не оказался. Или хотя бы вспомнил о нем сейчас. И едва ли женщина была добропорядочной вдовой, вышедшей замуж второй раз: тогда наверняка нашлись бы родичи ее или первого мужа, готовые приютить сироту. Девять — уже большой по меркам простонародья, это уже помощник, а скоро совсем вырастет, будет кому в старости кормить. Гулящая девка? Скорее всего…

Бруни хмыкнул.

— Правильно полагаете.

— А братья-сестры?

— Ничего о них не знаю.

Эрик не стал спрашивать, почему дети оказались не в одном приюте, или почему Бруни не искал родню. Наверняка тот вскоре пожалеет о сегодняшней откровенности, так что незачем выпытывать лишнее. Да и что изменят расспросы? Помогут найти утерянную родню? Ой, вряд ли. Да и нужно ли искать? Едва ли парень обрадуется, если ему на голову свалятся чуть подросшие единоутробные браться или сестры. Которых, к слову, надо как-то содержать и воспитывать. И господин их точно прогонит, замок — не приют…

Бруни огляделся.

— Скорее бы… — Он осекся, глядя на подходящего Хаука. Вскочил, поклонившись.

Эрик остался сидеть, как сидел.

— Я был неправ и приношу свои извинения, — сказал Хаук, глядя на Эрика сверху вниз. — И спасибо, что удержал от непоправимого: я бы не остановился, пока не убил, и это было бы… бесчестно. Останься.

Эрик, поднявшись, поклонился в ответ.

— Что до тебя. — Хаук повернулся к оруженосцу, все еще не поднимавшему глаз. — В гибели Гарди не могло быть твоей вины. Мне следовало бы подумать о том, что он куда старше и опытнее тебя, прежде чем решить, что ты подвел и его. — Он вздохнул и продолжил. — Рана Аделы — на твоей совести. Но Стиг, который все видел, уверяет, что происшедшее было случайностью. Ты отступил, уворачиваясь от меча… хотя Ингрид говорит, что она на твоем месте парировала бы. Я тоже не отступил бы, зная, что у меня за спиной женщина. Но первый бой — есть первый бой.

— Я не хотел подводить вас, господин.

— Оставляя вас за спиной, я полагался на Гарди, не на вас со Стигом. И мне следовало вспомнить об этом до того, как… — Было заметно, что эти слова дались Хауку с явным трудом.

Он помолчал.

— И, самое главное, госпожа просила о милосердии. И потому будем считать, что ты получил наказание за то, что оплошал. Хотя, как я вижу, одаренный и тут вмешался.

Эрик пожал плечами. Глупо отрицать очевидное. Бруни молчал, опустив очи долу.

— Благодари господина Эрика, что удержал мою руку. Госпожу Ингрид и Стига, которые просили за тебя. И особенно — госпожу Аделу.

Бруни молча поклонился.

Хаук кивнул. Перевел взгляд на Эрика.

— Можешь посмотреть, все ли правильно сделала Ингрид?

— Да, конечно.

— Сходи к кухонному костру, пусть покормят, тебя не было со всеми. И возвращайся. А потом будем прощаться с мертвыми. Хотя тебе едва ли есть по кому скорбеть.

Он развернулся и зашагал прочь.

— Надо бы радоваться, — еле слышно произнес Бруни. — А словно мордой в лужу сунули, как щенка.

Эрик усмехнулся.

— Еще пожалей, что мало досталось.

— Я не просил о снисхождении. А сейчас получается, будто я не стою того, чтобы меня принимали всерьез.

Эрик не стал говорить, что человеку вроде Хаука трудно воспринимать всерьез и его: слишком много лет разделяло их. Он считал, что успел кое-что повидать, но рядом с Хауком был таким же мальчишкой, каким в сравнении с ним самим казался оруженосец. Что ж теперь — из кожи лезть, пытаясь доказать, будто чего-то стоишь?

Перед тем, как отправиться к кухонному костру, Эрик проведал Аделу: следовало убедиться, что Ингрид все сделала правильно. Впрочем, а чего там не сделать — свежая рана, не успевшая загноиться. Это вам не тусветные твари.

У костра переговаривались так, словно ничего не случилось. Подначивали того, кто слишком резво рванул под телегу, рассадив голову — впрочем, что от слуги ожидать, он человек мирный. Зато живой, а шишку, вон, одаренный затянул. Сплетничали о служанке Аделы, которая незадолго до нападения выскользнула из шатра госпожи… Как она говорит, потому что не спалось, но, поди, сговорилась с кем-нибудь. Слаба девка на передок, все это знают, как только госпожа терпит. Хотя служанка-то тревогу и подняла, заверещав. А когда чужие перестали скрываться и ломанулись в лагерь, рубя всех подряд, рванула на груди рубашку, вываливая на всеобщее обозрение прелести. Дескать, она тут не для сражений, а для другого. Может, и правильно сделала, цела ведь осталась. А госпожу, вон, ранили, потому что среди мужчин была, не больно там разглядишь, в полутьме-то… Ну и что, что в рубашке, кто там больно рассматривал. Господин тоже без брони был, говорят, едва успел штаны натянуть. Да как и все, кроме тех, кто в карауле стоял. А сиськи у нее очень даже… да не у госпожи, охальник, у Свеи. Надо при случае оценить как следует. Эта-то руки не ломает.

Эрику уже доводилось ходить с бывалыми наемниками, и подобные разговоры его не удивили. К смерти тоже можно привыкнуть. Погибшим — вечная память, но мы-то живы. Сегодня Творец уберег — и слава Ему, а завтра придет твой черед, чего уж, и точно так же никто плакать не будет. Друзья помянут, на том и спасибо. А там у престола Творца все свидятся…

— Почему ты еще здесь? — раздалось надо головой.

Эрик поднял взгляд от костра. Фолки. Ну конечно.

Интересно, сейчас, когда Гарди нет, под чью руку пойдут его люди? И Стиг? Насколько Эрик знал обычаи благородных, Хаук не мог просто взять и начать им приказывать. Они либо поклянутся ему в верности, как до того клялись Гарди, либо уйдут. Уйти они, конечно, не уйдут, идти тут особо некуда, к разбойникам разве что. Но останутся ли при Хауке или перейдут под руку Фолки? Который, к слову, своих людей пока не терял.

И как поведет себя Фолки, почувствовав силу? Затаится на время, выжидая удобного момента? Или выступит открыто? Чтобы явиться в замок уже опекуном безутешной вдовы? Столица далеко, пока туда вести дойдут… Умный человек затаится, взвесит все возможности, прежде чем действовать. Но Гарди назвал Аделу не слишком умной, и, похоже, это семейное.

Или Эрик зря возводит на него напраслину? Вдруг благородный просто не выносит одаренных — в конце концов, многие действительно их недолюбливали и опасались. Да и за дело, если уж начистоту, прозвали имеющих дар выродками. Пустые против них беззащитны, и многие этим пользовались. Трудно противостоять соблазну, зная, что наказания не последует.

Он не стал отвечать — Фолки и не ждал ответа.

— Я слышал, что шурин велел тебе убираться. Пошел вон отсюда.

— Прошу прощения, господин… — Вигге отделился от оставшихся в живых людей Хаука, поклонился. — Господин Хаук передумал и велел одаренному остаться…

— Мой зять слишком мягок, — покачал головой Фолки. — Что ж, я не буду оспаривать его распоряжений. Сделаем проще. Я, Фолки, сын Скегги, сына Магни, говорю, что этот одаренный, называющий себя Эриком, проклят и несет несчастье всем, кто имеет с ним дело. И готов подтвердить это своим мечом, чтобы лишь один из нас двоих остался жить.

Эрик медленно поднялся. Это был вызов на поединок. До смерти одного из поединщиков.


Глава 18


Похоже, когда Гарди говорил, что Адела не слишком умна, он еще не успел как следует узнать ее брата. Неужели Фолки всерьез был уверен, что справится с одаренным? Эрик мысленно выругался. Еще как был уверен. И действительно мог справиться благодаря защищающему от любых плетений небесному железу, которое отдал ему Гарди.

Помрачневший Вигге, окинув их взглядом, отступил за спину Фолки. Заспешил прочь — похоже, по направлению к шатру Хаука. На что он рассчитывает? После того, как вызов произнесен по всем правилам, вмешаться в ход поединка может только сам Творец.

И отказаться от него, не покрыв себя позором до конца дней, невозможно. По большому счету, Эрика это не слишком волновало. Он-то не благородный, которые вынуждены следовать дурацким правилам, потому что все вокруг знают их родителей и детей, и родичей у них целая толпа, оплошает один — позор падет на всех. Тех, кому Эрик по-настоящему дорог, можно по пальцам перечесть. Одной руки. Как и тех, кто дорог ему.

Он уже готов был пожать плечами и сказать, что драться не будет — и пусть думают про него что хотят, когда понял, что Фолки и рассчитывает, что он откажется от поединка — и тогда Хаук вынужден будет прогнать его с позором, чтобы не упасть в глазах своих людей. Если же Эрик согласится драться — умрет, потому что мечом владел, как сам признался, «средне», а убить плетениями не сумеет.

Что ж… Придется играть по чужим правилам. Получится ли обернуть игру в свою пользу?

— Я, одаренный Эрик, прозванный Лекарем, говорю, что неповинен в бедах, которые обрушились на твою сестру, твоего зятя и его дядю, как и на их людей.

Да, Эрик не сможет остановить сердце Фолки плетением, или, скажем, залить легкие водой, или сжечь его. Но ничто не мешало ему, например, уронить на голову благородного телегу со всем содержимым прежде, чем тот успеет выхватить меч из ножен. Или бросить лежащий вдалеке камень. Или обрушить ему на голову меч, выхваченный из чужих ножен.

— Я говорю, что на мне нет проклятья, порчи и чего бы то ни было, что могло бы принести несчастье другим… — И добавил, не удержавшись: — Потому что это все бабьи сказки, которым недостойно внимать образованным людям.

Фолки побелел от ярости, уподобившись раздувающему ноздри быку. Эрик ухмыльнулся, не отводя взгляд.

Нет, далеко не все преимущества на стороне благородного, что бы тот себе ни возомнил. Вот только дальше-то что? Положим, Эрик прикончит шурина Хаука. Одним дураком на свете станет меньше, как сказал бы его бывший командир. Только после этого Хауку все равно придется его прогнать. Да, по обычаю победителю поединка не мстили. Но едва ли Адела согласится находиться рядом с тем, кто убил ее брата. Мертвому Фолки, конечно, от этого легче не будет, но его чувства Эрика мало волновали. А вот то, что он, возможно, идет на поводу убийцы — очень даже беспокоило.

— И готов подтвердить это своим даром…

Фолки торжествующе ухмыльнулся, Эрик сделал вид, что не заметил.

А что, если Фолки не сам придумал этот поединок? Что, если его кто-то надоумил? Так злоумышленник избавится с помощью благородного от назойливого одаренного — и замечательно. Не получится — одним защитником Аделы меньше. Двумя. Ведь Хаук выгонит и одаренного.

— … и своим мечом.

«Чтобы только один из нас остался жить» он не сказал. Да, это заметили все. Да, многие будут чесать языки, что он испугался смерти и оставил себе лазейку, чтобы получить возможность просить пощады. Пусть говорят что угодно. Эрик действительно оставлял себе лазейку — не хотел убивать этого дурня. Если получится.

— И пусть Творец будет на стороне правого.

Возможность нажить себе еще одного врага. Впрочем, и так…

— И пусть Творец будет на стороне правого, — повторил Фолки. Снова ухмыльнулся. — Надеешься, что если не объявил о намерении меня убить, то и я тебя пощажу? Зря.

Эрик пожал плечами.

— Мои чаяния — мое дело.

Нет, не время играть в милосердие. Благородного-то наверняка натаскивали едва ли не с рождения, а Эрик до сих пор предпочитал мечу плетения. Выходит, что Фолки его таки переиграет. Хотя вряд ли сумеет это оценить.

— В сторону, все, — рыкнул Фолки. — Дайте место.

Люди, бурча, начали отодвигаться в стороны, освобождая пространство для поединка. Не так уж много оказалось места: с одной стороны — телега, накрытая полотном, с другой торчат растяжки шатра, о которые споткнуться раз плюнуть. С третьей — угли костра, за которым сгрудились люди. С четвертой — зеваки. Хорошо, что солнце еще низко и за толпой его не видно, а то слепить бы начало. Фолки такой возможности не упустит, не совсем же он дурак.

Фолки огляделся, поискал кого-то взглядом, рыкнул:

— Петтер, живо за моим щитом.

От толпы отделился оруженосец, бросился было прочь и застыл, остановленный гневным окриком.

— Стоять! Вы что, вконец ополоумели! — раздался из-за спин голос Хаука. — Мало сегодня ночью положили, еще хотите добавить? Я запрещаю!

— Извини, зятек, — ухмыльнулся Фолки. — Но слова сказаны. Теперь только Творец может что-то запретить. Но почему-то я уверен, что он не станет защищать этого сопляка.

Фолки глянул на оруженосца.

— Петтер, что встал? Шевелись!

Тот опасливо покосился на Хаука, обошел его по широкой дуге. Да, приказывать ему имел право только Фолки, но Хаук мог, например, отвесить затрещину, а то и всерьез ударить, чтобы остановить. Потом-то благородные между собой разберутся, да только побитому оттого легче не будет. Но Хаук ничего не сказал, зыркнул грозно. Посмотрел на Эрика.

— Этот болван почему-то дорог моей жене. Ты сможешь справиться с ним, не убивая?

На лице Фолки заиграли желваки. Эрик пожал плечами.

— Как получится. Моя жизнь мне всяко дороже, чем чувства твоей супруги.

— Я понимаю. Но мне он нужен… хотя я все меньше в этом уверен.

— Я не буду играть в благородство, — сказал Эрик.

Хаук кивнул, все сильнее мрачнея. Тоже понимал, что кто бы ни победил в поединке, сам он окажется в проигрыше. В лучшем случае лишится полезного человека. В худшем — еще и родича. К слову, он командовал людьми — и они могут вовсе не захотеть переходить под руку Хаука. Фолки нельзя доверить свою жизнь, но можно поручить присмотреть за женой — ведь гибель сестры ему вовсе невыгодна.

— А ты не хочешь попросить меня, чтобы я не убивал этого сопляка? — не выдержал Фолки.

— Я бы попросил, если бы ты был в состоянии внимать разуму.

— Ты второй раз за минуту пытаешься меня оскорбить, называя глупцом!

— Правда не может оскорбить. То, что ты творишь сейчас, иначе как глупостью назвать нельзя. — Хаук пристально посмотрел на Фолки. — Или ты намерен вызвать еще и меня, раз уж не удалось…

Он осекся. Похоже, прошедшая ночь здорово подкосила Хаука, если он едва не начал во всеуслышание распространяться о том, что должно оставаться внутри семьи.

— Не удалось что?

— Ничего.

— Нет уж, договаривай! — Фолки оттолкнул подбежавшего со щитом Петера и шагнул к зятю. — Договаривай!

Эрик решил, что пора вмешаться.

— Господа, вы про меня не забыли? А то я бы поспал, пока вы… обсуждаете свои разногласия. Ночь выдалась бурная, и я устал.

Хорошо хоть, способность плести не полностью истощил. И немного отдохнул, пока у костра сидел да ел. Но до чего же этот болван не вовремя! И как теперь выкручиваться?

Фолки зарычал, налился дурной кровью, развернулся к оруженосцу, протягивая руку за щитом — и выругался, когда из-за спины парня выступила Адела. Рядом с ней маячила Ингрид.

— Сестра, иди к себе, — сказал Фолки.

Хаук тоже выругался.

— Я просил тебя оставаться в шатре.

— Извини, — она неровно вздохнула. Прижала руки к груди. — Фолки, не надо.

— Это мужские дела, и нечего в них лезть.

— Я знаю, знаю, — торопливо проговорила она. — Это мужские дела, и мне здесь не место. Но… Неужели ничего не может заставить тебя остановиться? Неужели мало было сегодня смертей?

— Хаук, уйми свою жену, — сказал Фолки. — Ты слишком ее разбаловал.

— Мне кажется, ваши родители разбаловали вас обоих, — буркнул Хаук, он был напряжен, как хищник перед броском.

Адела не унималась, вцепившись в рукав Фолки, воскликнула:

— Я боюсь за тебя!

Хаук в два шага оказался рядом, взял ее за плечо, не слишком церемонясь, оттащил в сторону.

— Не позорь меня, — прошипел он.

Девушка сникла. Шагнула прочь, потом, обернувшись, подняла на Эрика умоляющий взгляд. Эрик покачал головой, не отводя глаз. Давно прошли те времена, когда полный слез девичий взор заставил бы его согласиться на что угодно.

— Могу я остаться? — прошептала Адела, обращаясь у Хауку. — Я не буду вмешиваться, правда.

— Госпожа, это не турнир, — негромко сказала Ингрид. — Здесь будут биться не за почести, а за жизнь. И тем, кто не привык сражаться сам, очень страшно на это смотреть.

— Здесь мой брат! — вскинулась она. — И я хочу видеть… чем бы это ни кончилось.

— Именно поэтому вам здесь не место, — стояла на своем Ингрид.

Адела посмотрела на Хаука. Тот покачал головой. Одаренная молча обняла Аделу за плечи и повлекла прочь. Та, кажется, попыталась дернуться, но ничего не вышло. Ингрид, обернувшись, бросила на Эрика встревоженный взгляд. Он пожал плечами. Было видно, что ей очень хотелось остаться. Но — либо наблюдать за поединком, либо за подопечной. А Эрику она все равно ничем не поможет. Поединок на то и поединок, что третьему в нем нечего делать.

Эрик проводил их взглядом, отметил, что Ингрид выше хрупкой Аделы почти на голову. Снова повернулся к Фолки.

— Начнем, пожалуй, — сказал тот. — И без того много времени потеряли.

Взялся за шнуровку дублета. Эрик, кивнув, начал стаскивать свой, показывая, что не прячет под одеждой доспех. Пальцы слушались плохо, но хвала Творцу, не тряслись так, что всем видно. Можно привыкнуть к смерти, но невозможно — к грозящей опасности. Даже если заставить разум не бояться, тело все равно возьмет свое.

Эрик повел плечами, стаскивая дублет: мышцы напряглись в ожидании схватки. Ветер взъерошил волосы, пробежал холодом по спине. Эрик сунул одежду кому-то не глядя, шагнул навстречу Фолки. Две длины клинка и три шага между поединщиками. Поклон.

Он был уверен — благородный ринется навстречу едва ли не то того, как полностью распрямит спину. Ему с одноручным мечом выгодно быстро сократить дистанцию, отбирая преимущество у Эрика с полуторным.

Так и произошло. Фолки бросился вперед, норовя ударить щитом. Под краем щита пошел по широкой дуге клинок, целя в ноги. Эрик ждал этого броска, отскочил, и все же недостаточно далеко, кончик меча чиркнул поверху. Боли почти не было — заболит потом — лишь зазудела кожа, по которой потекла кровь, да противно прилипли к телу штаны.

Разом вспотели ладони. Если бы Эрик промедлил самую малость, рана оказалась бы куда серьезней, существенно ограничив движение.

Он рванулся в сторону, заходя сбоку, метнул огонь. Да, рассыплется прежде, чем коснется тела, защищенного небесным железом. Но горячий воздух обожжет, и, возможно, пламя заставит противника отвлечься. Ничего не вышло: Фолки вскинул щит — пламя безвредно скользнуло по его поверхности, разве что закоптив слегка. Рассыпалось.

Благородный ухмыльнулся, бросился навстречу. Замах слева, над щитом, Эрик успел отбить. Клинок противника отлетел вправо, описал дугу, снова обрушившись по косой сверху вниз. И этот удар отбив, Эрик сам дал чужому мечу взлететь достаточно, чтобы упасть на основание шеи.

Он, рвя жилы, нырнул, уходя от удара. Перекатился вперед, попытался достать Фолки мечом снизу — тот отпрыгнул в сторону, разворачиваясь.

Быстр. Очень быстр. И ловок — Эрик не рухнул с перерубленной шеей лишь благодаря реакции чистильщика. Он был немного быстрее. И только.

Эрик бросил навстречу Фолки плетение — если верить парню, который когда-то ему научил, так запускали фейерверки в королевском дворце. С руки в лицо Фолки с грохотом и треском слетели искры, заставив вскинуть щит и шарахнуться. Какова бы ни была выдержка, тело все равно отреагирует по-своему. Шарахнулся не один Фолки — в толпе зевак кто-то вскрикнул, кто-то выругался. Искры разлетелись диковинным цветком, давая Эрику время отступить.

— Дерись как мужчина, — ощерился Фолки. — Без этих вот уверток.

Противник снова бросился вперед. Опять ложный замах слева и удар справа. Эрик отбил клинок, выиграв время для собственного удара — в голову. Фолки отшатнулся, отвернувшись, не успевая ни закрыться щитом, ни вскинуть меч. Острие клинка чиркнуло по виску к щеке, располосовав кожу, но не причинив особого вреда. Эрик мысленно выругался — на дюйм бы правее — рассек бы бровь, залив кровью глаз, а то и вовсе его выбив.

— Я мужчина. И одаренный…

Хотел было закончить — и потому буду драться так, как сам хочу, а не как меня пытаются принудить — но не успел, Фолки снова атаковал. Эрик сгустил воздух у него перед ногами. Конечно же, плетение рассыпалось, едва Фолки его коснулся, но все же он споткнулся, ощутив сопротивление и едва ли сообразив, что именно ему помешало. Но не улетел плашмя, как сделали бы многие. Сгруппировался, перекатываясь, вскочил на колено и прикрылся щитом, отводя удар Эрика. Ткнул мечом снизу вверх. Эрик едва успел изогнуться так, чтобы клинок пропорол бок, а не вошел в центр живота. От боли потемнело в глазах, он отступил. Безуспешно попытался выпрямиться — тело, желая уберечься от новой боли, свело мышцы, и Эрика перекосило в сторону раны, мешая двигаться.

Он отстраненно и совершенно не к месту подумал — хорошо хоть, за бок не схватился, сейчас бы ладони были в крови, меч выскальзывал… Заставил себя вспомнить, что от такой раны на месте не умирают. Но чтобы у него было время на исцеляющие плетения, надо продержаться. И победить.

Шагнул навстречу, ударил — Фолки явно не ожидал этого и все же вскинул щит. Клинок отлетел, Эрик заставил его изменить направление движения и, описав дугу, рубануть по ребрам. Теперь пришла очередь Фолки уклоняться, и не преуспев в этом до конца, отступать, перекосившись на один бок. Лезвие меча не дошло до легкого, но, кажется сломало ребро.

Эрик, не теряя времени, снова взмахнул мечом, обрушив его сверху вниз, в голову, но Фолки уже пришел в себя, упав на одно колено, подставил под удар щит и из-под него пырнул — меч скользнул по кисти, прорезая мясо до костей.

Эрик, вскрикнув отшатнулся. Правая рука разжалась, отказываясь держать меч. Левая вцепилась в рукоять, не давая клинку выпасть.

Фолки отступил на пару шагов, пытаясь отдышаться — бледный, бисерины пота на лбу, со щеки на шею струится кровь. Эрик, наверное, выглядел не лучше. Спину залил холодный пот от четкого осознания — это конец. Он мог сражаться левой, но не с таким противником.

Он плетением подхватил угли костра, швырнул в благородного. Фолки отступил за щит. Дернулся, дернул ногой, бсрасывая попавшие на башмаки угольки. Даже если какой-то и успел прожечь мягкую кожу башмаков, виду не подал.

— Трус, — ощерился Фолки. Рванулся, сокращая расстояние. Рубанул наискось — Эрик отбил удар, едва удержав рукоять меча. Кисть на миг онемела. Снова отступил — вовремя — клинок Фолки устремился к колену, но не достал. Зато достал Эрик, рубанув горизонтально в бедро. Хрястнуло — так хрустит кость под топором мясника. Фолки с криком завалился. Эрик в два шага отказался рядом, неловко оттопырив локоть, мечом пригвоздил противника к земле.

Фолки захрипел, заскреб руками по лезвию.

Эрик выпрямился, тяжело дыша. Обвел глазами собравшихся — и люди попятились от его взгляда. Выдохнул.

— Творец сказал свое слово.

— Творец сказал свое слово, — кивнул Хаук. — Ты невиновен в тех бедах, что свалились на меня и моих людей. А теперь собирай вещи, и…

Дослушивать Эрик не стал.


Глава 19


Эрик собрал вокруг Хаука плетение, заглушающее звук. Жаль было тратить силы, которых и так осталось мало. Но незачем, чтобы разговор слышали остальные, даже если Хаук потом не переменит решения и не придет извиняться снова. А он придет. Хотя, говоря начистоту, это начинало надоедать. Послать, что ли, все к демонам, и в самом деле? Забрать Ингрид, и пусть сами благородные между собой разбираются. Так потом Эрик себя сгрызет, что сбежал. Потому что сейчас он, как и Хаук, слышит только свою усталость и боль.

Но до чего же худо… Болел бок, заставляя перекашиваться на сторону. Болела и отказывалась слушаться разрубленная кисть — еще надо проверить, целы ли кости. Хотя если пальцы вместе с половиной ладони не болтаются на лоскуте кожи, то, наверное целы, пусть и не все. А рухнув на колени рядом с Фолки — опускаться плавно и аккуратно не было сил — Эрик едва не взвыл, угодив прямиком на горячий уголь. Еще и раны на ногах, переставшие было кровоточить, открылись снова. Твою ж… Ничего, до свадьбы заживет, как говорил его бывший командир. Тем более, что свадьбы у него не будет никогда.

Эрик выдрал меч из груди Фолки. Тот еще корчился, пытался зажать рану, заходясь в кашле, кровь расползалась по рубахе, пузырилась на губах. Заливала легкие — клинок прошел удачно, зацепив крупный сосуд и лишив возможности сражаться. А то иные с подобными ранами успевают уложить своего убийцу.

Или как посмотреть, можно сказать и что неудачно клинок прошел. Потому что сейчас придется сращивать повреждения, а Эрик сам едва на ногах держался.

Глупо оттаскивать от престола Творца того, кто, повернись поединок чуть иначе, с превеликим удовольствием отправил бы туда Эрика. Но это нужно было сделать — и вовсе не ради, без сомнения, прекрасных глаз Аделы. Просто потому, что единственный способ хоть как-то вывернуться из ловушки, в которую Фолки его едва не загнал — сохранить благородному жизнь. Потому что нельзя уходить, не отплатив и за эту ловушку, и за предыдущие покушения — причем нужно отплатить своими руками и своим решением, а не танцуя под чужую дудку, точно марионетка. Вполне могло получиться и так, что Эрик сейчас вытащит с того света именно своего несостоявшегося убийцу. Но он должен знать точно — для уверенности, что карает именно того, кто во всем виноват. Иначе чем он, собственно, станет отличаться от Фолки?

Он рванул цепочку на шее благородного — искать застежку и ковыряться с ней не было ни желания, ни сил. Да и времени особо не было. Повесит амулет на шнур, и вся недолга. Уж шнурок-то в хозяйстве найдется, хоть запасная тетива. А и не найдется — не его забота. Фолки попытался перехватить его за запястье, но руки поднялись — и упали, в пожатии пальцев, скользнувших по рукавам, силы было не больше, чем у младенца.

Эрик срастил рану — Фолки перестал хрипеть и дергаться, уставился на него с недоумением, потом попытался оттолкнуть его и сесть — Эрик, особо не мудрствуя, отвесил ему оплеуху — всерьез, так, чтобы в ушах зазвенело. Бить того, кто сейчас не в силах ответить, низко и недостойно, а Фолки все еще было больно дышать. Сломанные ребра впивались в легкие при каждом вдохе, это в горячке боя можно было упустить, но не сейчас. Да и слабость…

Благородный дернулся, снова попытавшись сесть и сжать кулаки, но в следующий миг рядом оказался Хаук, присел, придавив Фолки за плечи. Эрик попытался сопоставить и срастить ребра — плетение рассыпалось. Он выругался, рукавом стер кровь из-под носа. И без того обессилел, а тут еще зря плетение пропало. Глянул — ворот рубахи Фолки съехал, обнажая изрядный участок кожи у плеча, и именно там и лежала ладонь Хаука.

— Небесное железо, что на тебе, мешает. Возьмись через ткань. Или надень перчатки.

Хаук глянул, спросил удивленно.

— Даже так?

Эрик проглотил ругательство, тратить силы на то, чтобы подтверждать очевидное, не стал. Самому бы не упасть. Срастил ребра.

— Я должен извиниться, — сказал Хаук. Снял амулет из небесного железа, сунул за пояс. — Давно пора было это сделать, а то выходит, будто я тебе не верю.

Эрик мотнул головой, едва не завалившись на бок. Снова шмыгнул носом. Нет, на себя уже не хватит. Надо к Ингрид. А перед тем, пока не забыл…

Он поднял амулет Фолки, сунул Хауку в руки:

— Отдашь завтра… примерно в это же время или чуть позже. Чтобы не разрушить плетения раньше времени.

Может, благородный и хотел что-то спросить, но Эрику было не до того. Он едва удержал крик, поднимаясь, отодвинул Хаука, попытавшегося подставить плечо. Направился к шатру, где должна быть Адела с Ингрид, ноги заплетались, точно у пьяного. Запнулся о растяжку шатра, земля устремилась к лицу. Но каким-то чудом Эрик сумел сгруппироваться и ничего себе не отшибить. А вот встать уже не вышло — на ноги его вздернул Хаук, рыкнул на кого-то — дескать, чего стоите, помогайте. Эрик двинулся, куда его влекли, не слишком разбирая дорогу.

Потом над головой появилось полотно шатра, а рядом выросла Ингрид. Не стала ни спрашивать, ни охать, ни причитать. Эрик взвыл сквозь зубы, едва исцеляющие плетения коснулись живота, видать, клинок Фолки зацепил не только мясо, но и кишки. Хорошо, что Ингрид рядом. И что он кое-чему ее научил. Снова потемнело в глазах от боли, когда начали собираться кости на раненой руке. Отдышавшись, он медленно сел.

— Хорошо, что я этого не видела, — сказала Ингрид, не прекращая возиться с ранами.

— Еще скажи, что упала бы в обморок, — усмехнулся Эрик.

Она мотнула головой.

Темнота перед глазами рассеивалась, в ушах больше не звенело, и, наверное, уже можно попробовать срастить раны и самому…

— Давай я, — сказал он.

Ингрид снова мотнула головой, продолжая работать. Ладно, пусть, сил у нее хватит. Заодно и успокоится, а то, вон, пальцы дрожат. Не заметно, если не присматриваться, но Эрик видел.

— Не на что там было особо смотреть… — Он поморщился. — Если бы не… — Эрик прикусил язык, совсем плох стал, едва не брякнул вслух о посвящении чистильщиков, когда за полотном шатра может подслушивать кто угодно. — Если бы не плетения, или если бы у меня была реакция похуже, Фолки бы меня размазал.

Он помолчал.

— Интересно, каков Хаук в деле, лучше?

Немного старше, намного опытней. Нет, пожалуй, на себе проверять не стоит. Впрочем, пока у них общие интересы…

— Ночью был очень хорош, — сказала Ингрид.

Эрик фыркнул.

— Я не о том, охальник! — возмутилась она.

Он расхохотался. Вот уж правда, покажи дурачку пальчик… Ингрид встревоженно на него посмотрела, встряхнула за плечи. Эрик не унимался. Ингрид нахмурилась, а в следующий миг на него обрушилась вода. Эрик оборвал смех, выдохнул длинно и неровно. Стер ладонями капли с лица.

— Прости. Не знаю, что на меня нашло.

Ингрид молча его обняла. Эрик закрыл глаза, позволив себе расслабиться, совсем ненадолго. Подавил соблазн остаться так и заснуть, и пропади оно все пропадом. Выпрямился, высвобождаясь. Улыбнулся.

— Все хорошо, спасибо… А в обморок упала бы Адела, — продолжал он.

Ингрид не любит болтать о пустяках, зато он всегда нес чушь за двоих. Ничего, сейчас схлынет возбуждение боя, и силы говорить кончатся, он заткнется надолго.

— Плевать мне на ее обмороки, — сказала Ингрид, толкая его в плечо. Эрик послушно растянулся, позволяя разглядеть раны на ногах.

— Есть кому поймать, если что, — продолжала она. — Но я могла бы не выдержать и вмешаться. И убить. А убивать его пока нельзя. Особенно теперь, когда Гарди мертв. Хоть какая-то, но все помощь.

— Не вмешалась бы. — Эрик зашипел сквозь зубы. — У тебя для этого слишком много ума. И выдержки…

Она невесело усмехнулась.

— Не знаю насчет ума, но выдержка скоро закончится.

Эрик хотел было притянуть ее к себе, но вспомнил, что мокр до нитки. Коснулся ладонью щеки Ингрид.

— Все будет хорошо.

Она снова усмехнулась. Помолчала.

— Мне пора. Хаук просил позаботиться о мертвых, и двинемся дальше, сколько можно тут стоять.

— А Фолки? — спросил Эрик, садясь. — Он не удержится в седле.

— Хаук велел положить его в телегу.

Эрик не выдержал — расхохотался так, что едва снова не свалился.

— Он взбесится, когда очнется.

Ингрид тоже улыбнулась.

— Адела поедет верхом, а не с обозом. А то я бы посмотрела на это. Расскажешь?

Эрик снова хихикнул. Поднявшись, помедлил, прислушиваясь к себе.

— Не хочу в телегу. На такой дороге все нутро вытрясет. Лучше верхом.

— А то верхом не вытрясет, — хмыкнула Ингрид. — Уверен?

— Если лошадь не взбрыкнет — усижу.

— А если взбрыкнет?

— Тогда не усижу, — Эрик пожал плечами. — Фолки ничего не грозит пока, а оставлять вас без присмотра я не хочу.

Ингрид покачала головой. «За тобой бы кто присмотрел» — явственно читалось в ее взгляде. Но спорить не стала — знала, что бесполезно.

Хаук решил, что незачем дальше оставаться на этом месте, как и незачем тратить время и силы людей, копая могилу. Велел отдать на погребальный костер все оставшиеся дрова — лес маячил на горизонте, и ночевать планировалось если не среди деревьев, так на опушке, а там нарубят и для кухни, и про запас.

Но оставшихся в обозе дров не хватило бы, чтобы сжечь тела. Потому Ингрид сбросила с рук пламя — яркое, почти белое, словно не хрупкую человеческую плоть собралась жечь, а тварей.

Затрещало дерево, горячий воздух устремился в стороны, заставив людей отступить. Кто-то выругался, кто-то прикрыл глаза рукавом от жара. Адела ткнулась лицом в грудь мужу. Хаук обнял ее, глядя в огонь поверх головы жены. Замер так.

Когда огонь начал опадать — силы поддерживать его не бесконечны — Эрик сменил Ингрид: не так-то быстро сгорают тела. Хаук жестом отослал людей собираться. Ингрид увела Аделу. Хаук остался смотреть, как шевелятся в пламени тела, когда огонь возвращает им подобие жизни, сгибаются, словно пытаясь сесть, выбраться из пламени. Как сжимается, исчезает плоть, обнажая кости. Как лопаются, раскрываясь, черепа и отваливаются от туловища конечности.

— Шел бы ты, — негромко заметил Эрик. — Немного осталось.

Тот упрямо мотнул головой.

— Гарди приглядывал за мной, когда отец уезжал. Покрывал шалости, заботился, берег… А я его уберечь не смог.

— Ему не нужно, чтобы ты оставался до конца.

— Ему — нет. Мне нужно.

Эрик не стал спорить. Дождался, пока от тел не останется даже угольев. Развернулся от выжженной проплешины навстречу подбегающему оруженосцу.

— Вигге просил передать, что все готово, господин. Люди собрались, кони оседланы.

Хаук кивнул. Обернулся к Эрику.

— Чем бы это все ни кончилось… спасибо. — Помолчав, он добавил: — Глядя на тебя, я жалею, что у меня нет сыновей. Может, еще успею…

Эрик поклонился, не зная, что ответить.

— Пойдем, — сменил тон Хаук.

Эрик шагнул следом. Обернулся, почувствовав спиной пристальный взгляд.

— А ты чего застыл? — окликнул Хаук оруженосца. — Шевелись, путь предстоит долгий.

* * *

Первая половина дня прошла тихо — если не считать того, что Эрик норовил уснуть прямо в седле, а один раз даже начал заваливаться, задремав. И свалился бы, если бы Хаук не подхватил его под локоть. Эрик заполошно вскинулся, конь, почуяв нервозность седока, загарцевал, так что он едва успел выровняться в седле, перехватывая контроль над животным.

— Хорош охранничек, спит на ходу, — пробурчал Хаук.

— Прошу прощения.

— Да мне-то что, ты с седла едва не улетел, не я… Объявлю привал — перебирайся на телегу. Вон, хоть рядом с возницей. Да и дремли себе сколько влезет. Проснешься же, случись что?

Эрик обернулся на телегу, переваливающуюся по ухабам, в которые превратилась подсохшая после давних дождей дорога.

— Не думаю, что там вообще можно задремать, тем более «сколько влезет».

— Экий ты балованный. — Хаук тоже обернулся. — Фолки, вон, спит себе.

Опровергая его слова, до них донеслась яростная ругань. Хаук рассмеялся, Адела зарделась. Закашлялась, заткнула уши, выпустив поводья. Ингрид мгновенно подхватила их, неодобрительно покачала головой.

— Фолки, заткнись! — гаркнул Хаук, и Эрик едва удержал снова загарцевавшего коня. — Я не намерен из-за тебя торчать еще…

— Сутки, не меньше, — подсказал Эрик.

— Не меньше суток в том проклятом месте. Сам нарвался.

Эрик покачал головой. Сдает выдержка благородного, лучше бы ему помолчать. Оно, с одной стороны, понятно, несчастья валятся одно за другим, да и выходка Фолки кого угодно взбесит. Но не стоило Хауку орать это прилюдно, публичного унижения шурин ему точно не простит. Как бы яда какого не подсыпал… Хотя Фолки не походил на человека, который держит под камнем перстня мышьяк, всякое может быть. Если бы отравители походили на отравителей, они не были бы опасны.

Эрик оглядел окрестные луга. Чего тут можно опасаться? Вон здорово смахивающие на коноплю листья клещевины, покрасневшие по осени. Особенно ядовиты ее семена, наверняка созрели уже. Человеку хватит восьми зерен, измельченных и подсыпанных в еду. Через сутки-трое начнется кровавый понос, заболит голова, появится жар. Потом кровь перестанет держаться в сосудах и станет пропитывать внутренности, а еще через два дня, от силы неделю, придет смерть. Только тому, кто решится растирать семена, нужно быть осторожней — вдохнув пыль, тоже можно отравиться, и яд подействует куда быстрее.

Вон на краю дороги что-то, очень похожее на белену… Цветов уже нет, а без них из седла точно не сказать. Надо будет во время привала приглядеться получше, едва ли тут один такой кустик. С ней отравителю придется сложнее — воняет. Зато, если удастся ею накормить, легко списать внезапную смерть на белую горячку. Жертва точно так же начнет гоняться за демонами, видными только ей, бросаться на людей, пока не потеряет сознание. А то и прибьют до того, тут все с оружием, стоять и ждать, пока зарубят, не станут.

Дурман? Почти то же, что и белена. Красное лицо, хриплый голос, головная боль, устрашающие видения. Потеря сознания и смерть. Болиголов? Пока Эрик его у дороги не видел, но, кроме дорог, он растет на лесных опушках, а лес — вон он, все ближе. Сперва откажут руки и ноги, потом не останется сил дышать, и задыхаться жертва будет в ясном сознании.

Красавка? Нет, эта здесь не растет, ей нужны нежаркие лета и снежные зимы. Вёх… тоже нет. Точнее, пока его не видно. Он любит низины, где много ручьев, или сырые берега рек.

Да и без того достаточно для знающего человека. Еще грибов, поди, полный лес, тоже есть где разгуляться. Твою ж…

Надо будет на привале поговорить с Ингрид. И Хауком, потому что одна Ингрид за всем не уследит. Необязательно же травить еду, можно ведь и в жаровню кое-что сыпануть, а ночи уже прохладные, жаровни в шатрах жгли… До чего же паршиво, когда не знаешь, с какой стороны ждать удара! С Фолки хотя бы все понятно, но единственный ли он враг?

— Заткнись! — снова рыкнул Хаук на Фолки, обрывая мысли Эрика. — И благодари Творца за великодушие парня. Я бы на его месте тебя с того света вытаскивать не стал.

Эрик выслушал взрыв «благодарностей», покосился на Аделу, все еще зажимающую уши, разъяренного Хаука — и накрыл Фолки усыпляющим плетением. Тот затих на полуслове, обмякнув.

— Ты его не убил часом? — в который раз обернулся Хаук.

Адела вытаращилась на Эрика с откровенным ужасом.

— Нет, просто усыпил. Сон пойдет ему на пользу.

Хаук кивнул. Снова посмотрел на шурина. Покосился на жену. Перевел взгляд на Эрика. Тот понял, накинул плетение.

— Можешь говорить, нас не слышат.

Хаук задумчиво пожевал губами.

— Если ты можешь заставить уснуть… или сделать то, что тебе нужно… можешь ли ты заставить человека сказать правду?

— Могу. Но сможешь ли ты поверить в эту правду?

— Объясни.

— Я буду знать, что заставил человека сказать именно то, что у него на уме. Возможно, чуть меньше, но уж точно не больше. Но не смогу доказать, что не заставил его произнести те слова, которые нужны мне. Что не заставил оговорить себя или оклеветать другого. Поверишь ли ты мне, если то, что узнаешь, тебе не понравится? Правда бывает очень неудобной.

— Настолько неудобной, что легче объявить ее ложью, — медленно произнес Хаук. — Но почему ты уверен в том, что правда, рассказанная Фолки, будет настолько неудобной? Ты же сам говорил, что, возможно, тот болт предназначался не мне, а тебе.

Эрик ответил не сразу.

— А если все-таки он? Что ты сделаешь?

— Убью мерз… — Он выругался, осекшись. Коротко глянул на жену. — Будь это кто чужой, убил бы на месте. Родича вызвал бы, и пусть Творец рассудит, кто из нас больше достоин жить. Но…

Но Адела любит брата, и для нее это будет ударом. А вот в том, что к нему самому она относится хоть немного тепло, Хаук вовсе не был уверен. Эрик, вспомнив, как она льнула в поисках утешения к мужу, сказал бы, что тот ей, самое меньшее, небезразличен. Но родная кровь есть родная кровь, кто знает, на чью сторону встанет девушка, когда все вскроется. Эрик на ее месте — вовсе не на сторону кровных родичей, но он сестер никогда не любил, как и они его.

— И вызвать его не вызовешь после того, как ты его отделал, — продолжал Хаук. — Это будет уже не поединок, а казнь. И…

И снова Адела.

— Не знаю, — сказал он, наконец. — Но гадать, не пригрел ли я змею на груди, еще хуже.

— Хорошо, — кивнул Эрик. — Когда он проснется снова, я расспрошу его для тебя.


Глава 20


Когда солнце перевалило через верхушку неба и двинулось к закату, Хаук велел встать на привал у опушки леса. Фолки проснулся незадолго до того и извел всех, покрывая отборными ругательствами и требуя усадить его в седло. Привязать к шее лошади. Да хоть уложить поперек седла, в конце концов, все меньше позора, чем, как простолюдин, трястись в этой демонами драной телеге. Устав крыть всех и вся, он попытался встать и соскочить на дорогу, но свалился, не одолев и пары шагов. И ладно бы лежал смирно, так нет, копошился, порывался подняться, как перевернутый на спину жук. Возница не поведя бровью натянул вожжи, склонился над благородным — тот немедля попытался зарядить ему кулаком, к счастью, промазал — взгромоздил обратно на телегу. Крякнул в ответ на возобновившуюся ругань.

— Эк заворачивает, сразу видно благородного-то, — задумчиво проговорил возница и тронул лошадь вожжами.

Когда начали разбивать лагерь, Фолки чуть подвыдохся, но, увидев, как остальные спешиваются, нова начал крыть родича на чем свет стоит.

Хаук дернул щекой.

— Адела, Ингрид, Эрик. Нужно поговорить.

— Что случилось? — спросила Адела.

Стихли звуки, словно лагерь отгородило непроницаемой стеной — Ингрид постаралась. Интересно, как она догадалась, что речь пойдет о вещах, о которых рядовым ратникам знать вовсе незачем? Прочитать по губам не могла, разве что по затылкам.

— Я не хотел тебя огорчать, — начал Хаук. — Но, похоже, без этого не обойтись. Кто-то стрелял в меня утром того дня, когда Эрика укусила змея.

Адела ахнула.

— Эрик оттолкнул меня в сторону, и только потому я жив.

На самом деле Эрик не стал бы утверждать это так безоговорочно. Ему самому болт угодил между ребер, пробив легкое неподалеку от сердца, но все же не зацепив его, Хауку же… — он попытался припомнить, как тот стоял — возможно, воткнулся бы между хребтом и лопаткой, пробив легкое и дойдя до сердца. А, может, раздробил бы ребро, потеряв свою силу, или зацепил край лопатки… Сейчас уже толком и не скажешь.

— У меня есть причины подозревать, что стрелял твой брат, — продолжал Хаук.

Адела замотала головой.

— Нет… он бы никогда…

— Я тоже очень хотел бы быть в этом уверен.

Она закашлялась. Отдышавшись, спросила:

— Почему ты решил, что это он?

— Потому что у меня нет других наследников, кроме тебя.

— Но ведь это же не повод… или ты думаешь, что я заодно с ним?

— Думал бы так, не стал бы тебе ничего рассказывать. Велел бы Фолки сопроводить тебя домой, и вся недолга. И больше бы ты меня не увидела. В приграничье всегда есть чем заняться.

Пожалуй, Хаук несколько лукавил. Был бы он уверен, что жена хочет его извести, едва ли оказался бы столь мягок. За доказанное мужеубийство женщину зарывали в землю по шею и оставляли так умирать. Хаук не казался жестоким, но хватало и меньшего, чем попытка убить, чтобы любовь превратилась в ненависть.

— Есть еще кое-что, — встрял Эрик, рассказал про самострел. Хаук помрачнел. Адела прижала руку к губам, качая головой.

— Почему ты мне сразу не сказал? — спросил Хаук.

Эрик не ответил. Как будто и так неясно.

— Я не хочу в это верить, — еле слышно проговорила Адела.

Хаук вздохнул.

— Поэтому я хочу, чтобы ты услышала, что он скажет. Чтобы потом не винила меня в том, будто ни за что, или, вняв клевете, сгубил твоего брата.

— Что ты с ним сделаешь? — Она снова закашлялась.

— Ты приболела?

— Не-нет. Прости… в горле пересохло, от волнения, наверное. Что будет с Фолки, если окажется, что он… пытался тебя убить?

Хаук помолчал, явно подбирая слова.

— Любого другого я бы убил на месте. Его прогоню. Людям предложу остаться.

Адела, всхлипнув, опустила голову. В этих краях одинокий путник — легкая добыча для отрядов вроде того, что напал на них ночью. Эрик досадливо ругнулся про себя — стоило щадить Фолки и залечивать его раны, если исход все равно один?

Хаук повернулся к нему.

— Поклянись, что заставишь лишь говорить правду.

— Клянусь, что буду лишь спрашивать, не вкладывая собственных желаний, лишь требовать правду, но не заставлять Фолки… — как же там его, — сына Скегги, сына Магни, оговаривать себя или других.

Эрика всегда удивляло, насколько доверчиво благородные относятся к клятвам. Как будто слова могут ему в чем-то помешать. Впрочем, он не стал бы обманывать — ему самому нужно знание, а не жертвенный агнец, которого можно заставить платить за чужие грехи.

Адела пристально посмотрела на него.

— Я тебе верю.

Хаук мотнул головой, дескать, пошли, и, развернувшись, оказался лицом к лицу с Фолки. Тот каким-то образом умудрился не только слезть с телеги, хотя должен был лежать пластом, но и дойти до них своими ногами.

— О чем шепчетесь, родственнички? — криво ухмыльнулся он. — Будь я подозрительней, сказал бы, что обо мне.

— О тебе, — согласился Хаук.

Фолки пошатнулся. Выдернул руку, когда зять попытался его придержать.

— Что ж, тогда говорите в глаза, как и полагается между благородными. Или ты, начав якшаться с выродками, перенял и их привычки сплетничать за спиной?

— Сядь, — сказал Хаук. — Не ровен час свалишься, сестра волноваться будет.

— Постою.

Эрик коснулся его разума. Повторил.

— Сядь.

Лицо Фолки утратило всякое выражение. Он послушно опустился на землю. Остальные расселись рядом, одна Ингрид осталась на ногах, внимательно глядя по сторонам.

— Зачем ты брал самострел, отправляясь искать лошадей утром после появления тусветных тварей? — спросил Хаук.

— Стрелять.

— В кого?

— В тебя.

Адела застонала, закрыв лицо ладонями. Раскашлялась. Ингрид обняла ее за плечи.

— Госпожа, давайте я вас уведу. Вам нехорошо.

Адела и правда выглядела нездоровой: на бледном лице лихорадочно горят щеки, капли пота блестели на лбу.

— Нет. Это от волнения. Я должна знать. — Она вцепилась в руку мужа. — Не отсылай меня. Я должна знать.

Хаук кивнул, все сильнее мрачнея.

— Зачем?

— Выродки быстро сообразили, как воспользоваться этими якобы покушениями, которые придумала Адела.

— Я ничего не придумывала! — крикнула она.

— Сестренка любит внимание. Младшая, балованная…

— Я ничего не придумывала! — Она заглянула в лицо Хауку. — Попроси Эрика расспросить меня так же. Клянусь, я ничего не…

— Но это навело меня на мысль. Чего я ворон считаю? Зачем жду, когда они окончательно заморочат тебе голову, начав вертеть тобой и твоими деньгами? Этак Аделе и наследовать будет нечего…

Эрику очень хотелось заметить, что каждый судит по себе, но он счел за лучшее не подливать масла в огонь. И без того, вон, у Хаука на лице желваки играют.

— Зачем ждать годы, а то и десятилетия, пока Адела тебя переживет и получит твое состояние? Зачем ей терпеть твои ласки, которые наверняка ей противны…

— Вовсе не…

— Адела, помолчи, — сказал Хаук, выдергивая руку.

Девушка спрятала лицо в ладони, всхлипывая.

— … рисковать жизнью, рожая тебе наследника, — продолжал Фолки. — Да и вообще… тридцатилетней старухе мало прока с состояния.

Ингрид хмыкнула. Эрик ухмыльнулся про себя. Благородные не обратили на них внимания.

— Да и со мной много что может случиться за эти годы, — продолжал Фолки. — Я-то не юн уже. Так пусть она станет твоей наследницей сейчас.

— А ты поможешь ей распорядиться наследством? — обманчиво-спокойно поинтересовался Хаук.

— Конечно. Женский ум не способен разобраться в таких вещах.

— Поможешь, не забывая о себе?

— Небольшое вознаграждение за помощь, только и всего.

— Это неправда, — всхлипнула Адела. — Я ничего не знала. Я ничего…

— Помолчи, или я велю Ингрид тебя увести. — Хаук с видимым усилием отвел руку от ножа. — Зачем ты пытался убить одаренного?

— Слишком прыток и вечно лезет не в свое дело.

Эрик мрачно усмехнулся. Впору возгордиться — столько усилий, чтобы свести его со света.

— Я услышал достаточно, — сказал Хаук.

Эрик распустил плетение. Безразличие на лице Фолки сменилось недоумением, потом яростью.

— Что ты… как… — Он вскочил, рука легла на рукоять меча.

Хаук тоже поднялся, перехватил запястье шурина прежде, чем клинок покинул ножны.

— Я услышал достаточно, — повторил он. — Забирай своего коня, свои вещи, еды на неделю и проваливай.

Он перевел тяжелый взгляд на жену.

— Хочешь уехать с братом? Я напишу кастеляну, чтобы половина доходов замка оставались в твоем распоряжении. Избавлю тебя от своих… своего присутствия.

Адела замотала головой, не отрывая ладоней от лица.

— Я ничего не знала. Я ничего не придумала. Я ни в чем не виновата…

— Об этом мы поговорим позже. Ингрид, уведи ее и успокой.

— Я не сделала ничего, что не должна была бы делать хорошая жена! — вскинулась Адела.

— Уведи ее! — рявкнул Хаук. — Дальше будет мужской разговор.

Он закашлялся, потер грудь, словно прихватило сердце. Только этого не хватало. Миг спустя Эрик понял, что за сердце хватаются иначе — ладонь Хаука лежала куда выше. Так делают, когда саднит за грудиной при сильной простуде. Или после того, как надышишься какой-нибудь едкой гадостью в лаборатории алхимика.

Что за странные мысли приходят в голову?

Ингрид обняла рыдающую Аделу за плечи, повлекла прочь. Снова свила плетение, приглушающее звук, только уже вокруг них двоих. Эрик накрыл таким же мужчин. Хотя толку в этом было чуть — на них уже глазели вовсю и, даже не слыша слов, по позам и жестам все давно поняли: благородные ссорятся. И таращились, точно на ярмарочное представление. Пропади оно все пропадом!

Хаук выпрямился, в упор глядя на шурина.

— Только потому, что твоя сестра просила за тебя, ты еще жив. Убирайся. Ради нее и чтобы не позорить семью, я буду молчать о настоящих причинах. Придумаю для твоих людей благопристойный предлог. Например, что отправил тебя набрать наемников. Но запишу все, свидетели подпишут, — он кивнул на Эрика, — и оставят у себя. Так что в твоих интересах будет помалкивать.

— Ты не смеешь меня гнать, — вскинул голову Фолки, за меч он хвататься перестал.

Изрядно пошатываясь, он огляделся — повинуясь взгляду, подскочил его оруженосец Петтер и еще двое, с которыми Эрик не удосужился как следует познакомиться.

Эрик распустил плетение, мысленно выругавшись — теперь сплетен все равно не избежать. Хорошо бы, только ими и ограничилось…

— Я никуда не пойду. — Фолки тяжело оперся на плечо оруженосца. — Этот выродок тебя одурманил. Он одурманил и меня, заставив себя оговорить. Я не оставлю в его власти сестру. Да и тебя, хоть ты и сам виноват в своих бедах!

Почуяв неладное, к Хауку приблизился Вигге. Встал за правым плечом. Рядом с ним точно по волшебству вырос Бруни, а вслед за ним и Стиг. Эрик отступил чуть в сторону.

— Если ты не хочешь прислушиваться к голосу разума, — не унимался Фолки, — я заставлю тебя это сделать! Если после гибели Гарди некому призвать тебя к здравомыслию, значит, придется мне!

— Попробуй, — прохрипел Хаук. Дышал благородный тяжело и часто, лицо его покраснело.

— Остыньте, оба, пожалуйста, — не выдержал Эрик.

Не ровен час Хаука удар хватит, возись с ним потом…

— Не лезь! — рыкнули оба благородных почти хором. Фолки добавил еще пару слов — хорошо, что Аделе не до того. Хаук закашлялся.

— Не лезь, — негромко заметил Бруни. — Это семейное дело.

— Вот именно, — поддакнул Фолки. — Хаук, я говорил и повторю еще раз — прогони этих выродков. Неужели ты не видишь, что они вертят тобой, как хотят? Неужели не видишь, что от них — все беды?

— Они не повинны ни в чем дурном, поединок это доказал.

— Поединок? Ты называешь этот балаган поединком? Он выиграл его бесчестно!

Эрик начал жалеть, что сохранил ему жизнь. Ничего. Вдохнуть, Выдохнуть. Разжать кулаки. Низко и недостойно убивать того, кто и так еле дышит. Хаук велел Фолки убираться. Но прежде, чем он уйдет, Эрик заберет у слуг его окровавленную рубаху. И через неделю-другую, когда Фолки снова окажется в полной силе, найдет его. И никакое небесное железо благородного не защитит. И его люди не защитят. Ради этого стоит рискнуть и переходом. Хаук щадит шурина ради жены. Но Эрик Аделе ничем не обязан — так что отплатит ее брату за все — и за болт между ребер, и за змею в мешке, и за слова, которыми тот посмел разбрасываться.

За спинами благородных продолжали собираться люди. Дюжина — за спиной Фолки. Пятнадцать человек — за спиной Хаука.

— Если бы не эти его… плетения… — Фолки выплюнул это слово, словно нечто на редкость омерзительное. — Он ни за что не смог бы меня одолеть.

— Но одолел. И сохранил жизнь, хотя мог бы убить.

— Чтобы лишний раз унизить! Чтобы втереться к тебе в доверие! Опомнись, родич, говорю тебе, опомнись! Они едва не извели твою жену, чтобы ты счел, будто не можешь без них обойтись. Теперь они рассорили нас с тобой. Чтобы, когда я уеду, окончательно превратить тебя в марионетку!

— Убирайся! — прорычал Хаук. Закашлялся, снова потер грудь. — Или остальные узнают правду.

— Мне нечего стыдиться правды! — вскинулся Фолки. — Нет бесчестья в том, чтобы стать жертвой оговора! А этот, — он ткнул пальцем в Эрика, — пользуется тем, что у меня нет сил вызвать тебя на поединок. И ты этим пользуешься.

— Ты испытываешь мое терпение.

— Нет. Это мое терпение лопнуло. — Он поискал взглядом сестру, повысил голос: — Адела, мы едем домой. Я не намерен и дальше смотреть, как твой муж подвергает твою жизнь опасности.

Все повернулись к телеге, возле которой устроились девушки. Слуги уже постелили Аделе ковер, на котором она и сидела. Ингрид стояла у нее за спиной, внимательно глядя на мужчин.

— Я никуда не поеду. — Адела поднялась, тяжело опираясь на руку Ингрид.

— Ты дважды едва не погибла: сперва от удушья, потом от меча, — настаивал Фолки. — Хватит. Муж прилюдно обещал тебе содержание. Надеюсь…

— Я никуда не поеду, — повторила Адела. Голос ее дрожал, щеки лихорадочно пылали. — Я принесла обеты перед Творцом и не нарушу их. Уезжай один, Фолки. Я слышала достаточно, чтобы решить, на чьей я стороне. Уезжай, и пусть Творец будет тебе судьей.

Она снова зашлась в кашле, отняв от губ руку, посмотрела на нее чуть пристальней, чем стоило бы, и сжала в кулак, пряча за спиной. Ингрид поймала взгляд Эрика, прошептала одними губами: «Кровь».

Час от часу не легче!

Фолки ссутулился, словно слова сестры выдернули из него хребет.

— Ты уверена? — медленно произнес Хаук. — Я не откажусь от своих слов.

Адела покачала головой. Фолки выругался.

— И тебе они заморочили голову, — горько произнес он. Оглядел присутствующих, явно просчитывая соотношение сил.

— Ваша взяла, — сказал он. — Но я забираю своих людей. И поскольку это не я решил уехать, а ты гонишь меня, по обычаю я требую плату за то, что я и мои люди лишились своей доли добычи.

— Хорошо, — усмехнулся Хаук. — Ты ее получишь. Вигге, Эрик, пойдем, приглядите. Бруни, Стиг, побудьте с госпожой.

Он мотнул головой Фолки, дескать, за мной. Тот, повиснув на плече оруженосца, двинулся следом. Хаук вытащил из седельной сумки кошель, отстегнул от седла щит и, положив его на землю выпуклой стороной вниз, высыпал горсть серебра. Начал отсчитывать монеты, то и дело покашливая.

И его кашлю вторил кашель Аделы.

Что с ними обоими? Простыли ночью в шатре? Так вроде жаровни им приносили…

Додумать Эрик не успел — Хаук застыл с монетой в руках, глядя туда, где сидела жена. Адела скрючилась на ковре, изо рта текла струйка крови. Бруни попятился, мотая головой.

— К ней никто не приближался, господин. Никто не…

Ингрид подняла растерянный взгляд.

— Я никогда такого не…

Эрик шагнул к ним, а за спиной торжествующе зазвучал голос Фолки:

— Я же говорил! Они все-таки ее убили. — Он повысил голос: — Если здесь остался хоть кто-то, кого еще не одурманили эти выродки — ко мне! Убейте их! Отомстите за вашу госпожу!


Глава 21


Эрик рывком развернулся: держась за плечо оруженосца, Фолки указывал на него, на лице благородного читалось торжество.

— Это от них все беды! — повторил он.

К ним уже бежали люди — и те, что пришли с Фолки, и люди Гарди и Хаука, все вперемешку, не разберешь. Хаук, оглянувшись, вскочил и крикнул свирепым голосом:

— Стоять всем!

Его люди остановились, как и те, что служили Гарди.

— Не слушайте его, он одурманен! — проговорил Фолки уже с нотой сомнений в голосе.

Хаук молча выхватил нож. Мелькнуло лезвие, полоснув Фолки по горлу.

Тот застыл, прижав ладонь к шее, между пальцами заструилась кровь. Неверящим взглядом уставился на шурина, словно до самого конца не ожидал, что Хаук все же поднимет на него руку.

Заорал не своим голосом Петтер, оруженосец Фолки, ринулся на Хаука — когда только меч выхватить успел. Эрик поймал клинок плетением, выдернул из руки парня, отшвырнув в сторону.

Фолки рухнул на колени, стал заваливаться на бок. Эрик мог бы его спасти, затянув раны, как когда-то затянул такую же рану Ингрид. Но сколько можно щадить того, кто в ответ продолжает гадить?

Петтер не остановился, потянулся к горлу Хаука, точно хотел его задушить. Тот ударил парня под дых, заставив сложиться. И сам скрючился рядом, закашлявшись.

— Господин! — заорал Бруни, рванувшись к нему и забыв об Аделе.

— Господин! Господина убили! — понеслось по людям.

Эрик огляделся, шагнул в сторону, разворачиваясь. Остановившиеся было люди двинулись вперед, расходясь полукругом, в руках появились ножи и мечи. Эрик глянул поверх голов на Ингрид — хорошо, что пока про нее не вспомнили. Мысленно застонал — конечно же, она не стала стоять и смотреть. Вынула из ножен клинок, зашагала к людям, превратившимся в толпу.

Позади нее осталась неподвижно лежать Адела.

Эрик зажег на ладони огонь.

— Первый, кто сделает еще шаг, умрет на месте.

Криво ухмыльнулся — огонь далеко не самое убийственное из плетений. Проще остановить сердце или накрыть пару-тройку нападающих своим дипломным — вид иссушенных тел охолонит даже самые горячие головы. Но так пустые не увидят, что он потянулся к нитям. Не поймут опасности, пока не станет поздно. А огонь заставит вспомнить, что он не просто мальчик, задуривший голову их предводителю.

Люди замерли. Вигге выпустил локоть все еще кашляющего Хаука, развернулся к воинам. Гаркнул:

— Заткнулись все! Стоять!

Люди замерли, но ненадолго.

— Он тоже одурманенный! — крикнул рыжий мужчина с подпорченным оспой лицом. Оглянулся. — Что встали? Выродок один, всех не одолеет! А потом с девкой…

Договорить он не успел — Эрик остановил ему сердце. Рябой застыл, когтя грудь. Стоящий рядом бородач подхватил его под руку, не удержал. Попятился, когда тело дернулось, хрипя, и затихло. Вслед за бородатым попятились и остальные.

— Я не шучу, — произнес Эрик, выступая из-за спины Вигге.

— И ты заткнись! — рыкнул тот. Повысил голос: — Я сказал, заткнулись все! Стоять!

Он вздернул все еще кашляющего Хаука за локоть.

— Господин жив!

Хаук выдохнул, выпрямился.

— Одурели все?

Глянул за спины людей, туда, где замерла Ингрид с обнаженным мечом. Перевел взгляд дальше, где лежала неподвижная Адела. Совладал с лицом. Выдернул локоть из руки Вигге. Шагнул вперед.

— Стоять, я сказал, — просипел он.

Благородный едва держался на ногах, и все же что-то в выражении его лица заставило людей попятиться.

— Видит Творец, я не… намеревался выносить сор из избы. — Он тяжело перевел дух, снова закашлявшись. — Это семейное дело. Эрик…

Он мотнул головой в сторону, туда, где лежала Адела.

Эрик помедлил. Кашляющий и задыхающийся благородный — не лучшее доказательство того, что одаренные ничего дурного не затеяли. Коснулся Хаука диагностическим плетением. Мысленно выругался.

Лихорадка — вон как блестят глаза и разрумянились щеки. Но не это самое плохое, а стремительно разрастающиеся очаги омертвения. В легких настоящая каша из гноя, сукровицы, крови. И даже те участки, что пока не тронуты омертвением, стремительно заполняются жидкостью. Он видел что-то подобное — когда его позвали к человеку, две недели метавшемуся в горячке. Эрик не смог его спасти — в легких, залитых гноем, просто не осталось живого места, нечего было восстанавливать.

Но все это время Хаук был здоров. Да, ночи холодные, но простудившись ночью, он бы выглядел и вел себя днем совсем не так, как здоровый. И кашлять бы начал раньше.

— Чего замер? — прохрипел Хаук. — Шевелись.

Эрик не стал спорить, шагнул в сторону, все еще поглядывая на столпившихся людей — мало ли. Зная, что никто все равно не поймет, собрал плетение, иссушая и без того омертвевшую плоть. Хаук снова сложился в кашле, харкнул. Эрик опять потянулся к нитям, заставляя восстанавливаться легкие. Выровнял биение сердца, что уже начало лихорадочно колотиться. Снова ругнулся, поняв, что омертвение продолжает распространяться. Хуже тварей, гадость этакая! Но пока хватит, ведь неясно, что с Аделой. Отодвинув замершего за спиной Бруни, Эрик пошел к девушкам.

Хаук, прокашлявшись, распрямился, выпустил локоть Вигге. Голос зазвучал ровно и четко:

— Фолки…

— Господин Фолки! — крикнул, поднявшись Петтер.

— Это тебе он господин, а мне шурин, — сказал Хаук. — И не смей больше рот открывать.

Оруженосец попятился, пытаясь затеряться среди собравшихся.

Краем глаза наблюдая за Хауком, Эрик подхватил Ингрид под локоть, потянул к Аделе, рядом с которой растерянно переминался Стиг.

— Вроде шевельнулась, — сказал парень.

— Фолки, мой шурин, намеревался меня убить, — продолжал Хаук.

Снова загудели, зашевелились люди. Начали расступаться, отходя от воинов Фолки, словно те были запятнаны одними этими словами.

Во взгляде Стига появился ужас.

— Это правда?

— Правда, — кивнул Эрик, опускаясь на колени рядом с Аделой.

— Как же это… он же клялся… Бесчестье, — губы оруженосца затряслись.

Эрик усмехнулся про себя — мальчик всерьез верил в эти сказки? Впрочем, он в его возрасте тоже верил… Только одаренным рассказывают другие сказки. Про то, что разум всегда победит глупость, или про то, что мир устроен разумно и справедливо.

— Иди, послушай сам, если не веришь, — сказал он. — Как раз рассказывают…

— Жажда золота заслонила ему разум. — говорил Хаук. — Он стрелял в меня исподтишка. и если бы одаренный не заслонил меня своим телом, Фолки бы удалась его затея.

— Господин велел мне быть здесь… — пробормотал Стиг.

— Будь. Но не болтай.

— Перепелок он хотел пострелять, ха! — взлетел над головами звонкий молодой голос. — Хороши перепелки!

Эрик тронул шею Аделы. Жива ли еще?

Словно подтверждая его худшие опасения, девушка шумно вдохнула, выдохнула и затихла. Забилась в судорогах.

Твою ж… Если бы он не стал тратить время и силы на Хаука. Если бы спохватился раньше! Если бы она пожаловалась сразу, как стала плохо себя чувствовать! Но она вела себя как обычно — а, к слову, как обычно? Обычно она молча ехала рядом с мужем, подавая голос, только когда тот обращался к ней. Или носа не высовывала из шатра. Ни о чем не просила, ни на что не жаловалась… Эрик выругался. Лучше бы ныла и жаловалась — тогда, возможно, он посмотрел бы плетениями куда раньше. А сейчас…

Хаук все еще говорил:

— Узнав, чьих рук это дело, я хотел решить дело миром. В конце концов, он мой родич и дорог моей жене…

Кажется, жене скоро станет все равно. Эрик подтолкнул запнувшееся сердце. Заставил расправиться легкие. Снова и снова. Но едва он отпускал плетения, как Адела переставала дышать.

— Даже готов был заплатить, как обычай велит делать, когда прогоняешь того, кого сам позвал на службу. Хотя всем вам известно, что это не касается предателей и убийц. Того, кто предал своего господина, извергают из живых, и в храмах читают по нему заупокойную.

Эрик, улучив момент, когда сердце Аделы вроде бы снова стало колотиться, собрал диагностическое плетение.

Творец милосердный, не легкие, а губка, заполненная кровью и гноем! Как же быстро! Она начала подкашливать совсем недавно! И омертвение. И он, дурень, еще хотел, чтобы она дышала? Чем тут дышать?

— Но Фолки, решив, что мое терпение бесконечно, задумал довести дело до конца. Вы сами слышали, как он пытался заставить вас убить одаренных. А потом сказал бы, что я непоправимо порчен, и убил бы меня.

Эрик заставил легкие девушки сжаться — из ее рта хлынул гной вперемешку с кровью. Снова подтолкнул сердце. Адела, глубоко вздохнув, закашлялась.

— Он говорил, что выродки убили госпожу! — крикнул Петтер. — Что ты на это ответишь?

— Что она жива, — ровным голосом произнес Хаук. — Смотри сам.

Все развернулись. Эрик, мысленно поежившись, едва не сотворил барьер. Хотя если все эти люди — две дюжины ратников — на него кинутся, никакой барьер не поможет.

Адела открыла глаза, зашевелилась, пытаясь сесть. Эрик помог ей повернуться на бок, придержал голову, пока девушка выхаркивала кровь. Он заставлял себя не думать о том, что сделают эти люди, если Адела все-таки умрет. Странно, но они любили госпожу — он слышал, как о ней говорили слуги. Что сделает Хаук, если Адела умрет?

И сможет ли Эрик удержать их обоих? Будто отвечая на его мысли, Хаук вдруг пошатнулся, оперся на плечо подскочившего Бруни.

Поразившая их дрянь хуже тусветных тварей!

— Я не буду наказывать тех, кто послушал своего господина. — В голосе Хаука прорезались хриплые нотки. — Я не буду никого удерживать: всякий, кто хочет уйти теперь, когда Фолки мертв, может уйти.

Эрик снова прошелся плетением, заставляя легкие Аделы восстанавливаться. Ругнулся про себя, видя, как опять появляется омертвение. Поднял взгляд на оруженосца. Парень стоял с зеленым лицом, старательно глядя в сторону, и видно было, что он едва удерживает тошноту. Да уж, мало приятного в том, чтобы смотреть, как красивая девушка кашляет гноем и кровью.

— Стиг, ступай к слугам. Кто там у них главный… Скажи, что госпожа тяжело больна, и господин тоже вот-вот сляжет. Пусть раскладываются. Мы снова застряли.

— Но я предлагаю вам остаться и служить мне так же верно, как вы служили Фолки, сыну Скегги, сыну Магни, — не унимался Хаук. — Взамен обещая заботиться о вас, как и о всех своих людях. И долю в добыче, как полагается по обычаю.

— Это решают не слуги, — сказал Стиг. Спасибо хоть не стал нос задирать, дескать, не тебе тут приказывать.

— А кто?

— Господин.

Эрик молча указал головой туда, где все еще толпились и гудели люди. Стиг понял.

— Тогда только Вигге, он правая рука господина… — Парень ругнулся. — Сейчас попробую.

Он двинулся к сгрудившимся вокруг Хаука людям.

— Кто первый? — спросил тот. — Я приму вашу клятву.

Эрик снова склонился над Аделой. Твою ж… это даже не губка, это труха, которая рассыпается от прикосновения! Он стер кровь с губы, сжег, растирая пальцами.

— Давай сменю, — сказала Ингрид, приседая рядом. — Я поняла, что делать.

Эрик кивнул и отодвинулся.

— Что со мной? — спросила Адела, глядя на них умоляющими глазами. — И что с Фолки?

— Фолки погиб, госпожа, — сказал Эрик.

Она вскрикнула и обмякла, лишившись чувств. Может, так оно и лучше, меньше рыдать будет. Хотя все равно будет, брат все-таки. Кажется, Хауку предстоит очень неприятное объяснение — впрочем, какое Эрику до этого дело? Он оглянулся туда, где Хаук, бледный и неестественно прямой, сжал в руках протянутые ладони коленопреклоненного человека, и кивнул. Стиг вырос за спиной Вигге, что-то зашептал.

— А в самом деле, что это за дрянь? — спросила Ингрид. — Никогда ничего подобного не видела.

— Не знаю. Не простуда… — Он выругался, осененный внезапной догадкой.

Не простуда. И вовсе никакая не болезнь. Кто-то кинул яд на жаровню в шатре. Кинул и ушел прежде, чем успел надышаться сам.

Но не мог же Фолки не понимать, что ядовитые пары прежде всего отравят его сестру? Она меньше, и дышит чуть чаще Хаука. Или совсем обезумел от алчности и злобы? Впору потерять голову, когда планы срываются раз за разом, особенно если не слишком умен. Фолки и правда не способен был просчитать последствия своих поступков хотя бы на пару шагов вперед — иначе сейчас не валялся бы с перерезанным горлом. Что стоило молча убраться со своими людьми, сесть на хвост отряду — ведь начинались леса — и подождать, пока представится случай отплатить шурину за все? Стрела в глаз, и никакие плетения не спасут. Нет же, поднял бучу, за которую и поплатился. И все же не настолько же он дурак, чтобы травить сестру? Как говорится, горит сарай, гори и хата… Или настолько?

Что это за яд? Может быть, еще не поздно дать противоядие? Плетения не справлялись: стоило подлатать в одном месте, как начинало рваться в другом. Сердце билось все слабее, и кровь перестала держаться в сосудах, пропитывая легкие. А еще Хаук…

И когда это случилось? Яды, попавшие при дыхании, действуют быстро. Эрик пошатнулся — закружилась от внезапной догадки голова.

— Ночью в шатре не пахло ничем посторонним? — не отрываясь от дела, спросил он, мазнул взглядом по нахмурившейся Ингрид.

Ингрид нахмурилась.

— Утром. Ночевала я с тобой.

Совсем он из ума выжил, если уже и этого не помнит. Неужели битва, поединок, спасение и гибель Фолки вместились в неполный день?

— Нет, — продолжала Ингрид. — Разве что поначалу — служанка сменила жаровню, собирая уголья из костра зацепила совком какую-то траву, дымило немного. Потом перестало. Или я принюхалась?

Эрик мысленно застонал. Свил диагностическое плетение.

— Может, конечно, в жаровню что-то подкинули с вечера, задумчиво проговорила она. Если бы уже утром, я бы, наверное, сейчас тоже нехорошо себя чувствовала. Все утро в шатре проторчала.

Может, еще обойдется? Может, посвящение чистильщиков защитит ее от яда, каков бы он ни был, как защищало от простуд и другой заразы?

Надо понять, что это за яд. Что может отравить, не только будучи съеденным, но и во время дыхания? Эрик мысленно перебрал признаки.

Клещевина! Проклятущая клещевина!

И, если так, омертвение будет возвращаться снова и снова. Профессор в университете показывал им нищего, который, желая, чтобы язвы выглядели натурально, сунул в разрез под кожу боб-семечко клещевины. Что ж, язва выглядела очень естественно и два года спустя, никак не желая заживать. И плетения помогли не сразу.

Может, хоть с Ингрид все обойдется?

Мимо прорысил Стиг, подошел Хаук, тяжело опираясь на Вигге и Бруни.

— Что с ней? — спросил он, глядя на все еще бесчувственную жену.

— То же самое, что и с тобой, — буркнул Эрик. — Сядь. Сейчас тобой займусь.

— Пока все, — Ингрид откинулась чуть назад. — Я могу помочь Хауку, если ты обессилел.

— Что с моей женой? — повторил благородный.

Эрик молча посмотрел на него, на Вигге и оруженосца.

— Займитесь делом, — велел Хаук. — Вигге, иди, распоряжайся… — Последние слова потонули в кашле.

Ну вот, все сначала. И уши у Хаука уже синие. Губы, наверное, тоже, хотя в бороде особо не видно. Эрик отогнал дурацкую мысль попросить благородного показать язык. Что нового он там намеревался увидеть? Убедится, что не только мочки ушей посинели? Так достаточно на ногти взглянуть…

— Что происходит? — повторил Хаук, пытаясь отдышаться.

— Я могу плести, — повторила Ингрид.

— Хорошо, только не до полного истощения, — неохотно согласился Эрик. — Скажешь, когда обессилеешь.

— Ты скажешь мне, что это, или нет! — попытался рыкнуть Хаук. Рык не вышел, трудно рычать, когда не хватает дыхания, а горло перехватывает кашель.

— Кто-то отравил тебя с Аделой этой ночью.

— Фолки, сукин сын! — Хаук сплюнул. — Нагадил-таки напоследок!

Эрик не стал ни соглашаться, ни спорить. Фолки, конечно, болван, но…

А если он ошибается? Вдруг дело не в жаровне? Может, это какая-нибудь зараза, привезенная ими с родных мест, которая тихо зрела недели, а то и месяцы, прежде чем дать о себе знать, как бывает, например, с чахоткой. Скажем, Хаук привез ее из приграничья. Могло же быть так, что Эрик не слышал о какой-нибудь редкой заразе?

Нет, вряд ли это зараза. Признаки появились почти одновременно. И развиваются одинаково стремительно.

— Пока все, — Ингрид откинулась на пятки. Глубоко вздохнула. Кашлянула, потирая грудь.

Никакая это не зараза. И ничего не обойдется.


Глава 22


Ингрид дернулась, потерла висок. Сорвавшееся плетение отдалось в голове болью, не иначе. Снова потянулась к нитям и опять не удержала. Подняла на Эрика растерянный взгляд и прошептала виновато:

— Больше не могу. Странно.

Да ничего странного. Эрик пригляделся к ней внимательней. Нет, все не так плохо. Очень похоже на ожог верхних дыхательных путей, немного бронхи пострадали, но сама ткань легких пока не задета. Пока?

— Погоди немного.

Залечил то, что мог. Ингрид, полуприкрыв глаза, следила за его плетениями. Снова потерла грудь, кашлянув. Может, обойдется. Может, она провела в шатре не так много времени, как Адела. Да и есть надежда, что посвящение чистильщиков ее защитит — позволяло же оно какое-то время переносить раны, от которых пустой и даже одаренный умер бы на месте!

Может, может, может… Эрик взмолился бы Творцу, если бы у него оставалось на это время.

— Если вдруг станет хуже, говори.

Она кивнула. Едва заметно поморщилась — Эрик заметил, как девушка упрямо продолжает плести, но ее плетения рассыпаются снова и снова. Ингрид прикусила губу. В который раз попыталась снова — безрезультатно.

— Не трать силы, — посоветовал Эрик.

У него самого их почти не осталось.

— Она тоже? — догадался Хаук. Он сидел, подавшись вперед и опираясь руками о землю. Дышал тяжело и часто, со свистом и клекотом.

Эрик кивнул, повернулся к Аделе и мысленно застонал. Да что же это такое? Снова омертвение. Он не знал, за что хвататься, точно воду в решете тащить, как дыры ни затыкай — все равно льется. Вытер лицо рукавом — сил сжигать кровь уже не было. Закашлялся, еще и еще.

— Тебя с нами не было, — выдохнул Хаук, прищурился с подозрением. — Откуда кашель?

— Это не оттого, — Эрик сплюнул кровь. — Просто так совпало. Когда силы плести почти заканчиваются, идет носом кровь. Если упорствовать — горлом.

Вроде подлатать Аделу удалось — только надолго ли мнимое улучшение? Целая минута прошла, а хуже ей не делается. Приводить ли ее в чувство? Нет, незачем тратить на это силы. Пусть сама очнется. Если очнется… Нет, не если, а когда. Надо только подправить еще. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть… Он снова закашлялся.

— Ты уверен? — спросила Ингрид.

Эрик кивнул.

— Немного. Вытяну.

Теперь Хаук. По его кашлю и так было понятно, что ничего хорошего. А если глянуть плетением, станет окончательно ясно, что и у него новые очаги появились. Опять. Эрик не стал сдерживать ругань, слизнул каплю крови, защекотавшую губу.

Немного подправить, вот так. Многое он и не сможет. Рот снова наполнился кровью, закружилась голова, а перед глазами заплясали разноцветные мушки.

А что он будет делать, когда у всех троих сосуды перестанут удерживать кровь?

— А если упорствовать и дальше? — спросил Хаук. Медленно выдохнул, распрямившись, вдохнул полной грудью, прислушался к ощущениям. Губы его порозовели, кожа стала просто бледной, а не землисто-серой.

— Потеря сознания и смерть.

Фигура Хаука смазалась, раздвоилась, Эрик пошатнулся, и, наверное, свалился бы, если бы Ингрид не подхватила его под локоть. Криво усмехнулся.

— Но я не настолько тебе предан, чтобы довести до подобного.

Неподалеку засуетились слуги, натягивая шатер. Наконец-то! Можно завести туда благородных, забраться самому вместе с Ингрид и скрыться от посторонних глаз. Только надо выставить караул снаружи. Хотя, наверное, незачем, кого теперь опасаться, Фолки-то нет…

Забраться в шатер, растянуться — на земле? Плевать, зато в ушах звенеть перестанет! Закрыть глаза — и чтобы никто, совсем никто не беспокоил. Хотя бы немного, пока силы не вернутся. Только еще чуть-чуть поправить Хауку…

— Я не настолько глуп, чтобы этого ожидать, — так же криво усмехнулся благородный.

О, вот и опять новые омертвения появились… Надо поймать сейчас, потом будет поздно. Вроде нити пока слушаются. Нужно немножечко продержаться. В паре мест еще подцепить и все, не самоубийца же он.

Ингрид сжала его плечо, точно пытаясь оторвать от нитей. Ничего, совсем чуть-чуть, чуть-чуть подправить ритм сердца… Эрик выругался, не удержав плетение, потер виски. Нет. Больше нельзя. Или… Нет!

Оставалось надеяться, что Хаук крепче жены. Должен быть крепче. Он-то всю жизнь в четырех стенах не просиживал. Но он и вдвое старше.

— Спасибо и на том, что сделаешь, — сказал Хаук. — А если вдруг окажется, что двоих тебе не вытащить, кого ты будешь тянуть с того света в первую очередь?

Эрик выругался.

— Накаркаешь — сам тебя удавлю, чтобы выбирать не пришлось.

— И все же?

— Это напоминает мне байку о том, как у одного благородного было две жены…

— «Ты, кажется, умеешь плавать?» — хохотнул Хаук. — Пытаешься увильнуть?

— Пытаюсь объяснить, что я не собираюсь ломать голову над тем, что еще может и не случиться. А если будешь настаивать, усыплю к демонам, чтобы отвязался.

Хаук хмыкнул.

— Буду настаивать.

— Ингрид. Доволен?

Как она там? Даже плетением не посмотреть — сил не осталось.

— Дышу, — сказала Ингрид, поймав его встревоженный взгляд. — Только слабость, и плести не могу.

Он все же потянулся к нитям, рванулся отчаянным усилием. Получилось! Теперь бы удержать… Есть! Твою же… Дышит она, как же. Конечно, все не так плохо, как у Аделы, но и хорошего мало.

— Не смей, — Ингрид тряхнула его за плечо, так что голова едва не оторвалась. — Сказала же, дышу.

— Ага, вижу. — Губы не слушались. — Не тряси, сбиваешь.

— Я сказала…

— Заткнись и не мешай! — заорал он, уже не заботясь о том, что услышат все, кто оказался неподалеку.

Успел поймать разъеденный омертвением сосуд прежде, чем кровь залила изрядный участок легких. А вот теперь уже точно все, больше никак. Эрик скрючился, опираясь о землю — ну точь-в точь как Хаук, и закашлялся так же. Только он мог дышать, а опирался, чтобы не свалиться. В глазах темно, в ушах звенит, и голова кружится.

— Доволен, — сказал Хаук. — По крайней мере, честно.

О чем это он? Ах, да… Эрик сам не знал, что будет делать, если придется выбирать между Хауком и его женой. И не хотел этого знать. Все, чего он сейчас хотел — дождаться, пока поставят шатер, забраться туда — и чтобы никаких жаровен! — и отоспаться. Хотя кто ему, мать их всех разом и по отдельности, даст отоспаться?

— Господин Эрик!

Ну вот, опять накаркал. Кому там еще от него что-то нужно, демоны бы их всех драли! Злость немного придала сил и заставила кружащуюся перед глазами картинку стать четкой, он повернул голову.

— Господин Эрик, помогите, — старик, тот, что давеча отрезал ему хлеба, остановился рядом, тяжело дыша. Поклонился Хауку.

— Прошу прощения, господин.

Поклонился и Эрику.

— Не откажите… Свея…

Эрик застонал.

— В этом шатре, что, весь лагерь перебывал? Утром, после боя?

— Я с женой пробыл довольно долго, — начал загибать пальцы Хаук. — Служанка, само собой, оставалась рядом с госпожой постоянно.

Эрик бы выругался — если бы сил хватило. Наверняка служанке стало плохо чуть позже, чем Аделе — девка-то крепкая. Только с ней никто возиться не стал, возница подвинулся, пуская на телегу, и скажи спасибо. Не госпожа чай, чего ей сделается.

— Ингрид тоже была, — продолжал Хаук словно не замечая, как дрожит старый слуга, не решаясь перебить господина. Эрик обругал себя болваном: нашел время спрашивать. Впрочем… что ему еще оставалось? Он обессилел вконец. Яд семян клещевины в тридцать раз сильнее яда, который извлекают из зерен миндаля или черемухи. Противоядия нет. И обильным питьем, как некоторые другие яды, не вывести.

— Фолки заходил, спрашивал, что случилось без него, и как так вышло, что Аделу ранили. Долго спрашивал, всю душу вымотал. Предлагал увезти сестру, я его и отослал. Наверное, тогда и…

Эрик вовсе не был в этом уверен.

— Вигге, само собой, прибежал, когда Фолки тебя вызвал… Кажется, все. А, еще парни. Бруни и Стиг. Быстро как ты Стига на ноги поставил.

Эрик невесело усмехнулся. Быстро… Просто вовремя успел. Закрыл рану в кишках и на животе. Убрал заразу прежде, чем она распространилась и пропиталя ядом тело. А по чистому заживает быстро. Стиг, поди, и забыть успел о пережитом страхе. И о том, что умер бы, если бы не плетения.

Сейчас совсем не то. Сейчас яд сперва пропитал легкие, потом ушел в кровь, распространился по телу, затаившись до поры, медленно, исподтишка разрушая плоть. Ни одно плетение не заметит, пока омертвение не проявится. А когда оно проявилось, уже поздно что-то предпринимать. Мертвое не оживить. Потому плетения и плохо справляются с ядами.

Если он правильнопонимал, сейчас давали о себе знать лишь легкие. Значит, через несколько часов станет хуже.

— Что со Свеей? — спросил он, с трудом сосредоточив взгляд на лице слуги. Он уже знал, что услышит, просто тянул время — вдруг хоть чуть-чуть прибавится сил?

Много веков лучшие умы бились над тем, как вернуть способность плести обессилевшему одаренному. Или как запасти плетения впрок, привязав к какому-нибудь предмету. Безуспешно. Были, видимо, какие-то пределы у разума и тела. Только отдых помогал, о котором сейчас было бессмысленно даже мечтать.

Эрик отогнал паскудную мыслишку потянуть еще под благовидным предлогом: вдруг служанка отправится к Творцу до того, как он к ней подойдет. Тогда не придется смотреть людям в глаза и говорить, что ничего нельзя сделать. На свою женщину у него сил хватило. На двух благородных тоже. А на прислугу…

— Кашляет и задыхается. Не откажите, господин, — в которой раз повторил старик. — Мы собрали, сколько смогли… у кого сколько было.

Он сунулся было за кошельком, но Эрик его остановил.

— Не нужно. Ничего не нужно. Я…

Следовало бы сказать «я ничем не могу помочь». Или хотя бы честное — «я не могу больше плести». Не вышло.

— Где она?

— Вон, у телеги, — махнул рукой старик.

— Хорошо, ступай, я сейчас приду.

Старик мелко закивал, медленно двинулся прочь, то и дело оглядываясь.

Эрик попытался подняться. Ингрид цепко схватила за рукав, заглянула в лицо.

— Нет.

— Я знаю, что делаю.

— Правда? — недобро усмехнулась она.

Эрик проглотил очередное ругательство. Посмотрел ей в глаза.

— Нравится тебе это или нет, но сейчас и впредь я буду делать то, что считаю нужным. Я большой мальчик. Разберусь.

— А я должна на это смотреть? — О, эти прищур и тон не сулят ничего хорошего.

— Не можешь смотреть — отвернись.

— И как далеко я должна отвернуться? — медленно произнесла Ингрид, выпуская его локоть.

Сердце, кажется, пропустило удар. На миг перехватило дыхание. Эрик не отвел взгляд.

— Это уж тебе решать. Самой за себя. Как и я намерен решать за себя.

— Господин, все готово, — подбежал человек из тех, кто возился с шатром. — Позвольте, мы госпожу унесем. И… — Он осекся, словно почувствовав напряжение между людьми.

— Унесите госпожу, — распорядился Эрик, все еще глядя в глаза Ингрид. — Проводите господина и одаренную. И пошлите кого-нибудь за Вигге, пусть возьмет двух-трех человек, чтобы покараулили у шатра. Не ровен час еще какая змеюка заползет.

— Ишь, раскомандовался, — беззлобно пробурчал Хаук. — Делайте, как он велел. А вы, двое, заканчивайте в гляделки играть.

Он пихнул Эрика в бок.

— Убьешься ради этой потаскухи — сам дурак.

Двое слуг осторожно переложили Аделу на покрывало, понесли в шатер.

— Я знаю, что делаю, — упрямо произнес Эрик, отводя, наконец, взгляд. — Может быть, там что-то другое, и удастся справиться без плетений.

Кое-как он сосредоточил взгляд на Ингрид и проговорил:

— Если я правильно помню, как действует яд клещевины, через несколько часов сосуды перестанут держать кровь, и она начнет изливаться во внутренние органы. Печень, почки, селезенка… стенки желудка и кишок. Значит, понос, рвота, боли то там, то здесь. Озноб и лихорадка. Что еще… Сердце, да. Начнет биться неровно и слабо. А если и в его стенку начнет кровить, может и вовсе остановиться.

— Вдохновляюще, ничего не скажешь, — буркнул Хаук.

Эрик помолчал — мысли путались. Вспомнил кое-что еще.

— Ах, да. Потом кровь может начать сворачиваться прямо в жилах. Поэтому как только почувствуешь, что в силах плести, следи. Прежде всего — за собой, чтобы успеть поймать повреждение. Если получится, и удержишь плетения, поможешь другим…

Он потер лоб.

— Но это я так, на всякий случай. Потому что одна ты, скорее всего, и о себе не позаботишься. Поэтому я не могу позволить себе умереть. За те часы, что у нас будут, мне нужно прийти в себя. Иначе… — Он пожал плечами.

Адела без чувств, Хауку не впервой смотреть в лицо смерти, а Ингрид успеет спасти себя, если вдруг что. Если он все-таки ошибется.

Она криво улыбнулась.

— На всякий случай, значит.

Эрик пожал плечами.

— Лишь Творец знает, что случится в следующий миг.

— Ради меня, значит, рисковать жизнью не собирался, — хмыкнул Хаук. — А ради служанки… впору оскорбиться. Или так ее прелести в душу запали?

— Я знаю, что делаю, — в который раз повторил Эрик. — И вовсе не собираюсь рисковать.

Просто отвернуться и сказать, что отказывает человеку в помощи, он тоже не мог. В конце концов, надо хотя бы посмотреть, что там. Вдруг не так все страшно?

Хотя кого он хочет обмануть, в конце концов?

Эрик сделал несколько шагов — снова закружилась голова и потемнело в глазах. Старый слуга, что, отойдя на десяток шагов, остановился, с мольбой глядя на него, торопливо подбежал, подхватил под руку.

— Вам плохо, господин?

— Просто надорвался, — невесело усмехнулся Эрик. — Ничего. Пойдем.

— Вы только спасите ее… Я мало чем могу отплатить. Но я придумаю что-нибудь. Могу от господина уйти и вам служить без жалования, пока жив.

— Оставь, — отмахнулся Эрик. — Что смогу — сделаю… А там на все воля Творца.

— Я буду молиться. И за вас век молить буду, если получится.

— Кто она тебе?

— Дочь.

Эрик кивнул. Повторил.

— Что смогу — сделаю. Но на все воля Творца.

Свея сидела на краю телеги, опираясь руками о борт, тяжело дыша и то и дело кашляя. Потерла грудь, подняла на Эрика жалобный взгляд.

— Больно…

Эрик коснулся ее запястья — бледного и ледяного, точно лягушачья кожа. Сердце билось часто и слабо. Синие мочки ушей, синие губы.

На что он надеялся, собственно?

— Вы ведь мне поможете? — Девушка вцепилась в его руку. — Я знаю, что Творец наказывает тех, кто живет неправедно. Но я больше не буду. — Она закашлялась. — Правда не буду. Только бы живой остаться…

Эрик через силу улыбнулся.

— Обязательно. Творец милостив, все обойдется.

Он повернулся к старому слуге — так и не спросил его имя, а сейчас уже, наверное, и смысла нет спрашивать. Не сумел он отплатить добром за добро.

— Пошли кого-нибудь за моим мешком. И еще принеси вина. Во фляге или в кувшине… не очень много, не больше кружки.

Там, во флаконе с притертой пробкой, хранился настой мака — особого, такой не рос ни в окрестностях Белокамня, ни в Солнечном. Этот настой он привез из трехлетнего похода в восточные земли. Заказал потом купцам еще, но никто так и не вернулся. То ли задержало что, то ли те купцы уже не вернутся вовсе… Впрочем, какая теперь разница, в Белокамень хода нет. Когда… если… Нет — когда! — все это закончится, надо, пожалуй, вместе с Ингрид выплести проход и сходить на восток самим. Маковый настой убирает любую боль — ни одно плетение такое не может. А еще обладает снотворным и противокашлевым действием.

Старик переговорил с кем-то — Эрик не стал ни всматриваться, ни вслушиваться. Вцепился в борт телеги, чтобы не свалиться. Пока они бегают, надо хотя бы попытаться. Он потянулся к нитям. Хотя бы запустить восстановление там, где можно. Не вышло. Даже дотянуться до нитей не получалось. Как в кошмарном сне, когда отчаянно к чему-то стремишься, а оно ускользает, маячит совсем рядом, а не коснуться. Разозлившись, Эрик рванулся изо всех сил. Дотянуться. Совсем близко. Почти получилось. Еще немного…

— Господин, что с вами? — услышал он сквозь звон в ушах.

Хотел было мотнуть головой, но земля ушла из-под ног, и наступила темнота.


Глава 23


Эрик очнулся оттого, что кто-то — очень осторожно — хлопал его по щекам. Он скорее понимал это, чем чувствовал. Веки были тяжелыми, разлепить из стоило огромных усилий. Мутное пятно перед глазами постепенно обретало очертания: темный силуэт на светлом фоне.

— Наконец-то, — обрадовался кто-то, проступил из мути, оказавшись тем самым стариком. — Как вы нас напугали, господин!

Эрик сел, потряс головой, отгоняя пелену перед глазами. И по-прежнему в ушах звенит. Твою ж… А он так надеялся, что все же получится хоть немного помочь. Зря. Хорошо хоть прямо к Творцу не отправился. Глупо было бы убиться из-за собственного упрямства.

— Долго я?

— С полчаса, наверное… Мы уже хотели к одаренной бежать.

— К ней без толку бежать. Не придет.

Не говорить же во всеуслышание, что Ингрид сейчас неспособна плести.

— Да дело молодое, как поссорились, так и помиритесь, — гоготнул кто-то.

Эрик глянул на здоровенного плечистого весельчака, тот стушевался, вспомнил, что некогда без дела сидеть, побрел прочь.

За спиной снова закашлялась Свея.

Эрик встретился взглядом со стариком. Отвел глаза. Тот понял, сник.

— Где мой мешок? — спросил Эрик. — И еще я просил вина. И кружку.

Из-за спин зевак вышел Стиг, протянул мешок. Эрик вынул флакон, плеснул в протянутую кружку вина, накапал макового настоя. Подавил соблазн добавить чуть больше необходимого. Подумав, отмерял настой наперстянки, чтобы поддержать сердце девушки — ну а вдруг она крепче, чем кажется, протянет до тех пор, как Эрик снова будет в силах плести? Скорее всего нет, но надежда — тварь живучая.

Вращательным движением перемешав содержимое, Эрик протянул кружку служанке.

— Выпей. Болеть перестанет, и кашлять будешь меньше. Еще захочется спать — спи.

И это все, что он может сделать для нее. Разве что зевак еще разогнать. Он оглядел собравшихся и те живо вспомнили, что им здесь нечего делать.

Свея отхлебнула, закашлялась.

— Гадость какая.

— Гадость редкостная, — согласился Эрик. — Лекарства все — гадость редкостная.

Он подозвал старого слугу и распорядился:

— Устройте ее как-нибудь, чтобы была опора под спиной. Так она сможет немного поспать. Лежа будет слишком тяжело дышать.

Тот взял Свею по руку, ссадив с телеги, устроил, прислонив спиной к колесу и подложив под поясницу мешок. Поговорив с остальными, взял еще несколько — похоже, чье-то добро — обложил дочь с обоих боков, чтобы не свалилась. Свея зевнула, закрыла глаза.

По-хорошему, надо было не давить кашель, а, наоборот, заставлять откашливать то, что уже скопилось. Только проку-то, если легкие превратилась в одну большую ссадину, словно по ним наждаком провели? Старательно так. Сколько ни откашливай, натекать будет быстрее.

Так хоть мучиться будет меньше.

— Что с ней? — еле слышно спросил старик.

— Надышалась ядом.

— Предназначенным для господ?

Эрик не стал отвечать. Старик опустил голову, и лицо его стало будто бы каменным, неживым.

— Значит, так и есть, — кивнул он своим мыслям. — Не зря Свея говорила, что кто-то хочет извести госпожу. А я не верил. Думал, выдумывает. Ей нравилось всякие страсти выдумывать — все слушают, ахают…

«Нравилось». Не «нравится». До чего же быстро он все понял и смирился.

— Может быть, хоть что-то? — слуга заискивающе загляну в глаза.

Эрик не отвел взгляда. Он отдал бы полжизни за то, чтобы этого разговора никогда не было.

— Когда меня укусила змея, двое одаренных едва-едва удержали меня на этом свете. Этот яд ничуть не слабее змеиного, и… я один. И больше не могу плести.

— А когда сможете? — спросил слуга уже без надежды в голосе.

— Через полдня, может, чуть раньше.

В прошлый раз, когда Эрик довел себя до почти полного истощения, он проспал беспробудно десять часов. Только сейчас у него не будет этих десяти часов.

— А до того?

— Все, что мог, я уже сделал. Разве что еще дать ивовой коры, от жара. Молиться. Поить водой, когда будет просить пить. Воду приготовьте заранее, ее понадобится много. Я могу побыть со Свеей, недолго. И приходить проведывать потом. Пока не смогу снова плести.

— А к тому времени что-нибудь снова случится с господами, — горько произнес старик.

— Не исключено, — не стал лгать Эрик.

Надо было отказать сразу. Но задним умом все крепки, а он слишком устал тогда, чтобы думать наперед. Он и сейчас не особо способен был думать наперед: ноги едва держали, сердце колотилось, казалось, в горле. Как будто весь день камни протаскал.

— Лучше бы я вас не звал. Не успел бы начать надеяться. — Старик отвернулся, помолчал, пожевал губами, словно собрался что-то сказать да раздумал.

— Прости.

— За этим — к Творцу, — сказал старик, не поворачиваясь.

Эрик кивнул, отлично понимая, о чем он думает. Вернулся к Свее, пощупал лоб: горячий как печка. Да, жар бы надо сбить.

Ресницы девушки задрожали, она открыла глаза.

— Ой, снова вы! — Она улыбнулась. Той призывной улыбкой, смысл которой понимает каждый мужчина, и сам Эрик тоже такую видел нередко.

Кажется, он все же переборщил с маком.

Свея закашлялась. Оглядевшись, отвернулась и сплюнула. Поерзала так, что подол задрался до самых колен.

В другой ситуации Эрик оценил бы и стройные ноги, и эту нелепую попытку соблазнения, вдоволь посмеявшись. Сейчас лишь пожалел, что не может ее усыпить.

— Обидно прямо, такой муж… мужчина, — старательно выговорила Свея, — и вовсе не смотрит.

— Держи, — Эрик положил ей в ладонь пилюлю из порошка ивовой коры, скатанного с медом и высушенного. — Глотай сразу, горькое.

Она взяла пилюлю манерно, отставив мизинец, положила в рот.

— Где же горькое, слад… Фу!

— Сказал же, сразу глотай! — Эрик сунул ей кружку.

Девушка пила лихорадочно, большими глотками, струйка воды потекла по подбородку, по шее, пятная платье.

— Красивый, богатый, заботливый… — продолжала Свея, отставив кружку. — И хоть бы раз…

— Свея! — перебил ее старый слуга. — Простите, господин. Она не в себе. Заткнись немедленно!

Эрик поднял на него взгляд.

— Ничего. Я вижу, что она не в себе. Это лихорадка.

И мак. Эрик не был уверен, что Свея сейчас видит именно его, а не какой-то предмет своих мечтаний. Кого-нибудь из благородных, например.

— А вы чего уставились? — рявкнул старый слуга на двух парней, устроившихся поодаль и явно наслаждавшихся представлением. — Работы мало? Так идите кухарю, вон, помогите.

Парней словно ветром сдуло.

— Простите, господин, — повторил старик. — Я уж ей и так, и этак… Понятно, что в замке девицей не остаться — если не кто-то из господ, так ратники. Уж и драл как сидорову козу, чтобы хоть вела себя скромнее. Глядишь, нашелся бы парень какой, женился бы, детишек бы растили.

Он махнул рукой.

— Эх, да что там теперь…

— Детишек, да… — расплылась в улыбке Свея. Ухватила Эрика за рукав. — Я-то бы тебе детишек родила. Не то что твоя… пустоцветка. С даром детишек-то.

— Поспи, — сказал Эрик. — Выздоровеешь — поговорим.

Если будет кому разговаривать. Дышала девушка по-прежнему хрипло и часто.

— Простите, господин, — повторил старик. — Свея, извинись немедленно, и…

— Что — Свея? — вскинулась та. В который раз закашлялась, снова сплюнула. — Жаль только, раньше надо было отворот подсыпать. А так зараза эта невовремя, помру, и все.

Она, всхлипнув, завыла в голос.

— Отворот? — не понял Эрик.

— Ну да, — успокоилась Свея так же стремительно, как и разрыдалась. — Отворот. Чтобы твоя пустоцветка тебя забыла. Видно же, что она тебя приворожила, какой дурак по доброй воле будет с бабой, которая старше. Да еще не родит… И подействовало же!

Слуга снова дернулся. Эрик выставил ладонь, призывая его помолчать. Все это очень ему не нравилось.

— Почему ты думаешь, что подействовало? — осторожно поинтересовался он.

Свея улыбнулась, взгляд ее стал бархатным.

— Так ты сам сказал, что не придет, если ее позвать. Значит, плевать ей на тебя теперь. Значит, подействовало. А он говорил — не меньше трех раз, на третий подействует.

— Кто — «он».

— Он велел никому не рассказывать. Вот, заговоренные. — Она залезла в карман, раскрыла ладонь. Эрик в ужасе уставился на зернышки клещевины.

— На жаровню бросить, обязательно ночью или под утро, — продолжала Свея. — Когда твоя блядь спит в шатре с благородными, а тебя рядом нет. Благородным вреда не будет, они же приворотами не балуются. И мне тоже вреда не будет.

Совсем никакого вреда не будет… Эрик смотрел на зерна остановившимся взглядом, уже не видя, а внутри разгоралась ярость, выплескивалась в кровь, застилала мир алой пеленой, заставляла стискиваться челюсти и сжиматься кулаки. Он загнал ее глубже, чтобы не прорвалась в голосе. Нельзя пугать девчонку. А там, не замечая, продолжала.

— Как бросишь, обязательно сперва у Творца помощи попросить, а потом наговор прочитать. Как же там было?.. А, какая теперь разница! — Она махнула рукой. — И так три ночи подряд. Чтобы все наговоры-заговоры рассеялись. Чтобы та девка, которая заговаривала, от того, на кого заговор наводила, отвернулась. И ни за что никому не говорить, иначе не подействует…

Старик запрокинул голову, словно хотел завыть, закрыл лицо ладонями, явно все поняв. Да уж, глупость порой бывает смертельной.

— А оно, вон, сразу, подействовало, — девушка захихикала, смех перешел в кашель. — Только поздно. Вот помру, и все… И госпожа помрет. И господин…

Она закрыла глаза и откинулась на колесо, явно собираясь заснуть.

— Кто «он»?! — встряхнул ее Эрик, с трудом подавляя желание трясти ее, пока не скажет. — Кто тебе это дал?

— Ну что ты пристал, — капризно протянула Свея. — Будешь таким занудой, я с тобой спать не лягу, хоть на коленях проси.

— Кто? — повторил Эрик. Потянулся к плетению — подчинить разум и заставить говорить. Не вышло. Твою ж…

Старик, стоявший в стороне, отвел руки от лица и, сжав кулаки, шагнул к дочери.

— Да Бруни же! Кхе… Он… Кхе… Он умный. И доб… рый.

Девушка закашлялась, разинула рот, как рыба, вытаращила глаза и начала хватать воздух. Изо рта пошла пена, лицо посинело. Свея схватилась за горло, за грудь, судорожно располосовала платье и кожу под ним.

Эрик в который раз потянулся к плетениям, бессильно выругался — опять ничего не вышло. Продолжая хрипеть и царапать грудь, Свея повалилась набок. Забилась в судорогах, выкашливая кровавую пену. И, наконец, затихла, глядя в пространство остановившимися глазами.

Эрик скрежетнул зубами, медленно выпрямился. Старик метнулся к дочери, обнял ее и принялся баюкать в объятиях, качать, как маленькую. Плечи его беззвучно вздрагивали.

Умный. И добрый.

Сирота, выросший в приюте после смерти матери. Слишком хорошо знающий о том, как наследуется дар. Никогда не знавший отца, о котором «незачем» спрашивать. Представления не имеющий о том, где его братья или сестры — потому что у матери он был один. И вовсе не гулящей девкой она была. Одаренной. Которая может позволить себе родить ребенка и вырастить его одна. Вот только смерть не щадит и одаренных. Парень попал в приют… все могло бы обернуться по-другому, если бы дар все же проявился, пусть и поздно. Не повезло.

Интересно, мать ему перед смертью подсказала, что делать? Или парень сам сообразил, что если свести на тот свет родителя и его жену, можно заявить права на наследство? Впрочем, неважно.

— Я ничего не слышал, — произнес слуга, раскачивающийся туда-сюда. — Ничего не слышал.

Его дочь после смерти ославят не только шлюхой, но и убийцей. Он останется без места. Он будет отпираться до последнего. А доказательств нет. И рассказать больше некому.

Бруни, это с самого начала был Бруни! Как невовремя Фолки влез со своим выстрелом! Как некстати Хаук спросил, зачем тот собирался убить одаренного. Фолки действительно собирался убить его. Только в поединке, а не исподтишка. А Эрик, положившись на то, что под плетением не лгут, удовольствовался его ответом, не вдаваясь в подробности.

Так просто, передавая лошадь из рук у руки, огладить ее по спине, поправить чепрак, ненароком сунув под него колючку. А и заметят — ничего не докажут, за одежду зацепилась. Выпорют, на худой конец. В первый, что ли, раз?

Так просто, увидев яркие цветы и зная их свойства, завести разговор о том, что здесь, мол, все не так, как дома. Цветочки, вон… Девушки любят цветочки…

Эрик вдохнул, медленно выдохнул.

— Прости. Да упокоит Творец ее душу.

Старик закрыл лицо руками.

— Простите, господин. Моя дочь уже заплатила за все, что натворила.

А та оговорка, когда оруженосец выдал чистильщикам настоящее имя Эрика? В самом ли деле просто сглупил? Или, наоборот, услышал, что того называют чужим именем, понял, что между одаренным и чистильщиками что-то происходит и решил попробовать, вдруг да получится подгадить? Это же так просто…

Поймать змею в поле посложнее: для этого нужна ловкость и смелость. Но если получится — никто не спросит, чего оруженосец крутится у сумки одаренного. Он у шатра господина крутится, как и положено. А что сумку взял — мало ли, послали за чем. Или попросили присмотреть…

Так просто «ошибиться», отступить в сторону, зная, что удар, предназначенный тебе, обрушится на того, кто за тобой. Впрочем, здесь Эрик не исключал и настоящую оплошность — не так-то просто сориентироваться в первом настоящем бою. Он, помнится, вообще особо не соображал, что происходит — только успевал отбиваться.

И, наконец, так просто наплести дурочке с три короба. А три раза, которые якобы нужно поджечь отворот — для того, чтобы молчала после первого. Ведь до второго она точно не доживет. И Свея молчала бы, если бы не мак, заставивший ее перепутать видения с явью.

К слову, а не придумала ли она про Бруни? Парень ведь всерьез был влюблен в госпожу, под плетением не лгут. Потому ведь Эрик тогда и прекратил расспросы. В Хаука Бруни действительно не стрелял, а Адела… Эрик горько рассмеялся, не обращая внимания на старика. Когда речь идет о больших деньгах и титуле, страсти можно и подвинуть в сторону. Или убедить себя, что эта женщина все равно никогда не будет твоей — что очень недалеко от правды, а значит, чего жалеть ту, что не смогла оценить тебя по достоинству, предпочтя старика? Противоположность любви — равнодушие, а вовсе не ненависть, в ненависть она превращается слишком уж часто.

Как Бруни узнал, кто его отец? Да как угодно. Мать рассказала. Старые письма или дневники. Если уж он решился требовать наследства после смерти Хаука, доказательства наверняка должны быть. И едва ли поддельные — Эрик знал, сколько стоит подделать доказательства происхождения так, чтобы комар носа не подточил. Разориться впору, а у пацана, только-только выбравшегося из приюта, и вовсе таких денег быть не может. Так что свидетельства настоящие.

Только теперь они Бруни не пригодятся.

Эрик мотнул головой, отгоняя дурноту. Нет сил плести? Да и плевать. Меч всегда при нем. Парень, помнится, просил дать ему пару уроков. Что ж, он получит свои уроки. До конца жизни хватит.

Он бросил взгляд на безмолвного старика, застывшего над телом дочери. И зашагал к шатру Хаука.

Бруни он заметил издалека — тот сидел у входа, скрестив ноги, и разговаривал с… Вигге, да. Эрик не взялся бы сказать, темнеет ли у него в глазах сейчас от бешенства или от усталости. По-хорошему, надо бы сделать вид, будто он ничего не знает — тем более, что старик будет молчать, а признание Свеи точно никто не слышал. Подождать, пока вернутся силы плести. Вылечить Ингрид и остальных. И лишь после этого взять гаденыша за шкирку, допросить, подчинив разум, и пусть Хаук сам решает, что делать со своим… отпрыском.

Только Эрик слишком плохо умел притворяться и лгать. Так что поздно и начинать. К тому же парень хитер и очень быстро соображает. Кто знает, до чего он успеет додуматься, пока Эрик занят больными? Он не сможет быть настороже круглосуточно.

Сейчас дело касалось не только безопасности благородных: Эрик и сам был на волосок от смерти, Ингрид тоже могла умереть, а такое не прощают. Потому к демонам притворство!

Ничего не подозревающий Бруни кивнул, лицо его выражало сочувствие. Вигге что-то спросил, явно колеблясь. Еще несколько слов, кивок. Вигге кивнул в ответ и пошел прочь, оставив оруженосца одного у входа. Тот потянулся к пологу, уже почти откинув его, решил обернуться.

Вздрогнул, увидев Эрика, целеустремленно шагающего к нему.

И потянулся к мечу.


Глава 24


Кто-то ухватил Эрика за плечо. Он стряхнул чужую руку, даже не оглянувшись. Выхватил меч. Еще пара шагов, и он сотрет этого гаденыша в порошок и без плетений. И плевать, что своей цели тот пока не достиг. Ничего не кончено, Эрику еще вытаскивать всех троих отравленных и дальше. А Свею уже никто от престола Творца не вытащит. Никто не вернет дочь старому слуге. Глупая девчонка была вовсе ни в чем не виновата. Разве что на передок слаба — так не убивать же за это?

Вигге, отошедший было по каким-то своим делам, развернулся, вытаращил глаза.

— Что…

— Уйди, — рыкнул Эрик. — Он знает что.

— Ничего я не… — попятился Бруни, мигом выпустив меч. — Он сошел с ума! Я ничего не…

Эрик расхохотался, не сводя глаз с гаденыша. Здорово прикидывается, всех одурачил.

— Ну что ж, пусть будет по-твоему. Я, одаренный Эрик, прозванный Лекарем, говорю, что ты, Бруни, сын…

— Чего разорались? Вы там одурели все, что ли? — высунулся из-за полога Хаук.

Договорить он не успел — Бруни метнулся к нему, зайдя за спину, и приставил нож к горлу.

Эрик бросился навстречу — успеть, перехватить! — остановился в трех шагах.

— Можешь не договаривать, одаренный, — ухмыльнулся Бруни. — А и договоришь — плевать.

Хаук ругнулся, попытался дернуться — острие прокололо кожу, потекли алые капли.

— Не дергайся. — Оруженосец снова оскалился, глядя на Эрика. — А ты — назад. Три шага. А вызов можешь и договорить, я не такой дурак, как Фолки. Только дурак сойдется с одаренным один на… Назад, я сказал!

Эрик медленно отступил. Потянулся к плетениям — без толку. Твою же мать, до чего же все не вовремя! Сам дурак. Надо было сдержаться. Надо было сделать вид… Да пропади оно все пропадом, когда ему удавалось сдерживаться?!

— А на ваши представления о чести мне плевать. Они только для равных. А я — никто. — Бруни зыркнул в сторону Вигге. — Ты! — сюда, к одаренному, чтобы я видел!

Бруни сдвинулся чуть назад и в сторону, отходя от полога — так, чтобы за спиной у него была стенка шатра, а перед глазами — пространство лагеря. Сжал плечо Хаука. Эрик видел такой взгляд и раньше. В нем не было страха или сомнений, только ярость и решимость идти до конца, потому с парнем лучше не шутить, любой неосторожный шаг будет стоит Хауку жизни.

— Ты. Скажи своим людям, чтобы не рыпались, если хочешь жить.

Хаук, бледный — хотя явно не от страха, а от того, что немочь еще не отступила — помедлил. На перекошенном от гнева лице красные воспаленные глаза светились углями. Жаль, что Бруни не видел его глаз — сбежал бы. Эрик на его месте точно бы сбежал.

— Ну! — крикнул Бруни.

Нет, не сбежал бы. Оруженосец дошел до края и ему теперь море по колено. Жаль. Наворотит дел.

— Делайте, что он говорит, — выдавил Хаук. Негромко добавил: — Ты понимаешь, что обратного пути не будет?

— Как будто он у меня и до того был, — усмехнулся Бруни.

И нож правильно держит, гаденыш. У самой артерии. Короткий укол — и верная смерть.

— Ты мог прийти ко мне и поговорить. — Хаук, кажется, взял себя в руки, и голос его был спокоен. Точно за вином у камина беседовали.

— Поговорить? И что бы я сказал? — Бруни осклабился. — Здравствуй, папочка?

Эрик, пользуясь моментом, попытался сдвинуться хотя бы на полшага, и был осажен криком:

— Стой, где стоишь!

— Да я-то стою, — пожал он плечами. — А Хаук долго не простоит благодаря кое-кому. И что ты будешь делать, когда останешься без живого щита?

— Не останусь. Мне нужна лошадь. Быстрый подойдет. Мои вещи, пошлите за ними кого-нибудь из слуг. И деньги. Половина твоей казны. Раз уж не удалось получить все, заберу, что получится.

Как он собирается уйти живым? Рассчитывает, что не погонятся? Не станут стрелять вслед? Уверен, что нога его коня не провалится в сусличью нору? Или он ни на что не рассчитывает, трепыхается головастиком в пересыхающей луже?

Нет, может и уйдет. Эрик на его месте взял бы с собой заложника. Посадить за спину и привязать, точно щит. Пообещав отпустить. А чтобы не усомнились — еще одного на втором коне рядом. Безоружного, само собой. Может и получиться.

— Вигге, выполняй, — негромко сказал Хаук. Добавил: — Почему бы и нет. Там бы разобрались, кто кому кем приходится.

Вигге поклонился и исчез. Будет тянуть время, понял Эрик. Впрочем, вычистить и оседлать коня — это время. А казну и вовсе без господина не тронут. Это хорошо. Может, удастся подобраться ближе. Может, к Ингрид вернется способность плести, она не так пострадала от яда, как остальные. Где она, к слову? Если уж Хаук проснулся от шума и выбрался из шатра, Ингрид и подавно не спит.

— Ага. Разобрались. Прослезился бы и принял в объятья.

Хаук сделал вид, будто не заметил насмешки.

— Твоя мать — Вивека?

Лицо парня вытянулось от удивления, но он быстро взял себя в руки, прищурился.

— Только не говори, что помнишь всех, кому задирал юбки.

— Не всех. Ее помню. Она знает, что ты творишь?

— Знает. У престола Творца, говорят, известны все земные дела.

— Жаль.

— Не верю.

Эрик снова попытался сдвинуться. И снова его остановил окрик.

— Ты же понимаешь, что я тебя найду? — спросил он.

— Не найдешь, — ухмыльнулся Бруни. — Я не дурак, чтобы кровь оставлять. Да ты и искать не будешь. Просто пытаешься выслужиться. Как пес, готовый вилять хвостом каждому, кто бросит кость.

Он втянул воздух сквозь зубы, получилось очень похоже на всхлип.

— Мать тоже верно служила. А когда она умерла от родильной горячки, тот благородный выставил меня из замка вместе с младенцем. И разрешил взять только мою одежду и ее бумаги. Сказал, что выродки не могут оставлять наследство, а потому ничего из вещей матери мне не принадлежит. Так что зря ты ждешь благодарности от благородных. Они будут тебе улыбаться. Опасаться. Иногда даже заискивать. Щедро платить. Но ты все равно останешься для них выродком. Как моя мать. Как я, хоть дара мне и не досталось.

— Ты мог бы прийти ко мне, — сказал Хаук.

— К тебе? В приграничье? В девять лет? — Бруни рассмеялся. Резко оборвал смех. — Я пришел. В твой замок. Не новый, тот… Как-то добрался, сам не знаю, как не сдох по дороге. Брат, вот, сдох…

— Тоже ты помог? — поинтересовался Эрик, сдвигаясь к нему. Четверть шага. Не больше. Может, не заметит, разозлившись. Лишь бы не разозлился настолько, чтобы полоснуть Хаука по горлу, наплевав на последствия… Нет. Он хочет жить. Еще один труп ему не простят. Не выпустят.

— Не я. Я тогда был дураком, верящим, будто родство что-то значит. Я пытался…Но ему нужна была сиська, а где бы я ее взял? В деревнях, что мы проходили, молока не хватало своим детям, куда уж там чужим…

Еще четверть шага…

Бруни неровно вздохнул.

— Но я добрался. До замка. Не в приграничье, конечно. — Он сжал плечо Хаука так, что посинели пальцы. — Твой отец, мой дед, сказал, что он своих-то выблядков давно не считает, а сыновних… пусть сыновья и разбираются. Дескать, если он будет всех их примечать и признавать, замок превратится в приют.

— Ты мог бы прийти ко мне, — повторил Хаук, словно не замечая, как дрожит нож у его горла. — Потом. Скорее всего, я бы тебя признал. Доказательства ведь сохранились?

Эрик невольно попытался найти в них общие черты. Похоже сложены — только Бруни чуть ниже и легче. Явно недоедал в приюте. И раздаться, заматереть не успел. Линия бровей, форма носа. Серые глаза. Разве что волосы у сына — темные, у отца — русые. Линия подбородка… хотя поди тут пойми, это у Бруни юношеская щетина толком лицо не прикрывала, а под бородой Хаука особо и не разглядишь. И все же…

Эрик обозвал себя слепым дурнем. Похожи, очень похожи. Где были его глаза? Все стало бы ясно куда раньше.

— Конечно сохранились. А твоя молодая жена бы обрадовалась, узнав, что ее дети наследовать не будут?

Еще четверть шага.

— Раньше. Когда я вернулся и принял наследство, до того, как женился. Ты уже был в замке тогда. Адела бы не обрадовалась, это верно. Я бы обрадовался.

— Обрадовался бы, — оскалился парень. — Признал. Конечно, как удобно. Когда надо растить, кормить, ночи не спать, учить всему — ты в приграничье и знать ничего не знаешь. А потом раз — и готовый наследник. Взрослый. Образованный: не стыдно и людям показать. И подучить совсем немного — да и то можно людям приказать с ним заниматься, самому не возиться.

Он помолчал.

— Даже если ты сейчас не врешь, пытаясь сохранить жизнь… Когда ты вернулся, было поздно. Если бы вы приняли меня сразу, напуганного, голодного, я был бы благодарен. Я бы, наверное, вас любил. Я хотел, чтобы у меня был хоть кто-то… Хоть кто-то, кому не наплевать. Но всем наплевать. А когда вышел из приюта, решил, что возьму свое сам. То, что принадлежит мне по праву. Не буду ждать.

Он снова втянул воздух сквозь зубы.

— Да что теперь об этом говорить? Поздно.

— Поздно, — подтвердил Хаук.

«Молчи», — взмолился Эрик про себя, понимая, что сейчас услышит. «Только молчи». Бруни, каков бы он ни был, не дурак. Он не оставит за спиной человека, поклявшегося найти его и отомстить — зная, что этот человек слов на ветер не бросает. Придумает, как и не открыться, и убить.

Тем более что сохранить жизнь отцу он не обещал. Хотя что ему это даст теперь? Убийца не может наследовать за убитым… Может. Если за долю от наследства послать с документами подставного человека. Который будет клясться и божиться, что ни о чем не знал. Рассказал, дескать, по пьяни знакомцу, кто ж знал, что тот решит заделаться самозванцем? Говорил про доказательства? Да мало ли что он говорил? Кто те доказательства видел? А у меня, вон, все как полагается, комар носа не подточит. Нет-нет, только принять дела, сам пока остаться не могу, поклялся, знаете ли, служить одному благородному в приграничье… собственно, по дороге туда мы с этим подлецом и встретились. Тот с отрядом господина останавливался на таком-то постоялом дворе, а я со своим. Кто ж знал, что его господин и есть мой настоящий отец, да примет Творец его душу…

Еще четверть шага вперед. Может, все-таки получится… Нельзя ошибиться, он по-прежнему не может плести, а настоями перерезанное горло не излечить. Хотя где-то у него были и иглы, и шелк, и руками Эрик мог работать не хуже, чем плетениями. Нет, все равно нельзя рисковать. Если нож пройдет неудачно, Хаук истечет кровью прежде, чем он поймает концы рассеченной артерии. Руки — это все-таки не плетения…

А соврать можно много чего. Много чего можно придумать так, чтобы никто не подкопался. В худшем случае — откажут в наследовании, и земли уйдут короне. Но если вспомнить, что говорил Гарди — едва ли. Нет, в худшем случае тот, подставной, решит, что делиться незачем. Но тут уж как повезет, не попробуешь — не узнаешь. Да, наверное, можно и найти ниточки, за которые придется дернуть при случае.

Конечно, самому после такого в замке уже не показаться… Но что помешает назначить управляющего и жить себе припеваючи на присылаемые деньги? Какое-то время молодому наследнику будут спускать с рук нарочитое пренебрежение обязанностями, ведь благородный — это не только пиры и охоты, это и война. В любой миг, когда король прикажет. В том же приграничье.

Хотя почему бы и не показаться? Куда пойдут воины после гибели тех, кому присягали? Возвращаться смысла нет, без оплаты-то. Проще договориться, выбрать главного да и остаться в том же приграничье. Найти нового господина, а то и в разбойники податься. Места здесь суровые, отсюда мало кто возвращается.

Только для этого нужно все-таки прикончить Аделу. Хотя нет, зачем? Сама умрет, оставшись без помощи. Нужно прикончить одного не в меру шустрого одаренного…

Хаук, меж тем, вовсе не собирался быть благоразумным.

— Не знаю, будет ли искать тебя Эрик. Но, клянусь, я тебя найду. Сам породил — сам и убью.

Эрик мысленно застонал. Ладно сам он, балбес нетерпеливый, но Хауку-то в его годы сам Творец велел набраться мудрости…

Хотя какая, к демонам, мудрость, когда человек, несколько раз едва не убивший дорогую тебе женщину, держит нож у твоего горла? Сам-то Эрик ровно потому же не смог притвориться, будто ничего не знает. Стоило только вспомнить, как Ингрид — Ингрид, которая бестрепетно встала рядом, ожидая отряд чистильщиков, пришедший, как они думали, за их головами — рыдала, когда он едва не отправился к Творцу, и в глазах темнело от ярости. Хотелось, чтобы неведомый враг кровью заплатил за ее слезы.

— Ну да, за меня же твоя женушка просить не станет… — Бруни перевел взгляд на Вигге, что возвращался к ним, ведя в поводу оседланного коня. — Стой там. А ты, выродок, ступай за казной.

— Даже если стала бы, — сказал Хаук, словно не слыша. — Урок, что преподал мне Фолки, я выучил. Сколько волка ни корми… — добавил еле слышно. — Надеюсь, рука не дрогнет. Все-таки моя кровь…

— Кровь? — зло расхохотался Бруни. — Ложка малафьи! Вот и все, чего стоит эта ваша кровь. — Он зыркнул на Эрика. — Чего стоишь! Я сказал, за казной!

— Я не знаю, где она хранится, — пожал он плечами.

— А ты знаешь? — мотнул он головой в сторону Вигге.

— Знаю.

— Тогда отдай поводья Эрику, и…

Затрещала за его спиной вспоротая мечом ткань шатра. Ингрид скользнула в прореху. Бруни вздрогнул, начав оборачиваться на звук. Эрик, рвя жилы, метнулся к нему. Хаук успел раньше. Поведя плечом, извернулся, точно кот. Перехватил руку, отводя нож от горла. Вывернул запястье. Поймал выпавший из ослабшей кисти клинок. Ударил.

Бруни осел, держась за рукоять, торчащую слева от грудины.

— Не дрогнула, значит, рука.

Целитель, тот, кто привык спасать жизни, в душе Эрика едва не крикнул: «Не трогай!» — но Эрик прикусил язык. Пока клинок закупоривает рану, парень будет жить. Может, дотянет до того времени, как к одаренным вернется способность плести. Может, удастся его вытащить…

Для чего? Для суда и казни?

Оруженосец криво улыбнулся, встретившись с ним взглядом.

— Жаль, что вы попались нам по дороге.

Рванул из груди нож, из раны плеснуло кровью. Парень сел на подломившиеся колени, завалился набок, дернулся пару раз, как бегущий во сне щенок, и затих.

Хаук присел рядом и покачал головой.

— До чего же на мать похож… Я — слепой дурак.

Закрыл глаза мертвому и, пошатываясь, побрел в шатер. Спотыкаясь, точно раненый.

Никто не решился пойти за ним. Ингрид подкралась сзади и положила руку на плечо. Эрик смотрел на Бруни, на кровь, залившую землю, и думал о том, что если бы пару дней назад задал ему вопрос правильно, то и Свея была бы жива, и этот дурак…


Эпилог


Замок стоял у излучины реки, и окружавший его ров фактически был частью стремительного речного потока. Слева, в десятке перестрелов высился лес, по правую руку, как и на том берегу реки — бескрайние поля. Единственная дорога на этом берегу вела к воротам, потом поворачивала и вилась вдоль реки — туда. где у самого горизонта виднелись беленые дома.

Хаук, прищурившись против солнца, оглядел величественные стены замка, одобрительно кивнул. Сжал руку жены.

— Вот мы и дома.

Адела, все еще бледная, но уже уверенно державшаяся в седле, улыбнулась.

— Я постараюсь, чтобы эти стены в самом деле стали нашим домом.

На стенах засуетились, в бойницах появились головы в шлемах. Вигге, повинуясь жесту Хаука, двинул коня на мост, к открытым воротам, требуя управляющего.

Эрик тоже оглядел стены.

— Никогда не жил в замке. Это будет интересно.

— Надеюсь, что нет, — буркнула себе под нос Ингрид.

— Ты права. Давай надеяться вместе. Как там когда-то говорил Альмод? «Живешь в доме какого-нибудь благородного, лечишь его матушке мигрени, а батюшке — подагру, самому варишь самогон, от которого не бывает похмелья, попутно»…

— Только попробуй, — сказала Ингрид.

Эрик расхохотался.

— И не думал.

«Попутно наставляешь рога и в ус не дуешь». В самом деле — и не думал.

Хаук снова огляделся.

— Я бы очень хотел надеяться, что все беды закончились. Только…

Эрик кивнул. Он тоже здорово сомневался, что их с Ингрид надежды на тихую жизнь сбудутся.






Конец



Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Эпилог
  • Teleserial Book