Читать онлайн Милочка Мэгги бесплатно

Бетти Смит
Милочка Мэгги

Betty Smith

Maggie-Now


© Нуянзина М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Глава первая

Юный Патрик Деннис Мур носил самые узкие штаны во всем графстве Килкенни. Он был единственным парнем в деревне, который чистил под ногтями, а пробор в его густых и блестящих черных волосах был самым широким и аккуратным во всей Ирландии — во всяком случае, такая шла молва.

Он жил вдвоем с матерью. Патрик Деннис был последним из тринадцати ее отпрысков. Трое умерли, четверо женились. Еще троих после смерти отца отослали в приют, откуда потом отдали на усыновление или в батраки фермерам, и больше о них не было ни слуху ни духу. Еще один уехал в Австралию, другой — в Дублин. Тот, что уехал в Дублин, женился на протестантке и сменил фамилию на Мортон. С матерью остался только Патрик Деннис.

И в своем последнем чаде, Пэтси Денни, как она его называла, мать души не чаяла. В молодости она рожала как кошка. Вскармливала младенцев огромной грудью, утирала носы фартуком, отвешивала подзатыльники, обнимала и места себе не находила, когда сыновья бросали ее юбку и неуверенно ковыляли прочь. Но стоило им подрасти и перестать отчаянно в ней нуждаться, как она теряла к ним всякий интерес.

Пэтси Денни был последышем. Когда он родился, его матери было уже далеко за сорок. (А отец умер за четыре месяца до его рождения). Обнаружив себя в положении, она испытала благоговейный трепет, не говоря о простом изумлении, потому что уже привыкла считать себя слишком старой для деторождения. Его появление стало для нее священным чудом. Веря, что он — особый дар небес, и понимая, что больше детей у нее уж точно не будет, она излила на него всю материнскую любовь и заботу, в которых отказывала предыдущим сыновьям.

Мать называла его зеницей своего ока. Она не просила его работать и помогать ей. Она работала для него. Она просила только, чтобы он жил. Ей хотелось только одного: пусть он всегда будет с ней, чтобы любоваться на него и обеспечивать ему блага земные.

Именно мать убедила его (и он был этому только рад), что черная работа не для него. Разве не было у него талантов? Как бы не так! Взять хотя бы то, как он отплясывал джигу, с неподвижным туловищем подпрыгивая и выстукивая ногами замысловатые фигуры.

У Пэтси был друг, Малыш Рори. У друга была фидель[1]. С нею Пэтси и Малыш Рори выступали в пабах. Малыш Рори наяривал смычком по струнам, извлекая из фидели неистовую и несвязную мелодию, под которую Пэтси гарцевал, семенил и подпрыгивал. Иногда им кидали медяки. Доля Пэтси была невелика — как раз хватало на своевременное пополнение запаса ярких носовых платков, которые ему нравилось носить на шее, завязывая узлом под левым ухом.

Что поговаривали про Патрика Денниса в деревне? Много плохого и мало хорошего — разве что, как он был нежен с матерью. Это была правда. Мать он любил и относился к ней как к девушке, за которой ему век суждено ухаживать.

Разумеется, возлюбленная у него была. Ей было семнадцать лет. Это была красотка с черными волосами, глазами цвета небесной лазури и угольно-черными ресницами. Она являла собой подтверждение легенды, гласившей, что иногда Господь делал глазки ирландским девочкам грязными пальцами. Девушку звали Мэгги Роуз Шон, и жила она вдвоем с овдовевшей матерью. Мэгги Роуз была красивой и бедной. И матери, чьи сыновья достигли брачного возраста, предостерегали их от нее.

«Что она принесет под венец, кроме своей красоты? Лепесточки с розочки быстро опадут, когда ее муженьку придется взять вместе с дочерью и мать, потому что вдова Шон не станет жить отдельно от своей единственной дочери».

«Нет, сын вдовы старуху к себе не возьмет. Это точно, ведь он у нее констебль в Бруклине, в Америке, и заколачивает прилично. Да только жена того констебля, американка вся из себя, его мать с сестрой ни в грош не ставит. Люди так говорят».

«Нет, сынок, для женитьбы есть попригоднее. Господь Бог послал миру больше женщин, чем мужчин, особенно в нашей деревне, откуда парни уезжают чуть ли не сразу, как их от груди отнимут, чтобы найти работу и кутить напропалую в Дублине или еще где, и оставляют деревенских девиц ни с чем».

Парни слушали, но посматривали на Мэгги Роуз с вожделением, и многим думалось, что содержание ее привязчивой матери было вполне себе сходной ценой за такую красотку.

Но Мэгги Роуз к их намерениям была безучастна. Ее возлюбленным был Патрик Деннис. Он был тем самым, единственным.

Лиззи Мур не особенно волновалась, когда зеница ее ока начала гулять с Мэгги Роуз Шон. Она была уверена в своей материнской власти.

«Зачем это ему жениться, — говорила она, — и становиться второй скрипкой для девицы и третьей — для вдовы, когда у меня он король в доме?»

Кроме того, мать была уверена, что ее Пэтси — слишком большой эгоист и лентяй и слишком боится тяжелой работы, чтобы жениться на беднячке.

«И что она принесет с собой под венец? Ни клочка земли, ни свиньи, ни коровы, ни кошеля с парой золотых монет. Ничего! Ничего, кроме вечно причитающей матери да пачки открыток от братца, бруклинского констебля».

Она распускала про девушку грязные слухи. «Жениться, говорите? И зачем это моему младшенькому жениться на такой штучке? Мужчина женится только за одним, когда не может никак иначе это заполучить. Но уж моему-то парню для такого дела не нужно утруждаться женитьбой — он у меня хорош собой, и все при нем».

Патрик Деннис с Мэгги Роуз были неразлучны и днем, и ночью, кроме, разве что, того времени, когда он трапезничал со своей матерью или выступал в тавернах с Малышом Рори. Вскоре все остальные ухажеры Мэгги Роуз отступились. Пошли разговоры.

«Постыдились бы…»

«Срам-то какой…»

«Если здоровый парень с красивой девкой да неразлей-вода, без греха не обошлось…»

Так судачили те, кто засиживался в тавернах. А деревенские бабы, скрестив руки на груди и поджав губы, многозначительно кивали, соглашаясь, что если эта парочка до сих пор не поженилась, то им точно следовало бы это сделать, да поскорее.

Во всем этом не было ни капли правды. Мэгги Роуз была девушка честная и добропорядочная и ходила в церковь. Но до ее матери в конце концов дошли пересуды, и миссис Шон пригласила Патрика на ужин, чтобы вывести его на чистую воду.

— Сынок, давай-ка поговорим насчет женитьбы.

— Я не против.

— Жениться?

— Поговорить.

— Уж поговорить-то ты мастер. И другим даешь повод — вон как судачат про мою единственную дочь, да про твои пакости, да про то, как ты с ней обходишься.

— Я разберусь с любым мужиком, который распускает сплетни про Мэгги Роуз, пусть он хоть великаном окажется.

— Тогда заодно и с приходскими бабами разберись, — мать Мэгги Роуз взяла быка за рога: — Когда ты женишься на моей дочери?

Патрик почувствовал себя в ловушке, и ему стало страшно. Ему захотелось убежать прочь и никогда больше не видеть ни мать, ни дочь. При этом нельзя сказать, что ему не было дела до Мэгги Роуз. Было, и еще какое. Но ему не хотелось жениться под дулом пистолета. Спас его хорошо подвешенный язык:

— Да разве не был бы я самым везучим парнем в мире, если бы мог жениться на Мэгги Роуз и если она согласилась бы за меня пойти? Но я поклялся своей престарелой матери не жениться, покуда та жива. Потому как, кто у нее еще есть в целом свете? Только я — пусть толку от меня чуть. — Он обратился к Мэгги Роуз: — Ведь тебе же не нужен парень, который жесток к собственной матери, правда?

Опустив глаза долу, она молча помотала головой: «Нет».

— Разве сын, который плохо обращается с матерью, не будет плохо обращаться с женой? Ничего хорошего из этого не выйдет. Подумай о бедных детях — слепых и увечных, — которыми Господь наказал бы нас, если бы я нарушил свое обещание бедной престарелой матери.

Он вытер глаз уголком пурпурного носового платка, завязанного узлом под левым ухом.

— Но пока ты дожидаешься смерти своей бедной престарелой матери, — заметила вдова Шон, — а стареть она будет долго и запросто доживет лет до ста, — моя Мэгги Роуз теряет возможности с другими парнями.

— Верно, верно, — простонал Пэтси, — у меня нет права стоять у нее на пути. — Он повернулся к плачущей девушке:

— Наша разлука разбивает мне сердце, милая моя Мэгги Роуз. Но разве твоя матушка не права? Я не буду стоять между тобой и каким-нибудь достойным человеком. Я должен с тобой распрощаться.

К своему собственному изумлению, Пэтси разрыдался. «Я настолько хороший притворщик или я правда ее люблю?»

Пэтси выбежал прочь из дома. Мэгги Роуз побежала за ним по тропинке, рыдая и зовя его по имени. Он повернулся и дождался ее. Она усыпала его лицо поцелуями и уткнулась мокрой от слез щекой ему в шею.

— Дорогой, не бросай меня, — всхлипывала Мэгги Роуз. — Я буду ждать тебя вечно, потому что никто другой мне не нужен. Я подожду, пока твоя мать умрет. И пусть это случится как можно позже, потому что я знаю, как ты ее любишь, и мне не хочется, чтобы ты горевал. Только не бросай меня. Не бросай меня, потому что я очень тебя люблю.

Все вернулось на круги своя. Пэтси по-прежнему ухаживал за Мэгги Роуз, и это приносило ему еще больше удовольствия, потому что он знал, что не рискует своей свободой. Конечно, он собирался когда-нибудь на ней жениться, может быть. Но пока…

Мать торжествовала. Она заявила подружкам:

— Они с матерью на пару пытались хитростью заставить моего сына жениться, и, насколько я знаю, не без причины. Может быть. Может быть, — многозначительно изрекла она. — Но даже если и так, мой Пэтси Денни к тому не причастен. С такими девками никогда не знаешь наверняка, это мог быть кто угодно.

Малыш Рори заявил Пэтси Денни, что тот везунчик.

— Разве не потому ты не идешь с девчонкой к священнику, что у ее старой коровы-матери нет мужа, а у милашки — живого отца, чтобы отбивную из тебя сделать? Нигде в мире такой свободной любви нет, вот что я тебе скажу. Даже в Америке, где свободы завались.

На душе у Пэтси было неспокойно. «Разве не должен я защитить ее от всех этих грязных сплетен, — думал он, — и отправиться с ней в церковь? Еще бы. Но разве не стану я полным ничтожеством, если женюсь на Мэгги Роуз только потому, что ее старуха мне так приказала?»

Миссис Шон то и дело подстерегала парня, интересуясь здоровьем его «дорогой матушки». «Как твоя матушка поживает?» — «Да пока ни на что не жалуется, благодарствую, что спросили. Но, — и тут он вздыхал, — стареет она, стареет». — «Так же, как и моя дочь», — горько отвечала вдова.

Вконец обеспокоившись, миссис Шон решила положить этому конец. Она приказала дочери прекратить видеться с Пэтси, или пусть та отправляется в монастырь.

— Я не стану этого делать, — заявила девушка.

— Еще как станешь. Потому что, пока тебе нет восемнадцати, я решаю, что тебе делать.

— Не заставляй меня, матушка. Иначе я… — Она запнулась, не находя подходящего слова. — Я буду вести себя с ним так, как ведут себя с мужчинами плохие девушки, на которых потом не женятся.

— Такими разговорами ты разбиваешь мне сердце и роешь могилу. А ведь ты была такой умницей, пока тебя не развратил этот подлец! Ты же каждое утро в церковь ходила, причащалась…

Миссис Шон лила слезы и причитала изо дня в день. Когда стало ясно, что толку от этого мало, она послала за Берти-метельщиком и по совместительству деревенским писарем. Берти принес с собой книгу «Послания на любой случай». Письма, полностью соответствующего случаю вдовы, в ней не оказалось. Самым подходящим было «Послание к члену семьи за море с известием о кончине близкого родственника». Берти сказал, что скопирует его и «подгонит», заменив слово «кончина» на «положение моей дочери» везде, где встречается «кончина», и «мой высокочтимый троюродный дед Тадеуш» на «мой высокочтимый сын Тимоти».

Аккуратно адресовав письмо «Констеблю Тимоти Шону, Полицейское управление, Бруклин, США», Берти поставил на оборотной стороне конверта свой фирменный росчерк.

Глава вторая

Констебль Тимоти (Рыжий Верзила) Шон сидел в гостиной своей квартиры в Восточном Нью-Йорке. Его участок находился в районе улицы Бауэри на Манхэттене, но жил он в Бруклине, потому что, по его словам, ему нравилось жить в деревне и потому что его жена хотела жить рядом с матерью. Каждый вечер дорога домой занимала у него больше двух часов. Ему приходилось путешествовать на пароме, извозчике и пешком.

Теперь, когда рабочий день подошел к концу, он сидел у себя в гостиной в нательной фуфайке и отпаривал свои бедные ноги в лохани горячей воды с растворенной в ней «английской солью». Жесткие рыжие волоски у него на груди пробивались сквозь фуфайку, словно ржавая трава, жаждущая солнца.

— Почему ты не паришь ноги на кухне, чтобы поберечь ковер в гостиной? — спросила Лотти, его жена-американка ирландских кровей. Каждый вечер она задавала ему один и тот же вопрос.

— Потому что мой дом — моя крепость, — каждый вечер он давал на него один и тот же ответ.

Он оглядел гостиную своего замка. На узких окнах, выходивших на улицу, висели тюлевые занавески. Они были покрыты копотью, но накрахмалены. Между окнами стоял табурет, подделка под китайский. Он служил подставкой для каучуконосного фикуса в глазированном зеленом горшке. На кончике полураспустившегося верхнего листка у фикуса всегда белела капля каучука. Каминную полку из фальшивого мрамора над камином из фальшивого оникса украшал аляповатый ламбрекен с бахромой. На каминной полке лежала на боку фарфоровая мопсиха с лежащими в ряд четырьмя щенятами, навеки застывшими в акте поглощения материнского молока.

— У нас снова завелись клопы, — заметила жена, чтобы поддержать разговор.

— И откуда эти паразиты ползут?

— От соседей сверху. Они всегда ползут от соседей сверху. И тараканы тоже от них.

— Ну, скажем, в Букингемском дворце клопы тоже водятся, — Тимоти понюхал воздух. — Что у нас на ужин?

— Сегодня на ужин вареная солонина с капустой — весь день ушел на стирку.

— Если мне что-то и нравится, так это твоя солонина с капустой.

— Так идем ужинать?

— Обожди, — он вытащил ногу из лохани и посмотрел на закапавшую с нее воду. — Нет пока. Ноги еще не готовы.

Тимоти был доволен. Он с любовью посмотрел на жену. Она начесывала прядь волос — натягивала один волосок и взбивала остальные в спутанный ком вдоль него.

Тимоти гордился женой. Как бы она ни утруждалась работой по дому или заботами об их сыне, она всегда принаряжалась к его приходу. Влезала в корсет и привязывала турнюр (без которого прекрасно могла обойтись) и прикалывала к корсажу кружевное жабо (без которого тоже прекрасно могла обойтись). Турнюр с жабо добавляли ей пышности, а Рыжий Верзила любил пышнотелых.

Ее пепельно-белокурые волосы вились волнами и укладывались высоко надо лбом в «помпадур» с валиком внутри. Именно так она укладывала волосы, когда он впервые ее встретил, и за десять лет ни на йоту свою прическу не изменила.

Итак, Рыжий Верзила сидел у себя в гостиной, довольный жизнью, парил ноги и старался ни о чем особо не думать. Лотти складывала полотенца, напевая себе под нос песенку мороженщика:

…в одном я уверена буду,
Есть что-то в его ремесле,
Что снижает его температуру.

— А где Уидди? — спросил Тимоти.

— Он у мамы. Сегодня ужинает с ней.

— С чего это вдруг?

— Да вот, мама взяла его с собой к мяснику, а в лавке на бочке развесили неосвежеванных кроликов. Ну ты представляешь. В общем, Уидди захотелось кроличью лапку на счастье, а мясник ее одну продавать отказался, поэтому маме пришлось купить целого кролика, а одной ей его не съесть, поэтому Уидди ужинает с ней.

Лотти встала, подошла к мужу и провела пальцами по остаткам его рыжих кудрей.

— Почему ты сразу не сказала?

Тимоти шлепнул ее по заду. Раз сына дома не было, он решил, что можно повольничать. Он вытащил из лохани одну ногу. Она походила на ногу мумии.

— Вот что, Тимми. Суши-ка ноги и спускайся к Майку, выпей пинту пива, а потом поедим.

— Так и сделаю.

Тимми явно что-то беспокоило.

— Но сначала… Сегодня я получил письмо. Оно пришло в участок. — Он застыл на месте, потянулся рукой за спину и вытащил из заднего кармана конверт.

— От кого?

— От матери.

— И чего ей еще нужно?

— Еще? Разве после ее последнего письма не пять лет прошло?

— Что она пишет?

— Не знаю. Я собирался прочитать вместе с тобой.

— Ой, Тимми, да будет тебе. Ты мог прочитать его в участке.

— У нас с тобой секретов нет.

— Знаю. Потому-то мы и живем душа в душу.

— Из Ирландии, — он повертел конверт в руках. — Графство Килкенни.

Голос у Тимоти стал мечтательным:

— Ах, Лотти, я прямо вижу все это перед собой, поля, луга и все такое. И матушкину дерновую хибару, у которой с крыши вечно сдувало тростник, и глиняный очаг, и черный котел на печной полке, и тощую корову с костлявыми курами, и картошку, которую мы выковыривали из земли…

«И, — подумала Лотти без горечи, — свою мамашу, которая раз в месяц выходит на порог и тянет руку за письмом с десятью долларами, что он ей посылает, а от нее с его сестрицей не дождешься ни „да“, ни „нет“, ни „иди к черту“».

Тимми продолжал грезить вслух:

— …И гулянки по деревне, и девицы без корсетов, которые подворачивали подол, чтобы было видно красную нижнюю юбку, с волосами, развевающимися на ветру… — Он вздохнул. — Вот так-то. И я не вернулся бы туда и за миллион долларов.

— Ты будешь читать письмо, — его жену слегка задело упоминание девиц без корсетов, — или повесишь его в рамку?

Тимоти распечатал конверт и прочитал:

— «Высокочтимый сын, я беру в руки перо, чтобы составить сие скорбное послание…»

— Матушка не умеет ни читать, ни писать, — пояснил он.

— Давай дальше! — с недоверием воскликнула Лотти.

— Это написал метельщик Берти. Бьюсь об заклад, он все еще жив! Надо же, ему сейчас должно быть уже лет семьдесят… нет, восемьдесят…

— Будешь читать или повесишь в рамку?

Тимоти принялся читать дальше:

— «…и сообщить тебе, высокочтимый сын, скорбную весть: тот, кто некогда был с нами и занимал возлюбленное место в сердцах наших и кто был всеми весьма почитаем, откликнулся на призыв Всевышнего и пребывает ныне в положении».

— Кто-то умер, упокой, Господи, его душу?

— Пока никто. Дай дочитать.

— «О, лучше бы, высокочтимый сын, нам обоим почить вечным сном на церковном погосте, чем выносить горесть ее положения».

Рыжий Верзила остановился, чтобы смахнуть набежавшую слезу и умоляюще взглянуть на жену.

— Тимми, милый, прочитай его сам, а мне потом расскажешь.

Тимми пробормотал себе под нос еще несколько строк и внезапно испустил звериный рык и выпрямился, все еще стоя в лохани во весь рост.

— В чем дело? — закричала Лотти. — Милый, что случилось?

— Подонок! — проревел Тимоти. — Грязный подонок! — Он вышел из лохани и принялся расхаживать взад-вперед по гостиной, а Лотти забегала следом за ним с полотенцем в руках.

— Ах, сестренка! Сестренка моя, — стенал он.

Лотти пыталась успокоить мужа.

— Тимми, дорогой, мы все когда-нибудь умрем.

— Она не умерла. Но уж лучше бы умерла.

— Как так, милый?

— Потому что подонок по имени… — Тимоти сверился с письмом, — П. Д. Мур, эсквайр, опозорил ее имя и теперь отказывается на ней жениться, — он несколько раз громко всхлипнул.

— Присядь, — уговаривала Лотти, — я вытру тебе ноги, они у тебя, бедные, совсем устали.

Лотти опустилась перед мужем на колени и насухо промокнула его сморщенные от воды ноги. Тимоти рыдал, пока жена не закончила с полотенцем. Потом сжал руку в кулак и потряс им под потолком:

— Я поеду в Ирландию и с Божьей помощью все кишки ему выпущу.

Глава третья

В таверне было полно дыма, людей и пахло теплым разлитым пивом. Скрипка Малыша Рори надрывалась вовсю, и Пэтси Денни отплясывал джигу что было мочи. Был шумный субботний вечер. Дверь распахнулась, и в таверну вошел высокий рыжеволосый незнакомец. Впрочем, рыжеволосым его назвать можно было весьма условно, потому что он был почти полностью лыс, но на месте выпавших волос кожа отливала ржавчиной. Толпа любителей эля у барной стойки расступилась, чтобы пропустить его, и снова сомкнулась у него за спиной, словно впитав его в себя.

Малыш Рори увидел вошедшего, и ирландская интуиция подсказала ему, что то был старший брат Мэгги Роуз, который приехал прямиком из Бруклина выпустить кишки Патрику Деннису. Он так перепугался, что даже не подумал предупредить Пэтси. Ноты «Ирландской прачки» улетучились у него из памяти, а пальцы примерзли к струнам. Отчаянно заметавшийся смычок заело на высокой пронзительной ноте. Пэтси подумал, что мелодия заканчивается, и неистово подскочил в воздух, где он обычно щелкал каблуками друг о друга в завершение танца.

— Я еще никогда так высоко не прыгал! — крикнул он своему другу, поднимаясь ввысь.

Прыжок Пэтси и вправду был невероятным. Он взлетал все выше и выше, практически не оттолкнувшись ногами, и завис в воздухе. На секунду он ощутил себя крылатым ангелом, а потом озадачился, почему это штаны вдруг стали ему тесны. И тогда он понял.

Тимоти (Рыжий Верзила) Шон выскользнул из толпы у барной стойки и в ту же секунду, как Пэтси подпрыгнул в воздух, с ловкостью акробата схватил его одной рукой за промежность, а другой — за шиворот, придав его прыжку дополнительное ускорение. Как Берти-метельщик, которому случилось при этом присутствовать, позже написал в письме клиенту-сплетнику: «Вся веселость прекратила быть, и воцарилось молчание».

Рыжий Верзила держал Пэтси в воздухе и тряс, словно тряпичную куклу. Всю дорогу в каюте третьего класса он репетировал речь, которую планировал произнести в качестве прелюдии к взбучке, но начисто ее позабыл, поэтому ему пришлось импровизировать.

— Грязное ничтожество! — заявил он во всеуслышание. — Я покажу тебе, как разбивать единственное сердце моей единственной матери и… (тут он пару раз тряхнул Пэтси) позорить имя моей меньшой сестры. Мартышка цирковая! Тварь болотная!

— Что значит «тварь болотная»? — выдохнул Пэтси, испуганный, но оскорбленный. — Да я в жизни торфа не резал.

Наконец Рыжий Верзила опустил Пэтси наземь и отвесил ему несколько знатных тумаков. Закончив, он швырнул его к выходу и отряхнул руки.

— И не забудь, женишок, запас у меня всегда найдется.

Патрик Деннис, пятясь, вышел из таверны. Он не хотел испытывать судьбу и получить пинок под зад.

* * *

На следующий день, в воскресенье, Пэтси, напуганный и пристыженный, вместе с матерью отправился к мессе. Там он увидел свою возлюбленную, зажатую между самодовольно улыбавшейся матерью и здоровяком-братом. Пэтси уперся взглядом в широкую спину Рыжего Верзилы, и ему стало дурно.

Отец Кроули спустился с алтаря и встал сбоку перед оградой, чтобы зачитать накопившиеся за неделю оглашения. Пэтси пропускал монотонные перекаты его голоса мимо ушей, но тут, словно в кошмаре, от которого нельзя было проснуться, он услышал звук своего имени.

— …еженедельное собрание женской общины. — Священник прокашлялся. — Брак между Маргарет Роуз Шон и Патриком Деннисом Муром — первое оглашение. Требуются ваши молитвы за упокой души…

Лиззи Мур хрипло вскрикнула, словно дикий гусь, сигналящий стае заходить на посадку. По церкви прокатился громкий вздох, и прихожане все как один уставились на Пэтси с матерью. Рыжий Верзила обернулся и одарил Пэтси победной улыбкой. Его губы беззвучно повторили: «Запас у меня всегда найдется».

Пэтси попался и прекрасно это понимал. «Я в ловушке, — стенал он про себя. — И как этот ловкач ухитрился вставить мое имя в список, будто я уже над собой не властен? Все! Через две недели буду навсегда женат».

Мать Пэтси тихо всхлипывала в подол нижней юбки. «Утаил от меня, ишь. Мой сын — лжец. Пошел с девкой к священнику и повинился. А Верзилу Тимми послали, чтобы он был ей заместо отца на венчании, отца-то у нее нет. Ох, пошто сын мой так со мной поступил, ведь последний же он у меня, а как страдала я, рожая его на свет Божий, голова-то у него была, что кочан капусты».

Мать рыдала, а Пэтси было стыдно. Во время последней молитвы он ушел из церкви. Когда он встал, Мэгги Роуз, стоя на коленях, обернулась и почти поддалась порыву последовать за ним, но Рыжий Верзила вернул ее на место.

Пэтси чувствовал себя одиноким и униженным. Он был уверен, что вся деревня уже знает, что брат его возлюбленной надрал ему задницу. Еще до вечера вся деревня узнает, как именно Рыжий Верзила ухитрился заставить священника сделать оглашение, и он, Пэтси Денни, станет посмешищем всего графства.

Пэтси понял — слишком поздно, — что он любит Мэгги Роуз и никогда не полюбит другую. Почему, ну почему он не женился на ней, когда их любовь была юна и свежа — когда ее еще не подпортили скандалы, побои и прилюдное унижение?

«Такое терпеть нельзя, — решил Пэтси. — Лучше уж умереть — или уехать в Америку…»

Америка!

Пэтси слышал, что пароходная компания оплачивала желающим проезд до Америки и находила там работу. Милях в десяти от деревни Пэтси была маленькая контора, где агент ливерпульской пароходной компании все это устраивал. Пробираясь домой кружным путем, Пэтси почти присвистывал.

Когда Пэтси вернулся домой, мать с ним не разговаривала. Она выложила на постель свое выходное черное платье и пару черных чулок, которые берегла уже двадцать лет. Взяв коробочку с затвердевшим гуталином, она чистила свои черные туфли. Пэтси попытался разговорить ее, болтая о пустяках. Но она не отвечала, пока он не спросил напрямик:

— Матушка, ты куда-то собираешься?

— И куда же мне теперь собираться, когда меня так ославили, что в деревню носа не показать? Нет, я готовлю хорошее платье, хочу, чтобы меня в нем похоронили.

— Бог даст, этого еще много лет не случится.

— Случится, еще как. Вот женишься, и в тот же день увидишь меня в гробу.

— Не заставляй меня тебя хоронить, — взмолился Пэтси.

— Заставишь меня тебя женить, тут же и похоронишь. — Мать истово начищала туфлю, надетую на свободную руку.

— Я никогда не женюсь, покуда ты жива.

— Как бы не так. «Никогда не женюсь» — как же, а оглашение в церкви про кого было?!

Пэтси потребовался час, чтобы убедить мать, что оглашение было сделано без его ведома и согласия. Она отказывалась ему верить, пока он не рассказал про побои, полученные от Рыжего Верзилы.

— Значит, он тебя избил, бедный мой мальчик, а ты сказал, что упал с велосипеда.

— Мне стыдно было рассказывать.

— И он тебя еще не раз поколотит, пока ты не скажешь «согласен».

— Да я раньше умру!

— Не умрешь ты ни раньше, ни позже. Тебя заставят на ней жениться.

— Не заставят, если уеду в Америку.

— И бросишь меня, как твои братья?

— Это ненадолго. Я пошлю за тобой до конца года.

— Ни за кем ты не пошлешь. Останешься здесь, со мной. Умри, если тебе того надобно. Но не женись и не бросай меня.

— Умереть непросто, и да простит меня Господь за то, что я так сказал, но на уме у меня того нет совсем. Я останусь, дорогая матушка, женюсь на Мэгги Роуз и не оберусь срама в графстве до конца своих дней, но мне плевать, потому что я ее люблю.

— Это все слова.

— Я так и сделаю.

Мать закрыла гуталиновую жестянку крышкой.

— Через год, говоришь? Ты за мной пошлешь?

— Клянусь.

— Значит, оно к лучшему, — она убрала гуталин. — Поезжай в Америку, найди мне жилье, и я к тебе перееду.

* * *

На следующее утро Пэтси проехал на велосипеде десять миль до соседней деревни. Щеголь из Ливерпуля, агент пароходной компании, избавил Патрика Денниса Мура от лишних хлопот. Переезд был забронирован, и все было бесплатно — до поры до времени.

Разумеется, со временем Пэтси должен был выплатить полную стоимость билета, но и тут не было ничего сложного. В Америке его ждала работа. Некий Майкл Мориарити, — по мнению щеголя, он был лорд-мэром Бруклина или кем-то вроде того, — будет платить Пэтси целых пять долларов в неделю и предоставит комнату и пансион. И все это за что? Да за просто так. За уход за парой дорогих ему упряжных лошадей.

Пэтси решительно пообещал выплатить деньги за переезд. Щеголь заверил, что по-иному и не выйдет. Раз в неделю будет приходить человек из отделения пароходной компании в Бруклине и забирать два доллара из его жалованья, пока билет не будет оплачен. Пэтси согласился со щеголем в том, что остальные три доллара — это целое состояние, хоть в Америке, хоть в другом месте.

Пэтси поставил на бумаге подпись.

— В путешествии тебе понадобятся наличные деньги, — заметил щеголь.

— Черт побери, неужто компания и наличные на проезд выдает?

— Это вряд ли. Но у тебя есть велосипед. Когда уедешь, он больше тебе не понадобится. Готов избавить тебя от такой обузы за два фунта. Во вторник, когда отходит дилижанс на порт Ков, приезжай на нем, и я его заберу, а ты получишь банкноты.

Рыжий Верзила был недоволен. Мать с сестрой всегда находили, в чем его упрекнуть. Мэгги Роуз не выказывала ни намека на благодарность. Она заявила брату, что ненавидит его, потому что он избил ее возлюбленного и осрамил его и ее вместе с ним на всю деревню.

— Теперь он меня бросит, — рыдала Мэгги Роуз.

— Только через мой труп, — клялся Рыжий Верзила.

— Зачем ты встрял промеж нас? — всхлипывала она. — Я была согласна ждать, пока его мать помрет. Зачем ты ославил его на все графство?

— Любой, — горько заметил Верзила, — кто женится на такой язве, как ты, — будь его мать жива или мертва, — ославлен, и хуже ему уже не будет.

Тимми тут же пожалел о сказанном.

— Прости, Мэгги Роуз, мои слова, я погорячился.

У Тимми начало ломить в левом виске, — верный признак того, что он слишком много думает. «Прости меня, Господи, если я зря так поступил с тем парнем, который меня знать не знает, и задал ему взбучку, и дал его имя священнику, чтобы тот огласил его вместе с именем моей сестры».

Рыжему Верзиле не понравилось, как мать приняла свадебный подарок, который передала с ним Лотти. Это была пара наволочек, обвязанных по краю крючком. Миссис Шон заявила, что лен был грубым и что Лотти перепутала рисунок в середине одной из сторон.

— Ничего подобного, — громогласно заявил он. — Моя Лотти все делает на совесть.

— Ох, никудышная из нее, верно, хозяйка, сынок, — вздохнула вдова.

— Матушка, побойся Бога!..

— Еще раз повысишь на меня голос, — прервала она его, — и мало тебе не покажется. И рост не поможет!

«Дева Мария, — молился про себя Тимми, — не дай мне выйти из себя, ведь я здесь всего ничего пробуду — с матушкой, которая меня родила, и меньшой сестрицей».

В следующее воскресенье Пэтси с матерью договорились притвориться, что ничего не имеют против женитьбы. Когда священник огласил брак во второй раз и прихожане повернулись, чтобы позлорадствовать, миссис Мур с любезным поклоном им улыбнулась, а Пэтси одарил семейство Шон нежной улыбкой. Это вызвало всеобщее замешательство. После мессы прихожане сбились в кучки перед церковью и принялись обеспокоенно перешептываться. «Что же вдруг случилось? — спрашивали они друг у друга. — Он все-таки женится на девчонке?» Все испытывали огромное разочарование. Рыжий Верзила расслабился и подобрел. В конце концов он все сделал правильно.

* * *

Два дня спустя Патрик Деннис закинул за спину самодельный вещевой мешок из грубого льна. В нем лежали все его пожитки: шесть цветных носовых платков, сменная рубашка и пара шерстяных носков, связанных любящей матушкой.

— Так ты пошлешь за мной до конца года? — спросила мать в десятый раз.

— Обещаю, матушка.

— Поклянись!

Пэтси поклялся на маленьком молитвеннике в черном кожаном переплете, который она подарила ему на первое причастие.

— Да умереть мне на месте, если я не пошлю за тобой до конца года. Господь мне свидетель.

— Аминь, — сказала мать, засовывая молитвенник в его вещевой мешок.

Перед тем как сесть на велосипед, Пэтси еще раз оглянулся вокруг. На бархатные, зеленые, пологие холмы… голубое небо с легкими белыми облаками и розовые дикие розы, цеплявшиеся за ветхую серую каменную стену вокруг дома.

Ему не хотелось уезжать — не хотелось, и все тут. Но его закружил вихрь событий, дело было сделано, и уехать было легче, чем остаться.

Пэтси приплясывал от нетерпения, пока мать опрыскивала велосипед и его самого святой водой и торжественно прикалывала ему к нательной фуфайке значок со святым Христофором[2]. Когда с этим было покончено, он взлетел на велосипед одним махом. Прощальным напутствием матери было:

— Не приведи Господь, сынок, чтобы ее аспид-братец поймал тебя, пока ты бежишь из Ирландии.

Пэтси обернулся, чтобы помахать рукой, и покатил из жизни своей матушки и из Ирландии — навсегда.

Глава четвертая

Патрик Деннис Мур стоял на американской земле, которую когда-то заменили на сланцевую мостовую. Его первым впечатлением от Америки было то, что половина населения Нового Света разъезжала на велосипедах.

«Здесь их точно даром раздают с фунтом чая в придачу, иначе откуда у всех этих людей на них деньги?»

Пэтси стоял на обочине с котомкой за спиной и сжимал в руке бумажку с адресом Мориарити. «Спроси у полицейского, — наставлял его один из попутчиков по трюму. — Обязательно обратись к нему „констебль“, и он скажет тебе, как сесть на паром до Бруклина». Пэтси увидел полицейского на другой стороне улицы, но поток транспорта поверг его в такое замешательство, что он не знал, как перейти дорогу.

Мимо тарахтели огромные телеги с пивом, причем на некоторые требовалось по шесть першеронов, громыхали по металлическим рельсам конки. Ползла похоронная процессия, состоявшая из катафалка, открытой повозки, полной венков, и десяти экипажей со скорбящими. Покойник, судя по всему преуспевший в жизни, и после смерти обладал достаточной важностью, чтобы на десять минут парализовать движение.

Мужчины с длинными, патриархального вида бородами толкали двухколесные тачки, груженные то фруктами, то каким-нибудь хламом. На повозках с хламом имелись колокольчики, подвешенные на натянутый поперек кожаный ремешок. Колокольчики издавали жуткую какофонию, тонущую в джунглях прочих звуков. Доносившиеся со всех сторон ругательства, в основном в адрес бородачей, были явно необходимы, чтобы все эти участники транспортного потока не остановились окончательно.

Движению мешали снующие туда-сюда велосипеды. Ездоки раздражали всех нервным перезвоном велосипедных звонков. Они постоянно оглядывались через плечо, из-за чего велосипеды мотало из стороны в сторону.

Под звон колокола громыхала телега с пожарным расчетом, от копыт запряженных в нее лошадей отлетали искры. Пэтси в изумлении пялился на пятнистую собаку, бежавшую под пожарной телегой, каким-то чудом избегая смерти в бешеной мясорубке колес.

Нервные, холеные лошади тянули хэнсом-кэбы[3], лакированные двуколки на рессорах и отполированные экипажи с откинувшимися на подушки элегантно одетыми господами и дамами.

Полицейский на противоположной стороне улицы уходил все дальше. Пэтси испугался, что потеряет его, и сделал попытку перейти дорогу. Что тут началось! Свистки засвистели, колокола зазвонили, гонги загремели, кучера разразились бранью, лошади встали на дыбы, какой-то мужчина свалился с пенни-фартинга[4]. На Пэтси заорали:

— Салабон окаянный, убирайся с дороги! — Таково было первое приветствие Пэтси от Нового Света.

— Уши прочисть, грязный Мик[5]! — заорал итальянец, разносчик рыбы.

Таково было первое полученное Пэтси наставление.

А его первый бесплатный американский совет был получен от мальчишки-газетчика, словно сошедшего со страниц Горацио Элджера[6], и звучал так: «Езжай туда, откуда приехал, чего зеваешь».

Пэтси с позором бежал обратно на тротуар. «Со временем я освою этот язык, потому что он очень похож на английский», — решил он про себя.

К обочине тротуара, где стоял Пэтси, из дорожного бедлама выбрался хэнсом-кэб. Кучер сидел высоко наверху, позади пассажирских мест. Разумеется, он был обладателем красного носа и помятого цилиндра.

— Кэб, сэр?

Пэтси с поспешностью и благодарностью протянул вверх карточку с бруклинским адресом Мориарити.

— Дедуля, не подбросите меня до этого места?

— Совсем до него не подброшу, сынок, сэр. Лошади не умеют плавать. Но я довезу тебя до пристани, а там ты сядешь на паром.

— Как мне тогда забраться в вашу повозку? Или у вас найдется местечко наверху, чтобы я мог рассмотреть город?

— Давай сначала посмотрим, какого цвета твои деньжата, — заявил кучер.

Пэтси показал ему однофунтовую банкноту.

— Фальшивка! — выдохнул тот. — Не, так не пойдет, мил человек. Считай, что тебе повезло, что я не сдал тебя полицейским. — Он стеганул лошадь кнутом и встроился обратно в поток уличного движения.

К Пэтси подошел деловитый парень с пачкой бумаг в руке, который уже давно за ним наблюдал.

— Ваше имя? — выпалил он, бросив на Пэтси проницательный взгляд.

— Патрик Деннис Мур, — послушно ответил Пэтси.

Парень полистал бумаги.

— И вы направляетесь?..

Пэтси подал ему карточку. Парень прочитал имя и адрес.

— Ах да, — он вытащил из пачки документ. — Вот он. Фух!

Парень вытер лицо рукой:

— Я думал, вы потерялись. Я везде вас ищу с тех пор, как причалил корабль.

— Так вы меня знаете? — изумился Пэтси.

— Я знаю, кто вы такой. Я тоже работаю на мистера Мориарити, — парень протянул ему руку. Вне себя от радости, Пэтси поспешил ее пожать.

— Вот еще что, мистер Мур, — голос парня зазвучал умоляюще, — пожалуйста, не говорите мистеру Мориарити, что я поздно вас встретил. Он меня уволит.

— Про меня разное болтают, — великодушно ответил Пэтси, — но доносчиком я никогда не был.

— Как только я вас увидел, — заявил парень, — я тут же понял, что вы — честный человек. Так, — продолжал строчить он, — где ваш багаж?

— Все, что у меня есть, — у меня за спиной.

— Я освобожу вас от этой ноши.

— Я сам понесу. Там ничего тяжелого.

Парень посмотрел в документ.

— Мистеру Муру, — прочитал он вслух, — необходимо оказать всяческое внимание. Ты понесешь его багаж… — парень пожал плечами и бодро заявил: — Приказ босса.

Пэтси отдал ему вещевой мешок. Парень скатал его и сунул под мышку.

— В путь, к вашему новому дому в Америке.

Парень со знанием дела перевел Пэтси через дорогу.

— Я посажу вас на конку, и она довезет вас до паромной пристани. Там сядете на паром и, когда тот остановится, сойдете, и мистер Мориарити будет ждать вас там в своем экипаже, чтобы отвезти домой.

— Я так вам обязан… — начал было Пэтси.

— Не благодарите меня, мистер Мур. Это моя работа. Итак! — Он окинул улицу быстрым взглядом. — У вас есть деньги?

Пэтси тут же сощурился.

— Я имею в виду на конку и паром? — быстро добавил парень.

— Ну-у… — осторожно протянул Пэтси.

— Тогда вот, что, — парень протянул Пэтси четыре монеты по пять центов. — Этого хватит, чтобы добраться до Бруклина, и еще на пиво останется.

Пэтси устыдился своих подозрений.

— У меня есть две банкноты, но возчик заявил, что они фальшивые.

— Покажите-ка.

Пэтси отдал парню банкноты, он тщательно их изучил.

— Да эти купюры все равно что золото! — с негодованием воскликнул он. — Только вам нужно обменять их на американские деньги. — Он снова зыркнул по сторонам. — Подождите! Я забегу в одно место и обменяю. Всего на минуту. Сейчас вернусь.

Парень метнулся в качающиеся двери ближайшего бара. Через минуту он не вернулся. Пэтси все больше одолевало дурное предчувствие. Он подождал еще несколько минут. Потом он вошел в бар.

Внутри никого не было, кроме человека за барной стойкой. Это был высокий грузный мужчина с длинными усами и волосами торчком. От бармена словно шел густой пар из запаха мокрых опилок, прогорклого пива и промозглой кладбищенской сырости.

— Да? — изрек бармен.

— Где тот человек, который только что сюда зашел? Тот, который собирался обменять мои фунты?

— No Mann ist hier[7], — заявил бармен.

— Я видел, как он вошел. Он сказал мне подождать.

— Пшел фонн! — зевнул здоровяк.

— Никуда я не пойду, пока мне не вернут мои фунты.

До Пэтси донесся тихий скрип, и он увидел, как в глубине бара едва заметно притворилась дверь.

— Он там! — Пэтси рванул к двери.

Но бармен оказался быстрее. Грузное телосложение не помешало ему ловко перемахнуть через стойку, опершись на нее одной рукой. В свободной руке у него была страшного вида дубинка.

— Фон! Убирайся фон из моего бара! — проревел бармен. — Du Gottverdammten Ire![8]

Пэтси успел как раз вовремя. Дубинка опустилась на одну из качавшихся на петлях дверей и разнесла ее в щепки. Пэтси вздрогнул и метнулся за угол.

Бродя по незнакомым улицам, Пэтси потерял счет времени. Его сердце разрывалось от тоски по родной ирландской деревне. Он был потерян и напуган. У него не было ни единого друга, и он не знал, куда идти. Это было в сто раз хуже, чем потеряться в огромном дремучем лесу. В лесу можно было бы присесть и отдохнуть. На улице же присесть и отдохнуть было негде.

Блуждая, Пэтси оказался в пустынном переулке и увидел человека в белой спецовке, толкавшего перед собой тележку с торчавшими из нее метлой и совковой лопатой. Сняв кепку, Пэтси приблизился к уборщику.

— Сэр, не подскажете ли мне, зеленому иммигранту, — смиренно произнес он, — как добраться до этой деревни?

— Конечно, зеленок, — любезно ответил уборщик. — Вот что тебе надо сделать, — и он дал ему четкую инструкцию.

Чтобы добраться до Бушвик-авеню в Бруклине, Пэтси потребовалось шесть часов, три конки, паром и несколько миль пешком. Он стоял у подножия высокого крыльца и дивился великолепию, на его взгляд, трехэтажного, с вестибюлем и цокольным этажом особняка из бурого песчаника с красными геранями в вазонах на стойках перил. Пэтси поднялся на крыльцо. Рядом с дверью была белая фарфоровая табличка. В центре таблички находилась черная кнопка. Подпись под кнопкой гласила: «Звоните». Пэтси посмотрел по сторонам, но нигде не смог найти шнура, за который нужно было потянуть, чтобы позвонить в звонок. Он нашел выход — постучал по матовому стеклу входной двери. Несколько минут спустя пышногрудая девица открыла дверь, оглядела Пэтси и заявила:

— Нам ничего не нужно.

Из темноты в глубине дома раздался сладчайший в мире голос:

— Бидди, кто там?

— Торговец, мисс Мэри… развелось тут этих бродяг.

— Я разберусь.

Из темноты вышла девушка, и сердце Пэтси екнуло от разочарования, когда он увидел, что сладчайший в мире голос сочетался, по меркам самого Патрика, с самыми невзрачными в мире лицом и фигурой.

— Я приехал из графства Килкенни.

— Ах! — девушка всплеснула руками, и ее лицо осветилось самой очаровательной в мире улыбкой. — Вы, стало быть, тот самый парень. Входите же.

Пэтси проследовал за ней в дом под вздохи собственного сердца: «Ах, если бы Господь потрудился еще чуток после того, как создал ее голос и улыбку!»

— Папа, здесь тот парень из Ирландии.

Пэтси стоял на кумачово-красном ковре и разглядывал темную комнату. Окна были убраны тюлем из брюссельского кружева и темно-бордовыми бархатными шторами, подхваченными золотым шнуром, зеленые бархатные портьеры, свисавшие с украшенной лепниной арки, ведущей в альков, были раздвинуты и подвязаны по бокам, открывая взору сверкающее пианино и табурет с бархатной обивкой. На пианино стояли фотографии в серебряных рамках, в углу — этажерка с полками, полными вычурных кофейных чашечек, а на подоконнике — горшки с бостонским папоротником. Еще в алькове стояли обитые розово-голубым атласом позолоченные стулья и двухместный диванчик. На стойке лестницы, ведущей на второй этаж, возвышалась статуя арапа. Арап держал над головой кубок, в котором мерцал газовый огонек. Лестничную площадку украшало вогнутое витражное окно овальной формы.

Пэтси подумал, что все это было очень красиво… красиво. Он пообещал себе, что когда-нибудь у него будет похожий дом. «А пока у меня нет своего, я с удовольствием поживу здесь».

В комнату вошел Мориарити и шумно приветствовал Пэтси. Потом он окриком позвал жену. В комнату суетливо вошла робкая женщина маленького роста.

— Миссис, это наш новый конюх. Парень, это твоя Миссис.

Миссис испуганно кивнула и поспешила удалиться обратно в глубину комнаты.

— А это моя дочь Мэри.

Невзрачная девушка одарила Пэтси очаровательной улыбкой.

— Родилась в Америке, — добавил Мориарити. Он явно гордился дочерью. — Выучилась на учительницу. А это Бидди, кухарка. Она из графства Даун.

Мориарити обратился к Бидди:

— Бидди, птичка моя, Патрик — парень видный. Но не вздумай строить ему глазки, у вас обоих есть работа поважнее.

Пэтси взглянул на пышногрудую Бидди с отвращением, и та неприязненно посмотрела на него в ответ.

«Вот уж где мне точно ничего не надо», — подумал Пэтси.

— Осталось представить тебя моим любимицам, Джесси и Дейзи. А пока вернемся к делу: где твой мешок?

— Его забрал какой-то парень. Он сказал, что работает на вас и что вы ему так приказали. — Пэтси решил, что про два фунта лучше ничего не говорить.

— Он забрал твой мешок?

— Да. Котомку.

— То есть, ты хочешь сказать, что попался на эту старую удочку? — Мориарити расхохотался. — Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Раскаты хохота напугали Миссис. Она в ужасе всплеснула руками и торопливо удалилась прочь из комнаты.

— Ха-ха-ха! Мне будет о чем рассказать парням.

— Ну же, папа, не смейся, — возразила Мэри Мориарити. — Вспомни, ведь с тобой случилось то же самое. Только тот человек назвался двоюродным братом твоего дяди. И он забрал твой сундук. И все твои деньги, кстати.

Пэтси бросил на нее благодарный взгляд.

«А она добрая. Хотя у невзрачных женщин всегда натура такая».

— Кхе-кхе! — прокашлялся Босс. — Верно. Так и было. Но верно и то, что сундук был старый и лежало в нем одно старье. Мэри, спустись с Бидди на кухню и проследи, чтобы она накормила парня горячим ужином.

Женщины вышли.

— А теперь, Патрик, мальчик мой, покажу тебе твою комнату.

Пэтси повернулся и направился в сторону лестницы.

— Не туда, — рассмеялся Босс. — Через двор. Иди за мной.

Чтобы выйти во двор, им потребовалось пройти через вестибюль на первом этаже. Пэтси услышал, как Мэри и Бидди разговаривали на кухне.

— Горячий ужин ему, накося! Холодным обойдется! Вот уж надо мне готовить среди ночи этому ирландишке, который едва на берег успел сойти.

— Ну же, Бидди, — возражал нежный голос Мэри. — Не называй его так. Тебе же не нравилось, когда пять лет назад, когда ты только приехала, тебя тоже называли ирландишкой.

«Ах, что за чудесная девушка, — подумал Пэтси. — Но такая невзрачная. Жалко-то как!»

Пэтси представили двум кобылам и показали ему лестницу к помещению над конюшней.

— Твой новый дом наверху. Места там немного, зато будешь как у Христа за пазухой, ха-ха. А теперь давай-ка ужинай и ложись спать. До завтра у тебя выходной.

Пэтси залез наверх и зажег лампу. Он оглядел свое королевство. Это была маленькая комнатка с одним окном. Обстановка состояла из походной койки, стула, кухонного стола с лампой и трех гвоздей на стене для одежды и полотенца.

«Чисто келья монастырская. Похоже, в Америке лошадям живется лучше, чем нам, честным иммигрантам. Разве я родился, чтобы стать прислугой? Нет! Эх, — вздохнул Пэтси, — видно, Господь мне это предназначил, раз он меня сюда прислал».

Пэтси уснул, но проснулся посреди ночи. Его охватила паника оттого, что он не знал, где находится. Скособочившись, он прошел через комнату к лампе.

«Как странно, что корабль все еще качается, разве я утром не сошел на берег?»

Пэтси нащупал стол и зажег лампу. И оглядел свою крошечную комнатку.

«Это не сон, — сказал он себе. — Вот он я, совсем один среди чужих. Ни матушки, ни зазнобы, ни моего друга, Малыша Рори.

Сегодня со мной много чего случилось. Но с этих пор всякий, кто посмеет сунуть нос в мою жизнь, дорого за это заплатит. Это говорю я, Патрик Деннис Мур».

Глава пятая

Майк Мориарити, которого все называли Босс, был грузным, краснолицым толстяком с большим пивным животом и длинными усами. Он носил волосы с проседью на прямой пробор с густыми накладками по обе стороны, отчего с виду казалось, что у него на голове примостилась парочка черно-серых голубей. Одевался он в черный суконный костюм с белым жилетом, который выглядел так, словно никогда еще не был совершенно чистым, даже когда был новым. Живот делила надвое цепочка для часов со звеньями, которые вполне сгодились бы и для собачьей. В углу рта у него постоянно была зажата сигара концом вверх. Выходя на улицу, он надевал котелок с квадратной тульей, надвинув его на один глаз так, что поля почти касались задранного кверху конца сигары. Он выглядел карикатурой на подручного из Таммани-холла[9].

Он и был подручным из Таммани-холла.

Молли, его жена, которую все называли «Миссис», была личностью крайне незаметной. Она была крошечного роста, всего четыре фута десять дюймов[10], и весила восемьдесят фунтов[11]. Она была всегда чем-нибудь напугана, и дни напролет сновала по дому с этажа на этаж.

Мэри Мориарити, если бы не ее доброта, вполне могла бы пройти по жизни совершенно незаметно для окружающих. Лицо у нее было некрасивым. Для женщины она была слишком высокого роста и при этом не обладала женственными формами. Когда она говорила или улыбалась, ее невзрачность скрадывалась. К сожалению, она не отличалась разговорчивостью и улыбалась редко.

К кобылам Пэтси испытывал отвращение. Когда он мыл их или чистил скребницей и лошадиная кожа перекатывалась складками у него под рукой, его передергивало от гадливости. Он терпеть не мог жесткие лошадиные ресницы. Он не понимал, зачем для овса и сена им нужны такие большие желтые зубы. Ему были противны лошадиные лодыжки, которые казались слишком тонкими для их тяжелых туш. А когда ему приходилось вплетать красную ленту в жесткий хвост, тычась лицом в лошадиный зад, загораживавший ему белый свет, на его глаза наворачивались слезы унижения.

Пэтси ненавидел навоз, который ему приходилось каждый день собирать и раскидывать во дворе под кустами бульденежа[12], так как Миссис сообщила ему с испугом в лице, что так нужно делать обязательно, потому что куски навоза для кустов — все равно что чистое золото, и от него цветы приобретут снежно-голубой оттенок.

Пэтси должен был каждый день выгуливать лошадей, чтобы те не застаивались, — по четыре раза обходить с ними вокруг квартала. На эту прогулку ему приходилось надевать фартук с нагрудником, сшитый из матрасного тика. Как же он ненавидел тот фартук!

В первый раз прогулка оказалась полна происшествий. За ним увязалась сбежавшая с уроков пацанва, орущая «Мик!», «Салабон!» и «Застегни-ка платье на спинке!». Правда, им это быстро надоело, и они убежали.

Прямо на Пэтси мчалась карета «скорой помощи». Чтобы не быть раздавленным, ему пришлось вместе с лошадьми забраться на тротуар. Сзади, облокотившись на натянутый вдоль длинного борта ремень, сидел интерн или доктор. Пэтси уставился на фуражку на помпадуре. Он никогда раньше не видел доктора-женщину. Потом подошел полицейский и устроил ему выволочку за то, что тот забрался с лошадьми на тротуар.

— Еще раз такое устроишь, — беззлобно заявил полицейский, — заберу в участок. Вместе с лошадьми.

Уличная проститутка, взявшая выходной, чтобы сходить за покупками, пригласила Пэтси подняться к ней домой, пообещав ему показать свою птичку. Он пунцово покраснел и тут увидел, что она действительно несла с собой коробку только что купленного птичьего корма.

«Так она правда держит у себя птицу, — подумал Пэтси. — Да простят меня святые угодники за то, что я превратно ее понял».

Потом одной из кобыл приспичило справить нужду, и Пэтси пришлось остановиться. Ему было стыдно до смерти. Из ниоткуда тут же появился дворник с тачкой, метлой и совковой лопатой.

— Добрый день, уважаемый, — заискивающе обратился к нему Пэтси.

— Сукин сын! — горько ответил дворник, принимаясь за дело.

Уводя лошадей, Пэтси думал: «Он точно имел в виду кобылу, потому что никто на свете не посмел бы так меня обозвать и ничем за это не поплатиться».

У Пэтси были и другие обязанности. Он должен был каждый день подметать тротуар и крыльцо и подчищать граблями двор. Каждый вечер он вытаскивал полный мусорный бак на обочину и насаживал мешок с мусором на острый прут в ограде дома. Он выбивал ковры, мыл окна и натягивал на рамы кружевной тюль. Короче говоря, он должен был выполнять распоряжения Хозяйки и прихоти Бидди.

* * *

Каждый день получки к Пэтси заходил представитель пароходной компании, и Пэтси отдавал ему два доллара, о чем тот делал пометку в маленькой черной книжке.

— Всего-то и осталось пятьдесят восемь долларов, — заявил коллектор, забрав первый платеж. — За год все выплатишь.

— Я не хочу оставаться здесь на год. Мне здесь не нравится. Я хочу вернуться в Ирландию.

— Ничто тебе не мешает — через два года.

— Два?..

— Один год — чтобы расплатиться за проезд сюда, и еще год — чтобы заплатить за проезд обратно.

Два года, прежде чем Пэтси смог бы вернуться, или два года, прежде чем он смог бы послать матери деньги на проезд. Нет. Он не мог ждать. Он решил откладывать каждый пенни… С этой целью Пэтси взял у Ван-Клиса, молодого сигарщика-голландца, у которого иногда покупал глиняную трубку ценой в один цент и кисет табака, пустую фанерную коробку из-под сигар. Он прибил крышку гвоздями и сделал в ней прорезь. В эту прорезь он кидал свои сбережения.

Сбережения копились очень медленно. Пэтси не отличался расточительством, и потребностей у него было немного, но всегда нужно было что-то купить. Кроме пятнадцати центов в неделю на глиняные трубки и табак, дважды в неделю ему приходилось тратить по десять центов на бритье у цирюльника. Бритву и ремень для правки он не мог себе позволить. Стрижка раз в месяц стоила двадцать центов. После каждой воскресной мессы пять центов поглощала тарелка для пожертвований. Кроме того, ему нужны были носки, нательный комбинезон, сменная рубашка, воскресный галстук и помада для волос. Вечером по субботам он пропускал кружку-другую пива — не потому, что он был склонен к выпивке. Просто ему нравилось веселье в баре, где горланили песни и время от времени можно было рассчитывать на крупную потасовку. При этом ему удавалось откладывать доллар в неделю.

Мэри доброжелательно спросила Пэтси, получил ли тот вести от матери. Только тогда до него дошло, что прошло уже два месяца, а он так и не написал домой. Он ответил, что нет, не получил, потому что сам еще ни разу не написал. Да, он умеет читать и писать, но никогда не писал писем, потому что дома все его знакомые жили поблизости и в письмах нужды не было. Он не был уверен, что у него получилось бы написать адрес на конверте и выбрать нужную марку.

В тот же вечер Мэри подарила Пэтси коробку писчей бумаги, вставочку для пера, полдюжины перьев и бутылочку чернил. Она сама написала на конверте адрес и наклеила марку. Пэтси написал домой в тот же вечер.

Пэтси написал матери, что может потребоваться два года, прежде чем он сможет вызвать ее к себе. Он предложил ей связаться с ливерпульским агентом, чтобы договориться о плате за проезд и подыскать работу. Он написал: «…У меня здесь отличная квартира…» — и обвел взглядом свою убогую комнатку. «Господи, прости меня за эту ложь».

Пэтси написал матери, что шлет ей в письме американский доллар и что «…молодая хозяйка дома в меня втюрилась… Она сделала мне прекрасный подарок».

На самом деле Пэтси не думал, что Мэри в него втюрилась. Он написал это, зная, что у матери язык без костей и что та точно расскажет об этом Мэгги Роуз, и тогда девушка приревнует и напишет ему. Еще полстраницы хвастливых фраз, и письмо было закончено.

Пэтси ждал ответного письма каждый день. Прошло два месяца, и он уже потерял надежду получить весточку из дома, как однажды вечером Мэри спустилась на кухню, где он ужинал вместе с Бидди, и, улыбаясь, положила рядом с его тарелкой конверт. Письмо было написано Берти-метельщиком.

«Дорогой мой сын, послание твое достигло адресата, и содержимое его принято к сведению. Получила присланный тобою доллар. Твердо надеюсь, что ты будешь и дальше столько присылать. Я известила мисс Шон о твоей новой привязанности. Мисс Шон просит меня передать тебе ее поздравления. Мисс Шон просит меня известить тебя, что она также обзавелась новой привязанностью.

Я вынуждена с благодарностью отклонить твое великодушное предложение присоединиться к тебе в Америке на изложенных тобою условиях. У меня нет желания становиться прислугою, ибо ни одна женщина в нашей благородной семье никогда не шла в услужение. Я желаю остаться здесь, чтобы умереть там, где я родилась, и спать вечным сном рядом с моим дорогим усопшим мужем, твоим отцом.

Прошу передать мой сердечный привет твоему попечителю и наставнику М. Мориарити, эсквайру. За сим прощаюсь, твоя любящая мать Элизабет А. Мур (Г-жа)».

«Она решила, что это всерьез, — подумал Пэтси, — и она считает, что у меня есть зазноба и что я с ней обручился… и теперь она никогда ко мне не приедет». Он опустил голову на руки и всплакнул. Порвалось последнее звено, связывавшее его с Ирландией. «Матушка больше не хочет меня видеть, — рыдал он, — но и Мэгги Роуз она меня отдавать не хочет. А теперь моя возлюбленная завела себе нового хахаля…»

Спустя какое-то время Пэтси вытер глаза, взломал копилку и вынул оттуда полдоллара. Он спустился в бар, выпил десять пятицентовых кружек пива, ввязался в две драки и закусил бесплатной едой, оставшейся от обеда. После всего этого ему стало намного лучше.

Мэри, возвращавшаяся из аптеки, куда она ходила купить кусок кастильского мыла для мытья волос, видела, как Пэтси заходил в бар. Из этого она сделала вывод, что письмо из дома его расстроило. Она решила утром поговорить с ним.

— Патрик, — обратилась к нему наутро Мэри после обмена приветствиями, — тебе, наверное, здесь одиноко — чужая страна, никаких родственников, и нет времени завести друзей.

Немного запинаясь, Мэри поделилась с Пэтси своим предложением:

— Знаешь, в Рокуэе есть места, куда ирландцы ходят потанцевать. У многих графств есть свои танцевальные залы. Я слышала, что у Голуэя, Донегала и Керри точно есть. Может, и у Килкенни тоже? Почему бы тебе не сходить туда в эту субботу? Может, встретишь кого-нибудь из дома.

— Я бы сходил, мисс Мэри, но…

— И купи себе нарядную одежду.

— Я бы купил, только…

— Пойди в лавку Баттермана или Гормана. Ты можешь купить одежду в рассрочку. Почти все рабочие так делают. Нужно внести задаток, а остальное выплачивать по сколько-то в неделю. Назови нашу фамилию для рекомендации.

— Я так и сделаю, мисс Мэри, и я должен вас поблагодарить…

— Не за что, Патрик. Ты слишком молод, чтобы по вечерам сидеть в своей тесной комнате.

Пэтси сделал так, как предложила Мэри. Он купил соломенную шляпу за доллар и пару тупоносых ботинок, которые обошлись ему в два доллара, светлую полосатую рубашку, два целлулоидных воротничка и уже завязанный как надо галстук-бабочку в горошек. Костюм стоил дорого, восемь долларов. Он купил его как раз вовремя. Штаны, в которых он ходил постоянно со времени отъезда из Ирландии, износились до полупрозрачного состояния.

— Мистер, эти брюки отдали вам свое сполна, — выразительно заметил продавец.

Настал субботний вечер, Пэтси приоделся и вызвал в доме маленькую сенсацию. Босс заявил:

— Если мой конюх одевается лучше меня, то одному из нас надо уйти. — Это была типичная шуточка Мориарити.

Мэри подумала: «Какой он молодой! И какой красавец!»

Патрик попробовал сходить в ирландские дансинги в Рокуэе, но не встретил там никого, кто бы ему понравился — или не понравился в достаточной мере, но при этом за вечер у него ушло доллар и сорок центов, поэтому он навсегда отказался от подобного расточительства. В следующий раз Мэри уговорила Пэтси пойти в вечернюю школу, надеясь, что уж там-то он с кем-нибудь подружится. Он сошелся со вспыльчивым коротышкой-ирландцем по прозвищу Мик-Мак, которого ему нравилось задирать, но после того, как в июне занятия закончились, они с ним больше не виделись.

Глава шестая

Пэтси прожил в Америке год. Долг за проезд был полностью выплачен, как и долг за одежду. Он скопил около тридцати долларов. За прошедший год мать написала ему дважды. Оба письма извещали, что его послания получены, и выражали надежду на продолжение денежных поступлений. Она не писала ни про Мэгги Роуз или кого-то еще из его знакомых, ни про жизнь в деревне или свою собственную. Оба письма были скопированы из книги Берти и не содержали никаких личных дополнений.

Пэтси понимал, что ему следовало бы уйти от Мориарити и найти работу получше, но не знал, как за это взяться. Потом он убедил себя, что новая работа могла оказаться еще хуже старой. В конце концов он решил, что лучше смириться с теми недостатками, к которым он привык, чем привыкать к неизвестным. Кроме того, он стал бы в некотором роде скучать по Мэри. Он был ни капли в нее не влюблен, но привык полагаться на ее доброту и отзывчивость.

Кроме того, Бидди становилась, как называл это Пэтси, навязчивой. Она относилась к особому типу женщин — стань он с ней заигрывать, она бы разделала его под орех. Но она с таким же успехом разделала бы его под орех, дай он ей понять, что она не стоит того, чтобы с ней заигрывать.

Однажды после обеда она загнала Пэтси в угол, пытаясь заставить его согласиться с ней в том, что у Тедди Рузвельта вставная челюсть. Пэтси согласен не был, но уже готов был сдаться, чтобы убраться восвояси, когда она внезапно прекратила спор и самыми простецкими словами сделала ему недвусмысленное предложение.

В общем-то Патрик Деннис был не из тех, кто отказывается от подарков судьбы, но он предпочитал, чтобы эти подарки были молоды и свежи, и приятно податливы, а не окованы железом, как Бидди.

— Я не могу этого сделать, — вырвалось у него, — с тобой.

— Значит, думаешь сыскать кого получше, а? — зловеще поинтересовалась она.

— Не в том дело, — примирительно начал Пэтси, — просто такие вещи делают после женитьбы.

«Господи, прости мне эту ложь, — подумал он, — но так я разом выберусь из этой ситуевины».

— И ради этого мне нужно за тебя замуж? — Бидди задохнулась от возмущения. — Да ты последний мужчина на свете, за которого я бы помыслила выйти.

— А кто делал тебе предложение? Как будто мне не найти кого получше…

— Что ты сказал? — рыкнула она.

— Ничего, — поспешил ответить Пэтси. — И прими мои извинения, если все же ляпнул что-то не то. Разумеется, ты стала бы мне отличной женой, ведь ты такая работящая и здоровая…

— О, Пэдди, милый! — Бидди захлопала ресницами.

— Да только, — продолжал он, — мне бы нужна женщина помоложе… не совсем молодуха, конечно, — поспешно добавил он, боясь снова ее оскорбить.

— Ровесница мисс Мэри?

— Я не думаю о ней как о жене.

— И правильно, что не думаешь. Она бы никогда не вышла за конюха.

— Может, ей повезет, и она выйдет за кого похуже, — Пэтси был уязвлен.

— С чего бы это, она на таких, как ты, даже плевать бы не стала!

— А вот и стала бы, — возмущенно заявил Пэтси.

И они продолжили спорить дальше.

* * *

Из-за того, что Бидди все твердила, что Мэри даже плевать на него не станет, и что он недостоин чистить ей башмаки, и еще потому, что Мориарити постоянно предупреждал его не «возыметь идей» насчет его дочери, Пэтси все больше думал о Мэри.

«Мне она не нужна, — думал он, — и, Господь свидетель, я ей тоже ни на что не сдался, и не потому, что я конюх. Здесь не Старый Свет, где конюхи не женятся на господских дочках. Это Америка, где в этом самый шик, как сказал бы Мик-Мак, чтобы бедный работяга женился на хозяйской дочери. А книжки, что она дает мне читать, — там же все про то, как бедный юноша женится на дочери хозяина-богатея и, когда старик играет в ящик, становится владельцем фабрики. — Пэтси вдруг осенило: — А может, она попросила меня прочесть ту книжку, думая, что я пойму намек, женюсь на ней и… Но нет, — решил он, — она не способна на такие женские штучки.

И настолько ли она выше меня, как говорит Бидди? Конечно, образование она получила приличное, до двадцати лет училась в школе на учительницу. А я что? Отходил в школу шесть лет. Но разве я не выучил латынь вдоль и поперек, когда был церковным служкой и святой отец дубасил меня по башке (после мессы, надо отдать ему должное), если я что-нибудь читал неправильно?

Ну играет она на пианино. Но разве мой слух не настолько хорош, чтобы я мог — ну раньше мог — попадать в такт любой мелодии, когда танцевал джигу?

Она богата, а я беден. Это святая правда. Но все деньги ее отца не смогут купить ей то, что у меня есть даром, — молодость. Мне двадцать один, а ей — двадцать семь. А для незамужней это много — почти старость.

Когда я выхожу прогуляться, я мог бы идти под руку с двумя девушками, стоит только пригласить. А бедная мисс Мэри! Уж, верно, у нее никогда не было ухажера. И какая она собой. Милая, да, но эх, какая же невзрачная лицом. Чересчур невзрачная. А фигура ее где? Разве она мне ровня? Я бы солгал самому себе, если бы не считал, что хорош собой, и сегодня перед сном помолюсь о прощении за гордыню о своей наружности».

Итак, Пэтси пришел к заключению: «Она бы ничуть не прогадала, если бы вышла за меня. Но я даже думать об этом не стану, потому что люблю Мэгги Роуз и никогда не смогу полюбить другую. И разве она не ждет меня с любовью в сердце? Это ложь, что она завела другого хахаля. Она бы никого, кроме меня, не смогла полюбить. И, когда я скоплю тысячу долларов, я вернусь. Скажу ей, что ждать больше не надо, и…»

Пэтси продолжал мечтать.

* * *

Шел сентябрь второго года жизни Пэтси в Америке. Поужинав, он сидел на каменной скамье в мощеном приямке, куда открывалась решетчатая дверь столовой в цокольном этаже. Он сидел и курил вечернюю трубку, оттягивая время, когда ему придется вернуться в свою жалкую комнатенку.

Пэтси наблюдал за людьми, снующими вверх и вниз по улице, и присматривался к тем, кто поднимался по ступенькам, чтоб позвонить в дверь Мориарити. Ему вовсе не было интересно. Ему было любопытно.

Вечером по пятницам к двери часто подходили полицейские, в форме и без. Ритуал всегда был один и тот же. Полицейский звонил в звонок. Появлялся Мориарити и протягивал руку. Вместо того чтобы пожать ее, полицейский что-то в нее вкладывал. Босс возвращал какую-то часть в руку полицейского, и тот спускался вниз по ступенькам, приветствуя другого полицейского, который в это же время поднимался наверх.

В конце концов любопытство заставило Пэтси спросить у Бидди, в чем было дело. Его неведение ее потрясло.

— Ты сколько здесь живешь, год, больше? И до сих пор ничего не знаешь? Да это же Босс собирает взятки. С борделей, да. Они не могут работать без взяток. Хозяйки борделей платят полицейским, чтобы те их не арестовывали. А полицейские платят нашему Боссу, чтобы тот не настучал на них Большому Человеку.

— А кто такой этот Большой Человек?

— Тип, который забирает половину взяток, которые Босс собирает с полицейских, которым платят хозяйки борделей.

— Разве Босса не могут за это арестовать?

— А кто его арестует-то?

— Полицейский.

— Не арестует, потому что все полицейские тоже платят взятки, а их-то кому арестовывать?

Однажды вечером в октябре Пэтси сидел на каменной скамье и курил свою глиняную трубку, когда увидел, как на крыльцо взбирается грузный полицейский. Он уже привык к полицейским, но этот был не такой, как все. Этот пришел вечером в среду. Остальные приходили по пятницам.

Высокий полицейский нажал кнопку звонка. Мориарити открыл дверь и протянул руку. Вместо того чтобы что-нибудь в нее положить, полицейский радушно ее пожал. Босс в удивлении отдернул руку и вытер ее о пиджак.

— Простите, — обратился к нему полицейский. — Я живу в Бруклине, но мой участок — на Манхэттене.

Пэтси насторожился. Что-то такое было в этом голосе…

— Тогда какого черта ты делаешь здесь, на моем участке? Хочешь перевестись — иди к инспектору.

— Я пришел справиться о… — Пэтси пропустил остальное, потому что грузный полицейский перешел на шепот. Но он был уверен, что слышал, как прозвучало его имя. — Вот его адрес, — закончил полицейский обычным голосом. Босс перегнулся через крыльцо.

— Эй, парень!

Пэтси посмотрел наверх. Босс молчал. Пэтси поднялся на ноги. Босс продолжал молчать. Пэтси вынул трубку изо рта. Тогда Мориарити заговорил:

— Патрик, здесь офицер хочет с тобой поговорить. Отведи его в свою комнату.

Пэтси торопливо забрался по лестнице на свою антресоль. Пока грузный полицейский, вздыхая и хрипя, влезал следом за ним, он запалил керосиновую лампу. Полицейский снял шлем. Вокруг его лысой головы светился рыжий нимб… Он огляделся, куда бы присесть. У него сильно болели ноги. Но в комнате был только один стул, и он был слишком вежлив, чтобы занять его без приглашения. Наконец Пэтси присел на койку, и здоровяк завладел стулом. И вздохнул с облегчением.

Полицейский представился:

— Я тот, кто отлупил тебя в графстве Килкенни примерно два года назад.

Да, Пэтси уже понял, что это был Рыжий Верзила. И гадал, что ему теперь от него нужно.

— Я себя не ругаю за то, что так с тобой тогда обошелся. Когда я это делал, то считал, что поступаю правильно. И надеюсь, ты зла не держишь, ведь все в конце концов обернулось к лучшему.

Сердце Пэтси подпрыгнуло в груди. Рыжий Верзила сказал, что все обернулось к лучшему. Означало ли это, что Мэгги Роуз вместе со старшим братом приехала в Америку и тот пришел к Пэтси свататься? Да. Именно для этого он и пришел, не иначе. И Пэтси женится на Мэгги Роуз. Да, женится!

— Да. И для тебя, и для моей сестрицы все обернулось к лучшему. У тебя отличная работа, а моя малышка…

Пэтси с нетерпением подался вперед и положил руку Рыжему Верзиле на колено. От счастья он почти потерял дар речи.

— Мэгги Роуз! Где она? Как у нее дела?

— Счастлива, как жаворонок, — добродушно улыбнулся Рыжий. — Она в положении.

— В положении? В каком положении?

— А ты разве не слышал? Она вышла замуж через несколько месяцев после того, как ты уехал.

— Кто… кто вышел замуж? — сдавленно крякнул Пэтси.

— Моя сестрица. Это у ее мужа я твой адрес раздобыл.

— Какого мужа?

— Ее мужа. Ты его знаешь. Помнишь того парня, который продал тебе билет, чтобы ты сбежал от меня в Америку? — рассмеялся Рыжий Верзила. — Я слышал, он малый не промах, дважды в неделю ездил по десять миль на велосипеде, чтобы ее обхаживать.

— Он женился на ней с помощью моего собственного велосипеда? — Пэтси был вконец огорошен. — А деньги-то, которые он мне за него дал, у меня украли.

— Как так? — Рыжий Верзила был в равной степени сбит с толку.

— Так это тот ливерпульский щеголь?

— Ты про велосипед? Понятия не имею, какой он был марки.

— Так, значит, она вышла замуж, — уныло произнес Пэтси.

— Вышла, еще как. И пишет, что счастлива. Ай, это ж я тогда меж вами встрял. Сколько из-за этого девятин[13] прочитал потом! Ай, и почему мы все так на тебя ополчились? И я — больше всех. Но моя матушка изо всех сил постаралась, чтобы заварить всю ту кашу, а твоя матушка, упокой Господи ее душу, не хотела меня слушать…

— Матушка? — прервал его Пэтси. — Ты сказал: «Упокой Господи…»?

Так Пэтси узнал о смерти матери. Это было уже слишком. За несколько минут он узнал, что навсегда потерял и Мэгги Роуз, и мать. Рыжий Верзила продолжал говорить, надеясь смягчить испытанное Пэтси потрясение.

Тимми уверил Пэтси, что его мать умерла не в одиночестве. За несколько месяцев до смерти к ней вернулся старший из ее сыновей, Нили, который уехал в Австралию еще до рождения Пэтси, — его жена умерла, а дети разъехались кто куда или женились.

Пэтси старался сдержать горе. Ему не хотелось, чтобы Рыжий Верзила видел его слезы. Когда сдерживаться стало невмоготу, он извинился перед гостем, сказав, что ему нужно освежиться. Он спустился вниз и сполоснул лицо над лошадиным корытом. Слезы тут же смешивались с водой из крана. Пэтси плакал, и его одолевали тоскливые мысли: «Останься я чуть на подольше, Мэгги Роуз была бы со мной, и теперь, когда матушка умерла, мы могли бы без помех пожениться. Не то чтобы я желал матушкиной смерти. Но если ей все равно это предстояло…»

Он вытер лицо грубым полотенцем, выданным ему в пользование, и опустился на колени перед корытом, чтобы прочитать заупокойную молитву. В темноте конюшни лошади переминались с ноги на ногу, хрустя соломой, и Пэтси был рад соседству этих звуков. Большая рыжая кошка, петляя, направилась к нему, выгнула спину и на секунду прислонилась к его бедру, а потом уселась рядом, подняла лапу и принялась умываться. В компании кошки Пэтси было не так одиноко.

Глава седьмая

После ухода Рыжего Верзилы Пэтси отправился в бар поразмыслить над кружкой пива. Домой он вернулся уже за полночь. Залез к себе на чердак и бросился на койку.

Мэри стояла у окна и видела, как вернулся Пэтси. Накинув халат, она шмыгнула из дома и вскарабкалась по лестнице. Одна из лошадей тихо заржала. Мэри замерла посередине лестницы, боясь, что услышит отец. Но все было спокойно. Она окликнула Пэтси по имени, но тот не ответил. Она вошла в комнату. Пэтси вскочил и зажег лампу. Мэри тут же ее задула. Пэтси был в панике.

— Мисс Мэри, пожалуйста, уходите. Не приведи Господь, отец ваш узнает, что вы в такой поздний час были у меня в спальне.

— Забудь про моего отца. Патрик, пожалуйста, расскажи мне все.

Пэтси покачал головой.

— Плохие новости из Ирландии?

Пэтси молчал.

— Что-то с матушкой?

Пэтси отвернулся.

— Патрик, я твой друг. Расскажи мне о своих неприятностях как другу. Не держи их в себе. Расскажи, Патрик. Тебе станет легче.

Пэтси поддался и начал рассказывать. О детстве, о матери, о Малыше Рори и о Мэгги Роуз. О том, как его отлупил Рыжий Верзила, и о том, как он тайком сбежал из Ирландии, и о том, как в первый же день в Америке у него украли деньги. Потом он рассказал о смерти матери и о замужестве Мэгги Роуз.

Мэри слушала рассказ Пэтси с глазами, полными слез.

— А теперь, — заключил он, — старой жизни конец, а новая, которую я пытаюсь устроить… То есть в этой новой жизни, которую мне все устраивают, нет ничего хорошего. Я больше никого не люблю и не хочу, чтобы кто-нибудь любил меня.

— Патрик, это все неправда. Ты так говоришь, потому что тебе обидно и одиноко в чужой стране.

— Это правда. Я больше никогда никому ничего не дам, но сам возьму у каждого столько, сколько смогу.

Мальчишеский запал Пэтси вызвал у Мэри улыбку.

— Ах, Патрик, да ничего подобного. Ты никогда не сможешь так жить. Зачем, ведь ты так молод и так полон жизни. Ты кому угодно понравишься, если только позволишь людям…

Пэтси вдруг не выдержал и жалобно разрыдался. Мэри участливо раскрыла объятия.

— Патрик, милый, иди ко мне. Иди ко мне.

Мэри стояла перед ним, протянув к нему руки. Свободный пеньюар скрывал отсутствие в ее фигуре женственных изгибов. Распущенные волосы свисали до талии, и в золотистом свете лампы она казалась почти хорошенькой.

Пэтси было так одиноко и так хотелось любви, что он подошел к Мэри. Она крепко обняла его, приговаривая: «Ну же, ну же». Словно мать, утешающая ребенка. «Ну же», — еще раз повторила она. Он обнял ее за талию, а она погладила его по плечу.

— Ну же. Не плачь.

Они обнялись. Но как ни были крепки их объятия, они не сливались в единое целое. Тело Мэри оставалось прямым и напряженным. Оно не знало, как расслабиться рядом с телом Пэтси.

Пэтси вспомнил, как он в последний раз обнимал Мэгги Роуз, как прогибалась под его рукой ее тонкая талия и как выгибались бедра. Он вспомнил тот вечер. Он стоял, поставив ногу на каменную стену, а девушка льнула к нему. Он вспомнил, как его бедро сочеталось с изгибом ее талии и как удобно было его согнутой руке обнимать ее тело.

«Когда девушка с парнем так друг другу подходят, — думал Пэтси, — Господь друг для друга их и создал. Зачем, зачем я покинул свою Мэгги Роуз? — Он вздохнул. — А с этой доброй девушкой, которую я сейчас обнимаю, мы никогда друг другу не подойдем», — грустно решил он.

Пэтси затих, и Мэри решила, что он успокоился.

— Я пойду, — сказала она и замешкалась.

Он поцеловал ее в щеку и посветил лампой, чтобы она смогла спуститься с его чердака.

После того как Мэри проскользнула обратно в дом, Пэтси тоже спустился вниз и постоял во дворе. Прислонившись к стене конюшни, он курил трубку и думал о Мэри — какой она была славной, какой доброй и понимающей. Он чувствовал к ней симпатию. Это было почти как любовь. Но тут его настроение резко изменилось. Из-за куста бульденежа вышла Бидди.

— Вот оно как. Значит, мой красавчик передумал насчет подождать до женитьбы, прежде чем заниматься сам знает чем.

— Бидди, уйди, — устало ответил Пэтси.

— Никуда я не пойду, пока все не выскажу.

Пэтси с отвращением посмотрел на Бидди. По ее спине спускалась толстая коса, извивавшаяся растрепанной черной змеей. Креповое кимоно прикрывало плоть, явно не скованную никакой другой одеждой. Кимоно постоянно подрагивало, словно под ним что-то кипело. Пэтси поморщился.

«Интересно, ей не больно оттого, что у нее все там ходит ходуном без корсета?» — полюбопытствовал про себя Пэтси.

— Я вас видела. Я спала, но начался этот шум, и что мне было делать, кроме как проснуться? Поначалу я решила, что это лошади по сену топчутся. Потом глянула на твое окно и увидела, как вы обжимаетесь перед лампой.

— Иди спи дальше. — Пэтси вытряхнул трубку, постучав ею по каблуку ботинка. Затоптав пару тлевших угольков, он повернулся, чтобы вернуться в свою комнатенку. — Спокойной ночи.

— Послушай-ка! — Бидди повысила голос. — Я донесу Боссу. На вас обоих.

— Расскажешь, — свирепо прошептал Пэтси, — и я донесу Боссу на тебя! Как ты по вечерам в свой выходной четверг работаешь в борделе Мадам Деллы в Гринпойнте.

Бидди с шумом втянула в себя воздух, и ее лицо стало пунцовым, чего не скрыл даже лунный свет.

— Это грязная ложь, — выдохнула она.

— Знаю, — согласился Пэтси. — Но Босс решит, что правда. Разве он не из тех, кому нравится предполагать в людях худшее?

— Вот и проверим! — пригрозила Бидди.

* * *

На следующее утро за завтраком Мэри рассказала родителям о смерти матери Пэтси.

— Значит, он теперь сирота? — спросила Миссис.

— А что такого? — заявил Майк. — Нам тоже однажды предстоит отойти в мир иной. — Он полил стоявшую перед ним овсянку в суповой тарелке сгущенным молоком.

— Папа, Патрик слишком хорош для конюшни. Он не был рожден прислугой. Не мог бы ты использовать свое влияние… положение… чтобы подыскать ему работу получше?

— Ни за что. Я не собираюсь снова проходить через все эти неприятности и обучать нового конюха.

— Тогда по крайней мере позволь ему занять пустую комнату на верхнем этаже. Та комнатенка над конюшней не годится, чтобы в ней жить.

— Еще немного, — пошутил Майк, — и ты захочешь выйти за него замуж.

— Я этого хочу, — тихо ответила Мэри. — И выйду, если он мне предложит.

— Ха-ха-ха! У-ха-ха! Ты — с конюхом! Вот смеху-то. У-ха…

И тут случилось невиданное. Миссис подняла голос в присутствии Босса:

— Не вижу здесь ничего смешного.

Майк аккуратно отложил ложку.

— Что ты сказала? — Голос его предвещал недоброе.

— Ей скоро двадцать восемь. До сих пор никто к ней не сватался.

Мэри поморщилась.

— Поэтому, если этот парень захочет на ней жениться, позволь ему это сделать. Другой возможности у нее может не быть.

— Что ты сказала? — проревел Майк, хватая кольцо для салфетки, словно собираясь запустить им в жену.

Миссис подскочила так быстро, что опрокинула стул.

— Ничего, — прошептала она. — Я ничего не сказала. Прости меня, — и поспешила прочь из комнаты.

— Видишь, что ты наделала? Это все твои дурацкие разговоры за столом. Мать так разнервничалась, что есть не смогла.

— Прости, папа, — тихо ответила Мэри. — Я уже опаздываю на урок.

Мориарити остался наедине с успевшей остыть овсянкой.

Пэтси подметал тротуар. Глянув сквозь тюлевые занавески, Босс увидел, как Мэри остановилась поговорить с конюхом. Разговор был оживленный. Иногда Пэтси кивал, и они обменивались улыбками. На прощание Мэри похлопала его по плечу. Когда она, уходя, обернулась, он помахал ей рукой.

Майк подождал, пока Мэри завернет за угол, и спустился вниз разобраться с Пэтси. Незаметно встав у конюха за спиной, Босс заорал:

— Ты!

Пэтси едва не выронил метлу, и Майку это было приятно.

— Слушай, ты! Знай свое место. Слышишь? Если увижу, что ты набиваешься в друзья к мисс Мэри, будешь иметь дело со мной. Понял?

— Это она хочет со мной дружить. Это мило с ее стороны.

— Я тебе уже говорил: она со всеми мила. Даже с уличными дворнягами. Еще раз повторяю: выброси из головы свои идеи.

— Какие идеи?

— Не воображай, что достоин на ней жениться.

— Такой идеи у меня нет. Но если бы я захотел на ней жениться, а она захотела бы за меня выйти, кому какое дело? Мы бы сами разобрались, ведь мы оба совершеннолетние. Но успокойтесь. О женитьбе я не думаю.

— Рад слышать, — саркастично заявил Майк. — Потому что моя дочь тоже не думает о женитьбе — особенно с конюхом.

— Я не родился конюхом, — тихо сказал Пэтси. — Это вы меня в него превратили. И Мэри…

— Мисс Мэри, — поправил Майк.

— Мэри, — продолжил Пэтси, — не смотрит на меня как на конюха.

— Черта с два! — с издевкой изрек Майк. — Еще скажи, что она тебя любит.

— Да, — тихо ответил Пэтси.

— А ты любишь ее.

Пэтси поколебался с ответом.

— У меня к ней симпатия.

— Симпатия! Симпатия, говоришь, мистер Патрик Деннис Мур! А то, что она — мое единственное дитя и после нашей с Миссис смерти вместе с мужем унаследует всю мою собственность и деньги, к этой симпатии имеет отношение?

— Да. Если мне придется мириться с вами в качестве тестя, клянусь Богом, я заслужу этим и собственность, и деньги.

— Убирайся вон! — взревел Майк. — Убирайся к чертям из моего дома!

— Из конюшни, — поправил Пэтси.

— Ты уволен! Без рекомендаций! Собирай свои манатки и проваливай!

* * *

Пэтси не «собрал манатки» и не «свалил», потому что на следующий день они с Мэри пошли в мэрию и поженились.

Глава восьмая

Из мэрии Пэтси с Мэри прямиком вернулись домой. Миссис расплакалась, потому что у них не было большой церковной свадьбы с венчанием. Но Мэри явно была очень счастлива. Она то и дело посматривала на обручальное кольцо у себя на пальце и улыбалась Пэтси. Патрик Деннис хорохорился, заложив руки в карманы, и скалился на тестя. Бидди подслушивала под дверью, открыв рот от изумления.

Майк Мориарити был единственным, кто вел себя ненормально. Он погрузился в размышления, и впечатление было такое, что его внезапно лишили дара речи. Своим молчанием он действовал жене с дочерью на нервы.

— Папа, ты разве не пожелаешь мне счастья?

— Дай мне глянуть на документ, — вдруг заявил Майк.

Взволнованно, но со счастливым видом Мэри достала из ридикюля свидетельство о браке и протянула отцу. Тот тщательно его изучил.

— Ха! Значит, вас не священник поженил?

— Нет.

— Времени не было… — начал было Пэтси.

— А из мэрии вы сразу пришли домой? — Майк не обратил на Пэтси внимания.

— Конечно, папа.

— Отлично! — Майк повернулся к жене: — Миссис, подай-ка шляпу и пальто.

— Но, Майкл… — начала было она.

— Молчать!

— Я хотела сказать, — робко произнесла Миссис, — что мы могли бы сначала выпить по бокалу вина. Все вместе? Отметить, так сказать?

— Непременно отметим, не волнуйся, — зловеще пообещал он. — Только не то, что ты думаешь.

— Куда ты собрался? — спросила Миссис. И добавила: — Прости, что спрашиваю.

— Я собираюсь прямиком к судье Кронину, чтобы тот аннулировал брак.

— Ты не можешь так поступить! — взвыла жена.

— Еще как могу. Кронин мне должен.

— Я хотела сказать, что они женаты по-настоящему.

— Ничего подобного. Разве ты не слышала, что они сразу после мэрии вернулись домой, нигде не останавливаясь?

— Но…

— Это значит, что брак не был конс… консу… Не был консуммован[14]! — триумфально изрек Майк. И выбежал из дома.

Миссис побежала за ним.

— Майкл, ты не можешь так поступить! — задыхаясь, повторила она, догнав его.

— Не тебе указывать мне, что делать.

— Но что ей делать с ребенком? — причитала Миссис. — Если она будет не замужем?

Майк остановился так неожиданно, что жена налетела на него. Он схватил ее за руку.

— Каким ребенком?

— Мэри и ее мужа.

— Откуда ты знаешь?

— Мне Бидди рассказала.

— А она откуда знает?

— Она видела, как Мэри поднималась к нему в комнату. В ночной рубашке. И как они обнимались и целовались… — Миссис покраснела. — Ну и все остальное. Бидди все видела.

— Почему она мне не сказала?

— Потому что боялась Патрика. Он сказал, что убьет ее, если она расскажет. Но она все равно мне открылась.

Майк побрел обратно, Миссис семенила рядом. Войдя в дом, он отдал ей шляпу и пальто и, не говоря никому ни слова, заперся у себя в кабинете. Оставшись наедине с собой, он уселся за письменный стол, опустил голову на руки и зарыдал.

Майк плакал, потому что все планы, которые он строил насчет дочери, пошли прахом. Когда ей было двадцать, он надеялся, что она выйдет замуж за одного молодого адвоката с прекрасным будущим из числа его знакомых. Но Мэри оказалась слишком робкой, чтобы поддержать адвокатские ухаживания. Теперь тот молодой адвокат был помощником прокурора округа. И однажды мог стать губернатором. А Мориарити-то мечтал, как будет говорить: «Мой зять, губернатор…»

Годы шли, и Майк убедил себя, что его дочь никогда не выйдет замуж. Но в этом были свои преимущества. Он привык рассчитывать на то, что она станет ему опорой в старости, станет заботиться о нем, если жена умрет раньше его. Теперь эта мечта тоже лопнула. Это он и оплакивал.

Однако же в основном Майк плакал, потому что знал, что его дочь отличалась нежностью, добротой и честностью. Она была слишком хороша — слишком хороша! — для такого, как Патрик Деннис Мур. Сердце Майка было почти разбито.

Семейство собралось за ужином. Свадебный пир вышел грустным. Никто не знал, что сказать, и все побаивались Бидди, которая подавала блюда с плохо скрываемым недовольством, гремя тарелками и бормоча себе под нос.

После ужина все поднялись в холодную гостиную. Майк мрачно молчал, а Пэтси с женщинами пытались вести беседу. Миссис попросила Мэри сыграть на пианино. Ей хотелось послушать «Над волнами моря». Мэри ответила, что в комнате слишком холодно и что у нее замерзли пальцы. Тогда отец прервал молчание и попросил сыграть балладу «Молли Мэлоун». Она сыграла припев, только чтобы снискать его расположение, и закрыла пианино.

Все сидели молча. Вечер казался бесконечным. Миссис задремала в кресле. Под глазами Мэри залегли черные тени. Пэтси начал зевать, заразив зевотой Босса. Никто не хотел проявить бестактность, предложив отправиться спать. Наконец. Пэтси взял ситуацию в свои руки. Он встал, потянулся и зевнул.

— Я иду спать. Устал ужасно. — Пэтси протянул руку жене: — Пойдем, Мэри.

Рука об руку молодожены направились к двери.

— Куда это ты ее ведешь? — поинтересовался Майк.

— В свою комнату. Над конюшней.

Майк встал.

— Моя дочь не для того воспитывалась, чтобы спать в конюшне.

— Как и мой муж, — ответила Мэри.

— Майк, — робко заметила Миссис, — неужели в нашем большом доме не найдется комнаты…

— Мы будем спать в моей, — заявила Мэри.

Обе женщины замолчали, ожидая Майковой отповеди. Он промолчал.

Пэтси подошел к Миссис.

— Спокойной ночи, матушка, — он поцеловал ее в щеку.

Та расплылась в улыбке и порывисто, с любовью его обняла.

— Спокойной ночи, — обратился Пэтси к Майку, протягивая руку.

Майк ничего не ответил. Мэри поцеловала мать, подошла к отцу, обняла его за шею и положила голову ему на грудь.

— О, папа, я так счастлива. Пожалуйста, не порти все.

Майк нежно погладил дочь по волосам одной рукой, протянув другую зятю.

— Будь моей девочке хорошим мужем.

* * *

Мэри с Пэтси сочетались церковным браком. Миссис не хотела, чтобы они венчались в приходской церкви. Она сказала, что их семья слишком хорошо известна в округе, и то, что ее дочь выходит замуж без вуали, подружки невесты или венчальной мессы, сочтут «подозрительным».

Пара отправилась в соседний приход в Уильямсбурге, где их повенчал отец Флинн, недавно приехавший молодой священник. Он обошелся с ними очень приветливо.

* * *

Брак Мэри и Пэтси разрушил семейный уклад. Бидди заявила, что прислуживать бывшему слуге, пусть и женившемуся на хозяйской дочке, ниже ее достоинства. Она уволилась, и семейству пришлось привыкать к новой служанке. Потом Миссис с Мэри решили, что члену семьи негоже быть конюхом. Пэтси не возражал. Майку пришлось найти нового конюха, и Пэтси был освобожден от своих грубых и вонючих обязанностей.

Выйдя замуж, Мэри потеряла работу. Замужним женщинам учительствовать в государственных школах не дозволялось. Поэтому Майку приходилось содержать Пэтси и Мэри и вдобавок платить жалованье новому конюху.

Пэтси днями слонялся по дому, смоля глиняную трубку и двумя пальцами наигрывая на пианино собачий вальс. Он был очень нежен с Мэри и учтив со свекровью. Обе женщины души в нем не чаяли.

От внимания Пэтси Миссис расцвела и даже на какое-то время перестала суетиться. Он называл ее Матушка, и это было для нее упоительно. Пэтси перестал обращаться к Майку «сэр». Он обращался к нему «Эй, Босс!», что очень Майка раздражало. Прикрываясь именем жены, Пэтси выпрашивал у Майка то одно, то другое. Майк называл это обиранием до нитки.

— Эй, Босс, моя жена говорит…

— Ты имеешь в виду мою дочь

— Моя жена говорит, что мне нужен новый костюм. Моя жена говорит, что я позорю своего благородного тестя тем, что сверкаю задницей сквозь вытертые штаны и пятками сквозь дыры в подошвах — так что новые башмаки тоже не помешают…

Майк купил Пэтси новую одежду. Если Мэри и знала, что муж использует ее имя для вымогательств, она никогда ни словом об этом не обмолвилась.

— Моя жена…

— Моя дочь…

— Моя жена говорит, что я скоро сам в бабу превращусь, оттого что денно и нощно сижу дома с женщинами. «Будь как мой папенька, — говорит мне жена. — Живи красиво, как мой дорогой папенька, а ведь он целыми днями в мужской компании».

— Моя дочь так не выражается.

— Именно так она и сказала. «Выходи развеяться хоть разок в неделю, сходи с ребятами в бар и пропусти кружечку холодного пивка. Или две».

Босс стал давать Пэтси доллар в неделю на вечер в городе.

* * *

Однажды вечером полгода спустя Босс с Миссис собирались ложиться спать. Она юркнула в двуспальную кровать с латунной рамой и прижалась к стене, стараясь занять как можно меньше места. Майк присел на край, чтобы стянуть с ног высокие ботинки с резиновыми вставками по бокам. От его веса ее пару раз подбросило на матрасе. Майк по уже заведенной привычке принялся жаловаться на зятя.

(Днем, будь то дома или на людях, создавалось впечатление, что миссис Мориарити боится мужа, а тот никогда не разговаривал с ней без крика или сарказма в голосе. Но по ночам, в уединении спальни, в постели, которую они делили вот уже тридцать лет, они превращались в родственные души.)

— Молли, мое терпение на исходе. Как только ребенок родится, пусть он катится ко всем чертям.

— Какой ребенок, Мики?

— Мэри. И этого… — неохотно добавил он.

— Ах, так они ребенка не ждут, — тут же заявила она.

— Но ты же говорила. Ты мне сказала, что Бидди сказала тебе. Она сказала тебе, что видела их за два дня до женитьбы. И что они занимались интимным делом.

— Ох, Мики, ты же знаешь, какая Бидди всегда была лгунья.

Майк ошалело выпрямился с ботинком в руке.

— Так меня обманом заставили признать этот брак! Вот, значит, как этот грязный кукушонок пролез в мое гнездо!

— Мики, читай молитву и ложись спать.

— Мне нужно выдворить его из своего дома, но как?

— Найти ему работу и дать им собственный дом, вот как.

— Гм, Молли, идея неплоха. Завтра обмозгую это дело, — Майк лег в постель: — Ну и где мои четки?

— У тебя под подушкой, как обычно.

Мориарити поднажал на скрытые пружины и, где подмазкой, где шантажом, устроил Пэтси на работу в Санитарное управление. Его спросили, хочет ли он, чтобы его зять занимался вывозом мусора. Майк испытывал искушение сказать «да», но знал, что для Пэтси это было бы уже слишком. Поэтому он устроил его дворником.

Потом Майк подарил дочери с мужем собственный дом.

Среди прочей собственности у Майка был каркасный дом на две семьи в Уильямсбурге, на улице, которая в те времена называлась Юэн-стрит. Он купил его пятнадцать лет назад, внеся пятьсот долларов наличными и оформив первую ипотеку[15] на триста долларов и заем еще на двести. Это было в годы, когда недвижимость еще не подорожала.

В те времена канализация была во дворе, воду носили из общественной колонки на улице, для света жгли керосиновые лампы, а отопление поступало от кухонной плиты и «парадной» печи в гостиной.

В дом недавно провели газ и воду. В маленьком дровяном сарае, примыкавшем к дому, Майк устроил неказистую ванную комнату: там установили маленькую жестяную ванну, обшитую деревом, унитаз и раковину. На втором этаже в чулане при спальне соорудили туалет, а на кухне поставили раковину. Майк выплатил двести долларов по закладной на «обновленный дом». Квартира на втором этаже сдавалась за пятнадцать долларов в месяц, а на первом — за двадцать. То одна, то другая квартира простаивала без жильцов. Попыток выплатить полную тысячу по ипотеке Майк даже не делал. Он просто платил проценты и «обновлял» кредит. Налоги тогда были низкими. Поскольку собственных денег в благоустройство он не вкладывал, первоначально вложенные пятьсот долларов приносили ему неплохой доход.

Вот этот дом Майк и передал дочери с мужем. Подписывая бумаги, он произнес небольшую речь, завершив ее словами: «Теперь он ваш, целиком и полностью».

Ипотека и пустующая без арендаторов квартира на втором этаже тоже целиком и полностью перешли в собственность молодой семьи.

Мэри наняла на день работницу, чтобы та помогла ей с мытьем и уборкой. За время работы учительницей она скопила двести долларов, у Пэтси было почти сто. Они оклеили комнаты в обеих квартирах веселенькими обоями, а деревянные панели покрасили. Мэри было разрешено забрать мебель из своей спальни в родительском доме, а остальную необходимую мебель они с Пэтси купили сами. Она повесила на окна муслиновые занавески и расставила собственноручно расписанные фарфоровые тарелки на полке во всю длину кухонной стены.

Вскоре после переезда Мэри удалось сдать квартиру на втором этаже. Она дала понять Пэтси, что арендная плата предназначалась исключительно на уплату налогов и процентов по ипотеке, а также для погашения основного долга.

Маленький домик нравился Мэри, но Пэтси терпеть его не мог. Для Мэри обустройство собственного гнездышка было великим приключением. Пэтси же намного больше нравился дом из красно-коричневого песчаника на Бушвик-авеню. Ему нравился тот район и нравилось, что — когда он жил там с Мэри — ему не приходилось работать. Свою работу он ненавидел. Почти каждый вечер он заходил к тестю и жаловался на жизнь. Теперь он чаще называл Мэри дочерью Мориарити, а не своей женой.

— Позор, что вашей единственной дочери приходится жить в этой каморке с трубой, которую вы называете домом. Позор, что такая благородная девушка, как ваша дочь, живет с мужем, которому приходится целыми днями грести конский навоз, чтобы ее содержать.

— Прекрати скулить, мальчик мой, — отвечал Мориарити. — Времена сейчас тяжелые, людей увольняют пачками, банки закрываются. Но вот что я тебе скажу: я все разузнал. У государства все в порядке.

— Я это тоже прочел. Во вчерашнем выпуске «Мира».

— Говорят, что начинается паника, — продолжал Мориарити. — Но устроенному человеку вроде тебя до нее дела нет. У тебя есть дом. Его у тебя никто не отнимет. Работаешь в коммунальной службе. Тебя нельзя уволить. Состаришься — получишь пенсию. А когда умрешь, пенсия перейдет твоей жене.

— Упаси Господи! — воскликнул Пэтси.

Он ждал, что Майк поддержит его словом «аминь» или постучит по дереву, но напрасно.

— Ну-ну! Моя дочь забрала свои деньги из банка, как я ей сказал?

— Мы забрали свои деньги. Да.

— Хорошо, потому что сегодня утром ваш банк лопнул.

— У нас на счету было только восемь долларов. Она, то есть мы, на прошлой неделе заплатили проценты и кое-что из налогов, и осталось всего восемь долларов. А вы, — ловко ввернул Пэтси, — вам-то повезло снять свое, прежде чем лопнул ваш банк?

— Снял, как же. И сильно заранее.

— Спорим, там было побольше восьми долларов.

«Ах ты, любопытный проныра», — подумал Майк.

— Ну, состоянием это не назовешь, но достаточно, достаточно. Теперь все в безопасности у меня под матрасом. Если со мной что-нибудь случится, упаси Господи…

Майк помедлил в ожидании. А Пэтси подумал: «На мое „упаси Господи“ он „аминь“ не сказал, так и я ему не скажу».

— Скажи Миссис… — продолжил Майк.

— Вы хотите сказать, моей новой матушке? — прервал его Пэтси.

— Ах ты, ублюдок, — пробормотал Майк себе под нос. — Просто скажи ей, что деньги — в старом носке под матрасом.

Пэтси упрямо продолжал жаловаться:

— С паникой или без паники, с пенсией или без, а грести навоз мне не нравится.

— Это не навсегда. Однажды ты станешь суперинтендантом — будешь стоять на улице в лайковых перчатках и приказывать другим грести навоз. Конечно, ваш дом — не мраморный особняк, но…

— Это еще мало сказано.

— Но это только временно — пока вы с моей дочерью не унаследуете все мое имущество: и мой большой дом, и мой экипаж, и моих прекрасных лошадей, и все мои деньги. И это может случиться раньше, чем вы или я сам думаем. Моя тикалка что-то барахлит в последнее время, — он прижал руку к сердцу.

Пэтси поежился, потому что, говоря про больное сердце, Босс не постучал по дереву. Его потянуло самому постучать по дереву за Мориарити. Но он сдержал порыв. «Пусть аспид сам за себя стучит», — решил он.

Глава девятая

Вышло так, что Пэтси с Мэри не довелось унаследовать Майково состояние. На следующих выборах победила партия реформаторов, и, блюдя предвыборные обещания, новая администрация начала Большую чистку. Сияющий новизной окружной прокурор облачился в начищенные доспехи и пошел на взяточников с кличем «Долой коррупцию!». Взяточники помельче разбежались по норам. Взяточники покрупнее, вроде Мориарити, оказались слишком велики, чтобы спрятаться.

Большой Человек спас свою шкуру, став свидетелем со стороны обвинения. К Майку Мориарити пришли слуги закона и, тряся перед его лицом пачкой бумаг, наложили арест на все его имущество: дом, мебель, конюшню, лошадей, коляску и даже пианино Мэри. Майк пожалел, что не разрешил ей увезти его с собой, но было уже слишком поздно.

Слуги закона взломали дверцу его письменного стола и описали договоры, векселя, акции и облигации. Описали даже пару сберегательных книжек со штампом «счет закрыт». Один из реформаторов, человек в штатском, обнаружил в старом носке под матрасом снятую Майком наличность. В носке оказалось две тысячи долларов мелкими купюрами. Реформатор положил деньги в карман, позабыв выдать Майку расписку. Вероятно, он также позабыл сдать деньги в кассу.

Единственным имуществом, не подлежавшим аресту, оказался дом, переписанный Майком на Мэри с Пэтси, и оплаченный полис страхования жизни на имя Миссис.

Мориарити и еще десятку таких же дельцов было предъявлено обвинение. Обо всем написали в газетах.

Обсуждая предстоящий суд с Мэри, Пэтси заявил:

— Вот то-то же, а то я для твоего отца никогда не был хорош. Он всегда смотрел на меня сверху вниз. Но теперь пришла моя очередь. Вор!

— Ох, Патрик! — Из глаз Мэри катились слезы. — Не называй его так.

Пэтси стало стыдно. «Зачем я говорю ей такие вещи? Никакого удовлетворения это мне не приносит. Чувствую себя, словно Джек-потрошитель какой».

— Ну ладно, Мэри. Кто я такой, чтобы его винить? Разве мой собственный родич в Ирландии не украл однажды свинью? Украл, еще как.

Мэри улыбнулась сквозь слезы и взглянула на него, прижав руки к груди.

— Правда, Патрик? Правда?

— Конечно. Но он не был мне кровным родственником.

* * *

Майку было предъявлено обвинение во взяточничестве и коррупции. Но до суда дело так и не дошло. Прямо перед заседанием у него случился удар, и «тикалка» не выдержала.

* * *

Когда они вернулись с похорон, была почти ночь. Мэри сидела в темноте на кухне. Лицо у нее было бледным и осунувшимся. Пэтси пытался сказать ей что-нибудь ободряющее.

— В конце концов, он был твоим отцом.

— Да.

— И он был добр к тебе.

— Не всегда, Патрик. Помнится — мне тогда лет десять было, — были времена, когда мне казалось, что я его совсем не люблю. Я считала, что он груб с матушкой, а меня всегда наказывает или бранит.

Однажды, наверное, ему откуда-то достались бесплатные билеты, он повез меня на Манхэттен послушать певицу. Помню, как падал снег и вокруг было так красиво. У меня была маленькая белая муфточка, а на плечах пелеринка с хвостиками горностая. Старуха на улице продавала фиалки. Помню их холодный, сладкий запах. Отец купил букетик и приколол к моей муфточке. Он дал старухе купюру и не взял сдачу.

У него был друг, который держал роскошный бар. Конечно, мы сидели в отдельном зале для дам. Отец представил меня ему, словно я была совсем большая. Его друг поклонился мне и пожал руку. И принес мне большой стакан лимонада на серебряном подносе. В лимонад была добавлена ложка кларета, чтобы он стал розовым, а на стакане была вишенка. Мне все казалось таким прекрасным. Папа с другом пили бренди и вспоминали старые времена, когда жили в Ирландии.

Хозяин бара оставил дверь в основной зал открытой, и я увидела, что было внутри. Там было так красиво! На полках сверкали стеклянные графины с серебряными пробками и бокалы, тонкие, как мыльные пузыри, и огромное зеркало в филигранной латунной раме над барной стойкой и — ах! — люстра с хрустальными подвесками, или, как их правильно называют, призмами? В рубиново-красных чашах мерцали газовые огоньки, и было так красиво…

Потом мы пошли на концерт. Не помню уже, что пела та певица, кроме одной песни, с которой ее вызывали на бис, «Последняя роза лета». Папа тогда достал платок, чтобы промокнуть глаза.

После концерта мы шли к стоянке с кэбами и прошли мимо маленького магазинчика, он был еще открыт. Там продавали всякие побрякушки. Папа завел меня внутрь и сказал, чтобы я выбрала себе браслетик или медальон. Но на витрине лежала пара гребней. Они были из черепахового панциря и все в стразах. Я не могла глаз от них отвести.

Папа сказал: «Ты же понимаешь, что сейчас ты слишком мала, чтобы их носить, а когда вырастешь, они выйдут из моды. Смотри, какой милый медальон. Он открывается…» Но я смотрела только на гребни.

Тогда папа сказал: «Ты ведь понимаешь, что не сможешь их носить. Так зачем они тебе?» Я ответила, что не знаю. Тогда он сказал: «Просто для того, чтобы они у тебя были, верно?» Я ответила, что да, и он сказал продавщице завернуть их для нас.

Это был единственный раз, когда мы с ним куда-то ходили. После того вечера мне часто казалось, что я его не люблю. Когда у меня появлялось такое чувство, я шла, доставала гребни из оберточной бумаги, держала их в руках и чувствовала ту же самую любовь, которую чувствовала в тот вечер, когда он повел меня на концерт.

* * *

После похорон Миссис забрала деньги, полученные по страховке, и уехала в Бостон, доживать дни с Генриеттой, своей вдовствующей сестрой. Пэтси жалел, что она уехала. Этот своенравный человек по-настоящему любил тещу.

— Она такая же, какой была моя родная матушка. Она ни в чем меня не винит.

Патрик Деннис Мур уже давно оставил все мечты и надежды. Он ненавидел свою работу, но не осмеливался ее бросить, потому что другой работы на горизонте не было. Он нехотя испытывал благодарность, что работает в коммунальной службе и что его не могут уволить, несмотря на тяжелые времена. Он уже понял, что навсегда останется дворником. Больше впереди у него ничего не было. И он навсегда останется жить в домишке на Юэн-стрит.

Его последняя мечта умерла, когда теща уехала жить к сестре в Бостон — вместо того, чтобы остаться с ним и с Мэри, — и забрала с собой все деньги, полученные по страховке.

Глава десятая

Мэри продолжала сдавать квартиру на втором этаже и клала вырученные деньги на счет в банке, чтобы оплачивать счета по налогам и проценты по ипотеке, а иной раз гасить и часть основного долга. На Юэн-стрит (которую ни с того ни с сего вдруг переименовали в Манхэттен-авеню) она пользовалась симпатией и уважением. Соседи говорили о ней: «Та учительница из благородных, которая вышла замуж за того разгильдяя, ну, вы знаете. За дворника?»

Мэри подружилась с отцом Флинном, священником, который ее венчал и ни разу не упрекнул их с Пэтси за то, что вначале они сочетались гражданским браком, а уж потом — церковным. Однажды, когда его экономка взяла неделю отпуска, чтобы навестить замужнюю дочь в Олбани, Мэри каждый день ходила в приходской дом, чтобы приготовить священнику поесть, постирать воротнички и заштопать кружево на подризнике. С тех пор она время от времени продолжала его навещать или он сам приходил к ней в гости. Они обсуждали новости, особо сокрушаясь быстрым переменам, которые однажды превратят некогда сказочную деревеньку под названием Уильямсбург в городскую трущобу.

Их роднило то, что в своем районе они оба были чужаками: она — из зажиточного и модного Бушвика, а он — со Среднего Запада.

Отец Флинн родился и вырос в маленьком городке в Миннесоте. Образование он получил тоже на Среднем Западе. В студенческие годы он преуспевал в спорте: в футболе, бейсболе, баскетболе, хоккее и особенно в беговых лыжах. Его любили и преподаватели, и однокашники.

Отец Флинн был еще молод, когда ему пришлось отказаться от горячо любимых спортивных забав и товарищей по ним, и — в качестве рукоположенного священника — уехать жить и работать в чужое место. Епископ сказал ему: «Та работа будет для вас в самый раз». Так и вышло, потому что его прихожанами стали люди со всего света.

Мэри очень помогала отцу Флинну. За годы работы в государственной школе она учила детей самых разных национальностей и вероисповеданий. Общение с ними познакомило ее с привычками, нравами и традициями разных рас и религий. Для отца Флинна эти знания были бесценны. Он был благодарен ей за то, что она ими делилась. Это немного упрощало ему работу в приходе.

Несмотря на то что Мэри любила свой дом и мужа, она не была счастлива в браке. Она была несчастлива, потому что Патрик ее не любил. Он был к ней внимателен — насколько мог быть внимателен человек его циничного склада, — но он просто не любил ее, и она знала, что он никогда ее не полюбит. Отцовский позор и смерть заставили ее погрустнеть и замкнуться в себе, а отъезд матери в Бостон и вовсе оставил тосковать в одиночестве, и она все больше и больше погружалась в жизнь церкви, где всегда находила покой.

Мэри каждый день ходила к утренней мессе, ставила свечку Деве Марии и молилась о ребенке.

Глава одиннадцатая

Когда у Мэри родилась дочь, они с Патриком были женаты уже почти три с половиной года. Роды были трудные. Воды отошли до схваток, и рожала она двое суток. Доктор предупредил Мэри — больше детей не заводить. Он заявил, что она не создана для деторождения.

Мэри пропустила его предупреждение мимо ушей. Ее переполняло тихое, бесконечное счастье. Отец Флинн пришел в родильное отделение, чтобы благословить младенца и помолиться за скорейшее выздоровление его матери. Он подарил Мэри маленькую медаль с изображением младенца Иисуса, чтобы приколоть к распашонке малышки. Мэри сказала:

— Святой отец, теперь у меня есть то, что принадлежит только мне. У меня есть ребенок, которого я буду любить и окружать заботой… ребенок, который вырастет и будет любить меня.

Пэтси предложил Мэри назвать дочь в честь ее матери.

— Очень мило с твоей стороны, Патрик, но я не хочу, чтобы ее звали Молли, даже если это уменьшительное от Мэри.

— Пусть тогда будет Мэри. Это имя лучше всякого другого.

— Нет.

— Мою матушку звали Лиззи, — нерешительно сказал Пэтси. — Элизабет — хорошее имя.

— Патрик, я хочу назвать ее в честь той, которая в каком-то смысле свела нас вместе.

— Бидди? — ужаснулся Пэтси.

— О, нет! — Мэри улыбнулась. — В честь девушки, которая тебе так нравилась… ну, ты знаешь, Маргарет Роуз? Это такое красивое имя. Я так счастлива, что у меня есть дочь, и мне хочется назвать ее так, чтобы это стало тебе подарком.

Мэри увидела, как дрогнули ресницы Пэтси, когда он услышал имя возлюбленной. От удивления ли, удовольствия, гнева или просто воспоминаний, она не знала.

— Делай как нравится, — грубо бросил он.

— У нас нет для нее крестных. Я никого здесь не знаю, и все мои родственники живут в Бостоне…

— Я знаю тех, кто нам подходит. Как говаривал твой старикан, я знаю кое-кого, кто мне должен.

Пэтси не стал просить Рыжего Верзилу стать крестным отцом его дочери. Он ему приказал. Рыжий Верзила был тронут, а Лотти зарыдала от радости, что станет крестной матерью.

Девочку крестили именем Маргарет Роуз.

Рыжий Верзила сказал, что она похожа на его сестру, и тут же извинился, испугавшись, что уязвил Мэри. Но та сказала, что гордится таким сравнением, потому что уверена, что его сестра очень хороша собой.

Пэтси заявил, что девочка похожа сама на себя.

Мэри пригласила крестных на бокал шерри, чтобы отпраздновать событие. Рыжий Верзила ждал, чтобы Пэтси подтвердил приглашение. Пэтси молчал. Рыжий Верзила в смущении ответил, что нет, спасибо, но они спешат домой. Пэтси ответил, что не имеет ничего против.

После того как Верзила с женой ушли, Мэри обратилась к мужу:

— Патрик, ты даже не поблагодарил его.

— С чего бы? Это он мне должен. А не я ему. Он — мой должник, и ему никогда не расплатиться со мной за то, что он мне сделал.

— Вспомни об этом, — с горечью сказала Мэри, — когда в следующий раз пойдешь на исповедь, года через три.

Пэтси почувствовал себя уязвленным, потому что жена впервые заговорила с ним не по-доброму. Он знал, что она его любит. Он же никогда не отвечал на ее любовь, даже простой признательностью. Но ему нравилось, что эта любовь у него есть, так сказать, в закромах.

«Теперь у нее есть ребенок, — думал он. — И она заберет свою любовь у меня и отдаст ребенку».

Через несколько дней после крестин пришла посылка от Миссис. В ней было крестильное платьице Мэри, слегка пожелтевшее от времени. К платьицу прилагались пятидолларовая банкнота с запиской. Миссис надеялась, что платье успеет к крестинам, и писала, что не преминула бы навестить свою первую внучку, если бы не здоровье тети Генриетты и…

— Ну и семейка, — фыркнул Пэтси. — Не удосужиться навестить единственного ребенка единственной дочери.

— Ну же, Патрик, — терпеливо ответила Мэри.

Она знала, как горько Пэтси был разочарован тем, что ее мать не приехала их навестить. Она знала, что он очень ее любил.

* * *

В первый год жизни малышку называли просто малышкой. Мэри ждала, чтобы уменьшительное имя появилось само собой. Будет ли это Мэгги Роуз, или Пегин, или Мэгси?

Лишь немногих детей в округе называли именами, данными при крещении. Официальные имена вспоминались и использовалось только в дипломах, регистрационных формулярах и тому подобных документах. Иногда родителям-иностранцам было трудно произносить выбранное имя, иногда ребенок сам выдумывал себе прозвище. «Кэтэрин» произносилось как «Кэтрин», потом сокращалось до «Кэт», потом удлинялось до «Кэтти» и в конце концов превращалось в «Пусси». «Элизабет» становилось «Лиззибет», потом «Лиззи», потом «Литти» (потому что ребенку было трудно произносить звук «з») и, наконец, «Лит». Длинные имена укорачивались, а короткие удлинялись. Например, «Анна» частенько превращалась в «Анна-лу».

Имя, которое девочке предстояло носить всю жизнь, случайно дал ей Пэтси. Однажды вечером они с Мэри готовились лечь спать, и он взглянул на большого годовалого младенца, раскинувшегося на их постели.

— Я больше так спать не могу. Для нас троих эта кровать слишком мала. Наша милочка… — Он помедлил, и тут получилось имя: — Наша милочка Мэгги уже выросла и может спать отдельно.

Они купили дочке кроватку. В первую ночь, которую ей предстояло провести без матери, девочка плакала. Мэри утешала ее:

— Тише, малышка, тише!

Но ребенок надрывался все громче.

— Спи, — сказала Мэри. — Спи, Мэгги. Спи, Мэгги, милочка.

Малышка перестала плакать, безмятежно улыбнулась, засунула в рот большой палец и уснула.

* * *

Девочка росла здоровой, счастливой и ласковой. Она была проказницей и всегда была рада ослушаться. В доме то и дело раздавалось:

— Мэгги, милочка, отдай мне ножницы, пока ты не поранилась.

— Мэгги, милочка, слушай папу, когда он с тобой разговаривает.

— Мэгги, милочка…

Так ее и стали звать «Милочка Мэгги».

Глава двенадцатая

Никогда не имея младших братьев или сестер, Мэри совсем не знала, как это — растить ребенка. Когда-то ее естественные материнские инстинкты использовались организованным порядком: будучи учительницей, она каждый день управлялась минимум с тридцатью детьми. У нее была склонность, смягченная всепрощающей любовью, воспитывать Милочку Мэгги в строгости. Каждое утро она мысленно искала колокольчик, чтобы возвестить дочке о начале дня. Она организовывала ее детские будни с учительской тщательностью и по-учительски рьяно раздавала указания.

— Сейчас мы пойдем на прогулку.

— Ешь свой вкусный обед, милая.

— Какую сказку мы почитаем сегодня вечером?

— Кое-какой хорошей маленькой девочке пора в кровать.

Когда Милочке Мэгги исполнилось три года, Мэри попробовала научить ее читать. Девочка ерзала, испытывала явное нетерпение, почесывалась, закатывала глаза и надувала пузыри из слюны. Мэри пришлось бросить свою затею.

— Она умненькая, — сказала она мужу, — но никак не может усидеть на месте столько времени, чтобы чему-нибудь научиться.

— Еще успеет насидеться на заднице, когда пойдет в школу. И потом, зачем ей так быстро всему учиться? Она еще и на горшок толком не ходит, а ты хочешь, чтобы она начала читать!

— Патрик, разве ты не веришь в образование?

— Нет. Я доучился до того, что в Америке считается шестым классом. И куда это меня привело? В дворники.

При этом в практичных вещах — вроде работы по дому — Милочка Мэгги была развита не по годам. Едва научившись ходить, она вытирала пыль, пока мать подметала пол, требовала дать ей вытирать тарелки, когда ее подбородок стал всего на дюйм выше раковины, пыталась заправлять кровать и постоянно спрашивала, когда ей разрешат готовить. Ее наградой за послушание было разрешение смолоть остатки мяса в механическом измельчителе. Наказанием же за шалости было лишение чести смолоть кофейные зерна к завтраку.

Пока Милочка Мэгги росла, родители каждое лето один раз ездили с ней на пляж. Она обожала океан. Поездка в открытом трамвайном вагоне была грандиозным событием, а посадка на лонг-айлендский поезд на станции Бруклин-манор приводила ее в радостный трепет. Самой захватывающей частью путешествия был проезд над водой по деревянной эстакаде. Мэри крепко держала дочь за руку, чтобы та не вывалилась из вагона.

— Может быть, на этот раз эстакада сломается, — с надеждой в голосе произнесла Милочка Мэгги, — и мы все упадем в воду.

— Боже правый, — воскликнул Пэтси, — ей хочется, чтобы она сломалась! Ей хочется, чтобы поезд упал в воду!

— Тише! — шикнула на них Мэри.

У Милочки Мэгги не было купальника. Она росла так быстро, что покупать купальный костюм ради одного пляжного дня в год было бы расточительством. Пытаясь следовать материнскому наставлению — не стесняться, потому что никто не смотрит, — Милочка Мэгги разделась под большим полотенцем, которое мать держала вокруг нее, словно мягкую бочку. Вместо купальника она переоделась в штанишки, которые стали ей малы, и заношенное платье.

Милочка Мэгги с радостными воплями помчалась к океану и, визжа от восторга, бросилась в первую же волну. Держась за натянутую веревку, она прыгала, окуналась в воду и приседала, чтобы волна перекатилась у нее над головой, и взвывала в притворном ужасе (на самом деле внимание ей льстило), когда какой-то мальчишка постарше подныривал, хватал ее за щиколотки и пытался утащить под воду.

Мэри с Пэтси сидели на полотенце: она — в воскресном платье и шляпке, чопорно сложив на коленях руки в перчатках, а он — опершись на локоть, по мужскому обыкновению разглядывая женщин в купальных костюмах. Он смотрел на их ноги в длинных черных фильдеперсовых чулках и рюшечках панталон, выглядывавших из-под юбок по колено.

Через час Пэтси подошел к кромке воды и велел Милочке Мэгги вылезать на берег. Так же под полотенцем она переоделась в сухую одежду. Потом они вместе пообедали тем, что Мэри захватила из дома в обувной коробке: бутербродами с колбасой, яйцами вкрутую, сладкими булочками и напитками, уже теплыми, которые Пэтси купил, когда они сошли с поезда. Пэтси предназначалась бутылка пива, Мэри — сельдерейный тоник, а Милочке Мэгги — бутылочка крем-соды.

После обеда Пэтси объявил, что собирается полчаса вздремнуть, а потом они сразу же поедут домой. Милочка Мэгги получила разрешение погулять по пляжу — вместе со строгим наказом ни от кого не принимать конфет.

Она побежала по берегу, перескакивая через вытянутые, а иногда и переплетенные ноги. Остановилась, заглядевшись на одну пару: влюбленные лежали на боку друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза. Между их лицами было не больше дюйма. Смущенный взглядом девочки, молодой человек поднял голову.

— Давай, дуй, малявка.

— Куда дуть? — переспросила Милочка Мэгги.

— Она тебя не поняла, — лениво произнесла молодая женщина.

— Проваливай, — пояснил молодой человек.

— Усекла! — заявила Милочка Мэгги, довольная, что владеет нужным жаргоном. — Уже дую.

По пути домой через Лонг-Айленд Милочка Мэгги сидела между родителями и окунала руки в бумажный пакет с рокуэйским песком.

— Знаете, что? Я сегодня загадаю желание на первую звезду. Я пожелаю, чтобы, когда вырасту, жить в доме у самой воды и по ночам слушать волны, лежа в постели. А днем я могла бы прыгать в воду, когда захочется.

— Я тоже загадаю желание, — сказала Мэри. — Я желаю, чтобы все твои желания исполнились.

Милочка Мэгги обняла мать за локоть.

Пэтси смутно почувствовал себя лишним. Если ему не удавалось приобщиться к эмоциональной близости жены и дочери, наилучшим выходом было ее разрушить.

— Те, кто живет у воды, — заявил он, — всегда страдают от ревматизма, и у них выпадают зубы, потому что им приходится постоянно есть рыбу.

— Ну, не каркай, — ответила Милочка Мэгги.

— У нас не принято выражаться, — сделала ей замечание Мэри.

— И у нас не принято, — горько передразнил ее Пэтси, — так разговаривать с папочкой.

Мэри поняла чувства мужа. Протянув руку, она взяла у него с колен обувную коробку. В ней лежала мокрая купальная одежда Милочки Мэгги.

— Давай подержу. А то промочишь выходные брюки.

Вскоре после этой поездки Мэри объявила Пэтси, что осенью Милочка Мэгги пойдет в приходскую школу.

* * *

— В католическую школу она не пойдет, и точка, — заявил Пэтси.

— Я ее уже записала.

— Так выпиши.

— Ну же, Патрик…

— Это мое последнее слово. Она пойдет в государственную школу.

Пэтси ничего не имел против приходской школы. Ему просто нравилось спорить. Он уселся читать вечернюю газету. И внезапно вскочил, громко выругавшись.

— Я этого не потерплю! Ей-богу! Я этого не потерплю!

Мэри подумала, что он имел в виду школу.

— Все уже решено, — твердо возразила она.

— А как же Бруклин? — взревел Пэтси.

— Наша школа в Бруклине, — Мэри была сбита с толку. — Ты ведь знаешь.

— Да при чем тут твоя чертова школа? Бруклин больше не город. Так пишут в газете. Теперь это просто район Нью-Йорка!

— А ты подумай, каково людям в Нью-Йорке. Раньше это был отдельный город. А теперь — всего лишь район под названием Манхэттен. Как бы то ни было, Патрик, тебе ничего с этим не поделать.

— Ах нет? Я могу забрать дочку из приходской школы.

— И какая от этого будет польза?

— Это даст мне хоть раз сделать что-то по-своему, — Пэтси встал, схватил шляпу и бросился прочь из дома.

В баре было так многолюдно, что Пэтси едва смог протиснуться внутрь. Вокруг было полно ирландцев, горько клянущих аннексию Бруклина Нью-Йорком. Вину возлагали на англичан.

— Это разве не Англия виновата? — кричал здоровяк в квадратном котелке. — Ведь она постоянно бахвалится, что Лондон — самый большой город в мире! А Нью-Йорку-то и завидно. И что он делает? Крадет Бруклин, чтобы присоединить его к себе, и теперь самый большой город в мире — это Нью-Йорк!

— Пусть всегда будет Бруклин! — прокричал голос в толпе. Собравшиеся бурно зааплодировали и разразились сочувственными возгласами.

— Давайте за это выпьем! — выкрикнул другой голос.

Толпа хлынула к барной стойке.

— Что будете пить? — поинтересовался бармен у Пэтси.

— Что я дурак — пить за такие глупости?

— За счет заведения.

— Двойное на ржаном солоде. Без пены, — заказал Пэтси.

Бармен дал ему пиво. Бокалы взмыли вверх.

— За Бруклин! — провозгласил бармен.

Прежде чем все успели выпить, прозвенел еще один голос:

— Да здравствует Бруклин!

— Да здравствует Бруклин! — прокричала вся толпа в баре.

И пара прохожих на улице остановилась их поддержать:

— Да здравствует Бруклин!

* * *

Милочка Мэгги пошла в приходскую школу. К разочарованию Мэри, ее дочь оказалась не самой способной в классе. К облегчению Пэтси, она оказалась не самой глупой. Способности Милочки Мэгги были чуть похуже средних. Зато она нравилась монахиням.

Милочка Мэгги приходила в школу рано и оставалась допоздна. Она мыла писчие доски, вытряхивала из тряпок меловую пыль и наполняла чернильницы. По понедельникам, когда детям полагалось принести с собой осколок стекла, чтобы отскрести с пола чернильные пятна, Милочка Мэгги приходила с мешочком битых стекол, чтобы поделиться с теми, кто забыл принести свое. Для этого она каждую субботу собирала и била бутылки.

Иногда мать разрешала Милочке Мэгги взять обед в школу. Обычно это была пара бутербродов с колбасой. Милочка Мэгги всегда обменивала их на три сухаря, которые приносила на обед худенькая одноклассница, заявляя, что терпеть не может мяса и предпочитает простой хлеб. Нельзя было сказать, что ей было жаль ту девочку или что она отличалась избыточной щедростью. Просто ей нравилось делать подарки.

— Она из тех, кто любит отдавать, — со вздохом сказала сестра Вероника сестре Мэри-Джозеф.

— Хлопотная у нее будет жизнь, — сухо ответила сестра Мэри-Джозеф. — На одного дающего найдется десять берущих.

Каждый день, в десять утра и в два часа пополудни Милочка Мэгги поднимала руку и просилась выйти из класса. Сестру Веронику это неизменно раздражало. Однажды она нахмурилась и спросила:

— Перемена была всего полчаса назад. Почему ты тогда не позаботилась о своей нужде?

— Я позаботилась, — честно ответила Милочка Мэгги. — А теперь мне нужно позаботиться о своей лошадке.

Класс захихикал.

— Следи за языком, Маргарет, — резко бросила сестра Вероника.

Во дворе Милочка Мэгги с многочисленными «Тпру!» и «Стой смирно, малыш» отвязывала воображаемую лошадь от воображаемого столба. Потом она сама становилась лошадью. Она бегала по двору, подскакивая, гарцуя и фыркая. Потом она превращалась в лошадь на скачках с препятствиями и преодолевала воображаемые барьеры. Наконец, чтобы не обидеть самых смиренных представителей лошадиной породы, она изображала тягловую лошадь, запряженную в повозку, весившую не меньше сотни фунтов. Чтобы придать игре больше правдоподобия, она не гнушалась упасть на землю в притворном изнеможении и даже умереть понарошку.

Обратно в класс Милочка Мэгги влетала растрепанная, раскрасневшаяся и сияющая. Если сестра Вероника и хмурилась, когда девочка уходила, то всегда улыбалась ее возвращению.

Сестра Вероника говорила сестре Мэри-Джозеф:

— Она приносит с собой в класс запах ветра.

— Жаль, сестра, что после пострига вы бросили писать стихи, — заметила сестра Мэри-Джозеф.

Правила ордена запрещали монахиням выходить за пределы монастыря в одиночку. Им приходилось выходить друг с другом или с кем-то из мирян. Выходя за покупками, монахини часто брали с собой детей. Компания Милочки Мэгги пользовалась особой популярностью. По субботам, когда она утром приходила в монастырь, монахини притворялись, что ссорятся из-за того, кому из них она достанется. Это приводило девочку в радостный трепет.

Сестре Веронике нужны были новые туфли. Милочка Мэгги отправилась с ней в обувной магазин. Опустившись на коленки, она помогала монахине с примеркой. Она мяла кожу на носах и озабоченно спрашивала:

— Вы уверены, что они вам впору? Для всех пальцев хватает места?

— Дитя мое, ты истреплешь их прежде, чем я пройду в них по улице.

Как и остальные монахини, сестра Мэри-Джозеф носила на пальце обручальное кольцо, ведь она была невестой Христовой. С годами оно стало ей мало. Милочка Мэгги сопроводила монахиню к ювелиру, чтобы тот спилил кольцо.

Милочке Мэгги нравилась сестра Мэри-Джозеф, но девочка ее побаивалась, потому что та часто говорила неожиданности. Сопровождая сестру Веронику, Милочка Мэгги держала монахиню за руку, шла вприпрыжку и все время болтала. С сестрой Мэри-Джозеф она шла очень тихо — ни руки, ни прыжков, ни болтовни. Милочка Мэгги изо всех сил старалась идти в ногу с широко шагавшей монахиней. Они прошли три квартала в полном молчании, когда сестра обычным тоном спросила:

— Как зовут твою лошадку?

Девочка вздрогнула, не понимая, откуда монахине все известно. Она исподтишка взглянула на нее. Монахиня смотрела прямо перед собой.

— Какую лошадку?

— Ту, которую ты держишь на школьном дворе.

— Драммер.

Монахиня кивнула.

«Это значит, — озадачилась Милочка Мэгги, — что ей понравилось имя? Или что она меня подловила?»

Они молча прошли еще один квартал. Потом сестра Мэри-Джозеф произнесла с обычной для себя прямотой:

— В школе я играла в баскетбол.

— Да ладно! — с ходу выпалила Милочка Мэгги. — То есть, — она сглотнула от волнения, — вы правда играли?

— А почему нет? — сердито отозвалась монахиня.

— Ну, ведь сестры все время молятся.

— Ах нет, мы иногда берем выходной, чтобы у нас поболел зуб или еще что. Как у всех.

— Мне никто никогда не говорил…

— Маргарет, ты меня боишься?

— Уже не так, как раньше, — улыбнулась монахине Милочка Мэгги.

Когда мистер Фридман, ювелир, начал пилить кольцо, Милочка Мэгги обхватила монахиню руками и спрятала лицо в складках ее рясы.

— Маргарет, что случилось?

— Он словно пилит меня саму, — девочка вся дрожала.

— Палец не отпилю, — пообещал мистер Фридман, — только кольцо.

— Дыши поглубже, Маргарет, и будь смелой, — подбодрила ее сестра Мэри-Джозеф, — оглянуться не успеешь, как все уже закончится.

Глава тринадцатая

— Мама, почему у нас нет родственников, как у других?

— Есть.

— Где?

— О, в Ирландии. И у тебя есть бабушка, которая живет в Бостоне, ты же знаешь.

— Но почему у меня нет ни сестер, ни братьев, ни тетушек, ни дядюшек, ни кузенов или кузин… как у других девочек?

— Может быть, однажды у тебя появится сестра или братик. И мы можем съездить в Бостон и поискать тебе кузенов или кузин.

— И когда мы поедем в Бостон?

— Может быть, на летних каникулах. Если ты сдашь катехизис и пойдешь к первому причастию и если ты будешь делать домашнюю работу и перейдешь в следующий класс.

— Блин! У других девчонок есть родственники без всяких «если».

— Не надо говорить «блин». И надо говорить «девочка», а не «девчонка».

— Мама, ты иногда похожа на сестру Веронику.

Мэри со вздохом улыбнулась:

— Может, и похожа. Учительницы ведь бывшими не бывают.

— Ну, не у каждой девчонки… девочки мама — учительница.

Милочка Мэгги терпеливо ждала, когда ей сделают замечание. К ее удивлению, вместо замечания мать крепко ее обняла.

На поездку в Бостон Мэри сняла со счета в банке десять долларов, и, к ее удивлению, Пэтси дал ей еще десять.

— Может, уговоришь свою старуху переехать обратно к нам.

— Это так мило, что ты любишь мою мать, Патрик, но это странно. Это не в твоем духе.

— Она никогда не была настроена против меня.

— Никто никогда не был настроен против тебя, Патрик.

— Разве? — он криво улыбнулся.

— Ты сам себе враг.

Пэтси поднял два пальца и саркастично изрек:

— Учитель, можно выйти?

Мэри с Милочкой Мэгги поехали в Бостон на дневном дилижансе. Для девочки это было все равно что путешествие на луну. Когда они шли по бостонским улицам, она с удивлением отметила:

— Здесь все говорят по-английски!

— А ты думала, на каком языке здесь говорят?

— Ну, на итальянском, идише, латыни.

— Нет. В Америке говорят по-английски.

— Бруклин — в Америке. Но у Анастасии папа и мама говорят по-итальянски.

— Многие пожилые люди говорят на иностранных языках, потому что приехали из других стран и никогда не учили английского.

— А на каком языке говорит бабушка?

— На английском, конечно.

— Но ты же сказала, что она приехала из Ирландии.

— Там тоже говорят по-английски.

— А почему не по-ирландски?

— Некоторые и по-ирландски говорят. Их язык называется «гэльский». Но большинство говорят по-английски с ирландским акцентом.

— А что такое ак… акцент?

— Это то, как люди соединяют слова в речи и как по-разному они эти слова произносят.

— Мама, ты — самая умная женщина на свете.

Встреча с Миссис очень разочаровала Милочку Мэгги. Девочка представляла себе бабушку дородной женщиной в клетчатом фартуке, с прямым пробором в седых волосах и очками в стальной оправе. Она подсмотрела этот образ на цветной литографии — иллюстрации к стихотворению «Через речку, через лес в гости к бабушке идем». Но бабушка Мориарити была совсем на него не похожа. Она была маленькая и худенькая, в черном атласном платье и с угольно-черными волосами, собранными на макушке в кудрявый пучок.

Генриетта была сестрой бабушки и маминой тетей. Милочке Мэгги было велено называть ее «тетя Генриетта». Она не была похожа на тетю. Тетя соседской девочки в Бруклине была молодой белокурой хохотушкой, от которой пахло карамельками. Тетя Генриетта была старой и морщинистой, и пахло от нее, как от засохшего цветка, который почему-то оставили в горшке с землей.

Милочка Мэгги слышала разговоры про кузена Робби, которого вечером ждали в гости. Робби был сыном Генриетты. Милочка Мэгги видела кузена подружки в Бруклине: это был блондин с блестящими волосами в норфолкском пиджаке[16], бриджах с подколенными пряжками, рубашке с широким отложным воротником из комиксов про Бастера Брауна[17], завязанном виндзорским узлом галстуке, высоких черных чулках в рубчик и ботинках на пуговицах.

Бабушка с тетей разочаровали Милочку Мэгги. Она не ожидала, что у кузена Робби будет воротник, как в комиксах про Бастера Брауна. Но разве ему обязательно надо было оказаться лысым и толстым, с огромным животом, который он в шутку называл брюхом?

Робби поцеловал Милочку Мэгги в щеку. Его поцелуй был все равно что лопнувший мыльный пузырь. Он протянул девочке квадратик промокательной бумаги.

— Всегда раздаю промокашки к своим поцелуям. — Робби подождал реакции окружающих. Никто не засмеялся.

— Ну что ж, — вздохнул он. — Если бы у меня был кролик, я бы показал тебе фокус.

Милочка Мэгги хихикнула. Он подарил ей четвертак и больше не обращал на нее внимания.

Три женщины и Робби провели вечер, разбираясь в генеалогии.

— Ну-ка, я попробую… — сказала Мэри. — Пит женился на Лизе…

— Нет, — возразил Робби. — Пит умер, когда ему было три года.

— Мне очень жаль.

— Ничего. Это было тридцать лет назад. На Лизе женился Адам. Ну-ка, посмотрим, тетя Молли, — обратился он к Миссис. — Вы вышли замуж за Мориарити? Его звали Майк?

Миссис кивнула.

— Как я понимаю, он умер.

— Да, — подтвердила та. — И уже давно, упокой Господи его душу.

— А что стало с Родди? С братом твоей жены? — спросила Мэри.

— С ним-то? — фыркнул Робби. — Он женился на девушке по имени Кэти Фогарти. Ее фамилию я хорошо запомнил, потому что у него была точно такая же. Он тоже был Фогарти. Понимаете, они не были родственниками. Просто фамилии совпадали. И когда они пришли за свидетельством о браке, клерк не хотел им его выдавать. Сказал, что это инцест или что-то вроде того.

— А что это? — спросила Миссис.

— Это когда может родиться уродец.

— И какой у них получился ребенок?

— У них не было детей.

— Так что же случилось с Родди? — не сдавалась Мэри.

— Он переехал в Бруклин, где у людей взгляды пошире, и, насколько мне известно, то ли жив, то ли уже умер.

Милочке Мэгги было скучно слушать сагу про Родди. Убаюканная руладами Робби, разомлев от тепла и чувствуя себя в безопасности в окружении матери, бабушки и тети, она погрузилась в полусон. Разговор жужжал у нее над ухом. И вдруг она услышала одно слово. Острое, как иголка. Это было чье-то имя. Оно все тыкало и тыкало в ее дремоту своим острием.

— Шейла!

— Никчемная она, — заявила тетя Генриетта. Голос у нее был зычный и резкий, и она шлепала словами, словно мухобойкой.

— Ей просто крупно не повезло в жизни, — возразил Робби.

— Она с самого детства была никчемной, даром, что моя внучка, — продолжала шлепать тетя Генриетта. — Вся в мать пошла. (Шлеп!) Эгги тоже была никчемная.

— Пусть покоится с миром, — поспешила сказать Мэри.

— Она была такой красоткой, такой красоткой, — заявил Робби. — Самая младшенькая, самая хорошенькая из всех моих дочерей.

Милочка Мэгги уже проснулась, но притворялась спящей, зная, что взрослые станут изъясняться непонятным ей языком, если поймут, что она подслушивает.

— Красота ее и сгубила, — продолжал Робби. — Ей едва двенадцать исполнилось, а парни уже слетались на нее, словно пчелы на мед. — Он сказал это тоном, каким обычно говорят на похоронах.

— А в пятнадцать она уже родила, — шлепнула тетя Генриетта.

— Она тогда была уже замужем, — с достоинством заметил Робби.

— Ага, семь месяцев замужем, — шлепнула в ответ тетя Генриетта. — Как бы не так! У недоношенных младенцев не бывает ногтей. А у Роуз ногти были на месте. Не рассказывай сказок!

— В Бруклине, — заметила Миссис, — очень много первенцев рождаются недоношенными. Дома трясет от трамваев, вот матери и страдают нервами.

— Чушь! — заявила тетя Генриетта.

— Помнится, — сказала Мэри, — однажды Эгги привозила Шейлу к нам в Бруклин. Ей тогда было лет шесть-семь. Ах, какая была милашка! Красавица! Хотелось бы снова с ней встретиться.

— А вот это ни к чему, Мэри, — возразил Робби. — Она теперь плохо выглядит и живет в бедности. Куда подевался ее муженек, никто не знает. Хотя иногда наведывается. Она живет в трущобах. И поверь мне, бостонские трущобы — это то еще место. Она зарабатывает стиркой, и только Господь ведает, сколько у нее детей.

— Я навещу ее, пока мы еще в Бостоне.

— Только сначала остановись где-нибудь в другом месте, — заявила тетя Генриетта.

— Этот дом наполовину мой, — возразила Миссис, — и не стоит указывать Мэри, что ей делать, а чего — нет, она у нас вышла замуж против отцовской воли.

— Может, это и к лучшему, если она ее навестит. Сходи, Мэри, сходи и дочь свою возьми, чтобы она увидела, что случается с девушками, которые позволяют ухажерам лишнего. Хотя чего тебе волноваться-то, она у тебя такая невзрачная.

— Она не невзрачная, — возразила Мэри. Она обняла дочь одной рукой. — Она не просто хорошенькая, какой была Шейла со своими белокурыми кудряшками и ямочками на розовых щечках. Она красивая! Посмотрите, какие у нее скулы и как подбородок сужается книзу. У нее же личико сердечком.

Милочка Мэгги широко открыла глаза и уставилась прямо в зрачки тети Генриетты, безмолвно подзуживая ту возразить своей матери.

— У нее желтые глаза.

— Ничего подобного! Они у нее золотистые.

— Желтые!

— Да ладно тебе, Генриетта, — вмешалась Миссис, — у тебя в молодости глаза были такого же цвета.

— Золотистые, золотистые, — уступила старуха.

* * *

— Я обещала найти тебе кузенов, Милочка Мэгги, и мы их найдем. Так что потерпи. Дай мне разобраться, — Мэри посмотрела на адрес, написанный Робби на клочке бумаги. — Повернуть направо, пройти один квартал, нет, три… — Мэри подняла вуаль, потому что от шенильных крапинок у нее двоилось в глазах.

— Так-то лучше. Пройти два квартала…

Они поднялись по четырем лестничным пролетам. Мэри тихонько постучала в дверь. Та с грохотом отворилась.

— Входите, входите! — крикнула рослая женщина.

У нее были обнаженные до плеч, мускулистые руки. Мокрый фартук. Не то белокурые, не то русые взлохмаченные волосы. Лицо блестело от пота.

В комнате кипела жизнь. При виде гостей целый выводок детворы разбежался по углам. Они попрятались за лежащими на полу узлами с грязным бельем, а самый маленький зарылся в гору засаленной одежды, подлежавшей сортировке.

Шторы были подняты, и сквозь открытые окна в комнату лились, киша пылинками, потоки солнца. Небо за окном было загорожено сетью заполненных бельевых веревок. Под дуновением ветра сушившаяся на них одежда вздымалась и опадала, перекручиваясь то в одну, то в другую сторону. Она была словно живая. На полу лежали узлы с грязным бельем. На стульях было полно высохшей одежды, ожидавшей утюга. На веревке, протянутой под потолком кухни, висели свежевыглаженные рубашки, а на газовой плите бурлил котел с самым грязным бельем.

— Мэри! — воскликнула рослая женщина.

Она порывисто обняла Мэри, оторвала ее от пола и закружила по комнате.

— Ох, Мэри, я тебя сразу узнала. Ты ничуть не изменилась. Все такая же милая и смотришься так благородно — вуаль, перчатки.

Тут женщина заметила Милочку Мэгги.

— Это твоя?

— Моя. Мы зовем ее Милочка Мэгги.

— Она красавица! — Рослая женщина опустилась на колени и обняла девочку.

— Это твоя кузина Шейла, — пояснила Мэри.

Шейла!

Милочка Мэгги вздрогнула в ее объятиях. Ей вспомнились слова, подслушанные в полудреме. «Никчемная!», «Никчемная с самого детства!», «Никчемная, вся в мать!». Милочка Мэгги растерялась. Как мог кто-то «никчемный» быть таким милым? Может, это была другая Шейла? Но нет. Мать сказала ей:

— Это дочь кузена Робби. Тетя Генриетта — ее бабушка. Мать тети Генриетты и моей матери приходится нам с тобой прабабушкой. Значит, вы — троюродные сестры. Вот!

— А маленьких троюродных сестер у меня нет?

— Конечно, есть, — заявила Шейла. И негромко позвала: — Вылезайте, вылезайте, где вы?

Ответа не было. Тогда она завопила:

— Вылезайте сейчас же, или я вам задам! Быстро!

Дети повылезали из-за узлов с грязным бельем. Их было четверо, все девочки. Самой младшей было два года, следующей — четыре, третьей — шесть и самой старшей — десять. Шейла выстроила их в шеренгу, попутно вытащив из волос четырехлетки грязный носок.

— Девочки, это ваша кузина Милочка Мэгги, которая приехала к вам в гости из самого Бруклина.

Четыре девочки и Милочка Мэгги мрачно уставились друг на друга. На большом пальце у четырехлетки был специальный колпачок. Она стянула его, сунула палец в рот, пару раз пососала его и надела колпачок обратно.

У всех девочек были спутанные светлые кудри, небесно-голубые глаза, грязные розовые щечки с ямочками, которые то появлялись, то исчезали, словно первые звезды на вечернем небе. Одеты они были в обноски и выглядели так, словно сошли с картинки к сказке про Крысолова из Гамельна.

— Ох, Шейла, они такие хорошенькие. Такие же хорошенькие, какой была ты… Я хочу сказать, они — это прямо ты и есть, просто умноженная на четыре.

— Да брось, Мэри, я никогда не была такой же хорошенькой, как мои деточки. Вот, знакомьтесь: старшую зовут Роуз, дальше Виолетта, с колпачком на пальце — Дэйзи и малышка Лили. Ей два года.

— Какие красивые имена.

— Я зову их «мой букетик».

— И у них у всех есть ногти, — громко заявила Милочка Мэгги.

— Ах, Милочка Мэгги… — простонала Мэри.

— Ох уж моя святоша-бабуля, — рассмеялась Шейла. — Интересно, она когда-нибудь перестанет перемывать мне кости? Она сказала отцу…

Мэри хотелось сменить тему:

— Как собираешься назвать следующего?

Шейла похлопала себя по округлившемуся животу.

— Ферн![18] Чтобы разбавить букет. — Она кивнула на Милочку Мэгги: — У тебя только один ребенок?

— Один.

— А в чем дело? Ты что, вышла замуж за ночного сторожа?

Она толкнула Мэри локтем и рассмеялась. Мэри с опаской взглянула на Милочку Мэгги. Шейла поймала ее взгляд и все поняла.

— Слушайте, малышня, почему бы вам не пойти поиграть со своей кузиной из Бруклина, а мы с кузиной Мэри пока поболтаем?

Девочки не двинулись с места, кроме Дейзи, которая снова стянула колпачок и трижды пососала палец.

— Идите играть, вам сказано! — заорала Шейла. — Или я вам задам. Быстро!

С криками команчей четверка потащила Милочку Мэгги к горам стирки. Они принялись залезать на узлы и раскидывать отсортированную одежду. Потом они стали рыться в корзине с мокрым бельем, которое ждало своей очереди на веревку, и обмотали друг друга мокрыми полотенцами, — все то время, пока Мэри с Шейлой беседовали, они визжали и смеялись. Наконец, они опрокинули гладильную доску со стоявшим на ней массивным утюгом. Утюг пролетел в дюйме от Дейзи.

— А вот теперь, — закричала Шейла, — я вам всем задам!

Они уныло выстроились в шеренгу. Потом Шейла сделала нечто странное. Она обхватила Роуз, с размаху шлепнула ее по заду и в то же время поцеловала в щеку. С тремя остальными она сделала то же самое. Все четверо всхлипывали. И в то же время исподтишка улыбались друг другу, играя ямочками на щеках.

— Теперь моя очередь! — потребовала Милочка Мэгги.

Шейла сделала с ней то же самое, пояснив Мэри:

— Со шлепком они получают поцелуй, чтобы они знали, что я их наказываю, но зла не держу.

Вернувшись домой в Бруклин, Милочка Мэгги не забывала своих «кузин». Она тратила свои карманные деньги на открытки в Бостон. Она начинала с приветствия: «Мои дорогие кузины из Бостона!» И заканчивала фразой: «От вашей любящей кузины из Бруклина». Иногда она получала ответную открытку, всегда подписанную Шейлой. «От кузины Шейлы и ее цветочков нашей розочке Милочке Мэгги».

Через несколько месяцев после возвращения домой Мэри получила письмо от матери, в котором та писала, что Шейла родила пятого ребенка, сына. Она назвала его Джо.

— Почему, ну почему? — причитала Милочка Мэгги. — Почему она не спросила меня? Я бы подсказала ей назвать его Крис.

— Почему Крис?

— Крис — это почти как сокращенное «хри-зан-те…». Ну, ты знаешь, про какой цветок я говорю, мама. Тогда бы он тоже вошел в букет.

Ее следующая открытка начиналась: «Мои дорогие кузины из Бостона и Джо».

Глава четырнадцатая

Годы взросления Милочки Мэгги не были несчастными. Она всегда ела досыта, пусть без изысков. Зимой она была тепло одета, пусть ее одежда и не была красивой. Ей нравилось ходить в школу, хотя учиться не нравилось. Она любила учительниц-монахинь, хотя они и были очень суровы по части дисциплины.

Милочка Мэгги была хорошо приспособлена к жизни, потому что понимала свое место в сословном раскладе своего небольшого мира. У одной из ее подружек на каждый день недели была отдельная ленточка. У самой Милочки Мэгги было всего две, одна для воскресенья, другая для будней. Но в то же время другая ее подружка была такой бедной, что у нее совсем не было ленточек. Она подвязывала волосы грязным шнурком. Милочка Мэгги расстраивалась, что у нее нет семи ленточек, но радовалась, что ей не приходится вплетать в волосы шнурки от ботинок.

Взрослея, она стала задумываться о богатстве и бедности. Мать попросила ее прочитать «Маленьких женщин»[19], объяснив, что это книга про четырех девочек, которые были очень счастливы, несмотря на бедность. Милочка Мэгги прочитала книгу и начала спорить с матерью:

— Какие же они бедные, если они тратят горячую картошку, чтобы согреть руки в муфточках. А я… у меня даже нет муфточки. И у них есть служанка, а у отца есть деньги, чтобы везде разъезжать.

— Для людей, которые привыкли к трем служанкам, иметь всего одну — значит быть бедными. Бедность относительна.

Слово «относительна» озадачило Милочку Мэгги. Как можно было быть относительно бедным? Она не стала спрашивать, что именно это означает, потому что ей хотелось играть. Но это слово встретилось ей снова, в другом разговоре.

Однажды отец Флинн зашел к ним с приходским визитом, и Мэри, Пэт и Милочка Мэгги сидели с ним на кухне и пили кофе. Мэри, как обычно, оживленно болтала со священником. Он был одним из немногих людей, которые пробуждали в ней красноречие. Пэтси слушал их с показным уважением, потому что в силу воспитания уважал священнослужителей, но при этом не верил ни одному слову отца Флинна.

— Я родом из маленького городка, — говорил тот. — Там все казались одинаковыми. Никто не был богат, и никто не умирал с голоду. Тогда я представлял себе, что бедняки — это такие розовощекие люди, которые носят разноцветные лохмотья и ночи напролет танцуют под гармошку. Тогда я читал Франсуа Вийона. Потом я стал думать, что бедняки живут в землянках и страдают от вшей, и питаться им приходится хлебными корками, которые они крадут друг у друга. В те дни я читал русские романы. Так что мне пришлось изрядно повзрослеть, прежде чем я понял, что бедность относительна, как и многое другое.

«Снова это слово», — подумала Милочка Мэгги.

На следующий день она спросила мать:

— Почему одни люди — богатые, а другие — бедные?

— Вчера ты спрашивала, какой высоты небо. А на прошлой неделе — куда девается ветер, когда перестает дуть на Эйнсли-стрит.

— Вот Флорри говорит, что мы бедные. А Беа считает, что богатые.

— Отец Флорри зарабатывает намного больше твоего отца. Естественно, она думает, что мы беднее ее. Но мать Беатрисы вынуждена мыть полы за доллар в день. Конечно, она считает тебя богаче, ведь у твоего отца есть постоянная работа.

— Тогда это все относительности.

— Относительности? — Мэри была озадачена.

— Относительности. Ну как в той книжке про счастливых бедных девочек.

— А, ты хочешь сказать «относительно». Да, это все относительно.

— А что значит «относительно»?

— Милочка Мэгги, не начинай! Какой высоты небо?

— Я первая спросила.

— Ну, например, у одного человека есть один доллар и больше ничего. Кто-то дает ему сто долларов. У другого человека есть сто долларов. И у него всегда было сто долларов. Кто-то дает ему доллар. Он так же беден, как и раньше. Теперь у них обоих по сто одному доллару. Но один из них разбогател, а другой — нет. Полагаю, это и значит «относительно».

— Мама, ты просто разговариваешь. Ты мне ничего не объяснила.

— Сказать по правде, я не знаю, как тебе это объяснить.

— Когда ты была маленькой, вы жили в богатом доме?

— Ах боже мой, — вздохнула Мэри. — Ну, люди, которые семьями ютились в тесных квартирах, считали наш дом богатым. Но жена мэра считала, что по сравнению с ее домом наш дом беден.

— А ты сама как думала?

— Я никак не думала, — ответила Мэри, стараясь не раздражаться из-за этого потока вопросов. — Я там просто жила.

— Почему?

— Не глупи. Я жила там, потому что я там родилась, потому что там жили мои родители.

— Тебе там нравилось?

— Конечно. У меня же не было другого дома.

— И это было относительно?

— Милочка Мэгги, перестань. У меня уже голова болит.

— У меня тоже, — заявила девочка.

Милочка Мэгги спросила у сестры Вероники, как отличить богатый дом от бедного.

— Келья, — ответила монахиня, — с грубой кроватью, стулом и гвоздем в стене, чтобы повесить на него платок, — это богатый дом, если там чтут Деву Марию и Господа нашего. Огромный дом с толстыми коврами, бархатными шторами и золотой арфой в гостиной — беден, если Деве Марии и Господу нашему там нет места.

Милочка Мэгги спросила отца:

— Папа, когда ты был маленьким мальчиком, в Ирландии у тебя был богатый дом или бедный?

— Сейчас ты узнаешь, как беден был твой отец. Наш дом был бедным. И не просто бедным, а беднейшем из бедных. Это была однокомнатная хижина с навесом, под которым стояла моя кровать, а кроватью мне служил мешок с сеном. И в холодные ночи туда залезала голодная соседская свинья, чтобы поспать со мной в тепле.

Девочка засмеялась.

— Смеяться тут нечему, крыша нашей лачуги упиралась в землю ровно там, где лежала моя голова, и я бился о нее всякий раз, когда поворачивался во сне.

А в стене была черная дыра, где теплился жалкий огонь, который не мог согреть нас зимой, зато поджаривал летом, когда мы варили на нем еду. А еда-то, еда! Мелкая картошка из тощей земли и грубый черный хлеб с подгоревшей коркой, да, может, раз в пару недель яйцо, а на Рождество — курица, жесткая и слишком старая, чтобы продолжать нестись.

И воду мы брали из колодца. Холодным зимним утром прогулка от хижины до колодца была мучительной, а ведро — слишком тяжелым для тощего пацаненка. И никакого туа… водопровода в доме, так что по нужде мы бегали в лес за хижиной.

— Спорим, папа, ты был там счастлив.

— Счастлив, ну ты даешь! — горько возразил Пэт. — Я все это ненавидел и, когда пришло время, уехал без оглядки.

Но Пэтси вспомнились зеленые летние поля и луговые цветы, прячущиеся в высокой, по колено, траве, и озеро цвета неба — или это небо было цвета озера? И как бурая, пыльная дорога в деревню лениво тянулась под солнцем. Ему вспомнились веселые вечера в тавернах, где посетителям нравились его танцы. Ему вспомнился Малыш Рори и добрые дни их истинной дружбы. Ему вспомнилась его ярая собственница и защитница мать. И — ах, его ненаглядная Мэгги Роуз! Он думал про беззаботные, золотые дни своей юности, и сердце его рыдало.

«Господи, прости, что я солгал, что я все это ненавидел».

Предаваясь воспоминаниям, Пэтси изливал дочери, названной в честь его возлюбленной, свою горечь.

— Вот мать твоя росла в богатом доме. Попроси ее показать тебе ту конюшню в Бушвике, где ночевал твой отец. Рассмотри хорошенько тот богатый дом, который должен был стать моим… нашим… если бы не тот жулик…

«А, ладно, — подумал Пэтси, — пусть покоится себе с миром, даже если при жизни он и был мерзавцем».

По дороге к старому дому Мэри отвечала на вопрос Милочки Мэгги:

— Почему я тебя раньше туда не водила? Потому что дом очень изменился и мне от этого грустно.

Да, дом изменился. Комнаты по обе стороны от крыльца переделали под магазины. Эркерные окна стали витринами. За одним из них была парикмахерская с затейливо причесанными восковыми головами. За другим окном был только лебедь — безупречно белый и неподвижный, перышко к перышку. Лебедь гордо восседал на подушке из лебединого пуха. Надпись на карточке, подвешенной к клюву лебедя на медной цепочке, гласила: «Подушки из настоящего лебединого пуха».

— Он настоящий? — выдохнула Милочка Мэгги.

— Когда-то был. Теперь это чучело.

— Может быть, он еще живой и ему просто дают лекарство, чтобы он сидел смирно.

— Тебе лучше знать.

За окнами на втором этаже было пусто. На одном из них висела надпись «Сдаются комнаты». Помещения в подвальном этаже тоже переделали. Болтающаяся вывеска с красной печатью сообщала прохожим, что там оказывают нотариальные услуги. К вывеске нотариуса была прикреплена еще одна табличка о комнатах в наем.

Мэри догадалась, что владельцем дома был нотариус из подвала. Он выжимал из своих вложений каждый цент. Ей стало интересно, сколько постояльцев успело выспаться в ее белой спальне с тех пор, как она уехала. Она со вздохом подумала про пианино, когда-то стоявшее в комнате, теперь занятой швейными машинам, рулонами тика и мешками с пухом.

Конюшня стала самостоятельным владением, отделенным от большого дома железной оградой. Над дверью сарая была прикреплена неровно выкрашенная вывеска с надписью «Фид и Сын. Сантехнические работы. Круглосуточно». Во дворе лежал на боку сломанный унитаз. Какой-то мужчина, видимо мистер Фид собственной персоной, вытаскивал из ящиков пару двойных раковин для стирки из мыльного камня. Мужчине помогал мальчишка несколькими годами старше Милочки Мэгги. Мужчина поднял взгляд на подошедших к нему Мэри с дочерью.

— Да?

— Я жила здесь, когда была маленькой.

— Да неужто? Ну так сейчас дом принадлежит италийцу, но мастерская — моя.

— Неужели?

— Видите вывеску «Фид и Сын»? Так вот он, сын. Фид Сын, — мужчина положил руку мальчику на плечо, не скрывая гордости. — Приучаю его к делу с самого детства. Тогда из него выйдет толк.

— Понятно.

— Ну, будьте как дома. Можете все тут осмотреть, — он вернулся к прерванному занятию.

— А где спал папа? — поинтересовалась Милочка Мэгги.

— Вон там, наверху. Видишь то маленькое окошко? Откуда торчат трубы.

— Ого!

— Конечно, когда мы поженились, мы жили в большом доме. По крайней мере, какое-то время.

— А где то… те кусты бульденежа во дворе, про которые ты рассказывала?

— Наверное, кто-то их срубил.

— Как хорошо, что я никогда здесь не жила.

— Отчего же, Милочка Мэгги? Это был очень хороший дом, пока его не перестроили под сдачу внаем. Когда-то давно мне нравилось здесь жить. Летом в нем было темно и прохладно, а зимой — светло и тепло.

— А зачем вы все уехали, если здесь было так хорошо?

— Потому что твой дедушка умер.

— А почему он умер?

— Милочка Мэгги, не начинай! Пришло его время, вот и умер.

— Папа говорит, что он умер от страха.

— Твой отец не это имел в виду.

Мэри понимала, что это был удобный случай рассказать дочери про деда. Но как она могла рассказать ей, что ее дед был вором? И был ли он вором на самом-то деле? Всех, кто пошел под суд, оправдали. И политики продолжали заниматься ровно тем же самым.

«Нет, ни к чему усложнять ей детство такими рассказами. Раз Патрик до сих пор ничего не рассказал, то и потом не станет. Вот вырастет и сама все узнает. К тому времени его преступления — если это действительно были преступления — не будут казаться такими тяжкими, все быльем порастет».

— Так от чего же он умер?

— От того, от чего мы все когда-нибудь умрем. У него остановилось сердце.

— Как хорошо… не то, что он умер, — быстро поправилась Милочка Мэгги. — Я хотела сказать, что так хорошо, что мне не нужно жить здесь. Мне нравится наш дом, там, где мы живем сейчас. И мне не важно, богатый он или бедный.

«Как хорошо, что она успокоилась, — подумала Мэри. — Может, теперь она больше не будет везде вставлять относительно».

— Конечно, — небрежно бросила Милочка Мэгги, — это все относительно.

Глава пятнадцатая

За пятнадцать с чем-то лет, прошедших с приезда Патрика Денниса Мура в Америку, вокруг многое изменилось. Конка уступила место трамваям. Паромы через Ист-Ривер практически исчезли, не выдержав конкуренции с метро, которое, заползая на Уильямсбургский мост, превращалось в надземку. Автомобили перестали быть в диковинку, хотя некоторые не особо продвинутые ребятишки по-прежнему кричали им вслед: «Ты забыл лошадь!», и все пешеходы очень радовались, когда машина ломалась посреди улицы. Большинство магазинов классом повыше спилили газовые рожки и установили электрическое освещение. В некоторых кондитерских появились телефоны, с которых можно было связаться с нужным абонентом, набрав «центральную». Еще по району бродил какой-то сумасшедший, который заявлял, что недавно сидел в темной комнате и смотрел на картинки, которые двигались по простыне. Сочинители популярных песенок не преминули вставить все эти нововведения в свои творения и создали новый фольклор.

«Летит Джозефина
В крылатой машине…»

Или:

«Садись, Люсиль,
В мой веселый „Олдсмобиль“».

Или еще:

«Позвони мне вечерком,
Полежим с тобой вдвоем».

Да, перемен было много. Но сам Пэтси не менялся, разве что стал слишком стар для того, чтобы зваться «Пэтси», и те немногие, кому приходилось с ним разговаривать, обращались к нему «Пэт». Он курил свою трубку с коротким широким черенком вверх ногами, и это делало его в своем роде оригиналом. А курил он ее так для того, чтобы ветер не задувал искры ему в глаза и чтобы в дождь табак оставался сухим.

Его прозвали «Глухой Пэт», потому что он никому и ничему не уступал дорогу. Вагоновожатые наступали на педали гонга, водители сжимали резиновые груши сигнальных рожков или вращали ручки клаксонов, велосипедные звонки заходились в тренькающей истерике, извозчики сыпали руганью, а пешеходы угрожали подать на муниципалитет в суд, потому что Пэт обметал их пылью, когда они переходили улицу. Но он ни на кого не обращал внимания, притворяясь, что ничего не слышит, и не двигался с места, не закончив чистить намеченный участок.

Люди говорили друг другу: «Однажды его собьют».

Ответом обычно было: «Будем надеяться».

* * *

Иногда, в безмятежные часы перед летним закатом, когда на одной из вверенных Пэту улиц играл немецкий оркестр, он прислонял метлу к стене и останавливался послушать. Оркестр играл немецкую мелодию, потом песню, популярную на неделе, а потом неизменно следовала ирландская. Если мелодия попадалась бойкая и ритмичная, Пэтовы ноги в тяжелых рабочих ботинках начинали подергиваться, в уме возникала танцевальная фигура, и он снова вспоминал графство Килкенни.

Однажды в группе детворы, бежавшей за оркестром от квартала к кварталу, оказалась Милочка Мэгги. Пэт наблюдал, как его дочь вальсирует с другой девочкой.

«Она им всем фору даст», — подумал он в приливе гордости.

После навязшего в зубах заунывного «Голубого Дуная» дети сгрудились вокруг музыкантов, требуя «Рози О’Грейди». Когда оркестр сдался, они встали в круг и вытолкнули Милочку Мэгги в середину. Стоило ей поймать ритм, как она принялась отплясывать в одиночку, отбивая беззвучную чечетку. У Пэта трубка чуть не выпала изо рта, до того он был поражен.

«Откуда это у нее? — озадачился он. И тут же решил: — От меня. Но кто ее научил? — Он понаблюдал за дочерью. — Да я сам бы не смог лучше».

Она приподняла юбки, показав рюшечки панталон. Проходившие мимо мальчишки остановились, уставились на нее, пошептались и тихо засмеялись. Пэт швырнул метлу на землю и украдкой подошел к танцующим. Увидев его, Милочка Мэгги широко ему улыбнулась.

— Иди домой, — скупо выдавил Пэт.

Милочка Мэгги вскинула голову, тряхнув челкой, положила руки на бедра и затанцевала прочь от отца. Тот последовал за ней внутрь круга, поймал и отшлепал. Отшлепал на виду у всех подруг.

— Это научит тебя, — заявил он, — не выставлять напоказ, что не надо.

Милочка Мэгги ошеломленно посмотрела на отца. Он никогда раньше ее не бил.

— Папа! Ты не поцеловал меня, когда шлепал! Ты не поцеловал меня, как кузина Шейла! Значит, это взаправду!

— Еще как взаправду, и запас у меня всегда найдется.

Пэт вспомнил Рыжего Верзилу, и как тот сказал ему те же слова, и ему стало любопытно, почувствовала ли Милочка Мэгги такой же стыд, какой в свое время почувствовал он. Пэт пожалел, что отшлепал ее. Он никогда раньше ее не бил. Мать тоже за все время пальцем ее не тронула. Милочка Мэгги была послушным ребенком. Он уверил себя, что не сделал ей больно. Больно ей было от публичного унижения. Она побежала домой, рыдая по пути.

Корнетист вытряхнул из рожка слюну.

— Du Heinzel Männchen[20]! — осклабился он на Пэта.

— Да неужто? Вот что, фриц, ты ходи в свою церковь, а я пойду в свою. — Пэт очень любил так отвечать.

Милочка Мэгги переменилась к отцу. Будучи жизнерадостным ребенком, она болтала с ним без умолку, никогда не замечая, что он молчал в ответ. Ей нравилось дразнить его и горячо обнимать без повода. Она никогда не замечала, что на всю ее любовь он отвечал безразличием. Запал ее чувств был так велик, что она могла бы долго продолжать в том же духе просто на энергии своего сердца, без всякого поощрения или ответа.

После порки она изменилась. Теперь в присутствии отца она держалась тихо и отстраненно. Она заговаривала с ним, только если он ее о чем-нибудь спрашивал. Она вела себя уважительно и послушно, но не больше. Пэт втайне горевал. Он чувствовал, что потерял дочь.

— Ты настраиваешь дочь против меня? — спросил он жену.

— Я бы никогда не стала этого делать, Патрик. Ты ее отец, ты ей нужен, и она тебя любит.

— Она все еще дуется, что я тогда ее наказал. Да я только пару шлепков ей отвесил, но ты ведь считаешь, что я ее до синяков отлупил.

— Но зачем было делать это на глазах у ее подруг?

— Ей нужен был урок, — буркнул Пэт.

— Ты был благодарен Тимоти Шону за его урок, когда он тебя избил? Нет. Ты не простишь ему этого до конца своих дней. А у Милочки Мэгги твои задатки.

— Скажи уж прямо, «твои плохие задатки».

Мэри взяла Пэта за руку.

— Я любила тебя за то, какой ты есть. И никогда не думала, плохой ты или хороший.

— Ох, Мэри, — он был тронут, и, казалось, между ними вот-вот произойдет что-то важное.

«Я мог бы сказать, что люблю ее. И это было бы для нее ценнее всего на свете. И я ведь по-своему ее люблю. Но я никогда раньше этого не говорил. Поздновато теперь-то начинать. Мне будет неловко… нам обоим будет неловко…»

Ничего важного не произошло.

Пэт хотел вернуть привязанность дочери. Для этого в ее день рождения он решил сводить ее развлечься.

— Мы с ней хорошо проведем время, как ты со своим отцом, когда он купил тебе те гребни. Я устрою ей такой же праздник, только по своему карману, и надеюсь, что она запомнит его так же, как ты запомнила свой.

На бруклинских улицах фиалками не торговали. Вместо них Пэт купил дочери вертушку на палочке. Когда она побежала вперед, чтобы ветер раскрутил вертушку, он вдруг понял, что она уже выросла из таких игрушек.

Конечно, Пэт не повел Милочку Мэгги в бар на лимонад с кларетом. В их районе фешенебельных баров не было, и он был уверен, что его арестуют, если он приведет дочку в паб. В округе не было ни одного приличного ресторана. Они подкрепились горячими сэндвичами с пастромой и медовым тортом с чаем из стеклянных стаканов в кошерной закусочной. Посетители ели в шляпах. Пэт объяснил, что так велит их религия. Свою шляпу он снял, заявив, что они пусть ходят в свою церковь, а он пойдет в свою. Пообедав, посетители комкали салфетки и бросали их на пол. Милочка Мэгги спросила, зачем они так делают, и Пэт ответил, что это потому, что они очень следят за чистотой. Милочка Мэгги не поняла, что в этом было чистого. Отец объяснил ей, что так владелец закусочной не сможет подать эти же салфетки снова другим посетителям.

Пэт повел дочь в театр. Но не на примадонну с чарующим голосом. Они пошли в водевиль-холл «Фолли» на Марион Бент и Пэта Руни. И вальс-чечетка Руни доставила им больше удовольствия, чем лучшая ария для сопрано.

Потом Пэт отвел дочь в сувенирную лавку и предложил выбрать себе подарок. Она хотела набор для выжигания. В набор входила вешалка для галстуков с контурами головы индейского вождя в уборе из перьев, которую и надо было выжечь, и конверт с «драгоценными камнями», чтобы вставить их в обод головного убора. Пэт хотел купить ей брошку со стразами. И то, и другое стоило по одному доллару. Милочка Мэгги не хотела брошку. Она хотела выжигать по дереву. Пэт сказал, что купит ей брошку или ничего. Она сказала, что тогда пусть будет ничего. Он все равно купил брошку.

Тем не менее вечер удался, и всю дорогу домой Милочка Мэгги держала отца за руку и время от времени довольно ее пожимала, и он один раз пожал ее руку в ответ.

Глава шестнадцатая

Однажды вечером во время ужина (Милочке Мэгги в то время было лет двенадцать) к ним в дверь постучал — и был приглашен на кухню — симпатичный молодой человек. Ему было года двадцать три.

— Вы меня не помните, мистер Мур? — юноша располагающе улыбнулся.

Пэтси поскреб затылок, безуспешно пытаясь его вспомнить. Лицо парня погрустнело.

— Уидди.

— А! Ты — сын Рыжего Верзилы. Чего тебе нужно?

— Меня послала матушка. — Уидди крутил шляпу в руках.

Он явно сбился с мысли и не знал, что сказать.

— То есть вы же папин знакомый, — он с трудом сглотнул, прежде чем выговорить: — Упокой, Господи, его душу…

— Нет! — воскликнул Пэт, кладя вилку. — Нет!

— Матушка сказала… то есть у папы же в Америке нет родственников, кроме матушки, меня и бабушки. Ну, есть еще Грейси. Мы собирались в июне пожениться, но теперь нам придется отложить свадьбу на год из уважения к его памяти.

Рыжий Верзила умер в своей постели, а не от бандитской пули на улице, чего всегда страшилась Лотти. Город накрыла пурга. Рыжий Верзила, как и многие полицейские, работал без отдыха по двое суток кряду. Он свалился с простудой, и только Лотти начала думать, что ему стало лучше, как простуда превратилась в воспаление легких.

Да, матушка Уидди держалась молодцом. Горе ее было смешано с гордостью. Уидди сказал, что ее Тимми умер уважаемым человеком. Одним из носильщиков гроба будет его лейтенант, и — Уидди полагал, что они об этом еще не слышали, — за неделю до болезни Рыжего Верзилу произвели в сержанты. Лотти так этим гордилась.

— И матушка сказала, — заключил Уидди, — что, если ваша семья сможет прийти на похороны… В графстве Килкенни Муры с Шонами всегда были близки… почти породнились…

Пэт был глубоко опечален. Он горевал не по другу, а по любимому врагу. Он никогда не испытывал особой тяги к спиртному, но теперь его вдруг потянуло в паб пропустить пару кружек пива.

— Я потерял лучшего врага на свете, — заявил он бармену.

— Так оно всегда и бывает, — ответил тот, не моргнув глазом. Он давно привык выслушивать от посетителей всяческие странности.

Идти на похороны Пэт отказался, но попросил Мэри пришить ему к рукаву черную повязку.

— Патрик, но это же только для родственников.

— А разве мальчишка не сказал, что он был мне почти родственником? Буду год ее носить.

Мэри с Милочкой Мэгги пошли на похороны, а потом зашли домой к Лотти. Мэри наскоро приготовила ужин для самой Лотти, ее престарелой матери, которая теперь жила с ними, Уидди и хорошенькой девушки по имени Грейси, его невесты. Милочка Мэгги споро помогала матери. Лотти, не видевшая крестницу со дня крестин, была ею очарована. Она умоляла Мэри зайти к ним еще и привести с собой дочь.

Дружба крепла. Мэри всегда с нетерпением ждала возможности навестить Лотти. Прежде она и не осознавала, какой монотонной была ее жизнь. В округе ей симпатизировали, но друзей у нее не было, потому что она трудно сходилась с людьми. Мэри вела довольно унылую жизнь отчасти из-за своего серьезного характера, отчасти из-за того, что ее муж не отличался дружелюбием — он был не из тех, кто сеет вокруг себя веселье и доброжелательность. И если бы не Милочка Мэгги…

Мэри полюбила Лотти, потому что та постоянно ее смешила. Ее смешило все, что Лотти говорила и делала. Лотти была настолько добросердечна, что Мэри в ее присутствии отдыхала душой. Она с умилением и восторгом слушала воспоминания Лотти о Тимми, которые всегда заканчивались словами: «Так мы и жили с ним душа в душу до самого конца».

Для Милочки Мэгги пойти в гости к Лотти было все равно что получить подарок на Рождество. Для девочки квартира крестной была полна сокровищ. Она полюбила Лотти и всех ее домашних. Милочка Мэгги прислуживала ее старенькой матери, с широкой улыбкой выполняла поручения самой Лотти, шалила с Уидди и безмерно восхищалась Грейси. Однажды Уидди повел ее в кафе-мороженое и угостил содовой. Он сказал ей, что сделал это для того, чтобы стать ее первым кавалером. Милочка Мэгги начала задумываться о том, что значит быть взрослой.

Когда Уидди женился и переехал с Грейси в Бей-Ридж[21], Лотти даже не успела почувствовать одиночества. Милочка Мэгги тут же заняла место ее сына. Она стала навещать Лотти каждые выходные. Лотти кормила ее эклерами, профитролями и неаполитанским тортом[22]. Они вместе мастерили всякие штуки. Например, они соорудили Милочке Мэгги модную шляпу-корзинку. Проволочный каркас, полоски плетеной соломки и холст были куплены в универсаме. Украсили шляпу букетиками из крошечных розовых розочек. Милочка Мэгги была от нее в восторге. Мэри считала, что шляпа слишком взрослая для подростка, но все равно позволила дочери надевать ее в церковь.

Лотти мало-помалу рассказывала Милочке Мэгги про ее отца: о том, как тот танцевал в графстве Килкенни, о его матери, его романе с Мэгги Роуз и о том, как Тимми отправился в Ирландию и побил его.

— Папа один раз меня побил, — поделилась Милочка Мэгги. — Прямо на улице перед всеми.

Лотти бросила на девочку быстрый взгляд, но по доброте душевной не стала ее ни о чем расспрашивать. Потом она рассказала ей, как мальчишку-эмигранта ограбили. (Все эти сведения были для Милочки Мэгги в новинку. Ни отец, ни мать никогда ей этого не рассказывали.)

— Вот он стоял, — театрально изрекла Лотти, — юноша на чужбине, полный надежд на прекрасную новую жизнь там, где все свободны и любой бедняк может стать миллионером или президентом — что ему больше понравится. И он решил, что тот человек — его друг, понимаешь? И он ему доверился, а парень-то хотел его обокрасть, вот другом и прикинулся.

— Какой ужас. Бедный папа!

Лотти рассказывала Милочке Мэгги о ее прекрасных корнях. Она была вовсе не прочь преувеличить. Для Лотти главным была канва событий, а не факты.

— Твоя бабушка была настоящей леди и обучила твою мать играть на пианино. И та давала концерты на публике, и, ах, как же ей хлопали!

— Мама мне никогда не рассказывала…

— Твоя мама не из тех, кто бахвалится. А еще она работала с красками. Не так, как когда красишь стены в доме, — она рисовала картины и расписывала тарелки. Тарелки-то ты видела. А твой дедушка, ох, каким же он был важным человеком! Он был мэром Бушвик-авеню или кем-то вроде того, я уже позабыла. Но он потерял все деньги и умер.

— А как мама познакомилась с папой? — Милочка Мэгги сгорала от любопытства.

— О, это целая история! Дело было так, — Лотти уселась в кресле поудобнее, готовясь к длинному повествованию.

— Мама, подвинь кресло поближе! — крикнула она через комнату. — Тебе там ничего не слышно.

— Прежде всего твой отец был очень хорош собой. Он жил в конюшне во дворе дома твоего дедушки. Пойми, ему не обязательно было идти в конюхи, но в Америке все должны начинать с самого низу. Поэтому твой дед, мистер Мориарити, приставил его к лошадям, чтобы испытать. И тогда…

Мало-помалу Милочка Мэгги многое узнала об отце. Взрослея, она стала осознавать, как то, что случилось с ним в юности, сделало его тем, кем он стал. Нельзя сказать, что эти знания добавили ей любви к отцу, но она стала лучше его понимать.

Понимание же иногда ничем не хуже любви, потому что понять — значит простить, и такое прощение всего лишь обыденность. Прощение же из любви всегда великий жест со слезами и драмой.

* * *

Когда Милочка Мэгги гостила у Лотти, Мэри по ней скучала. Дочь была смыслом и целью ее жизни. Она так ее любила, что приносила в жертву собственное с ней общение, чтобы та провела время с Лотти, которую навещала с таким удовольствием.

Пэту это совсем не нравилось. Он считал, что Милочка Мэгги проводит слишком много времени в доме, который построил Рыжий Верзила. «Снова этот Тимоти Шон, — думал он. — Его уже на тот свет проводили, так он и оттуда в мою жизнь лезет».

Однажды в пятницу вечером он вернулся с работы и обратил внимание на тишину в доме.

— А где девочка?

— У Лотти.

— Опять? Что это за мода пошла? Я надрываюсь на работе, чтобы у нее была крыша над головой, а ее никогда нет дома.

— Мужчине тяжело это понять, но девочке-подростку нужна взрослая подруга. Милочке Мэгги повезло, что у нее есть Лотти.

— Не понял. А подружек по школе ей что, мало?

— Милочке Мэгги пора узнать о жизни. — Мэри было неловко. — Конечно, она болтает с девочками ее возраста, но они не знают того, что она хочет узнать — что ей нужно узнать. Лотти же все равно что подружка, они с Милочкой Мэгги проводят время как школьницы. Но в то же время она может говорить с ней как с женщиной. Наверное, я плохо объяснила.

— Если ты о том, — напрямик резанул Пэт, — что ей пора узнать, откуда берутся дети, так скажи ей сама. Ты же ее мать.

Мэри замешкалась с ответом, подбирая слова. Ей подумалось о том, что называется «погубить невинность». Но это прозвучало бы по-учительски, а ей не хотелось говорить учительским тоном.

— Может, я и могла бы. Наверное, мне так и надо сделать. Но то, как я… воспитана, и то, что я целых девять месяцев носила ее в себе… а когда она была малышкой, она хватала меня за палец и так серьезно на меня смотрела… думаю, я просто не знаю, как ей об этом сказать…

— Но разве ей обязательно жить с Лотти, чтобы узнать то, что она и так в свое время выяснит?

— Это не единственная причина, по которой мне нравится, что они подружились. Мы все когда-нибудь умрем, и…

— А я-то и не знал.

— Я не хочу сказать, что готовлюсь к смерти. Но как любая мать, я беспокоюсь — раньше беспокоилась — о том, что стало бы с Милочкой Мэгги, если бы я умерла до того, как она повзрослеет. Теперь же у нее есть Лотти, и мне волноваться не о чем.

Пэт испытал прилив нежности… или то была ревность?

— Подумай немного обо мне. Что стало бы со мной, если бы ты умерла?

— Ах, Патрик! — Мэри сцепила руки, и ее глаза утонули в счастливых и благодарных слезах. — Так ты стал бы по мне скучать?

Пэту не хотелось отвечать «да». Сказать так было для него слишком неловко. Но ответить «нет» было бы глупо, а «я к тебе привык» — грубо. Ему было жаль, что он затеял этот разговор.

Глава семнадцатая

Через шестнадцать лет после рождения Милочки Мэгги Мэри снова забеременела. Она испытывала по этому поводу благоговейный трепет. Ей было уже далеко за сорок, и она считала, что у нее начался климакс. Мэри тихо радовалась своей беременности и была немного напугана. Она помнила, насколько тяжело ей далось рождение Милочки Мэгги и что врач предупредил ее больше не заводить детей. Он сказал, что это опасно. Однако Мэри убеждала себя, что за шестнадцать лет, прошедших с рождения ее первого ребенка, акушерство сильно продвинулось вперед. Кроме того, она слышала бесконечные истории о том, что женщины, у которых с первым ребенком были трудные роды, второго и третьего рожали очень легко. В общем, она была счастлива.

Соседки наблюдали за ее беременностью скорее с озабоченностью, чем с любопытством. Она стала для них предметом пересудов. Да, признавали они, это последыш, а чем старше мать, тем умнее дитя. Конечно, он может стать великим человеком, да что с того, если она будет слишком стара, чтобы этому радоваться? Так или иначе, заключали все, да хранит ее Господь.

Милочка Мэгги обсудила будущего ребенка с Лотти.

— Я думала, что мама уже… ну, вы понимаете. Слишком старая?

— Боже мой, нет! Твоя бабушка, Лиззи Мур, родила твоего отца в сорок пять. Это у вас семейное — рожать детей в среднем возрасте.

Милочка Мэгги не поняла этого довода. Лиззи Мур не была Мэри кровной родственницей. Так как тогда Мэри могла унаследовать от нее способность к позднему деторождению?

— Смотри, Милочка Мэгги, если ты выйдешь замуж и дети пойдут не сразу, не сдавайся, пока тебе не исполнится пятьдесят.

— Я хочу много детей. Много-много.

Лотти оглядела созревшую фигуру Милочки Мэгги. Девушка выглядела старше своих шестнадцати лет. Она могла сойти за двадцатилетнюю, и ни у кого бы и мысли не возникло поставить ее возраст под сомнение.

— Будут у тебя дети, не сомневайся. Только для начала позаботься выйти замуж.

* * *

Мэри была на пятом месяце. Она пошла на свой первый осмотр к доктору Скалани. Когда осмотр был закончен, она спросила его:

— Все в порядке?

Доктор помедлил чуть дольше, чем нужно, но ответил:

— Да.

— Но в моем возрасте… — Мэри пыталась нащупать пуговицы на спинке платья.

— Повернитесь. — Скалани застегнул ей платье.

— Доктор, скажите мне правду. Я умру?

Он расстегнул несколько пуговиц и снова их застегнул, чтобы потянуть с ответом.

— Перво-наперво, вам нужно перестать волноваться. Это приказ врача. Вот! Готово.

Мэри повернулась к нему с озабоченным лицом. Он улыбнулся. Она тут же улыбнулась в ответ.

— Жду вас через две недели.

— Конечно. До свидания, доктор. И спасибо.

— До свидания, миссис Мур.

Доктор сел за письменный стол, откинулся на стуле и сложил кончики пальцев. Он смотрел на свой диплом, висевший на стене в рамке. Ему вспомнился один из институтских профессоров. Он жалел, что не может посоветоваться с ним насчет аборта для своей пациентки. Он знал, что бы сказал профессор и что бы сказал он сам, доктор Скалани.

Он бы сказал:

— Диагноз Мэри Мур однозначно предполагает прерывание беременности по медицинским показаниям. Как мне поступить?

— Ваш диагноз и рекомендацию прервать беременность должны подтвердить еще как минимум два врача — после соответствующего осмотра.

— Это безопасная процедура?

— При соблюдении определенных условий — да.

— Я мог бы сделать все сам.

— Скалани, это незаконно. Представьте, что вы сделали ей аборт и она умерла? Это непредумышленное убийство.

— Но если бы я действовал в лучших интересах пациентки и вскрытие бы подтвердило, что смерть была неминуема, с абортом или без него?

— Может, в тюрьму вы и не сядете, но продолжать практику вам не позволят.

В дверь позвонили. Еще один пациент? Он вздохнул и пошел в приемную. Это был не пациент. Это была его девушка, Доди.

Доди была его любовницей вот уже десять лет и все десять лет ждала, что он на ней женится. Он встречался с ней раз в неделю, по воскресеньям.

— Я же говорил тебе никогда не приходить ко мне в кабинет.

— Знаю. Но до воскресенья еще так далеко, а мне хотелось тебя увидеть. И мои месячные…

— О, Доди, уходи. Пожалуйста! Увидимся в воскресенье.

* * *

Лотти наставляла Милочку Мэгги:

— Когда твоя матушка соберется в больницу, сразу же мне позвони. Слышишь? Сразу же. У меня есть для нее сюрприз, о котором я скажу, только когда у нее начнутся роды. Ты когда-нибудь звонила по телефону?

— Нет.

— Слушай, что надо будет сделать. Иди в магазин, где есть телефон. Попроси центральную соединить тебя с номером, который я тебе записала. Потом брось в прорезь монету в пять центов. Держи ее наготове. Тебе ответит продавец из кондитерской на углу, он скажет «алло», и ты скажешь ему «Пожалуйста, позовите к телефону миссис Тимоти Шон». Он позовет меня в любое время дня и ночи, потому что, когда ты позвонишь, я дам ему доллар.

Несколько недель спустя Мэри проснулась оттого, что у нее отошли воды. Она была в постели одна — всю последнюю неделю Пэт спал на кушетке в гостиной, потому что живот у Мэри стал слишком велик, и она все время крутилась и ворочалась, пытаясь найти удобное положение, и боялась разбудить мужа.

Мэри поняла, что начинаются роды, и какое-то время полежала неподвижно. «Будет тяжело, я знаю, — думала она. — С Милочкой Мэгги тоже было тяжело… но когда все закончилось и ее положили мне на руки, боль тут же забылась. Я была так счастлива. Теперь будет то же самое. Боль забудется. Надеюсь, родится сын. Патрику будет приятно. Он сказал, что ему все равно, но все мужчины хотят сыновей. И Милочка Мэгги тоже будет счастлива. Так что бояться глупо».

Но Мэри заметила, что вся дрожит. Она встала и сменила постельное белье, а потом пошла будить дочь. Мэри посмотрела на спящую девушку. Во сне ее лицо по-прежнему сохраняло детские черты. Мэри осторожно взяла ее за обнаженную руку, потому что хотя Милочка Мэгги и не была рыжеволосой, ей досталась кожа, которая обычно прилагается к рыжим волосам, и на ней легко проступали синяки.

— Милая, просыпайся. Мне пора в больницу.

Милочка Мэгги тут же проснулась. И тут же оделась.

— Я разбужу папу.

— Нет, пусть еще поспит. Ему и так придется нелегко, так что лучше с этим подождать. Зачем нам страдать всем вместе.

Мэри подумала о дочери.

— Я знаю, что ты рада мне помочь. Но твой отец — другое дело.

Милочка Мэгги обняла мать.

— Мама, не ложись в больницу. Пусть ребенок родится здесь, я о тебе позабочусь.

— В больнице мне будет лучше.

Доктор Скалани сказал ей, что в больницу необходимо лечь на случай, если придется делать операцию.

— А теперь иди, купи булочек и утреннюю газету для папы, чтобы его отвлечь, но сначала зайди к доктору Скалани и скажи ему про меня.

Милочка Мэгги постучала в дверь доктора. Штора на окне была опущена. Но стоило постучать, она практически тут же поднялась. Доктор был в пижаме, на диване, на котором он спал, лежали сбившиеся простыни и одеяло. Он заверил Милочку Мэгги, что будет ждать ее мать в больнице. Потом он закрыл дверь и снова опустил штору.

Доктор достал из ящика комода новую рубашку. Это был подарок от Доди на Рождество. Застегнул пуговицы. Рукава были ему немного длинны. Он надел резинки для рукавов, чтобы их подтянуть. Эти резинки Доди подарила ему на день рождения. Он пристегнул тугой воротничок на золотую пуговицу, подаренную Доди, когда они только начинали встречаться. Повязал черный вязаный галстук, тоже подаренный Доди на какую-то их годовщину. Надел лучший из двух своих костюмов. Ему впервые предстояло принимать своего пациента в больнице, и ему хотелось выглядеть пристойно и произвести на медсестер и врачей хорошее впечатление.

Так рано пекарня была еще закрыта, но миссис Лутлен уже выносила булочки и раскладывала их на витрине. Увидев Милочку Мэгги, она открыла дверь. Девушка рассказала про мать и попросила сахарных булочек на десять центов. Женщина доверху наполнила ей сумку горячими, только что из печи булочками. Монету в десять центов она не взяла.

— В такой день я с тебя денег не возьму. Скажи маме, что я буду молиться за нее. И сообщи, как только узнаешь новости.

Милочка Мэгги положила один цент на прилавок газетного киоска, взяла «Джорнал» и пошла в кондитерскую, где попросила воспользоваться телефоном. Когда ее соединили с нужным номером, она прокричала в трубку, что хочет поговорить с миссис Тимоти Шон. Ей показалось, что прежде чем Лотти ответила, прошло несколько часов.

— Тетя Лотти! Тетя Лотти! Вы меня слышите?

— Не вопи так, дорогая, я еще не оглохла.

Милочка Мэгги рассказала ей новости. Лотти хотелось подробностей, но их у девушки не было.

— Так, Милочка Мэгги, слушай внимательно. Грейси — помнишь, жена Уидди? Так вот, она родила близнецов, уже три недели и два дня прошло. Я хотела, чтобы это был сюрприз для твоей мамы. Она так нервничает, и я подумала, если она узнает прямо перед родами, что Грейси — при всей ее хрупкости и худобе — рожала всего два часа, ей будет полегче. Передай ей, что я сказала, слышишь? Что Грейси такая худенькая, а рожала всего два часа… а на третий день уже встала с постели.

— А как их назвали, тетя Лотти?

— Сейчас скажу.

Милочка Мэгги простонала. Она знала Лотти и ее страсть разводить истории. Милочка Мэгги нервничала. Она боялась, что, пока висит на телефоне, мать успеет родить.

— Они сейчас здесь, со мной, — продолжала Лотти. — Уидди с Грейси вчера вечером ездили на Манхэттен и…

— Тетя Лотти, пожалуйста, скажите, как их назвали? Мама меня спросит.

— Я-то хотела назвать их Тимми и Джимми. Хорошо я придумала, правда?

— Так их и назвали?

— Постой. Уидди предложил назвать их Айк и Майк. Ну, ты понимаешь. Потому что они на одно лицо.

— Тетя Лотти, я спешу.

— Но отец Шейли заявил, что такие имена — посмешище, и отказался ими крестить. Боже мой! Уидди от него здорово досталось.

— Тетя Лотти, я потом перезвоню.

— Постой! Знаешь, как их все-таки назвали?

— Положите следующую монету, — прогудел оператор.

— Тетя Лотти, мне пора.

— Постой! В конце концов одного назвали Девитт, а второго — Клинтон[23].

— Положите следующую монету, — прогудел оператор.

— Послушай! Скажи маме, чтобы не храбрилась особо. Пусть кричит что есть мочи, нечего сдерживаться. Если не вопишь, все думают, что тебе не больно. И ничего не делают. Скажи, пусть кричит что есть мочи…

Телефон умолк. Милочка Мэгги взмокла от пота, а теплые булочки все помялись, потому что она слишком крепко прижала сумку к себе. Когда она вернулась домой, отец был уже одет. Мать очень нервничала, и Пэт пытался ее успокоить:

— Просто перестань повторять, что все будет хорошо… Просто замолчи.

Милочка Мэгги была поражена. Она привыкла к тому, что мать всегда приветлива и внимательна. Девушка никогда не слышала, чтобы та разговаривала подобным тоном.

— Где ты так долго ходила? — раздраженно спросила Мэри у дочери.

— Я обещала позвонить тете Лотти, потому что у нее был для тебя сюрприз. У Грейси с Уидди родились близнецы.

Лицо Мэри просветлело. Она улыбнулась и присела на стул.

— Ах, это прекрасная новость!

— Она просила тебе передать, что ты же знаешь, какая Грейси худенькая и нервная, но у нее все прошло очень легко. Тетя Лотти сказала, что роды длились всего два часа.

— Она так сказала?

— Да, и через три дня она уже встала с постели.

— Ну надо же. Теперь мне и правда полегче. Как их назвали?

— Девитт и Клинтон.

Мэри снова улыбнулась.

— Черт бы побрал этого Рыжего Верзилу, — взорвался Пэт. — Никак Тимоти Шон не угомонится. Все сует нос в мои дела. Вот, — обратился он к Милочке Мэгги, — я успокаиваю твою мать с тех пор, как ты ушла в магазин. И она меня не слушает. Но стоило ей услышать про внуков Верзилы…

— Все в порядке, Патрик, — с отсутствующим видом сказала Мэри.

Она похлопала его по руке и, надевая шляпу, принялась нервно давать указания:

— Милочка Мэгги, делай уборку каждый день, чтобы, когда я вернусь домой с ребенком, все было чисто и прибрано. Когда отец приходит с работы, корми его горячим ужином… Ох, Милочка Мэгги, что бы я без тебя делала! И по утрам вари отцу крепкий кофе. В воскресенье навести Лотти. И, пока меня нет, старайся лишний раз не бродить по улице.

— Мама, я…

— А ты, Патрик, — внезапно выпалила Мэри, — я хочу, чтобы, когда Милочка Мэгги выйдет замуж, ты переписал наш дом на ее имя.

— Поговорим об этом, когда время придет.

Она резко сжала ему руку.

— Патрик, обещай мне!

— Обещаю, Мэри.

— Милочка Мэгги, ты слышала, что сказал отец?

— Да, мама.

— Запомни. Он пообещал.

Она отдала девушке маленькую черную сберкнижку.

— Когда квартиранты заплатят за аренду, положи деньги в банк. Их надо откладывать на уплату налогов и процентов по ипотеке.

— Я знаю, мама.

Мэри начала натягивать перчатки, как ее скрутило от боли. Она выронила перчатки и схватилась за спинку стула. Схватка длилась несколько мучительных секунд, и муж с дочерью бессильно смотрели на ее страдания.

— Вот так! — выдохнула Мэри. — Это была первая.

Милочка Мэгги надела на мать перчатки. Мэри обвела комнату мутным взглядом.

— Я не успела погладить, — расстроенно сказала она.

— Мама, я все сделаю. Ни о чем не волнуйся. Я позабочусь о папе, и, когда ты вернешься, дома все будет сиять.

Стоило ей войти в больницу, как Мэри начала бить дикая дрожь. Внутри было темно и плохо пахло. Окна на первом этаже были забраны решетками. Перед стойкой медсестры выстроилась очередь из тех, кто пришел лечь в больницу или получить помощь амбулаторно. Мэри было сказано ждать своей очереди на скамье, стоявшей вдоль стены. Она села между мужем и дочерью. Пэт сидел, низко опустив голову, и держал шляпу между коленями. Милочка Мэгги крепко обнимала мать за локоть.

Медсестра закончила заполнять карту какого-то старика. Она нажала на звонок, и подошел санитар, чтобы увести его в палату. Старик рыдал.

— Живым мне отсюда не выйти. Никто отсюда живым не выходит.

Это было почти правдой. Бедняки боялись больниц как огня и зачастую обращались туда лишь на пороге смерти. Поэтому логично, что живыми домой возвращались немногие.

Мэри заставили ждать, потому что в очереди было очень много пациентов, которым помощь требовалась незамедлительно. Деторождение считалось обычным делом, в нем не видели ничего срочного. Рыдания старика лишили Мэри присутствия духа. У нее только что прошла резкая боль от очередной схватки.

— Патрик. Сделай что-нибудь. Пожалуйста, сделай что-нибудь! — в ее голосе звенела истерика.

Пэт вскочил на ноги и заорал:

— Где доктор, мать его!

Через приемную проходила деловая, средних лет монахиня — стальные дужки ее очков глубоко врезались ей в мясистые щеки, выглядывая из-за обхватывавшего лицо тугого чепца. Она обернулась на крик, нахмурилась и уже приготовилась отчитать Патрика, как в приемную вошел доктор Скалани.

Доктор выглядел очень опрятно, по-деловому и был почти хорош собой. Даже Мэри удивилась, взглянув на него. Он выглядел совершенно иначе, чем тогда, когда она в последний раз была у него на приеме. Доктор Скалани повелительным тоном дал распоряжение медсестре за стойкой. Мэри тут же приняли. Пришла медсестра с креслом-каталкой, чтобы увезти ее в палату. Милочку Мэгги с отцом доктор отправил домой. Он сказал, что даст знать, когда будут новости…

* * *

Когда пошли третьи сутки родов Мэри, врачебное честолюбие доктора Скалани было вознаграждено. Ему предоставили консультанта — очень важную персону, главного врача больницы, который осмотрел его пациентку и воздал должное его профессионализму, что немало ему польстило. Консультация была недолгой, и они оба пришли к единому мнению.

Согласно этому мнению, продолжение родов до их естественного разрешения означало, что ребенок родится мертвым. Но — с небольшой долей вероятности — мать могла бы выжить. Если же они вмешаются и сделают ей кесарево сечение, ребенок будет жить, но мать — из-за своего ослабленного состояния — умрет.

Поэтому, руководствуясь принципами церкви, врачи спасли ребенка и обрекли мать на смерть.

Мэри знала, что умирает. Ее жизнь не мелькала у нее перед глазами, как обычно предполагается в подобных обстоятельствах. Перед смертью она не хотела ни делиться последней мудростью или вынесенным из жизни уроком, ни открывать великую тайну бытия. Все ее мысли были о новорожденном сыне. В том месте, где младенца вырвали из ее тела, зияла огромная рана, причинявшая ей боль. Грудь начинала наливаться молоком. Как первобытное создание, она скулила о своем детеныше и хотела подползти к нему. Она умоляла медсестру принести ей ребенка и приложить к груди. Медсестра ужаснулась, но прикрылась профессиональной бойкостью.

— Чуток погодя, — живо заявила она. — Сначала мы с вами немного передохнем. А потом принесем нашего ребеночка.

Медсестра выбежала в коридор, ища доктора Скалани. И нашла его.

— Она хочет покормить ребенка. Какой ужас!

— Пусть покормит.

— Но чтобы живой, здоровый ребенок сосал грудь умирающей матери! Разве это не отвратительно?

— Принесите ей ребенка. Это приказ.

— Вот как? — медсестра вскинула голову. — Вы не местный врач. Вы не можете мне приказывать.

Скалани схватил ее за руку и сжал так, что женщина скривилась от боли. Потом он сказал, чеканя слова:

— Это моя пациентка. Я вам приказываю. Сестра, принесите ей ребенка.

— Хорошо, доктор.

* * *

Времени было мало. Сначала к Мэри пустили Милочку Мэгги.

— Веди себя естественно, — посоветовал доктор Скалани. — Так будет лучше всего.

Кровать Мэри была огорожена ширмой. При виде воскового лица матери глаза у Милочки Мэгги округлились от страха.

— Мама! Ой, мама! — Она быстро забормотала, чтобы не заплакать. — Мама, я все погладила. И папа съел все, что я ему приготовила. И я постелила на полки новую бумагу…

Мэри не слышала ничего из того, что сказала ей дочь.

— Малыш, — прошептала она и попыталась стянуть с личика сына одеяльце, но не смогла. Милочка Мэгги сделала это за нее.

— Ой, какой крошечный! И миленький!

— Возьми его, — прошептала Мэри.

— Что?

— Возьми его.

Милочка Мэгги положила младенца на сгиб левой руки. Она интуитивно держала его как надо. Его головка, размером едва ли больше апельсина, лежала у нее на груди и чуть покачивалась то вверх, то вниз в ритме ее дыхания. Ладонью правой руки девушка поддерживала его под спинку.

— Мама, он так удобно лежит! — удивилась Милочка Мэгги. — Он словно для меня сделан!

— Маргарет Роуз! — Мэри попыталась улыбнуться. — Ты такая хорошая девочка, Милочка Мэгги, — прошептала она и затихла так надолго, что Милочка Мэгги решила, что мать уснула. Она принялась напевать младенцу колыбельную. Тогда Мэри открыла глаза.

— Слушай, — прошептала она. — Делай так, как я тебе скажу. Бутылочка… доктор тебе расскажет. Промывай ему глазки борной кислотой. Смазывай головку теплым оливковым маслом, пока не зарастет родничок. Не снимай повязку, пока не отвалится пуповина. Кипяти подгузники, чтобы не было дерматита… Если чего-то не знаешь, спрашивай… спрашивай у Лотти или у соседки с детьми. Спрашивай…

Милочка Мэгги заплакала. Мэри собралась с последними силами. Ее голос звучал почти как обычно.

— Не плачь. Наверно, мне придется пролежать здесь пару недель. А потом я вернусь домой. Но до тех пор…

Эта ложь была последним грехом в ее жизни.

Подошла медсестра с Патриком Деннисом.

— Не больше одного посетителя зараз, — бодро сообщила она.

— Милочка Мэгги, подожди меня внизу, — сказал дочери Пэт. — Не хочу возвращаться домой в одиночку.

Девушка вернула младенца в руки матери. Поцеловав ее, она пошла вниз дожидаться отца.

Пэт был не похож на себя. У него была свежая стрижка, отглаженный костюм, начищенные ботинки, и от него пахло лавровым одеколоном. Ему тоже сказали вести себя естественно. Он старался вести себя естественно, но в итоге вел себя как незнакомец. Он присел рядом с постелью жены.

«Боже мой, — молился он, — дай мне еще один шанс. Не дай ей умереть. Я стану лучше. Я буду добр к ней. Клянусь!»

Губы Мэри дрогнули. Она пыталась сказать «Патрик».

— Ну, Мэри, — с энтузиазмом начал Пэт, — у нас, значит, сынок. Теперь мне будет с кем охотиться и рыбачить. (Он никогда в жизни не был ни на охоте, ни на рыбалке, но решил, что все мужчины приветствуют рождение сына именно такими словами.)

Мэри повернулась лицом к мужу. Пэт отвел взгляд, потому что боялся смотреть на ее впавшие щеки и черные тени под глазами. Он продолжал говорить:

— Когда тебя выпишут, у меня как раз выпадет отпуск. И вот что я тебе скажу! Мы никогда никуда в отпуск не ездили, но на этот раз мы поедем на природу. Ты слышала про Катскильские горы[24]? Там хороший воздух — сразу тебя поставит на ноги, не сомневайся. Будешь каждый день есть свежие яйца прямо из-под курицы и овощи всякие…

Мэри смотрела на него, не отводя взгляда, и ее глаза полнились слезами, стекавшими вниз по обеим щекам. Он накрыл ее руку своей, но тут же убрал ее, потому что ее рука обдала его сухим жаром.

— Ох, Патрик, — хрипло прошептала Мэри. — За все эти годы ты мне никогда не говорил…

— Нет, Мэри, не говорил. Но это так.

Нет, Пэт никогда не говорил ей, что любил ее, и теперь понимал, что действительно ее любил. Он чувствовал, что должен сказать это слово, «люблю». Это было простое слово, и произнести его не составляло труда, но он не мог его сказать. По какой-то непонятной причине ему казалось, что тогда он станет для нее посторонним.

— Это так, Мэри, ты же знаешь. Мне не обязательно об этом говорить. Мы с тобой… мы никогда таких вещей друг другу не говорили, потому что мы не с того начали вместе жить. Но это так. Это так.

— Слишком поздно, — рыдая, прошептала она.

— Даже не думай так говорить, — в голосе Пэта звенела наигранная бодрость. — Ты еще нас всех похоронишь.

Вряд ли ему стоило так говорить, но это была его привычная манера вести разговор. «Если я заговорю по-другому, — думал он, — она поймет, что я знаю, что она умирает».

В палату вошла мать Урсула, старшая над всеми медсестрами — и мирянками, и монахинями. Она положила руку Патрику на плечо и легонько надавила. Он встал, спросив:

— Младенца крестили?

— Да, утром, — ответила мать Урсула. — Сразу, как он родился. Его назвали Деннис Патрик.

— А как же моя жена?

— С ней останется отец Флинн.

Пэт все понял. Он взял шляпу из-под стула и склонился над Мэри. И прислонился прохладной щекой к ее сухой щеке.

— Я тебя люблю, Мэри, — прошептал он.

Выходя, он налетел на ширму. Мать Урсула поставила ее на место.

В палату вошла молоденькая монахиня с тазом воды и полотенцем. Она вымыла Мэри лицо, руки и ноги. Еще одна монахиня принесла столик, покрытый льняной салфеткой, и поставила на него две восковых свечи. Между свечами она положила распятие. За распятием на столе расположились стакан с водой и блюдце с мелкой солью. Следом были добавлены сосуд с елеем и клок ваты. Мать Урсула зажгла свечи.

Отец Флинн зашел за ширму, неся с собой Святые Дары. Три монахини преклонили колени и удалились. Священник опустился на колени у кровати, приблизив ухо к губам Мэри, и она в последний раз исповедалась. Он отпустил ей грехи и соборовал ее. Когда обряд был закончен, она всхрипнула от страха. Он понял ее и тут же взял за руку.

— Дитя мое, друг мой, не бойся. Я буду с тобой. Я буду с тобой до самого конца.

Но Мэри наполнял ужас. Она не хотела умирать! Она не хотела умирать! С тихим стоном она комкала простыню. Заглянувшая за ширму медсестра побежала за доктором Скалани. Он пришел, держа в руке наполненный шприц.

Отец Флинн покачал головой:

— Не нужно.

— Но она же страдает. Это ей поможет.

— Если человек способен страдать, значит, он жив. Пусть живет и страдает столько, сколько ей отпущено.

Доктор мог сказать священнику то же, что ранее сказал медсестре: «Это моя пациентка». Но он знал, что тот бы ответил: «А я — ее священник». В смерти священник брал верх над врачом. Чтобы продемонстрировать свое согласие, Скалани надавил на поршень шприца, выпустив его содержимое на пол.

Мэри больше не могла говорить, и это усиливало ее ужас. Ее лицо превратилось в страшную маску с перекошенным ртом. Отец Флинн что-то тихо сказал ей, но она не отозвалась на его слова. Он стал молиться.

И тут заплакал ребенок. Ужас Мэри смешался с беспокойством. Младенец лежал у нее на сгибе руки, и она попыталась шевельнуть этой рукой, чтобы подтянуть сына поближе. Другой рукой она тщетно дергала за тесемку ворота ночной рубашки. Мэри подняла глаза на священника, и ее лицо скривилось в попытке заговорить с ним.

Отец Флинн понял, что Мэри хотела ему сказать.

— Мне отвернуться?

Ее лицо с выжиданием напряглось.

— Я помогу тебе, дитя мое, и не буду смотреть, не волнуйся.

Закрыв глаза, священник нащупал руку Мэри и согнул ее вокруг младенца. Потом осторожно подтолкнул его к материнской груди. Ее вторую руку он положил поверх ребенка, ладонью ему под затылок. Оголенную грудь прикрыл простыней.

Открыв глаза, отец Флинн увидел, что ужаса на ее лице больше не было, а перекошенный рот расслабился. Она начала обретать покой. Он присел, чтобы остаться с ней до конца, как и обещал. Он ждал и молился.

И вскоре ожидание закончилось. Священник расцепил ее руки и взял из них ребенка.

Отец Флинн шел по больничному коридору с младенцем на руках. Медсестра, спешившая мимо, стуча каблуками, с улыбкой обернулась.

— Палата новорожденных дальше по коридору, святой отец. Первый поворот направо.

— Я знаю.

Глава восемнадцатая

Молли Мориарити не смогла приехать на похороны. Тетя Генриетта была при смерти и нуждалась в сиделке. Силы самой Молли были на исходе, и известие о смерти единственной дочери окончательно ее подкосило. Молли и ее бостонскую родню представлял кузен Робби.

Страховки Мэри должно было хватить для оплаты простой погребальной церемонии и самой могилы. Миссис передала через кузена Робби, что Мэри можно похоронить в одной могиле с отцом при условии, что деньги, сэкономленные на могиле, пойдут на выплату остатка ипотеки на дом. Пэт согласился. И маленький дом освободился от закладной.

Перед отъездом кузен Робби сказал:

— Тетя Молли была бы рада забрать детей, но со здоровьем у нее совсем плохо… и она слишком стара… Но моя дочь Шейла сказала, что умрет от счастья, если они переедут к ней. У нее своих шестеро, и еще двое погоды не сделают. Милочка Мэгги стала бы ей помогать, а ты бы присылал на их содержание сколько-то в неделю…

— Мои дети останутся со мной. Милочка Мэгги умеет вести дом, она же и за мальчишкой присмотрит.

— Она так юна. Зачем ей связывать себя ребенком? Может, она хочет жить своей жизнью.

— Моя мать в ее возрасте была связана двумя детьми, и это ей ничуть не повредило. Милочка Мэгги крепкая и здоровая девушка.

— Но ответственность…

— Это удержит ее от глупостей. Она научится заботиться о доме и детях. И не будет торопиться замуж за первого встречного фигляра.

— Невесело же ей придется.

— А это твое дело?

— Нет, Патрик, — медленно ответил кузен Робби. — Это не мое дело.

* * *

Школу Милочке Мэгги пришлось бросить.

Милочка Мэгги ничуть об этом не жалела. У нее не было тяги ни к наукам, ни к чтению. Она скучала по школьным подругам и по учительницам-монахиням. В остальном она даже радовалась, что школа закончилась. Поначалу подруги пытались вовлекать Милочку Мэгги в свои занятия, но толку в этом было мало, потому что она всегда была занята домом или ребенком.

Те несколько ребят, с которыми Милочка Мэгги раньше гуляла или дурачилась, теперь ее сторонились. Она неожиданно превратилась во взрослую женщину, и парням было странно видеть, как девчонка, с которой они всего пару недель назад резвились в Купер-парке, теперь катает по тому же парку детскую коляску.

Теперь Милочка Мэгги дружила со взрослыми: с той же Лотти и с парой соседок, которые поначалу помогали ей с малышом.

Большинству лавочников Милочка Мэгги нравилась. Они восхищались ее мужеством и желали ей удачи. Милочка Мэгги подружилась с мистером Ван-Клисом, сигарщиком-голландцем, у которого дважды в неделю покупала глиняные трубки и табак для отца. Он проявлял к младенцу почти отеческий интерес.

Милочка Мэгги заботилась о ребенке и вела отцовский дом. Договоренность с отцом была очень простой. Пэт давал ей два доллара на продукты. Когда деньги заканчивались, она просила еще. Он всегда спрашивал: «А куда ты дела те два доллара, что я тебе дал?» На что она всегда отвечала: «Потратила». Тогда он давал ей еще два доллара.

Милочка Мэгги взимала с жильцов арендную плату и клала деньги в банк. Один раз в год она ходила в районную управу заплатить налоги. Поначалу она думала, что этим займется отец, но тот ответил: «Однажды ты станешь тут хозяйкой, вот и учись, как управляться с имуществом». Иногда после уплаты налогов на счету оставалось немного денег. Когда же комнаты пустовали, этот прирост исчезал.

Милочка Мэгги была прирожденной матерью. Она купала младенца, кормила его, меняла подгузники и каждый день на пару часов вывозила на свежий воздух. Когда ребенок начал ходить и подрос достаточно, чтобы проказничать, она, как настоящая мать, могла его отшлепать, но всегда с поцелуем, как Шейла поступала со своими детьми.

Милочка Мэгги по-матерински считала Денни необычайно красивым и наслаждалась восхищенными взглядами, когда возила его гулять. Ей хотелось бы одевать его понаряднее, но, когда она спросила у отца разрешения потратить на одежду прибыль от аренды, тот отказал, заявив, что деньги нужно откладывать на трудные времена — на его старость. «Когда ты выйдешь замуж за человека с деньгами, у тебя будет все, чего душа пожелает, а я, даром что всю жизнь горбатился, чтобы заработать детям на пропитание, буду в старости пухнуть от голода».

Чтобы заработать карманные деньги и скоротать время, она, как выражались в округе, «брала сдельную работу». Она перелицовывала лайковые перчатки. Их делали на фабрике в Гринпойнте, часто сострачивая на левую сторону. Она носила их домой связками и выворачивала на лицо. Ей платили двадцать центов за сто пар, и она зарабатывала от двух до трех долларов в неделю, работая, когда ей было удобно.

Когда Милочке Мэгги надоедали перчатки, она отправлялась на обувную фабрику и набирала кипы заготовок для пантуфель из бронзовой кожи, чтобы нашивать на них ограненные бронзовые бусины по напечатанному на передках рисунку. Эта работа ей нравилась, и она гордилась тем, какие ровные у нее выходили стежки.

Бронзовые пантуфли вышли из моды, и Милочка Мэгги стала «низать бисер». Она делала ожерелья, очень похожие на индейские, из крошечных белых бусинок с желтыми и голубыми ромашками через определенные промежутки. Милочка Мэгги нанизывала пять нитей одновременно и радовалась, когда приходил черед нанизывать очередную ромашку.

Милочка Мэгги считала, что ей повезло — она могла зарабатывать несколько долларов, не выходя из дома. Эти деньги она тратила на красивые вещи для ребенка и — иногда — на одежду для себя.

Всякий раз, купив Денни новый чепчик или штанишки на лямках, она брала его в магазин мистера Ван-Клиса, чтобы похвастаться мальчиком.

— Привет, жеребенок, — приветствовал их сигарщик. — Как делишки, а?

— Хорошо.

Потом Ван-Клис расспрашивал про малыша — сколько тот весит, много ли плачет и хорошо ли кушает. Каждый ответ приводил его в изумление. «Сколько-сколько он весит? О боже!» «Никогда не плачет и кушает все подряд? Боже! Чудо, а не мальчик! Просто чудо!»

— А вы не скучаете по школе, мисс Мэгги?

— Скучаю. По сестрам и девочкам. Но вот по домашним заданиям точно не скучаю.

На первый день рождения Ван-Клис подарил Денни голубую свечку. («Это на случай, если вы испечете ему торт, мисс Мэгги».) На второй день рождения он подарил ему две свечки, и с тех пор это стало у них традицией.

Однажды Милочка Мэгги, благодаря табачника за подарок, воскликнула:

— Ах, мистер Ван-Клис, вам нужно стать Денни крестным!

— Я бы не смог, мисс Мэгги. Я не католик.

— Но вы же каждое воскресенье ходите к мессе. Ну или раньше ходили.

— Я хожу в католическую церковь, потому что до нее добираться ближе, чем до моей. Но я не католик.

— Понятно, — ответила Мэгги.

Но на самом деле она ничего не поняла.

Глава девятнадцатая

У мистера Ван-Клиса был друг, Август (Гас) Вернахт, земляк по старой родине. Гас, резчик по дереву, частенько проводил вечера в лавке Ван-Клиса, вырезая набор шахмат. Пока Гас вырезал, друзья успевали о многом поболтать.

Ван-Клис с Гасом говорили о Милочке Мэгги. Что же это за жизнь у нее, спрашивали они друг у друга, если она все время заботится о брате или обихаживает отца? А она так молода.

— Ей-богу, — заявил Гас, — я отведу ее к своей Анни, и та посидит с мальчонкой, а Милочка Мэгги пусть прогуляется по улице, повеселится с ребятами и девчонками.

Гас пригласил Милочку Мэгги к себе домой, на что та ответила, что будет рада зайти, но сначала должна спросить разрешения у отца.

Отец же заявил:

— Даже не думай. Ты не будешь шляться по ночам и набираться всякого вздора от тех, кого я и знать не знаю.

— Ах, все знают, какие они милые люди. Со мной все будет в порядке. И мне ведь почти восемнадцать, поэтому я знаю, что делаю.

— Неужто? В приюте Доброго Пастыря полно таких восемнадцатилетних, которые знали, что делают, — мрачно заметил Пэт.

— В каком приюте?

— В том, куда отправляют беспутных девок.

— Я не беспутная.

— Иногда все случается само собой, — загадочно изрек он.

На Пэта накатил страх. Милочка Мэгги очень выросла. Она выглядела старше своих лет. А Мэгги Роуз, когда он начал за ней ухаживать, была на год моложе. И если бы не ее добродетель и не шумливость ее мамаши, девушка точно распрощалась бы с девственностью, за ним бы не заржавело.

«Но это было почти двадцать пять лет назад, — успокаивал себя Пэт. — Теперь все по-другому. В наше время такие юные девушки еще не заводят женихов. Но ей пора бы узнать кое о чем. Мэри, вот зачем ты умерла, когда девочке так нужна мать, чтобы рассказать о таких вещах? Сам же я сказать ей не могу».

Сам Пэт рассказать не мог. Как и для многих других отцов, мысль о том, что в жизни дочери будет секс, была ему отвратительна. Ему претила мысль о том, что какой-то мужчина может ее возжелать.

Пэт впервые в жизни испугался за дочь. Он знал, что их скученный район во многом представлял собой джунгли, где мужчины были хищниками, а девушки — добычей, и не важно, были они невинны, уступчивы или сами готовы на приключения. Он знал про узкие, заваленные отбросами глухие переулки, темные подвалы, утыканные трубами крыши доходных домов, пустые лавки с поддающимися дверьми… он знал обо всех тех местах, куда мужчины заводили молодых девушек, чтобы ими воспользоваться.

Пэт привык считать, что дома его дочь в безопасности, а где она еще бывала? Ходила по магазинам да еще иногда к Лотти. Но была ли она в безопасности? Этот человек, который пригласил ее к себе домой познакомиться с его женой, — может быть, у него и жены-то не было, может быть, это была уловка. И тут ему вспомнилось еще кое-что.

С месяц назад квартира на втором этаже была сдана семье из отца и матери, которые работали, и сына, лет двадцати, безработного, который весь день слонялся по дому. Семья осмотрела пустующие комнаты, согласилась на переезд, после чего женщина заметила, что дочь Пэта слишком молода для замужества и ребенка двух лет.

— Она не замужем.

Женщина с мужем обменялись удивленными взглядами, а их сын осклабился.

— Вот, значит, почему у мальчика ее девичья фамилия.

— У него моя фамилия. Это мой сын. Его мать умерла при родах.

— Понятно. Ну, так бывает, — они с мужем снова обменялись взглядами.

Пэт спросил себя, сколько мужчин, чужаков в округе, кто недавно туда приехал, считали, что у Милочки Мэгги незаконнорожденный сын. И все те мужчины считали ее доступной? Он вспомнил, как парень со второго этажа однажды стоял на крыльце и провожал взглядом Милочку Мэгги, когда она пошла в магазин.

Пэт был сердит на дочь, потому что та вынудила его беспокоиться о ней и нарушила его размеренный жизненный уклад. И он прикрикнул на нее, не понимая, что она не могла прочитать его мысли: «И чтобы с парнем со второго этажа тоже не смела вольничать!»

— Папа! Да с чего ты взял… — Милочка Мэгги оборвала себя на полуслове.

Она действительно немного общалась с парнем со второго этажа.

Неделю назад молодой жилец подошел к двери и вежливо поинтересовался, могут ли квартиросъемщики пользоваться двором. Милочка Мэгги ответила, что могут, и разрешила ему пройти через хозяйские комнаты, потому что другого способа выйти во двор не было. Он объяснил, что хочет немного позагорать. Во дворе он стянул с себя рубашку и принялся кидать мяч об деревянный забор. Она наблюдала за ним, стоя у окна на кухне, восхищаясь его мужественным торсом и сожалея, что не может ходить с ним на прогулки и играть в мяч.

Милочка Мэгги решила, что больше не должна разрешать жильцу проходить через свои комнаты. А вдруг отец по какой-нибудь причине вернется домой посреди дня и встретит на кухне этого парня! Оправдания у нее не будет. С тех пор, оставаясь дома в одиночку с Денни, она запирала свою дверь на ключ и не отвечала на стук жильца.

Однажды вечером между ужином и наступлением темноты Милочка Мэгги сидела с Денни на крыльце. Ей было неспокойно. Предстоящий вечер ее пугал. Вот уложит она Денни спать, и что дальше? Пройдется по дому, ища себе дело, чтобы скоротать время. Они с отцом редко вели продолжительные беседы. Страсти к чтению у нее не было и что еще ей оставалось делать, кроме как лечь в постель?

Милочка Мэгги не хотелось ложиться. В эти летние вечера ей хотелось гулять с девушками своего возраста. Ей хотелось смеяться и делиться секретами. Ей хотелось, чтобы за ней зашел парень, повел прогуляться и угостил содовой. Ей хотелось ехать в открытом вагоне на Кони-Айленд с толпой ребят и девушек и всю дорогу смеяться с подружками, покуда ребята дурачатся. Ей хотелось сидеть в дамском седле на карусельной лошади и чтобы рядом стоял симпатичный парень и обнимал ее за талию, притворяясь, что, стоит ему отпустить ее, она упадет. Милочка Мэгги закрыла глаза и представила себе эту сцену: смесь карусельной музыки, криков уличных зазывал, гула праздных голосов, смеха и шума прибоя. Запахи горячей кукурузы, сахарной ваты и яблок в карамели на палочке, а поверх всего — крепко просоленный запах моря. И легкий ветерок, и вращение карусели, от которого волосы развевались у нее за спиной, и сладостное усилие дотянуться до золотистого кольца[25], и молодой красавец, смотрящий на нее с улыбкой, и его рука, непроизвольно сжимавшая ее талию еще крепче всякий раз, когда лошадь поднималась вверх…

Вот что вдруг пригрезилось Милочке Мэгги. Она снова закрыла глаза, чтобы увидеть действительность. Каждый день она вставала в семь утра, чтобы приготовить отцу завтрак. Делала работу по дому. Комнат было немного, мебели — тоже. Через час у нее уже все сверкало чистотой. Поход за покупками она растягивала, насколько могла. Лавочники были ее единственным кругом общения. К десяти утра вся работа была сделана — оставалось только приготовить простой обед на себя с ребенком и простой ужин на всех троих. Дни и вечера растягивались в бесконечность.

Милочка Мэгги мыла волосы, полировала ногти, перестирывала одежду, которая и так была чистой, гладила то, что не нуждалось в глажке, и делала сдельную работу, когда та у нее была. В хорошую погоду она возила Денни в парк, сначала обходя квартал и спрашивая соседок, у которых были дети дошкольного возраста, позволения взять тех с собой за компанию с Денни. Обычно в парк с ними отправлялись трое-четверо малышей.

Но всего этого было недостаточно. Милочка Мэгги была крепкой и здоровой, полной жизненных сил. Ей хотелось трудиться вовсю. Ей хотелось бывать в разных местах. Ей хотелось иметь друзей своего возраста. Ей хотелось разговаривать и смеяться с молодыми людьми. Ей хотелось работать на фабрике или в магазине — отмерять ткань или упаковывать тарелки. Больше всего ей хотелось «бывать на людях».

Милочка Мэгги вспомнила про Анни Вернахт. Когда Гас рассказал ей о своей жене, Милочке Мэгги подумалось, как чудесно было бы подружиться с Анни, заходить к ней на чашку кофе и кусок пирога. И Гас сказал, что Анни могла бы посидеть с Денни… Милочка Мэгги решила, что за каждый час, проведенный Анни с Денни, пока она, Милочка Мэгги, развлекается, она будет сидеть с Анниными детьми по три часа.

Но отец не разрешил Милочке Мэгги ходить к Вернахтам. Вот и все.

Молодой человек со второго этажа застучал каблуками, спускаясь по крыльцу. Он коснулся полей своей шляпы и заметил, какой хороший выдался вечер. Милочка Мэгги согласилась с ним и тут же отвернулась, на случай, если отец наблюдал за ними через окно.

Укладывая Денни спать, Милочка Мэгги решилась. Она пойдет в гости к Анни Вернахт, а отцу ничего не скажет.

В следующее воскресенье после обеда Милочка Мэгги нарядила Денни в самый красивый комбинезончик, пригладила ему волосы, принарядилась сама и сказала отцу, что идет прогуляться и вернется вовремя, чтобы приготовить ужин. Тот проворчал что-то себе под нос, не отрываясь от газеты.

* * *

— Заходите! Заходите! — прогудел Гас. — Вот моя Анни.

Он схватил шляпу.

— Пойду пройдусь до Яновой сигарной лавки, оставлю дам беседовать о своих женских делах.

И ушел.

Анни была гостеприимна, но озадачена. Гас по мужскому обыкновению позабыл сообщить жене, что пригласил Милочку Мэгги в гости. На самом деле он вообще ничего не сказал ей о девушке.

Анни улыбнулась. Милочка Мэгги улыбнулась.

— Садитесь, — предложила Анни.

В комнате было опрятно, тепло и тихо. Мальчик, Джеймси, прислонился к материнскому колену. Малышка Тереза спала у матери на руках. Еще один ребенок, готовый вот-вот родиться, спокойно лежал в материнском лоне.

Деннис заерзал, пытаясь слезть с рук сестры.

— Можно опустить его на пол?

— Конечно, можно.

Милочка Мэгги опустила Денни на пол. Тот нетвердым шагом суматошно обежал комнату, потом заполз под стол и, устроившись поудобнее, уснул. И проспал все время, пока они были в гостях.

— Как его зовут? — спросил Джеймси.

— Ш-ш-ш! — сказала Анни. Она улыбнулась Милочке Мэгги: — Меня зовут Анни.

Девушка улыбнулась в ответ.

— Я знаю.

— А вас?

Гас забыл сказать жене, как зовут ее гостью.

— Я — Маргарет Мур. Все зовут меня Милочка Мэгги.

Они снова обменялись улыбками. Девушка сидела, сложив руки на коленях и ждала первых проявлений дружбы. Анни думала, как бы потактичнее спросить у своей юной гостьи, в чем заключалась цель ее визита. Она прокашлялась:

— Вы слишком молоды, чтобы быть матерью.

— О, это мой брат. Моя мать умерла, когда он родился.

— Мне кажется, я иногда видела ее на улице. Кто-то из знакомых рассказывал, что она ждала ребенка. А ваш отец — метельщик?

— Да. Дворник. Он сейчас дома.

— У него хорошая работа. Надежная. А мой муж делает кресла-качалки.

— Я знаю. Мистер Ван-Клис рассказывал.

— Ох уж этот Ян! — Анни загадочно улыбнулась.

Милочка Мэгги, полуребенок-полуженщина, думала: «И когда же она предложит мне посидеть с Денни, чтобы я могла иногда выйти прогуляться без него, как сказал мистер Вернахт?»

Анни думала: «И о чем же мне с ней теперь говорить?»

Анни была хорошей и доброй женщиной, но молчаливой и стеснительной. Если бы Гас позаботился рассказать ей о Милочке Мэгги! Она была бы просто счастлива принять девушку со всей сердечностью и теплотой. Гас бы никогда не признал, что забыл рассказать жене о Милочке Мэгги. Они с Анни настолько хорошо понимали друг друга без слов, что он считал, что та каким-то образом знает о девушке столько же, сколько и он сам. Анни сидела, взывая к этому безмолвному взаимопониманию. Она поняла только то, что должна что-то сделать, что Гас о чем-то предупредил девушку и теперь та ожидала обещанного. Но чего?

— Гас говорил, что я должна что-то сделать? — осторожно поинтересовалась она.

Лицо Милочки Мэгги залило краской смущения. Так, значит, Гас ни о чем Анни не предупредил, и она, Милочка Мэгги, нахально заявилась сюда, ожидая…

— Нет, ничего не говорил.

Они вымученно пробеседовали еще несколько минут, и Милочка Мэгги собралась уходить. Прощание вышло шумным, потому что обеим было неловко, и если они и могли сделать что-то от души, так это распрощаться.

— Заходите снова, когда у вас будет побольше времени.

— И вы как-нибудь к нам заходите. Я приготовлю кофе.

Ответного визита не последовало. Несколько недель спустя Милочка Мэгги встретила в сигарной лавке Гаса и сказала ему, что приглашает Анни на чашку кофе.

— Анни теперь никуда не ходит, — ответил тот. — Ребенок вот-вот родится. Но вы заходите к нам.

— Зайду, — пообещала Милочка Мэгги.

Но не зашла. И Анни тоже не собралась ее навестить.

Ван-Клис сообщил Милочке Мэгги, что у Анни родился ребенок, мальчик. Его назвали Альберт Август. Милочка Мэгги принесла мистеру Ван-Клису пару пинеток, чтобы тот через Гаса передал их Анни. К пинеткам прилагалось устное сообщение: Милочка Мэгги придет навестить Анни с ребенком, как только та оправится от родов. Анни передала с Гасом ответное сообщение, которое тот передал Ван-Клису, который передал его Милочке Мэгги: Анни придет навестить Милочку Мэгги, как только встанет на ноги.

Анни с Милочкой Мэгги так никогда и не пообщались. Тем не менее всякий раз при встрече Гас говорил ей: «Анни передавала привет». Милочка Мэгги всегда отвечала: «И ей тоже передавайте».

* * *

Однажды сигарная лавка оказалась закрыта. В витрине стояла табличка: «Закрыто в связи со смертью члена семьи».

Гас Вернахт не приходился Ван-Клису родственником, но сигарщик одолжил табличку у пекаря, который купил ее пару лет тому назад, когда умер отец его жены. Ван-Клис не мог зачеркнуть «члена семьи», потому что пекарь хотел получить табличку обратно. Он считал, что она ему еще понадобится. У него было много родственников.

Случившегося с Гасом нельзя было ни понять, ни преду-гадать. Вечером он лег спать, а утром не проснулся. Доктор Скалани заявил: «Сердце!» — и взял за это доллар. Соседи утешали Анни, как могли.

— Такой хороший был человек.

— Да уж, самые лучшие всегда помирают в первую очередь.

— Ну, раз уж пришло его время, — последовал коллективный вывод, — то лучше, что он умер во сне. Так он даже не понял, что произошло.

Глава двадцатая

Милочка Мэгги не виделась с Анни уже целый год. Денни слег с корью, и Санитарное управление повесило им на дверь знак карантина. Пока Денни выздоравливал, Пэт, к своему великому стыду, тоже заразился корью. Он никогда раньше не болел и переносил корь, как будто это была проказа в последней стадии. Он позвал священника и потребовал себя соборовать. Отец Флинн заявил, что при кори соборования не положено. Но он выслушал исповедь Пэта и дал ему причаститься, а потом целый час просидел у его кровати, отчитывая его за его грехи и небогоугодное поведение.

— Вот, значит, как, — обиделся Пэт, — пользуетесь тем, что я болен и прикован к постели.

— Как рукоположенный священник, — ответил отец Флинн, — я должен быть с вами терпелив. Но как частное лицо Джозеф Флинн, я бы с удовольствием набил вам морду.

Пэт взглянул на священника с интересом и почувствовал, как зарделись щеки. «Ну, в конце концов, он же мужчина, — подумал он, — и мне не зазорно его ненавидеть».

За прошедший год Анни переехала, по словам Ван-Клиса, куда-то на Декалб-авеню. Он знал, как дойти до ее дома, но не знал точного номера. В следующий раз он запишет его на бумажке, и Милочка Мэгги сможет навестить бедняжку Анни.

Примерно в то же время с Милочкой Мэгги кое-что произошло, и это вытеснило у нее из головы все мысли об Анни, да и обо всем остальном.

Однажды после обеда Милочка Мэгги сидела с Денни во дворе. Она вымыла волосы и теперь сушила их на солнце. Волосы доходили ей почти до талии. Она сидела на раскладном стуле и смотрела, как Денни ковыряет твердую, все равно что цемент, землю столовой ложкой. Дверь на кухню со стуком открылась и закрылась. Оцепенев от испуга, она увидела, как во двор вышел парень со второго этажа! Она забыла запереть переднюю дверь. Парень приветствовал ее, кинув уставившемуся на него Денни «Привет, пацан!», и стянул с себя рубашку. Потом он принялся кидать мяч о деревянный забор, бегая туда-сюда вдоль него. Он прекратил это занятие так же внезапно, как и начал, и плюхнулся на землю рядом со стулом Милочки Мэгги. Он прислонил голову к ее колену, тяжело дыша от своих упражнений. Девушка испытала одновременно восторг и отвращение. Его курчавые волосы были мокры от пота, а разгоряченное лицо жгло ей колено сквозь тонкое летнее платье. Она отвела колено в сторону.

— Разыгрываем недотрогу, что ли? — спросил парень.

— Мне пора идти, — ответила она первое, что пришло на ум.

— Какое совпадение, и мне тоже. Пацана куда денем?

Милочка Мэгги сделала движение, чтобы встать. Парень обнял ее за ноги.

— Прекратите! — воскликнула она.

— Как скажешь, — он обхватил руками свои колени.

Милочка Мэгги помедлила, чувствуя себя глупо.

— Денни, пойдем в дом.

— Слушай, — заявил парень со второго этажа, — пара моих друзей сегодня вечером устраивают вечеринку. Что скажешь?

— Что скажу?

— Ты бы хотела пойти?

— Спасибо, но отец мне не позволит.

— Скажи ему, что останешься ночевать у подруги. Я проведу тебя в дом до того, как он проснется.

— Мой отец не отпустит меня с вами. И ни с кем другим.

— Ну, один-то раз отпустил, — жилец подмигнул на Денни.

— Заходите первым, — ответила Милочка Мэгги, — и сразу поднимайтесь наверх, чтобы я тоже могла зайти.

— Послушай меня, детка, я тебя раскусил. Плавали, знаем. Конечно-конечно. Ты выдаешь парнишку за своего брата. Я лично ничего против не имею. Ну, ошиблась разок. Мы все ошибаемся. Для того ластики на карандашах и придумали.

— Но он действительно мой братик. Правда, Денни?

— Мама? — пробормотал тот. И протянул ей ложку.

— Вот, пацан что надо, — заявил парень. — Сначала полежим ложечками…

Милочка Мэгги задрожала. Парень обнял ее.

— Пусти меня! — воскликнула она, стараясь не кричать из-за соседей.

Парень ее поцеловал.

— Ты… ты… — Милочка Мэгги не могла подобрать слов. — Грубиян!

Она была сама не своя от гнева и от страха, что кто-нибудь из соседей выглянет в окно.

— Я расскажу отцу, чего ты мне наговорил. И он тебя убьет.

Жилец внезапно сдался:

— Хорошо, как скажешь. Только не вини парня за то, что попытал счастья. Ты же знаешь, как это бывает. Тебе не в новинку.

Милочка Мэгги подхватила Денни и побежала в дом. Там она захлопнула дверь и заперла ее на ключ. Потом заперла дверь в гостиную. Молодой человек заколотил в дверь кухни.

— Эй! Как мне пройти на второй этаж?

— Перепрыгнешь через забор! — крикнула Милочка Мэгги.

Он перепрыгнул. Забор был не особенно высоким. Она услышала, как он вошел в дом через дверь на улице и засвистел, поднимаясь по лестнице.

* * *

Милочке Мэгги было так страшно и стыдно, что она не выходила из дома целую неделю. Ей казалось, что любой встречный мужчина подумает о ней то же, что и квартирант со второго этажа: что она беспутная и родила ребенка, не выйдя замуж. Она посылала за продуктами дочку соседки и гуляла с Денни на заднем дворе. Там она садилась поближе к дому, чтобы парень сверху не мог увидеть ее, не высунувшись из окна. И она не переставала беспокоиться на его счет. Отцу она ничего не рассказала, несмотря на свою угрозу. Она знала, что тот ответит: «Сама виновата. Нечего было давать ему повод».

* * *

Пришло время, и у Пэта закончился табак и разбилась последняя трубка. Он послал дочь к Ван-Клису. Она ответила, что не пойдет, — она уже не ребенок, а молодой девушке не пристало ходить по сигарным лавкам.

Пэт пошел сам и вернулся домой в ярости. Ван-Клис справился о том, как дела у Милочки Мэгги, рассказал Пэту про Гаса с Анни и о том, как Анни была рада ее визиту, выразив надежду, что Милочка Мэгги сходит ее навестить. Он дал Пэту ее адрес на листке бумаги, который тот разорвал в клочки, швырнув их Ван-Клису в лицо и заявив, чтобы тот убирался торговать в другое место. Ван-Клис резко ответил, что глиняные трубки не приносят ему прибыли. Он торгует ими только потому, что их покупают люди, которые ему нравятся.

— А ты — как раз из тех, кто мне не нравится, — заключил он.

Пэт выместил зло на Милочке Мэгги. Сначала она слушала его с изумлением, потом со скукой. Она увидела отца другими глазами. Она думала о том, как он ошибался, считая Вернахтов чуть ли не поставщиками в дома терпимости, ведь она знала, как они добры и порядочны. До сих пор девушка всегда считала, что отец бывает прав — несправедлив, но прав по сути. Теперь же она усомнилась во многом из того, что он ей говорил.

Теперь Милочка Мэгги была уверена, что не может рассказать Пэту про жильца со второго этажа. Он бы никогда ей не поверил. Он бы придумал свою версию происшедшего, что-нибудь отвратительное, и свалил бы всю вину на бедную Милочку Мэгги.

Милочка Мэгги была слишком цельной натурой и отличалась слишком большим запасом жизненных сил, чтобы долго предаваться тягостным размышлениям. Устав сидеть дома и бояться парня со второго этажа, она снова стала выходить на улицу и перестала опасаться.

«Пусть люди думают что хотят, — решила она. — За мысли не арестуешь. И я могу повесить себе на спину табличку с надписью „Это мой маленький брат, а не сын“. Что до того хлыща сверху… пусть держится от меня подальше».

Молодой человек исчез из ее жизни. Съемщики задержали арендную плату, и Пэт пошел наверх разобраться.

— Раз ваша дочь не разрешает моему сыну выходить во двор, мы платить не будем, — заявил арендатор.

— Двор для тех, кто живет внизу, а у тех, кто наверху, есть крыша.

— Крыша слишком крутая. На ней невозможно сидеть.

— Платите за квартиру или съезжайте.

— Мы съедем.

— Вы не можете съехать, пока не заплатите.

— Остаться нельзя, съехать нельзя. Определитесь уже, — ухмыльнулся арендатор.

Жильцы разрубили гордиев узел, съехав без уплаты долга. Они наняли мороженщика, чтобы тот перевез их скарб на своей тележке. Милочка Мэгги послала мальчишку туда, где работал Пэт. Тот бегом примчался домой, сжимая метлу в руке.

Пэт принялся стаскивать с тележки зеркальный комод с мраморным верхом. По его прикидке, тот стоил примерно столько же, сколько жильцы ему задолжали. Арендатор позвал участкового полицейского. Тот рассудительно выслушал обе стороны, держа свою дубинку за спиной и помахивая ею у себя между ног. Когда Пэт со съемщиком изложили свои претензии, полицейский вынес вердикт. Вступление звучало так:

— Терпеть не могу домовладельцев.

Полицейский изложил свое мнение во всех подробностях. Он считал «чудным», что работник коммунальной службы мог иметь собственный дом. Он сослался на собственный опыт. Он служит вот уже двадцать лет, и жалованье у него неплохое, но даже он не может позволить себе купить дом. Тут что-то нечисто… Короче говоря, он рассудил в пользу арендатора.

Мороженщик тронулся с места — колокольчики зазвенели, а мебель на тележке принялась раскачиваться из стороны в сторону. Потрясая метлой, Пэт двинулся за ним. Он собирался проследить за тележкой до нового адреса, чтобы не оставить бывших жильцов в покое на их новой квартире.

— Запретите ему преследовать нашу мебель, — приказал полицейскому арендатор.

— Я знаю свои права, — заявил Пэт. — Я ничего не преследую. Я возвращаюсь на работу, а эта телега едет впереди меня.

Пэт шел дальше. Полицейский взялся рукой за подбородок и сжал его — в приступе задумчивости. Про человека, идущего на работу, в правилах и инструкциях ничего написано не было…

— Вы собираетесь что-нибудь делать? — поинтересовался арендатор.

Тележка вместе с Пэтом завернули за угол. Полицейский закрыл вопрос.

— Ничем помочь не могу. Он ушел с моего участка.

Мороженщик-итальянец остановился.

— Слышь, а? — обратился он к Пэту. — Я знаю, каково это. Что до меня — я на твоей стороне. Я дам тебе их новый адрес. Нечего ходить так далеко.

Пэту предложение понравилось. Итальянец дал ему фальшивый адрес.

Вот так парень, подаривший Милочке Мэгги ее первый поцелуй, исчез навеки. С тех пор от него осталось только воспоминание на всю жизнь.

На третий день рождения Денни Милочка Мэгги взяла его к Ван-Клису. Добряку-сигарщику понадобилось несколько минут, чтобы ее узнать. За прошедший год она очень вытянулась и стала весьма фигуристой для своих девятнадцати лет. Он был очень рад ее видеть и совершенно очарован Денни. Он подарил ему три голубые свечки.

Сигарщик рассказал Милочке Мэгги про Анни: та снова переехала, на этот раз на Флашинг-авеню, по другую сторону Бродвея — в очень бедный квартал. Двое младших детей ходили в детский сад, или в дневные ясли, как их все называли, а Джеймси — золото, а не мальчик, по словам Ван-Клиса, — управлялся по дому, пока мать была на работе.

— Да, она теперь работает, — вздохнул Ван-Клис. — В универсаме на Бродвее. Тратит лучшие годы жизни, стряпая бутерброды.

Сигарщик снова вздохнул.

Милочка Мэгги отправилась в универсам. Было время обеда, и ей пришлось подождать, пока за столом освободится место. В конце концов место освободилось. Подошла Анни и поставила перед девушкой, сидевшей рядом с Милочкой Мэгги, тарелку с едой. Милочка Мэгги улыбнулась и спросила:

— Вы меня помните?

Анни взглянула на нее.

— Мисс, подождите секундочку, сейчас я к вам подойду.

И отошла, чтобы взять у покупателя сдачу.

«Она меня не помнит, — с грустью подумала Милочка Мэгги. — Она совсем меня не помнит».

Подошла официантка.

— Выбрали?

— Кажется, я не хочу есть. Спасибо, — Милочка Мэгги встала и пошла домой.

Глава двадцать первая

Когда Милочка Мэгги была ребенком, в День поминовения[26] мать брала ее на кладбище посадить герань на могилу Майкла Мориарити.

Милочка Мэгги помнила, как ей нравилось ехать в открытом трамвае и как это напоминало выезд на природу. И как теплый летний воздух пах гречишным медом и теплой пылью. И чудесную женщину, муж которой был похоронен рядом с Мориарити. Как ее звали? Да. Миссис Шондль. Они с матерью Милочки Мэгги стали подругами, которые встречались раз в год.

Со смертью матери Милочка Мэгги перестала ездить на кладбище. Она никуда не могла поехать, потому что должна была заботиться о малыше.

Когда Денни исполнилось пять лет, сестра решила, что ему пора начать ездить на кладбище вместе с ней.

Поездка с Денни оказалась непростым делом. Он потребовал, чтобы его усадили на переднее место в вагоне. Только он не сидел. Он постоянно вскакивал и указывал вагоновожатому, как вести трамвай.

— Ему всего пять, — извинилась Милочка Мэгги.

— Боже меня упаси, если бы ему было шесть, — ответил вагоновожатый.

Перед тем как зайти на кладбище, Милочка Мэгги остановилась у палатки с цветами, чтобы купить герань на материнскую могилу. Она сказала Денни, что тот сможет сам ее посадить. Ему не хотелось сажать герань. Ему хотелось воткнуть флажок на могилу дедушки.

— Денни, флажки только для солдат.

— Дед был солдатом.

— Нет, не был.

— Он сказал мне, что был солдатом.

— Но ты же его никогда не видел.

— Я хочу флажок.

Она купила ему флажок.

* * *

Миссис Шондль была на кладбище. На ней была та же самая поношенная черная шляпка с черной вдовьей вуалью, что и пять лет назад. Несмотря на то что прошло уже пять лет, она еще помнила Милочку Мэгги и, прихрамывая, подошла с ней поздороваться.

— Когда я вас в последний раз видела, вы были вот такого роста. Но я вас сразу узнала.

Они обнялись, и Милочка Мэгги сказала в ответ:

— Я никогда вас не забывала. Вот мой брат.

— Тот, что втыкает флажок в могилу?

— Да, он. Денни, иди поздоровайся с тетей.

— А она даст мне цент?

— А ну-ка, что надо сказать?

— Привет.

Милочка Мэгги посадила принесенный цветок, и женщины вместе помолились и немного поболтали. Когда пришла пора уходить, Денни вытащил флажок из земли.

— Денни, его надо оставить здесь.

— Дед сказал, что он ему не нужен.

— Миссис Шондль, ну что мне поделать с этим мальчишкой?

Миссис Шондль точно знала, что нужно было делать, но она была слишком вежлива, чтобы давать такие советы.

* * *

Между тем…

На следующий год миссис Шондль уже не подошла к ним поздороваться. Могила Шондля казалась свежее и выше, чем раньше. Милочка Мэгги подошла поближе. Так и было. Свежевскопанная земля… дата от прошлой зимы… «Элси Шондль, возлюбленная жена»… Милочка Мэгги села на землю рядом с могилой и разрыдалась. Она вовсе не была как-то по-особому близка с миссис Шондль. Дело было в том, что, пока та была жива, вместе с ней жила и частичка матери Милочки Мэгги.

Малыш Денни подошел к ней, опустился рядом на колени и обнял за шею.

* * *

Дело было вечером после ужина. Денни играл на полу мраморными шариками. Милочка Мэгги читала «Лэдди», роман, который только что пришел в библиотеку. Патрик Деннис закончил читать вечернюю газету. Теперь он переваривал новости.

«Мы никогда в это не ввяжемся, — размышлял он. — Вильсон не полезет в войну. Хотя, если мы в нее и влезем, мне не придется служить — мне уже сорок шесть, и у меня на иждивении двое детей без матери. Убивали бы там друг друга без посторонних. Они же все иностранцы. Зачем нам лезть в их потасовку?»

Пэт посмотрел на сына.

«К тому времени, когда он вырастет, от войны одна память останется. А Милочка Мэгги… Если бы она была парнем, то, случись война, ей пришлось бы пойти на службу. Но войны не будет. Худшее, что может с ней случиться, — это никчемный парень…»

Пэт посмотрел на дочь. Та отложила книгу и села на пол, помогая Денни строить домики. Ей было двадцать один год, и фигура у нее полностью сформировалась.

«Она стала женщиной, — думал Пэт, — и скоро выйдет замуж и покинет дом, это всего лишь вопрос времени. Парнишке скоро в школу, и он вырастет, не успеешь глазом моргнуть, и тоже съедет, а я останусь на старости лет один-одинешенек».

Пэт сидел и размышлял, какой была бы его жизнь, дружи он со своими детьми. Он был вынужден признать, что временами ему бывало одиноко. Ему бы хотелось быть для детей близким человеком, а не посторонним, который каждый вечер приходил домой и жил с ними под одной крышей, но не знал ничего про их секреты. Он сожалел, что не завоевал любовь и дружбу Милочки Мэгги, когда та была маленькой девочкой. Что не поощрял ее на откровенности, не приносил ей по вечерам подарков, чтобы она смеялась от восторга, как обычно делают дети.

В теплой, уютной комнате вместе с детьми Пэту было холодно и одиноко. Может, еще не было слишком поздно. Может, он еще мог с ними подружиться.

«Я всегда хорошо к ним относился. Я даю им крышу над головой, и еды у них всегда вдоволь, и я слежу, чтобы с ними не случилось ничего плохого. Но почему, когда я вечером прихожу домой, парнишка всегда перестает смеяться, или болтать, или делать то, что делал до этого?»

— Денни, — сказала Милочка Мэгги брату, — пора спать.

— Милочка Мэгги, — обратился Пэт к дочери, — когда уложишь парнишку, приди посидеть с отцом, мы с тобой побеседуем.

По лицу девушки пробежала тревога.

— Я что-то сделала не так? Это ужин, да? Знаю, пюре получилось с комочками, потому что Денни меня все время отвлекал…

— Нет, ничего такого. Я имею в виду…

— Или что-то не так с платьем? У меня нет денег на новое. Это старое платье. Я его покрасила и пришила новый воротник.

— Нет. Я просто хочу с тобой поговорить.

— О чем, папа?

— Ни о чем. О чем угодно. Просто поговорить.

— Что-то случилось? Я могу это исправить? Просто скажи мне, в чем дело, и я все сделаю.

— Не бери в голову. Не бери в голову. Я просто подумал, что мы сможем поговорить. Я бы сказал что-нибудь, а потом ты сказала бы что-нибудь.

— Что сказала, папа?

— Ну, например, я бы сказал: «У Денни рыжие волосы, но ни в моей семье, ни в семье твоей матери рыжеволосых не было. Рыжие волосы были только у Тимми Шона, а он нам не родственник». А ты бы сказала…

— Денни не виноват, что у него рыжие волосы. Он все равно хороший мальчик.

— Да я и не говорил, что нехороший! — Пэт вышел из себя.

Пэт вздохнул, взял шляпу и отправился в бар на углу выпить кружку пива. Одной кружкой он не ограничился.

— Знаешь, — заявил он бармену, — когда-то у меня были лучшие дети на свете, но я их потерял.

— Так оно всегда и бывает, — ответил бармен.

Глава двадцать вторая

Милочке Мэгги исполнилось двадцать два года. Она была неприкаянной, одинокой и нуждалась в молодых друзьях. Конечно, у нее были старые друзья. Отец Флинн, например, но она слишком трепетала перед священником, чтобы дружить с ним так же, как дружила ее мать, непринужденно, но уважительно. Добряк Ван-Клис и несколько других лавочников и соседей тоже были ее хорошими друзьями, но они все были старше Милочки Мэгги. Она страдала без друзей своего возраста, своего поколения.

Конечно, была еще Лотти, но, повзрослев, Милочка Мэгги бывала у нее все реже. Теперь с ней жили близнецы. Уидди, убежденный, что вступление Америки в вой-ну неминуемо, и боясь, что его комиссуют (потому что у него жена и двое детей), поступил на флот. Грейси отдала детей Лотти и нашла работу и комнату рядом с бруклинской военно-морской верфью. Ей нравилось смотреть, как в нее заходят корабли. На одном из них мог быть Уидди.

У Лотти не было ни минуты свободной. Ее мать была стара, страдала деменцией и нуждалась в постоянном уходе, так же как и близнецы. Но Лотти обожала внуков и содержала их, вместе с собой и матерью, на пенсию Тимми. Она жаловалась Милочке Мэгги, что иногда ей бывает трудно эту пенсию «растянуть».

Общество Лотти уже не нравилось Милочке Мэгги так, как раньше. Жизнь Лотти застыла на месте, и, приходя к ней в гости, девушка чувствовала, что ее собственная жизнь — по крайней мере для Лотти — тоже застыла в год смерти Тимми.

Лотти по-прежнему рассказывала одни и те же истории про Рыжего Верзилу, Пэтси Денниса и Килкенни, про избиение, Маргарет Роуз и семью Мориарити. Милочка Мэгги устала от старых историй, и ее раздражало, что Лотти живет в мире, застрявшем в стародавних временах, и считает, что Милочка Мэгги тоже должна жить в таком мире.

* * *

Судьба занесла Клода Бассетта в Уильямсбург, в Бруклине. Никто не знал, откуда он приехал, потому что он никому не рассказывал. Он был высокого роста, хорош собой, но немного слишком худощав. У него были коротко подстриженные усики, а его брюки и пиджак не совпадали по цвету, что в районе, где мужчины носили брюки, пиджаки и жилеты, сшитые из одинакового материала, сразу обращало на себя внимание. Он курил сигареты, и в округе, где мужчины курили сигары или трубки или жевали табак, это делало его подозрительным.

Говорил Клод Бассетт на правильном английском, в официальной или даже книжной манере. Что это было — странная претенциозность или форма защиты? Стоило ему подружиться с человеком или почувствовать себя непринужденно в чьей-то компании, как его выговор становился таким же обиходным, как и у всех остальных.

У Клода Бассетта была еще одна странная привычка. Когда с ним заговаривали, он на мгновение напряженно вслушивался, а потом резко наклонял голову набок. Создавалось впечатление, что он старается не пропустить ни одного слова из речи собеседника. Людям это очень льстило — особенно женщинам. У них возникало чувство, что каждое сказанное ими слово представляет для него невероятную ценность.

На самом деле у него была повреждена барабанная перепонка, из-за чего он был глух на левое ухо. Поэтому у него развилась привычка резко поворачиваться к собеседнику правым ухом, чтобы лучше слышать. Он чаще наклонял голову в разговоре с женщинами, потому что мужчины говорили громче и ему не приходилось напрягать слух.

Клод Бассетт очень удивился бы, узнай он, что, идя по улицам, находится под пристальным наблюдением. Он-то считал, что в этом странном, многолюдном, но тихом районе со старорежимными доходными домами и новыми многоквартирными зданиями без лифтов, не считая домов с покатыми крышами, оставшихся с дореволюционных времен, вклинившихся между зданиями побольше, он совершенно незаметен. Его бы очень удивило, узнай он, что Уильямс-бург, так же как Гринпойнт, Флашинг и Маспет, все еще хранил традиции и менталитет маленького городка. И он сам был приезжим в маленьком городке.

Милочка Мэгги впервые увидела Клода Бассетта в лавке Ван-Клиса, когда пришла за табаком для отца. Одной рукой он прижимал к себе несколько плакатов, а в другой держал зажженную сигарету. Он о чем-то говорил Ван-Клису, оживленно и очень авторитетным тоном, на что тот отвечал однообразным, невоспитанным «нет». Когда Милочка Мэгги вошла в лавку, Клод бросил на нее быстрый оценивающий взгляд и продолжил в чем-то убеждать сигарщика.

Милочка Мэгги поняла, что молодой человек пытался арендовать лавку Ван-Клиса на неделю по вечерам. Она слышала, как он произнес «школа». Ван-Клис повторил свое «нет», с отвращением глядя на сигарету. Пытаясь снискать расположение сигарщика, незнакомец спросил что-то про вывеску в витрине и снова получил «нет». Милочка Мэгги посочувствовала незнакомцу. Ей было жаль, что она не может сказать ему, что он ничего не добьется от Ван-Клиса с сигаретой в руке, потому что Ван-Клис терпеть не мог тех, кто курил сигареты.

Позже Милочка Мэгги увидела афишу незнакомца в витрине продуктовой лавки. Афиша обещала бесплатный курс по искусству торговли. «Зарабатывайте двадцать долларов в неделю в свое свободное время. Не требуется ничего покупать и т. д. и т. п.». Занятия начинались в следующий понедельник, и место их проведения было подписано чернилами внизу афиши.

* * *

В их районе курсы всегда возникали как грибы после дождя. Кто-нибудь постоянно устраивал лекции в приемных, на чердаках, в подвалах или в долго пустующих лавках, которые можно было арендовать чуть ли не даром. Самостийные учителя давали уроки плетения кружев, татуирования, пения, танцев, жонглирования — чего угодно. Учили всему: завивке волос, как нужно сидеть, стоять и дышать, как отрастить волосы, как избавиться от волос, как увеличить грудь и как выращивать грибы в подвале.

Огромное количество учителей, которые все это умели, но не могли на своих умениях разбогатеть, считали, что смогут разбогатеть, рассказывая другим о том, как уметь то же самое. В свою очередь, слушатели уроков или курсов мечтали стать водевильными знаменитостями вроде парней из Бруклина Вана и Скенка[27], или танцовщицами наподобие Ирен Кастл[28], или заслужить пышностью бюста титул «мисс Флэтбуш-авеню», или выступать на ярмарках, демонстрируя волосы, ниспадающие волнами до лодыжек, как у «Семи сестер Сазерленд» на флаконе с тоником для волос.

Никто из учителей не богател, ни одна слушательская мечта не осуществлялась. Если учитель или слушатель что-нибудь и получали, то лишь немного быстрогаснущей надежды. Ни одна из школ не оставалась надолго: на неделю, две, максимум — на месяц. Но они добавляли району немного интереса и оживления.

* * *

Милочка Мэгги решила пойти на курсы незнакомца. Во-первых, ей было интересно научиться зарабатывать по двадцать долларов в неделю в свободное время. Во-вторых, ей безумно хотелось развлечься, провести время на людях. А в-третьих (и она этого от себя не скрывала), ей хотелось снова увидеть Клода Бассетта.

Курсы проводились в приемной дантиста на втором этаже дома на Гранд-стрит. По вечерам дантист пациентов не принимал, а приемная пустовала, и он решил, что заработать на ней пару долларов будет не лишним.

К приходу Милочки Мэгги маленькая комната была набита битком. Пришли около дюжины женщин и четверо мужчин. Возраст женщин разнился от восемнадцати до сорока. Мужчины все были среднего возраста, а один из них мог вполне считаться стариком. Стульев не хватало. Пять женщин сидели на плетеном диванчике, предназначенном для троих. Остальные разместились по двое на одном стуле. Они сидели, слегка развернувшись в стороны. Выглядели они при этом как сиамские близнецы, сросшиеся бедрами. Мужчины уселись на пол. Они выглядели неуклюже и чувствовали себя не в своей тарелке.

Комнату наполняли ароматы талька «Дьер-Кисс» и «Кельк-Флер», пудры для лица «Пусси-Уиллоу» и сухих духов, пахнущих сладкой теплой карамелью. Этот аромат был сдобрен едким запахом медикаментов из кабинета дантиста.

«Я здесь единственная, — с сожалением подумала Милочка Мэгги, — кто не надушился».

Женщины были в большинстве своем одеты в блузки из дешевого жоржета — достаточно прозрачного, чтобы разглядеть под ними нижние сорочки, отделанные розовыми или голубыми ленточками, — или из крепдешина и длинные узкие юбки с широкими поясами, застегнутыми на крючки. Из украшений на них были бусы, жемчужные серьги-гвоздики и дешевые браслеты из универсама, наполнявшие пространство бойким перезвоном.

Волосы женщин были причесаны по последней моде: плоские завитки или волны у висков и надо лбом или завитые щипцами волны по всей голове. У самой молоденькой — самой бесстрашной — девушки была короткая стрижка с густой челкой. Она считала, что так она похожа на Ирен Кастл. Накрашены все были одинаково: напудренные добела лица с двойным слоем пудры на носу, выщипанные в ниточку брови и губы розовым бутончиком.

«Да это прямо как вечеринка или танцы, — отметила про себя Милочка Мэгги, — все так разряжены. Они пришли сюда не для того, чтобы чему-нибудь научиться, — сделала она вывод. — Они пришли заполучить парня! — И тут же упрекнула себя: — Как будто я сама не за тем же сюда пришла!»

— Добрый вечер, — поздоровался Клод Бассетт, сидевший за столиком, на котором возвышалась стопка из примерно дюжины книг.

«Я ее знаю, — подумал он. — Я ее знаю уже давно. Но кто она?» Клод улыбнулся Милочке Мэгги.

Милочка Мэгги улыбнулась в ответ. «Он пытается вспомнить, где меня видел, — подумала она. — Он не помнит, что мы виделись в лавке».

— Я принесу вам стул, — обратился Клод к Милочке Мэгги.

— Ей уже персональное обслуживание, — одна из девушек прошептала другой.

Клод пошел в уборную и принес оттуда трехногую табуретку. Они с Милочкой Мэгги на мгновение замерли, держа табуретку каждый со своей стороны, и пристально посмотрели друг на друга.

Милочка Мэгги села на принесенную табуретку отдельно от остальной публики. Взгляд Клода пробегал по собравшимся, но всегда возвращался к ней. На девушке было красновато-коричневое платье простого покроя. У платья была высокая горловина, длинные рукава и пышная юбка. Густые прямые темно-каштановые волосы были заплетены в две косы, уложенные вокруг головы. Ее рот показался Клоду широковатым, но потом он понял, что он просто не был зрительно сужен помадой. На ней вообще не было ни грима, ни украшений.

«Она прекрасна, — подумал он, — как яблоко в жаркий сентябрьский день».

Милочка Мэгги почувствовала интерес Клода. «Ну почему, — сокрушалась она, — почему я не надела голубое платье с кружевным воротником и манжетами, стразовое ожерелье и шляпку? И мне нужно впредь всегда красить губы, чтобы рот не выглядел таким огромным».

Клод встал и постучал карандашом по краю стола. Перезвон браслетов внезапно прекратился, и волны ароматов повисли в комнате, подобно туману.

— Это курс по торговле. Торговля — это искусство использовать дружеское убеждение, дабы побудить людей покупать товары, в необходимости которых они не уверены.

Клод сделал паузу. «Класс» словно оцепенел. Это его обескуражило. Он не знал, что этим собравшиеся показывали, что он полностью завладел их вниманием.

— Чтобы торговать, необходимо иметь товар и, — он снова сделал паузу, — индивидуальность.

Клод взглянул на Милочку Мэгги.

— Вот наш товар, — он взял в руки книжку. — Это «Книга обо всем».

Девушки зашушукались: «Обо всем?»

— Обо всем, — подтвердил он.

Клод откуда-то достал стопку матовых цветных литографий. Выбрав одну, он показал ее собравшимся.

— Здесь рассказано, как накрыть стол для гостей.

На карточке был изображен стол с кружевной скатертью, свечами, розами сорта «Американская красавица», серебряными приборами, хрусталем, блюдом с индейкой и ведерком с шампанским.

— Как прочистить забитую раковину, — он продемонстрировал карточку с изображением раковины.

— Как пеленать младенца, — публике была продемонстрирована карточка с розовощеким златоглавым младенцем в задрапированной кружевом люльке.

— Как вымыть обои…

Потом Клод показал собравшимся те же картинки, но уже в самой книге. Все были немного разочарованы. Иллюстрации в книге были размером два на четыре дюйма и черно-белые.

Расхвалив книгу с иллюстрациями, Клод перешел непосредственно к торговле:

— С потенциальным покупателем лучше всего общаться после обеда, когда он расслаблен и в благодушном настроении.

Один из мужчин поднял руку.

— Вопрос? — спросил его Клод Бассетт.

— Я днем работаю.

— Он имел в виду после ужина, — объяснил другой мужчина.

— Конечно, — согласился Клод. — Спасибо. Пусть будет после ужина. Вы держите книгу на сгибе локтя… вот так. Звоните или стучите в дверь и приветствуете потенциального покупателя приятной улыбкой. Вы начинаете с «Меня зовут…» — он взглянул на Милочку Мэгги. — Как вас зовут?

— Меня?

— Да, будьте любезны.

— Маргарет Мур.

«Вот, — подумал Клод, — я уже знаю, как она выглядит, как звучит ее голос и как ее зовут».

— Значит, вы улыбаетесь и говорите: «Меня зовут Маргарет Мур. Я живу в соседнем квартале и зашла проведать, как у вас дела». Потом дайте слово потенциальному покупателю, а потом, как бы между прочим, упомяните книгу…

Час тянулся бесконечно. Двое из сидевших на полу мужчин исподтишка играли на пальцах в чет-нечет. Старик глубоко спал, широко раскинув ноги и привалившись к стене, и похрапывал в такт Клодова голоса. Четвертый мужчина сидел, подперев подбородок рукой и угрюмо рассматривал рисунок на линолеуме. Милочка Мэгги сидела, небрежно сложив руки в замок на коленях, с безмятежной полуулыбкой на губах. Остальные девушки напряженно подались вперед и не отводили глаз от Клода, не понимая ни слова из того, что он говорит, но подсознательно пытаясь выставить себя желанными самками перед привлекательным самцом.

Наконец, Клод добрался до сути дела: курс состоит из еще четырех занятий по двадцать пять центов каждое. Деньги вперед. Первый урок был бесплатным. В конце каждый получит свидетельство об окончании и экземпляр «Книги обо всем» бесплатно. Потом они применят полученные знания на практике и продадут книгу за два доллара. На вырученные деньги каждый получит от него по две книги по закупочной цене в один доллар. Они продадут полученные книги и купят у него еще по четыре, продадут их и купят по восемь… шестнадцать… тридцать две… шестьдесят четыре… И так далее до бесконечности — во всяком случае, впечатление создавалось именно такое. И все за первоначальный взнос в один доллар и немного свободного времени!

Милочка Мэгги вспомнила, как когда-то в детстве пыталась приумножить свой капитал. Ей выдавали пять центов в неделю. С желанием хотя бы удвоить эту сумму, она купила кренделей у обосновавшегося в подвале пекаря по оптовой цене в один цент за две штуки. Одолжив у матери корзину, с которой та ходила на рынок, она воткнула с одного конца палку, нанизала на нее крендели и в тот же день продала все десять в Куперс-парке.

Снова удвоить вырученные деньги казалось проще простого. На следующий день после школы Милочка Мэгги купила двадцать крендлей и тоже их продала, хотя ей потребовалось на это больше времени. Потом была суббота. Милочка Мэгги раздумывала, удовлетвориться ли ей имевшейся выручкой или продолжить. Она купила сорок крендлей. И продала два. А потом начался дождь. Лило три дня подряд. Крендели размякли от воды, и Милочка Мэгги потеряла не только прибыль, но и первоначально вложенные пять центов. Кроме того, отец рассердился на нее и почти всю неделю заставлял есть крендели вместо хлеба. Вспомнив все это, она громко рассмеялась.

Клод тут же взглянул на нее.

— Мисс Мур, вам весело?

— Нет. Я просто вспомнила про крендели.

— Про что? — изумленно переспросил он. И резко наклонил голову, чтобы лучше слышать.

— Про крендели. — Милочка Мэгги произнесла это слово по-бруклински: «грендели».

Клод запрокинул голову и расхохотался. Мужчины тоже засмеялись. Девушки заерзали, и комната снова наполнилась перезвоном и волнами ароматов.

Один из мужчин изрек:

— Какая она задорная.

Другой ответил:

— Да уж. Вот бы моя жена… — он отмел в сторону неблагонадежную мысль. — Ну, как бы там ни было, моя жена трудится не покладая рук.

Остальные девушки ослабили свое слащавое внимание. Они поняли, что проиграли. Интерес и внимание лектора уже захватила прыткая мисс Маргарет Мур. Они перешептывались под смех мужчин.

— Я бы лучше умерла, чем надела такое дешевое платье.

— Спорим, она сама его сшила.

— Ага. И без выкройки.

— А какой у нее старомодный гребень в волосах!

— Я никогда бы не стала так выставляться. Лучше умереть старой девой.

Клод застучал карандашом, призывая к тишине.

— Все, кто хочет продолжать, пожалуйста, останьтесь, чтобы записаться.

Все вдруг резко захотели выйти и ринулись к двери. Когда дым рассеялся — то есть когда улеглись волны аромата и затих перезвон, — в комнате осталось лишь пять человек: три женщины, старик и Милочка Мэгги.

«Ну что же, — думала одна из женщин, — может, у того старика есть милый сын, и он меня с ним познакомит».

Другая, лет тридцати с пробивающейся сединой, думала, имея в виду старика: «Может, у него есть брат… чуток помоложе…»

Третья протирала очки с мыслью: «Порядочной девушке трудно познакомиться с порядочным мужчиной — хоть с каким-нибудь. Все одно, лучше провести пару вечеров здесь, чем сидеть дома в опостылевшей комнате».

Милочка Мэгги записалась последней, когда все остальные уже ушли. Она вписала свое имя медленно и аккуратно, потому что знала, что Клод за ней наблюдает, и ей хотелось, чтобы вышло красиво.

Наблюдая за девушкой, Клод размышлял: «Красивые руки. Сильные, изящные, умелые и, спасибо, Господи, она не подпиливает ногти треугольником, как другие».

«Почему, ну почему, — думала Милочка Мэгги, — я не позаботилась подпилить ногти и отполировать их? Наверное, мои руки кажутся ему ужасными».

— Спасибо, — поблагодарил Клод, когда она вернула ему подтекающую ручку, пером к себе, как ее учили монахини.

Клод медленно улыбнулся. Милочка Мэгги улыбнулась в ответ. Он встал и глубоко вздохнул.

— Расскажите мне про крендели.

— Сначала я отнесу табуретку.

Милочка Мэгги отнесла табуретку в уборную. Там она взглянула на себя в зеркало. И удивилась тому, что выглядит точно так же, как и до занятия, потому что чувствовала, что за вечер в ней произошла огромная перемена.

Милочка Мэгги вглядывалась в отражение своего лица и думала, как это было странно, ведь она совсем его не знает, но у нее такое чувство, будто она знала его всегда. И каким естественным и правильным казалось быть с ним наедине в этой приемной — словно они хозяйничали у себя дома.

Зеркало висело криво, и Милочка Мэгги его поправила. Она заметила на краю раковины просыпанную пудру и стерла ее куском туалетной бумаги. Вытянула из ролика чистую часть полотенца. И, наконец, опустила сиденье на унитазе. Так кабинка стала выглядеть опрятнее. Перед выходом она бросила на нее последний взгляд.

— Вот так-то лучше! — сказала она себе с удовлетворением.

Милочка Мэгги вернулась в приемную и рассказала Клоду про крендели. Рассказывая, она наводила порядок. Он вернул на столик журналы. (Прежде Клод переложил их на пол, чтобы освободить место для экземпляров «Книги обо всем».) Журналы были сложены кое-как. Она прервала рассказ, воскликнув: «Ай-ай-ай!» — и сложила их аккуратной стопкой.

«Надеюсь, она не из тех, кто носится с кружевными салфеточками, — подумал Клод. — Но если так, то я ее от этого отучу».

— И вот, у меня было двадцать центов… — Милочка Мэгги продолжила свой рассказ. При этом она принялась двигать плетеный диван обратно к стене.

— Нет, стойте, — запротестовал Клод. — Стойте, где стоите, и прикиньтесь бледной и беспомощной, а я его подвину.

— Беспомощной? — удивилась она.

«Чувства юмора у нее нет».

— …И вы купили сорок кренделей.

— И пошел дождь.

Под диваном Милочка Мэгги обнаружила оранжевую пуховку в нимбе из пудры, осыпавшейся на пол при ее падении. Она бросила пуховку в корзину для мусора. Клод выудил ее оттуда и положил себе в карман.

— Нельзя ее здесь оставлять, — пояснил он. — Компрометирующая штука. Вдруг доктор Коэн женат.

«Вдруг и вы тоже», — подумала Милочка Мэгги.

Как будто читая ее мысли, Клод добавил:

— Но я — нет.

Милочка Мэгги опешила, но тут же вздохнула с облегчением. Она закончила рассказ про крендели. Клод сунул книги с картинками под мышку. Они стали в дверях, готовясь к выходу. Она окинула приемную медленным взглядом, как делают некоторые женщины, выходя из комнаты, которая им принадлежит и о порядке в которой они заботятся.

— Осталось настроить кошку и выпустить часы.

— Что?

«У нее все на полном серьезе. Бассетт, я же тебя предупреждал, — пожурил он себя, — шутки ей не по нраву».

— Ничего. Неудачная шутка. Кое-что из детства.

Палец Милочки Мэгги замер у выключателя. На дверном косяке у дантиста висела мезуза. Кое-что из детства…

* * *

У Милочки Мэгги была подруга по имени Ида. Они сидели у Иды на кухне незадолго до ужина. На столе стояли свечи и пахло куриным супом и запеченной рыбой. Отец Иды вернулся с работы. Он закрыл дверь, повернулся и двумя пальцами дотронулся до мезузы.

— Зачем он так сделал? — шепотом спросила Милочка Мэгги.

Отец подруги услышал ее и ответил:

— Чтобы не забыть. Это называется мезуза. В ней лежит молитва.

И он с интонацией затянул:

— Внемли, Израиль: Господь — Бог наш, Господь один… Эта молитва свернута внутри. Когда я дотрагиваюсь до свитка, я ее вспоминаю. В старые времена эту молитву записывали на косяке входной двери. Так велел иудейский закон. — Он процитировал: — «И запишешь эти слова на косяке дома своего».

— Но мы, евреи, все время переезжаем. У нас нет домашних косяков, чтобы писать на них молитву. Вместо этого у нас есть мезуза, она — тот дверной косяк, который мы всюду берем с собой.

* * *

«Если бы мама сейчас была здесь, — подумала Милочка Мэгги, — она бы сказала: „Для них прикоснуться к мезузе все равно что для нас окунуть пальцы в святую воду“».

Клод заметил ее отсутствующее выражение.

— О чем задумались?

— Как вы сказали, мне тоже вспомнилось кое-что из детства.

Выйдя в коридор, она добавила:

— Так смешно, сегодня прямо вечер воспоминаний о времени, когда я была маленькой.

Клод собирался сказать, что это потому, что она разбирала завалы прошлого и откладывала его прочь, ведь теперь оно больше ей ни к чему — для нее начиналось будущее. Вместо этого, спускаясь по лестнице, он произнес:

— Мне не верится, что когда-то вы были маленькой.

— Была, еще как, — уныло ответила Милочка Мэгги. — Но это было давным-давно.

«Я же тебе говорил, — напомнил он себе. — Она — девушка серьезная. И все понимает буквально».

Когда они вышли на улицу, Милочка Мэгги протянула Клоду руку со словами:

— Доброй ночи, мистер Бассетт. Мне очень понравился ваш урок.

— Мне идти домой мимо вашего дома, и, если позволите, я хотел бы вас проводить.

— Мне было бы приятно, если бы вы меня проводили.

— Спасибо. Итак, в какую нам сторону?

— Но вы же сказали…

«Бассетт, я тебя предупреждал…»

— В общем, нужно завернуть за угол и пройти три квартала.

— Спасибо, мисс Мур. Мисс, верно? — вдруг спросил он.

— Да, мисс.

— Наверное, все местные мужчины дураки или слепые.

— Вовсе нет.

— Вовсе да. Иначе кто-нибудь из них уже давно украл бы вас и спрятал в коробку с ватой.

— Вы хотите сказать, женился бы на мне? — по обыкновению напрямик уточнила Милочка Мэгги. — Нет. Никто никогда не делал мне предложения. Понимаете, у меня есть брат, и некоторые считают его моим сыном. Он только-только пошел в школу. Наша мама умерла, когда он родился. Я его вырастила. То есть те, кто недавно сюда переехал, думают, что он мой сын, и… — Ей на мгновение вспомнился двор и парень со второго этажа. — В общем, никакой мужчина не захочет жениться на девушке с братом в придачу. — Она вздохнула. — И еще кое-что: мой отец очень строг. Он не разрешает мне ни с кем встречаться.

— Мне бы хотелось познакомиться с вашим отцом и пожать ему руку.

— С моим отцом? — Милочка Мэгги была изумлена. — Но зачем?

— Затем, что он отгонял от вас мужчин. Держал вас под замком. То есть хранил вас для меня.

«Да он вертопрах, — оценивающе подумала она, радуясь, что обнаружила в нем недостаток. — Как хорошо, что я это выяснила прежде, чем в него влюбиться».

Клод снова прочитал ее мысли:

— Вы считаете меня ветреным, верно?

— Ветре… ветреным?

— Признайтесь же, — настаивал он.

— Я не знаю, что считать, — последовал честный ответ. — Я никогда не встречала таких, как вы. Я не понимаю, говорите вы серьезно или смеетесь надо мной.

— Над вами? Никогда! — искренне возразил Клод. — На самом деле я серьезный человек. Или так о себе думаю. Я иногда говорю легкомысленно. То есть говорю легкомысленные вещи. Я много путешествовал, встречался с огромным количеством людей, ни с кем из них толком не знакомился и привык говорить быстро и легкомысленно… у меня никогда не было времени узнать кого-нибудь настолько хорошо, чтобы быть с ним откровенным… на это нужно время…

— Наверное, вы очень много путешествовали.

Клод кинул на Милочку Мэгги быстрый взгляд. Он решил, что она вовсе не хотела съязвить. Она просто этого не умела.

— Много, да. А вы?

— Я никогда не выезжала из Бруклина, кроме…

— Сан-Франциско, — мечтательно произнес Клод. — Цинциннати… Чикаго, Бостон…

— Кроме одного раза. Когда я ездила в Бостон.

— Обожаю большие города. Денвер… он на милю ближе к небу, чем другие…

Внезапно Милочка Мэгги поняла, что они с Клодом больше не на одной волне. Клод был в собственном мире. Она вздрогнула.

Милочка Мэгги остановилась, а Клод, продолжая говорить, ушел вперед, не заметив, что идет в одиночестве.

— Доброй ночи! — крикнула она ему в спину.

Он резко обернулся и вернулся к ней.

— Что случилось?

— Я уже дома.

— Да что это со мной случилось? Вы простите мне мою грубость?

— Здесь нечего прощать. И мне было интересно послушать… про города.

— По вашему виду нельзя было сказать, что вам было интересно.

— Ну, так ведь полагается говорить. Из вежливости. Но вы правы, не особенно интересно. Мне нравится Бруклин и… все равно мне уже пора.

— Нет, подождите. Подождите.

Милочка Мэгги уже стояла на ступеньках выше него, и Клод схватил ее за руки и выпалил, словно время у него было на исходе:

— Мне хочется столько вам сказать — мне необходимо столько вам сказать.

Он заговорил быстро, на одном дыхании:

— Мне хочется вам сказать, что то, как от вас пахнет — хорошим мылом и свежевыстиранной, высушенной на солнце одеждой и…

— Это просто кастильское мыло. Оно очень дешевое. В аптеке оно продается на развес, просишь взвесить на пять центов, и тебе отрезают брусок.

— У ваших волос такой приятный, здоровый запах. И мне хотелось сказать вам, как мне нравится ваше простое, но такое красивое платье.

— Я знаю, оно простоватое, но я его сама сшила. Я все платья шью одинаково, потому что это единственная выкройка, которую я понимаю.

— И классическая простота вашей прически.

Милочке Мэгги стало неловко. Она подумала, что он над ней смеется.

— Я знаю, что она старомодна. Но мои волосы такие густые и непослушные, что у меня не получается их завивать, как у всех.

— Если вы не прекратите преуменьшать свои достоинства, я буду называть вас «моя милая китаяночка».

— Китаяночка? Почему?

— Потому что в Китае, когда что-то хвалишь, например украшение, владелец всегда скажет, что в нем есть изъян. Восхититесь вазой эпохи Минь, и вам скажут, что в ней есть трещина.

— Зачем они так делают?

— Это их способ показать скромность.

Милочка Мэгги едва не спросила, бывал ли он в Китае. Но решила этого не делать из боязни, что он снова начнет разглагольствовать о далеких местах и она снова его потеряет.

«Я дура, — подумала она. — Я уже боюсь его потерять. Разве он когда-нибудь был моим? Это всего лишь человек, которого я встретила пару часов назад».

— Я не скромничаю. Я просто знаю, что мое платье сшито не по моде. Вот и все.

— Оно всегда будет в моде. Сто лет назад крестьянка в португальской деревне носила платье того же фасона. И сегодня в Лондоне такое же надела какая-нибудь герцогиня. Только из белого атласа. И ваши блестящие косы, обвитые вокруг головы, — может быть, так были уложены волосы у Руфи[29], когда та стояла в чужих колосьях… И у Нарциссы Уитмен…

— У кого?

— Они вместе с мужем, Маркусом, первыми прошли по Орегонской тропе[30]. Орегонская тропа… — Клод остановился, повернув голову, словно силясь расслышать что-то издалека.

— Вы говорите приятные вещи, — сказала Милочка Мэгги. — Но я знаю, что я отстала от времени. Я вижу это по тому, как на меня смотрят другие девушки.

— Вы не принадлежите ни к какому времени — ни к прошлому, ни к настоящему, ни к будущему. Вы — на все времена. Вы — вечны.

Милочка Мэгги слегка поморщилась. Ей было неловко. Речи Клода казались ей какой-то фантазией. Он действительно все это имел в виду? Или ему просто нравилось говорить, чтобы убить время?

В Милочке Мэгги уживались ребенок и женщина. В шестнадцать ей пришлось повзрослеть и взвалить на себя тяжелую женскую ношу. В двадцать два она продолжала оставаться ребенком, которому еще предстояло повзрослеть. Она ждала чего-то нового, что скрывалось за ближайшим поворотом, и лелеяла несколько скромных мечтаний. Женщина и ребенок жили в ней бок о бок. В каком-то смысле она, как говорится, познала жизнь сполна. Но было верно и обратное — она ничего не знала о жизни. Но она во столькое верила. Она не питала любви ко всем, с кем была знакома, но безоговорочно верила, что они были таковы, какими кажутся. Ее отец проявлял себя жестоким и нелюбящим. И она верила, что он действительно был жестоким и нелюбящим. С этим нельзя было ничего поделать, и она принимала отца таким и любила так, как ребенку следует любить родителя.

Милочка Мэгги полагала, что мистер Ван-Клис пытается приложить руку к жизни каждого из своих знакомых. Разумеется, временами он бывал навязчивым и нудным. Но он делал это открыто. Он не пытался казаться тем, кем не был. Он ей нравился, и она верила его словам.

Милочка Мэгги верила, что Лотти с Тимми всю жизнь прожили душа в душу, потому что Лотти так говорила. Она верила, что Анни была доброй и порядочной, потому что так ей сказали Гас и Ван-Клис. Она все принимала на веру.

Теперь же взросление впервые дало о себе знать. Этому человеку, который держит ее за руки и смотрит на нее снизу вверх, — можно ли ему верить? Говорит ли он правду? Он действительно имеет в виду все, о чем говорит? Или на языке у него одно, а на уме — другое? Он говорил как книжный персонаж. Это была его естественная манера выражаться, или он мог надеть ее, а мог снять, как пальто? Откуда ей было знать? В присущей себе манере она решила, что выяснить это можно, только спросив его самого.

— Мистер Бассетт…

— Меня зовут Клод, и настоящим я официально заявляю, — со всей серьезностью изрек он, — что не потерплю обращения «Клоди».

— Вы хотите, чтобы я обращалась к вам по имени?

— Именно.

«Почему, — подумала Милочка Мэгги, — он не сказал просто: зовите меня Клод?»

— Не могу. Пока не могу. Мы знакомы очень недолго, и даже «мистер Бассетт» для меня звучит странно. «Клод» будет еще страннее. — Милочка Мэгги помолчала. — Я вот что хотела спросить: вы действительно думаете все то, что мне говорите?

— А почему нет?

— Я бы лучше вас поняла, — немного робея, сказала она, — если бы вы ответили «да» или «нет».

— Маргарет, — искренне произнес Клод, — да, думаю. Ах, возможно, я слишком многословен. Я много болтаю. Но, понимаете, у меня уже давно не было никого, с кем бы я мог поговорить по-настоящему. Но я думаю то, что говорю. Пожалуйста, верьте мне.

— Я рада, что думаете, потому что то, как вы со мной говорите… от ваших слов я чувствую себя принцессой или кем-то в этом роде. И это чудесное ощущение.

— Спасибо.

— Доброй ночи.

* * *

— Где ты была? — спросил отец Милочку Мэгги.

— Папа, — терпеливо ответила она, — мне уже исполнилось двадцать один год.

— Я знаю, сколько тебе лет. Но я не знаю, где ты была.

— Спокойной ночи, папа, — она шагнула по направлению к двери в свою спальню.

— Подожди, — Пэт попытался ее задержать, — ты уже потратила все деньги, которые я дал на продукты?

— Не знаю. — Милочка Мэгги ушла к себе в спальню.

«Она странно держится, — подумал Пэт. — Словно заболела. Может, познакомилась с мужчиной и ходила с ним гулять? Разве она знает, какими мерзавцами могут быть мужчины? Интересно, знает ли она то, что должна знать? Наверняка. Лотти или кто другой наверняка ей все рассказали. — Он испытал облегчение и тут же, как обычно, разозлился: — Подождать не могли. Черт бы побрал этих замужних баб, всегда треплют языком. Хлебом не корми, дай погубить невинность».

Внезапно Пэт почувствовал себя стариком. Это тоже его разозлило. Ему не хотелось ни стареть, ни чувствовать, что он стареет. Но если старость или просто ощущение старости были неизбежны, работать он больше не собирался.

«Ей-богу, — пообещал он себе, — выйду на пенсию. Вот что я сделаю! Старики весь день сидят дома. Буду ей мешать, — довольно подумал он. — Это ее исправит. Это всех исправит». И он воспрял духом.

Пэт снял с полки чайник с отбитым носиком, в котором Милочка Мэгги держала деньги, которые выдавались ей на хозяйство. В нем оставалось только двадцать восемь центов. Он засунул в чайник две долларовые купюры и поставил его обратно на полку. Потом передумал, снова снял чайник и поставил его на обеденный стол. Он вытащил купюры и разгладил их на столе. Поколебавшись немного, достал из кармана еще одну. Разложил все три рядышком, чтобы Милочка Мэгги, зайдя утром кухню, сразу же их увидела. На купюры Пэт поставил чайник, чтобы их не сдуло.

* * *

Когда Милочка Мэгги зашла в дом, Клод пошел на Лоример-стрит, чтобы сесть на трамвай. Трамвая видно не было, поэтому он зашел в булочную и купил два пончика. Дожидаясь трамвая, он стоял на углу и ел пончики. Из-за угла вышел мальчишка-газетчик с криками: «Экстра! Экстра! Читайте в номере. Президент просит объявить войну!»

Клод кивком подозвал мальчишку.

— Разве ты не знаешь, что согласно книгам и рассказам, тебе положено кричать не «Экстра!»[31], а «Вакстри!»

Мальчишка выдавил: «Че?» — и попятился, уставившись на Клода как на ненормального.

«Я решил, что у нее нет чувства юмора, — подумал Клод. — Но, похоже, в Бруклине его вообще ни у кого нет».

Клод купил газету. Экстренный выпуск сообщал, что в половине девятого вечера президент Вильсон выступил перед конгрессом и попросил объявить войну. Клод почувствовал прилив волнения.

«Война!» — подумал он.

Клод с отвращением посмотрел на книги и плакаты у себя под мышкой.

«Зачем мне весь этот хлам?»

Глава двадцать третья

На следующий вечер на занятие пришли только Милочка Мэгги, три женщины и старик. Милочка Мэгги надела голубое платье с кружевным воротником и манжетами и новую шляпку, купленную для пасхального воскресенья. Входя в приемную, она широко улыбнулась Клоду. Вслед за остальными положила на стол монету в двадцать пять центов. Клод поднял взгляд и нахмурился. Милочка Мэгги подумала, что он обиделся, что она положила деньги на стол, а не дала ему в руки. Однако он нахмурился, потому что ему не понравилось, что на ней была шляпка. В шляпке она казалась ему незнакомкой.

Три женщины сели на диван, оставив старика одного на стуле посреди комнаты. Милочке Мэгги стало его жаль. Она поставила свой стул рядом со стариком. Клод Бассетт выстроил монеты в ряд, потом в круг. Наконец, словно приняв на их счет окончательное решение, он построил из них пирамидку. И встал.

— Я не могу выразить, как я благодарен вам за то, что вы решили снова сюда прийти, но…

Клод объявил, что курс отменяется. Несколько участников все же набралось, но их продолжительный интерес также не гарантирован, а за аудиторию нужно платить, и он с улыбкой добавил, что не верит, что «Книга обо всем» будет пользоваться спросом. Война неизбежна… он решил пойти добровольцем… Речь Клода была пространной.

Милочка Мэгги подумала: «Я больше никогда его не увижу!» Ей представилось, как он лежит на поле боя — раненый, истекающий кровью и умирающий. Она вздрогнула.

— Конечно, деньги я вам верну.

Поднялся хор возражений.

— Нет.

— Не нужно возвращать мне деньги.

— Вы же потратили на нас время.

— Вам же нужно заплатить за два вечера аренды, — сказала Милочка Мэгги.

Все вдруг принялись оживленно болтать как старые друзья. Девушка, которая жила одна в дешевой меблированной комнате, сняла очки, протерла их и положила себе на колени. У нее было предложение. В их районе очень не хватает какой-нибудь организации или клуба — места, где можно было бы собраться, познакомиться друг с другом и просто поговорить и, может быть, слегка перекусить и выпить…

— Я хочу сказать, что мы могли бы просто продолжать встречаться здесь, сидеть и беседовать или, например, читать книги и обсуждать их. Я хочу сказать, я готова платить по двадцать пять центов за такой вечер, — с вызовом заявила она, — просто, чтобы было куда пойти.

Присутствующие притихли. Остальные женщины посмотрели в сторону, стыдясь того, что одна из них так явно выставила напоказ свое одиночество.

— За спрос денег не берут, — изрекла она и водрузила очки обратно себе на нос.

— Прекрасное предложение, — согласился Клод. — Мне было бы очень приятно, но…

Клод снова заговорил про то, что Америка вступает в войну, и о неопределенности военного времени. Остаток часа они просидели, обсуждая войну — делая туманные замечания о переменах, которые она может принести в жизнь местного сообщества, и тому подобном.

Когда час истек, Клод попытался вернуть каждому его двадцать пять центов. Со стороны трех девушек его побуждение было встречено бурей негодования. Милочка Мэгги со стариком ни на чем не настаивали. В конце концов Клод согласился оставить у себя деньги в обмен на экземпляр «Книги обо всем» для каждого. Три девушки с готовностью согласились. Они попросили его подписать их экземпляры. Клод подчинился. Его дарственные надписи вышли очень цветистыми, как девушкам и хотелось: «В память о краткой встрече…», «С благодарностью за приятно проведенное время…», «С надеждой на новую встречу…».

Когда Милочка Мэгги протянула Клоду свой экземпляр книги на подпись, тот ответил:

— Потом.

Старик не захотел брать книгу.

— Лучше верните мне мой четвертак.

Клод вернул ему деньги с экземпляром книги в придачу, на котором написал: «С дружескими заверениями».

Когда Милочка Мэгги с Клодом прибрали в комнате, выключили свет и спустились на улицу, то обнаружили там трех девушек, которые, стоя на тротуаре, сравнивали дарственные подписи в своих книгах.

— Вы сделали такой шикарный жест, мистер Бассетт, — заявила одна из них.

— Мне очень приятно это слышать.

— Я прекрасно провела вечер, — сказала другая.

— Это я получил удовольствие.

— Я все еще думаю… — начала было девушка в очках.

— И я с вами согласен.

— Доброй ночи, доброй ночи, — пропели все три хором. Они немного отступили в сторону, ожидая, что Милочка Мэгги к ним присоединится. Клод взял ее руку и продел себе под локоть.

— Доброй ночи, дамы, — попрощался он.

— Доброй ночи, девушки, — добавила Милочка Мэгги.

Девушки пошли по улице, обсуждая Милочку Мэгги:

— Ну разве ей не повезло?

— И ведь у нее ни вкуса, ни стиля.

— Старомодная она, что тут говорить.

— И что он в ней нашел?

— Я знаю, что он в ней нашел. Она грудастая, и некоторым мужчинам это нравится. Сами понимаете. Мамочка, наверное, вспоминается.

Пройдя несколько ярдов, Милочка Мэгги обернулась, чтобы им помахать. Они помахали ей в ответ и дружески ей заулыбались.

— Сними шляпу, — обратился к ней Клод.

— Шляпу? Зачем?

— Вот так, — он снял ее сам и вручил ей. — Никогда не носи шляп.

— И куда мне ее девать?

— Неси в руках.

— Вот так?

— В той руке, что по другую сторону от меня. Можешь помахивать ею иногда, пока мы идем, если хочется.

— Я считала, что это красивая шляпка, — с грустью заметила Милочка Мэгги. Она посмотрела на шляпу. Она была сделана из мягкой соломки, у нее были широкие поля и плоская тулья, опоясанная бархатной лентой.

— Это очень красивая шляпка. Очень красивая. И ты специально бегала за ней в магазин, чтобы надеть сегодня вечером.

Милочка Мэгги опустила голову, потому что так оно и было.

— Это очень красивый предмет, который можно нести в руке. И нет ничего красивее, чем женщина с прекрасными волосами, несущая шляпу в руке. Нет, не держи ее между нами. Я же сказал, возьми в другую руку.

Милочка Мэгги переложила шляпу в другую руку. Клод снова взял ее руку и продел себе под локоть.

Милочка Мэгги с Клодом медленно зашагали в ногу, и она помнила о том, чтобы иногда помахивать шляпой. Они шли молча, наслаждаясь теплым вечером и западным ветерком (Клод прервал молчание, чтобы сообщить Милочке Мэгги, что ветер дует именно с запада, и она, обычно не обращавшая на такие вещи внимания, была рада узнать этот факт).

Они прошли мимо бара с дверью, распахнутой навстречу вечернему теплу. Посетители обсуждали грядущую войну.

— Против самих немцев я ничего не имею, — сказал один из них. — Думаю, они такие же люди, как и все остальные. Но их треклятый кайзер…

Клод с Милочкой Мэгги обменялись улыбками. Игравшие на улице дети звали друг друга вполголоса (потому что вечерние игры на улице были привилегией, которой не стоило злоупотреблять), пока их родители сидели на крыльце или на стульях, выставленных перед закрытыми лавками. Звучала музыка. В открытом окне доходного дома патефон проигрывал запись певицы Ли Морс в сопровождении хора «Блюграсс Бойз»[32]. Ах, ее хрипловатый голос…

«Это все я, — думала Милочка Мэгги, — я сейчас здесь иду. С ним, в такой вечер! Мне не верится, что это я, — что это действительно происходит со мной. Я запомню это на всю свою жизнь».

Через некоторое время они разговорились. То есть в тот вечер говорила только Милочка Мэгги. Ему хотелось знать о ее жизни все, особенно про ее детство — про мать, брата, отца и деда. Он задавал ей наводящие вопросы и выуживал детали — в результате она рассказывала все подряд, словно диктуя откровенную автобиографию. Как и все остальное, Милочка Мэгги принимала свое детство как данность. Но благодаря восхищенным и заинтересованным ремаркам Клода ее детство вдруг показалось ей просто чудесным.

Клод упоительно смеялся, когда Милочка Мэгги рассказывала ему о том, как всегда хотела иметь кузенов и как мать нашла в Бостоне Шейлу с ее букетом, и широко улыбался во время рассказа о том, как отец отшлепал ее на людях за то, что она танцевала на улице, а во время рассказа о том, как сестре Мэри-Джозеф нужно было спилить кольцо и как она, Милочка Мэгги, этого боялась, крепко-крепко сжал ей руку. После того как она рассказала ему, как мать попросила ее взять новорожденного младенца, он шумно высморкался…

Когда Милочка Мэгги закончила своей рассказ, Клод поднял ее руку, прежде непринужденно лежавшую на его локте, и поцеловал. Ей стало очень неловко, но приятно, и она сказала, что они слишком заговорились и прошли ее дом, а ей правда пора идти, потому что ее отец…

— Тебе еще рано домой, — возразил Клод. — Сейчас только начало десятого.

— Да, еще рано. Но будет лучше, если я пойду.

Милочка Мэгги знала, что отец дождется ее возвращения, чтобы пристать к ней с вопросами и отругать, и, может быть, даже заберет из чайника лишний доллар. «Но, — решила она, — он будет одинаково недоволен, приду я домой в девять или в двенадцать. Так почему бы не погулять подольше?»

— Пожалуйста, — просил Клод.

— Хорошо. В конце концов, мне уже почти двадцать три.

— А мне тридцать. Куда пойдем?

— Где ты живешь?

— В Уай-Эм-Си-Эй[33] в Бедфорде.

— Я тебя провожу.

— Отлично! А потом я провожу тебя.

Клод упрашивал Милочку Мэгги побольше рассказать ему про годы ее взросления. Поначалу она отнекивалась, говоря, что это неинтересно и что он спрашивает просто из вежливости. Кроме того, ей бы хотелось узнать что-нибудь про его детство.

— Нет, — ответил он. — Я хочу узнать о тебе все. Я хочу пройти все твое детство вместе с тобой шаг за шагом, чтобы знать тебя с самого рождения.

Милочка Мэгги рассказала Клоду обо всем, о чем могла вспомнить (кроме парня со второго этажа, который ее поцеловал). Они дошли до Уай-Эм-Си-Эй в Бедфорде и обратно до ее дома, и было уже почти полночь. Она стояла на нижней ступеньке крыльца, смотрела на него сверху вниз и улыбалась.

— Вот видишь, в моем детстве не было ничего особенного. Пляж раз в год, кладбище на День поминовения, поездка в Бостон, несколько подружек — или тех, с кем я была хорошо знакома. Церковь, школа, дом и родители. Вот и все.

— Ах, моя китаяночка, снова ты обесцениваешь чудесные вещи. Ты даже не знаешь, насколько они чудесные… Ах, ничего-то ты не ценишь. И почему? Даже то, как ты нашивала бусины на пантуфли, чтобы заработать на булавки…

— Я и забыла, что рассказала об этом, — прервала Клода Милочка Мэгги. — Это было глупо.

— Перестань! Ничуть не глупо. Это все было частью чуда превращения девочки в женщину.

Клод сказал Милочке Мэгги, как его тронули ее рассказы и как позабавили. Он с упоением повторял, каким чудесным было ее детство.

«Да что в нем такого чудесного? Он что, никогда не был ребенком?»

Через какое-то время Милочка Мэгги на миг взглянула на свое прошлое глазами Клода и испытала странное беспокойство. Он словно прожил ее детство, увидев в нем те чудесные грани, которых не увидела она сама. Она смутно почувствовала, что в этот вечер подарила ему свое детство. Она отдала его Клоду, и тот взял его и превратил в нечто чудесное. В каком-то смысле ее жизнь стала его жизнью.

В окне зажегся свет.

— Это отец, — прошептала Милочка Мэгги, слегка вздрогнув.

Клод схватил ее за руки, не давая подняться выше.

— Завтра вечером, — прошептал он, — я за тобой зайду. В восемь. Я хочу познакомиться с твоим отцом.

— Хорошо, хорошо, — ответила она нервным шепотом и поспешила в дом.

— Снова гуляла, — приветствовал ее отец.

— Да.

— Ты же вчера вечером выходила.

— Я знаю.

— Полагаю, завтра тоже гулять собираешься.

— Собираюсь.

— Ну и зря, — без выражения заявил Пэт.

— Мне уже исполнилось двадцать один год… — начала было Милочка Мэгги.

— Возраст тут ни при чем, потому что я сам завтра иду гулять, и кто-то должен присмотреть за мальчуганом.

— Я попрошу квартирантку, миссис Хили, ее же так зовут? Она присмотрит за Денни, пока ты пьешь пиво.

— Я не пиво иду пить. Я иду развлечься. У меня есть по-друга. В кои-то веки мне хочется провести с ней вечерок.

— С ней? То есть с другой женщиной? — Милочка Мэгги была потрясена и возмущена. — Все эти годы ты гулял и развлекался с какой-то женщиной, а я… — Ее голос дрогнул, словно она была готова расплакаться. — А я, молодая девушка, почти девочка, которой нужно было гулять с детьми моего возраста, сидела дома, готовила, стирала, мыла полы и заботилась о ребенке? — Милочка Мэгги запнулась. Когда она заговорила снова, ее голос вернул себе твердость.

— Ах, папа, я тебе не верю, — спокойно сказала она. — Ты бы не смог. Ты бы не смог после того, как ты был женат на маме.

— Твоя мать, упокой Господи ее душу, была достойной женщиной. Самой лучшей. Но ее нет со мной вот уже лет семь или почти столько, а мужчина есть мужчина.

— Тогда мужчина должен любить и жениться по любви. Иначе мужчина ничем не лучше животного.

— Где ты набралась этой чепухи?

— Так сказал отец Флинн. У него была особая проповедь для таких, как ты.

— А ему-то почем об этом знать, ведь он же только молится и постится?

Внезапно, как это иногда с ним случалось, на Пэта нашел гнев.

— Да как он смеет?! — заорал он. — Как он смеет говорить о таких вещах с невинными душами или теми, которым следует таковыми быть? Я сделаю так, что его уволят…

— Священников не увольняют.

— Ну, тогда расстригут… Подстригут. Не важно. По крайней мере, переведут в другой приход. Я поговорю с епископом.

— Ну же, папа, перестань. Он не сказал ничего неприличного. Он же хороший человек, ты сам знаешь. Вспомни, как он поддерживал маму. Ты забыл.

— Это верно. Твою мать он поддерживал.

— И он всех поддерживает. Ох, папа, — вздохнула она, — когда мне было шестнадцать, ты даже не думал о том, что я еще ребенок. Ты заставил меня работать как взрослую. А теперь, когда я стала взрослой, ты пытаешься притвориться, что я ребенок. Папа, тебе нужно это признать. Теперь я буду жить своей жизнью.

Чтобы ответить, Пэту нужно было собраться с мыслями. «Это все мужчина, с которым она только что познакомилась, это он ее подзуживает. Бьюсь об заклад, он налил ей в уши меду, и она возомнила себя невесть кем. Теперь мне нужно держать ухо востро, — коварно размышлял он. — Быть с ней поласковее, как будто все идет как надо. Если ее сейчас прижучить, то это будет все равно, что самому толкнуть ее в его объятия».

— Ты права, дочка, милая. Ты уже не ребенок. Ты — прекрасная женщина и можешь поблагодарить ту добрую пищу, на которую я для тебя всю жизнь зарабатывал, не разгибая спины, за то, что она превратила тебя в ту прекрасную женщину, которой ты стала.

— Нет, пища тут ни при чем. — Милочка Мэгги широко ему улыбнулась. — Это все потому, что ты, папа, и сам прекрасный человек, и можешь говорить, что хочешь, но ведь когда-то в Килкенни ты рос на мелкой картошке, и курица у тебя бывала только на Рождество, да и то жесткая.

«Во дает девка, — с гордостью подумал Пэт. — Мозговитая. Вся в меня».

В слух же он заявил:

— Ну-ка, не меняй предмет разговора. Разумеется, ты — взрослая женщина, и то, что ты хочешь завести себе мужчину — правильно и разумно. Разве я не хочу когда-нибудь понянчиться с внуками?

«А ведь и правда, хочу! — подумал он с удивлением. — Или я сам себя в этом убеждаю?»

— Дело не в том, что я не хочу тебя отпускать, а в том, что я не хочу, чтобы ты бросилась на шею первому встречному, который тебя поманит. Помни, что на берегу много гальки.

— Кому нужна галька?

— Ты меня поняла. Всегда придет следующий трамвай.

— Ты сам знаешь, что никогда бы не позволил мне ковыряться в гальке или стоять на углу и ждать следующего трамвая.

— Мэгги, дорогая, ты ведь знаешь, что я имею в виду. Мне не всегда удается выразить мысли правильными словами. Но я радею только о твоей пользе.

Потом, как бы между прочим, чтобы скрыть свою хитрость, Пэт добавил:

— Вот что мы сделаем: ты приведешь молодого человека…

— Какого молодого человека?

— Полно, — игриво изрек он, — я все знаю. Приведи его познакомиться с твоим отцом, как и положено порядочной девушке, и я составлю о нем свое мнение и скажу, достоин ли он тебя.

— О, папа! Даже если бы это был арабский шейх, ты бы все равно сказал, что он меня недостоин.

— Слушай, — взревел Пэт, позабыв про дипломатию, — ребенок, девушка, женщина — кем бы ты ни была, не смей перечить отцу!

Милочка Мэгги ничего не ответила. Она пошла на кухню и открыла кран на полную мощность, чтобы наполнить чайник. Пэт пошел за ней.

— Папа, перестань меня раздражать, а?

Пэт знал, что ирландские нотки в речи дочери были верным признаком того, что она начинает выходить из себя.

— Я все сказал, — тихо и с достоинством заявил Пэт. Но это было не все. Он громко добавил:

— Но завтра вечером ты никуда не пойдешь! — и поспешно ретировался к себе в спальню, чтобы Милочка Мэгги не успела ответить. Он хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.

После долгой прогулки Милочка Мэгги проголодалась. Думая о Клоде, она сварила себе кофе и сделала сэндвич с куском мяса, оставшегося от ужина. Она думала о том, как он с ней разговаривал — как слушал, быстро поворачивая голову на ее слова, и как от этого все, что она говорила, казалось чудесным и важным. Она думала о том, насколько ее отец был не похож на Клода.

Милочка Мэгги не могла понять, почему считалось, что девушки склонны выходить замуж за мужчин, похожих на своих отцов. Конечно, она любила отца и расстроилась бы, если бы с ним что-нибудь случилось. Но в Клода она была влюблена именно потому, что он был совершенно на него не похож.

— Мама? Милочка Мэгги? — на пороге кухни стоял маленький мальчик в пижаме.

— Денни, я думала, ты уже давно крепко спишь.

— Я спал. Но проснулся.

— Есть хочешь?

Мальчик кивнул.

— Тогда давай садись. Я налью тебе молока и дам имбирное печенье.

Мальчик оторвал взгляд от молока и с аппетитом посмотрел на сэндвич сестры.

— А можно мне тоже кусочек?

— Нет. Это слишком тяжелая еда, чтобы есть на ночь.

— Но ты же ешь.

— Не твое дело.

— Ну один кусочек.

— Хорошо, один кусок. Не больше.

Милочка Мэгги дала брату вилку. Он ел сэндвич с одного конца, она — с другого.

— Нарисовал свою картинку?

— Еще после обеда. Ты же видела. Ты просто забыла, — с упреком ответил он.

— Верно. Нарисовал. И чем ты вечером занимался?

— Мы с папой играли в шашки.

— Кто выиграл?

— Папа. Я поддался.

— И зачем ты это сделал?

— Потому что он не станет со мной играть, если будет проигрывать.

— Если ты выигрываешь, то не следует играть в поддавки.

— Мне плевать.

— Если тебе будет плевать, то у тебя ничего не получится. Пей молоко.

— Выпей половину.

— Я пью кофе.

— Я помог тебе съесть сэндвич. Теперь ты помоги мне допить молоко.

— Уговорил, — она вылила половину молока в чашку с кофе.

— Милочка Мэгги, если ты когда-нибудь выйдешь замуж, он станет мне отцом?

— Отцом?

— Ну, как ты. Те же мне как мама, только сестра.

— Денни, что это с тобой?

— Станет?

— Давай посмотрим: если мне когда-нибудь повезет и я выйду замуж, мой муж станет твоим зятем. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что папа сказал, что ты скоро выйдешь замуж. Он сказал, что догадался, что ты познакомилась с парнем. Но он просил меня не рассказывать тебе, что он сказал.

— Если он просил, то ты не должен рассказывать. А что еще папа говорил?

— Он просил меня сказать тебе, что тебе не следует выходить замуж и бросать меня здесь одного. И папу тоже.

— Ах, вот оно как, — нахмурилась Милочка Мэгги.

— Но не рассказывай ему, что я тебе рассказал, потому что он просил не рассказывать.

— Ты знаешь, кто такие сплетники?

— Знаю. Но ты же не уедешь, как папа говорил, нет?

— Нет, — она обняла его за плечи. — Я останусь с тобой, пока ты не подрастешь и не найдешь мне на замену хорошую девушку. Договорились?

Мальчик кивнул.

— А если мне придется переехать раньше, то я возьму тебя с собой.

— И папу?

— Нет. Папа — взрослый и может о себе позаботиться. Но не передавай ему мои слова, слышишь?

Милочка Мэгги точно знала, что утром он первым делом все расскажет отцу.

— А теперь в постель! И без капризов, больше сидеть нельзя.

— Я хочу еще молока. Ты же половину выпила.

— Никакого молока. Я тебе предлагала. Все. Я тебя уложу, и спи, а то скоро уже утро.

Милочка Мэгги подоткнула брату одеяло. Он пытался ее задержать.

— Мне обязательно спать под одеялом?

— Да.

— Но на улице жарко.

— Сейчас там тепло. Но к утру похолодает.

— А это во сколько?

— В четыре утра.

— А откуда ты знаешь?

— Хватит! Не заговаривай мне зубы.

— Тогда оставь свет.

— Нет!

— Тогда принеси мне водички.

— Нет! Боже, Денни, сейчас час ночи. Спи! — Милочка Мэгги с улыбкой поцеловала брата.

Прежде чем выключить свет, она окинула комнату привычным хозяйским взглядом, пытаясь представить, какой бы она показалась тому, кто видит ее впервые. На самом деле, это была не комната. Это был коридор с окном. Аппендикс, отгороженный от комнаты Милочки Мэгги. Места в нем хватало только на койку Денни и на маленький комод.

На стену Денни повесил вымпел Дартмутского колледжа[34]. Под ним лежал грязный бейсбольный мяч — надорванная лошадиная кожа была заклеена полоской изоленты — и одно из хороших блюдец Милочки Мэгги с дюжиной голубых глиняных шариков. Стеклянных шариков больше не было, и она предположила, что накануне ему не повезло в игре.

Рядом лежал неизменный шарик из фольги. Как и другие ребята, Денни собирал упаковки от сигарет и обертки от жевательной резинки и добавлял фольгу к шарику. Считалось, что, когда тот станет размером с бейсбольный мяч и в два раза тяжелее, его можно будет сбыть старьевщику за доллар. Чтобы гарантировать своему шарику достаточный вес, Денни положил в середину металлическую шайбу.

Еще Денни делал резиновый мячик. Вначале был комочек бумаги, и каждая найденная резинка растягивалась и туго наматывалась на него. Дело продвигалось медленно. За несколько месяцев шарик Денни стал размером всего лишь с мячик для гольфа. Но он упорно продолжал собирать резинки, потому что знал, что, когда домотает их до размера обычного мяча, это будет самый прыгучий мяч во всем мире.

Повинуясь порыву, Милочка Мэгги подняла мячик и кинула об пол. Мячик, отскочив от пола, ударился в потолок. Она неуклюже кинулась за ним, подставив ладони, чтобы поймать до того, как он снова подскочит вверх. Мячик ускользнул, и ей пришлось сделать еще пару попыток. Денни захихикал в подушку.

— Так, довольно, — пригрозила Милочка Мэгги. — Если ты сейчас же не уснешь…

Ее взгляд упал на новенькую рогатку на комоде. Мальчишки называли такие «бобовыми стрелялками». Она была сделана из раздвоенной ветки, которую, как подозревала Милочка Мэгги, отломали от дерева в парке, пока никто не видит, двух полосок резины и квадратика тонкой мягкой кожи. Милочка Мэгги пощупала кожу.

— О нет! — простонала она. — О нет!

Милочка Мэгги подняла с пола ботинки брата, и ее опасения оправдались: язычок на одном из них был отрезан и пошел на рогатку.

— Денни, — Милочка Мэгги была в отчаянии, — что ты сделал со своими выходными ботинками?

— Не разговаривай со мной, — заявил тот, опасаясь взбучки, — потому что я сплю, как ты мне велела.

Ставя ботинки обратно под койку брата, Милочка Мэгги увидела санки, которые тот хранил там до следующего снега. Но теперь была весна. Скоро наступит время запускать воздушных змеев, и Денни найдет палочки, свяжет их кривым ромбом и на эту раму наклеит лист с цветными комиксами из «Джорнал», станет выпрашивать у нее тряпки, которые порвет на полоски и свяжет узлами в длинный хвост, а еще намекнет ей про два цента, чтобы купить моток бечевки и запустить его.

«Может быть, в этом году я куплю ему готового воздушного змея. Было бы здорово, если бы мы могли позволить себе купить ему двухколесный велосипед, но… Может, хватит хотя бы на бейсбольную перчатку. По крайней мере, папа точно может купить ему новый бейсбольный мяч. Как бы там ни было, Денни вроде хватает того, что у него есть, что он мастерит сам или где-нибудь находит. У него есть все то же, что и у других. Если бы у него было меньше, он бы грустил. Если бы у него было больше, он бы выделялся. Как бы там ни было, кажется, он всем доволен».

Милочка Мэгги улыбнулась фотографии матери и сказала вслух:

— Ты же знаешь. Все относительно.

— Что ты сказала? — сонно спросил Денни.

— Ничего. Я тушу свет, — ответила она и повернула выключатель.

— Мама, не закрывай плотно дверь.

— Боишься?

— Не.

— Я оставлю щелочку. Для воздуха, — тактично добавила она.

Готовясь лечь спать, Милочка Мэгги думала: «Как забавно: то, что приносит мне счастье, приносит Денни беспокойство и грусть, а папе — беспокойство и злость. Папа даже решил, что я поверю, будто у него есть другая женщина! Словно, если бы она у него и вправду была, он бы мог столько лет держать это в секрете! Как бы там ни было…»

С чувством благодарности Милочка Мэгги улеглась в постель и принялась мечтательно вспоминать весь свой чудесный вечер в компании Клода, что он говорил, что говорила она сама, как он на нее смотрел и чудесные оттенки молчания в промежутках между разговорами.

Но Милочка Мэгги настолько устала от долгой прогулки — и была так измотана отцовской враждебностью и беспокойством брата, — что уснула, не успев полностью насладиться воспоминанием о восторге, испытанном ею, когда Клод взял ее под руку.

Глава двадцать четвертая

На следующее утро, когда Милочка Мэгги пошла в булочную за свежим хлебом, весь район пребывал в состоянии возбуждения. С тех пор как президент Вильсон выступил перед конгрессом, в воздухе витали самые невероятные слухи. Кто-то говорил, что войну уже объявили, другие — что до ее объявления остались считаные часы. Кто-то заявил, что Гамбург-авеню переименуют в Вильсон-авеню.

Милочка Мэгги прошла мимо мужчин, ждавших трамвая, чтобы ехать на работу. Один из них рассказывал, как жена полночи не давала ему уснуть, убеждая сменить фамилию со Шмидт на Смит. Мистер Шмидт заявлял собратьям по остановке, что, с его точки зрения, все просто: он — американский гражданин, и не важно, как его зовут, но его жена считает, что с такой фамилией его никто не возьмет на работу. Другой мужчина ответил, что, как только начнется война, боссы встанут перед народом на колени, упрашивая работать на них, и до имен работников дела никому не будет.

Милочка Мэгги купила утреннюю газету. Она положила ее рядом с отцовской кофейной чашкой и рассказала ему про разговоры об объявлении войны. Пэт только пробурчал себе под нос и ответил, что, объявят войну или нет, все равно он вечером идет развлекаться.

Милочка Мэгги провела день в экстазе подготовки к вечернему выходу. Она выгладила последнее из трех своих платьев, летнее, с цветочным рисунком, скроенное так же, как и два предыдущих. Достала белые туфли на каблуке, оставшиеся с прошлого лета, и начистила их. Купила кусок пахнущего геранью туалетного мыла и вымыла волосы. Сполоснула их водой с лимонным соком и высушила, сидя на солнце.

Ближе к вечеру Милочка Мэгги приняла ванну с тем же мылом. Она намыливалась и споласкивалась, намыливалась и споласкивалась, пока кожу не начало стягивать. Она вытерлась и напудрила все тело детской присыпкой «Меннен» с фиалковым запахом. Заплела волосы в косы, подколола наверх и отполировала ногти.

Одевшись, Милочка Мэгги поднялась наверх, спросить у квартиросъемщицы, сможет ли та присмотреть за Денни, если отец выполнит свою угрозу и отправится развлекаться в компании своей мифической (она была в этом твердо уверена) подруги.

По заведенному обыкновению, арендодатели не водили дружбу с квартиросъемщиками, особенно если и те и другие обитали в одном доме. Считалось, что квартиросъемщику не следует связывать себя общественными обязательствами по отношению к арендодателю. Квартиросъемщик должен был всегда иметь возможность переехать. Кроме того, дружба подорвала бы право арендодателя требовать у квартиросъемщика своевременной оплаты жилья и привилегию осложнять ему жизнь, если тот с оплатой затягивал.

Милочка Мэгги понимала, что, прося квартиросъемщицу об услуге, она лишалась права напомнить миссис Хили про то, что та до сих пор не внесла квартплату за прошлый месяц. Однако она скорее была готова рискнуть, чем отказаться от вечера с Клодом.

Увидев на лице миссис Хили дурное предчувствие, Милочка Мэгги отвела взгляд — до того ей стало неловко.

— Входите, — тон миссис Хили предполагал обратное.

— Я на минутку.

— Присядете?

— Нет, спасибо.

— Кто-то сегодня прямо цветет, — заискивающе улыбнулась миссис Хили.

«Бедняжка пытается меня задобрить, — со вздохом подумала Милочка Мэгги. — Трудно быть арендодателем».

— Мы тут припозднились с квартплатой, — живо продолжила квартиросъемщица. — Не бойтесь. Вы все получите. Теперь у мужа постоянная работа, просто нам пришлось потратить лишнего и…

— Я пришла не за этим. Я пришла попросить вас об услуге.

— Конечно, конечно! В любое время! — с готовностью заявила миссис Хили. — Если я могу для вас что-нибудь сделать…

— Сегодня вечером меня не будет, и отец тоже может на какое-то время выйти. Если бы вы могли присмотреть за моим братом…

— С радостью, мисс Мур. С радостью.

— Вам ничего не придется делать. Просто побыть с ним — вдруг случится пожар или ему станет плохо.

— Конечно, конечно! — Женщина не скрывала отчаянного облегчения, оттого что с нее не требуют долга.

Однако стоило Милочке Мэгги уйти, как миссис Хили тут же оправдалась перед собой. «Я была бы не против, если бы ее отец получил по шапке, подонок он еще тот, заявил мне, чтобы я сунула голову в унитаз, когда я сказала ему, что тот не работает. Но с девушкой подло такие шутки шутить. Она-то мало-мальски любезна, — миссис Хили вздохнула. — Ну а как иначе, ведь нельзя одновременно внести залог за новую квартиру и заплатить аренду за старую. Ведь еще и за переезд придется денег отвалить».

Покончив с размышлениями, миссис Хили преисполнилась негодования. Она решила, что хозяин квартиры задолжал ей больше, чем она ему.

Милочка Мэгги приготовила ужин заранее, и, конечно же, именно в этот вечер Пэту приспичило опоздать. Она была уверена, что он сделал это нарочно, потому что знал, что она собралась на прогулку, и хотел, чтобы она так разнервничалась, что не получила бы от нее удовольствия.

Однако, когда Пэт вошел в дом, Милочка Мэгги увидела, что у него была причина для опоздания. По пути с работы он зашел к цирюльнику побриться и подстричься. От него пахло лавровишневым лосьоном для волос. У Милочки Мэгги сжалось сердце.

«Значит, он не шутил, когда говорил, что идет развлекаться. — Милочка Мэгги вскинула голову. — Ну и я не шутила».

Пэт вдохнул запах мыла, присыпки и аромат лимонного сока, исходивший от здоровых волос дочери. Он обратил внимание, что та оделась аккуратнее, чем обычно.

«Значит, — подумал он, — я могу договориться до глухоты, немоты и слепоты, но она все равно распустит хвост и свалит».

— Мы все-таки вступаем в войну, — заявил Пэт. И пошел в ванную вымыть руки.

Ванная представляла собой чулан без окон. Сама ванна была мелким корытом из тонкой, выкрашенной в белый цвет жести, вставленной в продолговатое цинковое основание. С крышкой она бы выглядела как гроб для человека размером с большую креветку. В закрытом помещении густо пахло душистым мылом, присыпкой, мокрыми волосами и влажными полотенцами. На крашеных стенах еще не обсох пар. Маленькая каморка едва ли была приспособлена для сибаритских ванных процедур и порождаемого ими сладострастного томления. Но Пэт опасался самого худшего.

«Кто бы ни был этот ублюдок, она всерьез в него втюрилась. И хочет его заполучить. А мне-то на старости лет что делать, — забеспокоился он, — раз она выйдет замуж, съедет и оставит меня умирать в одиночестве в меблированной комнате?»

Когда они все сели ужинать, Пэт спросил:

— И кто у нас принимал ванну?

— Я, — ответила Милочка Мэгги.

Он пристально на нее посмотрел и произнес очень медленно, чтобы подчеркнуть скрытый смысл своих слов:

— А ты не думаешь, что это немного слишком — принимать ванну посреди бела дня?

Милочка Мэгги увидела, как Денни дернул головой и уставился на нее.

— Ешьте оба, пока не остыло.

Они ели в молчании, когда в замочную скважину прогудел низкий голос:

— Ты там в порядке?

Денни испугался, а Пэт выронил вилку.

— Это дама сверху пришла проверить Денни, — прошептала Милочка Мэгги. И добавила громко: — Спасибо, миссис Хили, но мы еще не ушли.

— Простите, — ответил голос.

«Значит, она обо всем договорилась! Она обо всем договорилась, и, значит, я должен буду куда-нибудь пойти. Но куда, — в отчаянии думал Пэт, — куда же мне идти-то?»

Милочка Мэгги подкупила Денни помочь ей вымыть посуду, дав ему пять центов на стеклянный шарик. Пэт пошел к себе в комнату переодеться из форменной одежды в воскресный костюм. Милочка Мэгги пошла к себе в комнату навести красоту. Покончив с посудой, Денни уселся на кухне делать домашнюю работу. Хотя это была не вполне домашняя работа — на пасхальной неделе в школе занятий не было. Это было «повторение», один рисунок пастелью в день, чтобы у детей оставалось меньше времени на шалости.

Милочка Мэгги с отцом одновременно вышли из своих комнат и пошли в гостиную. Он сел у одного окна, она — у другого.

— Мы все-таки вступаем в войну, — повторил Пэт.

— Папа, ты это уже говорил.

— Такую важную вещь не повредит сказать дважды.

— Ты прав.

Пэт читал газету, а Милочка Мэгги смотрела, не идет ли Клод. Она начала нервничать.

— Папа, если ты идешь, то иди.

— Пойду, когда буду готов.

— Послушай, папа, я попросила квартиросъемщицу присмотреть за Денни. Это значит, что я потеряла возможность потребовать с нее долг за квартиру. Поэтому, раз цена уже уплачена, пользуйся. Я хочу, чтобы ты вышел развлечься. Я обо всем договорилась.

«Конечно, она хочет, чтобы я убрался, — подумал Пэт, — чтобы она могла принять его здесь». Вслух же он сказал:

— А ну-ка, не смей выпроваживать меня из собственного дома. Сначала я посмотрю, что за чудак за тобой припрется.

Милочка Мэгги этого и боялась. Отец не должен был встретиться с Клодом. Это было исключено! Отец оскорбит его, выгонит прочь, и она больше никогда его не увидит! До восьми оставалась четверть часа. Милочка Мэгги лихорадочно соображала, что делать. Она пошла на кухню поговорить с Денни.

— Денни, если ты хочешь купить шарик прямо сейчас, то я пройдусь с тобой до угла.

Мальчик был не против. Увидев, как они вместе выходят из дома, Пэт вздохнул с облегчением. «Брата с собой взяла. Значит, ничего у нее с тем парнем серьезного нету. Во всяком случае, обжиматься не будут. Не при мальчишке же».

Пэт расслабился. Он стянул тесные ботинки и натиравший шею целлулоидный воротничок, вытащил из петельки латунную пуговицу, от которой у него на кадыке успел остаться зеленый кружок.

«Если у мужчины, — сказал он себе, с наслаждением потягиваясь, — есть чистый приличный дом, а он проводит вечера в поисках развлечений, то он дурак. Ей-богу».

А потом Денни вернулся.

— Где твоя сестра?

— Не знаю.

— Она ушла с мужчиной?

— Не знаю.

— А что ты знаешь?

— Я знаю, что она сходила со мной купить шарик, а потом сказала, чтобы я шел домой, потому что ты вечером никуда не идешь и тебе будет одиноко.

— Значит, она думает, что я никуда не иду, а?

Пэт застегнул жилет и с тяжким вздохом влез обратно в ботинки. Тускнеющая пуговица вернулась на место за компанию с тугим воротником и галстуком. Он потянулся за шляпой.

— Я тут один останусь, — сказал Денни.

— Я об этом позабочусь. — Пэт вышел в коридор и рявкнул вверх: — Эй, там!

Миссис Хили открыла дверь и крикнула вниз:

— Приличных людей так не зовут.

— Не забудьте присмотреть за моим сыном, как вам сказала моя дочь.

— Сами смотрите за своим сыном, — последовал ответ.

— Да? Тогда, чтобы завтра утром у меня была квартплата.

— Да? А иди ты к черту, — квартирантка с грохотом захлопнула дверь.

Пэт дошел до бара, довольный собой. «Это собьет с нее спесь», — самоуверенно заявил он себе.

Денни не боялся оставаться один дома. Просто ему это не нравилось. Он вышел наружу и сел на крыльцо. Он убеждал себя, что ему не одиноко, и все же ему хотелось, чтобы на улицу вышел какой-нибудь мальчик, чтобы обсудить с ним его новый шарик. Мимо прошла женщина, которая спросила его:

— В каком ты классе?

— В первом «Б», — ответил он.

— Здорово, — сказала та и пошла дальше.

Денни не был склонен к самокопанию, но он не мог удержаться от мысли, что не понимает, почему люди всегда спрашивают его, в каком он классе, а сестра с отцом все время спрашивают, как дела в школе и сделал ли он домашнюю работу. Почему все считают, что у него в жизни нет ничего, кроме школы?

* * *

Пэт угрюмо наблюдал, как бармен смахивает пену с заказанной им маленькой кружки пива. И с места в карьер начал жаловаться на жизнь:

— Растишь дочь. Работаешь как вол. Обделяешь себя, чтобы у нее был достаток. И она вырастает. И только-только думаешь, что она станет тебе помогать — вернет родителю долг — и что же? Она теряет голову от первого встречного дурня.

— Так всегда и бывает, — ответил бармен, ритуально протирая стойку.

— И это все, что ты можешь сказать?

— А что ты хочешь за свои пять центов? Геттисбергскую речь[35]?

— Чтоб ты знал, я эти пять центов заработал, а теперь трачу на твое пиво.

— Ну, тогда на следующей неделе тебе лучше заработать на него десять. А то и пятнадцать. С войной пиво подорожает.

— С войной или без войны, за пятнадцать центов я лучше обойдусь без пива.

— Тебе и так скоро без него придется обходиться, хочешь ты того или нет. Со дня на день введут сухой закон, и пиши пропало.

Единственный посетитель у стойки вступил в разговор:

— Как по мне, так это чертово безобразие, вот что это такое.

— Тебя забыли спросить, — огрызнулся Пэт, пытаясь испепелить непрошеного собеседника взглядом. Но тот сидел на другом конце стойки, а освещение было тусклым. За неимением взгляда, Пэт повысил голос: — Уж кто-кто, а ты сегодня точно записался в добровольцы, а?

— Я-то? — отозвался незнакомец. — Так мне уж пятьдесят два стукнуло, бог не даст соврать.

— А кто тебя спрашивал про возраст?

— Никто.

— Это кого ты назвал «никем»? — Пэт изо всех сил нарывался на драку.

— Никого.

— Ну так и заткнись.

«Я где-то его уже видел», — размышлял незнакомец, уставившись в кружку с пивом.

Шагая домой, Пэт не мог избавиться от того же ощущения. «Я точно его где-то уже видел. Но где?»

Денни увидел, как отец вышел из-за угла. Он тут же рванул в дом и принялся перерисовывать заданный рисунок, чтобы не пришлось тут же отправляться спать.

* * *

Клод с Милочкой Мэгги шли, держась за руки.

— Я так расстроен, что мне не удалось познакомиться с твоим отцом.

— Я подумала, что сейчас неподходящее время…

— Понятно, — тон у Клода был обиженный.

— Дело в том, что он не привык к тому, что я… я…

— Что я… что мы с тобой… — Клод не закончил предложения, потому что, к его великому удивлению, Милочка Мэгги густо покраснела. — Ты ничего мне не рассказала про своего отца, кроме того, что он родился в Килкенни.

— Я мало знаю про его детство. И вчера вечером я и так слишком много говорила.

— Вовсе нет! Это был замечательный рассказ — до последнего слова. Мне бы хотелось выслушать его заново. Понимаешь, у меня никогда не было детства с родителями, домом, родственниками, магазинами, дешевыми конфетами и санками зимой. У меня не было ничего из того, что было у тебя.

— Пожалуйста, расскажи про себя, — порывисто попросила Милочка Мэгги. — Мне хочется узнать о тебе побольше.

— Нечего рассказывать — и знать нечего, — резко ответил Клод.

— Извини, — смиренно произнесла она.

Лицо Клода просветлело, и он улыбнулся.

— О, когда-нибудь, когда мы состаримся и будем сидеть у камина, а за окном будет идти снег, я все тебе расскажу.

— Я подожду, — застенчиво ответила Милочка Мэгги.

Клод странно на нее посмотрел. Чуть помолчав, он заговорил снова:

— А до тех пор я возьму себе твое детство: весь твой Бруклин, подруг, брата, отца, тетю Лотти… — Внезапно он добавил: — Познакомь меня с ней.

— Она живет далеко, в Восточном Нью-Йорке. Как-нибудь на следующей неделе… Сначала мне нужно послать ей открытку.

— Я не знаю, буду ли еще здесь на следующей неделе.

У Милочки Мэгги упало сердце. «Он все это не всерьез, — с грустью подумала она, — о том, чтобы состариться вместе. Мне нужно постараться перестать верить всему, что он… что мне говорят».

— Может быть, — нерешительно произнесла Милочка Мэгги, — ты хочешь посмотреть на дом, где жил мой дед — и где выросла моя мама?

Клод с готовностью заявил, что это именно то, чего он хочет.

Дом не особенно изменился с тех пор, как Милочка Мэгги была маленькой девочкой. В витрине все так же восседал белый лебедь — теперь уже серый от пыли. Клод представил себе, как этот дом должен был выглядеть в девяностые годы. Его восхитила тонкая кованая решетка двери цоколького этажа и ограды дома.

— Да, точно как у домов в Новом Орлеане.

— Значит, ты и там бывал, — пробормотала себе под нос Милочка Мэгги.

Мастерская сантехников в бывшей конюшне выглядела современнее. Очертания конюшни спрятались за витринами. Во дворе стоял новый грузовик. Вывеску над дверью «Фид и Сын. Сантехнические работы. Круглосуточно» обрамляли электрические лампочки.

Из мастерской вышел парень и направился к ним.

— Полагаю, это «и Сын», — прошептал Клод.

Молодой человек улыбнулся Милочке Мэгги.

— Да? — спросил он ее, прямо как его отец двенадцать лет назад.

Клод ответил. К огорчению Милочки Мэгги, он заговорил с молодым человеком в своей ученой манере:

— Вы позволите нам здесь осмотреться?

Молодой Фид неприязненно взглянул на него.

— Не понял?

— Мои дедушка с бабушкой… Здесь когда-то жила моя мама, — пояснила Милочка Мэгги.

— Да ладно! — улыбнулся девушке молодой Фид.

— Этот дом принадлежал моему дедушке.

— Нотариусу Колинскому?

— Нет. Его звали Мориарити. Майкл Мориарити.

— Эй, папаша! — крикнул парень в сторону мастерской. — Ты знаешь кого-нибудь из Мориарити?

— Мориарити?

— Ага. Мориарити.

Имя произнесли несколько человек, и Майкл Мориарити словно вдруг ожил — на одно мгновение.

— Не, — ответил папаша Фид, и мгновение ушло. — Мне жаль, — добавил он.

— Ничего, — ответила Милочка Мэгги. — Мы просто хотим посмотреть.

Сантехник ответил ей теми же словами, которые много лет назад сказал ее матери:

— Будьте как дома.

Отец с сыном вернулись в мастерскую.

— Мама рассказывала, что здесь когда-то была изгородь из бульденежа.

— Буль…

— Это что-то вроде калины. Мама его очень любила.

По дороге домой Милочка Мэгги рассказала Клоду, как, по приезде из Ирландии, ее отец жил на чердаке над конюшней и как он ненавидел хозяйских лошадей.

— Чем больше я слышу о твоем отце, тем больше хочу с ним познакомиться.

— Он тебе не понравится.

— А я уверен, что понравится. Хотя бы потому, что он нравится тебе.

— О, мне он совсем не нравится.

— Нет? — Клод был поражен.

— Думаю, я его люблю.

— Как ты можешь любить того, кто тебе не нравится?

— Не знаю. Но он мой отец, а ребенок должен любить своего отца.

— Понятно. Ты любишь его, потому что он любил твою мать.

— Нет. Потому что моя мать любила его.

Милочка Мэгги попрощалась с Клодом на своем крыльце. Глядя в сторону, он сообщил ей, что они не смогут увидеться следующим вечером, потому что он будет занят. Глядя в сторону, она ответила, что ничего страшного.

«Вот и конец, — подумала Милочка Мэгги. — Больше я его никогда не увижу».

Но Клод тут же заявил, что, возможно, будет свободен вечером в пятницу, если ее это устроит. Она ответила, что будет очень рада. Но про себя подумала: «Он пытается подсластить пилюлю. Я знаю, что больше никогда его не увижу».

— Спокойной ночи.

— Прощай, — прошептала Милочка Мэгги. Потом повернулась и вошла в дом.

Отец стоял у окна. Когда Милочка Мэгги вошла, он отпустил штору, и та упала на место. Она поняла, что он видел ее с Клодом, и вяло удивилась, что он не стал нападать на нее и устраивать скандал.

— Я его видел! Я его видел, — Пэт затараторил от возбуждения, — недомужчину, который, как ты считаешь, в тебя влюблен.

— Папа! — выкрикнула Милочка Мэгги. — Он в меня не влюблен. Никто в меня не влюблен.

Пэт почувствовал отчаяние дочери и восторжествовал — ее дружба с неожиданным ухажером, видимо, уже окончилась. Однако, вопреки здравому смыслу, он пришел в негодование оттого, что тот не был влюблен в его дочь.

— Он и мизинца твоего не стоит, — заявил он.

Милочка Мэгги посмотрела на отца, ожидая, что ей на ум вот-вот придет хлесткая ответная реплика. Но та не пришла. И она сказала:

— Завтра я разбужу тебя пораньше, чтобы ты успел на шестичасовую мессу до работы.

— Зачем это?

— Затем, что завтра Чистый четверг.

— Достаточно ходить по воскресеньям, — пробурчал Пэт. — Иногда.

Милочка Мэгги с грустью готовилась ко сну. Она была уверена, что больше никогда не увидит Клода. «Мне следовало быть осторожнее, лучше следить за языком и не рассказывать ему про себя все подряд, и не показывать ему так явно, насколько он мне нравится».

Поднять Пэта к утренней мессе Милочке Мэгги не удалось. Он заявил, что у него болит спина. Они с Денни сходили на восьмичасовую службу. Когда вечером Пэт вернулся домой, он с облегчением отметил отсутствие мокрых полотенец, пара в ванной и запахов мыла и пудры. Дочь подала на ужин его любимые блюда: отбивные из телятины в сухарях, картофельное пюре, тушеные помидоры с ломтем ржаного хлеба и открытый яблочный пирог из пекарни. Кофе был наваристым и крепким — как ему нравилось.

«Ну вот, умница. Пытается загладить вину за то, что мучила меня свиданиями с тем прохвостом. Они с ним точно поссорились, как девушка благоразумная, она дала ему от ворот поворот. И теперь она рада, что у нее есть отец, на которого можно положиться».

На Пэта снизошло умиротворение. Он расщедрился:

— Денни, возьми еще кусок пирога.

— Ты уже забрал последний.

Пэт подтолкнул сыну свой кусок.

— Вот, бери, — заявил он, — я его еще не трогал.

Потом он повернулся к Милочке Мэгги:

— Дочка, милая, завтра у нас Страстная пятница, так что я схожу на мессу.

— Я попытаюсь разбудить тебя пораньше, — скучно ответила та.

— Не нужно. Я пойду к восьми с тобой и Денни.

— Ты же опоздаешь на работу.

— Всего на полчаса. Отработаю в субботу после обеда. Я так думаю: семья должна держаться вместе и вместе ходить в церковь.

— Ах, папа! — Милочка Мэгги широко улыбнулась отцу.

Глава двадцать пятая

На восьмичасовой мессе в церкви яблоку было негде упасть. Рабочий люд толпился позади остальных: почтальон с сумкой через плечо, прервавший ради богослужения доставку писем, полицейский в мундире, на десять минут оставивший участок без надзора, Пэт в форме дворника и другие. В ту Страстную пятницу немногие пропустили службу.

После обеда Милочка Мэгги взяла Денни с собой за покупками, чтобы купить на ужин рыбы и овощей, черничный пирог, краску для яиц и сами яйца, чтобы покрасить к Пасхе. На улицах было непривычно много народу, и люди двигались медленно или стояли, сбившись в кучки, словно ожидая чего-то. Милочка Мэгги услышала, как один человек спросил другого, что случилось. Тот ответил:

— Говорят, мы вступили в войну, — и пожал плечами. — Но я точно не знаю. Сейчас болтают всякое.

И часа не прошло, как на улице появились экстренные выпуски газет. Первые полосы пестрели словом «Война», набранным шестидюймовым шрифтом.

— Война! — прочел Денни, гордясь тем, что нашел очередное слово, которое мог прочесть.

Это была правда. В час и тринадцать минут пополудни в Страстную пятницу, шестого апреля одна тысяча девятьсот семнадцатого года президент Вильсон подписал объявление войны. Президент также сделал заявление, гласившее: «Америка обрела себя».

Жители района сплотились, как это всегда бывало, если случался снежный буран или большой пожар, соседский ребенок оказывался изнасилован и убит каким-нибудь изувером или происходило еще какое-нибудь великое бедствие. Люди заговаривали друг с другом без формальностей и предисловий.

— Война — это ужасно, — заявила незнакомая Милочке Мэгги женщина.

— Да, — согласилась девушка.

— Но еще ужаснее то, что она начинается в день Господа нашего, в Страстную пятницу. И в час тринадцать. Это к несчастью, и от этого еще ужаснее.

— Война сама по себе ужасна, без примет, — заметила еще одна незнакомка.

Милочка Мэгги и первая женщина согласились.

Ближе к вечеру появилось первое доказательство того, что Америка вступила в войну. Дети на улице уже придумали играть в войнушку. Милочка Мэгги с братом наблюдали за ними в окно гостиной. Трое мальчишек примерно того же возраста, что и Денни, нашли своим самодельным клюшкам из спиленных ручек от метлы новое применение и целились во врага. Они выстроились в ряд. «Врагом» был трехлетний пацаненок в полном подгузнике, выпиравшем из коротких штанишек. Вместо немецкого шлема на голову ему напялили перевернутый детский горшок.

— Пиф-паф! — кричали мальчишки.

Малыш стоял, ничего не понимая.

— Ты умер! — проорал один из стрелявших.

— Падай на землю, ты, какашка! — крикнул другой.

Малыш стоял, плакал и мочился в подгузник от страха.

— Можно мне пойти поиграть? — спросил Денни.

— Нет! — запретила Милочка Мэгги.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

— А почему ты так сказала?

— Потому что, — Милочка Мэгги немного смягчилась, — сегодня день, когда умер Господь, и играть в такие игры в этот день не подобает. — Она задернула шторы.

Вечером, придя домой с работы (его переполняли теории насчет войны, которые ему не терпелось озвучить), Пэт с облегчением вдохнул запах жареной рыбы. Значит, дочь никуда не собиралась!

«Потому что ни одна женщина в здравом уме не пойдет на свидание, пропахнув жареной рыбой».

Пэт также почувствовал запах ладана, который Милочка Мэгги жгла на плите в жестяной крышке. Он решил, что это какой-то религиозный ритуал. (У его жены было заведено жечь ладан на религиозные праздники.) Знай он, что она жгла ладан, чтобы перебить рыбный запах, впитавшийся ей в волосы, он бы расстроился.

Милочка Мэгги собиралась на свидание с Клодом. Ее твердое убеждение, что она больше никогда его не увидит, сменилось еще более твердым убеждением, что она увидит его непременно. Это было как-то связано с объявлением войны. К тому же утром в церкви она поставила за это свечку. После ужина она переоделась.

— Значит, снова идешь гулять, — констатировал Пэт.

— Да.

— А как же мальчишка?

— Он твой сын, папа. Тебе следует хоть иногда самому о нем заботиться.

Когда Милочка Мэгги ушла, Пэт тоже собрался уходить. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить о войне. Денни проследовал за ним от ванны, где отец мылся, до спальни, где он переодевался.

— Почему ты за мной ходишь?

— Потому что не хочу, чтобы меня оставили одного.

Стоя перед зеркалом и сражаясь с воротником под взглядом стоявшего рядом Денни, Пэт пристально посмотрел на лицо сына в зеркале. Он снова озадачился, откуда у мальчика рыжие волосы. Ни у Муров, ни у Мориарити в семье не было рыжеволосых. Рыжеволосым был Тимоти Шон. Пэту подумалось, что, может быть, сто или больше лет тому назад в Ирландии кто-нибудь из Муров сочетался браком или поразвлекся с кем-нибудь из Шонов, и в результате Денни передались рыжие волосы. Эта мысль почему-то доставила Пэту удовольствие.

«Я бы гордился, — подумал он, — если бы мальчишка вырос хоть наполовину таким же, каким был тот гад Тимми Шон, упокой, Господи, его душу».

Пэт повернулся и посмотрел на ребенка. Ресницы у мальчика не были светлыми, как это обычно бывает при рыжих волосах. У него были темные ресницы, как у матери, и материнские же глаза.

Пэту вспомнилась Мэри с младенцем на руках, как он сказал, что всегда хотел сына, чтобы с ним охотиться и рыбачить. Перед ним вдруг промелькнуло будущее.

«Когда я превращусь в глубокого старика, я вспомню, как однажды вечером мой сынок хотел побыть со мной, и буду горько рыдать о том, что не могу вернуть назад молодость, чтобы побыть с ним. Вот о чем я буду горевать в старости. Но сегодня вечером я еще молод и не хочу сидеть с сыном. Я хочу поболтать с ребятами про войну».

Пэт пошел на компромисс.

— Можешь пойти со мной.

Мальчик поднял на него взгляд, с восторгом всплеснул руками и улыбнулся так же, как улыбалась Пэту Мэри, когда тот говорил или делал что-нибудь доброе. У Пэта дрогнуло сердце.

Когда они вышли на улицу, мальчик взял за руку отца и сказал:

— Мне нравится ходить с тобой.

Отец почувствовал, как ему на глаз набежала слеза, и ощутил мимолетный укол тоски. «Почему он всегда уступает? Хоть раз послал бы меня к черту! Тогда я бы знал, что делать. Для начала я бы отлупил его как следует за то, что он так разговаривает с отцом. А потом я стал бы им гордиться за то, что он дал отпор своему старику и не позволяет ни мне, ни кому-то еще заговаривать себе зубы».

Когда они дошли до кондитерской, Пэт сказал:

— Вот пять центов. Иди в магазин и купи что хочешь. И посмотри там. Может, найдешь себе что-нибудь на Пасху. Но не дороже двадцати пяти центов, понял? И, может быть, я тебе это куплю.

Мальчик посмотрел на отца «взглядом Мэри» — благодарно-счастливым.

— И жди меня здесь.

Пэт заказал полпинты пива. Бармен посоветовал ему подумать дважды. Маленькая порция стоит уже десять центов, а на следующей неделе подорожает до пятнадцати. По словам бармена, из-за войны.

Бар был переполнен. Посетители говорили на повышенных тонах. Они громко обсуждали войну и еще громче — цену на пиво, подскочившую на пять центов за кружку. Коротышка, которого Пэт точно уже где-то видел, стоял в центре кучки собравшихся, размахивая пивной кружкой и излагая свою версию причин войны. Пэт пробрался к коротышке.

— Я думал, ты уже успел надеть форму, — одарил он его презрительной ухмылкой.

К удивлению Пэта, коротышка пожал ему руку.

— Ты оказал мне такую честь, — заявил незнакомец, — когда сказал, что мне нужно пойти в добровольцы, а я-то уж пятый десяток давно разменял. Ты вернул мне молодость. Патрик, ты разве не помнишь своего старого друга по вечерней школе?

Пэт уже понял, что это был Мик-Мак, потому что, как ему подумалось, кто на свете, кроме того коротышки, принял бы оскорбление за комплимент?

— А ты изменился, — сказал Мик-Мак.

— Не так сильно, как ты, — ответил Пэт, — ты так скверно выглядишь, что я тебя не признал.

— Я тоже не признал тебя, Патрик, потому что ты выглядишь просто шикарно, а ведь столько лет прошло.

История Мик-Мака была недолгой. Когда в его трамвай врезался большой грузовик, он получил травму спины, и после нескольких лет судебных разбирательств транспортная компания согласилась выплачивать ему пожизненно пятнадцать долларов в неделю. Жена его умерла, дети женились. С ними он виделся редко. По его словам, им до него дела не было. Но он утверждал, что счастлив, ведь у него есть пятнадцать долларов в неделю, а живет он и столуется у одной шикарной вдовы за десять долларов.

— У нее собственный дом на Шеффер-стрит, чуть в сторону от Бушвик-авеню. В подвале она держит магазин с дамскими шляпами, а на втором этаже — пансион. А какой шикарный она накрывает стол! Ее муж, упокой, Господи, его душу, пусть я его и в глаза не видел, оставил вдовушку состоятельной — дом ей отписал, и не удивлюсь, если к дому и деньжата прилагаются, кроме того, она сама очень даже ничего.

— И тебе уж точно это все по нраву, — заметил Пэт, — пялишься на ее формы и планы строишь.

— Вот и нет. Мое сердце покорила ее стряпня. Патрик, приходи ко мне на пасхальный обед. Для посторонних всего тридцать пять центов.

— Нет уж, — ответил Пэт. — Дома я ем бесплатно. И стряпня тоже ничего.

— Я угощаю, — заявил Мик-Мак. — Для меня дружба дороже денег.

— Тогда я с тобой поем. Не потому, что мне этого хочется, а потому что мне жаль такого несчастного, как ты, которому приходится платить за то, чтобы кто-нибудь составил ему компанию.

— Ты говоришь гадости, — расплылся в улыбке Мик-Мак, — потому что не хочешь, чтобы я обнаружил доброту, которую ты в себе прячешь.

* * *

— Скучала? — спросил Клод.

— Да.

— Так и должно быть, — заявил он, беря Милочку Мэгги под руку. — Сегодня я веду тебя ужинать.

— Здорово. — Милочке Мэгги было приятно. Клод не спросил, а она не стала говорить, что уже успела поужинать.

Клод повел Милочку Мэгги в китайский ресторанчик на втором этаже дома на углу Бродвея и Флашинг-авеню. Сев за столик, они договорились не обсуждать войну.

— Давай говорить только про нас с тобой, — сказал Клод. — Возможно, нам не так уж много времени удастся провести вместе. Итак, ты будешь чоп-суи[36] из говядины или свинины?

— А можно я закажу что-нибудь другое? Понимаешь, я еще никогда не пробовала китайскую еду и…

— Тогда начни с чего-нибудь знакомого. Любишь яйца?

— Конечно.

У их столика стоял официант-китаец. Он подошел так тихо, что они его не заметили.

— Да-да? — поинтересовался он.

— Омлет фу-янг с креветками для дамы и чоп-суи со свининой для меня.

— Да-да.

Официант принес чай и две маленькие пиалы.

— Ой, как красиво! — воскликнула Милочка Мэгги, восхищенная белым костяным фарфором с китайскими иероглифами насыщенно-голубого цвета. — И это! — она провела рукой по обмотанной рафией ручке чайника и улыбнулась Клоду через стол.

Клод поднял одну из пиал и взглянул на донышко.

— Да. Сделано в Китае. На Востоке, — он улыбнулся Милочке Мэгги в ответ, и ее улыбка стала еще шире.

— «В твоей улыбке весь Восток», — наполовину сказал, наполовину пропел Клод.

— «В твоем мечтательном египетском взгляде тайна», — процитировала Милочка Мэгги.

— Говорить такое мужчине бесстыдно.

— Вовсе нет. То есть я хотела сказать, что это название песни, которую ты начал петь.

— Значит, у нас уже есть своя песня. Разольешь чай?

Милочка Мэгги взволнованно наполнила пиалу Клода, а потом свою.

— Сахар? — спросила она, подняв брови дугой, как делала актриса Джерри Морли из Лицейского театра на Бродвее в пьесе, где ей приходилось разливать чай.

Клод улыбнулся.

— Не надо.

— Я тоже не кладу сахар.

— Отлично. У нас похожие привычки. Нам будет легко ужиться.

— Это прекрасный чай.

— Понятия не имею, прекрасен этот чай или нет. Прекрасно то, что мы пьем его вместе.

После третьей пиалы Клод вздохнул и расслабленно откинулся на спинку стула.

— Не хватает только горящего очага и мурлычущей на коврике кошки. Маргарет, ты любишь кошек?

— Не знаю. У меня никогда не было кошки.

— Обязательно заведем кошку или даже двух. Тебе они понравятся.

Милочка Мэгги поставила пиалу на стол, потому что у нее задрожали руки. «Сейчас он скажет: „Мы заведем кошку, когда будем обустраивать дом после свадьбы“».

Клод сказал:

— Ты когда-нибудь видела мэнкса?

— Это такая порода?

— Да, бесхвостая. Они очень популярны в Шотландии. Шотландия! Ты когда-нибудь была…

— Нет, — прервала его Милочка Мэгги. — Я никогда не была в Шотландии.

Клод рассмеялся.

Официант принес еду. Милочка Мэгги с восхищением посмотрела на красиво оформленную дымящуюся горку на тарелке Клода. И сказала очевидное:

— Боже, как красиво!

«Вот! — подумал Клод. — Интересно, скажет ли она: „Я дам тебе попробовать свое блюдо, а ты мне — свое“, — или нет?» Он терпеть не мог женщин, которые хотели делиться едой в ресторане. Он ее испытывал.

— Как насчет того, чтобы я дал тебе попробовать свое блюдо, а ты мне — свое?

— Мое можешь попробовать, — ответила Милочка Мэгги, — порция очень большая. Но чоп-суи я не буду.

И тут — вопреки собственным ожиданиям — Клоду захотелось, чтобы она попробовала его блюдо.

— Ну пожалуйста…

— Не могу. Потому что сегодня пятница.

— Какое отношение имеет пятница к…

— По пятницам я не ем мяса, а сегодня к тому же Страстная.

— А почему нет?

— Моя вера…

— Конечно! Как я мог так сглупить? Пожалуйста, не обижайся на меня, — Клод потянулся через стол и положил свою руку на руки Милочки Мэгги.

«Значит, он не католик, — вздохнула про себя Милочка Мэгги. — Даже если бы он хотел на мне жениться, есть еще одно препятствие — вера».

— Мне бы хотелось сходить с тобой на службу.

— В это воскресенье будет торжественная месса. Пасхальная месса очень красивая. Даже посторонние так считают, — храбро добавила она.

— Я тоже буду так считать, моя китаяночка. Мне хочется разделить ее с тобой. Мне хочется разделить с тобой все на свете.

Клод снова потянулся через стол и положил руку ей на плечо.

Милочка Мэгги увидела, что официант несет им десерт, и, по женскому обыкновению, сменила тему, считая, что в присутствии постороннего лучше говорить о чем-нибудь отвлеченном.

— На улице дождь, — сказала она.

— Апрельский дождь, — ответил Клод.

— Мы останемся здесь и будем пить чай, — добавил он. — И разговаривать. Может быть, дождь перестанет.

Клод заказал еще чайник чая.

— У меня осталась всего пара дней, и мне бы хотелось провести их с тобой. Пригласишь меня в гости завтра вечером?

Милочка Мэгги была так потрясена, что Клоду стало ее жаль. Он понял, что она подумала о своем отце, и немного облегчил задачу:

— Может быть, съездим на кладбище?

— На кладбище? — В ее голосе прозвучало изумление. — Но зачем?..

— Ты так чудесно рассказывала о том, как мать возила тебя туда и как ты возила туда своего брата…

— Хорошо, до Дня поминовения еще далеко, но это не важно. — Милочка Мэгги рассмеялась. — Только мне придется взять с собой Денни.

— Если бы он не смог поехать, я бы даже не предлагал, — любезно ответил Клод.

Милочка Мэгги наградила его широкой улыбкой.

— А завтра вечером? — испытующе спросил он.

— Вообще-то в канун Пасхи я всегда навещаю тетю Лотти. Нужно отнести близнецам пасхальные корзинки, но…

— А ты, — нетерпеливо спросил Клод, — могла бы взять меня с собой?

— С удовольствием.

Дождь шел, не переставая. Кроме Милочки Мэгги с Клодом в ресторане не осталось ни одного посетителя. Официант принялся подметать пол, и они ушли. Они шли домой под дождем. Клод обнял Милочку Мэгги за талию, тесно прижав ее к себе, и сказал, что, по крайней мере, с одного боку она не намокнет. Она подумала, что идти так — одно удовольствие.

Когда Милочка Мэгги вернулась домой, Денни сидел на полу с новенькой блестящей юлой.

— Денни, почему ты не спишь? — нахмурившись, спросила она.

Денни понимающе переглянулся с отцом.

— Он не спит, потому что я попросил его составить мне компанию.

— А откуда у тебя такая красивая юла?

— Папа мне купил. На Пасху.

— Ах, папа! — воскликнула Милочка Мэгги.

В знак признательности она положила руку отцу на плечо. Она была рада, что Пэт был добр с Денни, и испытывала облегчение оттого, что вечером он не стал, вопреки обыкновению, возражать против ее свидания.

— Кстати, — как бы между прочим произнес Пэт, — за пасхальным обедом на меня не рассчитывайте. Я иду обедать с другом.

Сердце Милочки Мэгги подпрыгнуло. «Я смогу пригласить на обед Клода», — радостно подумала она.

— Надеюсь, ты не против, — сухо заметил Пэт.

— Нет, папа. Я рада, что у тебя есть друг, — искренне ответила Милочка Мэгги.

Глава двадцать шестая

По пути на кладбище Клод не спрашивал Денни ни о том, сколько ему лет, ни о том, в каком он классе, ни о том, любит ли он школу и кем хочет стать, когда вырастет, — заезженные вопросы, которые взрослые обычно задают детям при знакомстве. Он выспрашивал у него подробности изготовления воздушных змеев и слушал с искренним интересом. Клод рассказал Денни, как делают воздушных змеев в Китае: из лакированных палочек, золотой и серебряной бумаги с написанными на ней иероглифами — нефритово-зелеными и ярко-красными. Сам змей может быть в форме дракона, с хвостом, сделанным из искусно скрученной бумаги. Поездка в трамвае показалась Денни слишком короткой, и Милочке Мэгги тоже.

Когда она покупала красную герань, продавец заявил, что та подорожала. Цена подскочила до пятидесяти центов, и он сообщил, что на День поминовения поднимется еще — до доллара. Все из-за войны.

Клод настоял на том, чтобы купить тепличную гортензию. Она стоила доллар пятьдесят, и Милочка Мэгги сказала, что это слишком дорого, но Клод заявил, что раз ее мать так любила этот цветок, он хочет посадить на ее могиле именно его.

— Маргарет, — обратился Клод к Милочке Мэгги, когда они шли по кладбищу, — ты веришь, что когда человек умирает, он умирает весь, целиком?

— Да. Кроме души.

— А что такое душа?

— Это то, что попадает в рай, когда ты умираешь, — сообщил Денни. — Так говорит брат Бернард.

— Это его учитель по катехизису, — пояснила Милочка Мэгги. — Полагаю, это то, что остается от человека или просто продолжает жить после его смерти. Душа человека — везде. Это отпечаток на его делах и мыслях, на его жизни, — то, что как бы остается от него после его смерти. И это то, что попадает в рай, Денни прав.

— А ты веришь, что какой-нибудь человек мог уже однажды жить на свете когда-то раньше, например, сто лет назад?

— О, нет.

— У тебя никогда не было такого, что ты заворачивала за угол в незнакомом районе, попадала на улицу, которую никогда раньше не видела, но у тебя возникало ощущение, что ты там уже бывала? В другой жизни?

— Нет. Я хожу только по своему району и знаю в нем все улицы, и они никогда не кажутся мне странными. Нет, у меня никогда не возникало такого ощущения.

— Некоторые верят, что после смерти человек возвращается обратно в какой-нибудь другой форме.

— Например?

— Например, в форме этих гортензий. Ты рассказывала, что твоя мать любила гортензии. Разве ты не была бы счастлива, если бы знала, что она воплотилась в один из этих цветков?

— Не знаю, — Милочке Мэгги стало очень не по себе. — Нет. Я бы этого не хотела. Разве тебе хотелось бы стать цветком?

— Цветком — нет. Птицей.

— Птицей? — в изумлении выдохнул Денни.

Милочка Мэгги крепко сжала ему плечо, чтобы он не засмеялся.

— Но почему? — спросила она.

— Потому что птица свободна… Она летает над морем и сушей.

— Зимой, — заявил Денни, — к нам во двор прилетают воробьи, и Милочка Мэгги кидает им хлебные крошки.

— Нет, не воробьем, не маленькой птичкой. Огромной серо-белой морской чайкой. Я видел таких, когда несколько недель назад ехал на пароме со Стейтен-Айленда. Вот такой птицей мне хотелось бы стать, Денни.

Этот разговор приводил Милочку Мэгги в замешательство и смущение. Когда Денни побежал вперед с криком: «Вот она! Я сам нашел могилу!» — она испытала облегчение.

Клод прочитал имена на надгробиях вслух.

— Майкл Мориарити. Сильное имя.

Он сделал паузу и вздохнул.

— Мэри Мур. Звучит как вздох в долине в серый осенний день.

На глаза Милочки Мэгги навернулись слезы, потому что эти слова показались ей очень красивыми. Но Денни отшатнулся и посмотрел на Клода с подозрением. Клод ему нравился, когда рассказывал про воздушных змеев и тому подобном. Но когда он рассуждал про то, чтобы стать птицей, или о том, как звучит чье-то имя, Денни уже не был так уверен в своей к нему симпатии.

На обед Милочка Мэгги с Клодом заказали традиционный творог с зеленым луком, а Денни — его обычный хот-дог и клубничный лимонад. Официант спросил Клода, не хочет ли тот взять в дополнение кружку пива, на что Клод ответил «нет» таким тоном, словно предложение выпить пива было для него возмутительным. Милочке Мэгги это понравилось. Она подумала, что, по крайней мере, он не пьет. Она пригласила Клода к себе домой на пасхальный обед. Приглашение было принято с почтительной благодарностью.

С лестной любезностью Клод уточнил у Денни:

— Денни, ты ведь не против?

— Нет, — ответил тот.

Он был настолько поражен обращением к собственной персоне, что позабыл про желание Клода превратиться после смерти в птицу.

* * *

Они все поднялись по лестнице, в руках у Денни были пасхальные корзинки для близнецов. Милочка Мэгги постучала в дверь Лотти.

— Кто там? — крикнула Лотти.

— Я. Милочка Мэгги и Денни.

— С другом! — крикнул Клод.

Воцарилось осязаемое молчание, в конце которого Лотти крикнула:

— Минуточку, пожалуйста.

За дверью послышались торопливый глухой стук и возня. Милочка Мэгги поняла, что Лотти яростно приводит комнату в порядок для гостей.

— Наверное, мне нужно было послать ей открытку, — прошептала Милочка Мэгги. — Но я думала, что она меня ждет. Мы с Денни всегда приходим в канун Пасхи с корзинками.

Слегка взлохмаченная Лотти осторожно открыла дверь, откровенно уставилась на Клода и сказала: «Входите». Она тепло обняла Милочку Мэгги, поцеловала Денни в нехотя подставленную щеку, улыбнулась Клоду и представилась:

— Я их тетка, Лотти.

— Тетя Лотти, — ответила Милочка Мэгги, — познакомься с мистером Бассеттом.

Клод взял руку Лотти и склонился над ней, немного слишком низко.

— Познакомиться с вами — это удовольствие, которого я очень долго ждал.

Милочка Мэгги приуныла. Клод заговорил как «образованный», и она знала, что тетя Лотти решит, что тот важничает. Милочка Мэгги видела, что тирада Клода ошарашила Лотти, ожидавшую привычного «Приятно познакомиться».

Лотти ответила обычным «Мне тоже», и почувствовала себя глупо, потому что ее ответ не сочетался со словами Клода. Она не ждала удовольствия с ним познакомиться, потому что еще несколько мгновений назад не подозревала о его существовании.

— Вот это для близнецов, — Денни протянул Лотти две корзинки.

— Как жаль, — ответила она, — что их здесь нет. Вчера вечером, — пояснила она Милочке Мэгги, — из-за объявления войны Грейси приснилось, что Уидди погиб на своем линкоре, и она заявила, что если он умрет, то дети — это единственное, что у нее останется, и забрала их обратно.

Лотти из вежливости добавила специально для Клода:

— Видите ли, мистер Бассетт, между Денни и моими внуками-близнецами всего несколько недель разницы.

— Правда? — переспросил Клод.

Лотти подумала, что ее фраза вышла недостаточно убедительной.

— Да, — выразительно подтвердила она.

— Как матушка? — поинтересовалась Милочка Мэгги.

— Мама уснула, пока я кормила ее ужином, и я уложила ее в постель. Теперь она ест только картофельное пюре со стаканом портвейна, который ей разрешил доктор.

Лотти повернулась к Клоду:

— Знаете, моей матери уже девяносто два года.

— Правда?

— Да, разумеется.

— Тетя Лотти, можно я покажу ему альбом? — спросил Денни.

— Конечно, Денни, покажи.

И Лотти снова обратилась к Клоду:

— Мистер Шон, Тимми, мой покойный муж… — Она сделала паузу. Клод тоже молчал, понимая, что от него чего-то ждут, но чего?

— Упокой, Господи, его душу, — сказала Милочка Мэгги.

— …подарил его мне, — продолжила Лотти, — на пятую годовщину нашей свадьбы. А на карточке он написал: «Моей душеньке». Он всегда называл меня душенькой.

— Да неужто! — Клод открыл альбом и резко наклонился к нему ухом, чтобы расслышать треньканье музыки. — Ба! Какая прелесть.

Лотти бросила на него странный взгляд. Она повернулась к Милочке Мэгги.

— Пойдем-ка со мной на минутку на кухню. Хочу тебе кое-что показать.

Клоду она бросила:

— Вы нас извините?

— Конечно, — ответил тот и встал.

— Сидите.

Выйдя на кухню, Лотти заговорила натужным, торопливым шепотом.

— Кто это?

— Клод Басс…

— Я знаю, как его зовут, но кто он такой?

— Я познакомилась с ним в понедельник на прошлой неделе.

— Чем он занимается?

— О, разными вещами.

— Он что-то делает?

— Разные вещи.

— Откуда он родом?

— Из разных мест.

— Откуда?

— Тетя Лотти, я не знаю.

— У него есть родители?

— Не знаю. Он не говорил, а я не спрашивала.

— Он не католик.

— Я не спрашивала…

— А я знаю. Потому что он не сказал «Упокой, Господи, его душу», когда я упомянула про Тимми. Послушай! Я — твоя крестная и обязана проследить, чтобы ты не выскочила замуж за человека не твоей веры.

— Тетя Лотти, тебе он не нравится?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он не похож на Тимми. Ох, Милочка Мэгги, дорогая, что ты в нем нашла?

— Все. Например, когда он говорит… слушая то, что он говорит, я чувствую себя принцессой.

— А видя то, что Тимми для меня делал, я чувствовала себя королевой. Например, то, как он поднимал на плиту чан с бельем. Твой парень только взглянул бы на нее и изрек: «Интересная штука, не так ли?»

— Ах, тетя Лотти, если бы ты знала, как я его люблю, ты бы не стала так плохо о нем отзываться.

— А за что ты его любишь?

— За то, что я ему очень нужна.

— Свежо предание! — цинично шикнула Лотти.

— Так же, как ты была нужна дяде Тимми.

— Тимми никто не был нужен. Он был нужен мне.

Милочка Мэгги повесила голову. Ей было грустно, потому что ее любимой крестной не понравился ее возлюбленный.

— Он вызвался пойти со мной завтра на мессу, — с надеждой в голосе сказала она.

— Разумеется! Разумеется! Эти краснобаи до женитьбы сделают все, что угодно, а после — пшик. Вот что я тебе скажу, Милочка Мэгги: я обязана проследить, чтобы ты за него не выскочила. И ты за него не выскочишь. Я тебе все сказала, теперь нам лучше вернуться. А не то он подумает, что мы о нем судачим.

Выйдя из кухни, Лотти заговорила громко и с живостью, словно продолжая прерванный разговор:

— Я только хотела, чтобы ты взглянула на мой новый валик для белья и сказала, не много ли я за него заплатила.

Клод не поддался на эту уловку. Он стоял возле каминной полки, держа в руках фарфоровую собачку-мопса с присосавшимися к ней фарфоровыми щенятами, и умоляюще смотрел на Милочку Мэгги. Ее захлестнула волна сочувствия.

— Мой Тимми… — начала Лотти. И сделала паузу.

— Упокой, Господи, его душу, — сказала Милочка Мэгги, пристально глядя на Клода в надежде, что тот поймет, что должен сказать то же самое. Но бедняга Клод ничего не понимал.

— Спасибо, — с выражением сказала Лотти. И продолжила: — …подарил мне эту собачку на первую годовщину нашей свадьбы.

— Забавная вещица.

Милочка Мэгги про себя застонала. «Ну почему он не может говорить с ней по-простому, как со мной? Я понимаю, что он имеет в виду: что эта фигурка такая милая, что хочется улыбнуться. Но Лотти решит, что он назвал ее смешной».

Именно так Лотти и решила. Она выхватила фигурку у Клода и прижала к груди.

— Я собиралась подарить ее Милочке Мэгги на свадьбу. Да, я собиралась ей ее подарить, — ее интонация ясно давала понять, что теперь она об этом даже не подумает.

Визит оказался неловким. Клод продолжал говорить несуразности, по мнению Лотти, а его манера резко наклонять голову, чтобы лучше слышать, — неизменно располагавшая к нему других женщин, — Лотти нервировала.

Когда подошло время прощаться, Лотти вручила Денни приготовленную для него пасхальную корзинку. Корзинка была большая и затейливо украшенная.

— Ах, Лотти! Не нужно было, — запротестовала Милочка Мэгги.

— Почему не нужно? Вы дарите мне две, а я взамен дарю всего одну, так что она и должна быть больше. Нравится, Денни?

Денни кивнул.

— Ну, что мне за это полагается?

Мальчик крепко ее обнял.

— Мистер Бассетт, было приятно познакомиться. И заходите еще, когда сможете задержаться подольше. — Лотти не имела этого в виду, но сказать так было положено.

По пути домой в трамвае Клод сказал:

— Мне жаль, что я не понравился тете Лотти.

Милочка Мэгги хотела было ответить: «Да нет же. Просто она так себя держит». Но она была слишком честна для этого. Она сказала:

— Лотти трудно сходится с людьми. Немного погодя ты ей понравишься. Когда она узнает тебя получше.

— Но мне ты нравишься уже сейчас, — заявил Денни.

Клод положил руку Денни себе на ладонь. Увидев, как мала была детская рука и как беззащитна, он покровительственно накрыл ее второй ладонью. Держа руку мальчика в своих, он сказал:

— Спасибо, Денни, — голос у него слегка дрогнул. — Я это запомню.

Глава двадцать седьмая

Как большинство людей в стесненных обстоятельствах, Милочка Мэгги обожала тратить деньги. Она любила ходить по магазинам, особенно за продуктами. Ей нравилось созерцать изобилие: корзину помидоров, ларь картофеля, крупную гроздь бананов или половину огромной говяжьей туши. Она относилась к тем женщинам, которым нравилось все трогать: так, покупая лук, она брала каждую луковицу отдельно и только тогда бросала ее в мешок, протянутый зеленщиком. Выбирая дыни, она брала их в руки и нюхала, прежде чем купить. В магазине она брала какую-нибудь вещь и пару секунд держала в руках, прежде чем взять следующую; проводила ладонью по рулонам плательных тканей.

Покупка продуктов была каждодневным удовольствием, но покупка продуктов для пасхального обеда с Клодом Бассеттом была просто блаженством. Взяв с собой Денни, Милочка Мэгги отправилась по магазинам, как только они вернулись с кладбища, и до того, как отправиться к Лотти.

Милочка Мэгги хотела подать на Пасху традиционную ветчину, но из-за большого спроса цены на нее поднялись до двадцати двух центов за фунт. Она решила замариновать ногу ягненка. Мясник, у которого Милочка Мэгги обычно покупала, продавал ягнятину, но тоже по двадцать два цента за фунт, и она решила, что это слишком дорого.

— На прошлой неделе она стоила восемнадцать центов за фунт.

— Из-за войны цена повысилась.

Милочка Мэгги не поняла, каким образом сутки, прошедшие после объявления войны, могли повлиять на стоимость мяса, которое уже пару недель лежало у мясника в леднике, но ничего не сказала. В магазине была еще одна покупательница, которая произнесла: «Псс!» Милочка Мэгги подошла к ней.

— Идите в лавку Винера, рядом с Лоример-стрит, — прошептала та. — Он продает ягнятину по семнадцать центов.

— Что это там такое, а? — подозрительно крикнул мясник из-за прилавка.

— Ничего, ничего, — торопливо ответила покупательница. (Она была должна ему денег.)

Милочка Мэгги отправилась к Винеру, но там ее ждал подвох. По семнадцать центов за фунт шла только нога целиком, а если покупать половину — то по девятнадцать. К тому же это была не ягнятина, а баранина. Милочка Мэгги ощутила приятное возбуждение. Баранина нравилась ей больше ягнятины, но мясник не должен был об этом догадаться, а то поднял бы цену. Она заколебалась, и мясник сказал, что продаст по восемнадцать центов за фунт, если она возьмет от конца с рулькой. Это был как раз тот кусок, который Милочка Мэгги намеревалась купить, но она продолжала хитрить:

— Дайте мне сначала взглянуть.

Мясник достал баранью ногу и бросил на колоду для рубки. Милочка Мэгги влюбилась в нее с первого взгляда.

— Пойдет.

— Сколько?

— Фунта четыре и отрубите конец рульки на суп.

К ее вящему удовольствию так и было сделано.

Пока мясник пилил ногу, Денни пробрался за прилавок и стал наблюдать.

— Денни! — с упреком позвала его Милочка Мэгги.

— Пусть смотрит, — отозвался мясник. — Может, когда вырастет, тоже мясником станет.

Наверное, Милочка Мэгги скорчила гримаску, потому что мясник спросил у мальчика:

— Или вам больше хочется, чтобы он стал президентом?

— Я была бы не против, — сказала Милочка Мэгги.

— Послушайте, леди. Сколько у нас президентов? Всего один. А мясников сколько? Пара тысяч. Возможностей стать мясником у него больше, чем стать президентом.

Мясник завернул мясо и дал Денни ломтик ливерной колбасы.

Милочка Мэгги купила несколько фунтов мелкой молодой картошки с красной шелушащейся кожицей, пучок зеленого лука, самую мелкую морковь, которую смогла найти, и ломтик рокфора.

Баранину Милочка Мэгги положила в большую миску с оливковым маслом, уксусом, солью, перцем и лавровым листом, и оставила на ночь в леднике мариноваться.

На следующее утро, в пасхальное воскресенье, Пэт приоделся и ушел сразу после завтрака, сообщив, что не вернется домой до вечера. Охваченная радостным возбуждением, Милочка Мэгги занялась обедом, чтобы поставить его на плиту, когда пойдет на мессу.

Она вынула мясо из миски, насухо вытерла и потушила в горячих шкварках до золотистого цвета. Потом переместила его в большую тяжелую кастрюлю, добавив пять горошин перца, соль, новый лавровый лист и чашку воды. Довела до кипения, накрыла тяжелой крышкой и оставила томиться на слабом огне.

В старой, щербатой деревянной салатнице Милочка Мэгги смешала простой салат: порубленный салат-латук, натертый на терке репчатый лук, нарезанный соломкой зеленый перец, покрошенный рокфор с заправкой из оливкового масла и уксуса со специями и щепоткой сахара.

В десять утра Денни, вымытый и в отутюженной одежде, отправился на детскую мессу. Милочка Мэгги тщательно оделась сама, сожалея, что у нее нет нового платья, но радуясь новой, купленной на неделе шляпке. За несколько минут до одиннадцати она положила в кастрюлю с мясом картошку с морковкой (предварительно выскобленные), добавила очищенный репчатый лук, снова довела до кипения и оставила на медленном огне. К возвращению из церкви все должно было быть полностью готово.

Милочка Мэгги потрясла флакон с гвоздичным маслом, которым отец пользовался от зубной боли, прикоснулась пробкой к обеим ладоням (на случай, если ее руки все еще пахли луком) и принялась тереть их друг о друга до тех пор, пока резкий запах не истончился, превратившись в аромат маленьких пряных гвоздик. Она достала из коробки, в которой лежало саше с фиалковым корнем, чистый носовой платок, пролежавший там всю неделю, и на этом подготовка к свиданию с церковью и Клодом подошла к концу.

Клод ждал Милочку Мэгги у входа в церковь. На нем был свежевыглаженный костюм и начищенные туфли. Под мышкой он держал сверток и книгу. Детская месса только что закончилась, и Денни подбежал к ним поздороваться. Клод попросил его отнести сверток и книгу домой.

— И не разворачивай сверток, — наказала брату Милочка Мэгги.

— Не буду, — пообещал он.

— И раз дома никого, не подходи к плите, слышал?

— Я никогда не подхожу к плите.

— Просто пообещай.

— Я не буду подходить к плите.

Денни пошел по улице, приложив сверток к уху и потряхивая им.

— Маргарет, — прошептал Клод, когда они вошли в церковь, — как я пойму, что мне делать?

— Повторяй за мной, — прошептала в ответ Милочка Мэгги.

После мессы они задержались в церкви, потому что Клоду хотелось осмотреть кальварии[37] и увидеть алтарь вблизи. Он с нежностью наблюдал, как Милочка Мэгги преклонила колени перед статуей святого Антония, зажгла свечу и на мгновение склонила голову. Она встала и улыбнулась ему.

— Зачем ты все это делала?

— Я загадала желание.

— И какое?

— Не скажу.

Милочка Мэгги не могла рассказать Клоду, что молилась святому, чтобы тот посодействовал ей в обретении Клодовой любви.

У выхода из церкви стоял отец Флинн в сутане и биретте[38], наслаждаясь весенним воздухом и предвкушая великолепие пасхального обеда, который должен был положить конец его долгому посту. Он поздоровался с Милочкой Мэгги и изучающе посмотрел на Клода.

— Святой отец, — обратилась к священнику Милочка Мэгги, — позвольте представить вам мистера Бассетта. Клод Бассетт.

И повернулась к Клоду:

— Это отец Флинн.

Клод протянул было руку, но тут же отдернул ее обратно. Он не знал, следует ли ему поклониться, преклонить колени или пожать руку. Заметив его смятение, священник поймал руку Клода и пожал ее. Клод не знал, как обращаться к новому знакомому: «святой отец», «преподобный» или «мистер». Он выбрал обращение «сэр».

— Как поживаете, сэр?

— Рад с вами познакомиться, — ответил священник.

Отец Флинн смотрел, как Милочка Мэгги с Клодом пошли по улице. «Стало быть, она нашла себе избранника, — думал он. — И он — иноверец». Он глубоко вздохнул.

Денни сидел на крыльце со свертками, потому что дверь была заперта и он не мог попасть внутрь. Клод разочаровал его, взяв у него и сверток, и книгу. Он надеялся, что тот скажет: «Оставь сверток себе — это твой подарок».

Войдя в дом, Клод произнес то же самое, что в это же время говорили тысячи мужчин по всей стране: «Чем-то вкусно пахнет».

На что женщины отвечали: «Надеюсь, будет вкусно» или «Так и должно пахнуть. Ведь я все утро это готовила». Но Милочка Мэгги сказала: «Ничего особенного. Просто мясо с картошкой».

Клод проследовал за ней на кухню, сообщив, что относится к тому типу людей, которые обожают заглядывать в кастрюли, чтобы выяснить, что в них готовится. Он заявил, что ее кухня — самая красивая из тех, что ему доводилось видеть.

Милочка Мэгги оглядела большую комнату, удивляясь, что красивого посторонний человек мог в ней увидеть. Стены опоясывала полка с прислоненными к ним фарфоровыми тарелочками, расписанными ее матерью. На другой полке стояли деревянные пиалы для утренней овсянки и фарфоровые тарелки с синим узором в китайском стиле. На вделанных в дно полки крючках висели чашки.

— Она напоминает мне кухни в Девоне[39]. Там любят синий фарфор в китайском стиле, и чашки вешают точно так же.

— А, ты про те тарелки. Такие у всех есть. Их дают на купоны к покупкам. Узор такой примитивный.

— Правда, моя китаяночка?

Денни заскучал. Он ушел в гостиную и уселся на диван рядом со свертком, с нетерпением ожидая, когда Клод либо откроет его сам, либо отдаст ему, Денни.

Милочка Мэгги на кухне трещала вовсю:

— Но они мне все равно нравятся. У многих хозяек они хранятся в шкафах, но мне нравится, чтобы они стояли там, где я могу ими любоваться. Как иные люди любуются книгами.

За разговором Милочка Мэгги добавила в подливу муки, чтобы та загустела, и подмешала чайную ложку тертого хрена. На каждую из трех тарелок она положила щедрый кусок баранины, три маленькие молодые картофелины с отслаивающейся кожурой, пару мягких, но сохранивших форму молодых морковок и полную ложку мягких, почти прозрачных, крошечных луковок. Баранину Милочка Мэгги щедро полила пикантной подливой и позвала Денни к столу. Прежде чем сесть, она поставила в центр стола деревянную миску с салатом.

Милочка Мэгги с волнением наблюдала, как Клод положил в рот первый кусок баранины.

— Оленина! — заявил он.

— Нет. Просто баранина.

— Нет, моя китаяночка. Оленина, или что-то получше.

Милочка Мэгги покраснела от удовольствия.

Денни, чувствуя себя третьим лишним, обделенным вниманием, оттолкнул свою тарелку. Результат оправдал его ожидания. Ему удалось отвлечь внимание сестры от Клода.

— В чем дело?

— Я не голоден.

— Ешь!

— Но мне это не нравится.

— Ешь, тебе говорят.

Милочка Мэгги пояснила Клоду:

— Он наелся яиц из пасхальной корзинки, поэтому и не хочет обедать.

— Я съел только два, — пробормотал себе под нос Денни.

Тем не менее он съел все, что было положено на тарелку. Как и Клод с Милочкой Мэгги. У Клода на тарелке осталось немного подливы. Он взглянул на стол, удивляясь, почему на нем не было хлеба с маслом.

— Эта прекрасная подлива просит, чтобы ее подобрали куском хлеба.

Денни открыл было рот, чтобы что-то сказать.

— Денни, молчи, — резко оборвала его Милочка Мэгги.

— Молчать о чем? — с улыбкой спросил Клод.

— О десерте. Это должен быть сюрприз. Хочешь еще подливы?

Клод хотел. Милочка Мэгги налила ему добавки и вручила ложку.

— Вот, это тебе для подливы, — любезно сказала она.

— Денни, ты смелешь кофе, пока я схожу за десертом?

— Хорошо.

— Денни, — обратился к мальчику Клод, — если ты разрешишь мне смолоть кофе, я дам тебе пять центов.

Сделка состоялась.

Милочка Мэгги почти бегом отправилась в еврейскую кулинарию в двух кварталах от дома. Хлебный фургон только что отъехал. Миссис Файн раскладывала на витрине теплые, пышные кругляши.

— Ты как раз вовремя. Хлеб только что привезли. Еще теплый. Половину, как обычно?

— Как обычно, — улыбнулась Милочка Мэгги.

Женщина завернула хлеб в чистое полотенце.

— Чтобы не остыл до дома, — заботливо сказала она.

Милочка Мэгги зашла в молочную лавку по соседству с кулинарией. Из-за прилавка выглядывали три бочонка с маслом, лежавшие на боку содержимым к покупателям. Бочонки были снабжены этикетками: «хорошее», «лучше» и «самое лучшее».

— Полфунта лучшего сливочного масла, — попросила Милочка Мэгги. Продавец поднял стеклянную дверку и взял деревянный шпатель.

— И одним куском, — добавила она. — Без крошек!

Продавец повернулся к Милочке Мэгги, уперев руки в бока.

— Без крошек! Без крошек, ишь какая! Значит, я волшебник и могу отрезать точно полфунта! Кто бы сомневался! Взгляни-ка на дно бочонка. Там куски, от которых отказались те, кто хотел без крошек. Эти куски, — театрально изрек лавочник, — эти куски — моя прибыль.

— У меня хлеб стынет.

Лавочник положил на весы ломтик масла. Рука у него дрожала, потому что он опасался худшего. И его опасения оправдались. Ломтик весил на целую унцию больше половины фунта. Он стукнул себя по голове ладонью.

— Моя прибыль! Моя прибыль! — воскликнул лавочник. — Теперь я должен буду отрезать свою прибыль и швырнуть ее на дно бочки!

— Ох, давайте, я возьму все.

— Только не надо мне одолжений, — горько заявил лавочник, заворачивая масло в бумагу.

Милочка Мэгги сварила очень крепкий кофе и наполовину разбавила его согретым в кастрюльке молоком. Она принесла еще теплый хлеб к столу и встала перед Клодом, держа его на вытянутых руках.

— Церера![40] — воскликнул Клод.

— Наверное, тебе это покажется смешным — подавать на десерт хлеб с маслом.

— Нет, моя китаяночка, эта идея кажется мне превосходной.

— По воскресеньям у нас всегда такой десерт, потому что это лучше любого домашнего пирога или торта из кондитерской.

Клод встал.

— Маргарет, десерт великолепен. Это прекрасный хлеб. На вид замечательный и так хорошо пахнет. К нему приятно притронуться, и будет еще приятнее попробовать его на вкус. Подобно хорошему вину, он услаждает все чувства, кроме слуха.

— Послушай! — воскликнула Милочка Мэгги.

Она нажала указательным пальцем на тонкую, как яичная скорлупа, но твердую корочку. Кусочек корочки длиной с дюйм рассыпался в хлопья со звуком, похожим на тихий вздох.

— Звук хорошего вина — это звон бокалов, — изрек Клод.

— Можно мне кусок прямо сейчас? — поинтересовался Денни.

Милочка Мэгги нарезала хлеб. Она наблюдала, как Клод отломил краешек своего куска и тонко намазал маслом.

— Дай, я сделаю, — она взяла его кусок хлеба и густо намазала отличным маслом. — Вот теперь — это десерт. Откусывай побольше.

Клод откусил.

— Прекрасно! Прекрасно! Этот десерт заслуживает того, чтобы его подавали к столу под стеклянной крышкой, как фазанов с грибами.

«Ну вот, снова заговорили по-дурацки», — возмутился про себя Денни. И решил устроить диверсию. Он согнул свой кусок хлеба с маслом пополам и демонстративно окунул в чашку кофе с молоком.

— Денни! — воскликнула Милочка Мэгги. — Как ты ведешь себя за столом?

Клод положил руку мальчику на плечо:

— Спасибо, Денни. Ты первым отважился на то, что я собирался сделать сам.

И макнул в кофе свой кусок хлеба.

— Ну что мне с вами делать? — в притворном отчаянии воскликнула Милочка Мэгги.

— Ничего. Просто улыбнись и смирись.

Милочка Мэгги одарила Клода широкой улыбкой.

— Ты ко всему добавляешь изюминку.

— Маргарет, вовсе нет. Это ты. Изюминка — это ты. Ты превращаешь самые обыденные вещи в особенные, новые и прекрасные. Ты заставляешь жизнь сиять.

Терпению Денни пришел конец.

— Когда будешь уходить, — заявил он Клоду, — не забудь свой сверток. Он лежит на диване в гостиной.

— Денни! — Милочка Мэгги пришла в ужас от такого грубого намека.

— Да что же это со мной? — воскликнул Клод. — Я забыл отдать тебе твой подарок.

Он встал из-за стола.

— Денни, пойдем, — обратился он к мальчику. И, повернувшись к Милочке Мэгги, добавил: — Должен сообщить, что не отношусь к тем мужчинам, которые помогают с мытьем посуды.

— А я должна сообщить, что не потерплю мужчин у себя на кухне.

В свертке лежал пасхальный подарок для Денни, красивый маленький воздушный змей из тонкого и прозрачного, как мыльный пузырь, шелка с вышитым на нем золотым драконом. Рама была сделана из тонкого бамбука, покрытого черным лаком, а хвост — из нефритово-зеленых и бирюзовых полосок бумаги. Милочка Мэгги сказала, что змей слишком красив, чтобы его запускать, и что его нужно вставить в рамку и повесить на стену. Но, конечно же, Денни тут же решил отправиться на улицу, чтобы его запустить.

Оставшись дома наедине с Клодом, Милочка Мэгги забеспокоилась. А вдруг отец вернется и обнаружит ее наедине с мужчиной? Она предложила ему пойти прогуляться. Но Клод упросил ее остаться дома, чтобы спокойно поговорить.

Клод выразил Милочке Мэгги признательность за чудесный обед и сказал, как много для него значило то, что она ненадолго впустила его в свою семью. Он с теплотой и пониманием отозвался о Денни и, казалось, был искренне разочарован тем, что ее отец к ним не присоединился. После этого он замолк. Украдкой взглянув на Клода, Милочка Мэгги увидела, как у него подергивается щека.

«Он пытается придумать, как спросить у меня о чем-то важном».

— Маргарет, — начал Клод. — Насчет веры.

— Да? — В мозгу Милочки Мэгги прозвенел тревожный звоночек.

— Сегодняшняя служба…

— Да? Ты про мессу?

— Да, про мессу. Это было потрясающе красиво, торжественное великолепие церемонии, песнопения и возвышенная латынь были просто чудесны. Настоящее откровение. Величественность ритуала…

— Торжественная месса всегда производит такое впечатление, — поспешила сказать Милочка Мэгги, чувствуя неловкость из-за слов «торжественное великолепие», «песнопение» и «ритуал» — слов, которыми описывали мессу иноверцы, желавшие проявить любезность.

— Ты ее понимаешь?

— Не полностью.

— А тебе любопытны те вещи, которых ты не понимаешь? Как можно верить, не понимая?

— Ну, я верю, что мое сердце бьется и что я дышу, но я совершенно не понимаю, как это происходит. Или лучше так: я верю, не понимая, — но, я уверена, что, когда священник преподносит Святые Дары, вино превращается в кровь Христову, а хлеб — в тело.

— Но ты не можешь этого объяснить.

— Нет. Наверное, обращенный католик мог бы это объяснить. Они понимают в католической вере все до крупицы. Не знаю почему.

— У тебя есть знакомые из обращенных католиков?

— Нет. Да. Она мне никогда этого не говорила, но я знаю, что она — обращенная.

— Откуда ты знаешь?

— По тому, как она говорит.

— И как же она говорит?

— Она живет в соседнем квартале, и мы иногда вместе возвращаемся из церкви, и тогда эта женщина рассказывает, как она накануне вечером была на исповеди, какую на нее наложили епитимью, как она легла спать пораньше, чтобы не забыть выпить глоток воды после полуночи. Еще она говорит «принять причастие». Я всегда говорю «причаститься». И долго расписывает, как прекрасно она себя чувствует после исповеди и причастия.

— А ты после них не чувствуешь себя прекрасно?

— Я хожу на исповедь и к причастию постоянно с шести лет, когда я даже читать еще не умела. И то, как… в том, как я себя при этом чувствую, для меня нет ничего необычного. Мне даже в голову не приходит обсуждать епитимью или причастие.

— Может быть, Маргарет, она просто разговорчивее тебя.

— О, я достаточно разговорчива. Просто про веру мы говорим по-разному.

— Возможно, она не такая, как ты, — она из тех женщин, которым нравится все разбирать по косточкам.

Милочка Мэгги задумалась.

— Нет. Она говорит так только про веру. Больше ни про что. — Она замолкла, подбирая в уме пример. — Вот, смотри: она живет в соседнем квартале и моет голову так же, как и я; в погожий день она садится во дворе и сушит волосы на солнце, а потом расчесывает их и заплетает в косы, как и я. Но ей достаточно сказать: «Я сегодня вымыла голову». А я отвечаю: «Я тоже». И все. Она не рассказывает, сколько стоило ее мыло, который был час, и какие у нее были ощущения, и как это здорово — раз в неделю мыть голову. Потому что для нее мыть голову — это обыденная вещь, так же, как для меня — быть католичкой.

— Маргарет, ты когда-нибудь думала, каково было бы принадлежать к другой вере? К простой, где священник не носит облачение и живет, как другие мужчины, с женой и детьми, и понимает людские беды, потому что у него беды те же самые, что и у паствы, и который отправляет службу на понятном английском языке и где все ясно и доступно?

— Нет. Я никогда не думала о том, каково принадлежать к другой вере.

— А почему нет?

— Ну, я родилась белой. Я никогда не сижу и не думаю, каково было бы стать цветной. Я — женщина. Я никогда не думаю, каково было бы стать мужчиной.

— Значит, ты принимаешь свою веру как данность.

— Наверное, я не могу объяснить. Я просто знаю.

— Маргарет, скажи мне вот что. Нет, не говори, если не хочешь.

— Я не против. О чем речь?

— Пойми, я задаю столько вопросов не из любопытства, а потому что мне это очень интересно.

— О, ничего страшного.

— Тебе не кажется, что исповедь — это вторжение в личную жизнь?

— Вовсе нет, — Милочка Мэгги почти засмеялась. — Все грешат. Мои грехи ничем не отличаются от грехов других людей. Когда отец Флинн спрашивает меня, сколько именно раз за прошлую неделю я солгала, мне никогда не кажется, что это… как ты сказал?

— Вторжение в личную жизнь.

— Нет. Я никогда так не думаю. Он должен об этом спрашивать.

— Хорошо, Маргарет, ты — католичка.

— Я знаю, — Милочка Мэгги улыбнулась.

— И для тебя все это нормально. Но если бы у тебя был ребенок, может быть, он бы не захотел стать католиком. Тебе не кажется, что следовало бы позволить ему самому выбрать веру, когда он повзрослеет?

От изумления Милочка Мэгги не сразу нашлась с ответом. Но все же нашлась:

— Разве позволено выбирать, должен ребенок стать мальчиком или девочкой прежде, чем он родится? Когда он впервые просит есть, ты позволяешь ему морить себя голодом, пока он не повзрослеет и не решит, предпочитает он молоко или пиво? Ты оставляешь его без имени, пока он не достигнет зрелости и не выберет его сам? Когда ему исполнится шесть, ты позволишь ему решать, идти ему в школу или нет? Нет. Ты кормишь его молоком, даешь ему имя, отправляешь его в школу и даешь ему веру.

— Понятно. — Клод встал, подошел к окну и остался стоять, глядя на улицу.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — робко спросила Милочка Мэгги.

— Маргарет, еще одна вещь, и я больше не вернусь к этой теме, покуда мы оба живы.

Клод очень тщательно подбирал слова:

— Если бы ты влюбилась в протестанта, ты бы оставила свою веру, чтобы выйти за него замуж?

— Мне бы не пришлось этого делать. Мы могли бы… То есть можно выйти замуж за протестанта по католическому обряду. Но он должен был бы пообещать, что не будет препятствовать вере жены и что их дети будут воспитываться католиками.

— Но наутро после свадьбы жена отправила бы его к священнику за обращением.

— Ничего подобного, — тут же возразила Милочка Мэгги. — Все не так просто. На это нужно много времени. Ты должен обрести веру.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю, как это объяснить. Если ты уверуешь, то поймешь это сам.

— Маргарет, посмотри на меня.

Милочка Мэгги встала, подошла к Клоду и — с честностью и прямотой — посмотрела ему в глаза.

— Ты меня любишь?

— Да, — последовал простой ответ.

— Ты могла бы, если бы мы поженились, принять мою веру и воспитывать в ней наших детей? Могла бы?

Милочка Мэгги молча покачала головой.

— Значит, ты любишь меня недостаточно сильно?

— Я могла бы этого хотеть и я могла бы пообещать, что сделаю это, и пообещать искренне. И я могла бы очень постараться. Но внутри я бы осталась прежней.

— Как ты не могла бы превратиться в черного или в мужчину.

— Разве ты любил бы меня, — умоляюще спросила Милочка Мэгги, — если бы я была не такой, какая я есть?

— Полагаю, что нет, — последовал небрежный ответ.

Милочка Мэгги поняла, что все кончено. Она вся оцепенела.

— Хочешь еще кофе? — робко спросила она.

— Нет, благодарю, — резко ответил Клод.

Они еще немного поговорили о войне, о растущих ценах и о грядущем принятии сухого закона — Клод изъяснялся формально и натянуто, как обычно разговаривал с незнакомцами.

Еще через несколько минут Клод вежливо поблагодарил Милочку Мэгги за прекрасный обед и выразил сожаление, что ему не удалось встретиться с ее отцом. Он попрощался и ушел, не назначив следующей встречи. Милочка Мэгги стояла у окна и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Только тогда она заметила, что он забыл свою книгу. Она лежала на диване. Милочка Мэгги взяла ее в руки. Это была «Книга обо всем». Она открыла ее. На форзаце было написано: «Маргарет с любовью, Клод».

Милочка Мэгги разрыдалась.

Глава двадцать восьмая

Милочка Мэгги знала, что Клод не вернется. И все же она считала, что если признает этот факт и будет страдать, она — парадоксальным образом — будет вознаграждена его возвращением. Поэтому каждый день ближе к вечеру она принимала ванну и тщательно одевалась, а после ужина садилась у окна и ждала. Пэт часто сидел с ней, восторженно рассказывая о миссис О’Кроули, квартирной хозяйке Мик-Мака, которая отличалась хорошей фигурой и опрятностью, была сорока двух лет от роду и владела недвижимостью. Он с упоением вспоминал поданный ею пасхальный обед: запеченную ветчину с ломтиками ананаса, батат, запеченный до карамельной корочки, репчатый лук в сливочном соусе и слоеный персиковый торт.

— Все домашнее, представляешь? Ничего из пекарни и никаких консервов. Почему бы нам тоже иногда не есть батат с карамельной корочкой?

Милочка Мэгги отвечала «да», «нет» и «как здорово», не слушая, а просто изображая заинтересованность и поддерживая компанию. Судя по всему, Денни не рассказал отцу про участие Клода в их пасхальном обеде, потому что Пэт никак это не комментировал.

Несмотря на то что Милочка Мэгги не запрещала брату рассказывать про визит Клода, тот явно счел за лучшее ничего не говорить — из-за воздушного змея. Змей сломался на следующий же день, и Денни заявил, что его сломал отец, но под нажимом признался, что сломал его сам.

— Зачем же ты соврал?

— Потому что я не хотел, чтобы ты меня наказала.

— Ох, Денни, — вздохнула Милочка Мэгги, — врать нехорошо. Если змей сломался случайно, мы пожалеем об этом вместе, но если ты сломал его нарочно, то заслуживаешь наказания и должен мужественно его принять.

Милочка Мэгги немного тревожилась насчет Денни. У мальчика была склонность всегда искать выход попроще. Как бы ни были малы трудности, с которыми он сталкивался, он старательно избегал необходимости их преодолевать; он никогда не протестовал против несправедливости и постепенно усваивал, что самым простым выходом из затруднительного положения является находчивая ложь.

«Может быть, Денни нужно больше любви и понимания. Я люблю его и стараюсь понять. Но, может быть, в мальчиках есть нечто, понятное только мужчине. От папы Денни проку мало. Папа относится к нему так, словно он в доме гость. Но вот Клод…»

Да, Клод.

Шли недели, но от него не было ни слова. Милочка Мэгги написала короткое сдержанное письмо, в котором поблагодарила за «Книгу обо всем», и отправила его в Христианскую ассоциацию молодежи, робко надписав на конверте «Переслать адресату». Письмо вернулось обратно со штампом «Адрес неизвестен».

Милочка Мэгги пыталась убедить себя, что Клод пошел в добровольцы или был призван на службу. (Она знала, что ему не терпелось отправиться на фронт.) Возможно, его сразу же переправили за океан, и теперь он находился там, откуда не мог ей написать. Но в глубине души Милочка Мэгги знала, что Клод бы нашел способ связаться с ней, если бы хотел.

Часы, проведенные в компании Клода — пять вечеров и два дня, — изменили всю жизнь Милочки Мэгги. Она больше не хотела довольствоваться ролью домоправительницы отца и матери брата. Ей на мгновение приоткрылся другой образ жизни — полноценной, насыщенной, женской жизни. Она ненадолго приобщилась к чуду безмолвного взаимопонимания с душой другого, испытала восторг совершенной дружбы и счастье делиться мыслями (и ни одна мысль из предназначенных к обмену не была ни банальна, ни глупа) с близким себе по духу. И все это было заткано золотой нитью предвкушения плотской любви.

«Наверное, все, что ему во мне нравилось, — говорила себе Милочка Мэгги, — нравилось недостаточно, чтобы захотеть меня на всю жизнь. Сначала моя вера показалась ему красивой, но все же не настолько красивой, чтобы с ней смириться. Пошла бы я ради него против веры? Ведь любовь так редко встречается и ее так трудно найти, особенно такую, какую я испытываю к нему. Разве не лучше было бы отречься от церкви во имя любви, брака и детей? В конце концов, протестанты тоже христиане. Я сказала ему, что не смогла бы этого сделать. Но если бы я попыталась — изо всех сил! — то, может быть…»

Милочка Мэгги вздохнула, потому что теперь у нее появился еще один грех, в котором ей предстояло исповедаться отцу Флинну: грех помысла об отречении от веры.

«И отец Флинн все узнает. И Клод ему не понравится. Тете Лотти он не нравится, мистеру Ван-Клису не нравится. И папе тоже. Папа понятия не имеет, какой Клод веры, и даже не разговаривал с ним, но он ему все равно не нравится. Если бы только они знали его так, как знаю я, они бы тоже его полюбили».

Милочке Мэгги был нужен кто-то, кому она могла выговориться, — какая-нибудь понимающая женщина. «Если бы только мама была жива, — сокрушалась Милочка Мэгги. — Она бы поняла, каково мне. И сказала бы что-нибудь, от чего мне стало бы лучше».

Примерно в то же время Милочка Мэгги получила от Лотти открытку, в которой та интересовалась, почему она так давно к ним не заходит, и сообщала, что ее матушка угасает и часто о ней, Милочке Мэгги, спрашивает.

Милочка Мэгги принесла матери Лотти банку холодца из куриного бульона. Лотти была тронута и встретила Милочку Мэгги со всей теплотой. Она даже спросила про Клода. Милочка Мэгги рассказала ей, что Клод уехал и не пишет. Лицо Лотти выразило удовлетворение такими новостями и озабоченность грустью Милочки Мэгги.

— Милочка Мэгги, дорогая, все к лучшему.

— Для меня это не лучшее. Но, наверное, у нас с ним ничего бы не вышло. Он протестант…

— Ах, да я ничего не имею против его веры, — быстро сказала Лотти. — Просто я считаю, что он тебя недостоин.

— Но ты же сказала, что, как моя крестная, ты не позволила бы мне выйти замуж за протестанта.

— Я потом передумала. Разумеется, ты могла бы за него выйти, если бы он обратился в нашу веру. Иногда обращенные даже более религиозны, чем те, кто родился католиком.

— Вряд ли он сменил бы веру.

— Сменил бы, если бы ты правильно попросила. Как-нибудь ночью, когда вы с ним наедине, тебе всего-то нужно было бы обнять его и крепко поцеловать. Ну, ты понимаешь. И пока он был под впечатлением, спросила бы у него, сменил ли бы он ради тебя веру. И он сменил бы.

— Нет, он не такой. Все равно, мне бы не хотелось идти на хитрости… Тетя Лотти, скажи, ты бы вышла за дядю Тимми, если бы он не был католиком?

— О, ты мне напомнила кое-что забавное. Когда Тимми за мной ухаживал, он знал, что я католичка, но я не знала, какой он веры. Я думала, что он должен был быть католиком, раз он ирландец и полицейский, но я не была уверена, а спрашивать мне не хотелось. Поэтому я спросила маму, понимаешь, просто чтобы выяснить, как она к этому отнесется. Я сказала: «Мама, мне стоит выйти за Тимми, даже если он не католик?» И знаешь, что она ответила?

— Что же?

— Мама сказала, что мне не следует мешать любовь с верой, раз мне уже стукнуло тридцать. Так что Тимми подарил мне кольцо, и мы назначили дату свадьбы. Тогда я спросила его, в какой церкви он хочет, чтобы мы поженились, и он ответил, что в церкви Святого Томаса. И я тут же выпалила: «Это католическая церковь», а он ответил: «Разумеется». И я пошла напролом: «Так ты католик?» — «Разумеется». У меня комок в горле застрял, я расплакалась и спрашиваю: «Ох, Тимми, почему же ты мне раньше не сказал?» Знаешь, что он ответил?

— Нет.

— Он ответил: «А ты не спрашивала».

Лотти с умилением улыбнулась своим воспоминаниям и добавила с нежностью:

— Ох уж этот Тимми!

— Но ты бы вышла за него, если бы он оказался не католиком?

— Но я же сказала тебе, что он был католиком.

— Но давай предположим…

— Нечего тут предполагать. Он был католиком.

— Но твоя мать не запрещала тебе выходить за протестанта.

— О, это была пустая болтовня.

Милочка Мэгги вздохнула. «Она даже не понимает, что я имею в виду». Но Лотти понимала.

— Очень жаль, что ты в него влюбилась.

— Да уж.

— Как долго вы были знакомы?

— Всего неделю, тетя Лотти.

— Всего неделю? Ты его забудешь.

— Если бы я только могла!

— Не волнуйся. Ты его забудешь.

— Тетя Лотти, ты правда так думаешь?

— Нет, не правда. Я так сказала, потому что сказать больше нечего.

Глава двадцать девятая

Апрель уступил место маю, во дворе у отца Флинна расцвел куст сирени, и снова наступил День поминовения. Потом пришел июнь. Всю весну по вечерам после ужина Милочка Мэгги садилась у окна и ждала. Но Клод так и не появился. Она стояла у окна, высматривая почтальона, но писем от Клода тоже не было.

Милочка Мэгги жила надеждой; она убеждала себя, что Клод в армии, в траншеях за океаном, и не может отправить письмо. Неделя шла за неделей, и Милочка Мэгги убедила себя, что между ней и Клодом не было никаких разногласий, что спор про веру был просто дружеской дискуссией и что ей не стоило воспринимать все так серьезно.

«Мне не стоило рассказывать ему ни про ту новообращенную католичку, ни про мытье волос. Может быть, он размышлял о том, чтобы обратиться самому, но решил, что я смеюсь над теми, кто меняет веру. А тот глупый спор про то, нужно ли спрашивать у младенца, хочет он молока или пива! Мужчинам не нравится, когда женщины слишком серьезны, но когда они глупы, им тоже не нравится».

Милочка Мэгги жила надеждой и, сидя на такой диете, похудела и осунулась. Покупка продуктов и готовка теперь доставляли ей мало удовольствия, а сама еда — еще меньше. Ей приходилось браться за тяжелую работу (например, красить и клеить обои в квартире на втором этаже после того, как оттуда съехало семейство Хили), чтобы спать по ночам хотя бы от усталости.

Раз в два дня Милочка Мэгги заходила в церковь и ставила свечку на алтарь Благословенной Богородицы с молитвой о заступничестве за Клода перед Иисусом, чтобы тот берег его, где бы Клод ни находился.

Милочка Мэгги перестала находить удовольствие в беседах с лавочниками. А ведь даже мешок соли нельзя было купить просто так. В придачу к соли продавец объяснял, насколько та важна и необходима. (Один из них как-то заявил: «Если у вас не будет ничего, кроме соли, хлеба и воды, вы и на этом проживете».) Милочка Мэгги смутно — она бы не смогла высказать это словами — понимала, что для большинства лавочников продажа своего товара была единственным занятием, и им приходилось украшать себе жизнь, добавляя контекст и значимость всему, что они продавали. До отъезда Клода Милочке Мэгги нравилась их доморощенная философия, но теперь она стала ее раздражать.

«Говорят, говорят, говорят. Все ни о чем. Какое мне до них дело? Знать ничего про них не хочу и не хочу, чтобы кто-нибудь знал про меня».

Но люди знали, и знали больше, чем думала Милочка Мэгги. Ван-Клис знал. Он видел, как она проходила мимо его лавки рука об руку с Клодом, и заметил, как они смотрели друг на друга, перекидываясь фразами. Когда Милочка Мэгги заходила за табаком, он иногда ловко вворачивал имя Клода в разговор, чтобы посмотреть на ее реакцию.

— А как поживает ваш друг, мистер Бассетт?

Лицо Милочки Мэгги погрустнело:

— От него никаких известий. Наверное, он на войне.

— Вот как? — Ван-Клис ждал, что Милочка Мэгги ему доверится. Но она промолчала.

«Значит, он ее бросил. Она в него влюбилась, а он оказался ничтожеством с вычурным именем, да еще сигареты курит. Она хорошая девушка, и ей нужно найти себе хорошего парня, чтобы тот о ней позаботился. Но она знать не знает, как позволять о себе заботиться, потому что устроена так, чтобы заботиться о других, и тот мужчина ей нужен, чтобы заботиться о нем, как о ребенке».

— Gott damn![41] — вслух выругался Ван-Клис.

Анализируя Милочку Мэгги, он испортил недокрученную сигару.

Отец Милочки Мэгги знал, каково ей было, то есть знал по-своему. «Ну, потеряла она парня, которого, как она считает, полюбила. Я потерял девушку, которую точно знал, что люблю. Я это пережил. Не умер. И она переживет. Однажды встретит нового парня и позабудет этого».

«А ты позабыл?» — спросил себя Пэт.

«А это здесь причем? — ответил он себе же. — Я упрям, а она нет».

Отец Флинн знал, каково было Милочке Мэгги. Во мраке исповедальни она поведала ему о своих грехах: грехе чувственного наслаждения, когда мужчина прижал к себе ее руку, грехе почти ненависти к отцу, дочернего неповиновения и лжи, потому что тот противился ее счастью, грехе мимолетного помысла сменить веру. Милочка Мэгги исповедалась и выполнила наложенную епитимью.

Теоретически грешник, преклонявший колени во мраке исповедальни, сохранял анонимность, это была лишь душа, ищущая искупления. Но отец Флинн узнал тембр голоса Милочки Мэгги, ощутил чистый запах мыла, воды и накрахмаленной одежды, который всегда связывал с ней. Он знал, что она страдает. Он знал, что она нуждается в утешении.

Однако отец Флинн понимал, что не может просто подойти к Милочке Мэгги и заявить: «Что касается признаний, которые ты сделала на исповеди на прошлой неделе…» Нет. Но он ждал, что она придет к нему за наставлением.

Неделя шла за неделей. В конце концов отец Флинн попросил Милочку Мэгги прийти в его дом при церкви. Когда она пришла, он был в саду, и миссис Хэрриган, его старая и злонравная экономка, провела ее через дом во двор.

Милочка Мэгги с восхищением посмотрела на куст сирени. Кроме него, единственным растением в этом «саду» была ветка плюща, карабкавшегося по дощатому забору.

— Этот куст вырос из черенка, который дала мне твоя мать много лет назад, — сказал отец Флинн Милочке Мэгги. — Я надеялся, что он со временем закроет весь забор, но он растет медленно.

— Если бы вы сажали отводки, ваш плющ был бы гуще и рос быстрее.

Милочка Мэгги объяснила, как это делать. Священник сходил в дом за маленьким ножом для чистки овощей и вместе со своей гостьей нарезал с десяток отводков, — Милочка Мэгги сказала, что возьмет их домой и поставит в воду, а когда пойдут корни, высадит их в саду. Отцу Флинну идея понравилась. К ним вышла миссис Хэрриган с подносом, на котором стояли два стакана чая со льдом.

— Сегодня ведь жарко, — заметил священник.

Отец Флинн с Милочкой Мэгги сели на старую парковую скамейку, наполовину скрытую кустом сирени. Когда-то он спас ее из кучи мусора, починил и каждую весну красил свежим слоем зеленой краски. Милочка Мэгги сказала, что скамейка очень красивая. Отец Флинн согласился, но добавил, что при этом она довольно неудобна. Они потягивали чай.

— Скажи, Маргарет, как у тебя дела?

— Все в порядке.

— А как насчет будущего?

Милочка Мэгги слегка опешила.

— Мне бы хотелось найти работу, но придется подождать до осени, когда у Денни начнется школа.

— Маргарет, жизнь ведь продолжается. Возможно, тебе кажется, что сейчас в ней мало интересного. Это не так. Пойми, на свете много людей, которым ты нужна.

Отец Флинн замолчал, давая Милочке Мэгги возможность рассказать о своем горе. Она ответила: «Все в порядке, святой отец», — имея в виду «Не берите мое горе в голову».

— Маргарет, я позвал тебя сюда, потому что мне нужна твоя помощь.

— Да, святой отец.

— Я устроил в подвальном этаже церкви своего рода комнату отдыха. Кое-кто великодушно пожертвовал мне пианолу, а мистер Раммель, гробовщик, пожертвовал десяток складных стульев. Я подумал, что мы могли бы по четвергам устраивать там вечера. Столько наших ребят призывают на службу, и небольшая прощальная вечеринка… Чтобы молодежь могла собраться вместе, попеть песни, поболтать. Можно было бы подать скромные закуски. Я хотел бы, чтобы ты взяла это на себя.

— С удовольствием.

Когда Милочка Мэгги с отцом Флинном допили чай, он взял дольки выжатого лимона из обоих стаканов и зарыл под кустом сирени. Священник стоял на коленях на земле и жестикулировал садовым совочком.

— Это чтобы окислить почву. Я слышал, что сирень любит кислую почву. Но я и яичную скорлупу под ней закапываю, когда ем яйца на завтрак. Вдруг известковая почва ей тоже нравится.

Отец Флинн встал и отряхнул с колен землю.

— Ах, Маргарет, я надеялся, ты со мной поговоришь.

Милочка Мэгги понимала, что священник имеет в виду Клода и ее горе.

— Понимаю. Но просто говорить не о чем… пока.

* * *

Милочка Мэгги обошла свой район и нашла трех незамужних девушек-католичек, которые заявили, что будут безумно рады развлечь молодых людей, которые вот-вот уйдут в армию. Девушки условились, что придут в церковь первыми, чтобы встретить парней.

В церковном подвале было тепло, чисто и горел приглушенный свет. На полках лежали церковные запасы: жестяные банки с французским ладаном, связки восковых свечей, пачки бланков свидетельств о браке и рождении. Еще там была новенькая вафельница для облаток. (Облатки для причастия пекли и по субботам приносили в церковь монахини из находившегося поблизости монастыря. Но когда случилась сильная метель, они не смогли пробраться через заносы, и отцу Флинну пришлось причащать тех, кто пробился на мессу сквозь снег, черствыми облатками. После того случая он купил вафельницу и раздобыл рецепт, чтобы в случае новой метели испечь облатки самому.)

В углу стоял набор садового инвентаря: лопата, мотыга, совок и грабли — Милочке Мэгги подумалось, что для одного куста сирени это чересчур много, — и пара лыж, которая выглядела одиноко и неуместно.

Четверо молодых людей пришли вместе — «для храбрости», как пояснил один из них. Девушки захихикали. Все познакомились. Один из парней оказался сыном Фида-сантехника. Он сказал, что его зовут Фид Сын.

— Зовите меня И Сын, так короче.

Знакомство внесло небольшое оживление, которое собравшиеся постарались сохранить как можно дольше, потому что не знали, что делать дальше. Отец Флинн был дома (его дом примыкал к церкви), и с удовольствием слушал доносившийся до него смех. «Это удержит их от того, чтобы шататься по улицам», — подумал добрый священник. (Хотя те, кто собрался в подвале, были уже слишком взрослыми, чтобы шататься по улицам.)

Отец Флинн оказался в затруднительном положении. Спустись он вниз поприветствовать собравшихся, это могло бы омрачить им вечер. Если бы он не стал к ним спускаться, они могли бы подумать, что ему нет до них дела, или — еще хуже — решили бы, что они предоставлены самим себе и вольны устроить кутеж.

Отец Флинн спустился в подвал, поздоровался, сообщил, что в девять часов будет подан кофе с пончиками, угрюмо пожелал собравшимся хорошо провести время и ушел.

Даритель пианолы приложил к ней единственный ролик — «Океанскую качку». Его прокрутили четыре раза, потому что каждому парню хотелось покрутить рукоятку. Песня всем надоела, и собравшиеся пытались придумать, что делать дальше, когда один из ребят, парень по имени Чарли, которого все называли Чолли, заявил, что может играть на слух.

— Сыграй, Чолли, сыграй, — запросили будущие слушатели.

Чолли не стал отказываться.

— Когда я садился играть, надо мной все смеялись, — сказал он. Все решили, что это очень смешно.

Чолли перекинул рычаг, превращавший пианолу в пианино. Взяв несколько благозвучных аккордов, он сыграл припев к «Когда тебе было шестнадцать». Когда Чолли проигрывал припев снова в качестве вступления к основной части, остальные трое парней приблизили головы и пропели почти в унисон:

И пусть порознь несет нас жизни поток,
Твое лицо продолжаю я видеть во сне.

Трогательная песенка настроила всех на сентиментальный лад. Повторив ее несколько раз, ребята упросили спеть девушек. Те спели «Кто же теперь целует ее?» На бис, однако, они петь отказались, и веселье пошло на спад.

Пианист Чолли, ставший заводилой вечера, заявил:

— Что толку прикидываться ветошью? Давайте, поддадим жару, — и выдал популярный рэгтайм-мотив «Это делают все!».

— Ш-ш-ш! — в ужасе зашикали девушки.

— Эй, Чолли, тебе не кажется, что эта песня здесь немного не к месту, учитывая, что прямо над нами церковь?

— Как скажете, — примирительно согласился Чолли. — Тогда как насчет того, чтобы предаться воспоминаниям?

И Чолли заиграл попурри из сентиментальных песен, старых и новых, а девушки стали полукругом, держа друг друга за талию, и покачивались в такт музыке, и подпевали, а парни стояли, соприкасаясь головами, и периодически пропевали «бам-бам!» для выразительности, и тут Чолли заиграл «В твоем мечтательном египетском взгляде тайна», и Милочка Мэгги пропела про себя всю песню:

— «И коварным искусством ты украл мое сердце…»

Закрыв глаза, Милочка Мэгги покачивалась, напевала и думала о Клоде. Ее переполняла сладкая грусть, и эта грусть была ей приятна, и она решила, что это даже лучше, чем счастье. Когда Милочка Мэгги открыла глаза, то увидела, что Фид Сын не сводит с нее взгляда.

«Да это же та самая девушка, которая приходила тогда в мастерскую с тем типом…» — вспомнил он.

Милочка Мэгги представила на его месте Клода и одарила Фида Сына широкой улыбкой. Он улыбнулся в ответ, и одна из девушек прошептала другой: «Ого!»

Вскоре Чолли сыграл все песни, какие знал, и в дело снова пошла «Океанская качка». В девять в дверь осторожно постучали. Отец Флинн передал Милочке Мэгги поднос с кружками кофе и тарелкой пончиков. Он вручил его ей, словно контрабанду, и скрылся во мраке ночи.

Собравшиеся стояли вокруг подноса, аккуратно откусывая пончики и отпивая кофе маленькими глотками, пока Чолли не заявил:

— Слушайте, ребята, я простой разгильдяй, манерами не страдаю, так что мой пончик пошел купаться.

Лед был сломан. Все засмеялись, принялись макать свои пончики в кофе и дружно сошлись во мнении, что такой способ их есть — единственно правильный.

Одна из девушек, похрабрее других, воскликнула:

— Чолли, ты просто душка!

— Моя матушка благодарит вас, — начал Чолли. — Мой батюшка благодарит вас…[42]

— Он не душка, а целая душа компании, — сказал Фид Сын в сторону, обращаясь к Милочке Мэгги. Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ.

Ребята вымыли чашки и тарелку. Полотенца, чтобы вытереть посуду, не нашлось, и Фид Сын пожертвовал на это дело свой чистый носовой платок, аккуратно заправленный в нагрудный карман пиджака и сложенный в маленькую гармошку. Милочка Мэгги спросила: «Кто хочет отнести поднос обратно в дом священника?» — и Фид Сын ответил, что он не прочь. Но при этом добавил, что не знает дороги и мисс Мур придется пойти с ним. Остальные парни перемигнулись, а девушки захихикали.

Милочка Мэгги с Фидом Сыном, перешептываясь, поспешили через церковный двор. Света в окнах не было, и они решили оставить поднос с посудой на заднем крыльце. Милочка Мэгги прошептала, что им нужно хотя бы сказать спасибо. Фид Сын достал из кармана визитную карточку с напечатанным на ней «Фид и Сын. Сантехнические работы. Круглосуточно» и написал на обороте «Спасибо», пока Милочка Мэгги держала горящую спичку. Карточку он положил на поднос.

Когда Милочка Мэгги с Фидом Сыном вернулись, остальные заулюлюкали и закричали «Ага!», а Чолли изрек:

— Мы думали, что вы отправились в Китай.

— Отвали, — ответил Фид Сын преувеличенно равнодушным тоном.

Стулья, пожертвованные гробовщиком, сложили и стопкой прислонили к стене. Милочка Мэгги достала из сумочки ключ, чтобы запереть дверь. Словно это само собой разумелось, Фид Сын взял у нее ключ, запер дверь и, возвращая ключ обратно, спросил, можно ли ему проводить ее домой. Она ответила, что можно.

Молодежь собралась на тротуаре, чтобы попрощаться. Все признали, что прекрасно провели время, а девушки любезно поблагодарили Чолли.

— Кстати, — заметил тот, — раз уж нас тут всех призвали…

— Может, тебя и призвали, — заявил Фид Сын, — а меня удостоили чести.

— Наши поздравления! — воскликнул один из парней, и девушки засмеялись.

— Так или иначе, — продолжил Чолли, — раз уж нас тут всех могут убить или вроде того, будет здорово, если нас поцелуют на прощание.

Ну что оставалось делать добрым девушкам-патриоткам в подобном случае? Именно это они и сделали. Каждый юноша получил поцелуй в щеку от каждой девушки. Вышло так, что отец Флинн сидел у окна в гостиной без света и читал молитвы по четкам. Он услышал разговор про поцелуи и увидел, как юношей целовали. Это его обеспокоило.

«Может быть, с моей стороны было попустительством предоставить их самим себе в подвале на целых два часа?»

Провожая Милочку Мэгги, Фид Сын сказал:

— Меня со дня на день пошлют в Кэмп-Аптон. Хочется до отъезда сходить на хороший водевиль. Ты пошла бы со мной, если бы я купил билеты на субботний вечер?

— Пошла бы с удовольствием, мистер Фид.

— Послушай, — выпалил он, — я в этом не виноват и ничего не могу с этим поделать, но все зовут меня Сынок.

Милочка Мэгги рассмеялась в ответ:

— А меня зовут Милочка Мэгги, и я тоже ничего не могу с этим поделать.

— Тогда до скорого, Милочка Мэгги.

— До скорого, Сынок.

Он поцеловал ее, и — к ее собственному удивлению — ей это понравилось.

* * *

После водевиля Сынок спросил Милочку Мэгги, не хочет ли она съесть чоп-суи. Милочка Мэгги подумала о Клоде и почувствовала, как кольнуло в сердце. Она ответила, что не любит чоп-суи, и они выпили кофе с бисквитами в «Чайлдз». Пока они возвращались на метро из Манхэттена в Бруклин, Сынок рассказал Милочке Мэгги, что уже встречался с одной девушкой, но той хотелось парня, который много бы на нее тратил, в то время как он был партнером отца по мастерской и имел кров, еду и карманные деньги, но вся прибыль вкладывалась обратно в дело. По словам Сынка, его это вполне устраивало, ведь после смерти отца ему предстояло унаследовать семейный бизнес, но девушка нашла себе ухажера при деньгах, и на этом у них все кончилось.

— А ты с кем-нибудь встречаешься?

— Уже нет.

— Значит, мы оба свободны.

Сынок сказал Милочке Мэгги, что его отправляют в лагерь во вторник, и вечер понедельника ему нужно будет провести с семьей, но, может быть, они смогут встретиться в воскресенье? Милочка Мэгги ответила, что собирается навестить крестную, но засиживаться надолго не станет. Сынок предложил зайти за ней и сопроводить к крестной, а потом пойти выпить содовой или придумать еще что-нибудь. На том они и договорились. Милочка Мэгги с удовольствием приняла от Сынка предвкушаемый прощальный поцелуй.

Лотти, которую немного беспокоила совесть за прямоту, с которой она высказала неприязнь к Клоду, обошлась с Сынком самым сердечным образом и настояла, чтобы он задержался в гостях. Она усадила его в кресло Тимми.

Сынок сел, откинулся на спинку и осмотрелся.

— Ну и красивая же у вас комната. Верно, Милочка Мэгги?

— Мне тоже нравится.

— Тимми всегда любил эту комнату, — заявила Лотти.

— Это ваш сын?

— Мой муж. Он умер несколько лет назад.

— Упокой, Господи, его душу, — тут же сказал Сынок.

— Я покажу вам его фотографию.

Лотти открыла альбом, протренькавший свою мелодию.

— Ух ты! Ну-ка, откройте еще раз.

Она открыла и закрыла альбом несколько раз подряд.

— Здоровский альбом.

— Тимми подарил мне его на годовщину свадьбы. Вот наше с ним фото, как раз перед тем, как мы поженились.

Сынок взглянул на снимок и на Лотти.

— Вы ничуть не изменились.

Поблекшие щеки Лотти тронул лиловатый румянец. Она показала Сынку фотографию Тимми в полицейском мундире.

— Ваш муж точно был прекрасным человеком.

— О, еще каким! Разве Милочка Мэгги не рассказывала вам про моего Тимми?

— Мы с мистером Фидом не настолько давно знакомы.

Сынок огляделся по сторонам.

— Ищете пепельницу? — спросила Лотти.

— Нет, не могу понять, где тут этот мистер Фид.

Милочка Мэгги прыснула со смеху.

— Я хотела сказать «с Сынком».

— Ну, тогда я вам расскажу про Тимми, — заявила Лотти.

Рассказ показался Милочке Мэгги бесконечным. Она уже слышала его раз сто, если не больше. Кроме того, ее немного раздражало, что Лотти, так холодно принявшая Клода, отнеслась к Сынку с такой теплотой.

Наконец Лотти завершила рассказ неизбежным: «И мы до самого конца жили душа в душу».

Сынок был тронут рассказом Лотти.

— Вам очень повезло в жизни, миссис Шон.

— Уж мне-то ли не знать!

Сынок дотронулся до ее руки и добавил:

— И вашему мужу — тоже.

На усталые глаза Лотти навернулись слезы. Она стерла их пальцами.

— Спасибо, Сынок.

Потом она повернулась к Милочке Мэгги:

— Пойдем-ка со мной на кухню. Хочу тебе кое-что показать. Вы нас извините?

— Конечно.

Сынок не стал вставать. Он продолжал рассматривать альбом.

На кухне Лотти прошептала:

— Где вы с ним познакомились?

— На вечере в церкви. Но я его уже знала раньше. Они с отцом держат сантехническую мастерскую.

— И после смерти отца он унаследует дело?

— Думаю, да.

— Он тот, кто тебе нужен.

Милочка Мэгги подумала про Клода и вздохнула.

— Все вспоминаешь о том, другом, да?

— Постоянно.

— Послушай-ка. Он был к месту на заре твоей жизни — с тем, как он на тебя смотрел и какие вещи тебе говорил. Воспоминаний он тебе оставил до самой старости. Именно этим он и должен стать — воспоминанием. Но для жизни тебе нужен Сынок — с ним у тебя будет брак, дом, дети, поддержка, с ним ты сможешь разделить старость.

— А с чего ты думаешь, что он захочет всего этого со мной?

— Он хочет. Или скоро захочет. Не глупи. Держись за него.

Когда Милочка Мэгги с Лотти вернулись в гостиную, Сынок стоял у каминной полки. Он широко улыбнулся и спросил:

— Ну что, дамы, сгожусь я вам?

Милочка Мэгги прыснула со смеху. Но тут же смутилась, потому что Лотти подошла к Сынку, положила руки ему на плечи и сказала, глядя в глаза:

— Сгодишься.

Наверное, Сынку тоже стало неловко. Стараясь не смотреть на Милочку Мэгги, он указал на стоявшего на камине фарфорового мопса.

— Я тут заметил эту штуку. Можно посмотреть?

(Он имел в виду, можно ли взять статуэтку в руки.)

— Конечно. Бери, не стесняйся, — разрешила Лотти.

Сынок с восхищением рассматривал фигурку.

— Ух ты, какая милая вещица. Загляденье просто.

— Тимми подарил мне ее на годовщину свадьбы. Ему она тоже очень нравилась. Он частенько подходил к камину, прямо как ты, брал ее в руки и говорил: «Ты только посмотри, как эти шельмецы приложились!»

Сынок расхохотался.

— Ш-ш-ш! — шикнула Лотти. — Матушка спит.

Но матушка уже проснулась. И ворчливо позвала из спальни:

— Тимми? Тимми, это ты?

— Мама, все в порядке! — крикнула в ответ Лотти.

Наступило молчание. Старуха забормотала себе под нос и, судя по всему, снова уснула.

— Матушка подумала, что это Тимми смеется, — в голосе Лотти слышался благоговейный восторг. Она пристально посмотрела на Сынка. — Да, если подумать, он во многом напоминает мне Тимми.

Милочка Мэгги потрясенно подумала: «Она права. И вправду напоминает! Но как такое может быть? Почему? Ведь он даже не похож на дядю Тимми».

— В общем, — Лотти вернулась к прежней теме, — когда Милочка Мэгги выйдет замуж, эта собачка будет ей от меня свадебным подарком.

— Тогда мне лучше поосторожнее, чтобы ее не разбить, — Сынок осторожно вернул фигурку на каминную полку.

Он проводил Милочку Мэгги домой.

— Я бы пригласила тебя зайти, только…

— Да я все понимаю. У меня папаша такой же. Моя сестра раньше встречалась с Чолли. С тем, кто играл на пианино, помнишь? Так она не могла пригласить его в дом. Папа всегда отпускал какую-нибудь колкость. Он против Чолли ничего не имел, но все время отпускал колкости. Сестре приходилось встречаться с ним на углу.

«В каком-то смысле, — подумала Милочка Мэгги, — это даже облегчение — встречаться с кем-то из своих, кто понимает, как все устроено, и не твердит, что хочет познакомиться с твоим отцом».

— Послушай, Милочка Мэгги, если я тебе напишу, ты ответишь?

— С радостью, Сынок.

— Ну, тогда давай прощаться, — он крепко обнял ее и тут же поцеловал.

— Не надо, — пробормотала она.

— Поцелуешь меня на прощание по-настоящему, а?

— Пожалуйста, не надо.

— Дальше я не зайду. Я не из таких.

— Знаю, Сынок.

Милочка Мэгги уступила объятиям Сынка, желая, чтобы на его месте был Клод, и страдая оттого, что была неверна тому, кого любила и кого будет любить вечно, даже если никогда с ним больше не встретится.

Глава тридцатая

Сынок писал раз в неделю. Его первое письмо содержало подробное описание погоды в Кэмп-Аптоне. Ответ Милочки Мэгги содержал подробное описание погоды в Бруклине. В следующем письме Сынок в подробностях рассказал, чем их кормят в лагере. В ответ она написала, как все дорожает и что семье из трех человек уже с трудом хватает на еду доллара в день.

Потом Сынок попросил Милочку Мэгги прислать ему свою фотографию. «У всех ребят над койками висят карточки…» Милочка Мэгги отправилась в студию «Баттерманс» и заказала портретный снимок. Фотография ей понравилась. Она подписала ее: «Сынку от Маргарет Роуз». (Подписываться Милочкой Мэгги не стала, побоявшись насмешек его сослуживцев.) Через несколько недель Сынок прислал ей собственный снимок в форменных брюках с обмотками и надвинутой на глаза полевой шляпе, с винтовкой в руках. Сынок смотрел прямо в камеру. Он выглядел именно таким, каким был: надежным, честным, прямодушным, обыкновенным парнем. Навещая Лотти, Милочка Мэгги показала ей фотографию.

— Его лицо как открытая книга, — заметила Лотти.

«Да, — подумала про себя Милочка Мэгги, — и его жизнь тоже открытая книга».

Милочка Мэгги знала про Сынка все: знала его отца, знала, чем они вдвоем занимаются, какие у них корни. Она знала, где Сынок живет и откуда он родом. Знала про его сестру и братьев и девушку, с которой он раньше встречался. Знала, что он окончил среднюю школу для мальчиков и что он был католиком.

О Клоде Милочка Мэгги не знала ничего.

И все же…

Пробыв в армии два месяца, Сынок написал, что его следующее письмо может прийти с другого адреса. «Я не могу рассказать подробностей, но, если вернусь целым и невредимым, ты будешь моей девушкой?»

Милочка Мэгги была тронута. «Будешь моей девушкой» означало «станешь моей невестой, и мы поженимся»…

Ответить на это оказалось нелегко. Милочка Мэгги отличалась прямодушием, и ей было всегда проще сказать «да» или «нет», чем «может быть». Но теперь она не могла ответить «да», а «нет» отвечать не хотела.

«Каждая девушка гордилась бы таким парнем, как ты», — написала Милочка Мэгги. (Она не смогла написать: «Я гордилась бы таким парнем, как ты».) «Посмотрим», — написала она, имея в виду, что подумает. (Она не смогла написать: «Я уже решила».)

Ответ Сынка пришел через три недели.

«Сказать не могу, как я рад, что ты мне не отказала. Буду ждать и надеяться».

Письмо пришло из-за океана.

Милочка Мэгги с нетерпением ждала писем Сынка, и ей нравилось на них отвечать. Он продолжал настаивать на своем.

«…мы скоро пойдем в наступление, и для меня было бы очень важно знать… P. S. Если ты встретишь отца Флинна, скажи ему, что наш капеллан, отец Ньюсом, рассказывал, что они вместе учились в колледже, и еще я забыл сказать, чтобы ты не волновалась, если какое-то время от меня не будет вестей».

Милочка Мэгги начала волноваться, не сойдя с места. Едва дочитав письмо, она отправилась в церковь, поставила свечку и помолилась о том, чтобы с Сынком ничего не случилось. Выйдя из церкви, она встретила отца Флинна и рассказала ему про капеллана.

Лицо священника обрело грустное и отсутствующее выражение.

— О да. Фредди! Гордость школы. Как давно это было.

Отец Флинн сообщил Милочке Мэгги, что он был очень доволен четверговыми вечеринками в церковном подвале. Иногда на них собиралось по двадцать человек. Он сказал ей, что обзавелся десятью новыми роликами для пианолы.

— Ходил по домам и спрашивал, нет ли у кого лишнего ролика.

— Но, святой отец, мы же собирались назначить комитет, чтобы они ходили и собирали пожертвования…

— Я не мог столько ждать. Мне слишком дурно от «Океанской качки».

Священник помолчал.

— До меня дошли слухи, что кое-кому не нравится, что в церкви устраивают собрания. Некоторые прихожане выступают против.

— Всегда найдется кто-то, кто будет против. А я слышала, что людям это нравится. Что молодежи есть где собраться.

Отец Флинн взглянул на письмо, которое Милочка Мэгги держала в руке.

— Есть где собраться, это точно, а, Маргарет? — подмигнул ей священник. Он положил на письмо два пальца, словно благословляя отправителя. — Маргарет, он хороший парень.

— Да, святой отец, хороший. Но…

Отец Флинн вспомнил, как Милочка Мэгги смотрела на Клода, когда они с ним вышли из церкви утром после пасхальной мессы.

— Он хороший человек, — твердо повторил священник. — Молись Деве Марии, чтобы наставила тебя на путь истинный.

— Хорошо, святой отец.

Милочка Мэгги молилась долго и усердно, и искренне, а потом ответила Сынку. Она написала: «Может быть…»

Прошло несколько недель, прежде чем она получила ответ.

Глава тридцать первая

Все твердили друг другу, что война — это ужасно, но тут же признавали, что тем, кто остался в тылу, жить стало намного увлекательнее. Работы хватало на всех, зарплаты выросли, и предметы роскоши стали общедоступны. Впервые за время своего долгого существования галантерейный магазин на Гранд-стрит, не гнавшийся за модными новинками, был вынужден завезти шелковые мужские рубашки. Их покупали рабочие.

До войны женщины могли быть работницами на фабриках, продавщицами, официантками, телефонистками, машинистками, кассиршами, горничными и так далее. Прошедшие более специализированное обучение могли вписать свои имена в листы ожидания на должности учителей, библиотекарей, медсестер, личных секретарей и ждать, пока откроется соответствующая вакансия.

Теперь женщинам стала доступна практически любая работа. Они работали кондукторами трамваев, лифтерами, разливали пиво, доставляли молоко, заменяли мужчин на почте, носили красивую форму и работали на бруклинской военно-морской верфи, называясь морячками. Мужчины перестали уступать им места в метро.

Женщины надели брюки. За неимением женских брюк, надевались брюки братьев. Женщины сбросили каблуки и обулись в оксфорды с гетрами. Они наводнили цирюльни, чтобы коротко остричь волосы. Они перестали пощипывать щеки, чтобы добавить румянца. В ход пошли румяна. Женщины закурили сигареты. Подобно мужчинам спорили о политике. Приближалось время, когда их допустят на избирательные участки и позволят голосовать.

Короче говоря, женщины наконец-то обрели свободу и жили на всю катушку.

Война пошла на пользу даже рынку недвижимости. Объявления «Сдается внаем» повсеместно исчезли, и потенциальные квартиросъемщики выплачивали хозяевам «бонус», если им первым сообщалось о свободной квартире. Люди, жившие в меблированных комнатах, теперь могли позволить себе квартиры, жильцы съемных квартир переехали в собственные, а бывшие собственники квартир — в небольшие домики на Лонг-Айленде, которые могли купить в длинную рассрочку с мизерным первоначальным взносом, с небольшой доплатой за встроенный кухонный уголок.

Домовладелица Милочка Мэгги Мур процветала. Вздорное семейство Хили уже съехало, оставив после себя тридцать долларов долга, сломанный стул и джентльмена, проживавшего в закутке коридора, отгороженном под спальню. В свое время Милочка Мэгги поверила рассказу миссис Хили, что это ее зять, который «остановился» у них на время, потому что его жена только что «покинула этот мир».

Джентльмен не съехал вместе с Хили, потому что заплатил за свой закуток за два месяца вперед. Нет, он не приходился им родственником, как он сообщил Милочке Мэгги, но у него действительно недавно умерла жена. Она оставила ему двухлетнего сына, которого отдали в приют, и он платит приюту по пять долларов в неделю, пока снова не женится. Да, есть некая вдова, как он признался Милочке Мэгги, с которой они собираются пожениться через год, когда пройдет пристойный срок после смерти его первой жены. Он намеревался жениться снова, чтобы у ребенка были дом и мать.

«Ах, если бы только он разрешил мне поселить ребенка здесь вместо того приюта, пока не женится. Я была бы так счастлива за ним присматривать», — подумала Милочка Мэгги.

«Если бы только мне хватило духу попросить ее разрешить мне взять сына сюда за пять долларов в неделю. Он бы ночевал со мной, и она такая добрая…»

Но ни он, ни она не озвучили свои просьбы.

Постоялец продолжил снимать свою комнату за десять долларов в месяц, а остальную квартиру Милочка Мэгги сдала семье, которая с превеликой охотой платила за нее двадцать пять долларов в месяц. Теперь вместо пятнадцати долларов аренда приносила тридцать пять. Налоги остались прежними, и остаток на банковском счете пошел в рост.

Из этих денег Милочка Мэгги потратила немного на себя. Она купила блузку из прозрачного креп-жоржета и кружевной лиф, чтобы поддевать под нее, узкую юбку и туфли на высоком каблуке. Вместо фильдеперсовых чулок она стала носить шелковые.

Милочка Мэгги по-прежнему устраивала четверговые вечеринки при церкви. Она пользовалась популярностью у парней — кто-нибудь всегда провожал ее до дома. Девушкам она тоже нравилась. Некоторые из них сделали себе короткие стрижки и уговаривали Милочку Мэгги последовать их примеру.

— Мэгги, почему бы тебе не подстричься а-ля Ирэн Касл?

У нее в голове тут же прозвучал голос Клода: «Классическая простота твоей прически…»

— С такими высокими скулами ты была бы вылитая Ирэн Касл, правда, девочки?

Джина Фид, сестра Сынка, питавшая к Милочке Мэгги почти родственный интерес, заявляла:

— С твоим лицом ты могла бы стать моделью.

— Это всего лишь лицо, — отвечала Милочка Мэгги.

«Китаяночка». Ей вспомнился звук его голоса. Воспоминания все еще навевали на нее грусть, но уже не причиняли боли.

Милочка Мэгги заикнулась Лотти о том, что хотела бы остричь волосы.

— Не смей, — в ужасе ответила Лотти. — Не смей обрезать волосы.

— Почему, тетя Лотти? Все девушки стригутся. Так с волосами проще управляться.

— Послушай меня, если у женщины не будет волос, что тогда вообще у нее останется?

Милочка Мэгги решила не стричься.

* * *

Пэт взял за правило по воскресеньям обедать в пансионе миссис О’Кроули. За столом собирались трое постояльцев, плативших за жилье и еду, и несколько приходящих гостей вроде Пэта. Миссис О’Кроули дважды была замужем и дважды овдовела. Первый муж оставил ей страховку на тысячу долларов. Она так и не собралась рассказать о ней второму мужу. Второй муж умер, оставив страховку на две тысячи долларов и дом, зажатый в узком проходе между двумя соседними зданиями.

Миссис О’Кроули превратила столовую в цокольном этаже в магазин дамских шляп. (Все шляпки, которые там продавались, она делала своими руками.) В свободные комнаты она пустила трех постояльцев в возрасте. Они жили на втором этаже. Ни детей, ни родственников у нее не было. Когда она открывала пансион, подруги советовали ей сдавать комнаты женщинам; они говорили, что если она пустит мужчин, «люди станут болтать». «Пусть болтают», — ответила она. И пустила мужчин. Ей не хотелось сдавать жилье женщинам, потому что, по ее словам, они стали бы стирать трусы в кухонной раковине и просить горячего чая посреди ночи, если в критические дни у них скрутит живот.

Миссис О’Кроули положила на Пэта глаз. Он был относительно молод, работал в коммунальной службе. После его смерти его вдове полагалась пенсия. Это было почти так же хорошо, как и страховка.

Пэт положил глаз на ее недвижимость. Он поинтересовался у миссис О’Кроули, принадлежит ли ей дом целиком и полностью, без обременений, на что она лукаво спросила, правда ли ему хочется это знать. Вопрос его она оставила без ответа.

Пэт проявлял интерес к ее дому. Он справился у Мик-Мака, сколько тот платит за комнату и еду, умножил эту сумму на три и подумал, что тридцать долларов в неделю — не так уж плохо, особенно если прибавить выручку от изготовления и продажи шляп. Несмотря на присущую ему лень, Пэт взял на себя труд иногда ремонтировать что-то по дому, приговаривая: «Мы же не хотим, чтобы здесь все пришло в упадок, верно?»

На что вдова отвечала:

— Уж я-то точно этого не хочу.

Однажды Пэт взял на воскресный обед Денни. Он знал, что Милочка Мэгги горячо любит детей и что его жена их любила. Он решил, что миссис О’ Кроули испытывает к детям похожие чувства.

— Денни, ты бы хотел, чтобы миссис О’ Кроули стала тебе матерью?

Денни взглянул на нее и решил, что не хотел бы.

— Мне все равно.

— Миссис О’Кроули, а вы бы хотели такого сына, как Денни?

Миссис О’Кроули ничего не имела против детей. Они ей просто не нравились.

— Он вполне милый мальчик, — ответила она. — Если любить детей.

Пэт решил, что ему лучше отложить ухаживания, пока он не найдет, с какой стороны к ним подступиться. Он пестовал свою язвительную дружбу с Мик-Маком. Все долгое лето и раннюю осень они проводили вечера в бессмысленных спорах.

— Если бы на мне не висели двое детей, — говорил Пэт, — я бы пошел в армию.

— Конечно, с твоей-то помощью немцев тут же растерли бы в порошок, — заявил его почитатель.

— Немцев? — в изумлении переспросил Пэт. — Да я же в немецкую армию пошел бы.

— Почему? Ты не немец.

— Я бы все равно пошел в немецкую армию, чтобы как следует взгреть англичан.

— За что ты хочешь их взгреть?

— За то, что они сделали с Парнеллом[43].

— А что они сделали с Парнеллом? — спросил Мик-Мак без всякой задней мысли.

— А ты не знаешь? — Пэт был в шоке.

— Я тогда был мальчишкой в Дублине.

— Ты невежа, а еще ирландец!

Мик-Мака это задело, но он промолчал.

— И ты считаешь себя мужчиной, — фыркнул Пэт, набиваясь на ссору.

— Считаю, — ответил Мик-Мак с неожиданным достоинством.

— Тогда зачем ты все это от меня терпишь?

— Терплю, — тихо ответил коротышка, — потому что ты все-таки мой друг.

— Крепко же тебе нужны друзья, если ты терпишь всю мою пургу.

— Дрянной друг лучше, чем ничего.

* * *

Лето сменилось осенью. У Денни начались занятия в школе. Пэт отправился к своему суперинтенданту и спросил, как скоро ему можно будет выйти на пенсию. Он посвятил уборке улиц больше двадцати пяти лет и считал, что этого более чем достаточно.

— Люди в траншеях гибнут, — ответил суперинтендант, — чтобы такие, как ты, могли жить дальше.

— Жить и грести конский навоз, — пробормотал Пэт.

— А ты уходить собрался! Еще раз явишься проситься на пенсию, отправлю тебя баки мусорные таскать, и через пять лет отправишься на покой с грыжей в придачу. Пошел вон, живо!

* * *

Милочка Мэгги получила от Сынка длинное письмо. Он писал, что ходят разговоры, будто к Рождеству солдаты выберутся из траншей. Он просил ее выйти за него замуж. Писал, что хочет остепениться и завести семью. Он уже сообщил об этом родителям, и отец ответил, что отдаст ему половину дохода от мастерской. А его мать, сестра и братья в Милочке Мэгги души не чают.

Милочка Мэгги решилась. «Я хочу детей, много-много, и чтобы у них был дом. Сынок станет хорошим отцом, хорошим добытчиком, хорошим мужем, каким был дядюшка Тимми. Конечно, с ним будет не посидеть за разговором. По вечерам он будет играть в боулинг, ходить на собрания профсоюза, и раз в неделю играть с ребятами в карты и, может быть, рыбачить в Канарси, как другие мужчины. В первый год мне будет одиноко, но потом у меня пойдут дети, и у меня не будет ни минутки свободной. Он мне нравится. Я его уважаю. Я горжусь тем, что все о нем так хорошо отзываются. Все это сложится в любовь, если не сейчас, то когда-нибудь. По крайней мере, я ему нужна. Быть нужной — это так здорово. И мне хочется иметь мужа. Мне хочется детей. Мне не хочется ждать…»

Милочка Мэгги решила выйти за Сынка, и это решение принесло в ее душу мир.

И тут пришли вести от Клода Бассетта!

Глава тридцать вторая

Отец перехватил почтальона на крыльце, как обычно. Пэт уходил на работу. Милочка Мэгги видела, как почтальон вручил ему открытку. Она увидела, как напряглось лицо отца, когда тот прочитал сообщение, и все поняла! Милочка Мэгги выбежала на крыльцо и протянула руку. Пэт даже не шевельнулся, чтобы отдать открытку. Ей пришлось взять ее самой. Послание было кратким: «Дорогая М., жди меня. Еду. С любовью, К. Б.»

Лицо Милочки Мэгги просияло. Она прижала открытку к груди и улыбнулась отцу:

— Ах, папа! — Она была счастлива.

— Откуда она пришла? — хрипло спросил Пэт.

— Ты же смазал штемпель пальцем! Теперь я никогда этого не узнаю. Ох, папа.

— А как же сантехник?

— Какой сантехник?

— Если ты собралась загубить себе жизнь, то губи ее с сантехником, а не с этим треклятым Клодом Бастидом.

— Бассеттом, — поправила Милочка Мэгги. И задохнулась от возмущения: — Откуда ты знаешь про Сынка Фида?

— У меня есть способы разузнать то, что некоторые от меня вроде как скрывают.

— Папа! Ты читал мои письма из верхнего ящика!

— Если ты не хочешь, чтобы их читали, не оставляй там, где их могут найти.

Пэт ушел на работу.

Милочка Мэгги села за кухонный стол и стала радостно рассматривать открытку. Почерк Клода показался ей очень красивым, словно оттиск на свадебном объявлении. Она растроганно улыбнулась, глядя на картинку — горы, небо и река, утонувшие в розовом свете. Надпись гласила: «Закат на Западе».

Милочка Мэгги стерла размазанные чернила влажной резинкой, но штемпель стерся вместе с чернилами. Она посмотрела на то, что от него осталось, и с грустью подумала, что уже никогда не узнает, из какого города открытка была отправлена.

«И он тоже мне никогда не скажет».

Несмотря на то что Милочка Мэгги понятия не имела, когда именно Клод вернется, она сразу же начала готовиться к его возвращению. Она вымыла голову и порадовалась, что не подстриглась, потому что чувствовала, что ему бы это не понравилось.

Милочка Мэгги взяла открытку и прижала ее к щеке, подумав: «Его рука лежала на ней, пока он писал. Его пальцы приклеивали марку». Она представила, как Клод стоит у почтового ящика в незнакомом городе, еще раз читая надпись на открытке, прежде чем опустить ее в прорезь.

Заплетя волосы в косы и подколов их вокруг головы, Милочка Мэгги села писать Сынку.

«…большая честь для меня. Но я вынуждена сказать, что встретила другого, и…»

Она подумала написать «надеюсь, мы останемся друзьями», но тут же отбросила эту идею. Она знала, что никакой дружбы у них не выйдет. Между ними должна была быть любовь или ничего.

«А мне так хотелось бы с ним дружить, — с грустью подумала Милочка Мэгги. Болтать с ним, улыбаться ему, любить его — так же, как я болтаю с отцом Флинном и мистером Ван-Клисом, улыбаюсь им и люблю их».

Сынок написал ответ. Милочка Мэгги прочитала его сквозь слезы.

«…значит, как говорят у нас во Франции, о-резервуар[44]. Но, если по-честному, дорогая моя Милочка Мэгги, желаю тебе всего самого наилучшего…»

Милочка Мэгги положила последнее письмо Сынка в стопку к остальным, где уже лежала его фотография, перевязала голубой ленточкой со старой нижней юбки и положила связку в коробку, где лежали гребни со стразами, принадлежавшие ее матери.

Глава тридцать третья

В ноябре Милочка Мэгги устроилась на работу вечерней кассиршей в местном кинотеатре. Когда Пэт работал по вечерам, Денни сидел в последнем ряду и смотрел кино. Работа сестры ему чрезвычайно нравилась.

Милочка Мэгги зарабатывала двадцать долларов в неделю и почти все откладывала. Она знала, что Клод скоро вернется и что они поженятся, и ей хотелось купить свадебное платье и кое-что из домашней утвари. Ей нравилось продавать билеты и болтать с теми, кто их покупал. Когда совсем похолодало (в билетной кассе не было отопления), она приносила из дома грелку, снимала туфли и ставила на эту грелку обтянутые чулками ноги. Тепла хватало на весь вечер.

Вечером в воскресенье после Дня благодарения пошел снег. Когда в десять часов Милочка Мэгги закрывала кассу, улицы были укрыты снежным покрывалом. Она заглянула в спальню к отцу. Пэт лежал, завернувшись в одеяла, и тепло похрапывал. Потом она проверила Денни. Его одеяла лежали на полу, и он спал, поджав колени к подбородку и обхватив грудь руками. Милочка Мэгги плотно его укрыла, оставив снаружи только голову. Голова Денни все еще казалась по-младенчески нежной и беззащитной.

Посмотрев на брата, Милочка Мэгги подумала: «Мне хочется, чтобы все мои дети были похожи на Клода, кроме предпоследнего. Пусть предпоследний будет похож на Денни, а последний — на меня».

Она разделась, но идти спать ей не хотелось. Она накинула поверх теплой фланелевой ночной рубашки банный халат, сшитый из индейского одеяла, и сунула ноги в тапочки. Потом вернулась на кухню и заварила себе чашку чая. Выпив чай, она загребла жар в кухонной плите, взяла щетку для волос и села у окна в гостиной, чтобы причесаться. В комнате было уютно. В печке еще горел огонь.

«Этого у папы не отнимешь. Он всегда поддерживает огонь. Надеюсь, снега не наметет слишком много. Он так ненавидит его сгребать! Если будут сугробы, он возьмет больничный, и мне придется идти в его управу и врать, что он болен, и суперинтендант скажет как обычно: „Конечно, болен — болен от работы“, и все вокруг засмеются…»

Милочка Мэгги хотела, чтобы наутро отец пошел на работу, потому что планировала заняться новым платьем из тонкой материи зеленого цвета к возвращению Клода, и не хотела, чтобы тот слонялся по дому. Он отравил бы ей все удовольствие от шитья своими замечаниями, вроде: «Еще одно платье?», «У тебя платьев полный шкаф», «Думаешь, деньги на деревьях растут?». А она бы отвечала на это: «Ох, папа!»

Милочка Мэгги улыбнулась и решила, что, если отец останется дома, не будет обращать на него внимания. «Просто буду думать о Клоде, и как я счастлива его возвращению».

Причесываясь, Милочка Мэгги наблюдала за беззвучным движением снега, и движения щеткой постепенно попали в такт с падающими снежинками. Она посмотрела на язычки огня, мерцавшие за слюдяными вставками печной дверцы. Ей вспомнился восторг, с которым она в детстве наблюдала за рдевшим сквозь слюду пламенем.

«Как жаль, что к вещам привыкаешь и уже никогда не видишь их такими, какими они виделись в первый раз».

Милочка Мэгги заплела волосы в косы, перекинула их на плечи и перетянула кончики аптечными резинками, чтобы ночью волосы не расплелись. Она наклонилась вперед, лениво помахивая щеткой между коленями, благодарная за тепло очага и очарованная тихой красотой ночи, и ее наполнило ощущение спокойствия и счастливого облегчения — облегчения смиренного и благодарного, какое испытывает обеспокоенная мать, когда у больного ребенка начинает спадать пугающе высокая температура.

Огонь в печи догорел, комната начала остывать, и Милочка Мэгги нехотя собралась в постель. Она проверила, заперта ли передняя дверь, и заметила, что порог снаружи замело снегом. Взяв метлу, она принялась сметать его по крыльцу. Встав на расчищенную часть крыльца, она положила руки на древко метлы и залюбовалась снежной ночью.

Ночь тиха и прекрасна, и как это ненадолго. Назавтра красота сменится уродством. Снег со всем скрытым под ним уличным мусором сгребут к обочинам. Он подтает, подмерзнет, покроется узором из печной сажи и обрывков вмерзшей в него грязной бумаги, а собаки станут мочиться на снежные холмики, оставляя после себя грязные горчично-желтые пятна.

Нетронутую красоту снежного одеяльца уже портил какой-то человек, бредущий посреди улицы, оставляя грязные ямки там, где ступали его ноги. Милочка Мэгги решила, что он, верно, сумасшедший, потому что на нем не было ни шляпы, ни пальто.

Внезапно в груди у Милочки Мэгги — в том месте, где, по ее мнению, находилось сердце, — что-то екнуло, выскочив из паза, а потом встав на место. Она выронила метлу и помчалась по улице, как была — в ночной рубашке, халате и войлочных тапочках. Милочка Мэгги с такой силой бросилась на бесшляпного человека, что чуть не сбила того с ног.

— Почему тебя так долго не было? — воскликнула она, словно он всего-навсего выходил в магазин.

— Маргарет! О, Маргарет! Вот, — Клод попытался всучить ей тяжелый, отсыревший бумажный пакет, но она все трясла его за плечи, словно мать — непослушного ребенка. У промокшего пакета оторвалось дно, и на снег выпали две ощипанные курицы, так и оставшись лежать бок о бок.

— Что это? — отшатнулась Милочка Мэгги.

— Я подумал, что ты могла бы их приготовить, и у нас получился бы поздний ужин.

— Ах, Клод! — Милочка Мэгги рассмеялась, а потом расплакалась.

— Маргарет, не плачь! Не надо! — Клод нежно ее поцеловал. — Ты же знала, что я вернусь, правда?

— Да, — всхлипнула она. — И ты больше никогда не уедешь, правда?

Милочка Мэгги ждала ответа. Клод стоял молча.

— Правда? — настойчиво переспросила она.

Клод, как обычно, не ответил ни «да», ни «нет». Он ответил:

— Но я же вернулся, верно?

— Да, — прошептала Милочка Мэгги.

Клод вытащил из кармана сырой носовой платок и попытался стереть с ее лица смесь из слез и снега. Но ему удалось только размазать всю эту сырость.

— Маргарет, ты ведь ждала меня, правда? Потому что ты же знала, что я вернусь.

Милочка Мэгги отогнала промелькнувшую было мысль о Сынке.

— Да, ждала. Все время ждала.

Они стояли на тихой, пустой улице, крепко обнявшись, под падавшим на них снегом, и в косах Милочки Мэгги то и дело зависали снежинки.

— Ты подхватишь воспаление легких, — сказал Клод.

Одновременно с ним, Милочка Мэгги сказала:

— У тебя будет воспаление легких.

Они пошли к дому. Клод взял кур за лапы в одну руку, а другой обнял Милочку Мэгги за талию.

— После того, как отец отшлепал тебя за то, что ты танцевала на улице, ты навсегда бросила танцы?

— Вроде того. Понимаешь…

И они продолжили разговор с того места, где он оборвался семь месяцев тому назад.

Милочка Мэгги усадила Клода на кухне и закрыла дверь, чтобы не разбудить отца. Она посильнее развела огонь в плите — подбросила в нее несколько щепок, свежего угля и плеснула на полпальца керосина, отмерив его жестянкой из-под томатной пасты. Огонь загудел. Милочка Мэгги поставила на плиту чайник с водой для кофе и положила кур в сковороду для жарки.

— С начинкой возиться не буду, — прошептала она. — Они и так будут готовиться два часа.

Милочка Мэгги заставила Клода снять стоптанные, мокрые ботинки с носками и положила их сушиться. Она помогла ему снять промокший пиджак, и у нее сжалось сердце, когда, дотронувшись до него, она поняла, что под пиджаком на нем не было ничего, кроме тонкой рубашки.

Сквозь темноту спальни ушей Пэта достиг звук кофемолки. «Уже утро, — подумал он, — а еще так темно. Дождь, наверное. О господи, ну что это за жизнь, встаешь каждое утро как проклятый». Он натянул штаны прямо поверх длинных шерстяных кальсон, которые использовал вместо пижамы. Открыв дверь в комнату сына, он зычно крикнул: «В школу!» Денни лихорадочно закрутился, сбросил одеяло на пол, свернулся калачиком и снова уснул.

Перешептываясь с Милочкой Мэгги, Клод опустился перед ней на колени, снял с нее набухшие от воды войлочные тапочки и принялся вытирать ей ноги чистым кухонным полотенцем.

И тут в дверях возник ее отец.

— Какого черта здесь происходит? — Пэт был больше изумлен, чем разгневан.

— Понимаешь, на улице снег, и… — начала было объяснять Милочка Мэгги.

— А ты кто такой, черт возьми? И что, черт возьми, ты делаешь с ее ногами посреди ночи?

— Вытираю, — ответил Клод.

— Папа, — тон Милочки Мэгги стал официальным, — я хочу представить тебе мистера Бассетта.

— Вставай, мистер Бассетт, — заявил Пэт. — Я не стану бить того, кто стоит передо мной на коленях.

Клод встал. Пэт сжал руку в кулак, отступил назад, чтобы размахнуться и нанести удар. Клод перехватил кулак Пэта в воздухе и разжал его. Он вложил свою ладонь в ладонь Пэта, словно для рукопожатия, и, прищурившись, принялся медленно сжимать кисть противника. Пэт едва удержался, чтобы не вскрикнуть от боли. Он был уверен, что его рука раздавлена всмятку.

«Матерь Божья. С виду слабак слабаком, а силен, что твой убивец, аспид окаянный».

— Я уже давно и с большим нетерпением ждал нашей встречи, почтенный сэр, — высказался Клод настолько высокопарно, насколько мог.

«Образованный аспид», — про себя поправился Пэт.

— Надеюсь, почтенный сэр, что мы станем друзьями, — Клод отпустил Пэтову руку, предварительно еще раз до хруста ее сжав.

Пэт позволил руке свободно повиснуть и собрал всю силу воли, чтобы не сжать пальцы, дабы убедиться, что с ними все в порядке. При мысли о том, что его назвали почтенным сэром, его бросило в краску. Пэт не считал себя стариком.

— Выпроводи его вон сейчас же! — проорал Пэт дочери.

— Маргарет, пойди переоденься, а я пока познакомлюсь с твоим отцом, — сказал Клод.

На что Милочка Мэгги ответила: «Хорошо». И ушла.

— Присаживайтесь, почтенный сэр.

— Ты командуешь мной в моем собственном доме? — Пэт задохнулся от негодования.

— Садитесь, — устало повторил Клод. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на подобную ерунду. Заканчивайте поединок. Повесьте перчатки на гвоздь. Мы с вашей дочерью собираемся пожениться. Вам лучше ко мне привыкнуть, потому что вам придется мириться с моим присутствием до самой своей смерти.

— Я тебя первым закопаю, — горько съязвил Пэт.

— Может, и так. Но пока суд да дело, давайте держаться по-дружески. Так полезнее для печени.

Пэт почувствовал, как в нем пробуждается интерес. Из этого человека мог выйти достойный противник. Мик-Мак всегда подставлял другую щеку, а Тимми в качестве врага не отличался постоянством. Сначала он мог избить, а потом рыдал от раскаяния. Но этот Клод Бассетт был не таков: Пэт сразу понял, что он будет драться до последнего. Он решил испытать его верным оскорблением.

— А что это ты не в форме, в дезертиры подался?

— Меня оценили со всех сторон, и одно из моих ушей было признано негодным к строевой службе.

— Настоящий мужчина, — уничижительно заявил Пэт, — уже дал бы мне в морду за то, что я назвал его дезертиром.

— И что из того? Почтенный сэр, я надеялся, что мы сможем стать друзьями, ради Маргарет. Но если вам нужен заклятый враг, то я сделаю все возможное, чтобы потешить ваш ирландский сплин.

— Начни уже нормально выражаться, — раздраженно ответил Пэт. — Нечего тут сыпать своими треклятыми учеными словечками!

Клод сунул руки в карманы и вытянул ноги под столом. Он одарил Пэта улыбкой.

— Вам это доставляет удовольствие, не правда ли?

Пэт был настолько сбит с толку этим замечанием, что не нашелся с ответом. Милочка Мэгги вернулась уже одетая и залила кипятком помолотый Клодом кофе. Они перебрасывались обрывками фраз, словно уже много лет жили вместе. Пэту это было невыносимо.

— Раз уж ты оделась, — заявил он дочери, — собирай свои вещи и убирайся. И его с собой захвати.

— Полно, папа, — ответила та с усмешкой, — что именно мне собирать?

— Полно, почтенный сэр, — вступился Клод, — вы же не выставите свою красавицу-дочь за дверь в такую ночь — в самый снегопад.

— Она пусть остается, — проворчал Пэт. — Но, — он повернулся к Милочке Мэгги, — убери этого проходимца из моего дома!

— Из моего дома! — резко возразила Милочка Мэгги. — Мама сказала, что, когда я выйду замуж, ты перепишешь его на меня.

Она подошла к Клоду и положила руку ему на плечо.

— Полно, папа, перестань злиться. Это мой парень, и мне он нужен.

Клод взял руку Милочки Мэгги и прижал к своей щеке.

— Если мы сможем жить дружно, я буду рада. Если не сможем, то мне будет жаль, но я все равно сделаю по-своему. Мне уже исполнилось двадцать один год, и я ничего тебе не должна, папа. Кроме любви. И то только потому, что ты мой отец.

«Боже правый, — с искренним восхищением подумал Пэт, — как разошлась девчонка! В кои-то веки пошла мне наперекор». И тут же почувствовал, что прежняя Милочка Мэгги для него потеряна. Отныне он точно знал, как она к нему относится. Пэт ощутил себя отчаянно одиноким. «Где, — вскричал он про себя, — моя матушка, которая умерла за меня? Моя жена, которая так меня любила? Тимми, который избил меня, но всегда знал, каково мне пришлось? Где та маленькая девочка, которая так крепко держала меня за руку, когда мы с ней шли по улице?» Сердце его рыдало.

— Маргарет, — мягко сказал Клод, — не нужно так грубить отцу.

— Моя дочь может грубить мне столько, сколько ей вздумается, черт побери, — вызывающе заявил Пэт.

Милочка Мэгги подошла к отцу и похлопала его по затылку.

— Ничего, папа. Выпей с нами кофе и иди спать, тебе же завтра на работу. Мы с Клодом немного поболтаем и перекусим, потом он уйдет, а завтра мы сядем все вместе и все обсудим.

Сначала Пэт от кофе отказался. Потом он рассудил, что, в конце концов, кофе — равно как и молоко с сахаром — куплены на его деньги, стало быть, ему очень даже можно его выпить. Он выпил три чашки. Он перебирал в уме, что бы такого сказать, чтобы рассердить Клода, но не Милочку Мэгги. И вдруг нашелся. Ревность? Пэт прокашлялся.

— Милочка Мэгги, дорогая, что там пишет Сын Фид?

— Кто? А, Сынок! Ничего не пишет.

— Это сантехник, — пояснил Пэт Клоду. — У него своя мастерская.

— Вот как? — вежливо откликнулся Клод. И повернулся к Милочке Мэгги: — Ты не сказала, потеряла ли после этого интерес к танцам, или…

«Мне нужно что-нибудь придумать, — лихорадочно соображал Пэт. — Я не могу его отдубасить, потому что он моложе и сильнее. Мне нужно побить его умом. Вышвырнуть его я не могу, она уйдет вместе с ним. Она совершенно на нем помешалась. Да, она уйдет с ним, а он того и добивается. Тогда он получит ее без женитьбы, а ему только того и надо. Ну, я что-нибудь придумаю. Мух легче ловить на мед, чем на уксус», — сделал он смутный вывод.

Пэт встал и почесал ребра.

— Как сказала Милочка Мэгги, я рабочий человек, и мне нужно спать.

Клод поднялся.

— О, мне очень жаль, но я заболтался с Маргарет и…

— Ничего страшного. Всем доброй ночи.

— Доброй ночи, папа, — ответила Милочка Мэгги.

— Доброй ночи, почтенный сэр.

— Доброй ночи, — Пэт помедлил, — почтенный сын. — Он встал в дверях. — Жаль, что я так чутко сплю, — заявил он, многозначительно посмотрев на Клода. И пошел к себе в комнату, оставив кухонную дверь открытой.

Клод подошел к двери и закрыл ее. Потом он вернулся к Милочке Мэгги.

— Как быстро мы сможем пожениться?

Прежде чем ответить, Милочка Мэгги поправила чашку на блюдце.

— Ты знаешь, что я католичка.

— Нет! — воскликнул Клод в притворном удивлении.

— Но я же тебе говорила, — серьезно возразила она.

— Я пошутил.

— Я правда не понимаю…

— Ах, Маргарет, ты знаешь столько всего о стольких вещах и еще о стольких же совсем ничего не знаешь. Еще раз: как быстро мы сможем пожениться?

— Через четыре-пять недель. Мне нужно поговорить с отцом Флинном.

— Ты меня любишь?

— Да.

— Как сильно?

— Безмерно. Я полюбила тебя, как только увидела тогда у дантиста. Когда ты уехал, я все равно тебя любила, хотя и думала, что ты никогда не вернешься. И если бы я вышла за другого, я все равно любила бы тебя где-то в глубине души. Когда ты прислал ту открытку и сказал, чтобы я тебя ждала, я подумала, что все будет в порядке и моя католическая вера не станет препятствием.

— Не принижай свою веру, китаяночка моя. Это великая религия. Но любишь ли ты меня так сильно, чтобы от нее отказаться?

Клод увидел, как задрожала рука Милочки Мэгги на столе. Она убрала ее на колени. Милочка Мэгги опустила голову, и на ее лице отразилась жестокая душевная мука.

«Да посмотри же на себя, — презрительно обратился Клод к самому себе, — ты же бродяга. Лоботряс высшего сорта. Что я могу ей дать? Ничего. Я знаю, как серьезно она относится к своей вере. Мне-то что за дело? У меня-то веры нет. Вот я и прошу ее отказаться от своей. Зачем? Просто чтобы получить ее всю, без остатка? Доказать, что я мужчина?»

Но Клоду нужно было довести начатое до конца.

— Маргарет, ты от нее откажешься?

В ответ — молчание.

— Пожалуйста, ответь, что откажешься. Мне нужно, чтобы ты это сказала.

— Откажусь, — в конце концов выдавила Милочка Мэгги.

— Спасибо, Маргарет. — Пауза. — Но ты это не всерьез, да?

— Нет, — прошептала Милочка Мэгги. И выпалила: — Почему ты заставил меня это сказать? Как мне заставить себя сказать это всерьез? Разве быть католичкой — это преступление?

Милочка Мэгги опустила голову на скрещенные на столе руки и расплакалась. Она плакала навзрыд, и все ее тело тряслось от рыданий. Клод подошел к двери, проверить, плотно ли та закрыта. Ему не хотелось, чтобы отец Милочки Мэгги все это услышал. Потом он вернулся к Милочке Мэгги, поднял ее на ноги и обнял.

— Да я вовсе не хочу, чтобы ты отказывалась от своей веры. Мне только хотелось услышать, как ты скажешь — всего разок, — что ты отказалась бы от нее ради меня.

Милочка Мэгги всхлипнула еще громче.

— Ну же, Маргарет, перестань! Хватит плакать. Ну же, Маргарет! — Он погладил ее по волосам. — Ну же, Маргарет, хватит. Хватит, Мэгги. Милочка Мэгги. Послушай меня! Ты добилась, чтобы я называл тебя Милочка Мэгги. Можешь называть меня Клоди, если тебе так хочется.

Милочка Мэгги покачала головой, продолжая всхлипывать. Клод встряхнул ее.

— Прекрати, дурочка. Разве ты не понимаешь, что я непременно хочу жениться на тебе в католической церкви? И знаешь почему?

Милочка Мэгги перестала всхлипывать и прислушалась.

— Потому что католическая церковь не признает развода. Я хочу, чтобы мой брак был нерушим. После свадьбы ты постепенно поймешь, что я никчемный бездельник, и захочешь со мной развестись. Но не сможешь. И останешься моей навсегда. Так что вытри глаза и скажи, как нам все это устроить.

Милочка Мэгги вытерла глаза.

— Тебе нужно сходить к отцу Флинну. Он даст тебе наставления. Я договорюсь с ним, чтобы он тебя принял, а цыплята уже, кажется, готовы.

Клод не смог удержаться от смеха. И смеялся до изнеможения.

— В чем дело?

— В тебе. В тебе дело. О, Маргарет! О, Милочка Мэгги, моя практичная возлюбленная!

Сон Пэта остался глух к рыданиям Милочки Мэгги, но не к хохоту Клода. Пэт перевернулся на другой бок и проворчал: «Аспид».

Клод с Милочкой Мэгги подбросили в огонь угля, сварили еще кофе и съели жареных цыплят, закусывая хлебом с маслом, попутно строя планы на свадьбу. Милочке Мэгги хотелось знать, где они будут жить.

— Здесь, — ответил Клод, — если никто не против.

— Но наш район такой ветхий…

— Обожаю этот район.

— И этот дом такой старый…

— Он замечательный! Здесь чувствуешь себя в безопасности — как дома.

— Но здесь живет папа…

— Мне нравится твой отец. Его верность собственным принципам по-настоящему уникальна. Я устроюсь на хорошую работу и стану оплачивать все расходы. Твой отец будет нашим гостем.

— Папа будет платить сколько-то за себя и за Денни.

— Я ему не позволю. Только подумай, — радостно заявил Клод, — у меня же никогда ничего и никого не было! А теперь у меня будет жена, отец, братишка и жизнь в собственном доме! И все это для меня!

Милочку Мэгги осенило:

— Получается, ты вырос в приюте.

Она увидела, как Клод заморгал, но не дождалась в ответ ни «да» ни «нет». Но она поняла, что угадала.

— Мне хотелось бы, чтобы ты мне рассказал…

— Нечего рассказывать. Я был маленьким мальчиком, потом я вырос, получил неплохое образование и стал скитаться по свету. Меня можно было бы назвать бродягой, разве что я работаю по пути.

— Но с тобой же что-то происходило, ты же встречал кого-то, с кем становился по-настоящему близок…

— Ты хочешь спросить, есть ли у меня прошлое?

— Наверное, так.

— Мое прошлое — это ты. Мое прошлое, мое настоящее и мое будущее. Я творю свое прошлое прямо сейчас. И мне оно нравится. Может быть, лет через двадцать кто-нибудь спросит меня про мое прошлое, и я отвечу: «Мое прошлое началось в один прекрасный день на пасхальной неделе, в Бруклине, где я встретил девушку по имени Маргарет Роуз Мур, которую все называли Милочка Мэгги».

Глава тридцать четвертая

Некоторые мужчины не созданы для работы и уклоняются от нее, покуда есть возможность. Когда совесть все же принуждает их заняться трудом, они зачастую выбирают самую тяжелую работу, какую могут найти, возможно, в качестве самонаказания или чтобы доказать, что им по плечу тяжкий труд. Клод устроился на временную муниципальную работу по уборке снега.

Для многих снег был проклятием, но для безработных и детей он был настоящим подарком. Несмотря на войну, забравшую большинство мужчин на фронт, а всех остальных обеспечившую хорошо оплачиваемыми рабочими местами, снег все равно оставалось кому разгребать: этим занимались те, кто был слишком стар или слишком молод для постоянной работы, студенты, ищущие возможности положить в карман несколько долларов, и бродяги.

В одном из дальних районов Бруклина был начальник службы по вывозу мусора, который был словно рожден, чтобы нанимать студентов на уборку снега. Хенни Клинн дослужился до своей должности с самых низов. Он начинал дворником, снова и снова проходил экзамен для государственных служащих, пока наконец не сдал, по блату выбился в суперинтенданты и наряду с другими обязанностями получил власть нанимать и увольнять студентов. Ему нравилось брать их на уборку снега, потому что он на дух не переносил тех, кто учился в университете. Когда Клод пришел наниматься на работу, Хенни оглядел его с ног до головы и счел ценным трофеем.

— Из какого ты колледжа?

Клод задержал взгляд на мочке левого уха Хенни и ответил:

— Из того, где учатся на своей шкуре.

— Ты мне тут не умничай, — рыкнул Хенни. — Хотя я не виню тебя за то, что тебе стыдно признаться, что ты студент. Только тебе меня не одурачить. Я вашего брата за милю чую.

— Как интересно, сэр, — откликнулся Клод. Он не отрывал взгляда от мочки уха Хенни, и тот все больше нервничал. Хенни повел головой. Взгляд Клода последовал за мочкой.

— Да, туфли твои тебя выдают. Честный работяга не станет носить тонкие туфли на тонкой подошве. Я всегда говорю: покажите мне туфли, и я скажу, что это за человек.

— Это очень умно, сэр.

— Я знаю, что ты из колледжа. Ну же, давай. Из какого?

— Пусть будет Оксфорд.

— И где этот Оксфорд?

— В Миссисипи.

— Значит, ты студент! Родился с серебряной ложкой во рту. А кончил тем, что клянчишь у меня работу, и тяжелую, к слову сказать. Грязную работу. А теперь посмотри на меня, — самодовольно продолжал Хенни. — За всю жизнь проучился в школе не больше трех лет. По мне это видно?

— О, никак нет, сэр!

— Всему, что я знаю, я обучился сам, а знаю я порядочно. Я приехал сюда тридцать лет назад — желторотый ирландец с чемоданом пожитков. Я ничего не знал. А посмотри на меня сейчас!

— Ух ты! — с восхищением выдохнул Клод. Он вытянул шею, чтобы видеть мочку уха Хенни еще лучше.

— В чем дело? — спросил Хенни.

— Ни в чем.

— Жди здесь, мне нужно прособеседовать остальных господ студентиков.

Хенни отделил зерна от плевел. Потом он построил зерна в шеренгу, зачитал им инструкции, выдал по лопате и отвел туда, где им предстояло работать. Потом он вернулся к себе в контору в помещении, арендованном у лавочника, и тщательно изучил свое левое ухо в туалетном зеркале.

«Тот тип так на меня пялился, — подумал он, — что мне уже стало казаться, будто у меня в ухе вошь ползает».

Когда уборщики снега отработали пару часов, Хенни явился к ним с утренним напутствием. Объектом оного он выбрал Клода.

— Загребай, студент, загребай! Мы тут не ромашки собираем.

Некоторые из уборщиков остановились, опершись на лопаты. Хенни только того и ждал.

— Что, репетитор дал передышку? Значит, ребятки, у вас есть шанс завязать со своей дребеденью. — Хенни встал в позу капитана команды болельщиков и принялся скандировать: — Раз-раз-раз! Раз-раз-раз! Загребай, загребай, раз-раз-раз!

Один из уборщиков загоготал, другой широко осклабился, еще один отвернулся, чтобы сплюнуть, кое-кто удивился, кое-кто сконфузился, а Клод уставился на левую мочку Хенни. Он не отводил взгляда, пока Хенни не почесал ухо, и тогда снова принялся накидывать снег в кучу.

Устроенное Хенни представление собрало маленькую толпу — в основном стариков, которым было нечем заняться, и матерей с маленькими детьми, вышедшими за покупками.

— Эти дяди — студенты колледжа, — сказала одна из них сыну.

— Откуда вы знаете, миссис? — поинтересовался словоохотливый старичок, услышавший ее замечание.

— Потому что на некоторых нет пальто, и потому что так сказал мистер Клинн.

— Значит, они студенты… — задумчиво протянул старик.

— Ну да.

— И что это доказывает, миссис?

— Я не говорила, что это что-то доказывает. Я просто сказала, что это факт. Они студенты колледжа.

* * *

Ближе к вечеру, устав до смерти, но с деньгами в кармане, Клод отправился к отцу Флинну на аудиенцию, которую устроила для него Милочка Мэгги. Он с радостью воспользовался приглашением священника и погрузился в обитое потертой коричневой кожей кресло с прорезными деревянными подлокотниками и откидывающейся спинкой.

Клод с удивлением отметил, что гостиная священника оказалась похожей на любую другую гостиную в комфорт-но обустроенном доме. Он ожидал, что она будет похожа на церковь в миниатюре. Падавшие в окно косые лучи лимонно-желтого зимнего солнца просвечивали сквозь ополовиненный стеклянный графин с сотерном (подарком одного из прихожан). Графин отбрасывал на полированную деревянную столешницу бледно-золотистую тень. На письменном столе стояла подставка с трубками (каждая из которых была сделанным с любовью подарком) и хьюмидор с табаком от Ван-Клиса.

В комнате приятно пахло — булькавшим на кухонной плите кофе, сладковатым табачным дымом и теплым паром после глажки свежевыстиранного белья. За окном угадывались чахлые ветви голого куста. Клод знал, что это было сокровище священника — куст сирени. Милочка Мэгги про него рассказывала.

Отцу Флинну было известно о цели визита Клода. Обменявшись с ним замечаниями о погоде, ситуации в мире, войне, и когда оба они сошлись во мнении, что к Рождеству солдаты не успеют выбраться из траншей, отец Флинн набил трубку, разжег ее и откинулся на спинку кресла.

— Как я понимаю, вы хотите жениться на Маргарет и договорились с ней заключить брак по католическому обряду.

— Да, сэр.

— Какой вы веры?

— О, я христианин в широком смысле, — небрежно ответил Клод.

И слишком поздно понял, что совершил ошибку. Он увидел, как посуровело добродушное лицо священника, и насторожился в ожидании ответа.

— Если бы я спросил вас о ваших политических взглядах, вы, несомненно, ответили бы, что являетесь гражданином в широком смысле. Верно?

Клод отвел взгляд в сторону.

— Я имею в виду, — отец Флинн сделал вторую попытку, — какова ваша конфессиональная принадлежность?

— Я не еврей, если вы на это намекаете.

— Подобное утверждение, — холодно возразил отец Флинн, чеканя слова, — должно делать со смирением, а не с апломбом.

— Простите, — пробормотал Клод.

— Ибо наш Господь был евреем.

Отец Флинн подумал: «Как рукоположенный священнослужитель, я должен возлюбить его, понять и простить. Но как частное лицо Джозеф Флинн я нахожу его омерзительным. Прости меня, Господи».

Клод подумал: «Он меня ненавидит совсем как ее крестная. Как меня ненавидит каждый, кто любит ее».

— Каково было вероисповедание ваших родителей?

— Не знаю.

— Вы, не католик, пришли ко мне, — резко заявил отец Флинн, — просить разрешения жениться на католичке. Я не дам вам разрешения, если…

— Я не знаю, кем были мои родители, — тихо ответил Клод.

Отец Флинн очень осторожно положил трубку на стол. Он соединил кончики пальцев, откинулся на спинку кресла и стал ждать. Он ждал. Ждать пришлось долго.

Наконец отец Флинн нарушил молчание:

— Да, сын мой?

— Я вырос в интернате, где не принимали в расчет религию. В очень хорошем интернате. Его кто-то оплачивал. Мне дали хорошее образование. За него кто-то заплатил.

— Ясно, — сказал священник. И ему действительно стало ясно. Он понял, почему Клод был таким, каким он был.

— Вы рассказали Маргарет?

— Нет. Я не рассказывал никому на свете, кроме вас.

— Расскажите ей.

— Если я предпочту ей не рассказывать, вы расскажете сами?

— Как священник, я не могу нарушить тайну исповеди. Как мужчина, я не предам оказанное мне доверие.

— Спасибо, сэр.

— Святой отец, — поправил священник.

— Святой отец, — повторил Клод.

— Но расскажите ей, сын мой. Она достойна того, чтобы это знать.

— Думаю, она уже знает.

Клод ощутил невероятное умиротворение. Он чувствовал огромную теплоту по отношению к священнику, почти нежность.

«Вот почему он бродит по свету, — размышлял отец Флинн. — Каждый раз, отправляясь в новое место, он думает, что найдет там частицу того, что выпало из его жизни».

Разговор продолжился. Клод сказал, что хотел бы обратиться в католичество. Отец Флинн ответил, что католиком нельзя стать, просто попросив об этом. Необходимо пройти обучение, изучить историю церкви и теорию богословия. На это потребуется время.

— Кроме того, остается вопрос веры. Ее нельзя изучить, вы не можете обрести ее, просто заявив, что она у вас есть. Она должна прийти к вам изнутри. Никто не скажет вам как. Когда вы обретете ее, вы это поймете сами. Только тогда вы станете католиком.

— Сколько нужно времени? Это ради Маргарет. Я хочу, чтобы мы с ней были едины во всем.

— К некоторым вера приходит быстро, к некоторым запаздывает. А ко многим не приходит вообще.

В комнате успело стемнеть. Вошла экономка, чтобы включить свет. Она с горечью в голосе сообщила, что больше не может держать ужин отца на плите. Блюдо уже пересохло. Отец Флинн извинился и попросил ее снисхождения еще на пять минут. Он ее немного побаивался. Бормоча себе под нос, экономка вышла из комнаты.

— Перед ужином я всегда наливаю себе бокал сотерна. Составите мне компанию?

Клод согласился. Когда священник встал, он тоже поднялся. И с облегчением отметил, что в кои-то веки ему не сказали: «Сидите».

После тепла гостиной на улице казалось особенно холодно и одиноко. Клод отправился в буфет при пекарне и выпил несколько чашек кофе, заев их парой пончиков. Он устал до смерти. Накануне, спеша к Милочке Мэгги, он преодолел несколько миль снежных заносов. Большую часть ночи он провел без сна, в разговорах, и целый день разгребал снег.

Клод не знал, сколько времени просидел в буфете. Он проснулся оттого, что его трясла дородная женщина.

— Мистер, здесь нельзя спать. Идите домой.

Клод добрался до кинотеатра, где работала Милочка Мэгги. Когда он возник перед ней за стеклом кассы, она задохнулась от жалости. Он выглядел усталым и промокшим до нитки. Она дала ему билет и попросила подождать ее в зале, ей оставалось работать еще час, а потом она приготовит ему горячий ужин.

Клод, пошатываясь, зашел в кинозал и рухнул на сиденье в заднем ряду. Самую провокационную часть «Рождения нации»[45] он крепко проспал.

Глава тридцать пятая

Вопреки всем усилиям Пэта побить Клода «умом», подготовка к свадьбе шла своим ходом. Пэт пришел к заключению, что Клод — бывший каторжник, иначе почему он так скрытничает насчет своего прошлого? Он знал, что за бывшего каторжника его дочь замуж не выйдет. Но как было заставить Клода признаться?

Пэт, зная, что у большинства мужчин языки развязываются по пьяни, отвел его в бар, чтобы напоить. Клод весь вечер просидел, вперив взгляд в нетронутую стопку ржаной водки. Он не пил, он не болтал. Пэт же перебрал и болтал без умолку. Он рассказал Клоду историю своей жизни во всех подробностях, а закончив, принялся рассказывать заново — в другой версии. Потом Пэту стало плохо, и Клоду пришлось отвести его в уборную и поддерживать ему голову, пока того рвало. Клод отвел его домой, дал бромозельцер и уложил в постель.

Чтобы проводить с Милочкой Мэгги вторую половину дня, Клод устроился на работу ночным администратором в отель в центре Бруклина. В какой именно, он не сказал, разве что это не был «Сент-Джордж». Милочка Мэгги вопросов задавать не стала, но Пэту хотелось все знать. Клод не сказал, как назывался его отель, но Пэт все же выведал кое-какие детали: это был маленький семейный отель для постоянных гостей, в основном пожилых пар, у которых хватало денег ровно на то, чтобы не отправиться в богадельню.

Из данного объяснения Пэт заключил, что это был бордель, иначе зачем Клоду было так заботиться о том, чтобы сбить его со следа, расписывая, каким респектабельным было это заведение? Эх, если бы только у Пэта появились доказательства, что Клод был сутенером…

Пэт решил дать Клоду самому себя скомпрометировать. Он отвел его в сторону и поинтересовался, не хочет ли он составить ему компанию и пойти поразвлечься. Пэт намекнул, что Клоду предстоит долгий брак, и…

— Может быть, ты сможешь подыскать для нас пару юбок в том отеле, в котором работаешь, и снять пару номеров, а я принесу бутылку четырехлетнего «Хеннесси», и мы отлично проведем время.

Клод взглянул на Пэта с отвращением:

— А вы не находите, что в ваши годы поздновато заниматься подобными вещами, почтенный сэр?

После первого оглашения Пэт пришел выводу, что брак его дочери неизбежен и что предотвратить его уже никак нельзя. Он решил заняться другим вопросом, а именно домом. Ему было известно, что Клод хотел жить у них.

— Сколько он будет платить? — поинтересовался Пэт у Милочки Мэгги.

— Папа, ты о чем?

— Я сдам ему нижний этаж за двадцать пять долларов в месяц, вы можете взять себе мою большую спальню, а я перееду в твою. Конечно, я стану платить за еду для себя и для мальчугана.

— Ну же, папа, нам что, снова это обсуждать? Мама сказала, что, когда я выйду замуж, дом перейдет ко мне. Ты обещал.

— Никто не обязан выполнять подобные обещания.

— Ах, папа, тебе должно быть стыдно. Стыдно. Ведь дедушка подарил дом маме. Он никогда не был твоим.

— Ха! В дарственной сказано: «Патрику Деннису Муру, Et Ux».

— А ты знаешь, что значит «Et Ux»?

— Конечно. «В безраздельное владение», — Пэт рискнул, думая, что дочь тоже не знает, что это значит.

— Это означает «и супруге». Уж настолько-то латынь я знаю. Если ты передашь дом мне после того, как я выйду замуж, то, даже если ты не хочешь, чтобы Клод им владел, дарственная будет оформлена на его имя.

— Только через мой труп!

— Хорошо, папа. Я не стану с тобой спорить. Я все равно получу этот дом — после твоей смерти.

— Стучи по дереву, когда говоришь такие вещи! — крикнул Пэт.

— Не стану я стучать! — крикнула Милочка Мэгги в ответ. — Я все равно не хочу здесь жить. Что это будет за семейная жизнь, если ты все время мутишь воду? Мы снимем квартиру.

— Вот и ладненько. Все верно, семейные люди живут отдельно.

Милочка Мэгги взяла шляпку.

— Куда это ты собралась?

— Иду снимать квартиру.

— А кто будет мне готовить? Кто будет смотреть за мальчуганом?

— Я найду тебе домработницу. Может быть, домработница отца Флинна знает кого-нибудь подходящего…

— И сколько это будет стоить?

— Очень пожилая дама станет брать за работу пятнадцать долларов в неделю с проживанием и едой. Только тебе придется каждую неделю давать ей на продукты определенную сумму, а не подкидывать по доллару, когда вздумается.

Пэт прикинул все это в уме и пошел на переговоры: он сдаст дочери второй этаж бесплатно и пожизненно при условии, что она будет и дальше делать всю работу по дому. Милочка Мэгги отказалась. Тогда нижний этаж, на тех же условиях. Она ответила «нет». К соглашению они так и не пришли. Милочка Мэгги отправилась искать квартиру.

После второго оглашения Пэт пошел на сделку. Потому — и только потому, — что он дал матери Милочки Мэгги соответствующее обещание, он передаст дом ей в собственность. Но на определенных условиях. Владеть им Милочка Мэгги будет только пожизненно, потом дом перейдет к Денни; она по-прежнему будет вести хозяйство для отца и брата; Пэт сохранит за собой комнату на втором этаже и может жить в ней или сдавать в аренду, в случае чего арендная плата остается в его распоряжении.

— Папа, но зачем тебе оставлять в своей собственности спальню на втором этаже?

— Потому что эта сделка должна быть хоть сколько-то мне выгодна.

Милочка Мэгги согласилась. Пэт тут же оформил дарственную. Она предложила ему подождать, пока они с Клодом поженятся.

— Получился бы прекрасный свадебный подарок.

— Я не хочу, чтобы он был Et Ux.

Клод помог Милочке Мэгги перенести мебель Пэта в комнату на втором этаже. В прежней его комнате, которой предстояло стать их супружеской спальней, они побелили стены и потолок, и Милочка Мэгги повесила новые льняные занавески в розочках. Она купила в спальню новую кровать, комод и покрывало из зеленой тафты. Кровать она украсила шестью крошечными кружевными подушечками в форме сердца и двумя фарфоровыми куклами с ногами на резинках. Такова была тогдашняя мода. Увидев украшенную постель, Клод поднял брови.

— Понимаю, ты считаешь, что это вульгарно или вроде того, но я всю жизнь хотела кружевные подушки сердечками. И мечтала именно так украсить свою постель.

— Нашу постель.

— Клод, ты прав, после свадьбы я все это уберу.

— О, Маргарет, не стоит. Главное, чтобы там осталось место для мужа.

Все несколько недель перед свадьбой Милочка Мэгги пребывала в счастливом экстазе, но ее счастье иногда омрачалось мыслями о Лотти. Она оттянула с сообщением о своем предстоящем браке, насколько это было возможно, потому что знала: Лотти придет в бешенство. Так и случилось.

— Дура! Вот, кто ты есть, дура! Выбрать это ничтожество, когда ты могла получить такого же мужчину, каким был Тимми, — ты могла выйти за Сынка. Кто такой этот Клод? Что тебе о нем известно? Может, он уголовник или уже женат на ком-нибудь в Джерси. Что ты в нем нашла?

— Я его люблю.

— Ты любишь его красивые речи. Тебе должно быть стыдно вдвойне. Разве ты мало знаешь пустозвонов? Ведь ты ирландка, а ирландцы — самые большие пустозвоны на свете.

— Но ты же придешь ко мне на свадьбу, тетя Лотти?

— Нет!

— Пожалуйста! Ты же мне вместо мамы, с самой ее смерти. Я хочу, чтобы моя мать пришла ко мне на свадьбу и пожелала удачи.

— Я привыкла считать тебя своей дочерью. Но теперь я рада, что это не так, потому что я скорее бы захотела увидеть свою дочь в гробу, чем замужем за таким, как он.

Милочка Мэгги не выдержала и разрыдалась. Лотти осталась безучастна.

— Давай, плачь, — горько сказала она. — Привыкай плакать. После свадьбы наплачешься вдоволь.

Перед третьим оглашением Пэт пошел к мессе вместе с Милочкой Мэгги и Клодом. Он закрыл глаза, и церковь вдруг превратилась в маленькую церквушку в Ирландии. Он слышал те же самые имена, которые слышал в той церквушке: имя своей возлюбленной и свое собственное — Маргарет Роуз Мур. Он почти ждал, что дюжий малый, сидевший на несколько рядов впереди, обернется, и окажется, что это Тимми.

Пэт сидел, склонив голову, и с тоской сжимал руки между коленями. «Ах, если бы я мог снова стать мальчишкой и вернуться в Ирландию, — горевал он. — Я бы с радостью превеликой женился на своей Мэгги Роуз. И плевал бы я на то, что бирюк Хенни стал бы про меня петь. Я бы резал торф с утра до ночи, и пусть бы меня обзывали болотной тварью, только смеялся бы. Какое блаженство было бы жить в однокомнатной хижине на морском берегу и спать на полу на соломе, и есть мелкую, твердую картошку, посаженную собственными руками, и хоть каждый божий день получать трепку от Тимми — и не подумал бы жаловаться. Отдал бы все что угодно! Только вернуть молодость! Все что угодно, лишь бы вернуть молодость!»

Глава тридцать шестая

На свадьбу Милочка Мэгги надела собственноручно сшитое зеленое платье из тонкой материи, новую шляпку, новые белые перчатки и зимнее пальто, которое было новым пять лет тому назад. В руках у нее был букет из мелких красновато-коричневых хризантем. Она вышла из дома священника под руку с Клодом, и гости расступились на две шеренги, образовав для молодоженов проход от дома к обочине. Это были друзья, соседи, знакомые, любопытствующие и дети.

Жених с невестой прошли сквозь строй собравшихся. Милочка Мэгги кивала незнакомцам, махала друзьям и целовала детей. Клод кланялся на обе стороны, словно заезжая знаменитость. В конце шеренги стояла тетя Лотти.

— Ты все же пришла ко мне на свадьбу! — обняла ее Милочка Мэгги.

— А с чего ты решила, что я не приду?

Лотти поздравила Клода и сказала сурово, но с улыбкой:

— Заботься о ней хорошенько, иначе будешь иметь дело со мной.

— Если я когда-нибудь ее обижу, — ответил Клод, — надеюсь, что вы воспользуетесь своим правом и устроите мне хорошую трепку.

Лотти нахмурилась. Тирада Клода показалась ей претенциозной. «Он слишком выпендривается», — решила она для себя. Словно почувствовав неприязнь Лотти, Клод обнял ее и прижался своей щекой к ее щеке.

— Надеюсь, со временем я вам понравлюсь, — пробормотал он. — Вы такая прекрасная, милая леди.

В душе Лотти что-то шевельнулось. «Мне он не нравится ни на йоту. И никогда не понравится. Но теперь мне понятно, что она в нем нашла».

Лотти вручила Милочке Мэгги завернутый в бумагу подарок и сказала, что нет, она не сможет зайти на чашку кофе, потому что со смертью Тимми перестала посещать светские мероприятия. Милочка Мэгги проводила ее взглядом.

Жених с невестой вернулись домой рука об руку. Игравшие на улице дети подбегали к ним, задирали головы, кричали: «Привет, Мэгги!», какое-то время шли вместе с ними, а потом отставали. На их место подбегали другие дети. Милочка Мэгги каждому вручала цветок. Женщина, обхватившая себя руками, чтобы согреться, вышла на крыльцо и крикнула: «Удачи, Мэгги!» Женщина из квартиры на втором этаже постучала в окно и, завладев вниманием Милочки Мэгги, послала ей воздушный поцелуй. Милочка Мэгги послала поцелуй в ответ.

Дома молодоженов ждал скромный праздник. Гости выстроились в ряд за столом в гостиной, на котором красовались бутылка портвейна, бокалы и свадебный торт. На торте стояли миниатюрные фигурки жениха и невесты. Жених был похож на Чарли Чаплина. Шеренгу возглавлял Пэт. Рядом с ним стояла крошечная элегантная женщина в вуали в шенилевый горошек, тугих лайковых перчатках и пальто, туго застегнутом на талии. Сбоку от нее стоял маленький улыбчивый человечек ростом с гнома с двумя рядами белоснежных зубов. За человечком стоял мистер Ван-Клис. Торт привел Милочку Мэгги в восторг.

— Кто его заказал?

— Он, — ответила туго затянутая дама, указывая на Пэта.

— Она его заставила, — сказал маленький гном, указывая на туго затянутую даму.

Пэт представил собравшихся:

— Это моя подруга, миссис О’Кроули, у которой я ем по воскресеньям.

Дама грациозно поклонилась, и молодожены поклонились в ответ.

— А это — Мик-Мак, — безразлично добавил Пэт.

Человечек поднял голову и сверкнул Милочке Мэгги широкой улыбкой:

— Он — мой друг по вечерней школе.

— И где же ваши манеры? — резко спросила Милочка Мэгги.

Улыбка человечка погасла.

«Боже правый, — подумал он, — она вся в своего старика!»

— Разве вам не известно, — продолжала Милочка Мэгги, — что вам полагается поцеловать невесту? Как не стыдно!

Улыбка вернулась на место. Мик-Мак обхватил Милочку Мэгги за талию. Даже встав на цыпочки, он смог дотянуться только до ее шеи. И запечатлел на ней смачный поцелуй.

Милочка Мэгги поприветствовала Ван-Клиса. Он взял ее руку и поцеловал.

— Просто будьте счастливы, и все, — сказал он.

Милочка Мэгги поблагодарила за пожелание.

Церемония разрезания торта сопровождалась оживленным гомоном, поскольку все гости разом вдруг решили заговорить громче обычного. За жениха и невесту подняли бокалы с портвейном. Последовал тост за будущее, потом — друг за друга. Из кондитерской на углу прибежал мальчишка с телефонным сообщением от управляющего кинотеатром — в качестве свадебного подарка тот давал Милочке Мэгги выходной на вечер ее медового месяца. Милочка Мэгги вручила мальчишке кусок торта.

— Папа, дай мальчику пять центов, — сказала она отцу.

— Клод, дай мальчику пять центов, — сказал тот Клоду. Клод повиновался.

За этим последовал ритуал вручения и открывания свадебных подарков. Начали с миссис О’Кроули, заявившей: «Это всего лишь безделица. Ничего особенного». Ее подарком оказался носовой платок из тонкого льна с кружевной окантовкой. «Как мило!» — воскликнула невеста. Мик-Мак подарил ей маленькую керамическую плошку с затвердевшим цементом, в который были воткнуты шесть розовых бумажных роз. Милочка Мэгги заявила, что именно об этом она всегда и мечтала.

Зашел отец Флинн и тоже выпил бокал вина. От торта он отказался, но попросил дать ему кусок для экономки. По его словам, она снова была не в духе и гремела тарелками, а торт мог улучшить ей настроение. Пробыл священник недолго. Перед уходом он благословил молодых.

Миссис О’Кроули, будучи в курсе свадебного церемониала, сообщила, что невесте пора переодеться в дорожное платье. Свадебное платье Милочки Мэгги было ее единственным нарядом на весь день. Но она согласилась, что настала пора собираться.

Уединившись у себя в комнате, Милочка Мэгги открыла подарок Лотти. Она с нежностью улыбнулась, увидев фарфоровую моську с присосавшимися щенятами. Сама по себе фигурка ей не нравилась, но ей нравилось то, что она означала. В комнату вошел ее отец.

— Что это у тебя такое?

— Это от тети Лотти, — повинуясь порыву, Милочка Мэгги сунула фигурку ему в руки. — Вот, папа. Возьми, подержи!

— Зачем? — нахмурился Пэт.

— Потому что я помню, как Тимми стоял у каминной полки и держал ее. И тетя Лотти. И Клод тоже ее держал.

«И, — подумала Милочка Мэгги, — Сынок тоже».

— Ее держали все, кого я люблю. Мне хочется, чтобы ты тоже ее подержал.

Пэт подержал фигурку в руках, мысленно сосчитав до трех, и поставил ее на комод.

— Мусор! — заявил он. — Подарить на свадьбу старый хлам.

— Ну же, папа!

— У меня для тебя подарок. Я не хотел хвастаться им перед всеми, чтобы им не стало стыдно за свои дешевые подарки, поэтому я отдам тебе его наедине.

Пэт вручил дочери золотую монету в двадцать долларов.

— О, папа! Папа! — Милочка Мэгги обвила его руками и крепко сжала. Пэт молча вытерпел дочерние объятия.

— Смотри не потеряй, потому что золотые монеты не так просто достать. И еще смотри, чтобы твой муженек ее не потратил.

Завершив этим любезным высказыванием ритуал дарения, Пэт удалился к гостям.

Милочка Мэгги перебрала содержимое маленького чемоданчика из красной кожи, который подарил ей на свадьбу Клод. В нем лежали новая белая ночная рубашка, новый белый шерстяной халат, новые белые тапочки, смена белья и туалетные принадлежности. Она затолкала золотую монету в носок тапочки и в последний момент решила взять с собой фарфоровую моську. Ей подумалось, что Клод порадуется подарку Лотти. Она защелкнула замки чемодана, надела пальто и шляпу и вышла попрощаться с друзьями.

Милочка Мэгги стала звать Денни. Только тогда она вспомнила, что так и не видела его после венчания. Она пошла в его комнату. Мальчик сидел на своей койке.

— Денни, почему ты не вышел есть торт?

— Я не люблю торты.

— Неужели? Ты ведь обожаешь торты.

— Сегодня нет. Куда ты собралась?

— Мы с Клодом уедем ненадолго.

— Я хочу поехать с тобой.

Милочка Мэгги опустилась на колени и обняла брата.

— Я завтра вернусь.

— Нет, не вернешься. Ты так говоришь, чтобы я не плакал.

— Обещаю. И привезу тебе хороший подарок.

— Но мне больше хочется поехать с тобой.

— Денни, милый мой, не в этот раз. А теперь давай, выйди к гостям.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что мне это не нравится.

Милочка Мэгги встала и сказала довольно резким тоном:

— Совершенно не важно, нравится тебе это или нет. Есть вещи, которые ты обязан делать. Нельзя все время убегать и прятаться. Пошли.

Денни пошел в гостиную вместе с сестрой.

Милочка Мэгги расцеловала гостей на прощание, последним оказался отец.

— Папа, скажи Клоду что-нибудь хорошее, — прошептала она.

— Он и так на седьмом небе, — Пэт обошелся без шепота.

— Пожалуйста!

Пэт нехотя протянул Клоду руку. Он подыскивал подходящие слова. Ему хотелось сказать Клоду то, что понравилось бы Милочке Мэгги, но при этом не слюбезничать. Наконец ему на ум пришли слова, сказанные ему самому двадцать пять лет тому назад отцом Мэри.

— Будь моей девочке хорошим мужем.

— Обещаю, — ответил Клод, — бить ее не чаще одного раза в день.

«Вот аспид, — подумал Пэт. — И почему двадцать пять лет назад мне не пришло в голову так ответить?»

Молодожены торопливо спустились с крыльца в полном соответствии со свадебной модой — должным образом нагибая головы, чтобы избежать дождя из традиционного риса, который предусмотрительно захватила с собой миссис О’Кроули. Рука об руку они бросились к трамвайной остановке на углу, запыхались и простояли там пятнадцать минут в ожидании трамвая.

Клод приготовил своей невесте два сюрприза: свадебный ужин и номер в отеле, где им предстояло провести свой медовый месяц длиной в одну ночь. Он повел ее ужинать в «Гейдж-энд-Толлнер», и Милочка Мэгги все никак не могла перестать восхищаться тем, как там было красиво, как была прекрасна еда и какое изысканное обслуживание. Когда метрдотель поднес им мини-бутылку шампанского — за счет заведения, — она пришла в такой восторг, что захлебнулась словами. Милочка Мэгги отпила шампанского.

— Я его обожаю! Это так вкусно.

— Странно. К шампанскому нужно привыкнуть. Как к оливкам.

— Оливки я тоже обожаю. — И Милочка Мэгги воскликнула в преувеличенном восторге: — Я обожаю все на свете!

Когда перед ними возник официант с блюдом, полным французских пирожных, Милочка Мэгги растерялась.

— Что мне делать? Что мне делать? — простонала она. — Они все такие красивые. Не важно, какое я возьму, мне будет жаль, что я не взяла какое-нибудь другое.

— Я выберу за тебя, — ответил Клод.

Он положил ей на тарелку два пирожных вместо одного.

Милочка Мэгги собиралась съесть пирожное так, как она ела булочки за завтраком: руками. Но увидев, что Клод взял для своего пирожного короткую вилку, последовала его примеру.

— Ты хочешь сказать, что на свете есть люди, которые едят так каждый день?

— Ты еще ничего не видела, — ответил Клод, неумело пародируя Эла Джонсона[46]. — Подожди, пока я поведу тебя в «Шамбор» на Манхэттене. Подожди, пока я поведу тебя в «Антуан’з» в Новом Орлеане на новогодний ужин.

— Нигде не может быть лучше, — категорично заявила Милочка Мэгги, — чем в этом ресторане у нас в Бруклине.

Клод забронировал для них номер в отеле «Сент-Джордж». Милочка Мэгги никогда раньше не бывала в отеле. От восхищения она перешла на шепот:

— Ты хочешь сказать, что получаешь жалованье за работу в таком красивом месте?

Клод рассмеялся.

— Боже мой, нет, я работаю не здесь. Я работаю в захудалом, грязном… — Он прервался на полуслове и показал ей регистрационный журнал. — Смотри!

Аккуратным, красивым почерком Клод вывел: «Мистер и миссис Клод Бассетт, Манхэттен-авеню, Бруклин, Нью-Йорк».

Глаза Милочки Мэгги наполнились слезами счастья.

— Это наяву, правда? Это навсегда? — прошептала она.

— Да, моя Маргарет. Навсегда.

Милочка Мэгги взахлеб восторгалась красотой и роскошью их номера. Огромная, сверкающая ванная комната привела ее в восхищение. Она была готова часами восторженно изучать каждый предмет обстановки и каждую деталь в ванной комнате, но Клод ее прервал.

— У нас был длинный день, и ты, наверное, устала. Я точно устал. Поэтому…

Щеки Милочки Мэгги порозовели.

— Хорошо.

Она взяла свой чемоданчик и пошла в ванную.

Милочка Мэгги приняла ванну с пахнущим геранью мылом и припудрила все тело тальком фирмы «Меннен». Надела новую белую ночную рубашку, халат и тапочки. Потом взяла щетку для волос и вернулась обратно в комнату. Клод полулежал в кресле, но, как только Милочка Мэгги вошла, тут же встал. Она встала перед зеркалом туалетного столика и принялась расчесывать волосы.

— Ты похожа на невесту, — улыбнулся Клод.

— Я и есть невеста, — серьезно ответила Милочка Мэгги.

Клод взял с полки платяного шкафа шляпу.

— Ты куда-то идешь? — удивилась Милочка Мэгги.

— Маргарет, ты ведь хочешь детей, верно?

— О да, — живо откликнулась она. — Много-много. А почему ты спрашиваешь?

Прежде чем ответить, Клод дважды крутанул шляпу в руках.

— А ты бы не хотела подождать год-другой? Дать нам возможность получше узнать друг друга, привыкнуть друг к другу… поразвлечься? Ты же еще так молода.

Милочка Мэгги повернулась к Клоду лицом, щетка замерла у нее над головой.

— Но Клод! Я хочу ребенка прямо сейчас.

Клод вернул шляпу на полку.

Он принял ванну и надел новую голубую пижаму. Застегнул застежки из тесьмы и посмотрелся в зеркало на двери. То, как он выглядел, ему не понравилось. Клод заправил пижамную кофту в штаны и затянул шнурок потуже. Так было еще хуже. Он вытащил кофту обратно. Потом достал из кожаного чехла пару щеток: свадебный подарок Милочки Мэгги. Намочил волосы и начал причесываться. Он причесывался, причесывался и причесывался. Наконец он был вынужден признать, что тянет время.

«Мне нужно быть очень осторожным. Она никогда не была с мужчиной. Мне нужно действовать аккуратно, чтобы ее не напугать. Не внушить ей отвращение. Эта ночь запомнится ей на всю жизнь. Я обязан сделать эти воспоминания приятными. — Клод принялся разрабатывать план: — Я пройдусь по комнате, поправлю шторы, выгляну в окно и скажу что-нибудь пустячное, вроде „сегодня все небо в звездах“. Повешу одежду в шкаф и, может быть, присяду на кровать и заведу разговор, например, о церковных вечеринках, и когда она расслабится и задремлет…»

Почувствовав, что откладывать больше нельзя, Клод с трепетом вошел в спальню. Милочка Мэгги сидела на кровати в своей скромной белой ночной рубашке с перекинутыми на плечи косами.

Увидев Клода, она улыбнулась, протянула к нему руки и сказала:

— Иди ко мне.

Глава тридцать седьмая

— Я больше не у себя дома, — жаловался Пэт. — Это железнодорожный вокзал на Лонг-Айленде, где люди ходят туда-сюда в любое время дня и ночи. Здесь швыряют еду под нос, словно в буфете, и, — делал он таинственный вывод, — именно на это идут все мои денежки.

На самом деле все было не так плохо, несмотря на то что все садились за стол в разное время и в разное время ложились спать. Клод возвращался с работы утром, когда Пэт с Денни как раз уходили. Клод с Милочкой Мэгги вместе завтракали, потом она опускала шторы в спальне, и они отправлялись в постель. К полудню Милочка Мэгги вставала, чтобы накормить Денни обедом, и больше уже не ложилась. После обеда она занималась домашними делами.

Клод вставал в шесть вечера и ужинал вместе с Милочкой Мэгги и Денни. Пэт приходил домой к своему ужину как раз, когда они заканчивали свой. (Именно поэтому ему пришло в голову, что ему подают остатки.) Милочка Мэгги уходила на работу в семь, а Клоду нужно было выходить в девять. Оставшиеся два часа он разговаривал с Пэтом, то есть слушал, как говорит Пэт, и помогал Денни с уроками.

В выходные все было по-другому, потому что Пэт с Денни были дома, и Милочка Мэгги не могла лечь спать вместе с мужем. Пэт горько сетовал, что они должны хотя бы раз в неделю садиться за стол все вместе. Это было возможно лишь за воскресным обедом, но именно по воскресеньям Пэт предпочитал столоваться в доме миссис О’Кроули.

Религиозных трений не возникло. По воскресеньям Клод не ложился спать, чтобы пойти с Милочкой Мэгги на восьмичасовую мессу. По вечерам в субботу он вставал на час раньше, чтобы проводить Милочку Мэгги в церковь на еженедельную исповедь. Он ждал ее снаружи или тихо сидел на задней скамье. Когда Милочка Мэгги извинилась за то, что по пятницам подает на стол рыбу вместо мяса, он заявил, что обожает рыбу и что ее нужно подавать дважды в неделю. Весной Денни предстояло первое причастие, и Клод помогал ему учить катехизис. В феврале умерла престарелая матушка Лотти, и Клод пожертвовал дневным сном, чтобы пойти с женой на похороны. После он сказал ей, что был очень тронут величественной и печальной красотой заупокойной мессы.

* * *

— Жду не дождусь того дня, — признался Пэт Мик-Маку за стаканом пива, — когда он покажет свое истинное лицо. Он, аспид, слишком хорош, чтобы быть таким на самом деле.

— Ага, как мои собственные зятья, — согласился коротышка. — Все они аспиды и сукины дети!

(На самом деле он так не думал. Ему просто хотелось выразить Пэту свое сочувствие.)

— А вот в это я охотно верю, — холодно заявил Пэт, — при таком-то тесте.

* * *

Перемены были неизбежны. Прежде всего Клод перестал ходить к мессе.

— Подожду, пока меня примут в лоно церкви, — заявил он Милочке Мэгги. — Неправильно ходить туда, пока я посторонний, как зритель.

Клод шутливо поинтересовался у Милочки Мэгги, зачем она каждую неделю ходит на исповедь, — каким таким образом ей удается за неделю насовершать столько грехов? Милочка Мэгги ответила, что, скорее всего, она исповедуется раз в неделю по привычке. Он улыбнулся и заявил, что это вряд ли можно назвать разумной причиной. После этого Милочка Мэгги перестала будить его, чтобы он проводил ее в церковь. Она стала ходить на исповедь в одиночку.

Клод больше не сидел с Пэтом и Денни после того, как Милочка Мэгги уходила на работу. Он шел с ней и либо стоял в кассирской будке и болтал с ней, либо шел прямо в отель, где работал.

— Я могу посидеть в холле и почитать, пока не придет время заступать на смену.

Милочка Мэгги заподозрила, что Клод перестал проводить вечера с ее отцом, потому что тот задавал ему слишком много вопросов. Ей вспомнился подслушанный обрывок их разговора:

— Как тебя угораздило получить такое имя — «Клод»?

В ответе Клода Милочка Мэгги уловила его ученую манеру, означавшую, что им овладела холодная злость.

— А если я скажу, что моя мать была романтичной натурой? — («Слишком романтичной», — горько подумал он про себя). — И вычитала это имя в викторианском романе?

— Бьюсь об заклад, уж про фамилию-то ты знаешь точно, — не унимался Пэт. — Вероятно, твоего отца звали Бассетт.

— Ваше произношение, почтенный сэр, — ледяным тоном отметил Клод, — оставляет желать много лучшего. К вашему сведению, в середине фамилии «Бассетт» нет ни «т», ни «д».

— Неужто? Тогда, к твоему сведению, — парировал Пэт, — к слову «сэр» никто не добавляет «почтенный». Особенно, если тому, к кому ты обращаешься, еще и пятидесяти нет.

* * *

Это было мартовским утром. Милочка Мэгги с Клодом лежали в постели, отгородившись от дневного света опущенными шторами. Он обнимал и ласкал ее, довольно бормоча обрывки ничего не значащих фраз. Милочка Мэгги осторожно отвела руку Клода в сторону.

— Почему?

— Я не могу. Это мои дни.

— Что за дни?

— Ты знаешь.

Конечно, Клод знал. Но ему нравилось ее дразнить. Он знал о ее странной нелюбви к медицинским терминам, описывающим женский цикл, таким как «менструация», «беременность» и «климакс». Вместо них Милочка Мэгги использовала эвфемизмы: «мои дни», «в положении» и «смена лет». Клоду нравилось пытаться заставить ее использовать медицинские термины, изображая непонимание.

— Я так разочарована.

— Разочарована! А что я, по-твоему, тогда чувствую? — Клод притворился рассерженным.

Внезапно Милочка Мэгги разрыдалась. «Почему я никак не запомню, что она все понимает буквально?» — подумал Клод.

— Дорогая, я ничего такого не имел в виду. Я на тебя не злюсь. Конечно, я знаю, что ты сегодня не можешь. Ничего страшного. Это же всего несколько дней. Я подожду. — И, надеясь сменить ее слезы смехом, добавил строгим тоном: — Только в следующий раз позаботься, чтобы эти дни выпали на выходные, когда я и так не могу к тебе прикоснуться.

— Дело не в этом, — всхлипнула Милочка Мэгги.

Клод обнял ее.

— Тогда скажи в чем, любовь моя.

Милочка Мэгги продолжала всхлипывать.

— Я… я… у меня не будет ребенка. Это уже второй раз с тех пор, как мы поженились, и у меня снова не будет ребенка.

Клод прыснул со смеху.

— Не смейся, — жалостливо сказала Милочка Мэгги.

— Но ты такая смешная, китаяночка моя. Большинство женщин выплакивают глаза, когда у них не приходят месячные. Ты же плачешь, когда все наоборот.

— Потому что я хочу ребенка. Мне очень нужен ребенок. — Рыданиям Милочки Мэгги не было конца.

Клод гладил ее, как маленькую.

— Ну же, Маргарет! Моя милая Милочка Мэгги, дорогая моя умница. Не плачь. На ребенка нужно время. Я хочу сказать, что если девушка хорошо себя вела до замужества, то она не сразу беременеет. Вот что мы сделаем: когда закончатся эти месячные, мы попробуем снова. И на этот раз я возьмусь за дело всерьез.

Милочка Мэгги хихикнула сквозь слезы и скоро перестала плакать. Спустя какое-то время Клод сказал:

— Дорогая, раз ты не можешь со мной спать, усыпишь меня под расческу?

Часто, когда Клоду не спалось, ему нравилось смотреть, как Милочка Мэгги причесывается, и слушать ее рассказы о детстве. И вот она распустила волосы, взяла щетку и села на постели, повернувшись к Клоду. И принялась водить щеткой по волосам.

— Хорошо. Вот! О чем тебе рассказать?

Клод покатился со смеху.

— Что я такого сказала, что тебя так рассмешило? — возмутилась Милочка Мэгги.

— Ничего. Просто, милая, ты такая практичная. Дорогая моя малышка без чувства юмора. Без чувства юмора ты мне еще дороже.

— Так о чем ты хочешь, чтобы я рассказала?

— Расскажи про монахиню, волосы и птичье гнездо.

— Ну… — Милочка Мэгги медленно и ритмично принялась расчесывать волосы. — Когда я была маленькой, сестра Вероника говорила: «Когда подстригаешь волосы, оставляй состриженное во дворе, чтобы птицы могли взять его себе на гнездышки». А у меня была челка, и мама подстригала ее каждый раз, когда мыла мне голову. Как-то раз я сказала маме сначала вымыть мне голову, а уже потом подстригать челку. Понимаешь, мне хотелось, чтобы птички клали в гнездышки чистые волосы…

Вертикальные движения щетки, то громкий, то тихий голос Милочки Мэгги действовали гипнотически. Вскоре глаза Клода закрылись, и он безмятежно заснул. Милочка Мэгги с любовью посмотрела на его лицо. Держа указательный палец в дюйме от него, она провела по его очертаниям. Она воображала, что так сможет представить, как он выглядел в детстве.

«Он так холоден к миру. И он такой другой, когда мы с ним наедине. Ах, если бы все знали его так, как знаю я…»

На следующий день Клод исчез.

Глава тридцать восьмая

Утро следующего дня выдалось одним из тех, какие иногда случаются в начале марта, когда все уже свыклись с мыслью о том, что зима никогда не кончится. Солнечные лучи утюжили залежи грязного снега в канавах, и дул теплый ветерок.

Клод запаздывал с работы. Денни уже отправлялся в школу, а того все не было. Милочка Мэгги вышла на крыльцо с братом, чтобы посмотреть, не идет ли Клод. Она понюхала воздух. В нем пахло свежеполитыми цветами. Ветер приподнял локон ее волос и уронил ей обратно на щеку. Милочка Мэгги вздрогнула от чувственного наслаждения. Ощущение было сродни прикосновению любимого.

— Да, — пробормотала она.

— Что? — отозвался Денни.

— Это южный ветер.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он дует из Южного Бруклина.

— И значит, мне можно остаться дома?

— Ничего подобного! Дуй давай, — Милочка Мэгги любя шлепнула брата, чтобы тот скорее набрал скорость.

Милочка Мэгги сдвинула бекон, который жарила для Клода, на край плиты. Его булочки она убрала в теплую духовку, а остывающий кофе вылила — когда он вернется, она сварит ему свежий. Милочка Мэгги говорила себе, что, поскольку день выдался таким неожиданно прекрасным, Клод не сразу сел на трамвай, а сначала прошелся пешком. Ей было известно, с каким восторгом он встречал любую смену погоды.

«Когда он вернется, мы ляжем в постель и сначала поговорим о том, какой сегодня прекрасный день, а уж потом…»

День тянулся невыносимо медленно, и Милочка Мэгги начала думать, что Клод вовсе не вернется. Она сокрушалась, что не знает, в каком отеле он работал. Почему она не заставила Клода запечатать адрес в конверт и отдать ей с условием, что она откроет его только в случае крайней необходимости?

Время от времени, пока она занималась повседневными хозяйственными делами, у Милочки Мэгги вырывался протяжный стон — словно животное кричало от боли. А когда она мыла посуду после обеда Денни, горло у нее вдруг пересохло и сжалось, и из него вырвался глухой вскрик, как после внезапного удара в живот. Она согнулась пополам, уперлась лбом в край раковины и хрипло зарыдала в голос до изнеможения. Продолжая заниматься домашними делами, она чувствовала, как у нее сотрясались внутренности. «Если бы я ждала ребенка, то я бы его сейчас потеряла». И Милочка Мэгги снова заплакала, потому что знала, что ребенка она не ждет, Клод никогда не вернется, а другого мужчины у нее никогда не будет…

«Что такого я ему сказала? Что сделала? Или дело в папе? В Денни? В доме? Или в том, что мы никогда не проводили в постели всю ночь, как другие мужья и жены, а только несколько часов по утрам? Вернись, вернись, милый мой, — молила Милочка Мэгги, — и у нас будет собственный дом… даже если это будет всего лишь комната где-нибудь в другом месте…»

Потом Милочке Мэгги пришло в голову, что Клод умер на работе или смертельно заболел, а там не знали, где он живет, потому что он никому не сообщал таких подробностей. Дрожащими руками она умылась и надела шляпу. Уже на полпути к трамвайной остановке она вспомнила, что не знает, где он работает, и, если он заболел, не сможет его найти.

Денни вернулся из школы.

— Я получил двойку по арифметике, — заявил он, — и мне задали двойную домашнюю работу.

— Иди делай!

— Сначала я хочу пойти поиграть на улицу.

— Делай домашнюю работу! — крикнула Милочка Мэгги.

— Она слишком сложная. Я без тебя не справлюсь.

— Оставь меня в покое! — снова крикнула она.

Окрики сестры напугали мальчика.

— Пойду позову Клода, — он отправился в спальню.

— Клода там нет.

— Куда он ушел?

Милочка Мэгги не ответила. Она ушла в свою комнату. Денни отправился на улицу.

Вечером семья собралась за кое-как приготовленным ужином.

— Эй, пап, — многозначительно выдал Денни, — Клод уехал.

Пэт отложил вилку.

— Вот оно как. Значит, его хватило всего на три месяца, а? Ну, если он считает, что я стану содержать его жену…

Милочка Мэгги оттолкнула тарелку, бросилась в спальню и захлопнула дверь.

— Что я такого сказал? — спросил Пэт у Денни. Он был искренне сбит с толку.

Милочка Мэгги лежала на постели, не включая свет. Она не знала, как долго уже пробыла в комнате. В доме было тихо. Вдруг в дверь постучали. Милочка Мэгги вскочила, думая, что принесли известия о Клоде, но это был всего лишь мальчишка с сообщением от управляющего кинотеатром. Было уже половина восьмого, и тот интересовался, почему она опаздывает.

— Скажи, что я заболела. Скажи, что заболела. Сегодня вечером я не могу работать.

Милочка Мэгги пошла на кухню убрать со стола и вымыть посуду. Она увидела, что учебники Денни все еще перетянуты ремнем, и поняла, что за домашнюю работу он не принимался. Она заглянула в его спальню. Его там не было. Милочка Мэгги решила, что брат вышел на улицу вместе с отцом.

Отец вернулся в половине девятого.

— А где Денни?

— В смысле? Его нет дома?

— Я думала, что он с тобой.

— Ничего подобного.

Не позаботившись накинуть пальто, Милочка Мэгги выбежала в холодную ночь, сменившую теплый день, на поиски брата. В конце концов она нашла его в трех кварталах от дома. На углу была кондитерская, у входа в которую стоял газетный киоск. Денни с двумя мальчиками постарше стоял как раз за углом. Пока Милочка Мэгги ждала, чтобы перейти дорогу, она увидела, как прохожий взял газету, кинул на прилавок мелочь и пошел дальше. Один из мальчиков постарше молнией рванул из-за угла, схватил монеты и вернулся к остальным. Переходя улицу, Милочка Мэгги видела, как еще один прохожий взял с прилавка газету и положил деньги. Она дошла до киоска как раз вовремя, чтобы увидеть, как Денни выбегает из-за угла и хватает монеты.

Увидев сестру, Денни окаменел от страха. Милочка Мэгги крепко схватила брата за запястье, вытянула его сжатую руку над прилавком и била по ней, пока он не раскрыл ладонь и монеты не упали обратно на газеты. Остальные мальчишки убежали. Она поволокла брата домой. Всю дорогу он плакал.

Всякий раз, вспоминая этот случай, Милочка Мэгги радовалась, что кондитер был слишком занят покупателями, чтобы обращать внимание на то, что происходит за дверью магазина. Он не отличался доброжелательностью и не преминул бы вызвать полицию.

* * *

Пэт бессердечно перебирал причины, почему Клод бросил Милочку Мэгги. Ни одна из них не делала Клоду чести. Время от времени Денни спрашивал, когда Клод вернется. Соседи судачили. Одна женщина заявила напрямик:

— Я давненько не видала вашего мужа.

— Я тоже, — ответила Милочка Мэгги.

Те, что были поделикатнее, ничего ей не говорили, но обсуждали происшедшее между собой.

— Он с самого начала был подозрительным, — гласил вердикт, — а ей без этого грязного протестантишки лучше будет.

Одна соседка сказала другой:

— У меня взгляды не уже, чем у остальных. Но у любой медали две стороны, и мне бы очень хотелось послушать, что ему самому есть сказать. Как я разумею, мужья не встают с постели и не оставляют жен без всякой причины.

Милочка Мэгги терпела пересуды, настоящие или воображаемые, и от них ей не было ни тяжелее, ни легче, и они никак не отвлекали ее от горя.

Во время ежемесячного визита к Лотти Милочке Мэгги пришлось рассказать об исчезновении Клода. Лотти долго молчала.

— Тебе известно, что я о нем думаю. Но сейчас это не важно — важнее то, как ты себя чувствуешь. Я не стану его хаять. Твой отец постарается за нас обоих. Ты мне вот что скажи: если бы до свадьбы ты точно знала, что он тебя бросит, ты бы все равно за него вышла?

— Да, — прошептала Милочка Мэгги.

— Тогда ты вроде как подписалась на все это, и вот пришла пора расплаты. Конечно, легче тебе от этого не станет. Я чувствовала себя почти так же, когда Тимми ездил в Ирландию. Мне иногда казалось, что он не вернется, и я думала, ну и пусть, мне все равно повезло, что он пожил со мной какое-то время, даже если он и не вернется.

«Но у меня был ребенок. А где ее ребенок? Ее дети? Пока он жив, замуж ей больше не выйти. Вера такого не позволяет. Я не желаю ему ничего дурного. Прости меня, Господи, но…»

* * *

Пришла весна. Денни пошел к первому причастию. Отец Флинн проэкзаменовал его по катехизису:

— Кто сотворил мир?

— Бог сотворил мир.

— Что есть Бог?

Ответы отскакивали у Денни от зубов, и он ни разу не ошибся. Отец Флинн был приятно удивлен. Милочка Мэгги рассказывала ему, что Денни плохо успевает в школе.

— Деннис, ты молодец. Ни одного ответа не пропустил.

— Меня Клод учил… Каждый день заставлял меня повторять ответы.

Отцу Флинну было приятно это слышать, и его отношение к Клоду чуть потеплело.

Милочка Мэгги была на мессе, во время которой проводилась церемония первого причастия, и гордилась братом. Она подумала о том, как Клод был бы тронут красотой церемонии и как бы они ее потом обсуждали.

Наступило лето, и в последний учебный день Денни пришел домой, весь дрожа, и сообщил сестре, что его оставили на второй год — у них в округе это считалось ужасным позором.

— Не говори папе, — умолял он.

— Он должен об этом знать, а ты должен сказать ему сам.

— Он меня выпорет.

— Да, выпорет. Что такое порка? Она отвлечет тебя от мыслей о том, что тебя оставили на второй год. И помни: когда-нибудь у тебя будет собственный сын, и ты тоже его выпорешь, если он останется на второй год.

— А ты подержишь меня за руку, пока я буду ему говорить?

— Да.

Брат с сестрой предстали перед отцом, держась за руки.

— Папа, Денни хочет что-то тебе сказать.

— Что?

— Говори, Денни.

— Меня оставили на второй год. — Денни прижался к сестре.

К их удивлению, непредсказуемый Пэт встал на сторону сына. Он заявил, что, во-первых, для второго класса Денни слишком много задавали. Во-вторых, он обвинил в происшедшем Клода.

— Ничего удивительного. Я знал, что к этому идет, ведь этот аспид забивал парню голову чепухой про Южную Америку и гаучей в пампасах или пампосах, черт их знает, как там они называются, вместо того чтобы помогать ему с уроками.

Бранить Клода было для Пэта родной стихией, и он поносил зятя с таким вдохновением, что Денни почти поверил, будто, оставшись на второй год, он совершил нечто, достойное восхищения. Но Милочка Мэгги все равно заставила его ходить в летнюю школу.

Отсутствие Клода по-прежнему причиняло Милочке Мэгги тупую боль. Иногда в ней просыпалось едва ощутимое раздражение на него. Обычно это случалось, когда наступали «ее дни». «Если бы только он оставил меня в положении, мне было бы не так тяжело. И это ужасно, — продолжала думать она, — когда женщина, которая никогда раньше не спала с мужчиной, привыкает с ним спать, а тот уезжает. Вот это тяжелее всего».

* * *

Лето сменилось осенью, осень начала переходить в зиму, и тут вдруг закончилась война.

Было объявлено о прекращении огня, и владельцы лавок высыпали на улицу и прохаживались по тротуарам приплясывающей походкой, крича друг другу через проезжую часть, что войне конец. Детвора сбилась в шайки и разворовывала оставшийся без присмотра товар. Большинство магазинов закрылось, а владелец конфетной лавки, у которого воевали оба сына и который был на седьмом небе от счастья, что война закончилась и его мальчики вернутся домой целые и невредимые, прикатил бочку, высыпал в нее содержимое всего своего прилавка, вытащил на тротуар, подбросил несколько пригоршней конфет в воздух и со смехом смотрел, как маленькие дети спотыкались и падали друг на друга, пытаясь их подобрать. Но тут подоспели подростки, перевернули бочку, оттеснили кондитера обратно в лавку, прогнали детвору и собрали все конфеты сами.

Однако не все жители района вышли на улицу. Многие из старшего поколения отправились в церковь, чтобы поблагодарить бога. А обитатели некоторых домов, у которых на окне блестела золотая звезда[47], вообще никуда не пошли и даже опустили плотные шторы, словно была ночь.

Перемирие оказалось ложным.

Когда одиннадцатого ноября мир был заключен по-настоящему, вечером в квартале устроили импровизированное празднество. Собрался оркестр: парень с корнетом, девушка со скрипкой, немец средних лет, с которым примирились, поскольку тот играл на гармонике, и старшеклассник с барабаном. Двое полицейских великодушно перекрыли движение, каждый со своей стороны квартала, чтобы можно было танцевать прямо на улице.

В толпе было несколько мужчин в форме. Они пришли из расположенных поблизости военных баз. Некоторые были дома на побывке, некоторые — в увольнительной, а некоторые просто в самоволке. Они танцевали с собственными подружками или девушками из толпы. Было также несколько матросов, из тех, кто занимался бумажной работой на бруклинской военно-морской верфи, которые при-шли со своими подружками. Подружку моряка было очень легко узнать. Она носила брюки, кружевную блузку, туфли на высоченных каблуках, сережки со стразами и короткое каре. Но девушек все равно было больше, чем парней, и те, кому не досталось кавалера, танцевали друг с другом.

Милочка Мэгги с Денни наблюдали за происходящим, стоя на тротуаре. Время от времени кто-нибудь, стараясь перекричать оркестр, затягивал песню про то, что пусть в войне и победила армия, но к полю боя ее отвез флот. Концовку все пели хором, соглашаясь, что флот и вернет солдат домой.

Милочка Мэгги увидала сестру Сына, танцевавшую с Чолли.

— Смотри! — крикнула Джина и показала на нашивку у того на рукаве. — Ефрейтор! — гордо воскликнула она.

Чолли развернул Джину спиной к Милочке Мэгги, чтобы получить возможность самому перекинуться с той парой слов.

— Я все сражался и сражался, — крикнул он, — но меня все равно списали на гражданку!

— Это да, — заметил другой солдат, по всей видимости, приятель Чолли. — Это да! Он-таки выиграл войну на севере в Япхенке[48].

Кто-то затянул: «Теперь ты в армии». Последовали возгласы: «Заткнись!», «Умри!», «Многая лета!».

Когда Джина снова оказалась рядом с Милочкой Мэгги, та крикнула ей:

— Как дела у Сынка?

— Словно тебе есть дело, — с горечью ответила Джина.

Милочка Мэгги дождалась, пока та снова окажется рядом:

— Я спрашиваю как друг, — она старалась перекричать шум.

Чтобы ответить Милочке Мэгги, Джина остановила Чолли, и они стали танцевать на месте, покачиваясь в ритме «Улыбки цветут».

— Вам, миссис Бассетт, это может показаться странным, но у него все просто прекрасно.

— Мяу! — выдал Чолли, и они затанцевали прочь.

— Денни, уже поздно, — сказала Милочка Мэгги. — Пойдем домой.

* * *

Потом снова настал День благодарения, и вскоре после него Милочка Мэгги потеряла работу. Управляющий кинотеатром заявил, что, раз ветераны возвращаются домой, им нужна работа и будет правильнее, если он отдаст ее место парню, который был готов положить жизнь на то, чтобы «сделать мир безопасным для демократии»[49]. Милочка Мэгги полностью с ним согласилась.

— Да уж, — добавил управляющий, — они сражались за право уплетать яблочный пирог и смотреть, как «Доджерс»[50] гоняют мяч. И самое меньшее, что мы можем для них сделать…

— Конечно, — согласилась Милочка Мэгги.

Беспокоиться ей было не о чем. В банке у нее лежали полторы тысячи долларов, сэкономленные от зарплаты и арендной платы за комнату на втором этаже. Если Клод вернется… если, и если он не сразу найдет работу, денег на какое-то время хватит, и отец не сразу начнет придираться к их материальному положению.

Шел декабрь. Снега было мало. Однажды начался сильный снегопад, но он сменился дождем. Потом снова пошел снег, и так три дня кряду. Милочке Мэгги не верилось в возвращение Клода. Разве к этому были основания? Верно, прошлой зимой он вернулся, но ведь тогда он уехал прежде всего потому, что был свободен. В прошлый раз он вернулся, потому что хотел жениться на ней. Но теперь…

И все же Милочка Мэгги ждала Клода, воображая его возвращение… Каждый вечер в десять часов она одевалась потеплее и выходила на улицу, отправляясь на несколько кварталов в ту сторону, откуда он вернулся в прошлом году. Потом она возвращалась домой, разбирала постель, надевала белый халат, выходила в гостиную, садилась у окна, расчесывала волосы и ждала. Нет, она не рассчитывала на его возвращение, но само ожидание, воображение того, что он может вернуться, придавало ей сил.

Однажды вечером Милочка Мэгги, как обычно, вышла пройтись. Снег не сходил уже несколько дней, и она убеждала себя, что возможное возвращение Клода никак напрямую со снегом не связано. Милочка Мэгги услышала, как его голос произнес ее имя, но на улице никого не было. «Я схожу с ума, — подумала она, — уже голоса слышатся на пустом месте».

— И где ты взяла такую странную шляпу?

Милочка Мэгги обернулась. Клод подошел к ней со спины с другого конца улицы. Она взглянула на него, закрыла лицо руками и разрыдалась. Он обнял ее и принялся утешать, как делал это раньше:

— Знаю, знаю. Ну же. Ну же, Маргарет, ну же, Милочка Мэгги.

— Если бы только ты мне написал хоть строчку, записку, открытку со своим именем… хоть что-нибудь, что дало бы мне надежду, — рыдала она.

— Знаю, знаю. Когда-нибудь, когда мы состаримся и у нас кончатся темы для разговоров, я все тебе расскажу. Почему я должен…

— Если ты снова уедешь, пожалуйста, пожалуйста, Клод, предупреди меня. Я не стану тебя удерживать, не стану чинить препятствий, я не стану…

— Если я снова уеду, Маргарет, ты поедешь со мной?

— Да! Да! Куда угодно… куда угодно, лишь бы мы были вместе.

У Клода с собой было два маленьких стейка, завернутых в бумагу и засунутых в карман пальто. Милочка Мэгги сварила кофе и разогрела сковороду, чтобы пожарить стейки. Клод порылся в карманах и аккуратно положил на стол тридцать долларов.

— Я это заработал, и я хочу, чтобы ты купила туалетный столик, чтобы по вечерам я мог лежать в постели и смотреть на тебя со спины и в то же время видеть твое лицо в зеркале.

Милочка Мэгги поставила кофейник на стол. Клод сидел, она стояла. Она обхватила его голову и прижала к своей груди, сказав при этом лишь:

— Ах, Клод!

Клод спросил про Денни и Пэта, добавив:

— Надеюсь, твой отец не проснется и не зайдет сюда. Сегодня я слишком устал, чтобы держать удар. Устроим поединок завтра.

— Я позабочусь, чтобы он нас не побеспокоил.

Милочка Мэгги поднялась в отцовскую спальню. Она собиралась сказать ему, чтобы он ни при каких обстоятельствах не спускался на кухню, что Клод вернулся и они с ним хотят побыть наедине, и, если он не оставит их в покое, она тут же уйдет вместе с ним куда глаза глядят.

— Папа, проснись!

Пэт застонал во сне. Милочка Мэгги тряхнула его, чтобы разбудить.

— В чем дело? — раздраженно спросил он.

— Клод вернулся, и…

— Что? — вскрикнул Пэт.

— Тише! Не ори. Жильцы…

— Пошли эти жильцы к черту! — крикнул он громче. — Что он сказал?

— Клод только что вернулся домой, и я хочу, чтобы ты…

Пэт выскочил из постели.

— Если ты вообразила себе, что я спущусь вниз, чтобы устроить ему теплый прием и просидеть полночи, болтая с этим аспидом… — Он сорвался на крик, беснуясь и сыпля ругательствами, и топая ногами, словно злой карлик из сказки.

Жилец, занимавший остальную часть квартиры, застучал в стену с криком:

— Успокойтесь там! Мы хотим спать!

— Сдохни! — проорал Пэт в ответ.

— Вот как? — послышался усталый голос жены жильца. — Сдохни сам!

Пэт потряс перед стеной кулаком и выкрикнул:

— Я вас всех закопаю!

В конце концов Милочке Мэгги удалось уложить его обратно в постель, и он затих. Когда она вернулась на кухню, там стоял Денни в пижаме и болтал без умолку. Сонный Клод время от времени ему кивал.

— …оставили на второй год, я ходил в летнюю школу, и меня перевели в третий с пытательным сроком, — он имел в виду «испытательным», — и я состою в банде Гнилые Петухи, и у нас есть пароль…

— Денни, — оборвала его Милочка Мэгги, — почему ты не спишь?

— Я встал поздороваться с Клодом.

— Пожелай ему спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— А теперь возвращайся в постель.

— Но…

— Не заставляй меня повторять, — пригрозила Милочка Мэгги.

Денни отправился спать.

Клод уснул, жуя стейк. Милочка Мэгги встала и подняла его на ноги. Она перекинула его руку себе на плечо и довела его до спальни.

— …засыпаю, — пробормотал Клод. — Не знаю, что со мной… Наверное, старость…

Милочка Мэгги усадила его на кровать и вытащила из-под подушки — где всегда ее держала — его пижаму. Из-под другой подушки она достала свою ночную рубашку. Но Клод откинулся на постель и крепко уснул. Она стянула покрывало, подняла его ноги на постель, стянула с него ботинки и, не раздевая, укрыла одеялом. Сама Милочка Мэгги разделась. Она вспомнила про оставшуюся на столе недоеденную еду и непотушенный огонь в плите, но делать ничего не стала. Впервые в жизни она оставила кухню неприбранной.

Милочка Мэгги потушила свет и легла рядом с мужем. Она повернула его на бок, просунула руку ему под плечо, положила его голову себе на грудь и прижала ее к себе, накрыв его щеку своей ладонью. Ее довольству не было предела. Она баюкала его, словно младенца.

На следующее утро Клод проснулся в прекраснейшем расположении духа. Милочка Мэгги принесла ему завтрак в постель, и он заставил ее сесть рядом и позавтракать вместе с ним. Он сказал ей, что собирается найти работу. Милочка Мэгги вернула Клоду тридцать долларов, добавив двадцать от себя, и сказала, чтобы он купил себе костюм, туфли и шляпу. Поначалу он отказался, напомнив ей про туалетный столик. Но она сказала, что он сможет купить ей его со своей первой зарплаты.

Клод, насвистывая, спустился по крыльцу, и Милочка Мэгги проводила его влюбленным взглядом.

Клод отправился на участок Хенни Клинна. Приближаясь к суперинтенданту, инструктировавшему принесенный снегопадом новый урожай «студентов», он принялся насвистывать «Высоко над водами Кайюги». Свистел Клод с чувством, нежно и переливчато. Хенни навострил уши, ноздри его затрепетали. Он почуял добычу. Когда Хенни узнал Клода, его маленькие глазки заблестели. Ему редко везло на одного студента два года подряд.

— Колледж закончил?

— О да, сэр. Теперь учусь в магистратуре… — Клод сделал паузу и подмигнул Хенни: — …ну, вы знаете, как это бывает. А когда и с этим покончу, — он осторожно огляделся и понизил голос до шепота: — Начну докторантуру.

Хенни заподозрил в словах Клода что-то непристойное и сердито проворчал:

— Ты мне тут не умничай, студентик.

— О, никак нет, сэр, — с живостью откликнулся Клод.

Хенни швырнул ему лопату. Клод поймал ее одной рукой и погладил гладкий деревянный черенок.

— О, сэр, вы даже представить себе не можете, как я об этом мечтал. Целый год, голодный и холодный, я мечтал, как вы вложите мне в руки лопату…

Некоторые «студенты» засмеялись.

— Так налегай, мечтатель, — отрезал Хенни. Смех стал громче. Хенни был удовлетворен. Если им так надо смеяться, пусть смеются над его шутками.

— …и я мечтал, — продолжал Клод, — как я верну лопату вам, вот так, — он вложил черенок в руку Хенни. — …и я мечтал, как скажу: «Засунь ее себе в… ты, садист хренов!»

Не дав Хенни опомниться, Клод уверенной походкой пошел по улице, сунув руки в карманы и насвистывая: «Хвала героям-победителям, хвала…»

Клод отправился в магазин мужской одежды и купил дешевый костюм, рубашку, пару туфель и шляпу. Пока ему укорачивали брюки, он зашел в парикмахерскую, где подстригся и подровнял усы. Сидя в кресле, Клод просмотрел объявления о работе в «Бруклин-Игл». Выбрав себе работу, он вернулся в магазин и переоделся в обновки. Продавец спросил, не заинтересует ли его пальто. Пальто Клода не интересовало. У него был шерстяной пуловер цвета хаки, оставшийся с тех пор, когда Милочка Мэгги вязала для Красного Креста. Он решил, что подденет его под рубашку, и это заменит ему пальто.

Клод вернулся домой в три часа пополудни, и Милочка Мэгги порывисто обняла его и заявила, что он выглядит просто шикарно.

— Просто шикарно! А где твоя старая одежда?

— В магазине, мисс Практичность. Завтра заберу. Твой шикарный муж шикарно себя чувствует, потому что нашел шикарную работу.

— Не может быть!

— Дежурный администратор. В одном из самых больших универмагов Бруклина. На цокольном этаже.

— Где, Клод? Где?

— В центре.

— О! — Голос Милочки Мэгги уже не был таким восторженным.

«Значит, он мне не скажет».

— Понятно, — сказала она, просто чтобы что-то сказать. И отвернулась. Клод крутанулся на пятках и вышел за дверь.

— Куда ты? — испуганно спросила Милочка Мэгги. Дверь закрылась.

И почти тут же открылась, и Клод вошел в комнату с картонной коробкой, которую оставлял на крыльце. На крышке было написано «Гейдж-энд-Толлнер», а внутри лежали шесть прекрасных французских пирожных.

— Это тебе. Сюрприз.

— Ах, Клод, я так тебя люблю!

Милочка Мэгги была благодарна. Ее благодарность смешалась с облегчением. На секунду она испугалась, что он снова исчезнет.

«Я не должна задавать ему вопросов, — внушала она себе. — Даже если жена имеет право знать, где работает ее муж. Но я должна принимать его таким, какой он есть, и просто радоваться, что он вернулся».

— Мы съедим по одному прямо сейчас. Я сварю кофе.

— Никакого кофе! Прямо сейчас ты отправишься со мной в постель. Вчера вечером я уснул и даже не успел поцеловать тебя перед сном.

— Но…

— Но что? Не говори мне…

— Нет. Не в этом дело. Просто Денни с минуты на минуту придет из школы.

— Пусть немного поиграет на улице. Ему это не повредит, — Клод запер дверь. — О, Маргарет! — Он обнял жену. — Мы так давно не виделись!

— Очень, очень давно, — вздохнула она.

Милочка Мэгги услышала, как Денни крутит ручку входной двери, и вся напряглась в объятиях мужа.

— Это Денни, — прошептала она.

— Ничего, — резко ответил Клод. — Пусть подождет. Теперь моя очередь.

После Милочка Мэгги отперла дверь и выглянула на улицу.

— Ну же, милая, прекрати дергаться. Ты вырастишь из него неженку.

Было почти шесть вечера, ужин был почти готов. Милочка Мэгги в десятый раз за последние пять минут посмотрела на часы.

— Клод, я так не могу, — не выдержала она. — Я волнуюсь за Денни.

— Я пойду и найду его, дорогая.

Клод нашел Денни в паре кварталов от дома. Он был с бандой мальчишек. Они кидали комки льда в еврея-старьевщика. Тот сидел в ветхой телеге, запряженной грязной, исхудалой белой лошадью. Ему было нелегко заставить ее тащить телегу по улице, потому что несчастное животное то и дело поскальзывалось на ледяных проплешинах, оставшихся от дневной уборки снега. Мальчишки гоготали от смеха и орали, обзывая старьевщика бранными словами. Клод прогнал их, заставил Денни извиниться перед старьевщиком, взял его за руку и повел домой.

— Ну, как он напроказничал на этот раз? — сердито спросила Милочка Мэгги.

Рука Денни дрогнула в руке Клода.

— Он ничего такого не делал, — ответил Клод. — Он просто играл с другими ребятами.

Денни сжал руку Клода в своей. Милочка Мэгги увидела это и все поняла.

— Клод! — воскликнула она.

Это был возглас любви.

— У меня очень нелепое имя, — обратился Клод к Денни, — и некоторые над ним смеются. Но когда его произносит твоя сестра, оно кажется очень даже ничего.

Денни поднял голову и улыбнулся Клоду.

Глава тридцать девятая

Когда Клод пришел с работы в свой первый рабочий день, Милочка Мэгги ждала его на крыльце. Она поцеловала его, не беспокоясь о том, что соседи увидят, и втянула в дом, где поцеловала снова, уже не так поспешно. У Клода в петлице торчала белая гвоздика. Цветок был еще почти свежим. Милочка Мэгги опустила его в винный бокал с водой и поставила на стол.

С ужином, за которым семье предстояло впервые собраться вместе со дня ее свадьбы, Милочка Мэгги постаралась изо всех сил. Она подала отварной язык с соусом из хрена, спаржу под голландским соусом и — в надежде умаслить отца — карамелизованный батат, простой зеленый салат с заправкой из масла и уксуса, булочки с хрустящей корочкой, воздушные изнутри, сливочное масло, пирожные из «Гейдж-энд-Толлнер» и, конечно же, кофе. (Только на этот раз с настоящими сливками вместо сгущенного молока.)

Вернувшись домой, Пэт, ко всеобщему изумлению, приветствовал всех: Клода — сердечно, Милочку Мэгги — весело, а Денни — с отцовской нежностью. Добродушие и веселость били из него через край, омрачая ужин. Все беспокоились, что он был либо болен, либо пьян.

Клод думал: «У него явно камень за пазухой. Вот он и изображает добряка, чтобы напустить туману. Ничего, я подожду. Будет интересно».

Милочка Мэгги думала: «Папа знает, что я люблю Клода и что он ничего не может с этим поделать. Наверное, он решил, что лучше с этим смириться. Только ему не нужно быть таким ужасно дружелюбным. Мне было бы спокойнее, если бы он просто обошелся без неприязни».

Мысли Пэта были созвучны Клодовым: «Я буду обходиться с ним словно он обычный славный малый. Его так заденет, что мне неинтересно, кто он и что он, что он сам все о себе выболтает, аспид треклятый».

Денни размышлял: «Пирожных шесть, а нас только четверо. Папа в хорошем настроении, и, может быть, он скажет, что два лишних пусть останутся мальчику».

После ужина Клод пообещал Денни помочь с домашним заданием по чтению, когда со стола уберут посуду. Клод с Пэтом пошли в гостиную.

— Садись, сынок, — доброжелательно сказал Пэт.

— После вас, сэр, — любезно ответил Клод.

Каждый уселся у своего окна, развернув стул лицом к собеседнику. Пэт раскурил свеженабитую трубку, а Клод зажег сигарету.

— Мой мальчик, я горжусь тем, что ты нашел себе шикарную работу в первый же день после приезда. Милочка Мэгги мне все рассказала.

— Спасибо, сэр.

— И сколько же тебе платят? — добродушно поинтересовался Пэт.

— Обычное жалованье.

Пэт навострил уши.

— Немного больше, чем, по их мнению, я достоин, и немного меньше, чем я достоин, по своему мнению.

«Вот аспид», — горько подумал Пэт.

Он взял себя в руки. «Нужно быть осторожнее и не спрашивать его ни о чем напрямик. Зайду исподтишка».

— У тебя такой красивый загар.

Клод взглянул на свою загорелую руку и ответил в притворном изумлении:

— Надо же, и правда!

— Те, кто ездит на юг, всегда загорают.

— Завидую я вашей комнате на втором этаже, сэр, — парировал Клод. — Можно любоваться небом, лежа в кровати.

— Смешная вещь, — изрек Пэт, размышляя вслух, — тех, кто недавно вышел из Синг-Синга[51], всегда сразу видно. Они все мертвенно-белые, потому что никогда не бывают на солнце.

— И, — добавил Клод, рьяно изображая наивность, — у них волосы коротко стриженны.

— В то время как на юге, — Пэт задумчиво посасывал трубку, — их не отличить. Когда людей сажают в тюрьму, их выпускают на воздух каждый день, на дорожные работы. И у них у всех хороший загар. Поэтому, когда они выходят на волю, никто не знает, что они — бывшие заключенные.

«Теперь он знает, что я его поймал», — подумал Пэт.

— Я прочитал это в газете, — добавил он, чересчур небрежно.

— Я тоже читаю газеты, — ответил Клод, мечтательно созерцая сигаретный дым. — Там пишут, что на время работы на щиколотки им надевают кандалы. И на щиколотках под загаром остаются белые полосы от цепей.

С отстраненным видом Клод поддернул штанину и закинул ногу на ногу. Взгляд Пэта стрелой устремился на обнаженную щиколотку. Она была вся покрыта ровным загаром, никаких белых кругов на ней не было.

— Нет ли какой другой темы, которую вы хотели бы обсудить, сэр? У нас весь вечер впереди. Боже, как же хорошо вернуться домой.

* * *

Клод принес домой жалованье за первую отработанную неделю — пятьдесят долларов! Милочка Мэгги с трудом могла в это поверить. Даже Пэт был под впечатлением.

— Для человека без определенного рода занятий это очень даже неплохо, — отвесил он комплимент.

Клод упомянул туалетный столик, но Милочка Мэгги сказала, что нужно подождать распродажи. Она положила деньги в банк, оставив десять долларов на расходы.

Судя по всему, работа Клоду нравилась. Каждый вечер, приходя домой, он выбрасывал из бокала старую гвоздику и ставил туда новую. Каждую субботу он отдавал жене все недельное жалованье. Он не просил ничего, кроме семидесяти пяти центов в день на проезд, обеденного сэндвича и сигареты. Материальные блага его явно не интересовали.

На Рождество Клод сделал всем роскошные подарки: Пэту — пенковую трубку в обитом шелком резном деревянном футляре, Денни — коньки с обещанием отвести его в Хайленд-парк и научить кататься, а Милочке Мэгги — красивый бело-золотой туалетный столик с овальным зеркалом.

Сразу после Рождества Пэт отнес трубку в ломбард и отдал закладную квитанцию Мик-Маку, который не курил. Но квитанция с написанным на ней именем Пэта стала для маленького человечка настоящим рождественским подарком, и он много лет бережно хранил ее у себя в бумажнике.

В день получки после Рождества Клод ничего не принес. Все жалованье пошло на оплату купленных в кредит подарков. Он спросил Милочку Мэгги, имеет ли она что-то против, и, конечно же, она ответила, что не имеет.

* * *

В январе отец Пол, священник-проповедник, приехал дать наставления желавшим обратиться в католическую веру. В его ведение попадали все приходы в этой части Бруклина, а сам он расположился в кабинете директора местной приходской школы. Наставления давались по вечерам.

Отец Пол отличался чрезвычайной худобой. Его лицо выглядело так, словно кожа была туго натянута прямо на кости черепа, без какой-либо прослойки из мышечной ткани. Он провел много лет, странствуя по джунглям, болотам и прочим глухим местам, которых не найти на карте. Ему выпадало питаться причудливой пищей дикарей, болеть неизвестными науке хворями и выносить неслыханные лишения. Он был истощен до прозрачности, словно нож, который перенес слишком много заточек. Каждые три-четыре года он брал «отпуск», на месяц-другой отправляясь с проповедями по Америке.

Клод подумал, что этот священник не чета доброму, исполненному спокойствия отцу Флинну, такой не станет выпивать бокал вина перед трапезой и курить сигару или трубку, чтобы расслабиться, и не станет выстукивать ногой ритм услышанной мелодии. Отец Пол носил длинную черную сутану, и на груди слева у него висело сверкавшее золотом шестидюймовое распятие. Он поднял на Клода глаза с нависшими веками и сильным, зычным голосом произнес:

— Ваше имя, сын мой.

— Клод Бассетт, святой отец.

— Вероисповедание?

— Я не католик.

Глаза под нависшими веками сверкнули, и распятие на груди дрогнуло — священник сделал глубокий вдох, чтобы голос зазвучал на полную мощность.

— Ваше вероисповедание?! — прогремел он.

«Вероисповедание! Вероисповедание!» — отозвалось эхо из углов комнаты.

— Протестант, — ответил Клод, невольно затрепетав.

— Как давно вы женаты?

— Год, святой отец.

— У вас родился ребенок?

— Нам пока не очень везло… — начал было Клод.

— У вас родился ребенок? — прогремел священник.

Распятие заходило ходуном, словно живое существо, и эхо подхватило: «Ребенок! Ребенок!»

— Нет, святой отец.

— Почему?

Клод пожал плечами и улыбнулся.

— Почему ваша жена не зачала ребенка? — не унимался священник.

— Прошу прощения, святой отец?

— Вы как-нибудь препятствуете зачатию?

— Помилуйте, святой отец…

— Вы используете контрацептивы? — прогремел тот. Эхо подхватило последнее слово.

Лицо Клода помрачнело. Он встал:

— При всем уважении, святой отец, это вряд ли ваше дело.

Священник тоже встал. Распятие сверкало огнем, и эхо его громогласных слов создавало впечатление, что в комнате звучат три голоса.

— Это мое дело! Это дело Церкви! Для сочетавшихся браком в лоне католической церкви производить на свет детей, детей Церкви, — священная обязанность!

— Может быть, мы решим произвести их для собственного удовольствия, — слегка небрежно ответил Клод.

— Ваше удовольствие будет в том, что вы станете наставниками для детей Святой Матери Церкви!

— Всего вам доброго, сэр, — внезапно сказал Клод. Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

* * *

Милочка Мэгги с нетерпением ждала мужа.

— Все решено?

— Для меня — да. Окончательно и бесповоротно.

— Ты примешь наставления?

— Мы с отцом Полом поговорили по душам. Говорил он.

— Ах, Клод, ты можешь ответить прямо? Неужели трудно хоть раз сказать просто «да» или «нет»? — Милочка Мэгги была вся на нервах. Разговор Клода со священником слишком много для нее значил.

— Я отвечу прямо, — холодно сказал он. — Нет! Я никогда не скажу тебе просто «да» или «нет». Я не верю, что в жизни можно что-нибудь решить с помощью одного слова.

— Клод, не говори со мной так, — взмолилась она. — Когда ты говоришь со мной такими словами, мне кажется, что ты далеко от меня.

Клод молча прошел в спальню. Позже, когда Милочка Мэгги легла в постель, он повернулся к ней спиной и проспал так всю ночь.

На следующее утро, уходя на работу, Клод сказал:

— Дай мне двадцать долларов.

Милочка Мэгги сделала усилие, чтобы не выдать автоматически: «На что?» Она подумала, что и так знает. Он снова собрался уезжать, и деньги были нужны на дорогу. Она дала ему двадцать долларов. Он положил их в карман, обнял ее одной рукой и притянул к себе.

— Пора отпраздновать первую годовщину нашей свадьбы.

— Клод, она была на прошлой неделе. Я не стала говорить, потому что решила, что ты забыл.

— Все мужья забывают про годовщины свадеб.

— Но ты не такой, как другие.

— Не настолько другой. Вот что тебе надо сделать: собери маленький красный чемоданчик, положи в него мои вещи тоже и жди меня в холле «Сент-Джорджа» в шесть. Возьми мне чистую рубашку. Я пойду на работу прямо из отеля.

Милочка Мэгги поставила в ящик со льдом две тарелки с холодным ужином для Пэта с Денни и наказала Денни не выходить из дома, отец должен был прийти через час.

Клод с Милочкой Мэгги поужинали в том же самом ресторане. Номер был не тот же самый, но почти такой же красивый. Все было почти как в брачную ночь, кроме того, что они раздевались вместе в спальне. Клод натянул пижаму, посмотрелся в зеркало, заправил кофту в штаны, вытащил ее обратно, заявил: «К черту», — сбросил пижаму и лег в постель нагишом.

Милочка Мэгги пошла в ванную вымыться и почистить зубы, вышла и встала перед туалетным столиком, чтобы расчесать волосы.

— Сегодня можно обойтись без расчески, — нетерпеливо произнес Клод. — Иди в постель.

— Хорошо.

Милочка Мэгги подняла пижаму с пола, собираясь повесить ее на вешалку.

— Прекрати суетиться.

— Хорошо, — она бросила пижаму обратно на пол и легла в постель к Клоду.

Это была ночь неукротимой, почти неутолимой страсти. Когда пришло утро, Милочка Мэгги с огромной нежностью поцеловала мужа со словами:

— Я знаю, что теперь у меня будет ребенок!

— Если так, то я знаю, кто будет вне себя от счастья.

— Кто? — дразня его, спросила она, ожидая, что он ответит «Я».

— Твоя церковь! — с горечью ответил Клод.

Милочка Мэгги вздохнула. Она догадалась, что сказал Клоду отец Пол, и поняла, что тот никогда не придет в ее Церковь и не обратится в ее веру.

Они позавтракали в ресторане отеля.

— Я провожу тебя до магазина, где ты работаешь.

— Ты у нас папенькина дочка, да? — с усмешкой спросил Клод.

Милочка Мэгги залилась краской.

— Я вовсе не хотела выведать, где ты работаешь. Мне просто хотелось с тобой пройтись. Я никогда не просила тебя мне рассказывать. Я больше не задаю вопросов. Я не хочу знать того, чего ты не хочешь мне говорить. Только бы ты любил меня, только бы ты был со мной.

Клод протянул руку через стол и положил ее на руки Милочки Мэгги.

— Маргарет, с самого моего рождения от меня постоянно что-то скрывали — то, что я имел право знать, то, что имеет право знать любой человек.

Интуитивно Милочка Мэгги поняла, что Клод имел в виду, что никто не рассказывал ему о его родителях и о том, откуда он родом.

— Когда я задавал вопросы, от меня отделывались отговорками… И я вырос, усвоив, как отделываться отговорками, когда вопросы задают мне. Это стало привычкой, от которой я не могу избавиться.

— Понимаю, — ответила Милочка Мэгги.

* * *

Как-то в субботу в середине января Клод, как обычно, пришел с работы домой.

— Где твой цветок? — спросила Милочка Мэгги.

— Больше гвоздик не будет. Меня уволили, — весело ответил Клод.

— Но почему?..

— Я был им нужен только на время рождественской лихорадки и сразу после — пока покупатели обменивали подарки. А теперь все подарки обменяны.

Клод вручил Милочке Мэгги свое последнее жалованье.

— Найду другую работу.

— Конечно, найдешь.

На первой неделе Клод читал объявления и ходил искать работу. На второй неделе он перестал себя утруждать. Он по-прежнему читал объявления, но говорил Милочке Мэгги, что ничего подходящего нет. Он вошел в колею.

Клод вставал, когда Пэт уходил на работу, не торопясь завтракал, Милочка Мэгги составляла ему компанию за кофе, они разговаривали, а потом он уходил в гостиную и усаживался у окна. В десять утра он просил у Милочки Мэгги двадцать пять центов на сигареты и газету. Она давала ему деньги и наказывала сразу же возвращаться домой, и он отвечал, что вернется, целовал ее и где-то через полчаса возвращался обратно. Остаток дня он читал газету и курил.

Однако по субботам, если погода позволяла, Клод всегда ходил куда-нибудь с Денни. Милочка Мэгги выдавала им доллар, и они уходили на целый день. Он водил мальчика в Аквариум, в Проспект-парк, прокатиться на пароме до Стейтен-Айленд и обратно, на Бруклинскую военно-морскую верфь, в Бруклинский музей изобразительных искусств и другие интересные места.

Близился конец марта. Однажды утром Милочка Мэгги проснулась на рассвете с ощущением смутной тревоги. Накинув халат, она вышла на крыльцо. Да, южный ветер… Утро полнилось ароматом скорой весны.

Милочка Мэгги приготовила Клоду особенный завтрак: жареную ветчину, яйца, булочки с маком, масло и кофе с настоящими сливками. Позавтракав, он открыл окно и высунулся, насколько мог, подставив лицо нежному ветерку. В то утро он не стал сидеть у окна. Он беспокойно ходил по комнате.

Милочка Мэгги пошла в комнату Денни и вытряхнула его стеклянные шарики из матерчатого мешочка с именем Булла Дарема[52]. Потом она пошла в свою комнату и достала золотую монету, подаренную отцом на свадьбу. Она завернула ее в бумажную салфетку, положила в мешочек и приколола булавкой, опустив в нагрудный карман Клодова пиджака. Булавка захватывала весь мешочек целиком, чтобы тот не болтался по карману.

В десять утра Клод сказал:

— Любимая, дай мне двадцать пять центов, я схожу за сигаретами и газетой.

Милочка Мэгги пошарила в кошельке и дала мужу пятидолларовую банкноту.

— Мне нужен только четвертак.

— У меня нет мелочи, — солгала она.

Милочка Мэгги подала мужу пиджак и, когда он его надел, повернула его к себе и сама застегнула пуговицы.

— Сразу же возвращайся, слышишь? — сказала она то, что говорила каждое утро.

— Хорошо, — пообещал он, как обещал каждое утро.

Милочка Мэгги взяла руки Клода в свои и прижалась щеками к его ладоням.

— Ах, Клод, я так тебя люблю!

Клод поцеловал ее и ушел за сигаретами и газетой, как уходил каждое утро.

Только в это утро он не вернулся.

Глава сороковая

— Теперь, когда он убрался из дома, я снова буду спать внизу, — заявил Пэт.

— Спи там, где спишь, папа. Когда Клод вернется, тебе придется перетаскивать кровать обратно.

* * *

Милочка Мэгги нахмурилась, увидев в табеле Денни плохие оценки.

— Ах, Денни, что скажет Клод, когда вернется домой, если тебя снова оставят на второй год? Он будет очень разочарован.

* * *

— …приходил каждый день, как часы, покупал пачку сигарет и газету.

— Он уехал по делам, мистер Брокман. Осенью вернется.

* * *

— Тетя Лотти, не спрашивай, откуда я знаю. Я просто знаю, что он вернется. Во время войны женщины ждали мужей с фронта. Я тоже могу подождать.

* * *

— …все, чем смогу помочь, святой отец, чтобы скоротать время, пока вернется муж.

— Может быть, миссис Даблдей из приюта нужна помощь, — предположил отец Флинн.

* * *

— Вы имеете в виду ручное шитье? О, конечно, могу, миссис Даблдей. Я могу научить девочек шить прямым швом, штопать, вышивать мережкой и обметывать петли. С удовольствием! По два часа один раз в неделю вечером? Мне это прекрасно подходит! Только должна вас предупредить, что мне придется закончить уроки в ноябре, когда муж вернется из поездки.

* * *

— Он никогда не вернется, — заявил Пэт Мик-Маку. — Никогда! Как только он понял, что я его раскусил, он убрался из дома раньше, чем я успел его вышвырнуть. Понимаешь, я уже больше не мог вот так сидеть и болтать с ним. Меня начало в дрожь бросать. Он все вопросики свои задавал: про мою мать и помню ли я своего отца, который умер до того, как я родился, и знаю ли я, где все мои братья. Он живет за счет других, вот, как я все понял. Все отъедал от моей жизни по куску, пока не получил ее всю, но от своей мне взамен ничего не дал, ну вроде того, где он родился и где теперь его родня.

— Как в той картине, что я видел, — сказал Мик-Мак. — Там зомби по ночам вылезали из гробов, залезали в спальни и сосали кровь у людей, которые спали в своих постелях.

— Чертов дурак! — презрительно воскликнул Пэт.

* * *

Милочка Мэгги была настолько уверена, что Клод вернется, что начала готовиться к его возвращению в день его отъезда. Она почистила губкой и отгладила его новый костюм и повесила его на вешалку в шкаф, накрыв простыней от пыли. Начистила его новые туфли и завернула их в газету. Выстирала и погладила его новые рубашки, завернула их в тонкую бумагу и положила в его ящик комода. Связала ему темно-коричневый галстук и две пары носков. Выстирала и погладила его пижаму и положила ее под его подушку, где та и осталась лежать.

Милочка Мэгги превратила подаренный Клодом туалетный столик в подобие алтаря. Она положила на него красный чемоданчик — подарок Клода, «Книгу обо всем» с его автографом и открытку с запиской «Жди меня».

Милочка Мэгги коротала дни ожидания, заполняя их как могла. Каждое первое и третье воскресенье месяца она навещала Лотти. Она вела занятия по шитью и почти каждую субботу после обеда приглашала маленьких швей к себе домой на какао с печеньем.

Однажды в воскресенье после обеда Милочка Мэгги зашла в церковь посмотреть, как Джина Фид венчается со своим Чолли. На улице после венчания она пожала Чолли руку, поцеловала Джину и пожелала им удачи. Джина пригласила Милочку Мэгги на свадебное торжество, но та отказалась.

Месяц спустя, во время мессы, Милочка Мэгги услышала оглашение для Томаса Фида и Эвелин Дельмар. Ей стало интересно, та ли это девушка, которая однажды дала Сынку от ворот поворот, потому что у него не было на нее денег. Милочка Мэгги подумала, что ее звали так, как обычно зовут девушек, которые любят, когда на них тратятся.

Милочка Мэгги не пошла смотреть на венчание Сынка. Не то чтобы она ревновала, ничего подобного, как она уверяла себя, и не то чтобы она сомневалась, что когда-нибудь он на ком-нибудь женится. Просто ей не хотелось видеть, как он женится.

В ту весну Денни заставил сестру поволноваться. Пару раз он прогулял школу. В первый раз его привел домой отец Флинн — он встретил Денни, когда тот бродил по улицам. Во второй раз его привел школьный надзиратель, сказав Милочке Мэгги проследить, чтобы прогулов больше не было.

— Это закон такой, понимаете?

Остаток школьного семестра Милочка Мэгги каждое утро доводила Денни до школы и ждала на улице, пока он не входил внутрь, и только потом шла домой.

Когда Милочка Мэгги рассказала о прогулах Денни тете Лотти, та заявила, что в этом нет ничего страшного. Все мальчишки иногда прогуливают школу. Даже ее Уидди прогуливал.

— Помню, словно это было вчера. Тимми поймал его и на следующее утро сказал: «Я хочу, чтобы сегодня ты прогулял школу, а если увижу, как ты в нее входишь, то получишь такую порку, которую никогда не забудешь». И так каждое утро он заставлял Уидди прогуливать, и первое же, что делал Уидди, это пробирался в школу, а меня просил: «Не говори папе, что я иду в школу». Ах, Тимми! — Лотти нежно и рассеянно улыбнулась любимому воспоминанию.

* * *

В то лето Милочка Мэгги выпросила у отца десять долларов и отправила Денни на две недели в лагерь. Уже через два дня после отъезда брата ей стало так одиноко, что она отправилась к Лотти, чтобы уговорить ту пожить у нее.

— Тетя Лотти, ты же никогда не была у нас дома с того дня, как меня крестили. Ты сможешь спать в комнате Денни. Я буду тебе готовить все, что ты любишь. Ты должна побыть у меня в гостях подольше.

— Нет, — ответила Лотти. — Мне нужно быть здесь, чтобы по вечерам встречать Тимми со службы.

Милочка Мэгги опешила.

— Не смотри на меня так. Я только представляю себе, что он приходит домой. Ставлю перед его креслом таз горячей воды с английской солью для его бедных ног. Не думай, что я умом тронулась. В детстве я часто представляла, что у меня есть подружка. Даже имя ей придумала — Шерри. И я устраивала чаепития, и болтала с ней, и представляла, что она болтает со мной. Вот так и с Тимми делаю. Спасибо, конечно, дорогуша. Но если я куда уеду, то тут же заскучаю по дому.

Но Денни не пробыл в лагере двух недель. Прошло всего четыре дня, когда Милочка Мэгги получила письмо от воспитательницы с сообщением, что Денни хочет домой: он отказывается принимать участие в лагерном распорядке, почти ничего не ест, а его соседи по палатке рассказывают, что по ночам он плачет и зовет сестру. Воспитательница писала, что отправляет мальчика домой.

Милочка Мэгги опустилась на колени перед Денни и обняла его, заметив при этом, что за время отсутствия лицо у него похудело, а под глазами залегли черные круги.

— Денни, почему ты не захотел остаться в лагере?

— Потому что хотел домой.

— Но там же так здорово, можно плавать и…

— Я хотел домой и к тебе.

— Денни, ты уже большой мальчик, тебе почти девять. Тебе нельзя так от меня зависеть.

— Я не хочу никуда ехать без тебя.

Милочка Мэгги понимала, что ей не следует упиваться тем, что брат так в ней нуждается. Но она была взволнована и тронута. «Что я буду делать, — в панике подумала она, — когда он вырастет и я стану больше ему не нужна? Ах, я должна завести детей. Должна! Мне так нужно быть нужной».

Через несколько дней Милочка Мэгги отправилась к отцу Флинну и спросила, как ей усыновить ребенка.

— Боюсь, Маргарет, это невозможно. Усыновить младенца разрешается только добродетельным и благочестивым католикам.

— Я стараюсь быть хорошей католичкой.

— Но твой муж не католик.

Милочка Мэгги повесила голову.

— Может быть, я смогу усыновить протестантского младенца или еврейского?

— Нет, дитя мое. Дети из методистских приютов отдаются на усыновление только методистам. У баптистов, лютеран и англиканцев то же самое. Дети из еврейских приютов отдаются в правоверные еврейские семьи. Поняла?

— Да, святой отец, — прошептала она.

— У нас на Лонг-Айленде есть приют, который отправляет некоторых детей на воспитание приемным матерям. Приемной матери дают ребенка, и она содержит его, дарит ему материнскую любовь и заботу, пока тому не исполнится шесть лет, и тогда его забирают обратно в приют и отправляют в школу.

Милочка Мэгги подалась вперед, вся напряженная и умоляющая, просительно протянув к священнику сцепленные в замок руки.

— Ах, святой отец, вы могли бы…