Читать онлайн Приобщение к чуду, или Неруководство по детской психотерапии бесплатно

cover

Ирина Юрьевна Млодик
Приобщение к чуду, или Неруководство по детской психотерапии

© Млодик И. Ю., 2007

© Издательство «Генезис», 2007

5-е издание (электронное)

* * *

Ирина Млодик – кандидат психологических наук, практикующий экзистенциальный психотерапевт, председатель Межрегиональной ассоциации психологов-практиков «Просто Вместе», автор книг по детской психологии и психотерапии.

Разрабатывает и ведет обучающие программы.

Эта книга о специфике психотерапевтической работы с детьми. С чего такая работа начинается, на чем основывается, к каким результатам приводит? Какие проблемы возникают в ходе терапии?.. Автор размышляет над этими и многими другими вопросами. Живые, пронзительные истории из практики создают ощущение сопричастности происходящему.

Никто так внезапно и непосредственно не может поставить тебя в тупик, никто так благодарно не примет твою помощь, как ребенок; никто так не открыт к изменениям и никто тебе не ласт так внятно понять, как мало ты знаешь. И никто лучше, чем он, не научит тебя быть профессионалом и человеком.

Соврать – нельзя, прикинуться слушающим – бесполезно, делать вил, что принимаешь его и хочешь помочь,бессмысленно. Он посмотрит на тебя внимательно или мимолетом, и ты будешь разоблачен. Если ты действительно хочешь ему помочь, единственный выход – быть собой и учиться у него, учиться, каким бы суперпрофессионалом ты ни считал себя.

Приобщение к чуду, или Неруководство по детской психотерапии

Посвящается моей маме


Моя искренняя благодарность

– моим Учителям: Готсдинеру Арнольду Львовичу, Шувариковой Елене Владимировне, Жандру Андрею Леонидовичу – за открытие мне меня;

– моему сыну Млодику Жене – за то, что он есть;

– Булановой Ольге Евгеньевне – за предоставленную возможность моей творческой практической реализации.

Вместо предисловия

Я не родилась психологом, но какие-то предпосылки к тому, чтобы им стать, видимо, были. Недаром мой дядя, когда мне было лет восемь, не больше, тыкая пальцем в мой худосочный живот, изрек пророческую фразу: «Ты будешь психологом. Ты в этой семье самая спокойная». Прошло лет двадцать, прежде чем я вспомнила эти слова, находясь на втором курсе института, обучающего меня психологии.

Поменяв несколько работ, профессий и предпочтений и оказавшись перед лицом собственного кризиса, я окунулась в психологию с задором пионера, допущенного наконец до воды, и с трепетом больного, ожидающего приговора врача. Стремление понять собственный внутренний мир и надежды на «исцеление» периодически сменялись столь же активным устремлением в желании познать мир других людей и «исцелить» их, причем немедленно и навсегда. Понимание своих психических механизмов, знание своих комплексов и «заморочек» не избавляло от их надоедливого присутствия. Лишь встреча с гештальтом, как методом психотерапии, позволила мне измениться самой и узнать других людей без навязчивого желания изменить их внутренний мир, полный, как мне тогда казалось, неврозов, конфликтов и разного рода психологических «недоумений».

Так случилось, что моя практическая жизнь как психотерапевта и психолога началась в детском центре. Если бы кто-нибудь за пару лет до этого сказал мне, что я буду работать с детьми, я бы подумала, что этот человек совсем далек от понимания психотипов вообще и моего в частности. Не то чтобы я не любила детей, конечно, нет, у меня самой на тот момент был уже сын, весьма интересный и симпатичный 9-летний человек, но дети для меня были существами пугающе загадочными в неистощимости своей энергии, непредсказуемости реакций и непосредственности своих проявлений. Мне казалось, что они устроены качественно по-другому, чем взрослые, и это «По-другому» я очень боялась не понять.

Все оказалось гораздо и проще, и сложнее. Они действительно оказались «другими». Их непредсказуемость делала наши встречи необыкновенно интересными, их энергия внушала мне оптимизм, их непосредственности я завидовала. В первые же несколько месяцев работы с ними я была совершенно сражена тем простым фактом, что при внешней детской доверчивости – их на самом деле совершенно невозможно обмануть. Любой взрослый при желании может интеллектуально «провести» ребенка, но редкий ребенок позволит обмануться своему экзистенциальному восприятию человека. При развивающемся сознании и интеллекте многие из них были удивительно по-человечески мудры и проницательны. А способность детей не только выживать, но и радоваться жизни, которая поместила их в условия, несовместимые не только с радостью, но и с выживанием, потрясала мое воображение. И вскоре я благодарила судьбу за этот подарок: возможность прожить отрезок жизни с этими удивительными «другими» и научиться у них многому тому, что мне неведомо или, может, давно забыто.

Моя книга не случайно называется «Неруководство по детской психотерапии». Это действительно не руководство – скорее, предложение. Предложение к проживанию вашей жизни, ваших мыслей и чувств вместе со мной и моими «другими» в процессе того, как вы будете читать эту книгу, которая будет если не полезной для вас, то, я надеюсь, уж во всяком случае, интересной и увлекательной. Моя задача – не в том, чтобы кого-то научить, скорее в том, чтобы заинтересовать.

Эта книга предельно субъективна, она не претендует и не подразумевает никакого объективного взгляда на что бы то ни было, главным образом потому, что ее автор слабо верит в существование объективности, особенно в таком сложном вопросе, как человеческая душа. Дети и взрослые, описанные в этой книге, не были объектами моего исследования.

Каждый из них был уникальностью, с которой я соприкасалась, которой очаровывалась или, наоборот, возмущалась. Каждая встреча позволяла мне узнать много нового о жизни, о них самих, обо мне, о счастье, о боли, о психотерапии. И этот ценный опыт живет во мне, присутствует как уникальная драгоценность, которой в отличие от ювелирных ценностей так хочется поделиться с другими.

Детская немедикаментозная психотерапия в России, на мой взгляд, только зарождается. Наличие в каждой школе своего психолога и его умение тестировать автоматически не делает детскую психотерапию существующей, квалифицированной и распространенной. А детская потребность в том, чтобы прожить часть своей: жизни с интересующимся им взрослым, весьма, как мне кажется, велика. Как знать, если б в моем полном тревог, страхов и переживаний детстве был такой взрослый, я, возможно, росла бы более счастливым ребенком, правда… возможно, не стала бы психологом. Как знать…

И. Млодик

Кто они, мои клиенты?

Смерть и динозавры

Моими первыми клиентами были дети самые разные по возрастам, диагнозам и социальному статусу.

Никто так внезапно и непосредственно не может поставить тебя в тупик, никто так благодарно не примет твою помощь, как ребенок; никто так не открыт к изменениям и никто тебе не даст так внятно понять, как мало ты знаешь. И никто лучше, чем он, не научит тебя быть профессионалом и человеком.

Соврать – нельзя, прикинуться слушающим – бесполезно, делать вид, что принимаешь его и хочешь помочь – бессмысленно. Он посмотрит на тебя внимательно или мимолетом, и ты будешь разоблачен. Если ты действительно хочешь ему помочь, единственный выход – быть собой и учиться у него, учиться, каким бы суперпрофессионалом ты ни считал себя.

* * *

Он был одним из самых первых моих клиентов. И поскольку я называлась в ту пору «педагог-психолог коррекционных занятий», то и привели Его ко мне с целью «поправить память», как сказала бабушка. Полноватый мальчишечка, волосы ежиком, синяки под глазами. Одновременно масса энергии, весьма характерная для пятилеток, и усталость, свойственная тяжело больным людям. Говорю с бабушкой, и волосы становятся ежиком у меня. У Него лейкемия, и Он совсем недавно был на волосок от смерти. В Его крови лекарств больше, чем красных кровяных телец, после этих лекарств и больницы, из которой Его недавно выписали, у Него совсем стало плохо с памятью. Пока Он осваивает мой кабинет, все это я узнаю в коридоре от его рыдающей бабушки.

Я хорошо помню тот день. У Него было много любопытства, но мало сил, чтобы его удовлетворить. У меня – много страха перед Его болезнью, много желания Ему помочь и мало знаний, как я могу это сделать. После недолгих попыток хорошенько проверить Его память (которая была действительно хуже Его возрастной нормы) Он ложится на парту и говорит:

– Давайте лучше поиграем.

– Давай. А во что?

– В привидение смерти!

– Хорошо, – говорю я, – как мы это будем делать?

– Я буду привидением смерти и буду тебя пугать, а ты будешь бояться.

Он залез под мой стол и активно «пугал» меня оставшиеся 15 минут, а я, как могла, «боялась». И боялась действительно, но не привидения, конечно, которое Он с таким упоением изображал, а бабушки, которая могла нас услышать и не понять, как это мы с памятью тут так шумно занимаемся.

В следующий раз я решила, что, пожалуй, стоит Его отвлечь от всех этих грустных мыслей, и предложила Ему порисовать.

– Мне нужен черный фломастер, – заявил Он, бодро откликнувшись на мое предложение.

– Конечно, бери. Смотри, у меня еще есть и цветные мелки…

– Ага, но мне нужен черный.

Фломастером мастерски, явно превышая среднепятилетние возможности, Им был нарисован огромный черный динозавр, пожирающий все на свете.

– Может, ты теперь нарисуешь осень? Смотри, за окном осень, желтые листья, – предпринимаю я еще одну попытку отвлечь его от черного фломастера и черных мыслей.

– Нет, лучше я нарисую еще одного динозавра, теперь он будет сражаться с большим черным пауком, и они убьют друг друга, – говорит Он уверенно и с явным предвкушением этого процесса.

«Что происходит? – задала я себе вопрос вечером того дня, по пути с работы. – Ты сама боишься болезни и смерти, тебе кажется, что если с детьми не говорить о болезни, то они будут меньше болеть, а если не говорить о смерти, то они не умрут. А ведь тяжелая болезнь и, возможно, скорая смерть – это Его реальность. Он реально болен, а смерть Он видел гораздо ближе, чем я. Из отделения, где Он лежал, только трое детей пока еще живы. А сейчас я, возможно, единственный человек, с которым Он может прожить все это». Теперь у меня было больше понимания, чем я могу Ему помочь.

С того дня почти все Его рисунки и игры разворачивались у нас в дискуссию о смерти.

Как-то, когда Он рисовал уже почему-то коричневым фломастером придуманную Им компьютерную игру (Он удивительно творческий человек), в которой у паучка было 9 жизней, я спросила: бывает ли так, что у людей тоже может оказаться 9 жизней?

– Конечно, нет! Как вы этого не знаете?

– Знаешь, скорее всего о смерти я знаю гораздо меньше тебя. Ты бы мне рассказал, что происходит, когда люди умирают.

– Они попадают на небо. Там Бог, он решает: если человек хороший, то он пускает его в рай, а если плохой, то в ад. А жизнь у человека всего одна, единственная.

Черный фломастер на динозаврах уже изрисовался, и в ход пошел черный мелок. Его кожа была по-прежнему бледной, синяки под глазами огромными, желание рисовать «черные ужастики» неугасаемым.

– Слушай, – в другой раз спросила его я, – если в раю так хорошо, как ты рассказываешь, почему же люди так боятся умирать?

– Ну как вы не понимаете? – воззрился Он на меня с изумлением. – Потому что жить ведь так хорошо! Ведь так здорово!

На ту пору я действительно не знала человека, кто так хотел бы жить, как Он.

После зимних каникул Он исчез, бабушка передала через кого-то, что Он снова в больнице. Его черные динозавры то и дело попадались мне на глаза, и я с грустью готовилась к печальным вестям. Наступила весна, и, совершенно неожиданно столкнувшись с Его мамой в коридоре, я узнаю замечательные вести. Он не только выжил, но, возможно, если не будет рецидива ближайшие несколько лет, излечился! (До сих пор стучу по дереву, когда говорю про это.) Он подлечится немного дома и, когда станет потеплее, придет ко мне снова. Это было похоже на чудо! Молодая, необыкновенно обаятельная мама плакала в коридоре, вспоминая многочисленные дни в больнице:

– Вы не представляете, как много я плакала, когда первый раз услышала диагноз и прогноз, меня утешало все отделение, и больше всех – мой сын. В нем столько жизни и силы!

Через пару недель Он пришел со своим младшим братом:

– А мой брат тоже хочет у вас заниматься, можно ему?

– Можно, конечно, скажи маме, пусть она его запишет.

– Понял? – торжествующе посмотрел Он на братца и тут же стал выпихивать его из кабинета. – А теперь вали, сейчас мое время!


Почему-то очень захотелось начать свою книгу именно с этого случая. Может, потому, что он был действительно одним из первых в моей практике, может, потому, что все так хорошо закончилось, а может, потому, что именно в этой встрече, как мне кажется, произошло что-то действительно важное, значительно повлиявшее на все мои дальнейшие встречи.

Анализируя чуть позже эти встречи, я поняла несколько важных положений, подтверждение которым я нашла потом в литературе по детской психотерапии.

1. У большинства детей, как правило, имеются колоссальные жизненные силы и огромная способность к гармоничному развитию, несмотря на те жизненные условия, что их окружают.

2. Интуитивное понимание, часто не окрашенное каким бы то ни было осознаванием, дает им потенциальную возможность получать из среды максимум того, что необходимо ждя развития.

3. Многие из детей (за исключением клинических случаев) значительно здоровее многих взрослых в своей способности оставаться собой, что бы ни случилось.

Рождается закономерный вопрос: «Зачем тогда детям вообще нужны психотерапевты?» Действительно, по большому счету – ни к чему. По моему мнению, многим практически здоровым детям нужны просто проводники на каком-то кризисном участке пути, которые будут внимательны ко всему, что происходит в жизни ребенка, к его потребностям, страхам, переживаниям. Они будут способны пребывать вместе с ребенком во всем, что составляет существо его жизни, не критикуя, не исправляя, не воспитывая. Дети, на чьем пути встречается такой человек – родственник, родитель, учитель, – как правило, не попадают к психотерапевту или психологу. Но есть моменты, когда никто из рядом живущих по каким-то причинам не в силах помочь, тогда сопровождение психотерапевта поможет пройти кризис с наименьшими потерями.

В описанном мной случае пятилетнего «ежика» спасли его потрясающая воля к жизни, искусство врачей и возможность, прожив свой страх, направить все угасающие силы не на ожидание смерти, а на выживание. Бытующее представление большинства людей о том, что жестоко говорить с умирающим о смерти (тем более с умирающим ребенком), отражает лишь их собственные страхи перед смертью и всем, что связано с ней. В реальности же ничто так не подавляет умирающего и тяжело больного (особенно ребенка!), как невозможность поделиться своими переживаниями, страхами, ощущениями; как покинутость и отвергнутость во всем том, что приходится ему проживать в полнейшем одиночестве.

Не важно, какой именно метод позволит вам вместе пройти через все это. Важно лишь то, что вы будете с ним в этот момент, вам будет интересно, что происходит в его мире, вы будете вместе с ним бояться и «умирать», но останетесь при этом собой – взрослым (не значит – более сильным или более умным, а скорее более ответственным за происходящий процесс), со своим жизненным опытом и багажом переживаний.

В данном случае нам очень помогла арт-терапия – один из моих самых любимых методов как в детской, так и во взрослой психотерапии. Возможность выражения своих переживаний и чувств посредством рисунка в данном случае – это не только организация актуального опыта, но и диагностический момент. Черные динозавры, убивающие и умирающие, – показатель переживаний страха, злости, бессилия перед всем, с чем реально сталкивался этот ребенок в тот или иной день своей жизни. Когда организм пошел на поправку, изменились и рисунки – в них стало больше природы, цвета, жизни. И однажды, очень хмурым осенним днем, спустя год после нашей первой встречи, Он, глядя на меня, более тихую и печальную, чем обычно, вдруг сказал: «Хотите, я нарисую вам осень?» Это была самая яркая осень, нарисованная когда-либо для меня шестилетним мальчишкой.

Дети закрытой двери

Аутисты, точнее, дети с разными аутистическими нарушениями, – одна из самых интересных для меня групп детей. Один очень уважаемый мной человек сказал, что это, возможно, потому, что я сама когда-то была аутисткой. Это очень близко к правде. Конечно, у меня не было клинического вида аутизма, но многие проявления, несомненно, были. И что я хорошо помню – это большое желание общаться и быть принятой этим миром и одновременно колоссальная тревога перед ним, тревога, стесняющая дыхание, заставляющая молчать, забиваться в самой придуманный мир и жить там, с непередаваемой тревогой делая любые шаги в сторону других людей.

Смею предположить, что клиническим аутистам еще сложнее. Безумно трудно всем тем, кто живет рядом с ними и о них заботится, их близким, психологам, учителям. Но им самим тяжело неимоверно!

* * *

Ему еще не было пяти, Его родители были родом с Кавказа.

– Нас в садик никуда не берут, говорят, что Он себя ведет плохо, – рассказывал мне Его отец, явно тревожась, отчего акцент становился очень выразительным, пока его сын с непонятными звуками носился по моему небольшому кабинету. Уже через 10 минут нашего с Ним «необщения» мне стало ясно, что это аутизм и, вероятно, одна из его наиболее трудных форм. Он не то чтобы не смотрел на меня, Он меня не замечал вообще. Я была для Него чем-то вроде ходящего и говорящего стула. Я ходила за Ним по пятам, рассказывая Ему о том, что попадало в поле Его зрения. Он периодически отбегал на середину комнаты, смотрел куда-то вверх и в угол, смеясь или пугаясь, кричал туда угрозы на неизвестном мне языке, потом снова начинал методично обследовать кабинет.

Надо сказать, что аутисты обследуют пространство совсем не так, как остальные дети, которые могут заинтересоваться чем-то одним и захотеть в это поиграть. Аутисты делают это так же, как смотрят вам в глаза: вскользь, как бы опасаясь остановиться и задержаться хоть на минутку. В течение нескольких занятий мне не удавалось усадить Его заниматься чем-нибудь больше чем на несколько секунд. Победой я считала брошенный на меня внимательный взгляд или молчаливую просьбу достать что-нибудь, когда Он просто подводил меня к шкафу и протягивал мою руку. Это было в точности как в тех научных статьях, где говорилось, что аутисты принимают другого за объект. Я была для Него по-прежнему ходячий стул.

Как-то я предложила Ему ручку. Несмотря на то что фломастеры и мелки находились всегда в пределах доступа, они нимало Его не интересовали. На появление ручки Он отреагировал совершенно странным для меня образом: снял свои тапочки, уселся на ковер, взял, ручку в руку и, подперев ее пяткой (!), стал писать на бумаге аккуратнейшими печатными буквами слова «криминальное расследование». Слова были длинны и написаны идеальным почерком без единой ошибки. Моему изумлению не было предела, ведь Ему еще не было пяти! Я стала Его расспрашивать в надежде хоть что-то понять, и разгадка скоро последовала сама, когда в правом верхнем углу Он написал «НТВ». Вскоре весь лист был покрыт аккуратно выписанными названиями различных передач и компаний, воспроизведенных с телевизора с удивительной точностью, вплоть до «наш адрес в Интернете www… rи».

Это уже был повод для общения! Тогда я стала писать Ему названия передач, а Он радостно курлыкал на своем языке, видимо, узнавая их. Правда, когда я писала «посторонние слова», Он убегал или начинал сердиться. На свое имя, написанное мной, Он реагировал совершенно индифферентно, так же, как и на слово «мама». Но когда я написала «папа», Он радостно вскочил, принес красный карандаш и, повторив обычную процедуру со сниманием тапочек, бережно обвел эти буквы, явно любуясь полученным результатом.

Позже я стала рисовать Ему картинки и просить подписать их. То ли мои художественные способности не превышали способностей умственно отсталого трехлетнего ребенка, то ли Он не понимал, о чем идет речь, но откликнулся Он только на две картинки. Под одной, с действительным подобием кота, написал «кот», а под картинкой, изображающей елку, – «С Новым годом, товарищи!». Это уже было похоже на общение, к тому же оно вызывало у Него эмоции. Обычно Он просил меня написать что-то, и я писала, а Он радовался и даже смотрел мне в глаза. Поскольку говорил Он совсем плохо: то ли не мог, то ли не хотел, то ли примешивал сюда свой родной язык, – понимала я Его не всегда. Как же Он обижался на это!

Однажды он стал совать мне ручку и «курлыкать», что я должна написать. Я не понимала, перебирала варианты, говорила, что никак не могу понять. Он разозлился ужасно, ударил меня, бросился на пол и стал биться там в истерике. Я пыталась Его успокоить – все безуспешно, тогда я тоже стала кричать, что нельзя меня бить, нельзя громко орать в моем кабинете и что я тоже могу орать, и если я начну, неизвестно еще, у кого громче получится! Он притих и удивленно на меня уставился.

– Я понимаю, ты очень расстроился, но я не могу понять, что ты хочешь, чтобы я написала. Напиши мелом на доске, может, я тогда пойму тебя, – сказала я, протянув Ему мел.

Он с любопытством рассмотрел его, понюхал, увидел, что пальцы испачкались, положил и снова приготовился реветь. Я понта, что еще одной истерики я, пожалуй, не выдержу, и торопливо повела Его к раковине, приговаривая, что сейчас вымоем руки и все будет хорошо. Потом сама взяла мел и стала рисовать на доске. Он походил тревожно по кабинету и наконец подошел к доске.

– Напиши, что ты хотел, а потом мы снова помоем твои руки.

И, впервые не применяя свою пятку, Он вывел без единой ошибки:

«Тот and Jerry». Неудивительно, что я не могла понять Его. Конечно, Он уже так привык к тому, что я Его понимаю, что моя «несообразительность» очень расстроила Его.

Мы расстались на лето, потом Он попал к другому психологу, и я случайно увидела Его на детской новогодней елке в нашем центре. «Тетя Мо-одик», – глядя на меня приветливо, но серьезно, показал Он на меня пальцем папе, завязывающему шнурки на Его праздничных туфлях. (Вот уж никак не ожидала, что Он знает меня по фамилии! А я все еще думала, что так и осталась для Него чем-то вроде разговаривающего стула.)

На елке я диву давалась, как Он водил хороводы с другими детьми, показывал музыкальный номер, стуча в барабан в маленьком оркестре, и, как все дети, клянчил у Деда Мороза конфеты. У психолога, с которым Он теперь занимался, я узнала, что они сейчас готовятся к школе, что пишет Он прекрасно – рукой, как положено, не впадает ни в какие истерики, не разговаривает с чем-то в углу кабинета и любит иногда пошалить.

Работа с аутистами, на мой взгляд, не требует каких-то особых навыков. Пожалуй, необходимы только специальные знания об особенностях их мироустройства и способах «необщения» с окружающим миром. В остальном, как и во всех случаях терапевтических встреч, важно только одно: ясное понимание, кто ты, кто рядом с тобой и что происходит.

Аутисты – это дети, по моему мнению, с рождения (а возможно, и до него) имеющие гиперчувствительность ко всему, что происходит вокруг. Пока окружающая обстановка соответствует их требованиям собственной безопасности, они не проявляют особенного беспокойства. Но как только в среде происходят изменения, угрожающие безопасности такого ребенка, тревога возрастает настолько, что он, будучи не в силах противостоять ей, либо начинает активно бороться за восстановление утраченного равновесия, либо уходит в свой внутренний мир, пассивно или активно отвергая любые попытки к взаимодействию с ним. Особенность таких детей еще и в том, что они, находясь в постоянной тревоге по поводу окружающего мира и желая быть принятыми им, на самом деле совсем не знают правил, по которым в нем все устроено. Это по-разному проявляется у детей-аутистов разных групп.

Занимаясь своей диссертацией, связанной с психотерапией раннего детского аутизма, я изучила множество статей и материалов, касающихся причин возникновения, классификации и лечения РДА. Среди причин назывались: генные нарушения, депрессия матери в период беременности и сразу после родов, детские прививки, чрезмерно быстрый рост мозга в период младенчества и т. д.

В этих исследованиях так много различных версий и подходов, что ясным становится только то, что аутизм – одно из самых загадочных и действительно мало изученных заболеваний. Но исследования, проведенные в этой области группой наших отечественных ученых-психиатров и психологов (В. В. Лебединского, О. С. Никольской, Е. Р. Баенской, М. М. Либлинг), в значительной степени проясняют клинико-психологическую картину этого заболевания и пути помощи таким детям.

В переводе с научного языка в их работах говорится, что сверхчувствительность к сигналам из среды, незнание «аффективных правил» и непонимание «аффективных смыслов» происходящего действуют в одном направлении, препятствуя развитию возможности активного взаимодействия со средой и создавая предпосылки для усиления самозащиты.

Поскольку базовое доверие к миру, которое формируется на первых годах жизни, у аутичных детей оказывается нарушенным, то отделение от матери быстро начинает принимать черты аутистического ухода. Поэтому многие проявления аутизма нашими учеными интерпретируются как результат включения защитных и компенсаторных механизмов, позволяющих ребенку устанавливать относительно стабильные, хотя и патологические, взаимоотношения с миром.

Разделение О. С. Никольской всех аутистов на четыре группы позволяет точнее разобраться в отличиях поведения таких детей в зависимости от принадлежности к той или иной группе и в сравнении со здоровыми детьми.

Детишек первой группы называют «отрешенными» от внешней среды. Случай, упомянутый мной, вполне соответствует описанию этой группы. Ребенок активно движется от предмета к предмету, не задерживаясь ни на чем больше чем несколько секунд. Он как бы не замечает взрослого (действительно, «как бы»), он как бы не понимает обращенную к нему речь и как бы не желает вступать в контакт. Часто он вообще не говорит, а лишь использует какие-то нечленораздельные звуки, которые усиленно повторяет в момент повышения тревоги. Из-за всего этого кажется, что такой ребенок:

– не желает обращать на вас внимание;

– не слышит вас;

– ничего не чувствует;

– не понимает даже самых простых вещей и инструкций.

Его взгляд скользит сквозь вас, не останавливаясь, из-за чего начинает казаться, что вы просто предмет. Его почти невозможно, особенно на первых порах, чем-то заинтересовать или увлечь. Он плохо чувствует как физические, временные, так и психологические границы другого человека, да и свои собственные. И главное, производит впечатление человека, который чего-то очень хочет, но совершенно не знает чего.

В гештальт-подходе, который я очень уважаю и в котором работаю, этот феномен называется «невыделение потребности», то есть нарушение цикла контакта со средой посредством защитного механизма, называемого слиянием, на самых начальных стадиях контакта. Действительно, для того чтобы получить что-то, надо сначала понять, точнее, обнаружить (ведь это «понимается» не только мозгами), что тебе хочется. Плохое понимание из-за всепоглощающей тревоги того, что происходит внутри и что происходит вокруг, делает эту задачу для аутичного ребенка просто невыполнимой.

Дети второй группы по поведению могут быть чем-то похожи на первых, но поскольку их тревога более осознанна, они реагируют на окружающую среду отвержением. Стремясь сохранить хотя бы иллюзию безопасности, они борются с тревогой своими способами: стереотипными движениями или звуками. Они также активно перемещаются по пространству, но выглядят более встревоженными и возбужденными, их взгляд также скользит сквозь предметы, только при этом они непременно будут все пробовать на вкус и запах, чем-нибудь стучать, шелестеть или что-нибудь разрывать. Это их способ справляться с переменами в среде и со своей тревогой.

В отличие от детей первой группы они уже больше понимают, чего хотят (они хотят безопасности), но при поиске возможностей осуществления своего желания их тревога возрастает еще сильнее, и единственным способом спасения становятся ими же придуманные стереотипы, осуществляя которые они сохраняют иллюзию безопасности.

Дети третьей группы будут радовать вас своей разговорчивостью, которая вам покажется просто-таки удивительной после молчания или мычания детишек предыдущих групп. Но очень скоро вы поймете, что разговорчивость эта односторонняя. Они будут произносить целые монологи, не очень интересуясь вашей реакцией или вашими комментариями. Они будут чаще смотреть на вас, но вы каждый раз будете теряться в догадках, видят ли они вас на самом деле.

Но чем они вас действительно поразят, так это тем, что будут выдавать целые блоки информации: наизусть зачитывать стихи или сказки, пересказывать главы из энциклопедий. Но стоит спросить что-то из этой сказки или стишка поподробнее или поточнее, и вас постигнет разочарование: в крайнем случае вам будет еще раз процитирована наизусть эта сказка, а почему же зайчик так боится волка, вы так никогда и не узнаете. Способность «заглатывать» целые блоки информации делает этих «робин-бобин-барабеков» более способными к обучению, но большие затруднения в аффективной и ментальной переработке всех этих залежей информационных блоков приводят к тому, что контакта опять не происходит.

Дети четвертой группы покажутся вам менее способными по сравнению с «третьегрупниками» в силу своей медлительности, пассивности, тихости. Они будут слегка напоминать вам детей с задержкой психического развития. Но на самом деле из всех групп они наиболее близки к «Норме». Их речь, тихая и неразвитая, в большей степени будет обращена к вам, их взгляд, хотя испуганный и робкий, уже не приведет вас в замешательство. Они тоже будут тревожиться и бояться, но в большинстве своем не понимая, чего именно: мама заругает; все подумают, что я плохой, и т. д. Они тоже будут любить играть в одни и те же игры и выстраивать кубики всегда в строгом порядке, чередуя белые и синие, но предложение поиграть во что-нибудь новенькое они воспримут с опасливым интересом и при вашей поддержке пойдут на это, немного робея, проявляя тревогу и интерес одновременно. Они уже в состоянии, пребывая в своей тревоге, справляться с ней и двигаться вперед к изменениям и развитию.

Конечно, это далеко не полное описание характеристик таких детей. Но когда в твоем кабинете появляется маленький человек, важно хотя бы примерно представлять, что это за ребенок, ведь на ту информацию, что предоставят вам родители, далеко не всегда можно опереться.

Родители в детской психотерапии – это особая тема. Но что оказывается самым важным в работе с детьми-аутистами и вообще с детьми, имеющими клинические диагнозы, – это отношение родителей к тому факту, что их ребенок болен и нуждается в лечении. Родительские иллюзии, что «это не болезнь» или «лекарства вредны для его организма, мы справимся без них», – одни из самых спасительных для родителей, но разрушительных для ребенка. Трудно представляемая для здорового человека тревога, доводящая аутичного ребенка до состояния психоза, способна удерживать психологическое развитие ребенка на младенческом уровне, не позволяя ему не только радоваться жизни, но и хоть сколько-нибудь развиваться.

Тщательный подбор лекарств психиатром может решить эту проблему. Но выбор родителей не всегда на стороне клиницистов. А зря! В моей практике были реально непростые случаи, когда ребенок благодаря ответственному выбору отца принимал прописанные психиатром лекарства и, входя в первую группу (наименее поддающуюся психотерапии), смог динамично и эффективно развиваться. И были другие случаи, когда родители ребенка второй группы, напуганные действием неудачно подобранных лекарств, отказывались в дальнейшем от любой медикаментозной поддержки, и психотические проявления ребенка только усиливались, несмотря на работу психотерапевта.

Подходы к психотерапии аутичных детей, на мой взгляд, не очень отличаются от общепринятых в гештальт-терапии: например, специфичной будет только фаза (довольно длительная в данном случае) налаживания контакта. Поскольку эта фаза является, возможно, самой важной для психотерапии аутичного ребенка, остановимся на ней поподробнее.

Аутичного ребенка, с тревогой относящегося к любым новшествам и переменам, приводят в незнакомое место к незнакомому взрослому человеку. Ситуация достаточно стрессовая даже для здорового взрослого и безусловно гиперстрессовая для аутичного ребенка. Убедиться в этом вы сможете, когда увидите, как он будет демонстрировать весь спектр своих защитных механизмов: если это первая группа, то он будет почти носиться по комнате, перебирая все подряд, и очень разозлится, если вы решите к нему прикоснуться; если это вторая группа, то он будет непрерывно стучать, шелестеть, пытаться что-то порвать или съесть – не важно, съедобное это или нет; третьегруппник будет много говорить, очень увлекаясь своим монологом; детишки четвертой группы скорее всего не захотят заходить в ваш кабинет без мамы, будут молчаливы, пассивны, испуганы.

Поэтому первое, что нужно сделать, – предоставить ребенку возможность обследовать пространство, не принуждая его к контакту. За ребенком можно следовать, комментировать его действия или чувства, но не прикасаться к нему и не пытаться удержать в рамках какой-либо деятельности или ситуации.

Приведу пример такой начальной фазы.

* * *

Ей четыре, и по моим наблюдениям (я видела Ее у других специалистов) Ее случай аутизма принадлежит ко второй группе. Прежде чем Она попадает ко мне, я вижу Ее на приеме у другого психолога нашего центра. Она забегает в комнату (достаточно большую по своим размерам) и начинает носиться по ней, буквально бегать кругами, после чего подходит к игрушкам, берет одну за другой, кидает их на пол. Периодически тянет что-то в рот и пытается откусить, прожевать и съесть. И если не успеть среагировать, то это непременно произойдет. Такая участь постигла ластик: половина его была откушена маленькими зубками, прожевана и съедена, несмотря на бурные протесты психолога. Потом выбираются какие-то коробочки, которыми удобно стучать друг о друга, получается хорошо, громко, – это успокаивает.

Я с Ней встречаюсь один на один в своем кабинете, который значительно меньше предыдущего, но начинается все точно так же: беготня кругами, стучание, попытки съесть что-нибудь или хотя бы попробовать на вкус. Я хожу (точнее, почти бегаю) за Ней, стараясь комментировать то, что Она делает или видит. Это не вызывает у Нее никакой реакции и никакого желания обратить на меня внимание. Она берет стоящие в углу туфли и, стуча ими друг о друга, начинает ходить от окна к двери и обратно. Тогда я тоже беру туфли и начинаю стучать ими, как Она, следуя тем же маршрутом. Она тут же обращает на меня внимание, смотрит прямо на меня, смеется и начинает бегать по кругу, как бы предлагая поиграть в догонялки. Когда я догоняю Ее и ловлю, Она хохочет и убегает снова. Вскоре мы отбрасываем туфли, и я гоняюсь за Ней, что вызывает бурную радость. Но поскольку мои спортивные возможности несколько ниже возможностей крепкой четырехлетней девочки, я устаю и присаживаюсь на стул; Она пятится спиной ко мне, хватает мои руки и ловит себя ими. Ей еще хочется поиграть.

Я предлагаю другую игру: строить башню из больших мягких кубиков. Она тут же отходит к окну, начинает «курлыкать» что-то на своем языке, потом снова берет туфли и заново начинает свои маневры по успокоению себя. Мои призывы: «Смотри, какие замечательные кубики, по ним так интересно карабкаться наверх…» – не вызывают никакой реакции, Она по-прежнему наматывает свои круги, стуча туфлями. «Ты расстроилась, что мы перестали бегать, и теперь тебе хочется успокоиться, поэтому ты стучишь туфлями…» Когда я говорю это, Она останавливается и с удивлением смотрит на меня, и пусть это длится всего несколько секунд, но я точно знаю, что в этот момент Она хорошо видит меня и понимает, про что я говорю. Так проходит наша первая встреча.

Все наши последующие встречи включали в себя как обязательную программу: стучание туфлями, «курлыканье» у окна, бегание по кругу и поиски съестного или того, что в принципе может быть съеденным. Со временем Она также полюбила обниматься, очень внимательно глядя мне в глаза, забираться повыше (новый вид комнаты, видимо, завораживал Ее, как любое новое впечатление) и обследовать все ящики моего стола и шкафа, что, впрочем, разрешалось Ей только после выполнения какого-нибудь небольшого задания, соответствующего Ее возрасту. В процессе нашего общения я пыталась уловить и озвучить те чувства, которые Она переживала в данный момент, и когда мне это удавалось (а удавалось, безусловно, не всегда), я ловила на себе Ее удивленный и внимательный взгляд.

Как-то раз случилось так, что мама мальчика, тоже аутиста-третьегруппника, не смогла его вовремя забрать, и я, не рискуя оставлять его в коридоре (ведь, кроме аутистических нарушений, у него был еще и ДЦП), разместила его у себя в кабинете. Он забрался в домик и сидел там, цитируя наизусть весь телефонный справочник, громко и монотонно. Она, как всегда бегая по кабинету и стуча туфлями, сначала не могла понять, что происходит, откуда идут звуки. Я пыталась Ей объяснить и даже подвела Ее к домику познакомиться. Но они не проявили друг к другу никакого интереса. Он продолжал декламировать телефонный справочник (я уверена, что все телефоны, названные им, были абсолютно верными, но когда позже я попробовала узнать у него номер, например, службы спасения – один из тех, который он называл, – он не мог мне ответить; информация в его мозгу хранилась только монолитным блоком), Она же бегала больше обычного, стучала туфлями и рычала на «говорящий домик». В довершение всего, пока я вытаскивала мальчишку из домика, чтобы вручить его пришедшей маме, Она наелась черной акварельной краски (хорошо еще медовой), в результате чего радостно смеялась, когда я с усердием и причитаниями пыталась отмыть Ее черную мордашку.

Подходы к психотерапии аутистов разнообразны, как в нашей стране, так и за рубежом. В Англии, например, по рассказам одного профессора, бывавшего в России, детский аутизм считается неизлечимым заболеванием, и единственное, чем они могут помочь таким детям и их родителям, – разного рода социальная и иногда специальная педагогическая помощь. В Америке, и одно из направлений у нас, – это бихевиоральная система обучения главным образом социальным навыкам. В Европе и опять же в Америке проводятся многочисленные дорогостоящие исследования по обнаружению причин появления аутизма, создаются новые лекарства.

Но все школы (за исключением российской) рассматривают аутизм как результат искажения развития когнитивных функций, а не как аффективное нарушение, эмоциональное нарушение контакта с субъектной средой. Лично я поддерживаю отечественную теорию, поскольку она подтверждается моим личным практическим опытом. И к тому же дает этим детям шанс не то чтобы на полное выздоровление, но на другую эмоциональную жизнь точно.

В работе с такими детьми я в значительной мере опиралась на гештальт-подход, изучаемый мной несколько лет и дававший то основание, на котором я могла строить свою работу с детьми-аутистами. В его основаниях заложено понятие контакта, причины его нарушений и прерываний, понятие диалогичных отношений, осознавание себя и своих потребностей. В общем, все то, что так важно понимать и прочувствовать в работе с детьми, чья дверь в наш мир пока закрыта.

Сразу скажу, что работа с аутистами очень трудна, энерго- и душевнозатратна и часто неблагодарна. Потому что те шаги, которые делает аутичный ребенок к более адекватному контакту с миром, так малы, так неуверенны, так ненадежны, что терапевту в результате легко впасть либо в уныние и неверие в свои силы, либо в «подталкивание» ребенка к активности или контактности, что тоже чревато неэффективностью их совместной работы.

Поэтому на такую работу, мне кажется, стоит соглашаться только в том случае, если ваш подлинный человеческий и психотерапевтический интерес к таким детям выше стремления подтверждения вашей психотерапевтической грандиозности. Потому что, несмотря на все знания, старания и усилия, эта дверь для вас может так никогда и не открыться.

Когда нечего желать…

Конечно, в моем кабинете появлялись не только дети-аутисты. Круг проблем, с которыми приводят родители своих детей, очень широк. Большую часть этого круга в том числе составляют проблемы «застенчивости», «тихости», «заторможенности».

Эти дети не были аутистами, они лишь слегка походили на них той тревогой, что читалась на их лицах, особенно при первом визите в мой кабинет. И хотя причины застенчивости могли быть самыми разными, но внешние проявления при первой встрече часто были похожими. Маленькие не хотели заходить в кабинет без мамы, их не интересовали игрушки вокруг, всю встречу они не отходили от маминых коленей, будто это была единственная гарантия их безопасности. Более старшие дети сидели на самом краешке стула, ссутулившись и слегка сжавшись, как будто боялись занимать в комнате слишком много места. И те, и другие были неразговорчивы, в моих простых вопросах им как будто виделся подвох, и они обычно долго думали, прежде чем ответить «правильно».

Мало кого из них приводили ко мне именно по причине самой застенчивости. Как правило, такие дети очень «удобны» в родительской жизни: он послушны, делают, что «велено», не шумят, не своевольничают, ведут себя прилично и не доставляют хлопот своим поведением. Но почему-то зачастую плохо учатся, много болеют, нередко пребывают в плохом настроении, несамостоятельны, очень зависимы от взрослых.

Причиной такой застенчивости может быть что угодно, например, темперамент: флегматичный, с непрошибаемым спокойствием, замедленностью действий и мыслей, притушенностью чувств. Такие дети могут составлять заботу только очень активной и холеричной мамы, которая зачастую просто не может поверить в такое несовпадение темпераментов и непременно стремится переделать то, что переделать невозможно, не очень веря мне, даже когда я говорю, что темперамент и скорость восприятия переделать так же невозможно, как из голубых глаз сделать карие. Меланхоличные по темпераменту дети склонны впадать то в тоску, то в тревогу, часто болеют, очень чувствительны и ранимы, нередко отказываются ходить в школу, быстро устают, часто пребывают в депрессии.

Детская депрессия, к сожалению, явление нередкое в моем кабинете. Я легко узнавала ее по потухшему взгляду, слегка сгорбленной спине, тусклому голосу, ощущению тяжести, повисавшему в воздухе, и отсутствию каких-либо желаний. Она не имела возраста и, конечно, особенно удручала меня своим присутствием у совсем маленьких детишек, поскольку в этом случае смотрелась совершенно неподходяще.

Мы начинаем с желаний. Сначала с моих. Я предлагаю какую-то игру, подходящую по возрасту, и мы начинаем играть, просто играть. Но это почти всегда проблуждает детскую энергию, особенно если ребенку удается выиграть. В процессе я узнаю, с кем он играет дома и во что, любит ли он ходить в садик, и почему с бабушкой так неинтересно гулять, и еще много всего разного. Конечно, мне часто приходится прикладывать немалые усилия, чтобы дождаться ответа на какой-нибудь вопрос, но, поверьте мне, они того стоят.

Через несколько занятий я уже предлагаю перейти к их желаниям. Я описываю возможный выбор того, чем мы здесь можем заняться, и предлагаю ребенку его совершить. Очень часто не проходит и десяти секунд, как сидящая в углу мама или бабушка совершает выбор за него, видимо, тревожась, что сам он ни за что не справится. Особенно депрессивные и послушные делают их выбор своим, вяло убеждая меня, что именно этого они и хотят. Проходит еще несколько недель, прежде чем бабушке или маме разрешается остаться за дверями, и выбор происходит хоть и через длинную паузу, но все-таки самостоятельно.

Причиной детской депрессии могут быть десятки факторов, но один из них – постоянное подавление собственных желаний и эмоций. Родители часто даже не замечают, как, заменяя детские желания своими, лишают детей основного источника энергии.

Это вполне объясняет теория гештальт-подхода, которая говорит о том, что удовлетворенная потребность дает организму много новой энергии, но для этого важно, во-первых, чтобы потребность была своя собственная, а во-вторых, чтобы она непременно была удовлетворена. Если же этого не происходит, то организмом затрачивается масса энергии, чтобы удерживать эту неудовлетворенную потребность в фоне, а если к тому же удовлетворяется чужое желание, а не свое, то собственная энергия вообще блокируется, а ее остатки уходят на сдерживание плохо осознанных негативных эмоций по этому поводу. Но о теории гештальт-подхода немного попозже.

Приучаясь отказываться от собственных желаний, ребенок, по сути, отказывается от своей жизни. Весь его вид как бы говорит: «Я здесь случайно, здесь важны только вы, я здесь не важен, и вообще лучше бы, если б меня вообще не было». Все это очень грустно и немного страшно наблюдать.

* * *

Ее почти впихнула в мой кабинет рыдающая мама:

– Ее собираются исключать из школы, говорят, что она ничего не соображает. Она почти не разговаривает со мной, тупо смотрит в другую сторону и молчит, все время молчит! Я уже на пределе! Она делает все это мне назло!

– Вы плачете: похоже на то, что вам не все равно, что происходит с вашей дочерью, и вы сильно за нее переживаете.

– Конечно, переживаю, я же не верю в то, что она умственно отсталая, как они говорят. Я же хочу понимать, что с ней происходит, я хочу помочь ей!

– Ты слышишь, что говорит твоя мама? – поворачиваюсь я к Ней и вижу, с каким странным выражением лица Она смотрит на мать огромными карими глазами. Она еле-еле кивает мне головой.

– Ну говори же! Вот видите, молчит, и хоть ты тресни! – снова взвивается Ее мама.

– Тебе не обязательно здесь говорить, но мне важно твое мнение и твой взгляд на то, что происходит. Так что для начала ты можешь просто кивать головой, если тебе сложно говорить. Хорошо?

Кивок головой.

– Ты веришь в то, что мама реально за тебя переживает и хочет тебе помочь?

Кивок.

– Ты молчишь не специально, а потому что тебе трудно говорить?

Кивок.

– Тебе самой хотелось бы что-то изменить в том, как ты живешь?

Кивок.

– А почему?

Долгая пауза, перемежаемая мамиными всхлипываниями и причитаниями.

– Потому что я люблю маму и хочу, чтобы ей было хорошо.

Наконец я услышала Ее голос! Весьма приятный, но кажется, что каждое сказанное слово дается Ей с неимоверным трудом.

Мама бросается к Ней и обнимает, рыдая еще сильнее. Мы «договариваемся» с Ней встречаться дальше (я говорю, а Она кивает).

Чаще всего Она приходит раньше назначенного времени и всегда больше смотрит и кивает, чем рассказывает, но со временем я узнаю, что в свой 6-й класс Она ходит неохотно, мама все время на работе, дома Она в основном с отчимом и младшей сестрой. Отчима Она явно недолюбливает и, похоже, боится.

Вскоре я включила Ее в подростковую группу, где Она с большим трудом, но все же общалась с мальчишками, главным образом потому что была единственной девочкой в группе. Под конец я даже видела, как Она улыбается, бегает, заигрывает, и слышала Ее смех.

Я радовалась прогрессу и поэтому очень удивилась, когда через месяц после окончания группы Она снова появилась возле моего кабинета и попросила разрешения вновь приходить индивидуально. Я разрешила, удивляясь Ее «смелости»: Она подошла одна, без мамы, и обратилась ко мне твердо и энергично.

Мы стали встречаться. Но я совсем перестала понимать, что происходит. Открывая дверь моего кабинета, Она весело и бодро произносила: «Здравствуйте, Ирина Юрьевна, можно войти?» – входила, садилась за парту и замолкала. Замолкала совершенно и даже переставала двигаться, даже Ее кивка я могла ни разу не дождаться за 45 минут. Я говорила, молчала, задавала простые вопросы, ждала, давала простые задания – ничего не помогало. Она сидела как замороженная и не двигалась, только изредка следила за мной глазами, когда я уходила в другой угол кабинета. Так прошла у нас пара совершенно мучительных для меня занятий.

На третьем я уже решила с Ней расставаться. Сказала, что не понимаю, что происходит, не вижу, как я могу ей помочь. Если бы Она хоть что-нибудь сказала про свои желания, у меня были бы хоть какие-то шансы…

– Если вы хотите отдохнуть, Ирина Юрьевна, я могу пойти домой, – выдала Она целую фразу после нескольких занятий, проведенных в молчании.

– Я не хочу отдыхать, я хочу помочь тебе, но не знаю как. Если я тебе не нужна и ты хочешь пойти домой, я отпускаю тебя. Ты можешь сказать: тебе самой нужно приходить сюда хоть за чем-нибудь?

После длинной паузы – едва заметный кивок головой.

– Я готова быть с тобой. Но мне нужно понимать, как это будет происходить. Мы должны в этом определиться. Например, в том, что мы будем делать сегодня.

Молчание.

– Давай так, ты можешь выбрать: молчать оставшиеся полчаса, разговаривать, рисовать, играть или выполнять какое-нибудь задание. Я готова делать с тобой все, что угодно, все, что ты попросишь. Теперь твоя задача выбрать.

Молчание, которое длится долгих 13 минут.

– У нас осталось 17 минут, ты можешь мне сказать – ты уже выбрала?

Молчание. Легкий кивок.

– Что?

Молчание.

– Задание.

– Хорошо, нарисуй мне вулкан. Ты знаешь, что такое вулкан?

Кивок головой.

– Ват тебе листок и фломастеры.

Она живо берет коричневый фломастер, подносит его к самой бумаге и замирает… Несколько долгих минут Она держит фломастер в двух миллиметрах от бумаги и совершенно не двигается, просто как кататоник!

– Тебе трудно начать рисовать?

Через длинную паузу кивок головой.

– Ты боишься нарисовать неправильно?

Кивок.

– Тогда я меняю свое задание: ты должна нарисовать линию, причем не просто линию, она должна быть безобразной линией, самой ужасной и дурацкой линией на свете!

Она смотрит на меня удивленно, но в уголках губ я замечаю намек на улыбку.

Она снова замирает над листом и в течение нескольких минут (должно быть, трех или пяти!) ставит на листе очень неуверенную точку.

– Ура! Точка у нас уже есть! – радуюсь я первому результату. – Скоро будет безобразная линия!

Фломастер едет вниз со скоростью несколько миллиметров в минуту, и через какое-то время у нас уже есть коричневая линия приятной безобразности! Мы обе чувствуем колоссальное облегчение, Она даже начинает немного двигаться на стуле. Но наше время давно закончилось, и я радостно отпускаю Ее домой.

К концу следующего занятия у нас есть уже несколько разноцветных безобразных линий, из которых Она даже выбирает ту, которая Ей больше всего нравится своей безобразностью. А также есть еще безобразные круги и другие фигуры. Дело пошло!

Вскоре на многие вопросы Она уже отвечала кивком через паузу всего в несколько секунд, но прошло еще несколько недель, пока Она хоть что-то стала рассказывать сама. Однако вопросы «Что ты любишь?», «А как бы ты хотела, чтобы было?» опять вызывали у Нее приступы долгого и безрезультатного молчания.

Я несколько раз просила Ее привести маму, но Она каждый раз говорила, что мама не может – она на работе.

До конца года остается всего несколько встреч, когда на мой вопрос «Как дела?» Она вдруг начинает рассказывать, что завтра мама идет в суд над отчимом, а через месяц будет суд по разводу. На мои попытки выяснить, в чем дело, Она замолкает и отвечает кивком только на вопросы «Мама переживает?», «Ты боишься за маму?».

В дальнейшем я узнаю, что отчим больше не живет с ними, и это Ее радует, что Она любит быть одна, читать книжки о приключениях, не собирается заводить семью и детей, но, судя по тому рисунку, что Она нарисовала для меня (красивое место, Она, собака и какой-то очень хороший мальчик), собирается влюбляться.

На последнюю встречу перед самым летом вместо Нее приходит мама, чтобы договориться о возможности в следующем учебном году продолжать занятия.

– На могу понять, что происходит, – говорит она с легким «наездом» в голосе. – Только у нее стало все налаживаться: учеба, настроение, подружки появились, со мной начала разговаривать, как несколько месяцев назад вдруг раз – и все как раньше.

– Действительно, и я не понимаю, что случилось, – отвечаю недоуменно. – Быть может, у вас что-то дома произошло? Она говорила, что у вас суд был, наверное, что-то случилось?

– Так что случилось: муж-то мой совсем «того», за мной с топором бегал, а девчонкам давно уж угрожал то ножом, то топором, но меня ведь дома-то все время нет, я же на работе все время, вот она дома и за старшую… Соседи говорят, что и приставал он к ней, но так чтобы уж точно – никто не видел.

– А вы что же?

– А я что, меня же дома все время нет…

– Новы же мама, вы же ей единственный родной человек, единственный, кто может защитить ее!..

– Вы считаете, что мне давно надо было с ним развестись?.. Вы считаете, что это могло на нее повлиять? – начинает она лить слезы. Но почему-то мне ее совсем не жалко, наоборот, во мне поднимается волна гнева.

– Безусловно, повлияло, она же еще совсем ребенок, а должна защищать сестру, себя и вас от человека с топором, который еще не известно, что сделал ей до этого! Я понимаю, что вам нужно работать, вы не можете быть с ними все время, но это ваши дети и, кроме вас, их никто не защитит!

– Да она у меня вообще молодец: я прихожу, а она уже и ужин приготовила, и младшую спать положила, и сидит у окна, меня дожидается.

– Но она же подросток, и у нее должна быть своя подростковая жизнь, а не ваша…

Я долго еще возмущалась, учила, корила, взывала… Не знаю только, был ли в этом хоть какой-то смысл.

Как грустно и возмутительно, когда дети проживают отнюдь не свою жизнь и совсем ничего не знают о своих желаниях. Тогда нечто очень неправильное происходит с их жизнью, и они перестают разговаривать, уметь, чувствовать, жить.

Гештальт и дроби

Я часто сама себе задаю вопрос: что именно помогает детям в психотерапии? И до сих пор не могу найти точного ответа. Бывают случаи, когда, как мне кажется, я все делаю правильно, понимаю, что происходит, куда нужно двигаться с ребенком, использую все нужные техники, а заметной динамики нет. А иногда мы просто вместе играем или рисуем, а эффект бывает совершенно потрясающим. Возможно, так получается, что я даю этому ребенку именно то, что ему нужно: внимание, интерес, заботу. Повторюсь, что дети много мудрее нас, взрослых, к тому же точно лучше знают, что именно им нужно. И наша задача – просто быть чуткими и гибкими в понимании этого.

* * *

Его привела бабушка. Он без тени стеснения вошел в мой кабинет, обнаружив активное желание пообщаться. Пока бабушка рассказывала Его жизненную историю, Он одновременно интенсивно исследовал комнату и принимал активнейшее участие в рассказе, комментируя и поправляя бабушку строго и с некоторым раздражением. Он подвижен, обаятелен и явно не глуп для своих десяти лет. Отца у Него нет, Он живет с бабушкой и дедушкой, а также с мамой, женщиной верующей и очень строгой (физические наказания она считает необходимой мерой воспитания). Несмотря на то что в школе Он учится хорошо, многие жалуются на Его поведение: демонстративное и эксцентричное.

Мы много с Ним рисовали разные чувства, проигрывали разные сценки, но Его поведение в школе и дома не особенно менялось, хотя на встречи ко мне Он ходил всегда с удовольствием и расстраивался, когда опаздывал из-за автобуса и наше общение сокращалось. И вот как-то разыгрываем с Ним сценку: Он – учитель, а я демонстративный ученик, Он говорит: «А давайте в следующий раз вы будете хорошим учеником, а я – просто учителем. Я буду учить вас математике». На том и сговорились.

Я занятие за занятием решала написанные Им на доске примеры на дроби, Он проверял мои старания, ставил оценки, готовился к следующему уроку. И больше мы ничем не занимались. Только дроби. Он пишет и объясняет, я решаю. Изредка я спрашивала Его, что Ему так нравится в нашей игре. «Вы меня слушаете и слушаетесь, а это приятно».

Через 4 или 5 таких занятий подходит бабушка и просит найти Ему другое время, потому что в школе изменилось расписание, а они так хотят, чтобы Он продолжал ходить, потому что «ему это так помогает, все заметили, как он изменился за последний месяц!».

Мне очень нравится гештальт как метод, потому что он особое внимание уделяет потребностям и причинам их неудовлетворения. Сейчас выскажу очень банальную истину. У всех людей есть потребности (и у всех детей – тоже, потому как и они – люди). И потребности могут быть самыми разными (об этом замечательно написал Маслоу). Потребность – это «фокус» (или, как говорят гештальтисты, «фигура»).

То есть, к примеру, если я сейчас хочу пить, то пока не утолю свою потребность в воде, я не смогу спать или есть. После того как я утоляю жажду, я совершенно забываю о том, что хотела пить, потребность удовлетворена, и из фигуры она переходит в фон, я забываю о ней. Но теперь я понимаю, что хочу есть. Теперь в фокусе, или в фигуре, – другая потребность. Я осматриваюсь вокруг и начинаю предпринимать действия с целью удовлетворить эту свою потребность (роюсь в холодильнике, например, или вспоминаю о том, что у меня есть жена, которая умеет готовить).

Итак, наша жизнь – круговорот сменяющих друг друга потребностей. Но трагедия или, во всяком случае, драма жизни в том, что не все потребности удовлетворяются. Неудовлетворенными часто оказываются потребности в любви, безопасности, самореализации и т. д. И что же происходит в этом случае? Неудовлетворенная потребность уходит в фон, но не растворяется в нем, давая энергию для дальнейших действий, а удерживается там, забирая психическую энергию и актуализируясь в тот самый (как правило, неподходящий) момент, когда случается похожая ситуация. У аутистов, например, потребность в безопасности вследствие постоянной онтологической тревоги не может найти удовлетворения, и незавершенность этой ситуации забирает практически всю энергию, необходимую для психического развития. Более того, сработав один раз, она укрепляется, повторяясь снова и снова.

Потребность может не удовлетворяться несколькими способами, которые гештальтисты называют механизмами защит.

Один из способов уже описан мной, когда аутисты первой группы не могут понять, чего они хотят. Этот механизм – «невыделения потребности» – называется «слияние» или, по-научному, «конфлюенция». Наверное, и у вас такое было не раз, когда вы явно чего-то хотите, но не можете понять чего. И поэтому соответственно не можете этого получить. А иногда происходит смещение потребностей: человеку кажется, что ему хочется одного, а на самом деле – совсем другого. И у некоторых людей проходит так вся жизнь: они пьют, а на самом деле хотят признания; они ругаются и воюют, а на самом деле хотят любви. Поэтому понимание актуальной потребности – очень важная вещь.

Другой способ избежать удовлетворения потребности – это интроекция, то есть проглоченная нами, но не переработанная информация. И это характерно не только для аутистов-третьегруппников (помните этих «робин-бобин-барабеков», заглатывающих целые телефонные справочники?), но и для нас с вами: сплошь и рядом! «Я хочу уехать в отпуск одна и отдохнуть. Но я же должна быть хорошей матерью, лучше я вывезу своих детей на дачу». «Мне так грустно, что мое сердце разрывается от печали и боли, но я не должен плакать. Мужчины не плачут. Это слабость». Или у детей: «А почему ты ему не дашь сдачи, чтобы он не лез к тебе больше, ты же такой сильный!» – «А мама сказала, что драться нехорошо, что дерутся только плохие мальчики». Нас, конечно, в этой жизни постоянно учат с рождения и до старости: родители, школа, наставники, старшие товарищи, начальники и т. д. Неудивительно, что большинство из нас не в состоянии все это «переварить». Но тем, кому это хоть немного удается, приходится обдумывать, взвешивать и принимать решение самим, соответственно обстоятельствам, возможностям и потребностям.

Еще один распространенный способ «защищаться» от удовлетворения своих потребностей – проекция. В особом, доведенном до абсурда варианте встречается у параноиков: «Все вокруг замышляют против меня всякие пакости: они хотят меня обидеть, унизить, ограбить, убить (а на самом деле я их настолько ненавижу, что убил бы, если б силы были)». «Я не поеду в отпуск одна, потому что мои родственники скажут, что я плохая мать (на самом деле я сама осуждаю тех, кто поступает точно так же)». «Я не буду плакать, когда мне тяжело и грустно, потому что все скажут, что я слаба (я сама не прощаю другим людям слабости)».

Четвертый из основных, но никак не реже встречающийся способ называется не менее ученым словом «ретрофлексия». «Я очень хочу ответить на уроке, но я лучше промолчу, а то вдруг не получится», «Я бы мог спеть куда лучше этого Петьки, но… пожалуй, пока не буду, а то вдруг получится смешно», «Я не пойду ни к кому за утешением, я справлюсь со всем сама». И потому: «молчу, не умею просить, не могу за себя постоять, не в состоянии просто сделать первый шаг».

Внимательный читатель возразит мне, что в этих механизмах, между прочим, есть и кое-что разумное. Дети на даче, справляюсь со всем сама, при трудностях – не плачу, в драку не лезу. Чем плохо? Действительно, ничем. Вся штука в том, что все эти механизмы в той или иной мере присутствуют в каждом из нас и – более того – нужны нам для адаптации к этой жизни. Весь вопрос в том, как часто и насколько жестко они срабатывают. Если механизм один и тот же и срабатывает он с удручающим постоянством (как у параноиков – проекция, у аутистов – слияние, у шизоидов – ретрофлексия и т. д), то это уже получается совсем не творческое приспособление к среде, а невротическое, переходящее, извините, в болезнь.

К чему я все это? Важно понимать или по крайней мере предчувствовать (интуитивно схватывать), как это часто получается у начинающих хороших психологов, какая потребность ребенка фрустрирована, постоянно не удовлетворяется и как именно это происходит. Гештальт учит нас тому, что реальные изменения в нашем внутреннем мире происходят, как правило, только в процессе проживания актуального психологического события, то есть в опыте. Даже объясняя что-то кому-то очень ясно, авторитетно, последовательно и логично, мы часто не добиваемся изменений. А организация и проживание всего этого «прямо сейчас» приносят иногда потрясающие, быстрые и глубокие результаты.

Поэтому организация психотерапевтического пространства таким образом, чтобы фрустрированная потребность ребенка была обнаружена и удовлетворена, – это одновременно простая и сложная задача. Но если прислушиваться, приглядываться и причувствоваться к себе и ребенку, который рядом с вами в этом пространстве, – вполне выполнимая.

Одно остается для меня совершенной загадкой в детской гештальт-терапии: каким же способом у детей происходит осознавание? Воистину они – «другие». Работая со взрослыми клиентами, многие моменты терапии необходимо выводить на осознавание, часто используя при этом вербальные средства, попросту – проговаривая. С детьми это часто бывает совершенно невозможно и, что самое интересное, не всегда нужно. В их психике происходит какая-то своя, неведомая нам работа просто в процессе игры, рисования, общения, собирания домиков, кубиков, катания машинок по полу и прочей, с точки зрения взрослого, «дребедени». Это не перестает меня удивлять и радовать – удивительная мудрость детской психики.

Твое место в аду

Я выросла в стране, где родительский менталитет сильно нагружен страхом перехвалить собственное дитя, где критика вводится в ранг единственной движущей воспитательной силы. «Как они его избаловали: делает все, что ему вздумается! Так из него ничего никогда не получится!» – одна из самых распространенных оценок, которую могут услышать молодые родители, растящие свое чадо в любви и поддержке.

Вся воспитательная и педагогическая система в нашей стране всегда исходила из того, что чем больше подвергаешь ребенка критике и говоришь ему, как надо делать и каким надо быть, тем лучший член общества из него вырастет. Общество давно изменилось, а родители все продолжают и продолжают делать это: критиковать и оценивать своих детей, чтобы из них выросли… Кто?

Если с самого раннего детства вам только и говорили:

– Ты не можешь даже шнурки завязать как следует, куда уж тебе на велосипеде ездить…

– У тебя ж ни слуха, ни голоса, таких в артистки не берут…

– Ну уж куда тебе стихи писать, ты же не Маяковский!

– Если ты и дальше так будешь по математике заниматься, то тебя даже в дворники не примут!

– Где тебе попасть на юридический, ты же не отличница, и память у тебя никудышная…

То кто из таких детей может вырасти? Успешный, с удовольствием работающий, верящий в себя член общества? Или невротик, заранее отказывающийся от многих замыслов и проектов («все равно не получится»), а потом спивающийся от собственной нереализованности? Или трудоголик, умеющий только работать, потому что впитал с молоком матери, что работа – это единственная ценность и самоцель? Или карьерист, идущий по головам, потому что «если ты на вершине, ты – молодец», «если не на вершине – ты не молодец»? И кого у нас больше в стране?

Судя по крайней мере по тем детям, которые попадают ко мне (к счастью, в этом разрезе я вижу всего лишь часть общества), критическая родительская установка в детские годы отзывается неадекватной самооценкой… уже в самом детстве.

* * *

Они так похожи друг на друга: мать и дочь. Обе маленькие, пухленькие, симпатичные. Но в глазах матери – тревога и смятение, в глазах дочери – вина и страх. Выясняется, что дочь учится уже в третьем классе специализированной английской школы и является круглой отличницей (что почти невероятно для такого рода школ, славящихся своей строгостью и высокой нагрузкой). Но в последнее время у Нее сильно ухудшилось настроение, Она стала хуже учиться и даже «умудрилась» получить одну четверку в прошлой четверти. У Нее почти нет сил ходить в музыкальную школу.

– А главное – вот это! Я случайно нашла это в ее столе! – дает мне Ее мама сложенный в четверть листок и тут же начинает плакать (точнее, пытается срочно вернуть слезы обратно в глаза).

На листке фломастерами нарисован ужасного вида красный черт, который как бы произносит: «Ты отвратительная лентяйка, ты трусливая и тупая. Твое место в аду!», от черта идет стрелка в; жуткую черноту, над которой написано «ад». Меня эта весьма выразительная картина тоже сильно впечатлила. Я смотрю на дочь, у которой по-прежнему в глазах вина и страх.

– Это твой рисунок?

– Да.

– И кто эта трусливая и тупая лентяйка?

– Я, конечно.

– А откуда ты про это знаешь? Тебе сказал кто-нибудь или ты сама так решила?

– Я сама знаю, что это так.

– Ты всегда такой была или недавно стала?

– Недавно стала, когда получила четверку в четверти по чтению из-за того, что получила двойку за стих. Теперь боюсь отвечать у доски. А мама говорит, что это потому, что я ленюсь, и потому, что я трусиха.

– То есть ты теперь плохая?

– Конечно!

– А «твое место в аду» – это значит, что когда ты вырастешь и умрешь, ты попадешь в ад за то, что была плохая в третьем классе?

– Нет, это значит, что мне лучше сейчас умереть, чем жить такой плохой. Я заслуживаю только этого и ада после того, как умру. Но я такая трусливая, что даже умереть боюсь, – говорит Она очень серьезно, твердо и печально.

Я оборачиваюсь к маме, которая при этих словах даже перестает пытаться удерживать уже неудержимые слезы. Мы долго разговариваем с ней о том, что для нее важнее всего, про ценность жизни, школьных оценок, психического здоровья ребенка, ее будущего, ее настоящего. В ее голове, судя по всему, многое проясняется.

С дочерью мы встречаемся всего несколько раз, и за это время Она «открывает» для себя давно существующие таланты, критически разбирается со своей «плохостью», признает себя красивой и отказывается от решения умереть. Она сталкивается со своим паническим страхом оценивания «со стороны», отчасти проживает его, когда мы играем в учительницу и ученицу. К Ней возвращается энергия и робко просыпается вера в себя.

Надо отдать должное Ее маме, теперь поддерживавшей Ее в неудачах, которые случались все реже, и радовавшейся Ее успехам.

Страшно только то, что для этого нам обеим потребовалось заглянуть в глаза ада ее дочери. И хорошо еще, что мы успели это сделать.

Разницу в родительском подходе к воспитанию, а значит, и в подходе общества, мне удалось хорошо почувствовать, неоднократно бывая в Америке. Любой американский ребенок, учась плавать, занимаясь балетом, пением, спортом, будет непрерывно слышать похвалы и поддержку в свой адрес. «Хорошая работа! Отлично! Здорово! Потрясающий удар! Замечательно!» – слышит ребенок практически после каждого, на самом деле не всегда такого уж замечательного, своего проявления. И дети не становятся от этого менее старательными, наоборот – у них есть стимул пробовать себя в разном, и им очень важно быть успешными.

Успех – один из важных критериев американской жизни, и из детей с самого младенчества растят успешных граждан общества, веря в их таланты и возможности и всячески поддерживая в детях стремление к их проявлению и раскрытию.

Моя американская племянница в свои тринадцать лет сказала: «Когда я вырасту, я буду великой оперной певицей, великой писательницей и великой баскетболисткой». «Конечно», – только и ответил ее американский папа. Только и всего. Никаких тебе: «Так не бывает! Какая оперная певица с твоим голосом?! Баскетбольный мяч уже год как в руки не брала! Ты сначала читать-то толком научись, потом уже в писательницы собирайся! И почему великой? Что, мания величия спать ночами не дает?» и т. д. Простое «конечно» позволит ей стать тем, кем она захочет и сможет сама. Возможно, не тем, не другим и не третьим. Но кем-то, кто будет уверен в том, что способен на многое.

Завышенная самооценка вовсе не означает, что ребенок реально оценивает себя выше всякой меры (как иногда кажется учителям и родителям), а значит лишь то, что на самом деле она у него все равно занижена, и то, что может представляться вовне как неумеренная похвальба и высокомерие на поверку оказывается всего лишь компенсацией собственной неуверенности или протестом против массы негативных оценок извне.

Только реальная вера в то, что любой человек хорош сам по себе вне зависимости от его умений и стараний, может многое изменить в его картине мира, а уж поддержка и некритичная заинтересованность в его деяниях и проявлениях совершают просто чудеса!

Таланты маленького человечка – это зерно, из которого может вырасти самое диковинное растение. Поддержка и вера – это удобрение для него, критика – это ненастье, ветер, дождь, снег. И если ветер дует слишком сильно и слишком часто, то зерно может так никогда и не взойти.

Кастрюлька со злостью

Большинство здоровых людей устроены так, что они смеются, когда им весело, плачут, когда им грустно, страдают, когда им больно, ругаются и кричат, когда их что-то разозлит. И это естественно, правда?

Карапуз в цветастом комбинезоне радостно осваивает мир на неокрепших ножках, но закон земного тяготения действует даже на симпатичных малышей, и он шлепается в ближайшую лужу, слегка покрытую льдом. Не то чтобы он очень ударился – скорее, испугался, и слезы уже ударили в нос… Реакцию большинства российских мам можно предугадать: раздраженный тон или крик «Я же говорила, надо осторожнее! Зачем ты туда полез?». И вот уже совсем страшно, потому что и так все непонятно и неожиданно, а еще мама так кричит, так злится…

Взрослые не могут не злиться, но почему-то считают, что это нехорошо. Наверное, потому, что когда они сами были детьми, им запрещали злиться их мама и папа. Ругаться, драться и кричать – неприлично, неинтеллигентно, неправильно.

Детей добрых и тихих и сейчас больше любят учителя, реже ругают родители. Как все-таки странно, что взрослые всех поколений учат своих детей тому, чему зачастую не следуют сами.

* * *

В их семье не принято было злиться. Если кто-то и позволял себе что-то подобное, то, видимо, как-то очень тихо или вообще «про себя». Возможно, поэтому Он не очень представлял себе – как это, когда злятся. Но в школе, куда Он пошел, почему-то злились многие. Когда учителя повышали голос, Он вжимался в парту, тело цепенело, в желудке что-то сжималось от ужаса, и хотелось только одного – стать невидимкой. Перемена не приносила облегчения. Если удавалось пробраться незамеченным в проем в стене и отсидеться там – это был успех. Чаще всего не удавалось. От язвительных замечаний, издевательств и откровенных ругательств обида подкатывала прямо к глазам, но плакать было нельзя, тогда вообще проходу не дадут. Хуже всего, когда доставалось по шее портфелем или от внезапной подножки растягивался на полу, – все так дружно гоготали, и от обиды забывалось даже разбитое колено.

В итоге Он перестал ходить в школу: просто больше не мог. Когда лежал дома и лечил невесть откуда взявшийся гастрит, а когда просто саботировал тихие мамины уговоры, уходя все глубже в свою депрессию. Единственное, что увлекало Его и позволяло хоть как-то оживиться, – это изучение оружия, и чем оно совершеннее и мощнее, тем больше интереса. Вполне вероятно, что именно так внутри Него жила Его агрессия. No не помогала Ему выживать.

Мы общались с Ним целый год, и были определенные успехи: и гастрит реже, и школа чаще, и настроение веселее. А когда в работу включилась мама, прошедшая «родительскую» группу и приглашенная на совместную группу «родители-дети», нам удалось одолеть еще одну ступень. «Как я могу ждать от него, что он начнет защищаться и противостоять тому, что происходит в школе, когда сама не умею делать ничего подобного? Надо начать с себя!» – сказала эта замечательная мама и впервые вступилась за своего сына, поговорив с родителями одноклассников.

Так получается, что работа с агрессией – одна из необходимых частей психотерапевтического процесса. Потому как в нашей культуре действительно существует специфическое отношение к злости и гневу. К детскому гневу в особенности. Дети с раннего детства получают двойное послание. Испытывая явные или скрытые волны агрессии, исходящие от взрослых, глядя в телевизор, даже читая обычные детские сказки, ребенок буквально погружается в поле агрессии и находится в нем день за днем, как любой из нас. Но прямое выражение своего гнева практически всегда осуждается даже самым близким окружением ребенка и совершенно недопустимо «на людях». В результате с самого раннего детства «маленькие граждане» научаются подавлять все, что связано с «плохими чувствами», испытывая либо стыд от ярости своих матерей, либо вину за собственный гнев, либо страх перед любым проявлением себя. В итоге подавляемый или, наоборот, часто выражаемый гнев становится проблемой как для самого ребенка, так и для тех, кто его окружает.

Я работаю с детским гневом несколькими способами и уверена, что у вас есть свои, не менее эффективные. Агрессия и злость, как мы выяснили, тема непростая. А в недостаточно безопасном пространстве, каким для детей поначалу является кабинет психотерапевта, и вовсе «запрещенная», поэтому я не прошу ребенка (особенно дошкольника) на первых же занятиях нарисовать его гнев. Я предлагаю ему нарисовать вулкан (если он знает, что это такое). Прекрасное задание для диагностики и исследования! Вулкан ребенка, на чью агрессию жалуются учителя и родители, будет непременно извергаться красной лавой, ее будет много: чем больше агрессии, тем больше она будет занимать пространства на листе. У детей с подавленной агрессией (тихих, со склонностью к депрессии, пассивных) лава будет вся внутри вулкана, в крайнем случае на их рисунках вулкан будет лишь слегка ею «плеваться», да и то цвет для изображения лавы будет выбран не красный, а серый, оранжевый – какой угодно.

Такой рисунок – безопасный повод поговорить о том, как вообще живет агрессия. Как справляется вулкан с лавой, которая внутри него, любит ли он ее копить или любит извергаться часто и с восторгом. Мы говорим о том, что может произойти при извержении со всем, что вокруг вулкана. Дети ищут и находят (!) способы извержения лавы, наиболее безопасные как для самого вулкана, так и для окружающего мира. После подробного обсуждения «вулканьей» жизни мы переходим к обсуждению того, как это обычно происходит у людей и у самого ребенка.

Один из важных способов работы со злостью – ее отреагирование, важный как в случае актуально существующего гнева, так и в случае работы с ребенком, склонным подавлять «негативные» чувства.

Таким детям я часто рассказываю историю, которая называется «кастрюлька со злостью». Она про то, что в каждом из нас есть такая кастрюлька, в которую попадают разные невысказанные чувства, многие из них почему-то считаются «плохими». Нас кто-то обидел, мы не ответили на обиду и не поделились этим чувством ни с кем, и вот она ложится прямиком в нашу кастрюльку и растекается там зеленой лужей; нас кто-то очень сильно разозлил, а мы не смогли себя защитить, и вот наша злость попадает туда же, нас что-то раздражает, а мы даже не можем понять что – и как будто не замечаем этого раздражения, а оно стекает все туда же. Что же будет, когда кастрюлька наполнится? Точно, взорвется от последней капли! И на бедного носителя этой капли обрушится все, что копилось иногда годами и к нему не имеет никакого отношения. Знакомо? Но страшнее, на мой взгляд, вариант наглухо закрытой кастрюли, которая даже не позволяет себе взорваться, а начинает разъедать саму себя, а потом и ни в чем не повинный организм.

«Пора браться за очистку кастрюли!» – говорю я ребятам. И мы начинаем со страшными воплями кидать в стенку какой-нибудь матерчатый мячик или мягкую игрушку, вспоминая всех тех, кто нас обидел, или колотим кулаками по мягкой подушке. Чем тише и послушнее ребенок, тем с большим чувством и силой он это делает, при условии, что его удается уговорить на это мероприятие. Особенно воспитанные соглашаются не сразу, но потом останавливаются, только совершенно обессилев.

* * *

Он явно не был желанным. Родиться пятым ребенком в семье алкоголиков – это несчастье или испытание? «Безусловно, второе», – внушала Ему Его приемная мама. Эта сильная, интеллигентная, очень опекающая и очень верующая женщина была всерьез озабочена Его сложностями в школе: Он не мог найти общий язык с учителями и одноклассниками, из-за чего обучался индивидуально (!). Меня же серьезно волновало совсем другое: Его потухший взгляд, полное отсутствие сил, несмотря на крепкое телосложение, нежелание не только что-то делать, но и просто говорить. Рядом с Ним мне поначалу было немного не по себе. Я не сразу уловила отчего. Потом понта: ощущение запертой в узком пространстве мощной силы, энергии. И при этом – молчание, взгляд человека, к одиннадцати годам утомившегося жить.

Он ненавидел школу, казалось, больше, чем смерть. Каждое утро Он просыпался уставшим от ненависти к тому дню, который ему предстояло прожить. Он, конечно, не сразу рассказал про это.

В тот первый день нашей встречи мне было интересно узнать, хочет ли Он чего-либо в этой жизни. Рисуем цветик-семицветик, исполняющий любые желания. Семь желаний: маме, бабушке, всему миру, себе – ничего. Ну хоть что-нибудь, уговариваю я Его. Нет, ничего. «Это неправильно!возмущаюсь я.Человек должен хоть чего-то хотеть. Хотеть не только можно, но и очень даже правильно». Он «просыпается» и смотрит на меня с большим удивлением. «Давай ты попробуешь понять, чего тебе хочется прямо сейчас, а я буду твоим партнером по осуществлению твоего желания, идет?» Он ложится на парту, несколько долгих минут одними глазами осматривает кабинет: «А поиграть в ту игру можно?»… Уходя, Он улыбнулся. Меня саму удивило то облегчение, которое вызвала у меня такая простая вещь, как Его улыбка.

Следующая встреча началась так же, как и первая: потухшим взором, апатией, полным отсутствием желаний. Я, серьезно опасаясь за Его состояние (учебный год подходил к концу, а значит, и наши занятия), явно торопя события, предложила Ему нарисовать гнев, злость или агрессию. И встретила отказ, который развернулся в теологическую дискуссию об отношении Бога к злости. Его Бог категорически запрещал Ему злиться.

– А что делать, если кто-нибудь тебя действительно разозлил?

– Ты должен страдать – это единственное, что разрешает Бог.

Я совершенно растерялась, в чем сразу же решила признаться:

– Знаешь, я с большим уважением отношусь к тебе и твоему Богу, но я в совершенном замешательстве, я не знаю, что мне делать. Моя наука, как и твой Бог, мне так же убедительно говорит о том, что злиться неизбежно, этого никто не может избежать, а не злиться, когда тебя сильно разозлили, – это к тому же и очень вредно, так как злость все равно никуда не девается, она спрессовывается и остается в нас, продолжая жить в нас какой-то своей дурацкой жизнью, принося нам вред.

Он с нескрываемым удивлением смотрит на меня:

– Что же нам делать?

– А что тебе предлагает твой Бог, если такое все же случилось: ты был зол, кричал, ругался, подрался даже. Что тогда?

– Тогда ты должен пойти в церковь и помолиться, замолить свой грех.

– Если бы ты сейчас нарисовал мне свою злость и рассказал про нее, ты бы мог потом это замолить? Мне кажется очень важным увидеть твою злость.

– Конечно, – соглашается Он с явным облегчением.

Надо ли говорить, что злость, представленная в Его рисунке, была чем-то совершенно впечатляющим, отчасти из-за того, что у Него обнаружился потрясший меня художественный талант, отчасти из-за того, что злость Его была вещью существующей и очень актуальной: Он ненавидел школу, детей, которые унижали и обижали Его там, и, возможно, многое другое, что не было рассказано мне. Он с каждой минутой оживлялся все больше, рассказывая историю про этот ужасный персонаж. А когда я искренне поблагодарила за знакомство с Его злостью и предложила в оставшиеся 10 минут поиграть в то, что Ему нравится, Он взял солдатиков и устроил настоящую битву с драками, воплями, победами, награждениями героев и милостью к. проигравшшм. В нем было столько энергии, юмора и артистизма, что Он совершенно перестал быть похожим на мальчика с потухшим взором, апатично рассуждавшего о Боге.

Антидепрессанты, выписанные врачом, посещение детской группы и наши, часто весьма бурные, встречи сделали свое дело: через несколько недель всем стало заметно, как. сильно Он изменился. Он оказался необыкновенно интересным, артистичным и способным парнем. Осторожные беседы с мамой, похоже, тоже увенчались успехом, поскольку она прислушивалась к моим советам, многие из которых явно шли вразрез с ее религиозными убеждениями.

– Когда ребята его обижают, я его утешаю и говорю: «Это Бог посылает тебе испытание. Страдания делают нас сильнее», – делится она «успешным» способом подавления Его гнева.

– Вы действительно хотите, чтобы он страдал всю жизнь? Вы действительно этого хотите? – неподдельно изумляюсь я.

– Нет… вообще-то я хочу, чтобы он был счастливым, – теряется она, и на ее глаза наворачиваются слезы.

– Я уверена в этом, иначе вы не привели бы его ко мне.

В конце года мы с Ним расстаемся с печалью (только успели познакомиться – и уже расставаться), моя тревога за Его состояние слегка утихает.

Нет, весь я не умру…

Предлагаю вам вернуться к теме смерти, такой важной для каждого человека и такой мистической и загадочной для каждого ребенка.

Нам, взрослым, часто кажется, что дети мало думают и знают о смерти. Они так юны и непосредственны, они – само воплощение жизни. Как может отвратительная идея распада и небытия касаться их девственно чистых мыслей? К сожалению (а может быть, к счастью), дети знают о смерти, много думают о ней, она притягивает их и вселяет ужас одновременно одним и тем же: своей загадочностью, непостижимостью и великой тайной, о которой так не любят говорить взрослые. «Выросших» детей, на мой взгляд, больше пугают и завораживают совсем другие характеристики смерти: ее неизбежность, непредсказуемость и внезапность. И они так же, как дети, не любят встречаться с ней во снах, в мыслях и, конечно, наяву.

Психотерапевту, мало осознающему свои отношения со смертью, легко избежать ее обсуждения и прозвания в психотерапии: многие дети и взрослые радостно избегают этой темы, а она все равно иезуитски всплывает в ночных кошмарах, неврозах и энурезах. Я убеждена в том, что, не проработав в терапии тему своей смерти, практически невозможно адекватно работать и реально помогать своим клиентам, как маленьким, так и большим, в этом самом неотвратимом событии нашей жизни.

У детей беспокойство, вызываемое идеей смерти, носит всепроникающий характер. Маленькие дети много и активно размышляют о смерти. Но с потерей простодушности, позволяющей им видеть «голого короля», они научаются не слишком явно беспокоиться о смерти.

Снимается это беспокойство отрицанием смерти как таковой. Одно из отрицаний – в том, что смерть временна, она есть уменьшение, приостановление жизни или сон. Для детей сон – самое близкое состояние к смерти. Страх смерти – одна из самых распространенных причин бессонницы как у детей, так и у взрослых.

У И. Ялома, очень уважаемого мной психотерапевта и человека, в потрясающей книге «Экзистенциальная психотерапия» приведены исследования, убедительно доказывающие переживание и проживание смерти совсем маленькими детьми. Блестяще описанные защитные механизмы вытеснения этой темы: вера в конечного спасителя и вера в собственную исключительность, к тому же они активно поддерживаются большинством взрослых.

– На глубинном уровне каждый из нас верит в то, что это не случится именно с ним, мы убеждены в своей неуязвимости и бессмертии.

– Вера в конечного спасителя берет свое начало от всеобъемлющей родительской заботы и защиты.

– Вера в то, что дети не умирают, является распространенным утешением, к которому начинают прибегать дети.

– Персонификация смерти – наделение ее чертами, образом, ликом – помогает сделать ее неким внешним объектом, с которым легче бороться, чем с чем-то, присущим тебе с рождения.

– Высмеивание смерти и осуществление вызова как способ справиться с тревогой смерти.

Как любые защитные механизмы, это, с одной стороны, защищает детей от возможно чрезмерного стресса, способного нанести сокрушительный удар по неокрепшей ребячьей душе, с другой стороны, искажает детскую психику глобальной тревогой, проявляющейся десятками разнообразных симптомов: детская депрессия, страхи, ночные кошмары, неврозы, психосоматика и т. д.

Почему же разные дети так по-разному справляются с тревогой смерти?

Есть некая «идеальная хронология», то есть последовательность шагов развития, при которой ребенок разрешает свои задачи в темпе, соответствующем его внутренним ресурсам. Поэтому ребенок, грубо конфронтировавший со смертью еще до того, как у него сформировались адекватные защиты, подвергается тяжелому стрессу.

Страх потери «значимого другого» у ребенка – не что иное, как панический страх перед собственным исчезновением. Последствия смерти родителя для ребенка необычайно велики, и научные исследования не смогли выделить все компоненты этого переживания.

Степень потенциальной психологической травмы в большой мере зависит от того, насколько тема смерти в семье сопряжена с тревогой. И безусловно, лучшим «рецептом» в данном случае будет мудрое и спокойное отношение к этой теме самих взрослых. Во многих культурах дети с милых лет принимают участие в обрядах и ритуалах, связанных со смертью. Возможно, эта «демистификация» смерти помогает им больше осознавать, больше узнавать и, вероятно, больше принимать смерть как часть жизни.

В нашей культуре смерть практически всегда воспринимается как невосполнимая утрата и трагедия. Многие взрослые стремятся уберечь детей от тягостных и мучительных ритуалов прощания. Потеря в семье болью и горем отзывается во взрослых, которые, стараясь изо всех сил оградить ребенка от страданий, часто скрывают факты или обстоятельства смерти близкого человека, не говоря искренно и правдиво с детьми о том, что происходит с тем, кто их покинул, как изменилась теперь их жизнь, о своей боли и печали. Но ребенок, находясь на разных уровнях осознавания, все равно чувствует, что что-то происходит, все меняется, все уже не будет таким, как раньше. Тревога растет, наматывая на кулак фантазии и ожидания, которые часто мучительнее и страшнее самой реальности.

В своей работе я часто встречалась с тем, что до конца не прожитая трагедия потери близкого человека взрослыми оборачивается разнообразными симптомами у детей. Взрослые стараются «держаться» изо всех сил. Но ребенка не обманешь, многие из них настолько чувствительны, что всегда уловят тревогу в маминой улыбке, печаль в бодром голосе и отчаяние в тишине ночи. Их собственные тревоги актуализируются, в том числе тревоги и страхи собственной смерти, но атмосфера горестной закрытости не дает шанса этим страхам быть прожитыми и уйти.

* * *

Ее мама подошла ко мне между приемами и попросила найти время для консультации дочери (в нашем центре к психологам всегда очередь, и если кто-то приходит в середине учебного года, бывает очень трудно найти возможность для долговременной работы). Выслушиваю их историю: дневной энурез, начавшийся у Нее относительно недавно, мешает Ей закончить школу, одну из самых сильных в их районе. Я вспоминаю, что мне рассказывал о них наш замечательный психолог Аркадий Давидович Левицкий, который, пытаясь найти причины появившегося симптома, мило, но настойчиво допытывался, не было ли каких-то перемен или событий в семье за прошедший год. «Да нет, ничего особенного», – каждый раз отвечала Ее мама. Может быть, кто-то умер? Ну конечно! Прошлым летом умер Ее дедушка у Нее на глазах, они все вместе пошли на речку, Она его еле уговорила, и… Через несколько недель умирает мама дедушки, Ее прабабушка, а еще через несколько месяцев – Ее крестная! Так много смертей на одну семью за такой короткий срок – и «ничего особенного»! Никто не связал Ее энурез с этими потерями.

Я слушаю рассказ Ее мамы, вижу извиняющуюся улыбку и слезы в глазах, которые она колоссальным усилием пытается сдержать. От этой попытки удержать целую бурю чувств в улыбке мне становится не по себе, и у меня самой как будто останавливается дыхание.

– Знаете, похоже, у вас самой так много боли и горя, и вы так стараетесь держаться, что, мне кажется, будет лучше, если первую встречу мы проведем без вашей дочери и поговорим о том, что происходило с вами. Я считаю это очень важным.

Она согласилась и пришла на встречу через неделю. Она много плакала. У меня самой стояли слезы в глазах. О смерти дедушки (ее отца) сказали детям не сразу, через неделю после того, как он утонул. Говорили, что он болен, что в больнице. Боялись усилить чувство вины. На этом энергичном и добром человеке многое держалось в семье, он решал многие вопросы, помогал с детьми. Теперь все пришлось решать ей, ухаживать за всеми, поддерживать всех и улыбаться, улыбаться, улыбаться…

И вот через неделю в моем кабинете – ее дочь, белокурая девочка со светлым именем. В Ней сразу бросается в глаза удивительное сочетание робости и энергии, тревоги и желания все узнать, все попробовать, испуга в глазах и улыбки во весь рот. Мы много рисовали, много разговаривали. Вскоре Она рассказала про свои потери. Больше всего, конечно, про дедушку. Казалось, Она была действительно рада с кем-нибудь поговорить об этом.

Но вот я попросила Ее нарисовать смерть. Какую-нибудь, чью-нибудь – не важно. Согласилась не сразу, пришлось уговаривать, завлекать. Когда нарисовала, первое, что сказала, как только положила кисточку:

– А что мы с ней теперь будем делать?

– А что ты хочешь сделать?

– Я хочу порвать, а потом закопать где-нибудь. Ведь это не моя смерть, правда? – смотрит на меня с надеждой и тревогой.

– Ты не хотела рисовать свою смерть.

– Можно я уже порву?

– Ты можешь мне сказать, чем тебе так не нравится твой рисунок?

– Смерть – она страшная… и противная… Можно я теперь нарисую лучше жизнь красивую и счастливую?

Она ушла от меня с пакетиком, где лежала порванная смерть, которую Она действительно закопала. А жизнь «красивая и счастливая» осталась лежать на моем столе. Прошло еще несколько недель. Она успешно справилась с выпускными контрольными, перестала все время бегать в туалет и на прощание написала мне на доске трогательные благодарные слова, внизу дописав строго: «Никому не стирать!»

Во время написания этой книги в городе, где я живу, в Москве, была разыграна настоящая трагедия – захват заложников на мюзикле «Норд-Ост», поставленная «мастерами» этого жанра – чеченскими террористами. В те дни многим людям пришлось соприкоснуться с этой всегда нежеланной темой – смертью, детям в том числе.

Одни видели ее по телевизору, других она коснулась, оставив после себя пустую парту, где когда-то сидел их одноклассник, у некоторых унесла самое дорогое – жизни близких или их собственную. И конечно, я много говорила о смерти в те дни.

При обсуждении вопроса, стоит ли брать детей на отпевание и похороны, мнения девятого класса, где училась погибшая от газа девочка, разделились. Девчонки, подружки погибшей, сильно горевавшие и рыдавшие при прощании, в один голос твердили, что все это нужно, это позволило им проститься, отплакаться и успокоиться. Мальчишки же, не проронившие ни одной слезинки и показавшие себя «настоящими мужчинами» на похоронах, говорили о том, что это слишком трудно, ужасно тяжело и потому не стоит брать детей на подобные мероприятия.

Держаться и не плакать – вообще было девизом тех дней. Ну почему не плакать?! Когда так горько, так грустно, так жутко! У меня до сих пор стоит в ушах звук мокрых комьев земли, стучащих о крышку гроба, в котором лежит совсем молодая девчонка, такая красивая и такая неживая. Ее мама не плакала, совсем. «Я не верю, что ее нет», – сказала она кому-то со странной улыбкой. От этого становилось еще более жутко.

Любая потеря проходит через проживание определенных стадий. И очень тревожный знак, когда кто-то, потеряв близкого или дорогого человека, задерживается на одной из них достаточно долго.

«…бояться совершенно нечего»

Детские страхи в психотерапевтической практике – явление весьма частое. В нашей культуре детям «разрешается» бояться чуть больше, чем злиться. Но страх ребенка часто вызывает у взрослых приступ собственной тревоги и поток рациональных объяснений по типу «… так что бояться совершенно нечего». Конечно же, ребенок пропускает все эти «очень логичные» объяснения мимо ушей, так как знает, что бояться есть чего, и более того – он уже боится.

Дети боятся очень разных вещей: темноты, привидений, высоты, лифтов, собак, пауков, засыпать, потерять маму, быть плохой девочкой и т. д. Но чем дольше я встречаюсь с детскими страхами, тем больше убеждаюсь, что, в сущности, все они связаны с одним самым страшным страхом нашей жизни – страхом смерти. Этот страх существует в каждом из нас вне зависимости от возраста, социального статуса, финансового положения, состояния здоровья. Он по-разному нами осознается, по-разному живет и проявляется в нас. Кого-то заставляет все время работать без единой паузы, потому что в момент отдыха вдруг охватывает то ли тоска, то ли тревога, и хочется начать снова что-то делать, чтобы спастись от нее. Кого-то ввергая в состояние близкое к коме, когда, как блестяще описал И. Ялом, «не желая платить по векселю смерти», он отказывается от жизни, боясь так многого, что глубокая депрессия и самоограничения – это единственное, что ему остается. А кто-то, наоборот, полный жизненных сил и отваги, ищет приключений на свою голову, постоянно рискуя и таким образом бросая вызов смерти в тайной и неосознанной надежде выиграть битву, которую невозможно выиграть.

* * *

С шести лет Она боялась засыпать. Только при свете и только тогда, когда в комнате есть еще взрослые. Когда я увидела Ее в первый раз, Ей было уже одиннадцать, и несколько месяцев назад практически на Ее глазах погиб под колесами машины Ее дедушка. С психологическим диагнозом «посттравматический синдром» мама привела Ее в мой кабинет. Несмотря на смущение, тихим, немного приглушенным голосом Она с первого раза согласилась разговаривать на самые непростые темы. Так я узнала, как погиб дедушка.

На протяжении нескольких встреч мы рисовали Ее страхи, которые так мешали Ей засыпать. Она расправлялась с ними поодиночке и «скопом», но продолжала бояться. Я долго пыталась выяснить, почему страхи, связанные с засыпанием, возникли именно в шесть лет. Выяснила! Умер Ее любимый кот. Чего же Она начала бояться тогда и чего продолжает бояться теперь, пять лет спустя? Смерти. Конечно, именно этого – страшного чучела в разных обличьях. Мы рисуем ее, разговариваем про нее, выясняем все, что знает о ней каждый из нас. Она реально волнуется и боится настолько, что каждый раз я почти уверена, что на следующую встречу Она не придет. «Опять про смерть! Я больше не могу», – молит Она в очередную нашу встречу. «Это наше последнее занятие, посвященное ей, – успокаиваю я, – но сегодня мы будем в нее играть». Я зажигаю свечу, выключаю свет. Комната наполняется мраком зимнего вечера.

– Боишься? – спрашиваю, и даже самой становится не по себе.

– Нет… – слегка дрогнувший голос выдает Ее с головой.

– А мне немного страшно… Но я здесь, и мы только играем. Тебе наверняка будет страшно, но нам нужно через это пройти.

В тот вечер мы играли в Ее смерть. Она рассказывала, что с Ней происходит, когда Она умирает, и что случается потом. Как это – быть мертвым… Ей было страшно… и спокойно, и грустно. Чувства сменяли друг друга, и среди них страх уже был не единственным и не главным.

Живя в детях, страх смерти действительно принимает самые причудливые формы, выражаясь в самых неожиданных проявлениях. Он часто мешает им засыпать, открывать новое, обходиться без старого, расти и развиваться, радоваться жизни и много чего еще.

Работать со страхами для меня было непростым, но всегда весьма интересным занятием. И, опираясь на гештальт, как на метод, и на собственный опыт работы, я поняла, что избавиться от страха можно только одним способом: встретиться с ним лицом к лицу, узнать его поподробнее, прожить его, отбояться.

Многие дети, испугавшись один раз и не завершив для себя ситуацию страха, возвращаются к ней снова и снова даже в тех случаях, когда ситуация всего лишь похожа на ту, что испугала их в первый раз. Таким образом, они скорее боятся испугаться снова, а не самого объекта страха. И как любая незавершенная ситуация, незавершенный гештальт «висит» в психологическом поле, отнимая у ребенка психическую энергию и силы, которые ему так нужны для развития и радости жизни.

Что мы тогда делаем? Исследуем страх. Если позволяет время, я прошу ребенка его нарисовать. Так мы узнаем, как он выглядит. Как именно он пугает, чего хочет. Как можно с ним справиться в рамках этого рисунка: как-то защитить себя, как-то отвлечь его, выяснить, что еще он любит, кроме того, как пугать людей, найти его «слабое место», пожалеть, покормить, приручить, подружиться. Единственное, что я не разрешаю делать детям со своими нарисованными страхами, так это рвать и выбрасывать их, пока не закончена работа и мы не узнали о страхе все. Имея, наверное, больше ста нарисованных страхов, могу с уверенностью сказать, что ни один не похож на другой. Это продолжает удивлять меня снова и снова.

Как это работает? Не знаю. Думаю, что исследование и контакт с собственным страхом позволяют добиться того, что человек начинает владеть своим страхом, а не страх человеком. Это, согласитесь, важно, поскольку дает возможность управления чем-то, над чем ранее вы были не властны.

Еще очень важным моментом в работе со страхами является моделирование ситуации, в которой у ребенка возникает страх. Конечно, в точности воспроизвести все то, что произошло, практически невозможно. Но это, как оказывается, не так уж и важно. Если вы только проигрываете эту ситуацию, часто у ребенка возникает реальный страх. Он может быть не таким сильным, как в тех пугающих моментах, поскольку ребенок все-таки воспринимает «ненастоящесть» происходящего. Но это работает, помогая ребенку «пробояться» и завершить незавершенную в прошлом ситуацию реального страха.

* * *

Его жизнь начиналась с борьбы. С рождения Его маме пришлось бороться за Его здоровье, за то, чтобы Он выжил, за то, чтобы не болел, за то, чтобы пошел в школу и был как все.

Как все Он, конечно, не стал. Было что-то необычное даже в Его внешности. В первый раз мы с Ним увиделись, когда Ему было двенадцать, и Он боялся заразиться какой-нибудь болезнью и потому мыл руки часто, очень часто, очень-очень часто. «Раз двадцать за день», по Его словам. Конечно, Ему это очень мешало, а маму вводило в рациональный ступор и неимоверно повышало ее и так запредельную тревожность. У меня не было ни единого «окошечка» времени, чтобы взять Его на терапию. «Ну хотя бы пару раз. Я ему уже сто раз рассказывала, что бояться нечего. Теперь вы скажите ему, и все», – умоляла мама. У меня не было «пары раз», всего лишь пространство еще одной консультации. Но я решила сделать все, что могу.

Оставшись с Ним наедине и поговорив о том, что же страшного в немытых руках, я предложила Ему нарисовать свой страх и поговорить о нем. Страх был зелен и отвратителен на вид, и побороть его можно было только при помощи иммунитета (причем временно!). На следующей нашей встрече я решилась на эксперимент.

– Теперь мы кое-что знаем о твоем страхе. Но мне важно посмотреть, как он действует именно на тебя. Вот лежит печенье на моей руке, возьми его и съешь.

Его рука, начавшая путь за печеньем, вдруг дрогнула и замерла.

– Тебе страшно?

– Нет, вы же не дадите мне плохое печенье, чтобы я заразился и заболел. – Рука над печеньем зависла в нерешительности, Он заметно побледнел, голос стал совсем тихим.

– Специально, конечно, не дам. Но печенье лежало в шкафу, и я не знаю, кто еще брался за него руками. Так что я не уверена, что оно абсолютно чистое.

– Ты стал совсем бледным, боишься немного?

– Ну да.

– Я понимаю, но ты бойся и ешь. Главное – не переставай бояться.

Он откусывал кусочек за кусочком, Его лоб покрылся испариной, Он все приговаривал: «Но вы бы не дали мне его, если б это было опасно». Когда от печенья остались одни крошки, Он наконец улыбнулся и прошептал, будто бы сам себе не веря: «Я все съел».

Как-то пару недель спустя, ближе к вечеру случайно встретив Его в коридорах центра, я спросила: «Как твои руки? Сколько раз ты мыл их сегодня?» – «Да, не мыл еще пока…» – сказал Он через паузу, как будто сам себе удивившись.

Я знала, что люди с подобным психотипом имеют склонности к навязчивым страхам, и полагала, что скорее всего страхи появятся снова. Так и случилось. Он пришел ко мне через год. Вырос, изменился. Поменялся на первый взгляд и Его страх. Теперь Он боялся уколоться зараженной иглой. Прочитал статью, что какой-то человек шел по пляжу, уколол ногу иглой, оставленной наркоманами, заразился и заболел. Ему теперь повсюду мерещатся брошенные кем-то иглы, поэтому Он ходит, оглядывается и все время проверяет свои ботинки. Сегодня по пути ко мне Он останавливался раз восемь. Никакие мамины очень логичные объяснения не помогают. А ребята в школе стали замечать и смеяться.

В этот раз в нашем распоряжении было немного больше времени, и у меня был шанс узнать о Его страхе побольше. И конечно, очень быстро мы пришли к тому, что больше всего Он боится смерти. Мы поговорили о том, что это такое, а также о том, что в ней страшного именно для Него. В смерти для Него самым страшным оказался момент «небытия», и Он с облегчением согласился со мной в том, что когда тебя нет, тогда уж точно некому бояться.

Когда я попросила Его нарисовать свой страх, Он почему-то радостно воскликнул:

– Я помню свой страх, каким нарисовал его вам в прошлый раз! Он остался точно таким же.

– Отлично, нарисуй его таким, каким он остался.

К Его собственному удивлению, рука вырисовывала нечто совсем другое.

– Он изменился… он стал добрее! – Это Его изумляло, похоже, не меньше, чем меня. – Но он всегда возвращается, куда бы я от него ни убегал…

На прощание мне пришлось колоть Его ногу иголкой, чтобы Он снова пережил свой страх и расстался с ним хотя бы на несколько месяцев. Признаюсь вам, что это было непросто, так как меня саму прошибал пот от мысли, что сейчас зайдет кто-нибудь и увидит, что я колю иголкой ногу чужого ребенка, пытаясь избавить его от навязчивого страха.

Мутировавшее зерно

Я очень плохо работаю с инфантильными детьми, можно сказать, отвратительно работаю, потому что просто сильно их не люблю. И когда поняла это, стала отказываться от терапии с ними, переводить их кому-нибудь другому.

Когда я стала думать, что же это за явление такое, то поняла, что инфантилизм для меня – это зерно, не выросшее в индивидуальность. Это похороненный потенциал, но не мертвый, а потенциал, живущий теперь своей особенной жизнью, изменившийся, мутировавший, что ли. Откуда берется это в детях, в которых природой заложен механизм непременного пророста зерна?

Есть две крайности в проявлении родительской любви: любовь к своей родительской роли и любовь к своему ребенку. Любовь к своей родительской роли подразумевает активную позицию родителя и пассивную позицию ребенка («пассивный голос», passive voice, есть такая конструкция в английском языке). Родителям таких детей, как правило, известно все: что нужно ребенку, чего он хочет, что ему вредно и что полезно, кто из него должен вырасти и как его надо воспитывать (наивно полагая, что воспитание – это только направленное воздействие).

Любовь не к роли, а к своему ребенку «слепа» в том смысле, что она мало знает за него: за его желания, возможности, за его ошибки. Она позволяет ему ошибаться, находить свою дорогу, исследовать этот мир, рискуя получить от жизни все. Эта не слишком активная позиция родителей требует немалого мужества и подлинной любви к человеку, которому они дали жизнь.

Есть такая фраза, довольно расхожая в России: «Она родила его для себя». И хотя потом в ней говорится: «родить, чтобы отдать всю любовь, всю нежность», зачастую в ней слышится: «чтобы не быть одной, чтобы был кто-то, кто любил бы меня». И если получается, что родившийся ребенок – это залог ее, матери, неодиночества, гарантия присутствия любви в ее жизни, тогда ребенок становится огромной ценностью, обуславливающей ее бытие.

Эту ценность она начинает очень беречь, ограждать от всех потенциальных неприятностей, исполнять любые желания, а еще лучше – упреждать их заранее и тут же удовлетворять. Что же происходит тоща с нашим зерном? О, ему очень хорошо! Все есть, все, что захочешь – сразу получишь. Есть ли смысл с этим расставаться, есть ли смысл расти? Никакого! Все, что делает зерно – только усовершенствует свои способности по организации исполнения собственных желаний.

А ей нужно ли, чтобы зерно всходило? Как будто бы да, но это чревато его потерей. Когда ребенок становится самостоятельным, он уходит. Уж лучше держать его в зависимости от своей заботы, уж лучше бы зерно все-таки не всходило как можно дольше…

* * *

Она родила его поздно. Что там было с мужем, я не помню, то ли его никогда не было, то ли давно развелись. Но почти с самого Его рождения они вдвоем, вместе. Ему уже больше пяти, а выглядит Он максимум на три.

Без нее не желает заходить в кабинет. Я разрешаю, это явление частое на первых встречах. Разговаривает «кашей» из звуков, так что я не могу понять вообще ничего, и нам требуется Его мама как переводчик. «Только я могу понять, что он говорит», – заявляет она почему-то с большой гордостью.

Я предлагаю Ему поиграть, чтобы познакомиться и заодно выяснить все-таки уровень Его развития. Он оттопыривает губу и не двигается с места. Я устраиваю целое шоу, чтобы хоть как-то вовлечь Его в игру, и Он постепенно вовлекается с видом Его Величества, делающего мне, слегка озабоченной и тронутой, большое одолжение. На какой-то миг, очень короткий, но светлый, Он делается обычным ребенком, веселым и непосредственным, когда машинка укатывается далеко под стол и я предлагаю соревнование, кто быстрее ее оттуда достанет. Он спрыгивает со стула, и мы с возней и смехом начинаем выуживать непослушную машинку из-за батареи. В это время что-то происходит, и когда я выныриваю из-под стола, я вижу, что Его держит на руках возмущенная мама: «Как вы можете заставлять ребенка ковыряться в такой пыли? У него же будет аллергия!» (О, как же я не люблю, когда мамы присутствуют в моем кабинете!) У Него быстро меняется выражение лица от счастливого к недоуменному и далее к выражению «Его Величества».

На следующее занятие я предлагаю маме остаться в коридоре, она недовольно соглашается, Он смотрит на нее мимоходом, берет за руку и молча заводит в кабинет. Ладно, вместе так вместе. Спрашиваю, посещает ли Он логопеда. Только записались.

Постепенно я начинаю привыкать к Его немыслимому языку, но понимаю далеко не все. Когда говорю, что не понимаю, Он обижается, мама тут же «переводит». Я делаю предположение, что Ему настолько удобен свой язык, особенно тем, что мама Его всегда понимает, что вряд ли Он захочет переучиваться на наш, человеческий.

Выясняется, что, несмотря на свой шестой год, Он не знает простейшие цвета и считает только до двух, также неважно у Него и со знанием окружающего мира. Когда я обращаю мамино внимание на этот факт, даже не называя это задержкой психического развития (хотя это именно оно), мама возмущается и говорит, что цвета они пробовали учить, но Ему было не интересно, поэтому они перестали, не заставлять же ребенка!

Я пытаюсь объяснить особенности развития детской психики, почему то или другое должно развиваться в определенное время, и что происходит, если не развивается. Я рассказываю, как можно многому научиться просто играя. Мама возмущается отсутствием у меня индивидуального подхода и желанием всех грести под одну гребенку.

Я вообще перестаю понимать, зачем я им. Меня не слушают, меня не слышат. Они оба начинают вызывать у меня приступы то тоски, то раздражения. Мы как будто ведем войну по разные стороны баррикад. Я предлагаю им перейти к другому психологу, здесь я оказываюсь бессильна. Это был единственный ребенок из более чем пятисот детей с самыми разными, в том числе умственными, нарушениями, который вызывал у меня так мало любви и так много раздражения.

Почему мне так трудно работать с инфантильностью? Потому что на самом деле, как правило, она устраивает их обоих, им так хорошо и уютно в ней. Он – маленький домашний король, а мама – его добровольная слуга, которая тем не менее вполне контролирует и своего короля, и жизнь в своем королевстве. И эта жизнь, как мне кажется, совсем не предусматривает вмешательства внешнего мира, роста и перемен.

Подросток – это не диагноз

Каждое утро вы встречаетесь с другим человеком, чем тот, которому вчера говорили «добрый вечер», – так говорят про подростков, чьи тело, мироощущение и настроение меняются так быстро, как бывало только в самом раннем детстве.

Часто родители, приходя ко мне, жалуются на то, что в их семье растет подросток, так, как будто говорят о тяжелой болезни. Подросток – это не диагноз, говорю я им, и даже не возраст – это особое переживание, если хотите, способ жить. Переживание, связанное прежде всего с рождением Я или, говоря гештальтистским языком, фигурой «Я». В процессе рождения этой фигуры подростку очень непросто, поскольку, с одной стороны, он слит с неким своим грандиозным образом, а с другой – одновременно идентифицирован со своим базовым изъяном и к себе реальному ему мешает обратиться реальный и всепоглощающий стыд. Стыд и страх – вот два основных и очень сильных чувства, которые испытывает ребенок, проходя через этот кризис.

Будучи уже изгнанным из мира детства, но еще не принятым во взрослый мир, подросток чувствует, что ему нет места на земле, пока он не найдет ответа на вопрос: «Кто Я?» И он ищет его, рассматривая себя перед зеркалом, активно тусуясь в компаниях больших и маленьких, отделяясь от родителей, страдая и мучаясь в поисках собственного места. И это чрезвычайно важно для него сейчас и для всей его последующей взрослой жизни. Поскольку если по каким-то причинам он не сможет найти ответ на этот вопрос, то у него есть шанс застрять в этом возрасте, так и не пережив его кризис, который так и останется вечным кризисом его жизни. Нерожденное Я так и останется вечной фигурой, заслоняющей реальную жизнь с многообразием ее возможностей и перспектив.

Если же кризису будет суждено пройти и завершиться, то рожденное Я перестанет быть фигурой, и тоща в поле уже не подростка будет шанс появиться новой фигуре: миру возможностей, новым встречам и отношениям, собственной реализации, будущим достижениям – всему тому, что обеспечивает развитие и процветание.

Часть психологов рассматривает подростковый возраст как переход из детства в пространство взрослости, но мне ближе те, кто считает, что это состояние описывается скорее как переход от смерти к рождению. Подросток в период «умирания детства» сравним с новорожденным, который умирает в одном качестве, чтобы родиться в другом. Таким образом, всего за несколько месяцев он переживает эти два самых сложных за всю свою жизнь состояния: рождение и смерть.

Во время долгого и сложного процесса рождения к подростку возвращается хрупкость новорожденного, крайне чувствительного к тому, как на него смотрят, что о нем говорят, принимают ли его важные для него люди. Для того чтобы понять, что такое незащищенность, ранимость подростка, представим себе раков и лангустов, меняющих панцирь: в такой момент они прячутся в расщелины скал на время, нужное для образования нового панциря, который сможет их защитить.

* * *

Он перестал понимать, что с ним происходит. Просто все вокруг стало очень сложным. Он смотрел на себя в зеркало – и не узнавал. Тот тип в зеркале был Ему неприятен выпирающими коленками, худыми плечами, руками, которые некуда было деть, а главное – он был почти незнаком.

Будоражило все: тот сон, что приснился под утро (его теперь даже сладостно-стыдно вспоминать); брошенное вскользь отцовское замечание «уже, поди, за девками бегаешь, а матери помочь не допросишься»; страх, что мать опять рылась в столе и могла найти сигареты; а главное – что ответит Светка на его приглашение. Так важно сегодня выглядеть на все двести, а мать опять станет напяливать на Него эту старую зимнюю куртку, в которой Он похож на пьющего тракториста. А если Светка не согласится, Его точно все будут считать лохом, хорошо еще, если просто откажет, а не прикольнется, как тогда с Вовчиком.

Весь день ничего не лезло в голову из-за этой Светки, вся алгебра прошла как в тумане, перед физикой наконец удалось с ней поговорить. «Я еще не решила!» – вот кривляка, когда она это решать собралась? А Ему мучайся. Не понять этих девчонок, ну хоть не связывайся с ними вовсе! За «пару» по алгебре досталось, отец аж побелел весь. Мать не унималась, сначала пилила про будущее, что в дворники Ему дорога с такой учебой, что не отпустит в пятницу на танцы, потом – что обещал ей все пропылесосить, а сам… что соседский Витька своей матери вон как помогает, а Он… И так часа полтора, дальше Он не стал слушать, все думал про Светку.

Когда мать уже на крик перешла, буркнул ей что-то, чтоб отстала, – так она заревела, пошла отцу жаловаться, и все по-новой… «Я у них самый плохой, я то не делаю, этого не умею, здесь не блистаю, там не дотягиваю, и вообще, что из меня получится: никакая девчонка на меня даже не посмотрит, сопьюсь, умру под забором». Сколько можно, Он уже столько раз все это слышал! «А еще этого Витьку все время ставят в пример, да среди наших пацанов ему руки никто не подаст после того, как он нас директрисе заложил. Нашли тоже – образец для подражания! Быстрее бы уж заткнулись, пацаны на улице ждут…»

Что-то похожее часто происходит далеко не с самым «трудным» подростком. Его собственный мир меняется настолько, что мир взрослых кажется не просто далеким, а совершенно другой галактикой. Контакт с этим миром очень затрудняется, а иногда теряется вовсе.

Но драма подростка еще и в том, что он, как новорожденный, оказывается нем, так как у его слов нет того смысла, какой был раньше. И больше всего на свете желая высказаться, молодой человек жаждет быть понятым, но не в состоянии найти слов для того, чтобы выразить свои чувства. Именно поэтому, задавая подросткам вопросы об их жизни, желаниях, чувствах, я чаще всего слышу два ненавидимых мной ответа: «не знаю» и «нормально». Часто это все, что они могут сказать, сильно желая при этом, чтобы их поняли.

Подростку ужасно тяжело, когда родители вдруг перестают понимать, насколько ему страшно и трудно. Ведь он становится кем-то совсем другим и не понимает, кто он, каков он, хорош ли, красив ли, достаточно ли умен и успешен. И в этих сложных вопросах родители отнюдь не помогают разобраться, скорее наоборот, они подтверждают все самые мрачные опасения: «здесь не блистаешь, там не дотягиваешь» и т. д. Остается только одно – найти тех, кто будет принимать тебя таким, каков ты есть, не критикуя, не унижая, не браня.

Поэтому и доверяется все самое сокровенное, выстраданное, важное не тем самым близким, кто за бесконечными нотациями или «кудахтаньем» прячет свой страх и тревогу за это растущее «чудо», а тем, кто будет разговаривать с ним на равных, как два человека, две личности, два мира. И очень удачно и здорово, когда этим другим миром оказываются иные зрелые адекватные взрослые: интересные ровесники, редакция журнала, психологи, тренеры секций. Гораздо сложнее, когда сверхзначимой становится совсем другая компания.

* * *

Сначала я познакомилась с Ее матерью. Тихий голос, опрятная одежда, интеллигентная речь, христианское смирение, сквозь которое прорывается отчаяние: Ее дочь когда-то была такой кроткой, послушной и подающей надежды, а теперь прогуливает в школу, ворует деньги, уходит из дома и неделями ночует где попало. Она отлавливала Ее с милицией, обследовала у психиатров, лечила в вендиспансере, водила в церковь, обещала, уговаривала, угрожала. Она устала и не знает, что с Ней делать. Она хочет узнать, больна ли ее дочь. Несколько психиатров отказались ставить психиатрический диагноз.

Мне с удивлением кажется, что ей хочется, чтобы он был, тогда бы это усмирило ее чувство вины, да и за дочь бы отвечал кто-то другой. Но я не могу ей в этом помочь. Я всего лишь обещаю встретиться с ее дочерью.

Она выглядит гораздо старше своих четырнадцати, чем-то похожа на тех женщин без возраста, которых интересует только содержимое пивного ларька. Активно включается в беседу, излагает вполне зрелые мысли, смотрит приветливо, соглашается прийти на группу, даже берет телефон, «чтобы обратиться в случае чего». Но я с грустью понимаю: не придет и не позвонит. Почему – не знаю. Безнадежно далеко разошлись наши галактики, не верит Она никому, и никто Ей уже не нужен. Никто теперь не знает, в какой момент с Ней рядом не оказалось хорошего взрослого, где была та точка, когда еще все было можно вернуть, когда между Ней и матерью выросла стена «я не хочу тебя понять». Она не пришла. Чудеса случаются гораздо реже, чем нам того хотелось бы.

Как новорожденный, переживающий шок отделения от матери, нуждается в заботе и помощи, так и подросток, переживающий момент отделения от родителей, наедается в помощи, но уже не родительской, а в помощи кого-то, кто поможет ему родиться. Этот поиск приводит к тому, что помощь он находит в кругу сверстников или других взрослых, которые, с одной стороны, не обязаны его воспитывать, с другой – могут принять его таким, каков он есть, дав ему тем самым ответ на вопрос «Кто Я?», укрепить веру в себя, помочь обрести мужество в преодолении слабостей или, наоборот, могут лишить семьи, детства, будущего.

Действительно, в нашем обществе юные существа лишены какой бы то ни было поддержки в этот кризисный момент, потому что не существует никаких ритуалов, означающих вступление в период перелома. Опыт многих культур неоценим, когда коллективные инициации предлагались детям одного и того же возраста, и хотя далеко не каждый ребенок был зрелым настолько, чтобы инициация произвела в нем качественное изменение, но общество воспринимало этих детей как инициированных, как преодолевших, вступивших во взрослую жизнь. Предоставленные же сами себе, нынешние подростки часто не имеют того, кто бы перевел их с одного берега на другой; они сами должны отстаивать право на этот переход. А это часто и вызывает те самые беспричинные вспышки агрессии, рискованные поступки, асоциальные действия.

Но почему-то у меня есть неугасимое желание защищать их, защищать от родителей, которые бывают так непримиримы в своем нежелании отпускать и давать свободу, от окружающих, видящих в них лишь источник общественного беспорядка, от самих себя – стыдящихся, с нерожденными любовью и верой в себя и свои таланты.

Ведь подросток для окружающих – это самое несовершенное существо, он угловат, хамоват, не признает авторитетов, ведет себя агрессивно, является источником постоянного беспокойства. Ну за что, спрашивается, его любить, и кто будет делать это? Учителя, которым просто ненавистно все вышеперечисленное, родители, которые только что «потеряли» их «милого, спокойного, послушного мальчика», случайные прохожие, кто?! В том-то и дело. Он никому не нужен, кроме компании таких же, как он. Тем не менее никто, может, за исключением младенцев, так не наедается в родительской любви. И потому любовь к ребенку, крайне несовершенному в данный момент, который к тому же не способен любить и принимать себя, – сверхзадача любого родителя, сверхзадача – потому что почти невыполнима. А еще – родительское доверие и эмоциональное принятие этого «новорождающегося чуда» без постоянного контроля и ограничения его автономии, без доказательств того, что он достоин этого принятия.

«Нам так трудно смириться с тем, что они выросли. Нам так больно понимать, что мы уже не нужны им, как раньше. Нам так страшно отпускать их в отдельную от нас жизнь», – не говорят мне их родители, но я почти слышу эти голоса.

«Мы не понимаем, что происходит… Мы не можем справиться… Он делает все нам назло… Из нее ничего путного не выйдет… Мы очень злимся… Мы растеряны… Нам трудно», – часто на самом деле говорят они мне. Я верю. Мне тоже. Моему сыну четырнадцать лет. Мне больно отрывать его от себя, мне трудно понять, как мало значит него теперь мое мнение, страшно отпускать его в эту непредсказуемую взрослую жизнь. И, пытаясь справиться со своим страхом, я начинаю контролировать его жизнь, не замечать в нем перемен, принимать за него какие-то решения, делать за него какие-то дела, и в эти моменты понимаю – я мешаю ему рождаться, мешаю ему расти только потому, что мне страшно. Непомерная цена моему спокойствию!

Но поверьте, говорю я родителям, вашим детям сейчас гораздо сложнее, о чем трудно догадаться, гладя в их беспечно-хамоватые лица. К счастью, многие из вас знают, что это всего лишь временный панцирь, скрывающий беззащитное, ранимое, растущее. Я думаю, лучшее, что мы можем сделать, – просто быть радом, на расстоянии вытянутой руки, готовые услышать, понять, готовые помочь родиться.

Хуже кризиса может быть только его отсутствие

Я описала то, что происходит во внутреннем мире подростка, но то, как это выгладит для окружающих его близких людей, больше похоже или на перечень тревожных симптомов, или на выдержки из криминальной хроники. В результате вот с чем чаще всего родители приводят ко мне подростков:

– не слушается никого, хамит, противоречит;

– отказывается ходить в школу или часто пропускает уроки;

– почти все время проводит в сомнительных компаниях;

– часто убегает из дому и не приходит ночевать;

– отказывается нормально питаться, поскольку считает себя слишком толстой;

– постоянно дерется в школе и на улице;

– курит, пьет, употребляет наркотики;

– ворует… и т. д.

Вот, конечно, неполный перечень того, с чем приходится иметь дело родителям и соответственно мне. Все вышеперечисленное, естественно, не является какой-то «Нормой» проживания подросткового кризиса – пубертата, но в принципе не является и редкостью.

Но в то же время есть и некоторые нормы проживания кризиса, которые встречаются гораздо чаще, хотя субъективно родителями переживаются как сильные и необратимые изменения не в лучшую сторону:

– ребенок «вдруг» начинает хуже учиться;

– родители полностью теряют свой авторитет;

– на почти любое предложение ребенок отвечает протестом (бурным или молчаливым);

– он много времени проводит, общаясь с друзьями;

– у него сильные перепады настроения и активности;

– он совершенно не думает о будущей карьере и вообще о будущем;

– у него появляются секреты, и он мало рассказывает о своей жизни, что-то «скрывает».

Родителям очень часто действительно кажется, что они что-то серьезно упустили в воспитании и теперь их ребенок уже никогда не будет таким хорошим, как прежде. Первое, как правило, совершенно неверно, а вот второе верно отчасти. Их ребенок будет хорошим снова, более того – он хорош и сейчас, но он уже никогда не будет точно таким, как раньше.

Я объясняю родителям, что почти все дети, вступившие в пубертат, учатся хуже, чем раньше, только потому, что фокус их энергии и внимания смещается в сторону общения, в сторону размышлений, поисков самоидентичности и ответа на вопрос «Кто Я?». Общение становится очень важным процессом, поскольку чаще всего позволяет в результате ответить ребенку на этот важный вопрос. Перепады настроения и активности объясняются гормональными перестройками в организме и быстрым ростом (о чем, слава Богу, в курсе почти все родители). Подросток мало рассказывает, скрывает и протестует, потому что отделяется, из него вылупляется взрослый. И он не думает о будущем, потому что его голова и тело не совсем поспевают даже за настоящим.

В здоровом, благополучном варианте развития кризис проходит через пару лет, оставляя ребенку очень важные новообразования и умения: новое взрослое тело, развитую самоидентичность, большую психологическую автономность и самостоятельность, знания и опыт взаимоотношений между людьми, способность к исследованию себя и возможность думать о своем будущем.

И поверьте, говорю я родителям, этот маленький абзац стоит того, чтобы нам, взрослым, пережить этот кризис вместе с нашими детьми, и пережить его с минимальными потерями. Но есть же дети, говорят они мне, которые не проживают этот кризис – и ничего… Вот именно, что «ничего». Здесь могут быть два варианта: либо ребенок проживает кризис скрыто, подавленно, в депрессии, которая для подростков не редкость, либо «проскакивает его», получая вместо того, что должен получить в этом возрасте, – «ничего».

Отсутствие кризиса, его проскакивание приносит куда более плачевные последствия, чем те проблемы, с которыми он имеет дело именно тогда, когда это заложено природой.

* * *

Сколько Он себя помнит, Он был хорошим мальчиком, всегда хорошо учился, был школьным лидером, общественно активным, добрым, послушным. Родители не то чтобы очень радовались этому, скорее считали, что это нормально, так и должно быть. Слушая немыслимые истории про соседских мальчишек, отец довольно поглаживал усы и говорил, слегка ухмыляясь: «Конечно, воспитывать детей надо, а то растут как трава!»

Когда подошел к концу Его тринадцатый год, что-то начало рушиться в Его налаженной жизни: уроки давались Ему со все большим трудом, общественная работа стала казаться идиотизмом. Все сильнее тянуло на улицу, туда, где бурлила настоящая жизнь, обсуждались последние новости, проверялась на прочность дружба, разбивались сердца и челюсти. Там было просто и загадочно одновременно. И Он решился! Когда встал вопрос, кто убегает с последней истории, внутри засосало под ложечкой в предчувствии неприятностей, но Он отмахнулся от своих страхов, так как впереди его ждали настоящие приключения…

Единственное, что Он помнил под утро: заплаканные глаза матери, что-то орущего отца, удар его ладони – хлесткий и обидный. Единственное, что Он понял: если Он сделает еще раз что-нибудь подобное, отец убьет Его. Его устроили в приличную школу, и единственная Его задача – учиться, чтобы поступить в институт, который закончил отец, а не позорить родителей, распивая пиво по подворотням!

Он на самом деле сильно боялся отца и не хотел расстраивать мать и потому вскоре стал «батаном» и изгоем в классе, где еще совсем недавно его чуть ли не боготворили. И пока кругом протекала бурная жизнь, состоящая из встреч, расставаний, тусовок, вечеринок, дискотек, Он учился, по-прежнему оставаясь лучшим учеником в классе и лучшим нападающим в футболе, на который Он бежал сразу же после уроков. Он с тайной завистью смотрел на гуляющие парочки и компании, обходя их стороной, чтобы опять не слушать града насмешек в свой адрес, с неясной тоской в груди грезил о путешествиях, дальних странах, удивительных открытиях…

Потом был институт, тот самый, в котором когда-то учился Его отец. И снова учеба, ставшая к концу пятого курса совершенно ненавистной, поскольку у Него вызывали отвращение эти дурацкие железные аппараты, которых Он не чувствовал, не понимал, которые Он ненавидел. Единственное, что Его утешало и позволяло хоть как-то пережить мучение и тоску, вызываемую лекциями, практикумами и лабораториями, – это стройотряды летом. Когда любая «тмутаракань»: степи Казахстана, комары Карелии или жара Калмыкии – воспринималась Им как потрясающее приключение, и даже изнурительная работа не могла отравить ощущения свободы и счастья.

Вскоре отец «сделал» Ему распределение в КБ очень известного завода, Он стал получать не то чтобы очень большие, но стабильные деньги. И то ли от всепроникающей скуки, то ли от того, что уже очень давно хотелось съехать от родителей, Он женился на чертежнице Вале, неплохой доброй девушке, одобренной матерью и отцом.

Его дни были похожи один на другой, и даже рождение сына не вывело Его из смертельной тоски, все больше сжиравшей совсем еще молодую тридцатилетнюю душу, особенно по дороге на работу в тесном трамвае, всегда следовавшем одним и тем же маршрутом. И вот однажды Он проснулся утром с явным предощущением чего-то великого в своей жизни. Он вышел из дома, сел в трамвай… и вернулся домой только спустя три года.

Он не видел ни инфаркта отца, ни мать, иссохшую от волнений и поисков, ни жену, в нищете и опустошении растящую Его сына, – ничего. Он наслаждался свободой, живя где придется, общаясь с кем захочется, деля постель с кем попало. С хиппи Он побывал в разных странах, с рокерами разбивался на мотоциклах, с наркоманами улетал туда, где не бывал никто…

Когда Он вернулся, отца уже похоронили, мать не вылезала из больниц, жена не пустила на порог Его собственного дома, сын не помнил Его лица, и Он сам не помнил ничего из того, чему прежде так долго учился.

«Каждый из вас может вспомнить подобную историю, приключившуюся с каким-нибудь бывшим положительным мальчиком», – говорю я родителям, и они радостно кивают мне в ответ. Есть люди, так за всю жизнь и не допрожившие свой подростковый возраст, застрявшие в нем еще в свои пятнадцать лет и всю оставшуюся жизнь проводящие в поисках новой веселой компании и приключений. Так что если ваш ребенок все же вступил в пубертат, стоит вздохнуть с облегчением и запастись терпением и любовью. Вы имеете право раздражаться и злиться, когда он хамит вам или протестует, вы имеете право расстраиваться из-за его плохих оценок, просто помните, что все происходящее – норма его кризисной жизни, а не старания из вредности испортить вам жизнь.

Есть всего лишь три труднопоправимых ситуации, которые могут случиться с подростком из-за его кризиса:

– уход из дома с последующей потерей связи с близкими;

– вовлечение в компанию, склонную к девиантному поведению (алкоголю, дракам, наркотикам, противоправным действиям);

– суицид.

Легко понять, что самой главной профилактической мерой против такой «труднопоправимости» будут хорошие взаимоотношения. Если вам не терпится покритиковать или поругать подростка, сделавшего из протеста какую-то очередную глупость, задайте себе вопрос: насколько это повлияет на ваши взаимоотношения, стоит ли ваша критика возможного риска окончательной потери его доверия? Потому что те подростки, у кого есть адекватные люди, способные выслушать и понять, редко попадают в какую-то из этих трех серьезных ситуаций. Поэтому я так много и говорю про расстояние вытянутой руки, которое, мне кажется, так нужно подросткам.

Каждый ребенок, безусловно, проживает свой кризис по-разному. Кто-то, мучаясь от своей угловатости и непривлекательности, совсем замыкается в себе, теряет веру в то, что он самобытен, интересен и нужен миру таким, каков он есть, и потому проводит пару своих подростковых лет в депрессии разной степени тяжести (которая, будучи не до конца прожитой, может тащить свой мерзкий серый хвост через всю жизнь). Кто-то интенсивно реализует свою тягу к общению, и его невозможно застать дома, а когда это все-таки случается, то телефонная трубка не успевает остыть. Кто-то (кому раньше «закручивали гайки» родители) теперь неудержимо протестует и как будто мстит всему взрослому миру, ввязываясь в любые конфликты, драки, «приключения». Для кого-то подростковый кризис, к сожалению, может быть катализатором, запускающим какую-то деструкцию в психике, какую-то болезнь.

«Могли ли мы повлиять на это?» – иногда спрашивают меня родители. Сложно сказать, может быть, да, а может, и нет. Психиатрические болезни так загадочны, что зачастую трудно обозначить что-то определенное относительно причин. Но можно сказать точно, что абсолютно любому (здоровому и нездоровому) подростку очень нужно и важно понимание. Понимание того, что сейчас, на данный момент их жизни, они такие и им тяжело, каким бы неправдоподобным это ни казалось, глядя на их «выкрутасы».

* * *

Он ходил ко мне на подростковую группу. Взгляд всегда исподлобья, сгорбленная спина (Он был высоченным для своих четырнадцати лет), вместо имени Он просил называть Его по никнэйму, используемому в чатах.

Его быстро полюбили в группе, что, судя по всему, было для Него совершенной неожиданностью. Он страшно терялся, когда Ему говорили комплименты или просто теплые слова. Он учился в экстернате, видимо, учеба давалась Ему легко, чего нельзя было сказать об общении. Видно было, насколько приятно Ему внимание (особенно со стороны девушек, естественно), но Ему самому шаги в сторону общения давались с невероятным трудом (по большей части Он просто отказывался от них). К концу группы Ему удалось устроиться на немудреную работу, и вскоре Он должен был сдавать выпускные экзамены. У Него появились не то чтобы друзья из группы, но приятели точно, что было безусловным прогрессом.

Прошло несколько месяцев, и вот как-то осенним, уже почти морозным, днем я вижу Его возле своего кабинета дрожащим и совершенно потерянным. Я радуюсь «окошку» в моем расписании, усаживаю Его напротив и только тогда замечаю, что Он весь грязный и Его просто трясет от холода. Я ставлю чайник, заворачиваю Его в свой шерстяной платок, Он начинает рыдать, а я Его слушать.

Он убежал из дома… Пропустил работу в очередной раз. Мама столько раз ругала за это. А Он пропустил снова. Сидел в компьютерном клубе. Потом, боясь маминого гнева, решил не идти домой… Грелся в метро. Ночевал в каких-то подъездах. Почти ничего не ел. Один раз Его покормила подружка, с которой Он познакомился на нашей группе. Сегодня третий день. Ему страшно стыдно. Он даже не понял, как это все произошло. Он не может вернуться домой, потому что ему стыдно. Он не знает, стоит ли жить дальше. И как жить. Он не может больше быть на улице. Он очень замерз, и Ему очень страшно…

Мы делаем паузу. Я наливаю Ему чай, вытаскиваю все съестные запасы. Он съедает их молниеносно, обжигаясь горячим чаем. Не перестает дрожать, как я понимаю, уже не от холода.

Я предлагаю Ему сначала согреться и успокоиться, а потом уже предпринимать что бы то ни было. Расспрашиваю о жизни, об учебе, об экзаменах, которые Он благополучно сдал, о маме, о брате. Он успокаивается, перестает дрожать и плакать. Ко мне приходит другой ребенок, и я отвлекаюсь на полчаса.

Вскоре у Него созревает решение. Он просит меня позвонить маме и сказать, что Он очень сожалеет, просит прощения, что Ему стыдно.

– Ты хочешь, чтобы мама пришла за тобой сюда, или ты сам пойдешь домой?

– Пусть лучше придет сюда. При вас она, может, не будет так сильно ругаться.

– Быть может, у нее и есть право ругаться на тебя, но я думаю, что она очень сильно переживала твое отсутствие. Я уверена, что самое ценное для нее – это то, что ты жил и что ты нашелся. Для любой мамы – это самая главная ценность. Что бы ты ни наделал, что бы с тобой ни случилось, главное – чтобы ты был жив.

Через пару часов по телефону я все же нашла маму, и встреча в моем кабинете состоялась. Конечно, они оба плакали и говорили друг другу «прости», она ужасалась Его виду и сквозь слезы рассказывала, где и как она Его искала. У меня самой сердце разрывалось только при одной мысли, что что-то подобное могло случиться и с моим сыном. Я тоже почти плакала от того, что все пока закончилось, что эти двое снова вместе и что, очевидно, между ними так много любви, но им так непросто друг с другом, и от того, что могло случиться.

Ну, довольно историй! Я очень люблю истории и могу вспоминать и рассказывать их долго, наверное, потому, что очень люблю своих клиентов. Их истории расширяют мой мир, я становлюсь маленькой частью их истории, а они – моей. И как все это происходит, мы обсудим в следующей главе, очень важной и, пожалуй, самой загадочной для меня.

Клиент-терапевтические отношения

Исцеляющее нечто

Если вы думаете, что я каждый раз хорошо понимаю, что буду делать с тем или иным человечком, появляющимся у меня в кабинете, вы ошибаетесь. Как бы я хотела приготовиться к каждой встрече, сделать ее эффективной, интересной, полезной! Как бы хотела иметь ключи от всех дверей! Всегда знать: что помогает, куда лучше не забираться в своих терапевтических изысканиях, а что действительно работает.

Ко мне часто приходят студенты посмотреть, поучиться, попробовать что-то на практике. С понятным для меня задором они берут методику за методикой, диагностируют, спрашивают, выясняют. «Вы что-нибудь узнали? Что-то, чего не чувствовали и не видели раньше? А чего вам это знать? Как вы этим помогаете сидящему напротив вас ребенку?» Я часто задаю им эти вопросы, и, как вы понимаете, не из праздного любопытства.

Я хочу, чтобы вы поняли: я не против диагностики, она, безусловно, нужна. Десятками умных людей она была придумана, изучена, опробована. И без нее действительно не обойтись в достижении совершенно определенных целей. Но мне становится ужасно грустно, когда я сталкиваюсь с тем, что целые армии психологов живут с мыслью о психодиагностике как о единственно возможном методе помощи наедающемуся ребенку.

Конечно, почти любая методика может открыть новые возможности, она добавляет уверенности терапевту, часто весьма интересна для ребенка, но совершенно, на мой взгляд, бесполезна, если не используется для установления контакта или глубоких клиент-терапевтических отношений. Потому как они и есть, на мой взгляд, самая большая ценность, самое большое приобретение, настоящее искусство, самое удивительное исцеляющее чудо. А чудо невозможно загнать в методики и планы, более того – оно имеет тенденцию пропадать, рассеивается от заданности, обусловленности, насущной необходимости.

Это вызывает во мне как бесконечное удивление оттого, что это реально работает и помогает, так и тревогу, поскольку отношения – весьма, на мой взгляд, малопредсказуемый процесс. В этом для меня так много радости и удивления оттого, что мир наших отношений непознан и неизведан и в нем может случиться все, что угодно. Но с другой стороны, так много грусти оттого, что непонятно, как сделать отношения всегда сбывающимися и стопроцентно эффективными.

Отстраненность и холодность психоаналитических отношений, так же как и теплота, но невербальность телесно-ориентированных, а также безусловное принятие роджерианских, в которых мне совершенно не было места, никогда меня не прельщали. Я с самого начала своей психологической карьеры была вовлечена в отношения со своими маленькими клиентами, что называется, «по уши». Даже тот факт, что в течение года их было около ста, не мешал этому и не вызывал никакого «синдрома профессионального сгорания». Конечно, не со всеми детьми отношения были крепкими, взаимоприятными, радостными и глубокими. Но с большинством из них мне действительно интересно встречаться. Встречаться в экзистенциальном смысле этого слова. Встречаться как два человека, готовых к тому, что между нами будет происходить уникальная жизнь, даже если мы просто играем в детское домино.

Я временами реально боялась того, что родители будут недовольны, если узнают, что в эти полчаса мы просто играли в лего или машинки. Я думаю, многие из них до сих пор уверены, что я делала с их ребенком что-нибудь очень умное и полезное. Что-то умное – точно нет. Что-то полезное – скорее всего да. И эта польза зачастую состоит только в том, что один взрослый человек посвящает все свое внимание, весь свой интерес, все свое знание о человеке и ребенке, всю свою любовь – другому. Полчаса внимания, интереса и любви. Все просто.

Я видела, как это «все просто» работает. Но мне не хватало какой-то теории, которая бы подкрепляла мои версии и опыт. К счастью, такая теория нашлась. Начав изучать гештальт как психотерапевтическое направление, я с удивлением и облегчением обнаружила целый подход к клиентским отношениям, который абсолютно справедливо был назван диалогичным. Эта теория совершенно подтверждала мой опыт.

Два мира, две уникальности

Диалогичность включает в себя тот всеобъемлющий контекст отношений, в котором уникальность каждой личности становится явной, ценной и обоюдной; в котором приветствуются открытые отношения между людьми. И способность к таким отношениям создает одно из фундаментальных напряжений человеческого существования – это напряжение между нашей связанностью с другими и нашей уникальностью, проживая которое можно открыть что-то новое, познать любовь, доброту, позволить себе злость и ненависть, пережить отчаяние и страх и… продолжить жить дальше.

Мартин Бубер описал позицию естественной связанности как «Я-Ты» отношения, а позицию естественной сепарации как отношения «Я-Оно». Диалогичность возникает в области «Между». Само понятие «Между» близко идее гештальт-терапии, согласно которой целое (пространство диалога) превосходит сумму его частей (то есть психотерапевта и его клиента). Ф. Перлз, а за ним Хефферлин и Гудман отмечали, что контакт всегда является результатом взаимодействия «между» в поле «человек – среда».

«Я-Ты» – это опыт огромной ценности инаковости, уникальности и бытия другого человека и возникающая в ответ твоя ценность для другого. Это, безусловно, взаимный опыт, опыт встречи. Быть в «Я-Ты» – это означает давать возможность другому БЫТЬ. Быть автономно, отдельно, присутствовать во всей полноте своей человеческой сущности и при этом так же полно БЫТЬ самому. Это непросто, и, наверное, никому не удается пребывать в этих отношениях долго, но даже недолгий опыт пребывания в таких отношениях, на мой взгляд, целителен и самоценен сам по себе.

В психотерапевтической работе с детьми, особенно вначале, так заманчиво, не войдя в «Я-Ты», окунуться в отношения «Я-Ему». Мы ведь такие умные, такие взрослые, мы же психотерапевты, мы так хорошо понимаем его проблемы, знаем про его комплексы, он у нас как на ладони! Мы же страшно добрые и сильные, и сейчас как возьмемся и поможем ему! А то, что он при этом почувствует себя слегка больным, слегка «недоделанным», весьма слабым и неспособным твердо стоять на своих ногах… И что самое интересное, ему при этом совсем даже не плохо, ведь практически все окружающие его взрослые: родители, старшие братья и сестры, учителя – все они так относятся к нему, он почти привык, но это не всегда помогает ему быть счастливее и радостнее.

Переход на «Я-Ты» был для меня сколь естественным, столь и тревожным. Тревога возникала тогда, когда я понимала, что следовать процессу всегда непредсказуемее, чем доставать, как царевна из рукава, все новые методики и упражнения. Расставаясь со столь милыми моему сердцу запланированностью и заданностью, я обретала свободу, чудесную возможность быть самой собой, я получала партнера по путешествию и избавлялась от избыточной ответственности, которую так часто автоматически взваливала на себя в виде давящего и связывающего мои творческие порывы груза.

Теперь я хорошо понимаю, что чисто интуитивно жила со своими маленькими клиентами в тех самых диалогических отношениях, о которых в теоретическом аспекте узнала гораздо позже.

Теоретический взгляд на диалогический подход

Мне так хочется и с вами поделиться той важной теорией, на которую я теперь не только надежно опираюсь, но и которую дополняю своим практическим опытом, наполняю своим смыслом, расставляю акценты, важные для меня как для детского психотерапевта. И потому я предлагаю вам основные представления диалогического подхода, взятые у Рика Хикнера из работы «Диалогическая основа» и преломленные моим восприятием и опытом применения в детской психотерапии.

1. Восприятие целостной личности. Использование принципа целостности восприятия личности позволяет, отслеживая все многообразие аспектов личности ребенка и оценивая степень отклонения в его развитии, целостно рассматривать многомерность феноменологического поля ребенка. Дает возможность не сосредотачиваться исключительно на явлениях дизонтогенеза, а обнаруживать и выявлять развитые в норме аспекты, скрытые ресурсы и способности.

Перевожу с русского на русский. В невротичном ребенке вы видите не только его бесконечную тревогу; в демонстративном – не только желание привлечь к себе внимание любым способом; в депрессивном – не только потухший взгляд и нежелание жить. В каждом из них, как ни банально это звучит, будет что-то свое, что-то большее, чем просто симптом: тревога может сосуществовать с жаждой признания в успехах, о которых никто не догадывается, под неутоленным вниманием может скрываться колоссальный страх одиночества, а под депрессией могут таиться колоссальные творческие силы или буря самых разных эмоций. И всех их будет объединять только одно – желание, чтобы их любили, чтобы высвободили их души, чтобы они сами узнали и почувствовали, каковы они, из чего состоят, как функционируют и как все это выгладит в целом.

Не буду долго объяснять, почему целое больше, чем сумма частей. Это аксиома гештальт-подхода. Важно то, что в жизни ребенок не только зачастую не воспринимается как целое, которое не равно сумме, а вообще видится окружающими его взрослыми как ходячий симптом, то есть «целый» уникальный ребенок воспринимается кем-то как «тихоня», «замарашка», «хулиган», «трусиха», «задира» и т. д. И в результате ребенок может прожить много лет, будучи в контакте только с одной своей частью, пусть очень выраженной, но всего одной. Воспринимая ребенка так, мы сужаем его мир до одного очень узкого сектора шириной в один симптом. Интересуясь и открывая для себя его целостность, мы дарим ему целый мир.

2. Присутствие, как экзистенциальное состояние, обозначает в данном контексте привнесение всего себя в «здесь и теперь», в ситуацию как психотерапевтическую, так и межличностную. Тем не менее состояние полного присутствия не монологично, оно должно быть вплетено в общий диалогический процесс. Ригидность терапевта очень нежелательна, поскольку он должен опираться на способность и готовность ребенка воспринимать такое присутствие. Присутствие не может быть навязано, поэтому психотерапевту необходима высокая сензитивность к тому, какое влияние оказывает его присутствие на конкретную личность, на ребенка в частности.

Экзистенциальное присутствие психотерапевта позволяет воспринимать уникальность и инаковость ребенка, в каком-то смысле «вынося за скобки» свои знания о психопатологиях и диагностических критериях. Искренний интерес к ребенку, предъявление себя, своих чувств, эмоций, мыслей позволяют маленьким клиентам начать воспринимать другого сначала как объект контакта, а потом и как субъект, как уникальную личность. Все это организует пространство для открытия и принятия собственной уникальности.

Для меня тема присутствия не является такой понятной и однозначной. Иногда может показаться, что вашему маленькому клиенту, и особенно клиенту постарше – подростку, – не слишком важно ваше присутствие. Это иллюзия. Присутствие очень важно. Но вопрос в том, сколько в этом контакте будет вас, а сколько пространства будет отдано ему. Будете ли вы честны и подлинны в своем присутствии? Дадите ли ему право на то, чтобы не присутствовать здесь? Готовы ли вы встретиться с тем, что, присутствуя с ним, вы вынуждены будете пребывать со своим собственным гневом или печалью, а также встречаться с его сильными эмоциями: яростью, болью, тревогой? Вопросов больше, чем ответов. И что самое сложное – все эти вопросы невозможно решить заранее, их придется решать прямо там, на вашей психотерапевтической встрече.

Другими словами, «присутствие» – это «Я – здесь, с тобой. Я открыт для всего того, что будет здесь происходить. Я готов быть собой, и было бы здорово, если б мы встретились».

3. Присоединение как способность, «попадая» в переживания клиента, поддерживать их, помогая тем самым их актуализации и проживанию, при этом сохранять возможность возвращения к собственному актуальному опыту. Этот процесс требует от личности очень сильного ощущения собственного центра, так же как и психологической гибкости в отношении переживаний «другой стороны», а в дальнейшем – способности устанавливать и поддерживать возвратно-поступательное движение между двумя сторонами контакта.

Присоединение – важная часть отношений в психотерапии вообще и в детской в частности, особенно она нужна на начальных этапах – этапах налаживания контакта. Присоединяясь к ребенку не только метафорически, но зачастую и в актуальном опыте (раскачиваясь, как он, бегая по кругу, двигаясь с гиперактивным, умолкая с аутичным), психотерапевт получает возможность первого контакта. Часто внимание аутичного ребенка, например, можно привлечь только этим способом. Погружаясь в мир маленького клиента, следуя его проявлениям, психотерапевт, максимально обеспечивая безопасность как свою, так и собственно процесса, вводит в поле ребенка еще один объект – свою личность.

«Тебе страшно? Расскажи мне об этом, научи меня бояться так, как ты это делаешь. Мне уже тоже немножко страшно. Ты плачешь? Здесь можно плакать, мне тоже ужасно грустно, я даже злюсь на них за то, что они сделали тебе так больно…»

4. Прослеживание обозначает необходимость постоянно, момент за моментом, оставаться с феноменологическим опытом клиента. Это присутствие и внимательность к тому, что составляет уникальный опыт данной личности в данный момент контакта, – именно это позволяет ей преодолевать сопротивление и расширять зону роста. Прослеживание – это возможность помочь клиенту находиться на границе контакта, возникающего в момент встречи «личности и личности». Таким образом, необходимость учета феноменологического опыта клиента позволяет создавать и поддерживать поле общения, способное отвечать индивидуальным возможностям ребенка в его изменениях и развитии.

Прослеживание и описание происходящего приводит к осознаванию. Осознаванию того, что происходит со мной, как психотерапевтом, что происходит с нами, а также того, что из этого получается. Оно позволяет происходящему оставаться в нас как опыт, как то, что мы можем навсегда сделать своим.

В том, как происходит процесс прослеживания, мне кажется, детская психотерапия сильно отличается от взрослой. Этот процесс необыкновенно важен и требует особого навыка в терапии со взрослыми клиентами. В экзистенциальной терапии он метафорично описывается как «слушать музыку вместо слов». Это означает уходить от содержания и видеть «просто» то, что происходит. На самом деле это непростой навык.

Ведь мы, взрослые, так придаем значение словам, так привыкаем вникать в смыслы, описывать события, логически объяснять, мы так уходим в свои смысловые конструкции, затягивая туда нашего терапевта, который часто, не успев опомниться, оказывается в болоте наших рассуждений. Как нам помогает это? Да никак! Мы просто привыкли что-то понимать и менять таким способом. Это безопасно и… часто совершенно бесполезно, поскольку мало способствует пониманию и, как правило, совсем не приводит к изменению.

Детская психотерапия, к счастью для меня, не «смысловая» терапия. И ребенок, к моей великой радости, чаще всего весьма открыт и непосредственен в своих реакциях и эмоциях. Это не значит, что у детей меньше сопротивления и больше желания идти туда, где так больно или сложно. Просто с ними не надо, как со взрослыми, быть постоянно «начеку» от опасности попасть в смысловое болото. Все, что нужно, – внимание и умение описывать то, что есть.

Другими словами, прослеживание – это умение задавать себе вопрос «Что происходит?» и умение отвечать на него. Этот процессуальный вопрос как со взрослыми, так и с детьми очень часто важнее всех самых «смысловых» моментов терапии.

5. Принятие как принцип диалогического подхода используется не только в гештальт-подходе, но и в недирективной игровой терапии. В психотерапии или психокоррекции ребенка любого возраста важность следования этому принципу невозможно переоценить.

Развитие базового доверия к окружающему Эрик Эриксон связывал с тем, насколько ребенком в раннем детстве был получен опыт безусловного принятия его родителями или фигурами, их заменяющими. Ввиду особых условий онтогенеза базовое доверие ребенка могло быть нарушено на самых ранних этапах его развития, поэтому принятие такого ребенка значимым взрослым (в данном случае психологом или психотерапевтом) способствует обеспечению «онтологической безопасности», позволяющей впоследствии происходить саморазвитию.

Принятие также позволяет ребенку развиваться и осваивать навыки именно в том темпе, на который он способен. Важно, что это принятие не ограничивается только психотерапевтическим пространством, но открывает для маленького клиента возможность быть принятым в среде вообще в самых разных жизненных ситуациях.

Принятие клиента в гештальт-подходе означает в том числе и принятие его «на равных». Осуществление этого нюанса отношений часто бывает весьма непростым. Родительская или педагогическая позиция, позиция «сверху», значительно затрудняет возможность контакта с ребенком, с подростком особенно. И хотя в некоторых случаях контакт все же происходит, поскольку дети, особенно невротичные, привыкли к родительской взрослой позиции, но их способность к психологическому росту и адекватному развитию значительно снижается.

Способность терапевта воспринимать ребенка в своем кабинете как равного субъекта отношений со всем многообразием его интрапсихических аспектов позволяет ребенку не только обратиться к собственным ресурсам, полнее осознать свои психические границы, но и заметить и воспринять другого, также обладающего уникальным внутренним миром, что будет являться важным шагом на пути его развития и роста.

Принятие ребенка психотерапевтом по силе воздействия, я думаю, можно сравнить лишь с безусловной любовью родителей, которая, как и принятие, в конечном счете дает ребенку высокую самооценку, хорошую внутреннюю мотивацию и чувство личной идентификации, что на простом языке обозначается как неугасимая вера в себя, в свои возможности и ресурсы, а это, согласитесь, является крепкой основой для успешной и счастливой жизни.

У детей, попадающих в кабинет психотерапевта, в наличии чаще всего опыт «условной» родительской любви. «Если ты будешь соответствовать моим требованиям или представлениям, то ты будешь хорошим и достойным моей любви» – такое послание получает каждый ребенок и взрослый, попадающий в ловушку условной любви. Даже лексически российская система воспитания выстроена на сослагательно-повелительной форме наклонения: «Сделай! Сходи! Учись! Не бойся! Если сделаешь уроки, то… Если бы ты не был таким…, то… Если еще раз…» Где тут про принятие и безусловную любовь?

И все это, конечно же, не потому, что мы желаем зла нашим детям, – конечно, нет! Наоборот, сильно беспокоимся и тревожимся за них. Врастать в их жизнь и во всем контролировать – безопаснее и привычнее. По-настоящему любить ребенка страшно рискованно! Ведь это означает в том числе верить в его природную мудрость, в способность управлять собой и тем, что его окружает, верить в его способность выбирать для себя лучшее, расти и развиваться.

Но мы же взрослые, мы так компетентны во всем, так умны, так боимся за него, так тревожны, поэтому нам лучше знать, что он хочет сегодня поесть, как ему вести себя в школе, когда и сколько по времени делать уроки, с кем дружить, на ком жениться… Потому что все это – для его счастья!

Если он будет счастлив, то и мы… Замечаете, опять сослагательное наклонение?

Получая таким образом опыт «условности», ребенок удаляется от самого себя столь же стремительно, сколь сильна его тревога быть нелюбимым и не принятым никем, особенно важными людьми в его жизни.

Принятие терапевтом самого себя открывает ребенку дверь в мир, где все возможно. А принятие самого ребенка терапевтом или значимым взрослым делает него возможным владеть тем, что и так принадлежит ему по праву – его миром, где он тот, кто он есть. И все это открывает ему поистине волшебные и неограниченные возможности быть тем, кем он захочет.

Мои основания

На что я опираюсь при клиентской встрече с ребенком? Безусловно, мне помогают теоретические знания о человеке в целом, особенностях возрастного развития ребенка, взятые из разных концепций и школ; безусловно, методы и методики из разных направлений психотерапии. Но все эти «суперважные» позиции – ничто без способности видеть ребенка таким, каков он есть: с его громадным потенциалом, заложенным самой природой, с его детским опытом, нисколько не менее важным и ценным, чем наш взрослый опыт, с его мудростью, которая всегда больше и значительнее того, что мы знаем о детях вообще и о конкретном ребенке в частности.

Ребенок, как и любой взрослый клиент, – эксперт по самому себе. Маленький клиент часто ближе к своей здоровой природной сути, чем взрослый, намотавший на свою уникальную самость клубок невротических условностей и паттернов, доставшихся ему от жизни в современном обществе.

В каком-то смысле я, безусловно, в большей степени опираюсь на заложенную природой способность ребенка расти и развиваться; на его устремления в этом; на его энергию по этому поводу; на его явное желание жить, получая от жизни все, что нужно. Говоря гештальтистским языком, я держу «в фокусе» эту способность ребенка, имея «в фоне» теоретические знания и представления об этом конкретном ребенке.

Мудрость ребенка – важнее знания терапевта о нем. Для меня эта фраза – не пустой слоган, а реальность, с которой я встречалась на протяжении всей психотерапевтической практики. У детей есть колоссальные внутренние силы, иначе как объяснить, что некоторых детей не затрагивают самые, казалось бы, разрушительные события их жизни, во всяком случае, оставляют их психологически сохранными?

Моя вера в способность ребенка к выживанию и в его стремление к развитию и росту основывается не только на исследованиях психологов, сделанных еще в середине прошлого века, но и подтверждается случаями из моей практики.

* * *

К тому времени, когда Он появляется у меня в кабинете со своей невообразимой бабушкой, через мой кабинет проходит уже много детей и их родителей. Мне даже начинает казаться, что я видела многое, но как выясняется – далеко не все.

Ему всего четыре. Точнее, уже четыре, а у Него нет сил даже сидеть. Он лежит на ковре и играет – безучастно и вяло, разговаривает так странно, что порой мне кажется, что у Него шизофрения, ну а пока, как выясняется из бабушкиного рассказа, у Него подозрение на диабет и туберкулез, энурез, болезнь почек и плохой аппетит.

Бабушка – огромная женщина с безумной шляпой на голове и тенденцией прижимать меня к стене, подходя ко мне настолько близко, что я слышу ароматы ее завтрака. Она изо всех сил старается показать себя светской дамой и говорит с немного усталой небрежностью.

– Доктор, у нас так все в порядке, он такой славный и умненький, только матерится ужасно, как вы думаете, нам продолжать его бить за это?

– Интересно, откуда он мог узнать все эти слова?

– Дык откуда, от деда, конечно, он как напьется, так нас всех материт!

Я начинаю выяснять семейную историю и понимаю, что этому малышу, похоже, сильно не повезло «на старте» – Он явно не там родился. Его дед – закоренелый алкоголик. Его папа сидит в тюрьме за продажу наркотиков, мама – очень молодая алкоголичка и, возможно, наркоманка с условным сроком, бабушка, которая привела Его сюда, серьезно больна и лечится психотропными препаратами. Все живут в однокомнатной квартире.

Пока мы разговариваем, Он, лежа на ковре, безо всякого интереса возит туда-сюда самую облезлую машинку. От Него пахнет, как от собаки, живущей возле мусоропровода. За Него так больно и грустно, что брезгливость уходит на второй план и хочется поднять Его с ковра, обнять покрепче и рассказать какую-нибудь удивительную сказку с самым хорошим концом. Но я удерживаю себя от этого, к тому же время нашей первой встречи подходит к концу.

– Доктор, что вы нам пропишете? – напоследок снова припирая меня к стенке, спрашивает эта странная женщина.

– Я не доктор, я психолог, и моя задача – работать с эмоциональным состоянием вашего внука и с его развитием. А бить детей не только вредно, но и запрещено законом.

– Дык, а я чего, я – ничего, это мать все. Как напьется, так ее все бесить начинает. Вот и воспитывает его.

Я прошу передать маме мою настойчивую просьбу зайти как-нибудь ко мне и с большим облегчением расстаюсь с этой странной парой и проветриваю кабинет.

Несколько следующих занятий мы проводим с Ним на ковре: Он лежит, я сижу, мы играем; выясняется, что у машины четыре колеса, она красного цвета и на ней ездят воры, которые убегают от полицейских. Счет до четырех, знание основных цветов и вполне сформированная речь – совсем неплохо для Его неполных пяти лет. Воры – всегда «хорошие», полицейские – всегда «плохие», потому что они «хотят засадить воров в тюрьму». К концу получасовых занятий Он всегда страшно устает. Бабушка объясняет это Его плохим аппетитом: «он отказывается кушать». К счастью, выясняется, что Он отказывается от позавчерашних магазинных пельменей, и часть времени мне приходится посвятить рассказу о необходимости качественного и свежего питания для такого маленького ребенка.

Проходит еще несколько недель, прежде чем мы «доползаем» до стола. Предлагаю порисовать. Он отказывается, тогда играем так: Он говорит, что нарисовать, я рисую. Это, как правило, что-нибудь страшное. Потом это страшное Он тщательно зачеркивает, потом замазывает краской, потом рвет на мелкие части, потом мы устраиваем салют из этих маленьких кусочков, и я впервые вижу, как Он улыбается.

На одну из встреч Он приходит с мамой. Удивительное создание все-таки Его мама. С ярким гримом (даже макияжем это не назовешь), в одежде, навевающей самые фривольные мысли, с резким запахом алкоголя, в 11 утра в кабинете детского психолога она выглядит инопланетянкой.

Она рассказывает мне о своей нелегкой судьбе, жалуется на отсутствие денег, на которые она с удовольствием сводила бы сына в «Макдоналдс», вот поднакопит как-нибудь и тогда… Мое предположение о том, что детям часто очень важны совсем простые мелочи: копеечный воздушный шарик, рассказанная на ночь сказка, «мороженка» в летний день, санки зимой, мама, целующая на ночь, – вызывает у нее неподдельное удивление. Она оглядывает кабинет протрезвевшим взглядом и начинает плакать, размазывая разноцветные слезы. Она долго объясняет мне, рыдая, что хочет уехать с ним в какую-нибудь очень далекую страну и начать все сначала. И там будет все по-другому. Хорошая работа, лучшая школа, устроенная жизнь. Я смотрю на нее, и мне жутко грустно, потому что я понимаю: ничего этого никогда не будет. Уходя, она задерживается в дверях, оборачивается и спрашивает: «Я вижу, вы тут в кубики играете. А что, детям нужны кубики?» – «Да, – отвечаю, – и не только они».

Он любит раздевать картонную куклу, давать ей мамино имя и представлять, как она замерзает на морозе. Потом Ему становится грустно, Он жалеет ее и одевает, выбирая одежду «покрасивее», потом кладет в коробку и все это прячет в самый дальний угол и говорит мне: «Она ушла, и можешь даже не реветь!» Я не реву, конечно, хотя, если честно, хочется.

Я в отчаянии, когда однажды Он приходит с синяками и начинает заикаться. «Да это ничего страшного, – уверяет меня невообразимая бабушка, – просто нахулиганил чего-то, ну мать ему и врезала». Я «обалдеваю» от ее беспечного тона, собираю в себе всю ярость и строго выговариваю ей, что если так будет дальше продолжаться, то Его мать лишат материнских прав. Она пугается, вспоминая о ее условном сроке, и обещает припугнуть дочь. На какое-то время это помогает.

Я начинаю кампанию по рекламе детского сада для Него. Говорю, что Ему там точно будет лучше, Он будет правильно и регулярно питаться, общаться с детьми, учиться рисовать, лепить, читать. Бабушка то соглашается, то забывает, как я выгляжу и кто я такая.

Ближе к весне Он уже сам рисовал свои «страшные страхи», научился смеяться, считать до десяти, строить и рушить гаражи с дикими воплями, бегать по кабинету, играть в игры и «укладывать спать» игрушки. Бабушка все-таки устроила Его на пятидневку, и летом Он должен был ехать с детьми на дачу. Мне было весело с Ним и интересно. Я ни разу не слышала от Него ни одного матерного слова. Я давно забыла про запах, а Он – про свои болезни и усталость. И у этой истории был бы почти счастливый конец, если б не наша предпоследняя встреча.

Бабушка опять ворвалась в кабинет и, снова припирая меня к стенке, выпалила:

– Доктор, что мне делать? Его мать попала в больницу, после того как пыталась отравиться. Я завтра иду туда к ней, брать мне его с собой или не надо?

– А он хоть раз спрашивал о том, где мама?

– Да нет.

– Вот и не берите, а если вдруг спросит где, скажите, что в больнице, лечится.

На протяжении всего нашего знакомства больше всего меня поражала Его способность оставаться ребенком и человеком в этом кошмаре. В Нем, пятилетнем малыше, была заложена колоссальная тяга к жизни и развитию. Ведь несмотря на то, что его окружало, Он умудрялся расти, учиться, познавать, быть добрым, временами озорничать. Вот только в жизни Его было совсем мало радости. И это было самым поразительным. Пятилетний мальчишка не умел смеяться! С Его миром точно что-то было не так.

Я не могу изменить весь мир, вылечить больных, накормить голодных, сделать всех счастливыми, а от этого бывает очень-очень грустно. И получается, все, что я могу, – это очень маленькие вещи, например, сделать чуть более счастливым одного хорошего невезучего мальчика и научить его смеяться.

В моей «теоретической базе» не было ничего о том, что пятилетних мальчиков совершенно необходимо научить смеяться. В ней было много об эмоциональной депривации, о влиянии микро- и макросоциума на развитие детей, много о причинах и так мало о возможностях, о реальных возможностях изменить мир этого ребенка. А он действительно изменился с помощью двух «волшебных палочек»: его мудрости и моего человеческого участия.

Мои самые сложные клиенты

Так получилось, что на каком-то этапе профессиональной жизни у меня появилась возможность работать не только в условиях, когда за мою работу платило государство, но и в центре с прекрасным гештальтистским названием «Здесь и Теперь», где мое время и профессиональное участие оплачивали сами родители. Собственно говоря, сама работа с детьми в этих центрах мало чем различалась, за исключением времени, которое я могла предоставить в распоряжение того или иного ребенка. В государственных центрах, безусловно, очереди к психологам больше, времени на каждого ребенка – меньше. Но что отличалось кардинально, так это возможность работы с родителями, их мотивация, их ответственность, заинтересованность и в результате та степень положительных изменений, что происходили в их семьях, с их детьми.

Моя работа в государственном детском центре не предусматривает активную работу с родителями. На нее не выделяется ни времени, ни средств. Но тем не менее совершенно очевидно, что не принимать во внимание их существование и не вести с ними работу невозможно и неэффективно. Уже прошло много времени, но я до сих пор считаю любого родителя самым сложным моим клиентом.

Это очень загадочные для меня существа, иногда сочетающие в себе несочетаемое: стремление любить и калечить своей любовью. У меня к ним много чувств: от подлинного сочувствия и сопереживания их трудностям, особенностям и превратностям судьбы до злости, граничащей с яростью, к тому, как они организуют собственную жизнь и жизнь их детей, которую те не выбирали.

Я бы так хотела научиться у детей любви к родителям, любви к ним со всеми их недостатками: с истериками, руганью, скупостью, драками, тревожностью, с их алкоголизмом и шизофренией, с их стремлением делать всех вокруг несчастными. Я была потрясена тем колоссальным ресурсом любви к своему родителю, который живет в каждом ребенке, и этот ресурс почти неисчерпаем, почти…

Я не могу так любить родителей, как это делают их дети. Я многого не принимаю в них, я выставляю им завышенные требования, я ожидаю от них понимания или хотя бы малейшего желания идти навстречу собственному ребенку, а не только навстречу своему неврозу. Мне лишь иногда удается справиться с требовательностью и злостью, когда я вспоминаю, что и они когда-то были детьми, и у них тоже были родители, и как-то их воспитывали. Примерно так же, как они делают это сейчас со своими детьми.

В первый раз в моем кабинете они появляются вдвоем: мама и ребенок (папы – такое редкое явление!). Они присаживаются, и я спрашиваю о том, как они живут, что их сюда привело и т. д. Это самый главный диагностический материал, который я получаю от них: кто рассказывает, как рассказывает, кто кому больше дает пространства и как распоряжается отведенным ему временем.

Я почти всегда спрашиваю ребенка, почему он сюда попал, знает ли он, кто я. «Мама привела», – конечно, наиболее часто встречающийся ответ; нередко даже с помощью наводящих вопросов не удается выяснить, для чего же мама это сделала.

Когда же наконец звучит родительский запрос: «он много дерется», «она плохо учится», «он все время нападает на других детей», «он никого не слушается» и т. д., я всегда спрашиваю ребенка, согласен ли он с этим. Часто, слава Богу, дети возражают или вносят уточнения, что «плохо она учится только по математике», что «дерется он только в школе на перемене», что «не слушается он только бабушку». Для родителей это иногда бывает первым открытием: ребенок что-то видит по-другому и еще осмеливается возражать. Я очень поддерживаю их открытый обмен коммуникациями и делаю для себя вывод о необходимости хотя бы нескольких совместных занятий или ее отсутствии.

Но даже в тех случаях, когда совершенно очевидно, что отношения между ними невротичные, неадекватные, очень нарушенные, однако мама не желает это видеть, признавать и с этим работать, я тоже отказываюсь от совместных занятий и направляю маму на родительскую группу. Знаете, сколько доходят до родительских групп? Одна из десяти в лучшем случае.

Что я могу тогда сделать с каждым из этих детей? Просто быть с ними, БЫТЬ в простом понимании этого слова. Ни в коем случае не заменяя маму при этом, а вводя в поле их бытия еще одного взрослого, реально заинтересованного их жизнью. Признаюсь, мне это нравится. Нравится гораздо больше, чем доводить до родителей мою позицию, которую некоторые из них совершенно не хотят знать, поскольку у них есть своя.

* * *

У Нее был пограничный диагноз – что-то среднее между задержкой психического развития и дебильностью. Ей было десять, выглядела Она на семь: милая девочка с ямочками на щеках, всегда улыбалась. Мне не хотелось мириться с пограничностью диагноза, и я взялась за Нее с энтузиазмом молодого психолога.

Тестирования интеллекта особой надежды не давали. В школе Ее выручала только отличная память, позволяя Ей с невероятным трудом получать законные тройки. Все мои попытки развивать разные стороны Ее интеллекта рушились одна за другой. Тогда я решила попытаться найти в Ней хоть небольшую, хоть очень тоненькую творческую жилку. Мы рисовали, клеили аппликации, пытались сочинять сказку. Она каждый раз мило улыбалась и очень старалась делать все, что я говорю, никогда не проявляя и тени инициативы. Шажочки были очень маленькие, почти незаметные.

Когда я стала работать с Ее самооценкой, которая была ниже «ватерлинии», я совершенно неожиданно натолкнулась на сильное сопротивление со стороны ее мамы – статной женщины с высшим экономическим образованием. Она отметила успехи дочери в нашей работе, но высказала явное неудовольствие по поводу моих похвал в адрес ее девочки, чего, по ее мнению, совершенно не стоило делать. Мне пришлось приложить колоссальные усилия к тому, чтобы убедить ее в важности моей позиции: устойчивая адекватная самооценка создает мотивацию для развития, невозможно развиваться «из-под палки». Ее ребенку нужно много поддержки при ясном понимании Ее возможностей и уровня развития.

Сложно сказать, чего же именно не хватило: то ли моего дара убеждения, то ли ее желания услышать. Старший сын этой статной женщины был отличником, и принять пограничность диагноза дочери было особенно трудно. Мы расстались; она, как я слышала, все продолжала водить дочь по учителям, пытаясь удержать Ее на планке, которая той была просто не под силу.


Я каждый раз очень радуюсь, когда в маме удается найти «сотрудницу», попутчицу по детской территории. Это больше половины успеха! Даже если приходится все время защищать «землю» ребенка от уверенных родительских попыток ее перепахать и переделать. Но по крайней мере они соглашаются ее исследовать, спуститься на нее (или подняться) с каких-то своих личностных и родительских земель и территорий. А это значит, что у них больше шансов совершить открытия.

Я часто говорю на родительских семинарах (и это совершенная правда), что я не очень хороший родитель, гораздо худший, чем психолог. У меня мало времени для собственного сына, я очень тревожна и неуверенна в отношении него, я требовательна и строга в чем-то и даю много свободы в другом. Я не идеальный родитель. Но не призываю никого быть идеальными, более того, я уверена, что идеального родителя не существует.

И самое главное, что, мне кажется, нужно ребенку, – это внимание и интерес к его жизни и к нему самому. Ведь это зачастую именно то, чего он пытается добиться любыми своими симптомами: от психосоматики до плохого поведения. И весьма часто ему это удается, но каким-нибудь странным способом, к тому же это не всегда именно такое внимание, которого он хотел.

* * *

Он был слишком мал для своего подросткового возраста, просто очень низок ростом, да и в лице Его было что-то очень детское, даже ангельское. Он пропускал школу, точнее, почти не ходил туда, несмотря на то что Его мама чуть ли не провожала Его до дверей. Мама приводила Его и ко мне поначалу, пока Он не стал ходить сам, судя по всему, с гораздо большим энтузиазмом, чем в школу.

Отца у Него не было, Он жил вдвоем с мамой – женщиной большой, даже тучной, так что иногда не очень верилось в то, что Он ее ребенок, настолько они были контрастны. Он – маленький, симпатичный, подвижный, артистичный, большой выдумщик и весельчак. Она – большая, основательная, медлительная, серьезная и знающая, «что есть что» в жизни. Она всегда на работе, кто-то же должен зарабатывать деньги и кормить семью. Он все время предоставлен сам себе: любит болтаться по двору, даже когда все дети уходят в школу.

Школу Он не любит, не получается у Него: что-то запустил, теперь неинтересно; где-то Его воспринимают уже как закоренелого двоечника. А Ему хочется нравиться, хочется получать пятерки хоть иногда. Еще хочется научиться драться по-настоящему, а то все, что Он пока умеет, – это быстро убегать в случае потенциального «наезда», что не всегда спасает.

Он убегает из школы после первого урока, когда она уже на работе. Почему убегает, так и не может внятно рассказать. Но это повторяется уже два года. Она его приводит, Он убегает. Она узнает от учителей, что Его не было, и «вламывает» ему вечером в воспитательных целях, а может, от бессилия и злости…

Часто Он действительно приходит с синяками и на расспросы отвечает с удивляющей меня гордостью: «Мама скалкой звезданула, когда мы дрались. Я отбежать не успел».

Совершенно очевидно, что эти двое очень любят друг друга. Это видно по тому, как Он смотрит на нее, как переживает, если нет возможности позвонить, по тому, как она плачет и действительно очень хочет, чтобы у Него в жизни было все хорошо. Тем не менее в их доме постоянно идет война, не какая-то мелкая междуусобица, а настоящая война. Кто в ней должен победить и кого? И чего ради? И какой ценой? На все эти вопросы нам так и не удалось ответить.

Дети развода: потеря любимого

Мне повезло в этой жизни. Мои родители живут вместе уже много лет, и передо мной никогда не вставал такой тяжелый для ребенка вопрос: «С кем ты хочешь жить: с мамой или с папой?» Это трудно, почти невыносимо: выбирать из двух любимых людей одного. Когда так нужны оба – как две руки, две ноги, два глаза. Почему у ребенка спрашивают то, что уже давно решено? Для очистки совести или для того, чтобы снять с себя часть ответственности за решение?

Я не «за» и не «против» разводов, ведь нельзя же быть «за» или «против» дождя, он просто вдет, и все, кого-то радуя и неся спасение, кого-то огорчая и принося беду. Так и развод – он происходит, и все, когда двое взрослых больше не хотят быть рядом и растить вместе своих детей.

Для того чтобы взрослым понять, как на ребенке может отразиться родительский развод, я предлагаю им ответить на очень трудный вопрос:

Что вы чувствуете, когда от вас неожиданно уходит любимый человек?

И если выделить основные чувства, вот что может получиться:

– боль (все уже не будет как раньше, что-то безвозвратно ушло, поменялось, мне так нужен мой любимый (родитель), а я ему нет, я не могу жить без него, а он может);

– вину (я что-то не так сделал, я плохо его любил, я был недостаточно хорош);

– страх (а вдруг я никому вообще не нужен, а вдруг меня покинут все и я останусь совсем один, а вдруг я не настолько хорош, чтобы меня вообще любили);

– злость (как он мог меня покинуть, как все остальные могли сделать так, что ему стало так плохо и он ушел, ну если он мог такое сделать со мной, я тогда всем тоже покажу «кузькину мать»);

– обиду (меня никто не спросил, мне никто ничего не сказал, меня не считают за человека, я не нужен);

– недоверие (теперь никому нельзя верить, потому все врут, что любят меня, поэтому надо контролировать всех возле меня (особенно маму), чтобы и они не вздумали уйти).

Развод, канне бы последствия он ни принес за собой, – это всегда стресс. Что-то необратимо меняется в жизни, все уже будет не так, как раньше. «Он меня бросил», «она от меня ушла», «они решили разойтись». Для ребенка все это совершенно не важно, важно только то, что все уже не будет по-прежнему. Дети – большие консерваторы, они сами так быстро растут, в их маленькой жизни так много событий, что им совершенно необходимо знать, что в жизни есть что-то, что никогда не поменяется, по крайней мере пока они не вырастут. Что всегда будет мама, которая будет тебя любить, что бы ты ни натворил; что всегда будет папа, который защитит тебя от невзгод и научит в этой жизни тому, чему не учат в школе; что всегда будет дом, где тебя накормят, выслушают и поймут.

К огромному сожалению, многие взрослые не обсуждают с детьми то, что происходит в их семье. «Еще маленькие – все равно не поймут», – утешают они себя этой простой мыслью. «Не поймут» – не значит «не почувствуют». Ребенок с грудного возраста интуитивно ощущает состояние матери, ловит его как самый чувствительный радар, иногда даже на расстоянии. «Не поймут» – тем хуже них: богатая фантазия особенно чувствительных и тревожных детей может привести их к самым ужасным предположениям и, как следствие, к нервным срывам, неврозам, психосоматическим болезням. Ребенок, улавливая тревогу и напряжение, царящие в доме, и не понимая причин их и следствий, вбирает их в себя и живет с ними, становясь нервным, агрессивным, пугливым, больным.

Поэтому ко мне на прием чаще всего попадают именно те дети, которые не до конца что-то поняли или «прожили» про родительский развод. Сразу скажу, что затянувшийся, не свершившийся фактически развод для психики ребенка гораздо тяжелее, чем свершившийся, поскольку в значительной степени подвешивает ребенка в ситуации неопределенности, которая рождает плохо осознаваемую разлитую тревогу, на борьбу с которой у маленького человека уходит множество психических сил.

В этом смысле определенность, пусть и самая печальная, вызывающая у ребенка бурные эмоциональные реакции, значительно здоровее, поскольку позволяет прожить горе потери, принять изменения и начать жить дальше и развиваться.

Застревание взрослого в депрессии или тревоге сказывается не так деструктивно на его развитии (которое на определенном этапе уже завершено), тогда как долговременное застревание на тревоге малыша чревато задержками развития, поскольку пока ребенок разными способами (в том числе и невротическими) не обеспечит себе безопасность, его психическая энергия не будет направляться на развитие.

* * *

Это был потрясающе голубоглазый мальчишка! Такое открытое лицо, едва уловимая тревога в глазах, странная скованность движений. Его родители развелись уже полгода назад, разъехались, и в доме даже появился отчим. После чего у Него возобновился забытый было энурез, и появилась немотивированная агрессивность. Пока мы с мамой разговариваем о разводе, Он явно нервничает, ерзая на стуле. На мои немудреные вопросы отвечает охотно и старательно. Но когда я спрашиваю об ушедшем отце, Он отвечает, бросая на меня взгляды, полные недоумения. Я никак не могу понять, в чем дело, пока не догадываюсь впрямую спросить Его об этом. На что Он мне отвечает:

– Вы так спрашиваете о папе, как будто он никогда к нам не вернется.

– Знаешь, я понта так, что это дело решенное. Но чтобы не ошибиться, давай узнаем это у твоей мамы.

Мы «в четыре глаза» смотрим на маму, потупившую взор и, кажется, целую вечность подбирающую слова:

– Ты знаешь… он действительно не вернется… Мы всегда будем жить отдельно. Мы так решили.

На Его лице, как мне кажется, тут же отражаются, сменяя друг друга, страх, боль, растерянность, недоумение и что-то еще.

– Тебе, наверное, грустно услышать все то, что сказала мама? – пытаюсь я поддержать Его и одновременно справиться со своей тревогой.

– Ну, значит, не вернется, – отвечает Он с глубоким вздохом и как-то обмякает на стуле. Но только на минутку, потому что через мгновение Он уже бегает по комнате, явно пытаясь что-то найти.

– Что ты ищешь?

– У вас есть мяч? Я хочу поиграть в футбол.

– У меня, к сожалению, нет мяча.

– Тогда подойдет вот это! Он вытаскивает из кармана кошелек и, прежде чем мы с мамой успеваем изумиться, с силой пинает по нему, а потом еще и еще…

Мама кидается остановить Его, но я уговариваю ее не делать этого. Через пару минут Он выдыхается и садится возле нас уже совсем другим человеком: расслабленным, разгоряченным, улыбающимся.

Его симптомы к нему больше не возвращались.

«Поговорите с ребенком на его языке, – предлагаю я родителям. – Расскажите ему простыми словами все то, что происходит с вами, с вашей семьей. Пусть это будут простые, но правдивые слова. Хотя бы пара предложений: „Папа теперь не будет жить с нами, он будет жить в другом доме. Я, конечно, сильно из-за этого расстраиваюсь, мне очень больно и грустно. Но ты с ним сможешь видеться. Наша жизнь немного изменится из-за всего этого. Но потом мы все к этому привыкнем. И станем жить дальше. И у нас в жизни еще будет много хорошего“». Это как вариант, конечно.

Один из распространенных родительских мифов: «Мой ребенок никак не прореагировал на развод – значит, разлука с другим родителем никак не влияет на него».

Это, безусловно, иллюзия. Представьте себе, что мы будем чувствовать, если нас внезапно покинет самый любимый человек! Дети переживают не только развод родителей, они переживают свой собственный развод с одним из них. Они не подготовлены к тому, что их отношение к родителям может зависеть от чего-то еще, а не только от их обоюдной любви.

Один ребенок печален, у другого печаль перекрывается неспровоцированным гневом, третьего мучают укоры совести, четвертый просто перестает думать об отце из-за панического страха, что он может потерять и мать. У каждого эмоции выражаются по-своему, зачастую достаточно скрыто от окружающих. Ребенок неизбежно реагирует одной из таких форм, если он психически здоров и хоть сколько-нибудь любит ушедшего родителя.

Поэтому нашей задачей в психотерапии детей разводящихся родителей будет выявление и проживание всех чувств ребенка по поводу развода и его очевидно изменившейся жизни, принятие ребенком самого факта развода и экзистенциального факта перемены: все уже не будет как раньше. Его жизнь изменилась и изменилась необратимо. Принятие этого факта, как правило, сопровождается сначала «негативными» переживаниями: грустью, растерянностью, злостью. Но чуткость терапевта в сопровождении и проживании этих чувств помогает ребенку проявить и освободиться от многих «запретных» и «ужасных» чувств: злости и обиды на родителей, боли потери и ощущения собственной никчемности.

К сожалению, развод – это иногда единственно возможный выход. Я очень уважаю и восхищаюсь женщинами, решившимися на этот трудный шаг. И очень сопереживаю тем, кто не был инициатором развода, для кого это личная трагедия, шок.

Работа с родителями (особенно с мамами) зачастую совершенно необходима, поскольку тяжелое, как правило, состояние матери после развода серьезно сказывается на психике ребенка, а если мама свои негативные эмоции выплескивает не на друзей, знакомых, психотерапевтов, а на собственного малыша, то уверенность ребенка в том, что он скоро потеряет и ее, вырастает до масштабов внутреннего стихийного бедствия. Поэтому я еще раз напоминаю мамам: доверительный разговор с ребенком и постоянное напоминание ему о вашей любви могут значительно изменить ситуацию.

От уже выросших в разводе детей мне довелось услышать: «Самое страшное было быть сыном предателя». Так что совершенно очевидно: чем больше негативного говорят об ушедшем отце, тем хуже чувствует себя ребенок. Муж жене – не родственник, он всего лишь один из мужчин в ее жизни. И его былое присутствие не отражается в женщине как в зеркале. Ребенок же часто с удручающей неизбежностью всем своим существованием напоминает то, что так хочется забыть, и будто бы несет ответственность за не им когда-то сделанный выбор.

Организация встреч с другим родителем без негативных комментариев на его счет, адекватное внутреннее отношение к человеку, с которым пришлось расстаться, но который является самым родным человеком для ребенка, могут действительно помочь пережить развод не как травму его жизни, а как событие, принесшее ему определенный жизненный опыт.

Каждый родитель хочет, чтобы его ребенок рос счастливым. Кто-то дает своим детям самое лучшее образование, кто-то покупает самые дорогие игрушки, кто-то кормит пять раз в день самыми полезными продуктами, а для счастья ребенка просто необходима такая «малость», как счастливая мама. Просто счастливая мама.

Родительские ожидания…

От будущего

Сложнее всего для меня не тот тип родителя, которому по большому счету «все равно», как растет и развивается ребенок, а именно тот, которому не все равно. Более того, он знает, как тот должен расти и развиваться. И приходит ко мне, чтобы я помогла всунуть его ребенка в это «как». Хорошо еще, если родительское представление хоть немного соответствует реальным задачам развития ребенка, его реальным чаяниям и нуждам. Тогда мы все (я, родитель и ребенок) идем в одном направлении. Но очень часто получается, что наши пути изначально расходятся, и это меня самое сложное.

* * *

Она была совершенно очаровательна, Ее мама. Такая трогательная, симпатичная, она казалась такой хрупкой, даже беззащитной. Каким ошибочным оказалось первое впечатление!

– Я подготовила вопросы, которые хотела бы обсудить с вами, – сказала она на первой же нашей встрече.

– Да, конечно.

– Эти вопросы касаются моей дочери. Ей восемь лет, она учится в школе, и вроде бы она умная девочка… В общем, она очень несобранна, она долго делает уроки, постоянно отвлекается, и ей ни на что не хватает времени.

– Это так? – поворачиваюсь я к дочери, сидящей отрешенно и смиренно.

– Ну конечно, мама права, я долго делаю уроки, – отвечает Она с лицом провинившегося министра безжизненным «послушным» голосом.

– Что значит «долго» и как это отражается на ее учебе? – снова обращаюсь я к маме.

– Она может делать уроки несколько часов, а ведь она только во втором классе, что же будет, когда она пойдет в десятый? А у нее еще английский и музыка… Учится она, конечно, пока на «отлично», но что будет дальше… когда нагрузка в школе увеличится?

Мы долго говорили в тот раз, а я все смотрела на дочь, и мне не верилось в Ее смирение и послушный голос. И правильно не верилось!

Она оказалась совсем другой, когда мы остались одни. Рассказывая что-то из своей школьной жизни, Она постоянно двигалась по комнате, то взмахивая тоненькими ручками, то приседая, то кружась. И говорила, говорила без умолку. Сочиняла сказки, ставила мини-спектакли, распевала песни. Выходя из кабинета, Она повисала у меня на шее, не желая расставаться. Я давно не видела такого живого и явно одаренного ребенка! О чем я, конечно, сказала Ее маме.

Ее очаровательная, но строгая мама, к сожалению, совсем не разделяла моих восторгов и высказывала явную озабоченность тем, что мы медленно двигаемся. Занятия были платными, и ей хотелось быстрого и гарантированного результата.

– Вашей дочери нужен большой кусок детской жизни, где бы она могла заниматься просто тем, что ей нравится.

– Но ей нравится английский, и музыка тоже. Ей все это очень интересно!

– Может быть, но ей нужны свобода, движение, возможность кричать во весь голос, прыгать во весь опор. Она очень активная и деятельная…

Мы все равно расстались спустя еще пару занятий. Шли, видимо, в разные стороны. Так жаль. Мне они обе очень нравились… Так хотелось им помочь, особенно Ей, потрясающей восьмилетней девчушке…

Меня часто поражает, насколько родители живут «в будущем» по отношению к своим детям.

– Ему нужно усердно учиться, это же для его будущего!

– Она должна заниматься музыкой, ей в будущем это пригодится.

– Пусть продолжает ходить на тренировки – в будущем мне спасибо скажет.

– Каким же он вырастет в будущем, если сейчас не научится убирать свою кровать?

И так далее, бесчисленное будущее время. Но реальность такова, что их ребенок и все мы про: живаем нашу: жизнь именно в настоящем, и если быть пессимистичными реалистами, нашего будущего может вообще не случиться! Жизнь так непредсказуема! Стоит ли ради того, что еще совсем не гарантировано, отказываться от того, что уже происходит и чего совершенно невозможно избежать: от настоящего, которое уже здесь.

Ребенок живет уже сейчас. И именно сейчас, в ее 8 лет, в пятницу, в семь вечера ей очень хочется поиграть в куклы, она так устала от этой музыки, а еще в школе был трудный день – контрольная. Да, она уже второклассница и учится в музыкалке, но она еще совсем маленькая девочка, и ей хочется поиграть. Но ради того, чтобы в будущем ей это «пригодилось», ради того, чтобы в будущем из нее не выросла «безответственная клуша», ее желание, ее настоящее задвигается как незначительное или менее важное ради чего-то, о чем она не имеет пока никакого представления.

Родители никак не могут поверить, что в субъективности ребенка не существует дальнего будущего, а значит, и мотивации на то, чтобы что-то делать ради него. «Если ребенок что-то делает, то только ради чего-то настоящего. Может быть, ради вас. Чтобы порадовать вас или, наоборот, не огорчать. Из страха наказания. Из желания понравиться, быть хорошим (прямо сейчас) мальчиком. Либо просто потому, что ему это нравится, ему интересно, он хочет быть сильнее всех, умнее всех прямо сейчас и т. д. Но никак не ради будущего, которого для него пока просто нет», – говорю я родителям.

Но они не очень верят мне, поскольку они-то, в силу своей тревоги за детей, живут будущим очень активно. И конечно же, это важно! Но не за счет полного истребления настоящего! Я согласна, что каждый раз находить «консенсус» между важностью будущего и важностью настоящего – действительно непросто. Но без этого есть риск лишить своего ребенка огромной и очень важной части его жизни – детства, которое уже никогда, никто и ни при каких обстоятельствах ему не возместит и не устроит.

* * *

Она уже давно выросла, стала взрослой, умной, успешной. Посещает всякие психологические семинары. На каком-то из них Ей и всем вокруг предложили погрузиться в свое детство и вспомнить что-то, что было приятным и важным для них тогда, в детской жизни.

Голос ведущего так низок и мягок и звучит уверенностью, говорящей о том, что такое воспоминание детства непременно должно быть у каждого. Перед Ней проплывают картинки из прошлого: учеба, музыкалка, детский лагерь, вечно ноющая младшая сестра, родители, сидящие по вечерам у телевизора. Никак не находится чего-то такого, особенного. «Ну может, и не должно быть», – думает Она, с робкой надеждой открывая глаза.

Вокруг начинают звучать истории, одна другой проще и трогательнее одновременно.

– Я помню, как нас с мамой в лесу застал сильный дождь, и мы бежали так быстро и были такие мокрые, так смеялись и были так вместе тогда, так рядом…

– Мы с родителями пошли в поход, и отец разбудил меня еще до рассвета, и мы пошли рыбачить. Сидели с ним в лодке и молчали над удочками, как два взрослые очень занятых человека…

– Мне подарили барабан… Это было так неожиданно, я был даже не то чтобы рад…

– Мой отец как-то провел со мной целый день, мы гуляли по городу, ходили в кино, ели мороженое, просто были вместе…

Когда до Нее доходит очередь, Она расстается с последней надеждой хоть что-нибудь вспомнить и отвечает, пытаясь казаться бодрой:

– Я не помню ничего такого. Но ведь это ничего… Я просто не помню. Я вообще плохо помню прошлое… Это ужасно… это грустно, я ничего не помню, в моем детстве нет ничего, что было бы приятно вспомнить… – заливается Она неожиданными для Нее самой слезами.

Оказывается, рецепт относительно прост: важно лишь помнить, что у ребенка должно быть детство, просто положено ему по «разнарядке». А в детстве точно есть много места самым разным желаниям, иногда кажущимся взрослым совсем дурацкими.

Дети по своей природе очень здоровы. Они умеют желать, они часто чего-нибудь хотят и, как правило, умеют добиваться исполнения этих желаний. Взрослым это не всегда нравится, потому что не все детские желания взрослые считают «хорошими» или «правильными».

Как же быть, как отделить «хорошие» желания от «плохих»? Все дело, как мне кажется, в том, чтобы отделить желания от потребностей. Потребности не бывают «плохими», а желания могут быть разными.

Если ребенок идет и просит «мороженку», буквально весь изнылся уже, то может быть, что:

– он очень голоден (и это потребность в еде);

– ему очень жарко (и это потребность в терморегуляции и поддержании основных функций организма);

– он очень устал и хочет отдохнуть (также физиологическая потребность);

– ему скучно, потому что мама все время разговаривает с подругой (потребность во внимании) и т. д.

И тогда, если его взять на руки и спросить: «Тебе скучно? Ты хочешь быть со мной?» (или что-то еще), то вопрос о «мороженке» может отпасть сам собой.

Иногда «угадать», что именно на самом деле нужно ребенку, бывает непросто, но ведь в большинстве случаев можно просто спросить: «Ты устал?», «Ты соскучился?», «Ты боишься меня отпускать?», и тогда многое станет гораздо более понятным, и наконец произойдет эта встреча: ребенка и взрослого в их настоящем.

От настоящего

Меня просто потрясло, когда я все чаще стала сталкиваться с тем, что родительские ожидания от будущего логически так мало соприкасаются с ожиданиями от настоящего.

– Он должен быть самостоятельным, – говорят они, при этом все, что только возможно, делая за него.

– Он должен быть смелым и уметь защищать себя, – провозглашают они, запрещая ему драться на переменах в школе.

– Я хочу, чтобы он, когда вырастет, был счастливым, – наивно надеются они, с раннего детства определяя за него, чего он хочет.

И так далее: «я хочу, чтобы он был лидером», командуя им везде и во всем; «чтобы был умным», впихивая в него собственноручно решенные и разжеванные задачи; «чтобы был творческим и успешным», обложив его строгими инструкциями и правилами жизни.

Просто удивительно, насколько сложные задачи иногда стоят перед ребенком, желающим вырасти тем, кем хотят его видеть родители. И часть из них действительно желают и очень стараются, но все равно не соответствуют родительским опаданиям. Они еще не выросли, пока еще растут, но все равно не соответствуют на каждом маленьком этапе своей жизни. Может ли ребенок, каждый день получая такой «сертификат несоответствия», стать успешным и счастливым? Очень сомневаюсь. Есть родитель, который не хотел бы успеха и счастья своего ребенка? Тоже вряд ли таких много. Поэтому много боли, много разочарования, непонимания, переживаний, неврозов.

Я иногда даю родителям задание: написать пять качеств, которые они хотели бы «вырастить» в своем ребенке. Хоть бы один написал: «пусть будет, какой будет, такой, каков он есть» (ведь совершенно очевидно, что в нем уже есть какие-то пять качеств и наверняка не самые худшие)! Родителям важно что-то «вырастить», направленно повлиять на этот процесс, причем повлиять, исходя из своих взрослых представлений.

Как-то меня совершенно потрясли подростки одной из моих групп, написавшие в очередном задании фразу: «Родители – это люди, мечтающие вырастить из нас себе подобных». И мне кажется, это очень похоже на правду. Даже те, которые изо всех сил стараются все делать «от противного»: «я не смог заниматься балетом, а ты будешь, я был несчастен в бедности, ты будешь богатым» и т. д. – даже они скорее всего «вырастят» еще одну неудавшуюся балерину, еще одного несчастного богача.

И потому я уверена, что есть только один (не гарантированный, но все же более верный) «рецепт»: хочешь, чтобы твой ребенок был счастливым, будь таким сам!

Дети пропускают мимо ушей все глубокомысленные родительские наставления и действительно чаще всего живут так, как жили их родители или один из них. Они впитывают модель их жизни, как губка, и только заложенная природой мудрость помогает им не сделаться точной родительской копией.

Родитель – это трудная меня роль. Наверное, я многого в ней до конца не понимаю, возможно, поэтому мне так хочется даже около своего ребенка оставаться просто человеком, который: живет рядом, любит своего близкого и дает ему расти.

«Насколько вы готовы поменяться, прежде чем изменится ваш ребенок?» – этот вопрос следовало бы мне задавать почти на каждой первой встрече. Но я не задаю, может, потому что вижу, что не готовы, или потому, что часто просто их боюсь и не до конца понимаю, или потому, что прячусь за представление о том, что я не семейный, а прежде всего детский психотерапевт.

Заключение контракта

Но даже как детскому психотерапевту мне не избежать заключения психотерапевтического контракта. Говорю «Не избежать», потому что контракт – не самая моя любимая часть в психотерапии. Почему – даже до конца не знаю. Наверное, потому, что контракт – это про обязательства, про ответственность, про границы и рамки. А у меня с этим в свое время были сложности.

Поначалу, беря ребенка на психотерапию (чаще всего это было всего лишь полчаса в неделю), я как будто вменяла себе в обязанность вылечить его непременно и именно от того, что «заказал» мне его родитель. Надо ли объяснять, что на этом пути меня постигло много разочарований?

Во-первых, иногда детям вовсе «не выгодно» было вылечиваться от чего бы то ни было.

Во-вторых, дети не всегда «хотели» вылечиваться именно от того, что родитель ставил как задачу.

В-третьих, иногда получая что-то важное в моем кабинете и попадая в родную среду, дети получали там нечто противоположное, и тем самым моя психотерапия сходила на «нет».

Все это вызывало у меня приступы грусти, разочарования, даже отчаяния. Я переставала верить в себя и в психотерапию. Пока, опять же изучая гештальт как подход, не пришла к пониманию важности контракта. «Пришла», пожалуй, громко сказано. Прихожу. Это пока процесс, который я прохожу с каждым своим клиентом. И конечно, у меня нет рецепта под названием «Как заключать контракт». Есть только позиции и основания, от которых я могу отталкиваться, на которые могу опираться.

Одно из этих оснований называется разделение ответственности.

Разделение ответственности

Гештальт, описывающий взрослый контракт, предлагал разделять ответственность поровну: 50 % на 50 %. Я отвечаю за процесс, за то, чтобы быть здесь с клиентом со всем багажом моих знаний, профессиональных умений и человеческого внимания. Ты, как клиент, отвечаешь за то, чтобы быть здесь, быть открытым процессу психотерапии и изменениям. Это, конечно, сильно облегчало мне терапевтическую жизнь, поскольку избавляло от излишней ответственности, которой я норовила всегда взять на себя побольше.

В ситуации, когда ребенка приводит родитель, который сам зачастую совершенно не участвует в процессе психотерапии, многое, мне казалось, должно быть по-другому. Но тем не менее, как выяснилось, есть много похожего. Я так же отвечаю за все вышеперечисленное, а родители отвечают за то:

– чтобы приводить ребенка на психотерапию раз в неделю (что многие из них в условиях бесплатной помощи делают далеко не всегда);

– чтобы сформулировать запрос, который мы могли бы обсудить и «сверить» с запросом ребенка;

– чтобы быть готовыми к изменениям, которые могут произойти с ребенком (что тоже не всегда происходит);

– чтобы самим быть готовыми к собственным изменениям (что происходит еще реже);

– чтобы идти со мной в одном направлении или отказаться от него.


В условии: государственного детского центра, относящегося к министерству образования и, как многое в нашей системе образования, почему-то являющегося скорее родительско-центрированным (то есть самыми ценными всегда были и есть родительские пожелания, родительские представления, их чувства, претензии и потенциальные жалобы), нам приходится непросто в отстаивании своих прав и разделении ответственности. Очень часто родители приносят нам ребенка как «бандерольку», которую собираются забрать через полчаса с улучшенным качеством внутри. Причем в чем именно внутреннее качество должно улучшиться, не всегда готовы сформулировать. Дома же они с этой «бандеролькой» могут делать все, что им вздумается, опять приносить нам ее даже не через неделю, а через месяц, к примеру, и при этом ожидать и требовать от нас результата по улучшению качества содержимого. Я немного утрирую, конечно, но у некоторых родителей зачастую это выглядит именно так.

Пришлось неоднократно обращаться к администрации, чтобы ситуация хоть как-то изменилась. Мы составили родительские обязательства, которые были вывешены в психологическом блоке и к которым мы могли апеллировать.

Это не значит, что мне всегда удается отдать родителям их ответственность. Были, конечно, случаи, когда я брала на себя больше. Хорошо это или плохо – но так было. Родители, сами имеющие психиатрические диагнозы или находящиеся в тяжелом психологическом состоянии, родители, сильно пьющие или страдающие алкоголизмом, родители – жители «социального дна». С этими категориями приходится работать, просто делая их детей все, что ты можешь, не ожидая ни поддержки, ни совместности в решении задачи. Потому что такой ребенок, как правило, очень сильно нуждается в психологической помощи и отказать ему в ней совершенно невозможно. И даже та малость, что удается ему устроить, часто оказывается него жизненно важной хотя бы на какой-то момент.

Ответственность же ребенка я вижу в том, чтобы быть здесь, хотеть быть здесь и быть собой, таким, какой ты есть в данный момент. С этой частью контракта проблемы обычно случаются редко. Если ребенок не верит мне, я ему не нравлюсь или ему просто не хочется ходить к психологу, то он просто перестает ходить или уходит тут же, как только почувствует, что все происходящее ему сильно не нравится (такое хоть и редко, но все же случалось). У более старших детей с какого-то момента появляется ответственность за то, как они используют отведенное им время и мое присутствие для того, чтобы сделать свою жизнь лучше.

Родительский запрос

Когда родители в первый раз появляются в кабинете нашего государственного центра, мы им даем анкету, где, помимо прочих, есть вопросы: «Что вас беспокоит в собственном ребенке?», «Что вы хотели бы изменить?». Меня не перестает поражать то, что именно эти графы чаще всего остаются незаполненными. Иногда родители не могут сформулировать, что беспокоит их больше всего, иногда они сами, как дети, отвечают мне: «Нас послал невропатолог (завуч школы, инспектор по делам несовершеннолетних, логопед и т. д.)», иногда (как ни странно) они не хотят озвучивать запрос, надеясь, что я каким-то волшебным образом «вылечу» их ребенка неизвестно от чего.

* * *

Они появились у меня на консультации парой. Одногодки, второклашки, не брат и сестра, просто соседи, приятели. По словам мам, их к психологу послала директор школы, которую «почему-то» беспокоит поведение детей и отсутствие желания учиться. Надо сказать, я не питаю особого расположения к нашей школьной системе ввиду того, что наши задачи в отношении детей часто бывают противоположными. Но именно с этим директором через полчаса я согласилась на все сто процентов.

Эти двое потрясли меня своей гиперактивностью и полным отсутствием границ. За полчаса мой кабинет был совершенно разгромлен, не осталось ни одной игрушки или вещи (включая вещи на моем столе), которые бы не поменяли своего расположения (будучи закинутыми в какие-то очень дальние углы), и все это при полной невозмутимости их мам. В этом шуме и гаме я пыталась определить уровень развития, который оказался значительно ниже возрастной нормы, и по большому счету их действительно, после полутора лет обучения в школе, стоило отправить снова в детский сад, так как учиться они не хотели и не собирались.

Я высказала мамам свои наблюдения и решила узнать, что же все-таки беспокоит лично их, потому что в анкете в соответствующих графах стоял прочерк.

– Ничего. Нас все устраивает, – сказали они мне чуть ли не хором, – вот только бы из школы не выгнали.

– Но для этого надо заниматься с детьми, восстанавливать пробелы в их развитии или отдать их снова в детский сад, чтобы они доиграли там то, что еще не доиграли, и усвоили бы кое-что про рамки и правила.

– Да не надо нам этого. Вы нам дайте справку, чтобы детей из школы не выгнали! – перекрикивали они шум, устроенный детьми.

– Я не даю справок, я помогаю тем, кто хочет, чтобы ему помогли. Когда вы надумаете, в чем, собственно, я могу помочь вам и вашим детям, тогда и приходите.

Я даже не стала просить этих детей прибраться в моем кабинете, я предпочла сделать это сама в тишине, так и не найдя каких-то мелочей.

В принципе, конечно, такая история скорее редкость. Как правило, родителей много что не устраивает в собственных детях.

Одна родительница била (!) свою восьмилетнюю дочь за тройки по русскому, хотя сама заполнила анкету с чудовищными ошибками; другая написала, что хочет вырастить из сына настоящего человека, а кто же он такой – «настоящий человек», так и не смогла мне рассказать; еще одна хотела, чтобы сын поступил в институт, а у него пограничная стадия олигофрении… Запросы, запросы. Они хотят как лучше. «Как лучше» для кого?

* * *

– Он постоянно всем противоречит и на все имеет свое мнение!

– А вы хотите, чтобы он имел ваше?

– Но ему всего пять!

– А с какого возраста ему можно будет иметь свое мнение?

– Он не хочет ходить в этот детский сад, в прошлый ходил как миленький, а в этот не хочет!

– ?

– Ну, говорит, что тут воспитательницы злые и дети его все время обижают.

– А вы бы сами захотели ходить туда, где вас обижают?

– Он почти совсем ничего не ест, а он такой худой, ему надо есть. Он отказывается от той еды, что я ему готовлю.

– Что, совсем ничего не ест?

– Ну, ест только то, что ему нравится: йогурт по утрам, бананы любит, картошку, сладкое.

– Вы хотите, чтобы я что-то сделала с ним, от чего бы он стал есть то, что ему совсем не нравится?

– Почему он любит только этого отца-пьяницу? Он не должен его любить. Он должен любить меня, я ему все отдала, все для него делаю.

– Вы думаете, что я могу его заставить кого-то любить только потому, что он должен?

И так далее, бесконечно число запросов сделать то, что иногда совершенно не в моих силах, не соответствует моим принципам и взглядам на ребенка, просто противоречит здравому смыслу. Вы думаете, я всегда спорю, настаиваю, довожу запросы до взаимной ясности? Нет, к сожалению. Очень часто, когда я понимаю, что мои душевные затраты все уйдут на попытки пробиться через родительскую стену, я отказываюсь от них. Просто делаю то, что в результате, мне кажется, нужно ребенку, а не его родителю. Просто внимательно присматриваюсь и иду за ним – за тем, кто лучше знает, что ему нужно.

Системные семейные терапевты будут мне возражать и говорить, что я не принимаю во внимание систему и это неправильно. Возможно. Но я не семейный терапевт и могу делать только то, что могу. Всем мамам и папам предоставляется возможность получения собственной терапии. Редко кто использует эту возможность. А я могу помочь только тем, кто хочет, чтобы ему помогли.

Запрос ребенка

Всегда ли дети хотят, чтобы им помогли? Конечно, не всегда. Они в отличие от взрослых в гораздо меньшей степени стремятся что-то переделать в себе или в ком-то другом. Надо сказать, что по большей части они приходят сюда не потому, что хотят что-то изменить в себе, а потому, что «мама сказала, что нужно ПОЙТИ».

Конечно, на первой консультации до детского запроса можно и не добраться, ребенок часто соглашается с маминым запросом или просто противоречит ему, не выдвигая при этом свой собственный. И это понятно, вовсе даже не потому, что они дети и им сложнее понять, а просто потому, что обнаружить загвоздку в другом гораздо проще, чем в самом себе. И вообще гораздо проще иметь дело с чужими «неполадками», чем со своими собственными.

На детей это также распространяется.

– Это они все виноваты, что меня все время выгоняют из класса!

– Эта учительница все время орет на меня, поэтому я не могу сосредоточиться.

– Она все время отбирает мои игрушки, поэтому я ее и луплю.

Но при этом дети, как мне кажется, все равно ближе к своей субъективности, чем взрослые. Чаще всего до определенного возраста ребенок не способен грамотно сформулировать свой запрос. Но тем не менее зачастую он все равно в большем контакте со своим не до конца осознанным запросом, чем взрослый со своим четко сформулированным.

Опыт недирективной игровой терапии показывает, что ребенок, при наличии особого пространства и особых принимающих отношений, способен выделять и удовлетворять свою насущную потребность адекватно и эффективно, следовательно, для того, чтобы удовлетворить некий неизвестный детский запрос, необходимо организовать такое пространство и создать такие отношения. Во взрослой психотерапии много похожего: даже изначально хорошо сформулированный запрос может сильно измениться при воссоздании этих условий: пространства и отношений. Таким образом, путешествие к истинному детскому запросу и будет само по себе терапией (как мне кажется, и в любой другой терапии).

Родительский и детский запросы. Они часто действительно не совпадают: она хочет все больше его контролировать, он – освободиться от ее контроля; они хотят, чтобы он учился, а он хочет гулять; она хочет, чтобы он больше ел, а он хочет ее внимания и любви. Иногда получается, иногда трудно, иногда невозможно это совместить. И зачастую все, что я могу, – это организовать ребенку получение некоего нового опыта по поводу его запроса, по сравнению с тем, что был у него раньше. И когда у него появляются два опыта вместо одного, это значительно расширяет его возможности, дает ему еще один способ жить.

Время

Время – это то, что задает рамки в любой терапии, а в детской особенно. Потому что границы и правила – это те категории, в осознании которых живет любой ребенок, это то, что начинает интенсивно входить в его жизнь и определять его взаимодействие с окружающим миром.

Иногда бывает, что еще в совсем юном возрасте границы заданы настолько жестко, что это вызывает у ребенка невроз, в значительной степени влияющий на его развитие и жизнь. Но часто случается и так, что по каким-то причинам (семейным или вследствие влияния патологии) у ребенка нарушено восприятие границ. Он их не воспринимает, не чувствует, не ощущает. Это тоже влечет за собой проблемы. Такой ребенок, как правило, двигательно расторможен, его внимание не способно сфокусироваться, он может выглядеть тревожным или слишком активным, или проявлять немотивированную агрессию.

С такими детьми установление и выдерживание временных рамок становится очень важным моментом контракта и терапии. В моей практике, конечно, случалось, что дети намеревались покинуть мой кабинет раньше, чем закончится отведенное на терапию время, но, как правило, детям не хочется уходить, и приходится быть готовой встретиться с их слезами, с их гневом, с их манипуляциями по этому поводу. Часто даже врывающийся в кабинет другой ребенок, чье время уже подошло, не может для кого-то из них служить доказательством того, что его время уже закончилось.

Чтобы окончание встречи для ребенка не было таким внезапным (ведь маленькие дети обычно не носят часов на руке), можно всего лишь пару раз за несколько минут до окончания оповестить о том, сколько времени осталось в его распоряжении. Не все дети с самого начала хорошо понимают, сколько это – «пять минут». Тем не менее подобное оповещение становится для них ясным сигналом к тому, что скоро закончится что-то одно и начнется что-то другое. Как бы то ни было, необходимость жесткого и твердого удерживания рамок времени встречи определяется мной каждый раз заново.

Невозможно, как мне кажется, иметь некий типовой, некий «оптимальный» контракт, который подходил бы каждому моему клиенту. Поэтому и условия, в том числе рамки и правила, определяются каждый раз заново. Ирвин Ялом писал об изобретении языка для каждого своего клиента, что уж говорить о контракте, который даже юристы часто делают весьма индивидуальным.

* * *

Он как раз был из тех, кто сильно тревожился о рамках и правшах. Такой щуплый, что даже худым Его не назовешь, малюсенький, прямо исчезающий какой-то, несмотря на уже почти пять своих лет. Мы с Ним были знакомы давно (года два), в пределах его жизни – почти вечность. Его бабушка считала очень важным воспитать из Него «правильного» мальчика, куда входили как обязательная программа «здравствуйте» на входе и «спасибо, до свидания» на выходе. Если Он сказал только «до свидания», то это не засчитывалось, и Он всегда бывал возвращен к дверям моего кабинета с целью громко сказать «спасибо». Я даже как-то была вежливо отчитана бабушкой за то, что на Его «здравствуйте», отвечала «привет». После чего Он стал говорить «привет» другим взрослым людям, а это неправильно, невоспитанно.

Я радовалась, когда в моем кабинете Он называл меня на ты, с облегчением воспринимала проявления Его давно сдерживаемой агрессии и считала большим продвижением в терапии, когда Он вдруг начинал озорничать.

Он вообще был достаточно тревожным ребенком, но про рамки тревожился особенно. Обычно после какой-то только что законченной игры Он делал очень серьезное лицо, сдвигая малюсенькие бровки к самой переносице, скрещивал руки на груди и очень деловитым голосом, спускаясь в самые басы, провозглашал:

– Ну что, сколько у нас времени осталось? Что еще успеем сделать?

То ли меня копировал, то ли своего деда, непонятно, возможно, просто считал, что обсуждение дальнейших планов – дело: жутко серьезное и тут не до глупостей. По мере приближения к окончанию встречи Его беспокойство по поводу «успеть что-либо сделать» все возрастало, и в результате Он был готов уже рвануть с низкого старта, когда до конца оставалось еще по крайней мере минуты три-четыре.

Как-то раз я решила, что именно это занятие мы посвятим Его «желанию успеть». Когда повторился традиционный вопрос вместе с процедурой сдвигания бровей, я попросила определить, что же Ему точно хотелось сегодня успеть. Он сказал:

– Поиграть в машинки.

– Хорошо, давай играть в машинки!

– А мы успеем?

– Сегодня мы можем потратить столько времени, сколько тебе будет нужно, чтобы поиграть в машинки.

– А сколько?

– А сколько тебе нужно?

– Я не знаю.

– И я не знаю, давай начнем играть, а там посмотрим.

Мы начали играть. Минут через пять, напряженно:

– Что, мое время закончилось?

– Еще нет, а ты что, наигрался в машинки?

– Не-а.

Играем дальше. Увлеченно сбивая мой милицейский вертолет своей серенькой машинкой, Он вдруг внезапно увядает и спрашивает:

– Ну что, мне уже пора, да?

– Ты хочешь уйти?

– Не-а.

– Но ты все время спрашиваешь, не пора ли тебе.

– Я думаю, что мне нужно всегда уходить вовремя.

– Почему?

– Так бабушка говорит.

– А ты сам как думаешь?

– А я думаю, что тогда я опоздаю на лепку.

– И что будет, если ты опоздаешь?

– … (Молчание.)

– Вероятно, случится что-то ужасное…

– Да нет в общем-то… Бабушка будет ругаться, но она все равно вечно ругается…

– Хочешь, мы проведем с тобой такой опыт. Ты опоздаешь на лепку на три или пять минут и узнаешь, что тогда случится. Если бабушка будет ругаться, я ей объясню, что у нас с тобой был важный эксперимент.

– Давай! Я опоздаю сегодня на три минуты!

Мы стали играть дальше, заглянувшей точно вовремя бабушке я молча показала на пальцах три минуты. Играл Он гораздо увлеченнее и энергичнее, чем обычно, и через три минуты после окончания я отпустила Его.

– Ну что было на лепке? – спросила я Его, когда мы встретились через неделю. – Помнишь про наш опыт с опозданием?

– Да ничего не было, никто и не заметил, – рассеянно пробормотал Он, рассматривая новую игру.

– Тебе понравилось опаздывать?

– Не-а, но если очень хочется поиграть, тогда, наверное, можно. С тех пор сцена со сдвиганием бровей, сколь потешная, столь и грустная, больше не повторялась, Он значительно спокойнее стал относиться к тому, что наша игра скоро закончится.

Так что рамки и правила зачастую – это не только и не столько условия контракта, сколько одна из тем психотерапии.

Деньги

Вопрос о деньгах всегда был для меня одним из самых сложных. Но несколько лет проработав в организации, где ни мои маленькие клиенты, ни их родители не платили за свои посещения, я стала понимать важность оплаты за психологическую помощь, как для заключения контракта, так и для эффективности самой психотерапии.

Бесплатно приходящие ко мне родители большую часть ответственности за изменения в них самих и в ребенке возлагали на меня. Они приходили ко мне как к врачу в поликлинике: «У него что-то с горлом, пропишите полоскание». Но психотерапевтическое взаимодействие в значительной мере отличается от врачебного именно этим. Врач берет на себя гораздо большую ответственность, от клиента требуется только следовать его предписаниям. В моем же случае родители не только зачастую норовили взвалить на меня всю ответственность за проблемы их ребенка, но порой даже не сильно стремились следовать «моим предписаниям», когда я объясняла им те или иные нюансы в развитии и жизни их ребенка. И отсутствие платы за посещение психолога уж тем более не сказывалось положительно на их мотивации к изменениям.

Работая на платной основе в центре «Здесь и Теперь», я была поражена тем, насколько оплата родителями детской психотерапии повышала их мотивацию и, что самое удивительное, повышала и мотивацию их ребенка, который формально не платил за нее. Что-то важное происходило в самой системе взаимоотношений, раз ребенок каким-то образом чувствовал, что во всем этом есть и его ответственность.

Мне очень нравилась идея одной из детских психоаналитиков, которая просила всех своих маленьких клиентов каждый раз приносить камушек, как плату за психотерапию. Это была ответственность ребенка не забыть про него, найти его, не забыть отдать. В этом было много символичного, что, безусловно, работало на повышение эффективности психотерапии.

Отступая от психотерапевтического аспекта и впадая в «ересь» другого взгляда, я думаю, что оплата за психотерапию – это своего рода обмен энергией. Я вкладываю свои силы, ум, знания, душу, энергию в этот процесс, и очень важно, чтобы тот, кому я так много отдала, тоже отдал мне что-то. Что-то важное для него. Потому что после того, как он отдает, у него освобождается место, чтобы принять. Возможно, именно таким образом энергия начинает течь, циркулировать, а не застаиваться в одном месте – у клиента. Иначе существует риск обесточивания психотерапевта и инфантилизации клиента, который перестает делать терапию терапией.

Мне было очень трудно начинать брать деньги со своих клиентов. Во-первых, было непонятно, сколько стоит моя работа. Во-вторых, казалось, что если ты берешь деньги, то должен делать что-то особенное, что-то очень эффективное, ты непременно должен достичь результата: сделать здоровым ребенка и счастливым родителя. И я даже пыталась делать что-то особенное, и результат был… никаким. Это быстро привело меня к пониманию, что единственный путь в платной терапии – это делать абсолютно то же самое, что я делала в бесплатной.

Потому что, будучи с детьми, за которых никто не платил, я все равно работала на 100 % моих знаний и возможностей, и это было эффективно еще и потому, что я не старалась сделать что-то особенное, что могло не иметь отношения к насущным нуждам конкретного ребенка.

Мне стоило больших трудов понять, что я беру деньги не за результат работы, а в какой-то мере за ее процесс. Потому что результат – это то, что я не могу гарантировать, он зависит не только от меня, на него влияет много разных факторов, в том числе: внутренняя субъективность самого ребенка, особенности его развития, его мотивация, семейная обстановка и вся макросистема его внешних отношений, замотивированность его родителей и т. д. Поэтому результат (исчезновение симптома, например) не есть предсказуемая данность, зависящая только от моих умений и моего профессионализма.

Процесс же зависит от меня в гораздо большей степени (хотя опять же не на все сто процентов). За то, что происходит на нашей встрече, мы отвечаем с ребенком вместе (при отсутствии там родителей), и то, как она будет организована, что будет происходить между нами и с нами, в большой степени определяем мы же. На нас, находящихся в нашем процессе, уже меньше влияют замотивированность родителя, макро- и микросистемы и т. д., все те переменные, которые не имеют отношения к происходящему прямо в моем кабинете.

Не могу не рассказать небольшую историю.

* * *

Ей было четыре, и Она была аутисткой с достаточно тяжелыми нарушениями. Я уже писала про Нее в одной из своих историй. Та девчонка с туфлями, помните?

Так вот, у нас ушло больше года на то, чтобы Она стала замечать меня в кабинете, чтобы стала подпускать к себе, разрешать себя обнимать, соглашаться на исследование чего-то нового для Нее, а не пребывать только в своей тревоге и стереотипии.

И вот как-то раз я слышу вопли возле моего кабинета. Это Она! Я всегда узнаю Ее по голосу, несмотря на то что Она не разговаривает. Ее привела бабушка и гневно впихнула в мой кабинет.

Меня сильно расстроило не то, что рыдания продолжались несколько весьма долгих минут, а то, что Она теперь не подпускала меня к себе. Вжималась в угол, прикрывая маленькими ладошками такую же маленькую попу. Я Ей что-то говорила, пыталась утешить, но как только я вставала со стула и хотела приблизиться, Она начинала рыдать еще сильнее. Я села в самый дальний от Нее угол кабинета, и так мы провели почти все занятие. Обе в разных углах: я сижу, то молчу, то разговариваю с Ней, Она рыдает, держась за попу.

Она перестала рыдать только минут через двадцать, схватила любимые, рядом лежащие туфли и принялась, не выходя из угла и зорко присматривая за мной, стучать ими, чтобы успокоиться.

Когда я вышла, спросила у бабушки, что же случилось, бабушка, уже тоже успокоившись, достаточно безмятежно мне ответила:

– Вывела она меня из себя по дороге сюда совершенно, вот я и врезала-то по заднице ей как следует.

Я ее очень понимала, ее внучка – больной ребенок. Я остаюсь выжатой как лимон всего лишь после получасового нашего занятия, а они с матерью с Ней 24 часа в сутки семь дней в неделю. Это колоссальный труд и напряжение, которое нам с вами даже трудно себе представить.

Но вся беда в том, что негативный опыт у аутичных детей в отличие от здоровых закрепляется очень сильно и очень надолго, а особенно опыт, касающийся контактов с людьми и нарушения собственной безопасности.

Нам с Ней потребовалось почти полгода, чтобы восстановить то, что было утрачено после этого случая, но какой-то едва уловимый уровень доверия и близости так и не восстановился. Наши отношения по каким-то не зависящим от меня причинам так никогда и не стали прежними.

Это, к сожалению, не единичный случай. Мы проводим с ребенком, нашим клиентом, полчаса – час в неделю. Во сколько раз больше проводят с ним все остальное время не менее влиятельные (если не более) люди: родители, бабушки, учителя, ровесники, тренеры?.. Что происходит с ним за нашими стенами, мы не можем знать и не можем целенаправленно влиять на это. Мы можем лишь дать ребенку чуть больше возможностей, чем у него было раньше, справляться со всем тем, что происходит в его жизни. И это предоставление возможностей и есть для меня психотерапия, процесс, за который я беру деньги.

Методы

Я не буду описывать те методики, которыми иногда пользуюсь в своей работе, поскольку в них мало нового, почти все они были взяты мной из книжек и из тех обучающих и практических программ, что я посещала, лишь совсем небольшое количество из них я придумала или переделала под себя сама. Я не создала ничего концептуально нового в детской психотерапии, и не об этом моя книга. Она о жизни детского психотерапевта, моей жизни. И пишу я об этой жизни вовсе не для того, чтобы кто-то равнялся на нее или воспринимал то, что я пишу, как некую непреложную истину, готовую к употреблению. Я пишу ее с одной целью: показать, что детская психотерапия – это интересно. Это было и остается интересным для меня, надеюсь, что какой-то свой интерес найдете и вы, если не в детской психотерапии, то хотя бы в тех историях, что звучат здесь.

Я не буду описывать методики еще и потому, что, отдельно взятые без какого-то важного основания внутри, без какой-то, не побоюсь этого слова, теоретической опоры, без ясно сформированной мотивации психотерапевта, они применяются весьма специфично и часто не достигают ожидаемого эффекта.

Посему я хочу немного рассказать о методах, которые значительно шире и сами по себе могут являться той самой опорой, на которой уже можно легко создавать и проверять любые методики. Любой из этих методов был создан целой школой, группой авторов, работавших над ними как концептуально, так и практически. По каждому из них написано немало совершенно замечательных книг и проводится немало практических курсов. Все, что я расскажу об этих методах, будет лишь моим практическим опытом и моим видением применения этих методов к детской психотерапии, и ничем более. Я вполне допускаю, что это видение может оказаться сколь очевидным меня, столь и спорным кого-то другого.

Тем, кто не занимается психотерапией, эти главы могут показаться вообще неинтересными, и вы можете легко их пропустить – вы ничего не потеряете.

Недирективная игровая терапия

Это, по сути, было то, с чего начиналась для меня детская психотерапия. Она начиналась с Г. Л. Лэндрета. Прочитав его книгу «Игровая терапия: искусство отношений», я поняла, что смогу быть детским психотерапевтом, поскольку он озвучил мои смутные предчувствия того, какой должна быть детская психотерапия. И те основания, которые были изложены в этой книге ясно и просто, стали моими, поскольку, по сути, и были моими ранее. Но подтвержденные чьим-то продолжительным и положительным опытом, стали для меня теоретическим и практическим основанием.

Вера Лэндрета в природную мудрость ребенка и в его стремление расти и развиваться позволила создать метод недирективной игровой психотерапии, в котором ребенок занимался тем, чем обычно занимаются дети, – игрой. И в процессе этой специально организованной игры ребенок начинал «выздоравливать», взрослеть, становиться умнее, сильнее, счастливее. Специальная организация заключалась в том, чтобы ничего специально не организовывать. Ребенок сам выбирает, чем он будет заниматься, как играть, с кем и с чем. Задача взрослого: минимальным образом воздействовать именно на процесс организации и направления ребенка.

Это не так легко, как вам кажется! Многие взрослые очень быстро и «накрепко» привыкают к тому, чтобы направлять людей, оценивать их, воздействовать на них, осуществлять за них выбор. Эти желания входят в жизнь взрослых, проникая в мысли, чувства, в их речь и жизненные установки. И психотерапевту, работающему в недирективной психотерапии, приходится специально обучаться не только новому видению мира, но и новым навыкам в своем поведении и речи.

Что дает такая терапия ребенку:

– она позволяет выявить и актуализировать его внутренние ресурсы;

– лишенный управления извне, ребенок начинает лучше и эффективнее управлять своими внутренними процессами самостоятельно;

– он получает возможность соприкасаться со своей субъективностью больше, чем с чужими представлениями о собственной объективности.

А поскольку, как мне кажется, детская субъективная реальность (да и взрослая тоже) не может быть ни плохой, ни хорошей, обращение к ней является само по себе очень терапевтичным. И та единственная организация процесса в недирективной психотерапии, что имеет место быть, – это организация поддержки ребенка в процессе пребывания в своем внутреннем мире. То есть в процессе выделения своих чувств и желаний, в процессе их осуществления и проживания.

* * *

Он был очень необыкновенным ребенком, ну просто инопланетянином каким-то. Глаза потрясающей красоты, светлый ежик волос, хрупкое пятилетнее тельце, удивительное видение мира и речь, не похожая на детскую взрослыми оборотами и философской глубиной. Он был очень тревожным ребенком. Тревога понуждала Его к бурной деятельности, от которой Он не мог, как мне кажется, получить ни удовольствия, ни спасения. Она заставляла Его говорить громко, как будто Он боялся, что я могу не услышать или что-то важное упустить.

Меня не удивляла Его тревога, поскольку Его молодые родители жили сложной и отдельной внутренней жизнью. Мать то забирала Его к себе «пожить», то отдавала отцу, когда, видимо, уставала от тяжелых материнских обязанностей, то забирала снова со скандалом. Мне было трудно даже представить, как Он умудрялся выживать во всем этом. Но Он никогда мне не рассказывал об этой части своей жизни.

Мы не много с Ним встречались, но я ясно помню тот день, когда Он, как всегда приведенный очередной няней, влетел в мой кабинет: худенький, трогательный и инопланетно красивый.

– Чем хочешь сегодня заняться?

– Не знаю… – Круги по кабинету, берет то одно, то другое, не может ни на чем остановиться, чтобы поиграть.

– У нас есть время. Полчаса.

– Угу! – Его тревога постепенно все возрастает, и вскоре Он начинает буквально бегать от одной полки с игрушками к другой.

– Ты волнуешься, боишься чего-то?

– Да, мне нужно что-то найти…

– Ты знаешь, что это, ты просто потерял?

– Нет, я не знаю, что это, но мне что-то очень нужно.

– Наверняка это что-то очень важное для тебя, раз ты так волнуешься.

Через несколько минут Он находит какой-то старым поломанным маленький самолетик и начинает носиться с ним от одного угла с игрушками до другого с жутким шумом и резкими разворотами.

– Это то самое, что ты искал?

– … (Молчание, увлеченная игра с самолетом.)

– Похоже, с твоим самолетом что-то происходит… Похоже, он злится или что-то вроде того.

И тут Он резко останавливается, поворачивает ко мне красивое лицо, полное совершенного отчаяния:

– А ты бы не злилась, если б у тебя не было дома?! У каждого самолета должен быть свой дом, у каждого!

Я до сих пор помню комок слез, застрявший у меня в горле. Я обняла Его крепко:

– Ты прав, у каждого самолета должен быть свой дом, и у каждого ребенка тоже.

Он затих в моих объятиях, обмяк, прислонившись всем своим хрупким тельцем на несколько показавшихся мне совсем короткими минут. Потом глубоко вздохнул, высвободился из объятий, взял стульчик, какую-то игрушку, спокойно и деловито сел рядом и сказал: «А знаешь…» – и начал рассказывать одну из своих бесчисленные теорий.


Если вы всего лишь сопровождающий заинтересованный взрослый в детской игре, то очень быстро все детские чаяния, переживания и заботы всплывут сами по себе. И ваш профессионализм и участие помогут им быть прожитыми. Но если идти к ним прямой дорогой выяснения и давления, то очень часто они не достаются ни ребенку, ни вам. Дети хорошо и надежно защищают свою реальность от попыток прямого вмешательства. Поэтому вместо насущных проблем и забот вы можете получить усилившиеся психологические защиты, потерю контакта и недоверие.

Ребенок очень чуток к любому давлению на него, настолько чуток, что зачастую жаждет его, стремясь во что бы то ни стало опереться на чужие границы, радуется сделанному за него выбору, воспринимает чужое вмешательство как доказательство того, что он не один в этом мире. И как правило, чужого влияния и воздействия в его жизни хватает. А вот возможности опереться на собственные ноги, определить свои границы, обнаружить свои желания, осуществить свою волю – таких возможностей у него, как правило, значительно меньше.

Лэндрет не только блестяще описал позицию психотерапевта в процессе такой терапии, необходимые и достаточные условия для этого, но и, что самое ценное для меня, описал другой взгляд на ребенка – взгляд сидящего рядом, а не сидящего напротив с «объективным» взглядом исследователя, взрослого, что-то знающего априори.

В. Эсклайн расширила мои представления о недирективной детской психотерапии за счет описания своего опыта и нюансов в понимании особенностей этого подхода.

Все это не значит, что со своими маленькими клиентами я общалась исключительно в рамках недирективной игротерапии, я не прошла для этого ни специальной теоретической, ни практической подготовки (что важно для работы в любом методе). Но те основания, те предположения, тот взгляд на ребенка и психотерапию, заложенный Лэндретом, стали для меня опорой в собственных практических изысканиях и шагах. Кроме того, большей частью мои клиенты были настолько малы, что игра – это единственное, что они умели, хотели и могли сделать в рамках нашей психотерапевтической встречи.

Много позже, начав изучать экзистенциальный подход в психотерапии в представлении Дж. Бьюдженталя, я нашла там нечто общее с недирективной игровой психотерапией, которое заключалось, конечно же, не в общности методики, не в направляемой игре клиента, а в важности и психотерапевтичности предоставления возможности актуальной жизни субъективной реальности клиента, для которой был необходим особый взгляд и особый навык психотерапевта в недирективном направлении клиента к его внутреннему миру.

Я иногда думаю, что будет, если предложить взрослым поиграть полчаса в рамках недирективной терапии. Мой небольшой опыт в этом говорил, что взрослых это было весьма фрустрирующим экспериментом, поскольку резко погружало их в свой внутренний мир, от чего они спасались надежными защитами: стремлением все заговорить, рационализировать или обесценить. Поэтому игра как метод может применяться, как мне кажется, только очень продвинутых взрослых клиентов… и для просто детей.

Гештальт-терапия

Мой практический опыт в гештальт-терапии, в силу направленного обучения именно этому методу, был наибольшим. Но он был направлен в основном на работу со взрослыми клиентами и к работе с маленькими детьми, мне казалось, был не совсем приспособлен. Но это касалось лишь конкретной (видимой) практической реализации. В своих основах гештальт-подход мне дал очень много. Теория удовлетворения потребности, цикл контакта, способы взаимодействия организма со средой и механизмы психологических защит. Об этом я уже немного писала несколькими главами раньше.

Важность получения актуального опыта и организация его для клиентов были для меня также важным открытием, взятым из гештальт-подхода. Тем более что дети гораздо чаще, чем взрослые, находились в состоянии настоящего, как говорят в гештальте, «здесь и теперь» и к тому же на эксперименты соглашались чаще и охотнее, нередко устраивая их сами без определенных направленных усилий с моей стороны. И тогда моей задачей было просто быть рядом и не мешать.

Замечательная работа Виолет Оклендер «Окна в мир ребенка» также оказала на меня сильнейшее влияние и несколько лет буквально являлась настольной книгой, как определяющей мое отношение к детской психотерапии, так и являющейся источником конкретных практических упражнений. В своих взглядах на детскую психотерапию она во многом напоминала мне подход гештальт-терапевтов.

Но особенно я была благодарна гештальту за теорию клиент-терапевтических отношений, описанную мной ранее. Отношения – это то, что создавалось и работало вне зависимости от возраста, пола и религиозных убеждений. Иногда это было тем единственным, что работало вообще. Отношения создавали то, что позволяло исследовать себя, проживать страхи, залечивать старые раны, нанесенные детскими травмами, развиваться, совершать открытия, меняться, получать удовольствие или, наоборот, позволять себе злиться. Именно отношения создавали тот плот, на котором мы отваживались на опасное, но интересное плавание под названием «психотерапевтическая встреча».

Арт-терапия

Под арт-терапией как методом обычно подразумевается использование искусства в психотерапевтических целях. Мне не приходилось использовать весь спектр возможностей искусства, я употребляла главным образом рисунок для воссоздания чего-то важного из нашего настоящего, чего-то, что, воплотившись в образе, становилось реальным и актуально существующим.

Рисунок позволял встретиться со своей злостью, страхом, тревогой, астмой, аллергией и т. д. – со всем тем, что присутствует в нас сильно, как мощный аккорд, или только зарождается из смутного предчувствия. Рисунок давал этому жизнь, клиент наделял его голосом, чувствами, желаниями. И то взаимодействие, что рождалось в процессе оживления и диалога, могло принести много открытий и, что очень важно, изменений.

Многие дети и взрослые отказываются рисовать поначалу на том основании, что они «не умеют». «Это невозможно, чтобы вы не умели», – говорю я им. Если наша мелкая моторика развита настолько, чтобы писать, то уж рисовать – тем более. Наша рука способна изобразить все, что вы ей прикажете. Важно лишь увидеть, что именно вы хотите изобразить. Нас учили «видеть» на уроках рисования, чтобы рисовать правильно. Но «правильное» рисование – это как раз то, что нам в арт-терапии совершенно не нужно, наоборот, будет очень мешать. Я всегда говорю детям и взрослым, что рисую как умственно отсталый трехлетний ребенок, поэтому им будет очень трудно нарисовать что-то «хуже», чем я. И это правда, у меня совершенно отсутствуют навыки правильного рисования.

В нашем рисунке, наоборот, важно индивидуальное, особенное видение, выраженная частичка внутреннего мира. И мне кажется, это особый подарок для меня и для клиента – его увидеть. Поэтому рисунок в арт-терапии – это хороший способ для того, чтобы соприкоснуться с чем-то важным, интимным, внутренним.

Для взрослых рисунок позволяет переключиться от постоянного размышления, взвешивания, обдумывания – всего того, что их часто заводит в тупик, не позволяя открыть для себя что-то новое и важное, – и взглянуть на свой тупик совсем из другой части себя.

* * *

Она была моей взрослой клиенткой, по сути, моей ровесницей с удивительной судьбой, с историей любви, сколь поразительной, столь и обыкновенной. Она пришла решить вопрос о разводе. Очень напряженная, взвинченная, измученная неспособностью принять решение, робко улыбающаяся, даже смеющаяся сквозь слезы, Она тем не менее была точно готова что-то сделать со своей жизнью, что несказанно меня радовало и воодушевляло.

Она много мне рассказывала разного о муже, об их непростой жизни, о своих смешанных чувствах к нему: ненависти, унижении, которое Она часто испытывала рядом с ним, радости, нежности, жалости, горечи, страхе. Для меня быстро стало очевидным, что им нужно разводиться. В их браке, судя по Ее рассказам, уже давно не было чего-то очень важного (да и было ли?), ради чего стоило бы жить вместе, кроме двух уже не очень маленьких детей. Но моя очевидность необходимости развода Ей никак бы не пригодилась, так же, как и советы всех тех, кто уговаривал Ее сделать это. Ей было важно найти собственную очевидность. Ее душа рвалась к любви: подлинной и зрелой, Ее страх перед переменами и потенциальным одиночеством останавливал, удерживая в отношениях, переставших Ее удовлетворять.

Она постоянно взвешивала, пытаясь оценить риск, предвидеть свою жизнь, если Она примет то или иное решение. И мы обе быстро устали от этого, потому что нас это никуда не приводило.

Я положила перед Ней два листочка, дала краски.

– Вот на этом нарисуй свою жизнь, свои ощущения и чувства, если ты остаешься в браке с ним, а на этом – если ты разводишься.

После моего явного нажима и объяснения важности Ее «неправильного» рисунка, связанного с Ее отказом рисовать на том основании, что Она не умеет, Она приступила к работе. И очень быстро на бумаге стал проявляться ответ. В первом рисунке было ужасно много коричневого: много скуки, как Она потом рассказала мне, много тоски, депрессии, унижения, быта, безрадостного и загоняющего Ее в угол. Во втором – много голубого: свободы, воздуха, движения, легкости, света, силы и немного тревоги от неопределенности.

– Боже, это ж так понятно, так очевидно для меня теперь! – говорила Она со слезами на глазах. – Я так не хочу туда, – кивнула Она на коричневый листочек.

Она приняла важное для себя решение, но Ей предстояла еще большая работа по обретению подлинной себя, такой затерянной в недрах непонятных отношений, а в чем-то даже не обнаруженной самой в себе. И мы много рисовали еще потом и про одиночество, и про страх, и про Ее женскую привлекательность. И у меня была чудесная возможность так много узнать о Ней, очень смелой и удивительной необыкновенной женщине, расставшейся с мужем и прошлой жизнью после окончания нашей терапии.

Арт-терапия – уникальный метод, который позволяет соприкоснуться с чем-то важным внутри нас, чему обычно мы не даем ни облика, ни голоса, но оно не только живо в нас, но и сильно влияет на наши выборы, желания, на качество нашей жизни.

Дети, как правило, рисуют охотно. Совсем маленькие дети или те, кому посчастливилось не подвергнуться педагогическим воздействиям в плане рисования, совсем не в курсе про «правильность», и они самовыражаются на листе с легкостью и удовольствием, как правило, редко присущими взрослым. Иногда мы рисуем вместе. Это, кстати, хороший способ войти в контакт – предложить нарисовать один рисунок на двоих. Тогда, кроме того, что вы наверняка получите удовольствие от конечного результата, – у вас точно получится необыкновенный рисунок. В процессе, который меня обычно тоже весьма захватывает, можно многое узнать про то, как ребенок ощущает свои границы, насколько уверенно он себя чувствует, как он ощущает свое право на самовыражение и бытие. И это хороший «повод» для разговора, моего удивления, его осознавания.

В арт-терапии может быть больше директивности, чем в вышеописанной игровой терапии, когда я задаю тему рисунка, что-то важное, определяемое и выделяемое мной. Может быть меньше директивности, когда я просто прошу нарисовать все, что захочется ребенку. И та и другая степень моего воздействия на выбор ребенка важна в детской психотерапии, поскольку, как мне кажется, расширяет ее возможности, делает ее объемной и способной к созданию особого психотерапевтического пространства и языка для каждого большого и маленького клиента.

Экзистенциальная психотерапия

Экзистенциальная терапия вошла в мою профессиональную жизнь относительно недавно. И знакомство с ней началось с удивительной работы И. Ялома «Экзистенциальная психотерапия», которая сочетала в себе все, что только может быть в хорошей книге: прекрасный язык; новое для меня глубокое содержание; сложные, даже философские мысли, облаченные в гениально простую форму; а также мои собственные инсайты, щедро подаренные мне Яломом прямо в процессе чтения.

Взгляд на психотерапию Дж. Бьюдженталя в книгах «Искусство психотерапевта» и «Наука быть живым» тоже оказал на меня значительное воздействие, возможно, именно потому, что, с одной стороны, во многом совпадал с моим видением и ощущением терапии, а с другой – многое мне открылось с иных, ранее не ведомых мной, сторон. Что особенно было важно для меня: видение Бьюдженталя основывалось на его многолетнем практическом опыте, а не было выведено путем теоретического и абстрактного умопостроения. Проходя практический курс, проводимый его учениками, я не переставала удивляться глубине и эффективности его психотерапевтических позиций.

Экзистенциальная психотерапия открыла мне те вечные данности, которыми обладает человек по факту его рождения и отношения с которыми в значительной степени определяют качество всей нашей жизни. Разные экзистенционалисты выделяли для себя разные данности, для меня же это прежде всего: смерть, одиночество, выбор, смысл, любовь. И глубокое и честное соприкосновение с ними может как ввергнуть нас в глубину отчаяния, так и вернуть нам полноту жизни.

Хотя все эти умные книги были написаны про терапию со взрослыми клиентами, они в значительной мере помогли мне и в моей практике как детского психотерапевта, поскольку вечные данности действуют и на маленьких детей, как действует на них земное притяжение. Дети также боятся смерти и одиночества, любят и ищут любви, мучаются над выбором, задумываются над смыслом. Все это легко можно увидеть в уже описанных мной детских историях.

Я хочу рассказать еще одну. Она мне кажется вполне экзистенциальной, хотя на первый взгляд может показаться весьма обычной.

* * *

Хотя бы потому, что Он сам был совершенно обычным мальчишкой лет девяти-десяти: небольшого росточка, ежик светлых волос, нерусская фамилия. Его мама была на редкость замечательной: доброй, мудрой, любящей. Их отношения были удивительно хорошими, это было видно с первого взгляда. Они с полуслова понимали друг друга, подшучивали иногда, могли возражать друг другу спокойно, с достоинством. Они излучали любовь и уважение одновременно, что достаточно редко встречалось в моем кабинете.

Маму заботили Его нежелание делать уроки и периодические истерики, во время которых Он плакал, кричал и бился головой об стенку. В последнее было трудно поверить, глядя в Его совершенно разумные, спокойные, ясные глаза.

Проводя с Ним неделю за неделей, я постепенно все яснее понимала причину, объясняющую, как мне казалось, Его нежелание учиться: учительница, закрепившая за ним ярлык хулигана и двоечника, хотя ни тем, ни другим Он явно не был. Он слишком боялся ее гнева для того, чтобы серьезно хулиганить, и однозначно имел светлую голову и хорошо для своего возраста сформированные психические процессы. Но вскоре выяснилось, что это Его пятая (!!!) учительница за три с половиной года начальной школы, все предыдущие уходили, как Он мне рассказывал, из-за того, что у них был слишком хулиганский класс. И теперь единственное, чего Он боялся, – даже не оценки этой учительницы и не гнева, а ее ухода. Он не любил ее, можно даже сказать, что Он ее ненавидел, и тем не менее безумно боялся ее ухода.

Вскоре стали более понятны и причины Его истерик, они случались с Ним, когда отец (которого Он так же сильно любил, как и мать) начинал ругаться с мамой по каким-то бытовым делам, и тогда Его как будто замыкало, Он начинал плакать и кричать. Просто очень боялся, что они разведутся и Он останется один.

Мы встречались с Его страхами и злостью, обращались к Его силе, исследовали Его тревогу, смотрели в Его будущее. Потом Он пропал. Сначала каникулы, потом что-то изменилось в школьном расписании, и Он не смог больше отпрашиваться с последнего урока, чтобы попасть ко мне. Я увидела Его только через пару месяцев, когда мама уговорила меня по телефону найти более позднее время, потому что им очень нужно прийти.

Они пришли снова: мама и сын. Мама рассказала об улучшениях вначале, которые почему-то вдруг все рассыпались, как карточный домик. Выяснилось, что в Его жизни произошло-таки два события, которым мама поначалу не придала особенного значения: у Него опять поменялась учительница (!), к тому же любимая старшая сестра вышла замуж и переехала на другую квартиру. После этого истерики возобновились, только теперь вместо стенки всю агрессию Он выдавал матери: крича на нее и даже пытаясь ударить. Она была сильно подавлена случившимся, а Он – собственным стыдом по этому поводу…

Такая вот еще пока не законченная история. Вполне экзистенциальная: о любви, страхе одиночества и боязни перемен. Для меня она была все равно чем-то большим, чем просто историей о страхах. Я все время думала, почему только он один так переживал перемены: веды у всех детей в его классе уходили те же самые учительницы, наверняка у многих ругались и разводились родители, но только для него одного это было чем-то сродни внутренней катастрофе. В его внутреннем мире чей-то уход был практически угрозой разрушения его самого – и это было тем открытием, на котором нам пришлось пока расстаться.

Экзистенциальная психотерапия подарила мне единственную человеческую реальность, которая существует в психотерапии, – внутреннюю субъективную реальность человека, самое непостижимое и сложное явление, которое только могла выдумать природа. И сам процесс ее постижения был и остается для меня самым увлекательным и сложным. Детская же субъективная реальность, не обвешанная благопристойными условностями и взрослыми надстройками, представляет для меня особую драгоценность, поскольку позволяет соприкасаться с чем-то по-настоящему подлинным, удивительным, настоящим, тем, что многими уже давно забыто. Детский мир может показаться простым и неглубоким лишь тому, кто принимает за глубину что-то совсем другое.

Семейная психотерапия

Это та область психотерапии, которую я знала вскользь, совсем немного. Но даже незначительные знания и практика в этой области были для меня очень важны, главным образом потому, что не давали забывать о том, что ребенок не только отдельно живущая, уникальная личность, но и участник системы под названием «семья», а также многих других систем. И изменения, происходящие в ребенке, всегда сильно влияли на жизнь самой близкой к нему системы так же как и она в значительной степени влияла на него. У этой системы есть свои правила, свои законы, своя энергия и специфика взаимоотношений.

И действительно, случалось, что я не могла помочь ребенку в его чаяниях и нуждах, потому что система испытывала сильные возмущения и начинала противодействовать изменениям, стремясь вернуть утраченное равновесие. В таких случаях могла бы помочь только семейная психотерапия, при условии, что все члены семьи были бы к ней готовы. Как правило, такое происходило редко. А зачастую даже непосредственные и самые близкие участники процесса – мать и ребенок – были не готовы встречаться друг с другом в сложном и рискованном для них процессе под названием «психотерапия». Лишь единицы из сотен готовы были рискнуть.

Я, совершенно признавая важность и необходимость семейной психотерапии, тем не менее никогда не занималась ею серьезно и целенаправленно, поскольку по разным чисто индивидуальным причинам не считала ее своей. Мне всегда была больше интересна индивидуальность, личность, особенность. Моей сфокусированной энергии хватало только на нас двоих, редко троих (меня и ребенка с мамой), а объять всю систему взаимоотношений, акцентируясь больше на взаимодействии, чем на личности, мне было сложно, да и не очень интересно.

Еще меня сильно останавливала директивность и жесткость установок в семейной психотерапии, вероятно, вполне оправданных для этого метода, но малозначимых для меня. Это то, что мне было очень трудно принять, а главное, невозможно было сделать своим, а значит, работать с этим аутентично и адекватно.

Тем не менее я очень рада, что семейная психотерапия существует, и есть много очень уважаемых мной людей, которые работают в этом направлении изящно и эффективно. Это к тому же значительно расширяет мои психотерапевтические возможности и возможности получения помощи нашим клиентам.

Групповая психотерапия

Это было именно то, с чего я начинала свой пока еще не самостоятельный путь в детской психотерапии. Я была практиканткой и участницей подростковой группы. Группы не самых простых подростков, встречаемых мной в этой жизни («простые», собственно, не попадали в ту систему, где я работала). Это была, безусловно, школа жизни, особенно в той ее части, где обосновалась моя собственная недопрожитая подростковость. Пройдя через двойную нагрузку восприятия группы снаружи, как взрослый, по сути, соведущий, и изнутри, как подросток-участник, я многое поняла про самих подростков и необходимость организации для них именно групповой работы.

Подросток, как я уже писала, находясь в состоянии «новорожденности», рождения из него взрослого человека, очень нуждается в помощи и поддержке. Почему именно групповой?

Потому что, во-первых, группа предоставляет ему возможность самопрезентировать себя, вынести себя вовне, и уже сам по себе этот процесс очень сложен и важен для подростка. Он как бы говорит: «Смотрите, я кто! Смотрите, я какой!» (не всегда при этом, как правило, понимая, кто он и какой). И сам процесс самопрезентации в значительной мере продвигает его в собственной идентификации.

Во-вторых, группа дает ему ответ, обратную связь на его самопредставление, самую разную, часто совсем не ту, что он ожидал, тем самым помогая ему отвечать на вопрос уже не «Кто я?», а скорее «Каким я кажусь другим? Каким меня воспринимает мир?». Это для подростка также необыкновенно важные вопросы и ответы.

В-третьих, оба предыдущих пункта, а также специально подобранные, часто весьма игровые, упражнения позволяют подростку серьезно продвинуться как в самоисследовании, так и в исследовании партнеров по группе, по общению. На этом пути их, как правило, ожидает много открытий, при условии, что этот процесс окажется для них важным и необходимым на данном этапе их жизни.

В-четвертых, группа предоставляет подросткам возможность общаться, причем общаться по определенным правилам, заданным и принятым всей группой в самом ее начале. В этих правилах важным пунктом обозначается неприемлемость оценок и унижения другой личности, умаления ее права иметь собственное мнение. Все это создает особое безопасное пространство для общения, которое многим из них позволяет осуществить разные эксперименты и получить разные, часто новые, опыты в этом процессе.

В-пятых, группа создает условия для физического контакта, который так важен подросткам и которого зачастую они лишены. Как новорожденный воспринимает мир через прикосновения матери, так и подросток хочет получить от мира подтверждение в своем существовании через прикосновение, через физический контакт. А именно этим в отличие от действительно новорожденных они, как правило, сильно обделены. Им мало достается физической ласки от родителей, по причине их «взрослости», а постоянных партнеров по физическому контакту тоже еще не образовалось. Поэтому так стремится подросток к любому виду физического контакта: от драк до неумелых и частых сексуальных связей. Группа же, организуя простые игры с простыми видами физического контакта (которые очень часто придумывают сами дети), предоставляет возможность получить то, что так необходимо подростковому существу.

В-шестых, наличие адекватного взрослого ведущего (а лучше разнополых ведущих), перешагнувшего порог подростковости, но помнящего и знающего об особенностях этого возраста, позволяет детям опереться на него в самоисследованиях. Ведущий группы в своих проявлениях может сильно отличаться от тех взрослых, что окружают подростка: он не пытается его исправить, переделать, «направить на путь истинный», он не «докапывается» до чего-то, что подросток не хочет открывать, он старается его не оценивать, не ругать за лень, медлительность или незнание чего-либо. Все, что делает ведущий, – вместе с подростком (иногда, к сожалению, вместо него) интересуется ответом на вопрос «Кто я?», принимает подростка в его горестях и сложностях, поддерживает стремление к адекватному проявлению себя, не поддерживает саморазрушающие и невротические моменты в поведении и контакте.

Я бы могла назвать еще несколько весьма важных причин для необходимости именно групповой работы с подростками. Но остановлюсь пока на предыдущих шести.

Конечно, в процессе работы я поняла, что есть и те категории подростков, кому группа не нужна и даже противопоказана. Это дети:

– находящиеся в остром посттравматическом состоянии;

– со значительными умственными нарушениями, делающими их неспособными к саморефлексии;

– находящиеся в пограничном состоянии или имеющие психиатрический статус, но не принимающие специального лечения.

Всем же остальным группа в той или иной мере была, безусловно, полезна. Конечно, строго научно оценить степень эффективности группового воздействия невозможно, на мой взгляд. Можно определить критерии и по ним попытаться это сделать (как сделал И. Ялом в своей работе «Групповая психотерапия»), но уровень субъективности как самих критериев, так и их оценки все равно будет достаточно высок, так что об объективности в этом вопросе, мне кажется, можно забыть.

Когда-то положительные психологические изменения отмечали только сами дети, когда-то – только мы, ведущие, когда-то – родители, когда-то изменения вообще наступали только через какое-то время после окончания группы. Чей взгляд был наиболее объективным в этом вопросе, что именно повлияло на изменения, действительно ли положительны эти изменения – как правило, для меня это было больше вопросом, чем ответом. Единственное, на что я могла опираться, – на собственную веру в то, что я сделала для группы все, что могла, все, что считала нужным; на собственные наблюдения за детьми; на то, что рассказывали они и их родители, и какими они были на встречах спустя полгода.

Что мне лично дало ведение подростковых групп? Очень сложный, но важный опыт, за который я, безусловно, благодарна всем, кто проходил со мной через это.

Сложность была прежде всего в том, что подростки (по крайней мере те, что попадали к нам) – весьма трудная и часто мало замотивированная категория. Их притаскивают отчаявшиеся родители с намерением, чтобы психолог их немедленно исправил, как сломавшемуся велосипеду подкрутил пару гаек. Но подросток, чьи гайки и так подкручивают все кому не лень, сильно сопротивляется самой мысли, чтобы это делал профессионал, чье название к тому же начинается со слога «псих». Очень трудным было и остается для меня замотивировать подростка, сделать так, чтобы он остался в группе. И в реальности, конечно, остаются не все, примерно треть стабильно уходит после первых встреч. Правда, те, что остаются, отодвигают все свои подростковые дела и занятия на два с лишним месяца и после окончания группы расстаются с грустью, сожалением, протестом.

Важность этого моего опыта прежде всего в том, что, научившись принимать подростка (на которого временами так трудно было не злиться), я смогла легче принимать всех остальных клиентов, как маленьких, так и взрослых. Важность в том, что, научившись возбуждать и удерживать групповой процесс, часто весьма бурный и непредсказуемый, я почувствовала свою силу. Важность в том, что группа – весьма сложный организм, развитие и функционирование которого постоянно требовали от меня гибкости, спонтанности, быстрого принятия решений, всего того, в чем я была не особенно сильна раньше, в силу того, что стремилась все предусмотреть и запланировать, чтобы унять свою тревогу. Более того, бывало такое, что группа, собственно, меняла свою суть, становясь из терапевтической то больше игровой, то тренинговой, в зависимости от ее участников и их насущных потребностей. Группа почти всегда рушила мои планы и создавала свои, побуждая меня меняться.

Методы, которые я выбираю

Это, конечно, не все возможные методы, применимые к детской психотерапии, но те, которые в чем-то стали моими опорами, основаниями. У меня есть представление и совсем небольшой опыт и в других областях: в телесно-ориентированной терапии, эриксоновском гипнозе, методе использования активного воображения, психодраме, социодраме. Но знакомство с ними хоть и было для меня интересным и, без сомнения, обогатило меня новым видением, но тем не менее так и не привело к их полной интеграции с моими собственными взглядами. А значит, они не стали моими методами, чем-то, на что я могу опираться.

Поэтому если в целом описывать мою принадлежность методу, то можно сказать, что я не придерживаюсь какого-то одного из них, иначе, как говорил А. Маслоу, имея в руках молоток, невольно вокруг начинаешь искать гвозди. (Цитата, к сожалению не дословная, поэтому не могу ее взять в кавычки.)

От гештальта я беру знание о контакте и о том, что происходит в пространстве «между», теорию клиент-терапевтических отношений, сформулированную наверняка под более поздним влиянием экзистенциальной психологии.

От экзистенциальной психотерапии беру ее глубину и знание о том, как попасть «внутрь», соприкоснуться с чем-то, что всему начало.

От игровой психотерапии беру недирективность и веру в мудрость ребенка. От групповой психотерапии – возможность создания особого пространства для исследования себя и своих контактов и отношений.

От семейной психотерапии – ее знания законов системы.

От арт-терапии – уникальные возможности использования образа вместо слова.

И все они живут во мне и используются мной, прежде всего под углом ценности и уникальности человеческого бытия, ценности личности, под крылом широкого гуманистического направления.

Инструмент детского психотерапевта

Я, конечно, говорю не об абстрактном инструменте, а о своем, поскольку только о нем знаю чуть более достоверно, чем о любом другом. Известная психотерапевтическая идея, что единственный инструмент, которым обладает психотерапевт, – это он сам, становится, мне кажется, совершенно очевидной в детской психотерапии.

Как я уже писала, ребенка, как специалиста высокого класса по подлинности, искренности, природной мудрости и интуиции, невозможно провести. Он не будет доверять все самое сокровенное кому попало, кому-то, кто не внушает ему доверия, кто невнимателен к нему, кто оценивает, не принимает, стремится переделать.

Нужно ли обладать какими-то особыми умениями, навыками, качествами, способностями, чтобы работать детским психотерапевтом? Если честно, не знаю. Умения и навыки, конечно, вещь совершенно необходимая, их можно получить в процессе изучения теории или прохождения какого-то практического курса, которых на самом деле не так и много, в Москве по крайней мере. Умения и навыки, без сомнения, – то, что можно приобрести. А вот качества и способности…

Мне понравилась идея, высказанная И. Яломом в одной из его книг, о том, что было бы лучше использовать часть того времени, которое уделяется обучению психотерапевтов, на их отбор, на выявление и поиск тех, кто действительно может им быть, но, возможно, еще не знает об этом.

Не буду что-либо утверждать, но есть все-таки, как мне кажется, ряд качеств совершенно необходимых для того, чтобы быть детским психотерапевтом:

– искренняя любовь и интерес к тому, что является внутренним миром ребенка, то есть, по сути, к нему самому;

– способность осознавать и отслеживать свои стремления к воспитанию, оцениванию и переделыванию;

– гибкость в восприятии и принятии субъективности другого;

– стремление к осознаванию и принятию самого себя;

– способность к изменениям в своей жизни и себе самом.

Вот, наверное, и все. Да, еще. Если у вас есть малоосознаваемое стремление к постоянному подтверждению вашей терапевтической грандиозности, то детская психотерапия не самое лучшее для этого место, просто потому, что представляет для нее большую опасность: детский мир легко может разрушить ее раздутое великолепие, а вот ваша грандиозность, возможно, большого вреда ему не принесет.

Должен ли детский психотерапевт отличаться от взрослого? Да, по-моему, ничем особенным он и не отличается. Разве что детскому психотерапевту неплохо бы уметь сидеть на полу, чтобы видеть глаза ребенка, уметь не только умно разговаривать, но и совершенно несерьезно играть, любить свою работу и верить в чудеса.

* * *

– Отгадай, что у меня в руке? – Маленький кулачок крепко сжат, а на меня смотрят два голубых любопытных глаза.

– Даже не знаю, что же там может быть…

– Там у меня звездочка, хочешь, покажу?

– Конечно, хочу.

– Вот она, ты ее видишь? – Кулачок превращается в открытую ладошку, на которой ничего нет, кроме причудливых линий, еле заметных на такой маленькой «карте».

– Нет, не вижу.

– И ты как все! Никто ее тоже не видит, – разочарованно. Глаза начинают наполняться горечью и слезами.

– Ты прав, я, как все, не вижу ее. Но звездочка только твоя, возможно, поэтому можешь видеть ее только ты. Расскажи мне, какая она, давно ли у тебя, как вы с ней живете.

– Я ее поймал как-то ночью, она вся такая… переливается и сверкает, а если ее спрятать в кулаке, то она греет мне руку, а еще она волшебная, потому что может исполнять желания. Хочешь, покажу как?

– Конечно.

– Сначала надо загадать желание, а потом прошептать ей. Смотри! – Белокурый ежик склоняется над малюсенькой ладошкой, и я слышу его шепот: «Хочу, чтобы моя мама выздоровела и больше никогда-никогда не болела». А ты хочешь теперь?

– Хочу.

– Тогда придумай сначала желание.

Думаю, но единственное, что мне приходит в голову сейчас вместе с ним…

– Я придумала! – Наклоняюсь и шепчу маленькой розовой ладошке: «Дорогая звездочка, сделай так, чтобы его мама и вправду выздоровела. Очень тебя прошу».

– Теперь точно сбудется! Звезды всегда исполняют желания, мне бабушка говорила!

Явления и процессы в психотерапии

Психотерапия меня отчасти похожа на погоду: чтобы ее предсказать, важно знать все ее явления: перепады давления, режим прохождения муссонов и пассатов, нужно отслеживать скорость и направление ветра, очаги возникновения циклонов. Но даже хорошо изучив и отслеживая все эти процессы и явления, имея высокоточную супертехнику, почему-то часто совершенно невозможно дать точный прогноз даже на следующее утро.

Так же и в клиент-терапевтической встрече: можно быть очень внимательным и отслеживать все процессы и явления в психотерапии – вхождение в контакт и создание рабочего альянса, механизмы защиты клиента и терапевта, переносы, контрпереносы, баланс между фрустрацией и поддержкой, соблюдение условий контракта, мотивацию клиента и терапевта, этические принципы… Но даже хорошо зная все эти явления и отслеживая все эти процессы, также невозможно дать точный прогноз того, как пройдет следующая ваша психотерапевтическая встреча. Возможно, это даже не так уж и необходимо, но иметь представление о том, что происходит на вашей «улице», когда там явно идет дождь или бушует ураган, все же не помешает.

Детские механизмы защит

Про механизмы психологических защит было до меня написано немало, практически каждое новое направление в психологии выделяло свои особенности, давало свои термины. Механизмы защит с точки зрения гештальт-подхода я уже описывала в одной из глав. Нет смысла повторять их снова.

В этой совсем маленькой главе я хочу сказать всего лишь о своем взгляде на детские механизмы защит, который ни в коей мере не претендует на истинность и объективность, наоборот, является предельно субъективным, основанным только на моем опыте и наблюдениях, как и все в этой книге.

Я вполне согласна с концепцией Дж. Бьюдженталя, который пишет о том, что психологические защиты, по сути, удерживают нас от сильных потрясений, происходящих тогда, когда наше субъективное представление о реальности начинает разрушаться под напором самой реальности. (Возможно, он говорил совсем по-другому, но именно так у меня это отложилось.) В то же время он говорил, что наша субъективность и является, по сути, нашей единственной реальностью. Но наши представления о ней не есть она сама. И наша психика требует защиты, чтобы не испытывать постоянного болевого шока от того, что все не совсем так, как нам кажется. Поэтому мы периодически переходим в представления о субъективности вместо пребывания в ней самой.

Это часто спасает нас, но иногда и уводит от реальности, от бытия, от жизни. И тогда мы перестаем чувствовать, что мы живы, счастливы, что живем так, как всегда хотели. И это еще один весьма мудрый взрослый взгляд на взрослые проблемы.

Дети, как мне кажется, по своей природе ближе к своей субъективности, чем взрослые. В них не вошло еще бесчисленное количество условностей взрослого мира, они еще способны плакать, когда им больно, бояться, когда страшно, злиться, когда их разозлили. Чем старше становится ребенок, тем больше в него входит условностей: «мальчики не плачут», «ложь во благо», «семь раз отмерь, один отрежь» и т. д. Эти условности помогают ему выживать в том обществе, где он растет, но неумолимо отодвигают его от самого себя. Особенно когда жизненные конструкты встраиваются в него взрослыми авторитетно и авторитарно, а не в результате выбора самого ребенка через его непосредственный опыт, чему ему следовать, а чему нет.

В то время как взрослый защищает свои субъективные представления от своей субъективной реальности, ребенок пытается защитить свою субъективную реальность от представлений взрослых и от тех воздействий среды, что могут ее разрушить. Когда все вокруг говорят, что он неумеха и все делает из рук вон плохо, он воображает себя суперменом, спасающим Землю благодаря своей силе и ловкости, потому что в его субъективной реальности он если и не супермен, то уж не неумеха точно. Когда в его доме постоянно ругань и пьянство, он умудряется получать в улыбке воспитательницы ту недостающую любовь и заботу, которая в его реальности обязательно должна быть, а ругань и брань через какое-то время проходят транзитом мимо его ушей, не оставляя разрушительного следа.

Зачастую все действия ребенка направлены именно на то, чтобы обеспечить жизнь своей субъективной реальности. Но к сожалению, это не всегда «подходящие» с точки зрения его окружения способы. Ребенок, в большинстве своем, хорошо понимает, что требуется организму, чтобы вырасти, потому что все его существо направлено именно на это. И не только силы организма, но и психические силы, силы его личности. И ради всего этого он способен прибегать к самым разным способам, чтобы, например, привлечь родительское внимание: ныть, плакать, капризничать, болеть, плохо учиться, ввязываться в истории, воровать и т. д. К любому из тех, что гарантируют ему удовлетворение его потребности, столь важной для его субъективной реальности. Другое дело, что он часто «застревает» на одном из способов, который всегда достигал своей цели. И моя задача иногда состоит в том, чтобы расширить диапазон возможностей его защит в сторону наименее разрушающих.

Один жестко закрепленный способ защиты рождает в результате патологию, множество способов – творческое приспособление к среде.

Чем активнее ребенок защищает свою субъективную реальность от влияния извне, тем более «неудобным» он может оказаться для целей воспитания, тем больше с ним может быть проблем в детстве, но тем ближе он будет к своей субъективности, когда вырастет. А значит, тем здоровее, успешнее, аутентичнее, счастливее. Послушные с самого детства дети, беспроблемные с точки зрения воспитания и взрослого влияния, вырастают далекими от своей субъективной реальности, с чьими-то представлениями о ней, ставшими такими родными, единственно возможными, но почему-то не приносящими удовлетворения и наполненности жизнью.

Поэтому и задачей моей, как детского психотерапевта, может стать удерживание ребенка в его субъективной реальности посредством расширения возможностей адекватных защит ее от всего того, что ею не является.

Задачей же взрослой психотерапии, как мне видится, является исследование своих собственных защит, которые так далеко увели человека от его субъективной реальности, что лишили его возможности жить полноценно и радостно.

Механизмы защиты психотерапевта

В той литературе, что мне удалось прочитать, практически не ставился вопрос о том, что у терапевта тоже могут быть психологические защиты. Хотя для меня очевидно, что могут и, безусловно, есть. Психотерапевт – «живой» (в идеале) человек, постоянно соприкасающийся с какой-то важной для себя внутренней субъективностью (очень желательно бы), а значит, в нем могут происходить все те же процессы, что и в любом другом человеке, что и в сидящем напротив клиенте. Что и от кого защищает психотерапевт? И имеет ли он право на психологические защиты?

Мое представление по этим непростым вопросам на данный момент таково. Безусловно, психотерапевт, будучи живым и живущим человеческим существом, обладает как «Полезными» для него психологическими защитами, позволяющими творчески приспосабливаться к среде и выживать в ней, так и «не полезными», невротическими, останавливающими, понижающими качество жизни и психотерапии.

И какие это защиты, какими они являются для каждого человека, часто определяется не так просто, порой только в пространстве собственной психотерапии. Я знаю много людей (и себя саму в том числе), для которых начать практиковать, начать принимать клиентов было безумно сложной, почти невыполнимой задачей. Нам хотелось начать сразу очень хорошо и эффективно, сразу идеально, чтобы клиенты моментально выздоравливали, а психотерапевты каждый раз чувствовали как минимум «глубокое удовлетворение». Но подозрение (весьма обоснованное, кстати), что этой идеальной картинки может и не случиться, что скорее всего нам надо будет пройти через множество трудностей и неприятных ощущений собственной неидеальности и некомпетентности, часто надолго удерживало нас от первого шага.

Конечно, в том случае, если человек в психотерапии буквально «со вчерашнего дня», то его собственное удерживание от того, чтобы ввергнуться в психотерапию другого, не имея минимально достаточного опыта и теоретической базы, будет, безусловно, «полезной» защитой как для него самого, так и для его потенциальных клиентов.

Но очень часто случается так, что предварительной подготовки более чем достаточно, а будущий психотерапевт все боится начать, все время находя веские причины, почему ему еще рано начинать этим заниматься. Тогда его защиты работают уже не на творческое приспособление. Все это важно и возможно прояснить на собственной психотерапии.

Дело не столько в том, «хорошими» или «плохими» механизмами защит обладает терапевт в каждый момент времени, а в том, насколько они им осознаны, насколько берутся в работу, насколько помогают или мешают клиенту в продвижении к его цели.

Когда терапевт с непроработанной темой собственной смерти все время помогает клиенту уходить от обсуждения этой темы, механизмы защиты терапевта усиливают механизмы защиты клиента, и они «благополучно» не попадают туда, куда бы совсем не хотели попасть, лишая при этом клиента важных возможностей изменения. Если осознание этого у терапевта так и не наступает, то эффективность психотерапии падает.

Если терапевт осознает (не обязательно прямо в процессе психотерапии, хотя бы и после) те механизмы, что его удерживали от аутентичного присутствия, то у него появляется возможность прояснить их для себя на собственной терапии или супервизии, а потом и в контакте со своим клиентом.

Как-то слишком умно получается, абстрактно, что ли. Это, пожалуй, всего лишь некоторое общее описание, реальность гораздо сложнее (к счастью и к сожалению).

Что защищает психотерапевт? То же самое, что и клиент, по крайней мере взрослый клиент. Он защищает свое представление о своем внутреннем мире и может всячески сопротивляться попыткам пересмотра таких представлений.

В детской психотерапии главным образом это четко срабатывает в тех случаях, когда психотерапевт имеет дело со своими представлениями и ожиданиями по поводу маленького клиента, а не с конкретным ребенком и конкретным процессом, происходящим в его кабинете. Иметь дело с представлениями о ребенке привычнее и безопаснее, чем с его внутренней реальностью, поэтому механизмы защиты терапевта так услужливо «подсовывают» готовые ответы и представления. Поэтому в голове терапевта и возникает множество «помогающих» установок: «я взрослый, я должен лучше знать…», «я терапевт, и потому я умнее, образованнее и лучше понимаю, что ему полезно», «я отвечаю за то, чтобы ему стало лучше», «он слаб и мал, а я силен и должен ему помогать», «его родители (мой начальник) должны увидеть, как я компетентен и профессионален» и т. д. У каждого свои – разные, особенные, часто совсем неслышимые, но очень сильно влияющие на то, как проходит психотерапевтическая встреча.

Оставлять за бортом нашего такого умного сознания все те представления об идеальной психотерапии, о ребенке, который должен особым образом воспринимать наши психотерапевтические интервенции и особым темпом двигаться туда, куда мы наметили, о родителях, которые должны быть непременно захвачены тем же стремлением, что и мы, достаточно сложно. Аутентичное присутствие и полное принятие всегда и со всеми невозможно, даже при наличии большого опыта и многочасовой личной терапии, очень часто мы будем выбиваться из этого идеального психотерапевтического состояния под воздействием внутренних или внешних причин. Но осознавание этого, присваивание себе права на это, исследование и проработка будут в значительной степени влиять на «погоду» на нашей «улице». К тому же признание нами собственных «ошибок» и механизмов позволит и клиенту убедиться в том, что он имеет дело с живым человеком, отваживающимся смотреть в лицо собственной внутренней реальности.

Фрустрация в детской психотерапии

Говоря о взрослых психотерапевтических отношениях в гештальт-терапии, большое внимание уделяют соотношению поддержки и фрустрации. Считается, что клиент, постоянно получая поддержку психотерапевта, чувствует себя в безопасности, он «облизан» и утешен, но, возможно, мало продвигается в процессе терапии. фрустрация же позволяет клиенту продвигаться, открывать для себя новое, расти или… уходить из терапии, не в силах справиться с этим таким полезным для него новым. В теории гештальт-терапии приветствуется некий баланс между фрустрацией и поддержкой. Но в реальности я видела много разных гештальт-терапевтов, которые обходились с этим балансом как-то очень по-своему, и при этом для них всегда находились клиенты.

Для меня в детской психотерапии этот баланс не задан изначально. Это соотношение осознанно и неосознанно ищется для каждого ребенка, и оно тесно связано с тем, как я понимаю потребность ребенка и свою психотерапевтическую задачу. Очень часто в моем кабинете появлялись дети, с избытком фрустрированные самой жизнью, теми условиями, в которых им довелось жить и расти. И все, что им порой было нужно, – хотя бы полчаса в неделю радостной и интересной жизни в присутствии принимающего и любящего их взрослого. Для них все происходящее являлось, на мой взгляд, доказательством того, что было время и место, где их любили, ими интересовались, где принимали их такими, какие они есть, и целых полчаса были с ними и только с ними. Для меня – это доказательство их права на жизнь, которое они получали от меня в моем кабинете.

Я по своему типу, безусловно, поддерживающий терапевт, я забочусь о своих клиентах, особенно о маленьких, зачастую возможно, избыточно. Спустя пару лет практики, анализируя «удачные» случаи психотерапии, я пришла к выводу, что это были именно те случаи, когда я не была вовлечена в ребенка, что называется, «с головой», когда не ждала от него глубоких и скорых изменений, не перервала за него почти как за собственного сына. В терапии это явление названо контрпереносом, и я убедилась, насколько это работает. Нельзя сказать, что я фрустрировала этих детей, скорее не обременяла их своей избыточной поддержкой, в результате чего у них появилась замечательная возможность встать на собственные ноги, обратиться к собственным желаниям, опереться на собственные ресурсы.

Но безусловно, были в моей практике случаи, когда именно фрустрация серьезно помогала продвинуться в психотерапии. И вот один из них.

* * *

Она не разговаривает со взрослыми, только с родителями и учительницей, да еще с детьми, и то редко. Это называется мутизмом. Ей от этого не легче, Ей всего восемь.

Сначала кивки вместо ответов «да» или «нет». Общаемся через рисунки. Они абстрактны, красивы, многоцветны. Изредка играем в подвижные игры, и тогда я временами слышу Ее голос. Она соглашается играть только властных, злых персонажей, любимый – злая королева. Самый тяжелый для Нее момент – расставание. Ее практически невозможно вывести из кабинета, и ни разу не удавалось сделать это без слез.

На вопрос «Как дела?» – молчит. Сегодня меня это вывело из себя! Послушай, говорю я ей, у тебя есть право молчать, я готова уважать твое право молчать, я устала выдавливать из тебя слова, мы можем сегодня помолчать, если ты этого хочешь.

Молчим долгих десять минут. Потом Она начинает рыдать, громко и безутешно. Глажу Ее по руке, успокаиваю – бесполезно. Рыдает еще пятнадцать минут. Потом молчит. Я напоминаю, что время наше заканчивается. Рыдает снова. Мне очень страшно. Я объясняю, что и в следующий раз я готова молчать, но мне гораздо интереснее с Ней общаться. С трудом успокаивается, уходит. Я боюсь, что Она больше не придет.

Проходит лето. И вот Она снова в моем кабинете и опять молчит. И опять не хочет уходить. Я, нарушая собственные правша, разрешаю Ей остаться, пока работаю с другими детьми. Она наблюдает за всем этим с живым интересом. Через неделю на традиционное «Привет!» слышу неожиданное «Привет!». «Как дела?» – спрашиваю автоматически, не слишком надеясь услышать ответ. «Хорошо!» Нет, я сплю! Моему удивлению нет предела, как будто заговорил египетский сфинкс, молчавший две тысячи лет.

Мы разговариваем минут двадцать, на мои вопросы идут развернутые ответы, хоть и через длинную паузу. А потом мы еще играем в куклы, причем Она озвучивает не только свои персонажи, но и мои. Я узнала о Ней за двадцать минут больше, чем за несколько месяцев: Она боится «страшных взрослых дядек», очень любит свою учительницу, у Нее завтра день рождения, и Она очень бы хотела пригласить детей, но не знает, как справлять день рождения, потому что этого у Нее никогда не было, и еще Она не умеет говорить по телефону.

Вот такая история. Сразу оговорюсь, что до прохождения своей личной терапии фрустрировать клиентов мне было очень сложно, потому что это страшно и даже почти невозможно. Потому что фрустрация для меня как-то связана с агрессией, как с собственной, так и поступающей извне, а с этим вопросом у меня всегда были «нелады». Но, проясняя свои отношения с агрессией и ее последствиями, я стала все больше позволять фрустрации быть, расширяя возможности психотерапии и бытия.

Поэтому я очень поддерживаю как зарубежную, так и практику некоторых наших обучающих заведений, выдающих сертификаты психотерапевтов только после прохождения определенного числа часов личной терапии. На мой взгляд, это не только оправдано, но и совершенно необходимо, так как позволяет лучше осознавать себя, клиента, психотерапевтический процесс и отделять проблемы клиента от своих собственных. Личная терапия при этом, как правило, не избавляет нас от всех проблем, но многие из них точно сделает более осознанными, что важно для такого процесса, как психотерапия, особенно когда мы в ней психотерапевты.

Перенос и контрперенос

Вопрос переноса и контрпереноса, так же как и вопрос психологических защит, в каждом подходе рассматривается и постулируется по-своему. Психоаналитики придают ему особенное значение, считая перенос одним из ведущих процессов, необходимых для осуществления психотерапии.

В гуманистическом направлении (в экзистенциальной, гештальт- и процессориентированной терапии, например) перенос рассматривается как существующий феномен, но скорее являющийся препятствием для психотерапии, чем обеспечивающий ее. И посему в гештальте, например, существует, как мне кажется, стремление откреститься от этих понятий по той причине, что их существование и влияние на психотерапевтический процесс значительно ослабевает при поддержании полноценного контакта со своим клиентом.

Я недостаточно хорошо разбираюсь в теории этих процессов, но исходя из собственного опыта и практики, считаю, что перенос и контрперенос в той или иной мере существуют всегда, как и психологические защиты, если их рассматривать как некие представления клиента о нас, а наши – о клиенте, которые могут быть действительно часто весьма далеки от субъективной реальности и того и другого. Мне кажется, что это свойство нашей психики – наделять что-то, что мы до конца не знаем (или не хотим знать) своими представлениями об этом. Человек, как правило, весьма тревожен и растерян перед неизвестностью и стремится, говоря гештальтистским языком, завершить открытый гештальт, дать имя неизвестности, наградить ее своим представлением и развеять тревогу, считая неизвестное уже известным.

Но как психологические защиты временами «оберегают» нас от взгляда внутрь, от восприятия собственной селективности, так и перенос и контрперенос – это своего рода защиты, позволяющие нам не ввергаться и не пребывать в состоянии собственной постоянной аутентичности или полной аутентичности отношений. И как любые защиты, они могут и помогать, и мешать.

Перенос на терапевта, то есть представление клиента о том, что пришел человек – умный, совершенный, замечательный, который сейчас возьмет и позаботится о нем, избавив от всего, что так мучает и мешает жить, безусловно, может помочь на начальных стадиях психотерапии, когда создается психотерапевтический альянс. Но в дальнейшем такое «галлюциногенное» восприятие терапевта будет мешать клиенту в адекватном восприятии процессов, происходящих между ними, и в приближении к собственной аутентичности.

То же происходит и с терапевтом, то же самое происходило и со мной, например, когда, видя перед собой ребенка, я говорила себе: «Да, он очень похож на моего сына и думает так же, и разговаривает, и проблемы у них похожи», не замечая того, как слово «похож» куда-то постепенно исчезает. Мое восприятие этого ребенка постепенно сильно смешивается с моим представлением, а потом представление вообще может заменить мне реального ребенка за «ненадобностью», поскольку оно уже само по себе полно и самодостаточно.

Все время, каждую секунду психотерапии пребывать в состоянии собственной полной аутентичности, в состоянии чистого восприятия человека, сидящего напротив, невозможно не только мне, но и человеку вообще. Об этом писали люди, имеющие колоссальный опыт и признание в мировой психотерапии, например, И. Ялом и Дж. Бьюдженталь. И я им очень верю. Потому что если честно посмотреть на себя, внутрь себя, то это так и есть, это точно совпадает с моим ощущением и опытом. Всегда аутентичное пребывание, чистое восприятие, полное принятие – это всего лишь некоторые идеалы, к которым мы стремимся, и как любые идеалы они недостижимы реальным человеком, человеческим существом.

И как в случае механизмов психологических защит, которые, на мой взгляд, всегда в той или иной мере присутствуют и у терапевта, и у клиента, так и перенос и контрперенос в какой-то мере также всегда присутствуют. Все дело в том, насколько они осознаны прежде всего терапевтом, насколько исследуются и берутся в работу. Насколько психотерапевт способен с этим иметь дело и постоянно удерживать это в поле своего внимания, насколько он помогает клиенту отделить собственные представления от реальности.

Перенос и контрперенос, по моему мнению, существуют как составляющая часть нашей человечности, как дань ей, как плата за нее и за нашу субъективность.

Дж. Бьюдженталь в своих работах сильно тревожится и бьет в колокола по поводу того, что объективность погубит мир. Но объективность не органична человеку, она хоть и притягивает его, как нечто непознанное, но и отвергается им по причине абсолютной субъективности самого же человека. Наверное, поэтому ни один человек не придет, а если придет, то не удержится у компьютера-психотерапевта, такого безошибочного и объективного. Клиент, как мне кажется, все же хочет видеть возле себя прежде всего человека, со всей гаммой его чувств, мыслей, «заморочек» и представлений. И отличается от самого клиента терапевт, возможно, только тем, что больше про эти «заморочки» знает, помогая тем самым клиенту больше узнать о своих собственных.

Мне был бы не нужен идеальный, объективный, «чистый» психотерапевт, я рядом с ним чувствовала бы себя ущербной и, возможно, недостойной существования, радом с ним мне было бы страшно смотреть в лицо собственному несовершенству, а возможно, он был бы мне просто неинтересен…

Мотивация

Мотивация ребенка в детской психотерапии – вопрос для меня весьма сложный. Ребенок действительно редко приходит на терапию, явно желая, чтобы ему помогли, еще реже для того, чтобы что-то радикально поменять в своей жизни. От него чаще всего трудно ожидать сформулированного запроса, большого возбуждения по поводу решения его проблем, твердого решения измениться. Но тем не менее именно дети являются самыми постоянными и дисциплинированными моими клиентами, они часто волнуются из-за опоздания на терапию, стремятся прийти, если даже не совсем здоровы, готовы приходить и в каникулы, и в праздники, их часто можно застать в моем кабинете даже в свой день рождения. Что это, как не очевидная мотивация?

Мотивация к чему – мне всегда было интересно. И у меня пока только единственный ответ на это: к получению внимания, гарантированного внимания на полчаса, час в неделю к своей маленькой персоне. Не внимания к тому, как он ест, что ест, какой у него почерк или оценки, как он ведет себя, а к нему самому, к его личности, к его уникальности. Психотерапевт дает миру ребенка просто быть, жить, а не отменяет его своими критическими замечаниями, нарочитыми поучениями, чужими представлениями. Пребывание в собственном мире обычно приятно, привычно и необходимо ребенку. В отличие от взрослых, для которых пребывание в своем внутреннем мире часто тревожно, дискомфортно, иногда даже невыносимо от того, что открывается им в результате.

Возможно, поэтому ребенок естественно стремится пребывать в том, что ему приятно и необходимо, а взрослый (во всяком случае, приходящий на терапию) в равной степени как стремится к тому же, так и убегает от этого. Поэтому мотивация взрослого клиента часто бывает сложносоставной, включающей в себя как стремление к изменению, так и стремление к сохранению себя прежнего. Поэтому у взрослого очень часто находятся весьма срочные дела и обстоятельства, мешающие ему регулярно и с большим рвением приходить на терапию.

Но самые сложные в осознании собственной мотивации (за исключением тех, у которых ее нет изначально, поскольку они попадают на терапию под чьим-то давлением), как я уже писала, – это подростки, у которых внутри настолько все неустойчиво, настолько все быстро меняется, что осознать истинные мотивы в определенный момент времени бывает не только сложно, но и невозможно. Потребность во внимании к своей личности так быстро сменяется страхом и стыдом от этого же внимания, что вносит большую путаницу и перепады в настроении и желании что-то делать применительно к самому себе.

Есть и еще субъекты со сложной мотивацией – это психотерапевты. Их мотивация – это также важное и сложное явление, которое в значительной степени влияет на процесс и результат психотерапии.

Она, безусловно, может быть какой угодно:

– деньги;

– власть над клиентом;

– ощущение собственной нужности и востребованности;

– стремление ощутить свое величие, вмешиваясь в жизнь человека и изменяя ее;

– желание поучить кого-то, как надо жить;

– стремление почувствовать себя любимым и важным для кого-то;

– потребность доказать самому себе, что умен и крут;

– удовольствие от того, что умеешь и любишь делать;

– желание помочь человеку и вылечить его во что бы то ни стало;

– стремление сделать жизнь своего клиента более счастливой и более здоровой;

– потребность расти в своей профессии;

– удовлетворение своего интереса к жизни другого и к нему самому;

– возможность почувствовать себя живым.

Я уверена, что есть еще, я назвала не все – наверное, лишь те, что вспомнились мне. И неудивительно, что вспомнились именно эти, потому что, положа руку на сердце, хоть раз, хоть когда-нибудь, мимолетом, секундой, самым краешком моего ума я думала об этом, это было моей мотивацией в какие-то моменты контакта с каким-то клиентом. Я уверена, что это всегда отражалось на течении нашей встречи.

Осознание своих мотивов, или «забот», как говорят экзистенциалисты, – это, мне кажется, важная часть непрерывного исследования психотерапевта. Правда, на этом пути есть риск совершить множество открытий, не всегда приятных для осознавания, но психотерапевт тем и отличается от клиента, что способен более полно соприкасаться со своей внутренней реальностью, какой бы она ни была.

Этические принципы

В этой области вопросов больше, чем ответов. Этические принципы психотерапевта в нашей стране строго не определены и не прописаны. И лично я в большей степени этому рада, чем встревожена. Любые жестко заданные правила и нормы серьезно, на мой взгляд, воздействуют на весь психотерапевтический процесс, и если б еще он сам (процесс) был предсказуем и прост, как работа микроволновой печки, тогда и правила были бы сродни инструкции по применению. Но в реальности процесс психотерапии сколь сложен, столь и малопредсказуем. А чем сложнее процесс (что может быть сложнее человеческой психики?), тем труднее создать некую программу, которая могла бы его регулировать.

Даже хорошо продуманные, но жесткие по своей структуре правила приводят либо к их неукоснительному выполнению, что сделает ригидной, а иногда невозможной саму психотерапию, либо к их неизбежному нарушению, что также непременно отразится на клиент-терапевтических отношении.

Как же быть? Ведь совсем не следовать этическим принципам невозможно и небезопасно как для нас самих, так и для наших клиентов. Для меня выход пока только один. Я могу рассказать, как лично я определяюсь с этим сложным вопросом, но это совершенно не значит, что кто-то должен полностью разделять мои взгляды.

Итак, на что лично я опираюсь, говоря об этических принципах в психотерапии?

Во-первых, на некоторые общечеловеческие заповеди, не религиозные, а именно общечеловеческие, в которые входят и такие, как «не укради», «не убий», «не желай зла ближнему своему» и т. д. Сразу скажу: иногда случается, что даже эти заповеди могут быть мной нарушены – в случае самообороны или защиты кого-то из моих близких, например. Но в принципе они – именно то, на что в обыденной жизни, не форсмажорной, я могу опираться. По крайней мере на те, что приняты лично мной. И именно потому, что мной они прожиты, продуманы, пережиты и приняты, мне относительно легко им следовать.

Есть еще правила и законы той страны, в которой я живу и работаю. Не я их выбирала и устанавливала, не со всеми из них я согласна. Но я либо выполняю их, либо готова нести ответственность за их нарушение и последствия этого шага. Я по своей природе весьма законопослушна, но наверняка какие-то из них неизбежно нарушаю, некоторые я не очень хорошо знаю, некоторые мне совершенно не подходят. Но я должна каждый раз принимать решение, как мне обойтись в той или иной ситуации – следовать этому закону или нарушать его? Подобное решение – это, безусловно, вопрос моей внутренней этики. И решается он не всегда так легко и просто.

Еще есть правила моей профессии и того подхода, в котором я работаю. Правила моей работы предусматривают, например, не использовать клиента и его время в своих целях, не учинять над клиентом физического насилия, не нарушать конфиденциальность, не вступать с ним в сексуальные отношения и т. д. Есть правила гуманистического подхода, в котором я работаю. Но и здесь в некоторые моменты обстоятельства могут сложиться так, что то или иное правило может быть мной нарушено. И снова, согласуясь с моей внутренней этикой, мне необходимо будет разрешить дилемму: нарушить какой-то принцип и иметь дело со всеми последствиями, которые неизбежно наступят, а также со всей той ответственностью, которую придется принять на себя, или не нарушать его… и взять на себя ответственность за это тоже.

Ничего не остается, как каждый раз, с каждым клиентом принимать это решение, совершать этот выбор, задаваться этим этическим вопросом. И кто твой клиент – взрослый или ребенок, по большому счету для вопросов этики не имеет никакого значения.

Зарубежный опыт показывает, что, несмотря на достаточно жестко установленные и прописанные этические правила, вопросы профессиональной этики тем не менее там также стоят перед каждым практикующим психотерапевтом. По крайней мере перед тем, кто осознает свою меру ответственности за сделанный или не сделанный им в каждом случае этический выбор. Пример такого сложного решения блестяще описан в великолепной книге И. Ялома «Лжец на кушетке», где каждый герой сталкивается с подобным вопросом и каждый отвечает на него соответственно своей внутренней позиции, своим этическим нормам.

Какой я психотерапевт

Когда я только начинала работать психотерапевтом, мне уже было почти 30 лет. За плечами было собственное детство, которое любому дает колоссальный опыт и кое-какие знания о детском мире и детских потребностях, а также некоторый родительский опыт, полученный от общения с моим собственным сыном. Были получены знания из всех теоретических курсов, необходимых для квалификации «психолог», за плечами – вводные практические курсы по семейной психологии, консультированию, гештальт-подходу, транзактному анализу, семейной психотерапии, психодраме, эриксоновскому гипнозу, арт-терапии. И всего этого казалось страшно мало!

У меня было острое ощущение, что я ничего не знаю и ничего не умею, и потому оставлять меня наедине с ребенком не только не рекомендуется, но прямо-таки опасно для его жизни и здоровья. Налицо были все признаки мании величия. Какое-то странное иллюзорное представление о своем колоссальном влиянии на ребенка, который сидит напротив! Почему у меня был такой страх воздействовать на ребенка, причем почему-то воздействовать непременно негативно? Не иначе как из-за неверия в собственные силы и знания и, возможно, вследствие какого-то фрустрирующего опыта взрослого негативного влияния из моего детства…

Но дети приходили, приходили каждую неделю, что на полчаса, что на час. Я по-прежнему испытывала колоссальную тревогу от того, что не всегда знала, чем с ними буду заниматься, пыталась планировать каждое занятие, подбирать упражнение, которое буду делать с тем или иным ребенком. Пока не поняла, что мои планы и упражнения часто совершенно не соответствуют тому, с чем актуально приходит ребенок. Я запланировала поработать с самооценкой, а он пришел жутко злющий на бабушку, с которой поругался по дороге. Я собиралась проверить его пространственное мышление, а ему приснился очень страшный сон. Невозможно было подготовиться к каждой встрече!

Сначала меня это очень тревожило, потом раздражало, потом я с этим смирилась, потом стала получать от этого удовольствие, когда поняла, что большая часть ответственности (ну, не меньше половины) может быть отдана ребенку, и это не только «можно», но и «нужно», поскольку очень терапевтично.

Конечно, в моем багаже все так же лежали упражнения, тесты и игры. Но теперь существовал еще один человек, который зачастую куда лучше меня понимал, чем ему полезнее сегодня заняться. Правда, как выяснилось, всю ответственность за это ему тоже не отдашь, поскольку сопротивление и психологические защиты, которые не всегда только защищают, действуют у ребенка не менее эффективно, чем у взрослого. Но дети, как оказалось, весьма успешно умеют выделять свои потребности. А тому, у кого с этим сложности, тем более было необходимо получить этот важный опыт.

Таким образом, сначала я была очень тревожный и неуверенный в себе терапевт, изо всех сил старающийся быть самым правильным и терапевтичным терапевтом на свете. Конечно, мне хотелось вылечить их всех. Очень сильно хотелось. Вылечить каждого, кто приходит ко мне. Причем вылечить раз и навсегда. И если кто-то вдруг начинал упираться и не лечился так быстро, как мне того хотелось, то с плохо осознаваемым раздражением и упорством я сподвигала его на это, теряя в результате самое главное – понимание, принятие, человеческий контакт, а вместе с ними и возможность изменений.

Это было очень непросто – отдать ребенку привилегию собственных изменений. Это означало – начать верить в него больше, чем в свою терапевтическую грандиозность. Это означало – отказаться от гарантированного удовольствия лицезрения его успехов, а значит, от признания успехов собственных.

У меня, безусловно, были представления о том, что такое «успешная терапия». Для меня это была терапия, в результате которой с ребенком происходили видимые моему глазу изменения, причем изменения в нужном мне направлении.

Постепенно я стала понимать, что вообще-то мало знаю о «правильности» направления в каждом конкретном случае, не очень хорошо умею «видеть» перемены, часто сомневаюсь в том, что моим клиентам вообще необходимы какие-то сильные изменения. Им, оказалось, иногда совсем не нужна моя успешная психотерапия, а часто важно всего лишь мое внимание, понимание, участие. И чем дальше, тем больше психотерапия для меня стала похожей на совместное проживание жизни, на путешествие по неизведанной земле двоих, один из которых очень мудр, а другой очень любопытен.

Что для меня психотерапия

Психотерапия для меня прежде всего – профессия, причем такая, которой надо много, долго и желательно постоянно учиться. Во-вторых, это мое любимое дело, дело моей жизни на данный момент, как ни патетично это звучит. Это объект большого интереса и предмет изучения. Но помимо профессионального, в психотерапии много моего личного отношения, много моих личных чувств и переживаний.

Радость

Радость, когда понимаешь, что ты можешь заниматься любимым делом, помогать другим людам. Когда заполняешь в конце года медицинскую карту, читаешь все, что написал об этом ребенке при первой встрече, и вспоминаешь, каким он был, когда вы только что встретились, и какой он сейчас. Не обязательно жутко здоровый или страшно счастливый, просто изменившийся: иногда чуть больше улыбающийся, чуть меньше боящийся, более активный, менее застенчивый, больше четверок, меньше драк…

Радуюсь, когда я действительно что-то могу сделать, что не всегда случается, но когда это все же происходит и я непосредственный участник этого – это действительно наполняет меня радостью. Когда вижу благодарных родителей, чьи лица светлеют оттого, что тревога сменилась совсем другими заботами.

Радуюсь, когда дети останавливают меня на улице и рассказывают о том, как изменилась их: жизнь. Радуюсь, что на свете есть еще много детей, которым совсем не нужна моя помощь. И рада оказать ее тем, кто в ней по-настоящему нуждается.

Грусть

Я грущу оттого, что тех, кому надо помогать, очень много, и кажется, что их становится все больше и больше. Печально, когда вижу детей, которым нужна моя помощь, но они никогда не попадут ко мне. Мне грустно оттого, что многие родители тех детей, которые приходят ко мне, несчастны, и я совершенно ничего не могу с этим сделать.

Я грущу, когда понимаю, как бедно или больно наше государство, если психологам за их непростой труд платят так мало и психотерапией вынуждены заниматься только большие энтузиасты своего дела.

Я грущу, когда понимаю, что детская психотерапия у нас развивается очень медленно, возможностей учиться немного, материальная база – наши кабинеты, пособия, детские игрушки – не соответствует никаким стандартам и собирается и действует опять же благодаря энтузиазму людей, вкладывающих в это свое время и силы.

Я грущу при расставании, иногда скучаю и переживаю, когда не знаю, что происходит с тем или иным ребенком после нашего расставания. Я грущу иногда даже при встрече, когда вижу, как они выросли, как изменились, а я всего лишь стала старше, если не сказать старее. И иногда мне грустно оттого, что они изменились иногда в гораздо большей степени, чем я.

Бессилие

Я часто ощущаю бессилие, когда сталкиваюсь с медицинской патологией, особенно с семейной патологией. Когда болен не только ребенок, которому я могу помочь совсем немного, но и кто-то из его родителей, передающих из поколения в поколение душевное нездоровье. И часто опускаются руки от осознания того, что я не могу совершить чудо – сделать так, чтобы этот ребенок стал совершенно здоров. Тем более я ничем не могу помочь его родителям. Как бы ни хотела этого, как бы ни старалась.

Я ненавижу это ощущение, но оно всегда настигает меня, когда нам не удалось встретиться, услышать друг друга: мне и родителям, мне и моим клиентам.

Отчаяние и бессилие я чувствую, когда родитель отказывается изменить свою жизнь. Что жизнь – хотя бы свою точку зрения на ребенка, которому явно нужно что-то другое в жизни, раз от прошлого он только болел и страдал.

Я чувствую бессилие, когда сталкиваюсь с чьей-то необратимой потерей, не бессилие помочь, а бессилие вернуть.

Удивление

Меня поражает сложность организации психической реальности каждого человека, мудрость детской природы. Меня не перестает удивить наличие уникальности в каждом из нас, особенность внутреннего мира, неповторимость переживаний и судеб каждого.

Меня приятно удивляет, что мое дело помогает многим людям. И неприятно удивляют те, кто считает психотерапию чем-то средним между гипнозом и шарлатанством.

Мне удивительно и радостно, что есть те, кто является нашими клиентами. Те, кто действительно решился на то, чтобы быть со мной, открываться мне, исследуя себя, быть собой в моем присутствии и решаться на изменения, на перемены. Это удивительно!

Поразительно и то, как я меняюсь вместе с моими клиентами, как становлюсь другой, как много узнаю, как много открываю в себе и в жизни, как наполняюсь и отдаю. Удивительно, что, про: живая вместе кусочек наших: жизней, мы остаемся друг у друга в памяти, в какой-то части нашей судьбы и жизни.

Но самыми поразительными для меня были и остаются: чудо рождения, непредсказуемость и величие того, что называется жизнью, неотвратимость и значительность того, что называется смертью.

Тревога

О, тревожусь я очень часто! Что не смогу помочь, что все делаю не так, что не буду знать, что делать в следующий момент, что ответить, чем помочь. Я иногда тревожусь о том, что будет с моими клиентами, когда они останутся одни со своими проблемами. Я тревожусь и волнуюсь за детей, когда они долго болеют и не приходят ко мне. Я сильно переживаю за тех, кому очень больно или очень плохо.

Тревога накрывает меня с головой каждый раз перед новой встречей с клиентом, перед началом новой группы, перед тем, как вообще что-то новое начинается в моей жизни. Я начинаю тревожиться, когда все идет не так, как я предполагала, когда происходит что-то неожиданное, когда ситуация требует моего быстрого решения или ответа.

Я тревожусь, когда смотрят, как я работаю, когда оценивают то, что я делаю, когда сомневаются в моей профпригодности и компетентности.

Желание

Я хочу оставаться в моей профессии так долго, как это нужно будет нам: мне и моим клиентам. Я правда хочу делать людей счастливыми или, во всяком случае, очень содействовать тому, кто этого тоже хочет.

Я бы очень хотела, чтобы наша профессия стала не только уважаемой, но и хорошо оплачиваемой в нашей стране.

Я бы хотела, чтобы как можно больше родителей и вообще людей знали о том, что мы есть. О том, что мы можем, а что не в нашей власти.

Я бы очень хотела, чтобы все дети по крайней мере были здоровы и счастливы, согласна ради этого даже переквалифицироваться в кого-нибудь другого.

Любовь

Любовь – это то, что движет мной в моем путешествии по земле, называемой «психотерапия». Это то, что позволяет мне оставаться с клиентом в его боли, страдании, гневе, печали. Интересоваться его жизнью, переносить его агрессию, его нежелание двигаться. Любовь – это то, что позволяет мне быть такой, какая я есть, и в то же время постоянно позволяет меняться, приходя к себе самой на каждом новом витке жизненной спирали.

Мне почему-то трудно писать о любви, возможно, потому, что кажется она мне чем-то очень естественным. Ведь трудно описать, что такое воздух, какое это счастье – дышать. Любить – это так же естественно, как… ненавидеть, как чувствовать, как жить.

Я, безусловно, люблю людей, именно поэтому они занимают такое большое место в моей жизни, без этого я бы никогда не стала психологом, а стала бы ветеринаром или инженером, если животных или машины любила бы больше.

Я благодарна жизни, судьбе и самой себе за возможность пребывать в этом: в любви к людям, в совместной с ними жизни, в психотерапии.

Нетерапевтические просто истории

Мне очень нравится быть психотерапевтом, но я рада, что моя жизнь – это гораздо больше, чем только психотерапия, и в ней еще так много того, что ждет моего открытия, исследования и непосредственного живого участия.

Письмо

Сиэттл. Америка. Нежаркое летнее утро. Моя племянница – восхитительное восьмилетнее создание, в чьих волосах запуталось проснувшееся солнце, наклонившись от усердия совсем близко к огромному обеденному столу, аккуратно выводит карандашом на листке: «Dear Santa!..» Мне странно, что за полгода до Рождества кто-то пишет Санта-Клаусу письмо, и через полчаса я решаю посмотреть, как там обстоят дела.

Один листочек уже исписан и лежит радом так, что я могу прочитать. Моя красавица переписывает из каталога девочек понравившиеся ей игрушки. Но, будучи девочкой милой, доброй и воспитанной, она через каждые несколько строчек добавляет по-английски: «Тебе совсем не обязательно дарить мне все это, просто что-нибудь из этого, если тебе не сложно». Меня глубоко трогает эта сцена, и я вспоминаю совсем другое письмо.

«Дорогой Дед Мороз! Я живу хорошо. У меня есть мама, бабушка и дедушка. Они – хорошие. Бабушка у меня самая добрая, она разрешает мне играть дома со всем, что я там найду. Она часто спит, но, правда, когда не спит, бывает очень шумная: все время ругается с мамой или дедушкой. А дедушка у меня хороший. Бабушка часто его называет „алкаш“, я думаю, это потому, что он пьет водку. Дед веселый, он любит кружить меня по комнате, а потом падает на диван и тоже спит. Мама у меня самая красивая. Я, правда, ее совсем мало вижу. Она редко бывает веселая и тоже любит спать. Я всегда радуюсь, когда мама приходит домой, но мне не нравится, когда она меня бьет. Это больно, я всегда плачу, а бабушка тогда очень громко кричит: „Не трогай ребенка, наркоманка проклятая!“ Когда мама веселая – это очень хорошо, она целует меня и обещает сводить в „Макдоналдс“, когда будут деньги. Я не знаю, что это такое, но я думаю, что это что-то очень интересное.

Один раз бабушка отвела меня в место, которое называли „детский сад“. Там было так много игрушек, что у меня даже закружилась голова. Но бабушке сказали, что я не могу туда ходить, потому что я болен. Это очень жалко. Там много детей, игрушек и очень большие комнаты.

Однажды бабушка сказала: „Вот и лето кончилось!“ Лето – это когда в нашей комнате очень-очень жарко и мамы совсем нет дома. Так что я даже обрадовался, что лето кончилось, и бабушка отвела меня в интересное место – детский центр. Мне там очень понравилось. Он не похож на детский сад, но там тоже много игрушек и очень добрые тети.

Дорогой Дед Мороз, тетя из центра сказала, что ты можешь исполнять желания. Сказала „любые-любые“. Я хотел бы, чтобы у меня дома были свои кубики и машинка, ну хоть самая маленькая, а то мне совсем нечем играть. Бабушка говорит, что это дед все пропил. Но кубиков-то у нас и не было никогда.

Еще я хочу, чтобы бабушка перестала пить эти таблетки, после которых она так долго спит, что мне становится страшно, что она никогда не проснется. И еще я хочу, чтобы мама часто была дома и играла со мной. И ты не мог бы помочь ей найти такую работу, которую она ищет, чтобы купить нам большую квартиру, такую большую, что у каждого будет своя комната, а не все в одной. Я не верю, что есть такие большие квартиры, но мама говорит, что есть.

И еще я хочу ходить в детский сад, там весело и много места. Тогда дома все смогли бы от меня отдохнуть. И самое главное, хотел бы я все-таки узнать хоть что-нибудь про этот „Макдоналдс“.

Тетя из центра сказала, что не важно, что я не сам напишу это письмо. Я ведь еще не умею писать, мне пока что всего пять лет. Хотя бабушка часто говорит, что мне „уже пять“.

До свидания. Вова».

Любимая…

Я полжизни готовился к встрече с ней. Точнее, с самого детства. Родители, видя мои переживания и желая хоть как-то меня успокоить, говорили: «Придет время…» Но я не хотел ждать. Конечно, я присматривался к другим, но все они были совсем не то, мне нужна быта только она, моя девочка. И я ждал. Это было невыносимо, но это единственное, что мне оставалось.

Я видел ее во сне, тысячи раз представлял себе, как увижусь с ней впервые, как мы познакомимся и как в один совершенно удивительный день она станет моей. Я шел к этому столько невыносимо долгих лет…

И вот свершилось! Я нашел ее. Как я трепетал, как ухало мое сердце от безумного волнения, когда я шел на первую встречу с ней. Я знал, что мы понравимся друг другу, иначе и быть не могло. Но почему же волнение захлестывало меня волной в девять баллов? Я боялся, что может произойти стихийное бедствие: наводнение, извержение, тайфун, и мы не встретимся. Я боялся, что кому-то она окажется нужна так же сильно, как мне, и тогда… При одной мысли меня охватывал леденящий ужас!

Когда я увидел ее, от нежности и восторга я был готов броситься обнимать, целовать ее всю и по частям, но испугался быть неправильно понятым. У нас еще все впереди, не надо торопиться, уговаривал я сам себя.

Я был счастлив, как никогда в своей доселе пустой жизни, именно поэтому я так хорошо помню этот день, помню до мельчайших подробностей. Именно тогда, в этот день вместе со счастьем, обрушившимся на меня так же долгожданно и внезапно, как летний ливень, тихо и незаметно вползла в меня тревога, как паук из своей жертвы высасывающая по капле покой из ослабленного любовью сердца.

Этот паук нашептывал в ухо моего безмятежного счастья: «Она так красива и хороша, что, безусловно, будет нравиться не только тебе. А что ты будешь делать, если с ней что-то случится? И что будет с тобой, если ты ее потеряешь, ты подумал об этом?» С тех пор я чувствовал себя самым тревожным счастливцем на свете.

Я заботился о ней нежнее, чем самая любящая мать о своем долгожданном сыне, я вскакивал ночами, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, я проводил с ней все свои вечера, я ее обожал, грезил о ней наяву, и я не уберег ее…

Когда в больнице ко мне вернулось сознание, первые мысли были о ней, я не мог говорить, не мог двигаться, но я должен был знать, что с ней. Я вглядывался в глаза врачей, пытаясь узнать в них хоть что-то о ней, но их заботил только мой пульс. Лишь на третий день я смог хрипло просипеть: «Где она?» «Ее больше нет», – сказала мне медсестра так просто, как о вчерашней газете. В этот самый момент во мне погасили жизнь так же просто, как выключают свет, уходя.

Без нее я стал совсем другим, что-то как будто надломилось во мне, я перестал себе нравиться, весь мир теперь, казалось, был против меня и раздражал неимоверно.

Только спустя полгода ко мне медленно стал возвращаться запах жизни, а вместе с ним и ощущение будущего. Еще через полгода у меня появилась другая, а с ней и новый поворот в судьбе. Но сколько бы лет ни прошло, встретив и узнав ее в своих снах, я как зачарованный повторяю: «Моя девочка, моя любимая… моя первая машина».

О ненависти

Она почти не была с ним знакома. Так, видела издалека, смотрела, как он работает с другими клиентами, восхищалась. И не потому, что знала: он – знаменитость, а потому, что видела, как гениально он это делает: легко и просто, с легкой грустью посмеиваясь в усы.

Когда он стал ее психотерапевтом, она возненавидела его. За то, что стал слишком важен нее, за свою зависимость от его взгляда, от его присутствия, от него самого. Давно уже ничье мнение не было таким определяющим для нее. И это бесило неимоверно, делало слабой, зависимой, мягкой как воск.

«Зачем я опять туда иду?» – висел в голове не задаваемый даже себе самой вопрос. Ноги, казалось, разворачивались в другую сторону, нужный троллейбус никак не приходил, а уж сколько раз она садилась не в тот поезд метро! Но она все равно шла с упорством, достойным всякого уважения.

Она вглядывалась в него с ненавистью и восхищением, чутко ловя все сигналы, идущие в ее направлении. Ничто так не огорчало («огорчало» мягко сказано, вызывало настоящую панику), как потеря его интереса. Если вдруг ей начинало казаться, что ему скучно слушать ее и быть с ней, она тут же пыталась поменять тему разговора, на что он всегда реагировал: оживлялся, начинал выяснять причины столь резкого поворота в разговоре, показывать, «как она снова это делает», но по крайней мере он был с ней, а это было самым главным.

Ее-то как раз интересовало о нем все: как он живет, как отдыхает, что ест на завтрак, какие видит сны, кто выбирает ему эту ужасную рубашку в немыслимую клеточку и, конечно, самое главное – думает ли он хоть иногда о ней за пределами своего кабинета? Иногда почему-то казалось, что если они встретятся через пару месяцев после психотерапии, он не узнает ее лица. Но спрашивать обо всем этом она не решалась, боялась показаться любопытной и глупой.

Пока он был с ней, она готова была на все. Она попадала туда, где было настолько больно и одиноко, что, казалось, это совершенно невозможно перенести, но он смотрел на нее внимательно и грустно, и откуда-то брались силы. Он предлагал ей эксперименты, от которых бросало в дрожь и хотелось убежать, чтобы больше никогда не возвращаться. Бог мой, как она ненавидела его за них! Но сколько получала сил, когда все же соглашалась под его внимательно-насмешливым взором. Как будто что-то открывалось в ней: целые миры, огромные просторы, дающие столько свободы и столько энергии!

Знакомые и близкие все чаще кидали на нее недоуменные взгляды, когда она стала выдавать нехарактерные для нее мысли, поступки, взгляды. Не всем это нравилось, поскольку приходилось заново привыкать к ней новой и продолжающей меняться. Она и сама себе временами поражалась, поражалась тому, как изменилась ее жизнь, как много нового в ней появилось, такого неожиданного и, наверное, чудесного.

И вот однажды она увидела его в магазине. Он выбирал сыр, щурясь, то поднося его к самым глазам, то отодвигая на расстояние вытянутой руки. Она стояла и смотрела на него, не отрываясь, не веря самой себе, насколько он стал другим для нее. Она вдруг ясно увидела совсем уже немолодого человека, с начинающейся лысиной, усами, уныло висящими вниз, с пузиком, делающим его бесформенным и неуклюжим.

Неужели это он? Тот самый великий, безумно значимый, сверхъестественно проницательный, потрясающе красивый, самый ненавистный, самый понимающий, самый-самый… В этот миг в ней умерла ненависть к нему и родилась любовь.

Когда через несколько дней они встретились в его кабинете, она уже знала, что это последняя их встреча. Она улыбалась ему широко и нежно, и ей было совершенно все равно, что он думает по этому поводу. Она была теперь совершенно свободна и готова жить дальше, жить без него, с благодарностью и любовью вспоминая его грустные глаза и рубашку в немыслимую клеточку.

Одна очень грустная история

У Ее мужа умерла любимая женщина. Умерла неожиданно, внезапно, в разгар праздников. Она знала ее лишь немного, хотя та принесла ей много боли.

Когда-то давно, когда они только приехали в этот город, казавшийся Ей таким чужим и холодным, Ее муж на своей работе встретил ее, свою любимую женщину, и полюбил. Он много рассказывал о ней, как она живет, как ей не везет с мужьями, но Она была так молода, доверчива и задавлена махиной этого города, что его рассказы не вызывали в Ней ни ревности, ни тревоги.

Лишь спустя несколько лет неопровержимые улики их любви обрушились на Нее, едва встававшую на ноги, и разнесли по клочкам. Она не могла его видеть, просто физически не могла выносить, его вид приносил Ей боль, которую, казалось, совершенно невозможно вынести, будучи живой. И Она почти умерла тогда, вкус еды, которую Она не ела, а впихивала в себя, чтобы были силы ноги носить, вернулся к Ней только спустя месяц, примерно столько же понадобилось ему, чтобы вытребовать, умолить, уговорить Ее остаться, точнее, не выгонять его. Да он, собственно, не собирался никуда уходить, это был его дом. Она не умела требовать и договариваться, и очень скоро они сделали вид, что всего этого просто не было.

И вот спустя пару лет новые улики и новый удар. Она наивно полагала, что после того, что было, они расстались. Какая наивность! Теперь Она готова была развестись, развестись во что бы то ни стало. Он не любит Ее, это очевидно. Жизнь доходчиво объясняла это во второй раз. Они работают вместе, его любимая женщина старше Ее, явно умнее, явно шикарнее и явно дает ему больше, только чего больше? Этого Она никак не могла понять, тем более что опять была ранена, разорвана, но уже точно не собиралась умирать, а была намерена встать на ноги так крепко, чтобы никто больше не смог сбить Ее. Почувствовав силу в ногах и видя, как на этот раз он действительно сожалеет и готов сделать все, чтобы его не лишали ставшей вдруг такой нужной семьи, Она решила дать себе прежде всего последний шанс, попробовать сделать еще одну глупость в жизни, мало ли Она их уже натворила. Он любит свою любимую женщину, и бороться с этим бессмысленно. Она предложила жить так: у каждого может быть право на совсем отдельный кусок жизни, но Ее требование состояло в том, что ничего – ни кусочка, ни ветерка, ни запаха – от той отдельной от Нее его личной жизни не должно долетать. Иначе очень больно, Она ведь любила его, а боль убивает любовь, убивает, оставляя после себя лишь выжженное поле. Ей не хотелось вместо сердца иметь черную степь. «Как только закрываются двери нашего дома – это наш дом, и кусочки жизни, с нами не связанные, должны остаться за дверью и ждать своего часа».

Это был уговор. Их новый фундамент, на котором можно попытаться возвести другой дом.

Их жизнь стала лучше, отношения теплее, семья крепче, любовь глубже. Другой дом позволял им расти, меняться, радоваться жизни. И вдруг до Нее долетают вести, что его любимая женщина больна, серьезно больна, почти смертельно больна. Уже позже Она узнает, как она боролась с болезнью, как он доставал ей лучших врачей, как случилось чудо: она осталась жить благодаря себе, благодаря ему, просто очень хотела выжить – и выжила. У Нее тревога, ревность, жалость, восхищение сменяли друг друга.

И вот она умерла, по нелепой случайности, когда казалось, что вся жизнь впереди. Он узнал и сорвался к ней, с трудом справляясь с собой, и вечером, уже выпив вина, обнял Ее и, рыдая, стал рассказывать Ей о ней. Она держала его в объятиях и понимала, что если сейчас не выслушает все это, то его сердце разорвется от горя и тоски, Она ведь любила его. Но пока он говорил, стала понимать, что, выслушав в своей жизни так много разных историй, именно эту – о его любимой женщине – Она не в силах вынести. Ее сердце не столь сильно и огромно, как Ей казалось. Отрыдав, он затих, вжавшись в Нее, как ребенок, а Она все продолжала плакать по той, которая, даже умерев, не перестала быть Ей соперницей, о нем, так близко и горько встретившемся с потерей и смертью, о себе, такой дурацкой и нелепой, с которой можно вот так.

Если бы…

Если бы она была птицей, она была бы свободна. Летала бы высоко-высоко и любовалась землей, открыв для себя ее выпуклость и красоту. Взмывая ввысь, отдаваясь на милость небу, она смогла бы ощутить его изнутри: его упругость, стремительность, бесконечность. Она восхищалась бы непостижимым солнцем на закате, погружающимся в море как будто навсегда. Она подружилась бы с влажным юго-западным ветром, изучила его повадки и запах, играла бы с ним в прятки в листве дуба, летала с ним наперегонки. Она бы узнала, что расстояние измеряется выносливостью ее крыльев, ритм – биением ее сердца, время – длиной ее жизни.

Если бы она была рыбой, она жила бы в безмолвии. Она познала бы тишину, проникающую через жабры, красоту солнечного луча, преломленного в воде, силу океана, которую может дать только безбрежность. Дно стало бы ей домом, морской еж – ее врагом, а шторм – ее испытанием. В ней было бы два одинаково сильных и неудержимых стремления: к глубине с пугающей тьмой и тайнами и к поверхности, где бесконечность великого заканчивается в ослепительном блеске солнца, где есть еще что-то столь же грандиозное и непостижимое, как сам океан. Она узнала бы, что бездонность измеряется давлением, которое ты способен выдержать, скорость – умением преодолевать сопротивление среды, где ты живешь, близость к поверхности – яркостью света.

Если б она была камнем, она была бы у ног мира. Она была бы его опорой, частью чего-то большого, на чем держится все. Она могла бы лежать и чувствовать, как протекает сквозь нее время, почти не оставляя на ней своих отметин, но как, повинуясь его неумолимому приказу, меняется все окружающее: деревья, травы, пейзаж, воздух. Она бы узнала, что такое покой, когда перемены, происходящие вокруг, никак не задевают твоего существования, а лишь становятся частью твоего созерцания. Она была бы неподвластна болезни и смерти, только преобразованию, столь медленному, что все окружающее давно бы успело прожить множество своих жизней. Она узнала бы, что прочность опоры определяется твердостью и постоянством, вечность – невозможностью времени задержаться в тебе, жизнь – непременностью смерти.

Но она – всего лишь человек, в высоте боящийся упасть, в глубине боящийся утонуть, в жизни – боящийся умереть. Непонятно, как живет она, столь неприспособленная для этих вечных понятий. Все, что она может, – это видеть землю с высоты своего роста, слышать, как звучит мир, чувствовать время, когда приходит осень. Для нее нет ни безмолвия, ни вечности, ни свободы, она зависима, слаба, смертна. Она плачет, когда ей грустно, она счастлива, когда любит, она улыбается, когда пишет свои картины. Она знает, что за осенью придет зима, что мир появляется, когда она открывает глаза, что ее удовлетворение измеряется мерой признания, а любовь – мерой прощения.

Но она ничего не знает про то, какой подарок преподнесла ей вечность: маленький отрезок времени, такой маленький, как тот, что создан для звучания одной лишь ноты, отрезок длиной в ее жизнь. Короткое «си» в чьей-то грандиозной опере, в котором она может почти все, что захочет, даже представить себя камнем и ощутить на себе вечность.

Но вот если бы она была…

Встреча

– …Вот я и пришел к вам, чтобы вы научили меня, как мне быть со своей женой. (Так я и думал, что не надо было сюда приходить, чему меня может научить эта пигалица? Она ж, наверное, ровесница моей дочери! Чему меня может научить моя дочь? Только зря потерял время и деньги.)

– Я не могу этого сделать, я не могу вас ничему научить… (Боже ж мой, ну за что мне это? Опять советы! Сейчас придется долго объяснять, чем я тут занимаюсь и как все это мало похоже на то, за чем он сюда пришел.)

– Для чего вы здесь тогда, вы же знаток человеческих душ, вы же здесь для того, чтобы помогать людям! (Я всегда знал, что вся эта психология – полная профанация и бред. Вот, пожалуйста, этому подтверждение!)

– Я готова вам помогать, но помогать только в том, что относится лично к вам, к вашим переживаниям, к вашему видению мира, к вашим истинным желаниям и заботам, к вашим личным проблемам, наконец. (Я только зря трачу свои силы и время. В гробу он видел свои проблемы и переживания. Ему нужен волшебник, который что-то сделает с его женой. О, не хотела б я быть женой этого зануды!)

– Это и есть мое желание: разобраться со своей женой. (Ну до чего же странная, и чему там ее учили в институте, ничего не понимает, пора заканчивать все это.)

– Другими словами, вы хотите ее изменить. (Господи, как слепой с глухим разговариваем. Я, наверное, все не так делаю. Надо придумать что-то убедительное.)

– Милая девушка, я не знаю, чему там вас учили в вашем институте, но, по-моему, я ясно выражаюсь, чего я хочу. Я потратил на это уже полчаса и не собираюсь тратить на это еще больше времени. Я хочу знать: если вы мне не можете, как профессионал, дать дельный совет, то за что, позвольте узнать, я плачу свои деньги? А?

– Вы злитесь на меня за то, что я не могу вам дать то, чего вы хотите. Возможно, вы, действительно неправильно выбрали специалиста. Потому что я не тот человек, кто помогает советами, я помогаю человеку исследовать и изменить самого себя, свои застарелые, мешающие жить привычки, свою жизнь, наконец! А вы, судя по всему, совсем не из тех! И мне тоже кажется, что мы напрасно теряем время!

– На что вы намекаете, с какой такой стати я должен что-то менять в себе, во мне что, что-то не так?! Вы что, видите меня насквозь? Рентген у вас во лбу, что ли?

– Нет у меня никакого рентгена! Только злость на вас оттого, что пришли сюда неизвестно зачем, как будто доказать кому-то, что вся эта психология – полная чухня. Оттого, что вы сами знаете, что изменить вашу жену невозможно, иначе вы бы уже давно сделали это. И оттого, что вместо того, чтобы использовать это время для себя и понять, почему вы живете так, как живете, вы начинаете препираться со мной с единственной целью – уйти отсюда, ничего не взяв для себя, оставшись недовольным!

– Да что вы знаете про мою жизнь?! Кто вы такая, чтобы рассуждать о ней? Что вы вообще понимаете? У меня большая и успешная компания. Вы знаете, кем я был? Студентом без гроша в кармане. А теперь у меня квартира на Кутузовском, которая вам, дорогая, и не снилась, счета за границей, новые партнеры, большие перспективы! А вы! Сидите тут в обшарпанном офисе и пудрите людям мозги, отнимая у них деньги и время!

– Я всего лишь делаю свою работу, которую очень люблю. Офис так себе, конечно, он мне и самой не очень нравится, но это пока то, что мы можем себе позволить. Квартира у меня не такая шикарная, это правда, да и перспективы, возможно, не такие блестящие. Но моя жизнь не измеряется только моими достижениями. Мне просто нравится быть с людьми, слушать их, узнавать, какие они, плакать с ними, сопереживая их боли, или радоваться их переменам. Я счастлива от этого. А вы? Вы счастливы?

– Счастлив ли я…

Где я?.. Уже утро… Это был всего лишь сон, неприятный, дурацкий сон… Приснится же такое!.. Значит, всего лишь сон… Жаль…

Он родился случайно…

Он родился давно и случайно, промозглым октябрьским вечером, одним из самых невыносимых своей серостью и тусклостью всего окружающего, когда остро хочется либо чего-то очень яркого в жизни, либо, наоборот, улечься на ее депрессивное дно с одной только мыслью – перестать существовать.

Случайность его рождения станет ясной значительно позже, когда он, будучи еще совсем маленьким ребенком, остро почувствует горечь ненужности своим родителям. А пока он родился как доказательство того, что и в осеннем мире умирания есть место чуду и началу чего-то нового.

Он рос довольно одаренным и активным, буквально впитывая в себя все вокруг: книги, фильмы, мысли, разговоры, музыку, но до этого не было никому совершенно никакого дела. Родители были заняты своими богемными делами, учителя слегка побаивались его эрудиции и ненавидели за существование собственной точки зрения, которая почему-то всегда шла вразрез со школьной программой, и если б не бабушка – самое мудрое и теплое существо в его жизни, – он вырос бы совсем не приспособленным к тому, что в книгах по-идиотски называлось «социумом».

Он не чувствовал себя в нем «своим». В мире, где жили все окружающие, было так много того, что он не понимал или не хотел понять. Так много того, что совершенно не совпадало с его представлениями о мире, которые кто-то мог бы назвать идеальными. Для него они не были таковыми, а были лишь единственно возможными, другого мира он не признавал и не хотел знать.

Жизнь явно испытывала его на прочность, предлагая случайности и повороты судьбы, благодаря которым он оказывался в тех местах, куда бы никогда не занесло человека его круга и широты знаний. Но он сумел выжить и там, значительно расширив свое представление о жизни и о людях. Сейчас уже сложно сказать, только ли судьба была зачинщицей тех событий и поворотов, или, может быть, он сам активно устраивал их себе, то ли к чему-то стремясь, то ли от чего-то убегая. Быть может, все, что он хотел, – это обрести свой путь, найти свою дорогу, понять, для чего Богом ему были даны все его исключительные таланты, существование которых было очевидно для кого угодно, только не для него самого. А может, все это было лишь стремлением доказать что-то кому-то, но кому и что, он бы никогда не смог ответить.

Судьба, совершив еще несколько не совсем изящных поворотов, наконец вывела его на дорогу, которую неожиданно для себя самого он почувствовал своей. На этом пути было много возможностей дышать его знаниям, его опыту и умению видеть суть. Здесь он вдруг почувствовал себя нужным, чего не случалось с ним с самого рождения. Это сделало его жизнь осмысленной, еще более интересной и чуть более счастливой. Вскоре он знал про других так много, сколько, возможно, не знал о них сам Создатель. Он мог рассказать о них все, включая их житие в неведомых прошлых жизнях. И они слушали его знание, кто возмущенно отвергая, кто робко прислушиваясь, а кто с трудом переваривая свалившуюся на него правду, тем не менее благоговея перед тем, что им открылось.

На свете был только один человек, про которого ему было сложно что-то рассказать, – это он сам. Его знание и видение отказывали ему, когда он пытался соприкоснуться с тем, что было внутри него самого. А внутри было много растерянности, доставшейся ему с того самого дня, когда он вдруг обнаружил свою ненужность родителям. Много неуверенности в своем праве звучать и присутствовать в этом мире. Много одиночества, которое он всегда стремился заполнить каким-нибудь занятием. Много страха от непредсказуемости жизни и отсутствия в ней своего дома. Много боли, очень много боли. Его душа, по-детски ранимая, несмотря на перенесенные в жизни испытания, была не в состоянии выносить этого взгляда внутрь. И он изо всех сил старался ей помогать в этом: он всегда смотрел в другую сторону – на кого-то, кто сидел напротив.

Teleserial Book