Некрополь

Есть такой отдельный жанр журналистики – статьи «о высоком» в женских журналах и газетах. Там в сотый раз перемываются кости давно почивших писателей, поэтом, музыкантов. Привычно воспеваются их музы, пересказываются исторические анекдоты. Это безопасное чтение, которое даёт почувствовать себя чуть-чуть просвещенней. «Ах, вы знали о Любовь-Дмитриевне?...» И посмертное фото Есенина как апофеоз пошлости.
К чему я веду свою обличительную речь? Ходасевич – не такой! Хотя его книга и является источником львиной доли расхожих исторических анекдотов.
Первое, что отличает «Некрополь» - это попытка анализа. Кем были Брюсов и Гумилёв, как проходила эволюция мировоззрения Есенина, в чём именно состояла прославляемая греховность десятых годов?
Только ленивый не говорил о шелковых рубахах Есенина и Клюева, их работе на публику. А Ходасевич идёт дальше - ищет в поведении крестьянского поэту того самого хитрого русского мужика. Пишет о преломлении христианства в его стихах (вернее, христианства там особо и не было, а было язычество с именами, взятыми из Евангелия). Ходасевич, наконец, утверждает неприятное – что воспеваемой Есениным Руси попросту не было в реальности… И вот уже лет шестьдесят школьники учат наизусть стихи о мираже и учатся по ним любить несуществующее.
Вторая составляющая воспоминаний Ходасевича – предвзятость. Очень, знаете ли, интересно читать о том, каким нехорошим человеком был Брюсов. До массового отливания в бронзе кумиров, до обязательной толерантности ещё далеко, а события – вот они, близко, рукой подать.
Такая ярко выраженная точка зрения автора дарит ощущение присутствия.
Ведь Ходасевич (и с этого надо было бы начать) всех знал, всех видел и читал. Он был тесно впаян в литературное общество начала века, но остался внимательным наблюдателем.
Напрашивается сравнение с недавно прочитанным мною Ивановым. Если тот еще внутри карнавала Серебряного века, то Ходасевич окидывает её проницательным взглядом со стороны и делает свои интересные выводы.

Я долгом своим (не легким) считаю исключить из рассказа лицемерие мысли и боязнь слова. Не должно ждать от меня изображения иконописного, хрестоматийного. Такие изображения вредны для истории.
С заданием, поставленным перед собой, Владислав Фелицианович справился успешно и талантливо. В книге собраны статьи об известных поэтах и не очень, практически не оставившим свой след в литературе, зато оставившим его в сердцах знающих их тогда людей, писателях и об одном литературном критике. Критик этот, впрочем, не любил, когда его так называют, поэтому пусть будет историком. Речь идет о Гершензоне, Человеке с большой буквы. Именно ему первому пришла в голову идея создать Союз Писателей, впоследствии без этого Союза многие писатели могли бы просто не выжить.
Начало двадцатого века, революция, голод, вынужденная эмиграция, аресты, расстрелы – вот на фоне чего жили и творили герои авторских воспоминаний. Мне кажется, что человек лучше всего показывает свое истинное лицо в тяжелых обстоятельствах, раскрывается по-настоящему. Ходасевич приводит много примеров историй, в большинстве которых сам принимал участие. Он никого не приукрашивает, пусть даже речь идет о его друге, достанется между делом всем. Возможно, поэтому перед нами предстают непросто фамилии, многие знакомые со школы, а обычные люди, имеющие свои слабости и совершающие ошибки. Обо всех найдется, что сказать хорошего и не очень. Вот разве что Брюсов вышел совсем «из ряда вон». Была ли здесь объективность или сыграла роль бумага в вышестоящих инстанциях под подписью Брюсова, где говорилось о неблагонадежности Ходасевича?
Здесь так много всего интересного, что хочется рассказать то, то и еще вот то, но лучше, конечно, самим прочитать и получить удовольствие. Я, кстати, после первой статьи решила, что буду растягивать книгу, так как она, к сожалению, маленькая, а чтение обещало быть очень увлекательным. Увы, ничего у меня не вышло, сил отложить в сторону не нашлось.

Флэшмоб-2011, рекомендовано panda007
Уважаемая panda007, спасибо Вам огромное за то, что "ткнули носом" в образец литературы, которую я не читаю. Точнее, до сих пор, не читала. И как выяснилось, зря.
Затертые имена со страниц школьных учебников обретают плоть и кровь, становятся ближе, немного понятнее. Мне нравится, как Ходасевич держит равновесие между личным и творческим, не развешивая на всеобщее обозрение чужие портки, он умудряется ровно столько, сколько нужно, сказать о человеке, чтобы все им созданное заиграло по-новому. Я теперь иначе думаю о Горьком, Есенине, Блоке, о символистах в общем. Ну а то, что мнение Ходасевича обо всех этих людях, безусловно, субъективно, книгу не портит, напротив, это куда лучше обезличенных, круглых слов, которые я писала о них в конспектах.

Мемуары так уже не пишут: тепло, без иронии, но при этом высвечивая самые яркие стороны личности правдиво, с пониманием и вниманием к хорошему и дурному в человеке.
Скромность и бережное отношение к памяти таких разных людей: Блока, Есенина, Гершензона, Брюсова...
Прекрасное - о Горьком. С любовью, пониманием, без осуждения, без замалчивания "странностей" великого человека.

Ходасевич - сам поэт Серебряного века, поэтому вряд ли его воспоминания можно назвать беспристрастными, и полностью на них полагаться. С другой стороны, он описывал такие известные фамилии как Брюсов, Белый, Сологуб не с придыханием, а как простых людей. Нет, он не низводил их до бытового уровня, они чётко отделяли творческую элиту от мещанской жизни. Но показывал без стеснения и все их недостатки (впрочем, может, и не все, а утаивая часть). Мы можем видеть и чрезмерную экзальтацию, и мистические настроения, и культивируемую тягу к самоубийству без осязаемых причин, а просто от осознания тленности бытия. Честно говоря, это хорошо, когда уравновешивается творчеством, яркими всплесками таланта. Когда это используется как внешний, пусть и надуманный, раздражитель, для создания неподражаемых стихов. И мне очень не хватало цитирования их творчества. Но ведь перед нами воспоминания другого поэта, а не подробный литературоведческий разбор. И то, надо отдать должное, что автор не пытался перетягивать одеяло на себя, как свойственно многим мемуаристам. И только когда дело дошло до Есенина, Ходасевич не выдержал и начал цитировать большими порциями его стихи. Почему так? Мне кажется, что когда говоришь о Брюсове или о Белом и цитируешь его стихотворение, потом надо пояснять его смысл, что поэт хотел этим сказать. Когда же говоришь о Есенине, наоборот, можно вместо описания его настроений и мыслей, просто цитировать его стихи. Именно они все объяснят лучше любых слов.
И Горького автор показал с неожиданной стороны, пояснив, хотя бы, его точку зрения на выбор между правдой и ложью во спасение, вопросе, поднятом им в пьесе "На дне".
Некоторые главы книги были отведены совсем неизвестным фамилиям, которые не оставили значительного следа в русской литературе, но, либо были характерным продуктом своего времени, либо были близки автору или другим, более известным героям книги.
Если пытаться подводить итог по прочитанному, то впечатления у меня остались двойственные. Эта книга показала мне отрывочные картинки, и, кроме некоторых отдельных страниц, в целом, не слишком заинтересовала меня. Разрозненные воспоминания, которые не складываются в целую картину, а лишь могут дополнить ту, которая уже живёт в сознании читателя. С другой стороны, книга подарила мне ряд любопытных фактов, которые вряд ли встретятся в другой литературе, и в целом описание было довольно дружелюбным, без отталкивающей ревности и зависти.

К воспоминаниям Ходасевича пришел через любовь к его поэзии. На мой вкус, наряду с мемуарами Ирины Одоевцевой, "Некрополь" лучше всего приближает к нам эпоху Серебряного века и то, что от нее ещё оставалось

Несколько дней назад закончил «Некрополь» Ходасевича — изумительно написанные мемуары о ключевых фигурах Серебряного века, которые понравились даже мне, человеку, слабо интересующемуся русскими классиками. Если бы в литературных хрестоматиях для школьников вместо сухого изложения фактов публиковали выдержки из мемуаров Ходасевича, интерес к литературе у подростков был бы значительно выше, я в этом уверен. В первую очередь потому, что пишет он невероятно ёмко, точно и красиво, настолько насыщенно в чисто литературном плане, что я не мог читать больше 50-ти страниц в день — не усваивалось, а усвоить хотелось. И потому, что всех этих людей Ходасевич знал лично, оценивал творчество через призму жизни, а жизнь, соответственно, через творчество. Очень здорово. О символизме написал очень интересно: >> О попытке слить воедино жизнь и творчество я говорил выше, как о правде символизма. Эта правда за ним и останется, хотя она не ему одному принадлежит. Это — вечная правда, символизмом только наиболее глубоко и ярко пережитая. Но из нее же возникло и великое заблуждение символизма, его смертный грех. Провозгласив культ личности, символизм не поставил перед нею никаких задач, кроме «саморазвития». Он требовал, чтобы это развитие совершалось; но как, во имя чего и в каком направлении — он не предуказывал, предуказывать не хотел да и не умел. От каждого, вступавшего в орден (а символизм в известном смысле был орденом), требовалось лишь непрестанное горение, движение — безразлично во имя чего. Все пути были открыты с одной лишь обязанностью — идти как можно быстрей и как можно дальше. Это был единственный, основной догмат. Можно было прославлять и Бога, и Дьявола. Разрешалось быть одержимым чем угодно: требовалась лишь полнота одержимости.>> Любовь открывала для символиста или декадента прямой и кратчайший доступ к неиссякаемому кладезю эмоций. Достаточно было быть влюбленным — и человек становился обеспечен всеми предметами первой лирической необходимости: Страстью, Отчаянием, Ликованием, Безумием, Пороком, Грехом, Ненавистью и т. д. Поэтому все и всегда были влюблены: если не в самом деле, то хоть уверяли себя, будто влюблены; малейшую искорку чего-то похожего на любовь раздували изо всех сил. Недаром воспевались даже такие вещи, как «любовь к любви». Сложно оценить чьи-то воспоминания, но точно можно сказать, что книга замечательная. Не знаю, насколько точная — я совершенно не смыслю в русской литературе, — но определённо интересная, в чём-то язвительная, в чём-то глубоко сентиментальная. Можно точно сказать, что Ходасевич очень любил Киссина, Горького и Гершензона, не без уважения относился к Сологубу, глубоко сочувствовал Есенину, Блоку и Петровской, недолюбливан Брюсова, Гумилёва и Белого. Наверное он был не объективен, но мемуары этого и не требуют. Даже жаль, что по Ходасевичу после его смерти едва ли кто-то мог «проехаться» так же точно, ёмко, ехидно и любовно.